Нижельская Ольга

Пианисты

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Сметанникова

Верстка: Андрей Фоминов

В оформлении обложки использовано фото Shutterstock

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© О. Нижельская, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Моему отцу, который привел меня, четырехлетнюю, в музыкальную школу

I

Рояль звучал не совсем так, как хотел Андрей. С одной стороны, сам инструмент был уже далеко не идеален. Старенький «Бёзендорфер» явно доживал свой век, он был благороден и, как все благородные и благодарные создания, старался показать хозяину все, на что он способен. Но пара нот в верхнем регистре уже откровенно дзенькала, а в контроктаве слышалось раздражающее дребезжание.

В таком месте, на острове почти на краю земли, было бы странно требовать от администрации отеля более качественный инструмент в номер. И этот был по-своему хорош. Как говорили, он остался от одного пожилого немца, ценителя искусств, коллекционера, решившего последние годы жизни провести именно в этих местах. Его дом располагался здесь неподалеку. Но хозяин умер несколько лет назад, наследники распродали все имущество, включая рояль и дом. Инструмент продолжил жить уже другой, менее счастливой жизнью. Какое-то время он простоял в фойе отеля «Альмира», пока не нашел пристанище в роскошном «Тадж-Махале», в номере известного пианиста из России Андрея Обухова.

Пианист и инструмент хорошо понимали друг друга. Андрею рояль нравился – внешний вид выдавал в нем аристократа. Всеми своими линиями и оттенками небольшой инкрустации по бокам его ореховый корпус подчеркивал высокое происхождение и право претендовать на лучшую судьбу. Резной пюпитр на углах имел едва заметные сколы, но свою главную работу – поддерживать нотные тома, листы и даже только что появившиеся планшеты – он выполнял исправно. Массивные ножки, напоминавшие у старых инструментов перевернутые пузатые шахматные фигуры, здесь явно приобретали статус ферзей.

С другой стороны, дело было не только в инструменте. Андрею казалось, что он и от себя не может никак получить настоящего результата. Пьесы малоизвестного композитора Василевского, найденные Андреем в Научной музыкальной библиотеке Петербурга, были крепким орешком. Но именно поэтому они не давали покоя пианисту: если их исполнить так, как это поясняет сам композитор в своих письмах к Скрябину, это могло бы стать новым этапом как в карьере самого Андрея, так и в истории русского пианизма.

Пока же особенно не давались вот эти нисходящие пассажи аккордов для правой руки при одновременном массиве октав в левой. Да еще такой нестандартный размер. И тональность не самая удобная – ре-диез минор, с шестью диезами. Но гармония покоряла Андрея: здесь был и вполне традиционный мелодизм, способный разбередить душу любого слушателя, но и модерн уже давал о себе знать. Получалась этакая неоклассика, которую особенно ценил Андрей и которую хотел представить миру.

Все было не зря. Еще за несколько дней до того, как уединиться здесь, на одном из островов Южных морей, ему посчастливилось обнаружить в Петербурге заветный архив Василевского. Но из-за вечной суеты, неприятностей дома и с оркестром руки до этих нот не доходили. Композитора мало кто знал. Андрей случайно прочел о нем в переписке Скрябина и Струве – кроме самого имени, восхищения самобытностью этого неизвестного сочинителя, никакой другой информации о нем не было. Помог, как это часто бывает, случай. Давний друг, известный петербургский критик, зная страсть Андрея к поискам и исследованиям, сообщил, что, кажется, архив этого загадочного представителя русского музыкального мира существует. Но надо все проверять.

Волнение Андрея тогда было нешуточным. Он даже боялся, что его трепет могут заметить специалисты из отдела рукописей и нотных изданий, помогавшие ему разобраться со старыми картотеками. Но то, что они обнаружили, превзошло все ожидания. Два цикла – пьес и этюдов – Василевского, в авторской редакции, были скопированы и стали гордостью нотной библиотеки Андрея.

Сегодня пианист бился над «Бурей». Это была девятая пьеса из двенадцати, объединенных в цикл под названием «Сцены из жизни человека и природы». Идея напоминала о «Божественной комедии» Данте: здесь также соединились философские и душевные переживания композитора. Технический уровень был настолько высок, что даже Андрею некоторые места казались неоправданно сложными. Воспримет ли такое публика? Хотя о публике он думал в последнюю очередь. Надо было полностью подчинить себе самые трудные фрагменты, добиться легкости там, где пока приходилось продираться сквозь дебри многослойных гармонических рядов, скрывавших за собой истинный смысл этой музыки. Но смысл ускользал, прятался, как будто за накинутой на него плотной тканью – наподобие той, которой укрывают незавершенную скульптуру.

И все же рояль звучал, звучал уже лучше – более слаженно, более уверенно, убедительно. Звуки наполняли помещение светлого и просторного номера, в котором Андрей жил уже несколько недель. Он правильно сделал, что приехал сюда. Здесь можно было побыть одному: персонал проявлял деликатность, никто не осмеливался надоедать известному пианисту. И гости отеля, люди состоятельные, ценили свое спокойствие и уединение не меньше Андрея. Он мог разговаривать со своим инструментом часами, ему никто не мешал. Да и он никому не мешал. Просто сразу предупредил: будет вынужден репетировать подолгу.

Ему предоставили большой люкс в дальнем крыле с видами на океан. Кажется, он так и назывался – океанский сюит. По размеру он был больше, чем московская квартира Андрея, и это даже немного смущало. Обилие мебели в номере должно было служить гостям, привыкшим жить тихо, мягко, комфортно до приторности. Диваны, кресла, журнальные столики, стулья, подставки на ножках разной высоты, бог знает для чего предназначенная посуда из тонкого стекла в угловой витрине – вся эта роскошь требовала другого образа жизни и на Андрея смотрела словно с недоверием, как будто выражая недовольство, что ее, такую прекрасную, не могли по достоинству оценить и даже игнорировали. Андрею удалось «обжить» лишь несколько точек этого пафосного пространства: постель, ванную и рояль, вокруг которого концентрическими кольцами скапливались самые важные вещи, то есть ноты, книги, компьютер, планшет, наушники, небольшие внешние динамики для прослушивания записей из его электронного хранилища. Он очень жалел о том, что не может временно пользоваться пластинками из домашней коллекции, оставшейся в Москве. Кое-где среди этих вещей можно было увидеть забытое полотенце, брошенную бейсболку. И сегодня, возвращаясь после пробежки в номер, он машинально стянул с себя майку и даже не понял, куда она делась. Что-то его вновь толкнуло к инструменту, и он опять забыл обо всем.

Андрей думал о том, что местами «Буря» уже стала ему понемногу подчиняться, хотя это было неверное слово. Они с этой музыкой как будто шли навстречу друг другу, приглядываясь, подходят ли, не обманет ли один другого. Но добиться полного доверия и понимания пока не удавалось. Для этого не хватало какой-то малости.

После безумной кульминации, в которую слились все мыслимые звуки рояля, последовала небольшая пауза и умиротворяющий заключительный фрагмент. На этом музыка замирала, как будто пытаясь услышать собственное эхо. Наконец воцарилась тишина, и вдруг среди этой тишины, буквально в тот момент, когда в концертных залах исполнителю кричат «браво», чтобы его не успели заглушить аплодисменты, Андрей услышал за спиной и «браво», и громкие хлопки. Он обернулся – в дверях стоял Олег…

– О боже! Глазам своим не верю. Как ты вошел? Какими вообще судьбами?

Олег раскатисто захохотал.

– Хотел тебя удивить, приготовить, так сказать, сюрприз. А впрочем, с тобой это несложно, – он пожал широкими плечами. – К тому же здесь горничные очень миленькие. И сговорчивые.

Олег наклонил голову набок, сдвинул на кончик носа экстравагантные затемненные очки и хитро подмигнул. Он исподлобья вглядывался в Андрея:

– Неужели не рад?

– Ну что ты. Как я могу быть не рад? – Андрей поднялся с банкетки и пошел навстречу другу, пытаясь понять, что в нем изменилось. – Тебе говорили, что ты в этих очках похож на чертика, выскочившего из табакерки?

– Минуты не прошло, а уже наезд. Ты почто «Валентино» обижаешь? Между прочим, тренд сезона, прямиком из Милана. Пятьсот евро – это тебе не фунт изюма. Кстати, могу уступить по-дружески. Всего за шестьсот.

– Ценю твою щедрость. Тренд так тренд, ладно. Но я такие не ношу, – сдержанно проговорил Андрей, пожимая руку подошедшему другу.

– А где твое чувство юмора? Совсем на своем острове одичал. Кстати, ты в курсе, что несколько наших из консерватории затерялись в океанских широтах? Занялись вдруг духовными поисками… Или просто все осточертело. Вот как, оказывается, действует воздух свободы, и не только девяностых, но и нынешних нулевых. Интересно только, как они на сцену будут возвращаться?

Олег мерил шагами номер, но поглядывал и на друга, словно пытаясь уловить его настроение. Андрей торопливо убрал с кресел разбросанные вещи:

– Садись, отдохни с дороги…

– Между прочим, ты меня сейчас полюбишь, – Олег опустился в кресло, пристраивая в ногах мягкую кожаную сумку. – Я заезжал к твоей матушке. Она за тебя волнуется. Вид у нее какой-то болезненный, явно чем-то встревожена. Просила передать письмо и конфеты, твои любимые. Ты с ней на связи?

– Ну конечно…

Андрей задумчиво сел напротив.

– Так странно, дверь мне открыла какая-то женщина, наверное помощница.

– Да, она нам помогает…

Андрей говорил с матерью по телефону пару дней назад. Она пыталась его успокоить, что все нормально, чувствует себя сносно, но угасший голос выдавал и моральную усталость, и бессилие… Андрей побоялся расспрашивать обо всем, хотел сосредоточиться на своих задачах и вообще – пора все забыть…

Олег наклонился к лежавшей у ног сумке, плавно расстегнул молнию и стал перебирать содержимое. Андрей внимательно наблюдал за другом. Всегда высокий, статный, крепкого телосложения, с развернутыми плечами, Олег в любом возрасте производил впечатление человека уверенного и решительного. А знали они друг друга со школы. Его корпулентность часто давала ему преимущества за роялем – его звук, как правило, был сильным и мощным, не было нужды наваливаться на клавиатуру всем телом, как приходилось поступать субтильным ученикам и студентам. Однажды на отчетном концерте, во время выступления Олега, у рояля отлетела планка под клавиатурой. Пришлось вызывать мастера в перерыве.

И сейчас друг был в отличной форме. Вот только уже слегка нависавшее над ремнем брюшко выдавало в нем человека, позволявшего себе чуть больше, чем следовало. Его крупная голова как будто еще немного увеличилась, отчасти из-за появившегося второго подбородка.

Олег, как всегда, был одет в дорогие бренды. Голубая тенниска от Ральфа Лорена оттеняла бледную, незагорелую кожу. Сразу становилось ясно, что человек в местных широтах не провел еще и дня. Плотные хлопковые шорты неизвестной марки ничуть не умаляли солидность и респектабельность хозяина, как это бывает с более хрупкими людьми на курортах, где приходится открывать руки-ноги. Завершали образ Олега-модника мокасины «Прада» из мягчайшей кожи бордового цвета.

Весь гардероб старого друга был подобран тщательно и должен был, как семафор на железной дороге, давать сигнал всем встречным о том, что перед ними самый достойный из достойнейших. И все же, как было и в юности, что-то в его облике выдавало простецкость, сбивало градус богемности. Возможно, его крупный нос, почти картошкой, на широкоскулом лице, становившемся с годами только шире. А может быть, небольшие синие глаза, которые Олег не случайно прятал за стеклами многочисленных затемненных очков – они явно были маловаты для такого масштабного во всем облика. К тому же, сколько помнил Андрей, Олег всегда боролся со спадающей волнистой прядью русых волос, что делало его несколько похожим на тракториста из старого советского кино.

– Как ты меня нашел? – спросил Андрей, пока Олег вытаскивал из сумки нужный сверток и бутылку «Боланже».

– Говорю же, я навестил твою матушку. Кстати, она меня встретила более радушно, чем ты, сухарь… И вообще, ничто не может быть тайным для выдающегося русского пианиста Олега Якубова.

Он встал в горделивую позу, как будто для парадного портрета, театрально тряхнув кудрявой прядью. И вновь захохотал. Волнистые волосинки так и остались прилипшими к потному бледному лбу.

– Да уж, ты всегда у нас был выдающийся. Лучше сядь, а то ты похож на снеговика, который заблудился и оказался в южных широтах.

– Не дерзи. На, лучше читай письмо и ешь свои конфеты. А я пока поищу у тебя бокалы для шампанского. Конура такая, что наверняка приличного ничего не найти.

– Если честно, я вообще не представляю, что здесь есть.

Андрей отложил насыпанные в прозрачный шуршащий пакет шоколадные батончики и достал из незапечатанного конверта письмо. Сидя в кресле напротив Олега, Андрей начал читать. Он сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Из непривычного кресла ракурс номера оказался другой, вернее, он совсем не узнал свой сюит, в котором за последние дни стал обживаться и даже этому радовался. Но теперь как будто все пошло не так. В присутствии Олега он делал не то, что хотел, говорил не то, что думал, все вокруг становилось чужим, не имеющим к нему, Андрею, никакого отношения.

В письме говорилось, что дома все хорошо, мама старается переслушивать что-то из их коллекции записей, и это ее очень поддерживает, впрочем, Жанна Аркадьевна тоже ей очень помогает, даже не знает, как бы она без нее справилась, им многое удалось сделать за это время, но подробнее она лучше расскажет в следующий раз по телефону, кстати, знает ли он хотя бы приблизительно дату своего возвращения, ее все об этом спрашивают, да и она скучает, ведь так надолго он никогда не уезжал, а еще она посылает его любимые батончики, «Рот Фронт», как в детстве, она обнимает своего дорогого сына, передает приветы от друзей и знакомых, желает удачи и просит обязательно носить на солнце головной убор и темные очки, есть суп и не забывать мыть фрукты с рынка.

Андрей порадовался шутливому тону последних строчек. В конце, после всех прощаний и подписей, на нарисованных от руки пяти линейках чернели четыре ноты. Он их сразу узнал: это было начало одной из пьес сборника Листа «Годы странствий», сама пьеса называлась «Тоска по родине». Ми, соль, ля, си. Такая простая и прозрачная фраза, которая сразу дополнила то, что было недосказано.

Мама Андрея всю жизнь проработала учителем в детской музыкальной школе и владела многими техниками, позволявшими ей раскрыть таланты своих подопечных. Как человек творческий, многое придумывала сама. Так, с детства они играли с матерью в игру, где по первой фразе, буквально по нескольким записанным от руки нотам, надо было угадать все произведение. А когда Андрей стал постарше, они иногда в шутку между собой так и изъяснялись, особенно если чем-то не хотелось делиться с окружающими. После смерти отца, а он ушел рано, отношения с матерью стали еще теснее, и эти игры только усиливали особую связь между ними.

Тоска, переданная из дома в письме, разбередила Андрея.

– А конура твоя в общем и целом ничего. Я даже холодильник нашел, а в нем лед. Наверное, здесь полагается официанта приглашать для всех этих ритуалов. Но предлагаю не заморачиваться, а вспомнить молодость и открыть бутылку самим.

– Ну конечно! Скажи еще, что мы тогда французское шампанское пили!

– Некоторые пили… хотя бы изредка. Ты что, забыл, с кем имеешь дело? Я ж появился на свет в каком роддоме? Правильно, в Грауэрмана! Это ты у нас провинциал несчастный. А в некоторых приличных московских домах хорошо знали, что такое «Боланже». Это сейчас, как попугаи, все твердят «боллинджер» да «тайтингер». В театрах девушки просят два «моёта»! Вот же темнота.

– Да это они в шутку…

Андрей никогда не обижался на подтрунивания Олега, хотя они порой выходили за рамки допустимого. Но друг есть друг, друзьям надо все прощать, и он вновь поймал себя на том, что, несмотря на всю разницу между ними, а она была во все времена, он очень рад этому визиту.

Олег с привычной ловкостью открыл шампанское, разлил в тонкие бокалы и поставил бутылку в самодельный кулер из непонятно откуда взявшейся широкой вазы, наполненной льдом. Андрей даже не заметил, когда Олег успел все это проделать.

– Ну что, за твой приезд?

– За нас и наше будущее, – с энтузиазмом воскликнул Олег, с жадностью отпив шипящей жидкости.

Андрей сделал глоток и, не выпуская из рук бокала, теперь как будто внимательно наблюдал за игрой пузырьков оставшегося в нем шампанского.

– Жду с нетерпением, когда же ты мне наконец признаешься, зачем приехал.

– Судя по местным видам, спешить здесь не положено. И вообще, ты мне еще не рассказал, чем ты тут занимаешься втайне от всех. До меня дошли слухи, что ты все же раскопал, что хотел. Видимо, я стал первым слушателем того самого, заветного и подлинного?

Андрею не очень понравился тон Олега. Его друг тем временем подошел с бокалом к роялю и бесцеремонно заглянул в ноты.

– Подсматривать неприлично.

– Брось. Я недавно мастер-класс давал для корейских студентов, про тебя вспоминал, они такие же зажатые, как большинство наших были, и ты в том числе. А то, что ты играл, когда я вошел, могу тебе и без нот сказать, что вряд ли это публика воспримет. Ты вообще для чего это готовишь, для д'Антерона, Вербье?

– Еще не решил. Но это необязательно будет фестиваль. Думал сольник сделать, с особой программой… для тех, кто понимает.

– Опять этот сноби-и-изм, – протянул нараспев Олег, манерно закатив глаза. – Ты еще всем расскажи про элитарность классической музыки. Сколько помню, всегда ты не тем занимался. Искусство, между прочим, принадлежит народу. А ты жадничаешь. И не даешь простым людям насладиться. Короче, у меня к тебе предложение.

Андрей напрягся, но старался виду не подавать.

– Слушаю тебя внимательно.

– Есть идея. Мы с тобой делаем небольшой тур для начала, двойной сольник. Ты и я. Весь мир падет к нашим ногам. Представляешь? Два топовых имени на одной афише. Программу составим соответствующую. Кстати, и готовить ее не придется. Все вещи известные. Маркетологи в очередной раз доказали, что публика лучше всего воспринимает то, что ей хорошо знакомо, а не вот эти вот ваши дебри непонятные. И вообще, я уже договорился с надежными людьми.

Поджав губы, Андрей почти незаметно качал головой и смотрел куда-то вниз. Олег продолжал:

– Все в один голос говорят, что успех будет мощнейший, билеты раскупят заранее. Цену поставят такую, что мы с тобой затмим и трех теноров, и кого угодно из мегазвезд. Публика будет сидеть в первых рядах такая, что от блеска брильянтов глаза заслезятся. А не эти бабки-библиотекарши в вытянутых юбках.

Андрей поднял на Олега глаза, в которых появилась твердость:

– Не имею ничего против старушек из библиотек. Твои випы в последний раз на новогоднем концерте вели себя так по-свински, что хотелось закрыть рояль и уйти.

– Это не мои випы.

– И вообще, Олег, мы с тобой старые друзья, поэтому давай без экивоков. Не нравится мне твоя затея. Ты прекрасно знаешь, что такая программа не для меня. Совсем уж попсу, на потребу публике, я никогда не исполнял и исполнять не собираюсь. Проект со всех сторон какой-то мутный. Зачем мне это?

– А деньги тебе совсем не нужны?

– Да мне хватает и без таких чесов…

Андрей задумался и посмотрел на Олега внимательно. Тот посерьезнел и как будто стал еще бледнее.

– Так ты из-за денег? Я могу тебе просто одолжить.

– Сколько мне надо, у тебя нет.

– Слушай… Ну давай подумаем. Выход всегда есть.

Олег рассеянно прошел к балкону и вернулся к креслам. Наполнил свой бокал шампанским и залпом выпил. Покрутил головой в разные стороны, как будто разминая шею… и вдруг быстро засобирался. Он открыл и закрыл свою сумку, подошел к роялю, стоя ударил нервно по клавишам, закончил бравурным пассажем в верхних октавах. Остановился на секунду, тряхнул неизменной прядью и пошел к двери. Ухватившись за ручку, он обернулся:

– Окей, не бери в голову. У меня через три часа самолет… Пока.

Дверь за Олегом аккуратно закрылась. Все закончилось так стремительно, что Андрей не понял, было все это наяву или только привиделось. И почему его друг так быстро сдался, согласился с отказом, не стал убеждать, как это бывало.

Андрей опомнился и решил его догнать. Быстро сбежав по лестнице со второго этажа, он увидел только дежурного за стойкой. В фойе никого не было. Дорожка от его крыла, ведущая через сад к основному зданию отеля, также была пуста.

Оглядываясь в растерянности по сторонам, он заметил девушку. На ней была униформа медсестры, напоминающая восточный национальный костюм. Брюки и зауженное китайское платье ципао на воздушных пуговицах и петлях превращало ее в персонаж восточной гравюры, от которой было трудно отвести взгляд.

«Какая хорошенькая», – на секунду подумал Андрей.

* * *

Он решил пообедать за пределами гостиницы и направился в сторону променада. К тишине его уединенного корпуса, нарушаемой лишь звуками волн и криками чаек, постепенно прибавлялись людские голоса. Он слышал английскую речь курортников-иностранцев, иногда – реплики торговцев, переходящих с английского на местный диалект. Здесь говорят на многих языках, и то, что слышал Андрей сейчас, видимо, и был основной, так похожий на язык птиц. Ему нравилось прислушиваться к этому чириканью со многими смягченными согласными – как будто кто-то шутливо или по-детски передразнивал испанскую речь. С голосами прячущихся в сочной растительности птиц разговор местных жителей образовывал какую-то удивительную гармонию. Андрею даже пришло в голову: не зависит ли звучание любого языка от той природной среды, в которой он рождается.

Андрей дошел до той части променада, где сосредоточилась бóльшая часть здешних ресторанов и кафе. За проведенные на острове дни он успел изучить почти каждое из этих заведений, но, как это обычно бывает, все чаще выбирал либо корейский ресторан, до которого надо было пройти дальше, к дороге, ведущей от океана, либо итальянский, где шеф-повар Джузеппе лично приветствовал гостей и натирал им на специальной терке в тарелку трюфель. Сегодня он остановился у рыбного – под банальным названием «Лагуна». Столики в нем были уютно скрыты под навесами, увитыми тропической зеленью, но близость к воде давала возможность обедать и одновременно любоваться морским пейзажем. Он выбрал место поближе к воде и подальше от улицы. Это однообразие морского пляжа обычно не надоедало, напротив, убаюкивало, настраивало на ровный, умиротворенный лад.

Но сегодня, после визита Олега, Андрея охватила некоторая внутренняя тревога. Даже райский вид изогнутых пальм, белого песка, разной синевы моря и неба уже не успокаивал. Более того, стал казаться безвкусной открыткой, рекламой дешевого удовольствия.

Он выбрал из меню рыбу под нежным названием лапу-лапу, хотя в действительности это был красный окунь, известный в других странах как групер. Попросил официанта не делать соус к нему слишком острым. Широко улыбнувшись, официант ответил, что помнит об этом.

Ну да, Андрей же заказывал у них и в прошлый раз то же самое. Как-нибудь надо будет попробовать что-то еще.

Какие все же местные жители здесь внимательные, корректные, как с ними комфортно. И будто в подтверждение его мыслей, официант в ту же секунду поставил на стол воду, стакан со льдом и тарелку с нарезанным лимоном.

Надо же, это было и в прошлый раз. Умеют они, конечно, все для клиента устроить…

Он лениво оглядывался по сторонам: яркий летний день, плеск волны вдалеке, негромкий гул променада.

Может, надо было пригласить Олега на обед? Успели бы до самолета. Здесь все рядом… Разговора-то как будто не получилось. Андрей сожалел, что они так неуклюже расстались.

Вдруг среди людей, идущих по улице мимо сувенирных лавочек и ресторанов, он заметил голубую тенниску, облегающую широкие плечи. Андрей рванул к выходу, пытаясь как можно быстрее обогнуть мешавшие ему на пути столики и не потерять из виду знакомую фигуру, но пока выбежал на улицу, фигура исчезла. Да и была ли она?

Наверное, показалось. Нехотя оглядываясь по сторонам, Андрей вернулся к своему месту.

Рыбу уже принесли, и можно было приступать к трапезе. Но мысли не давали ему покоя. Почему всякий раз, когда появлялся Олег, он, Андрей, как будто терял равновесие? Олег словно заражал каким-то микробом своей, отличной от Андреевой, сущности. Он отметил то же самое про себя и в номере, в присутствии Олега. Но даже теперь, когда друг ушел и, возможно, уже уехал в аэропорт, Андрей чувствовал его присутствие, и это как будто царапало изнутри, не давало вернуться мыслями к привычным делам и планам.

Кстати, о делах. У него же массаж в четыре часа.

* * *

Андрей родился в Мурманске. Папа и мама всю жизнь преподавали в провинциальных музыкальных школах. Жили скромно, скупо. Домашняя обстановка напоминала казенную: минимум вещей, чтобы было легко собраться, если вновь переведут на работу в другой город.

Помню: темное морозное утро, которое почти не превращалось в день. Ночная темень переходила в серую снежную густоту – то ли облако, то ли туман, готовый как можно быстрее вернуться в привычную ночь. Иногда эта затянувшаяся тьма становилась особенно морозной и особенно прозрачной. Помню: санки, и я в них почти лежу, тщательно упакованный в шубку и меховую шапку на завязках. Вижу мягкий свет окон, проплывавших мимо, и далекие колкие огни фонарей. Помню: звучание мороза, оно всегда было разным – мамины шаги по плотно утоптанному снегу, ее зимние сапоги на каблуке давали звук высокий, торопливый и даже резковатый. Когда санки вез отец, его зимние ботинки звучали совсем по-другому – низко, размеренно и мягко. У санок был свой голос – полозья по снегу, как и коньки по льду, выдавали песню, отчасти похожую на ту, что звучала на кухне, когда отец точил ножи.

В первую музыкалку Андрея отдали довольно рано, не по правилам, поскольку родители в ней и работали. Это было небольшое двухэтажное здание, служившее пристройкой к старому кинотеатру, еще довоенному.

Помню: толстые, обитые коричневым дерматином двери и оплывшие, крашенные много раз перила на главной лестнице, ведущей от входа и тесных классов первого этажа к более просторным классам и залу наверху. Коричневые доски пола отчаянно скрипели, двери гулко хлопали, но все эти звуки перекрывались голосами музыкальных инструментов – звенящих пианино, фальшивящих скрипок, переливающихся домр.

Моего отца, как директора музыкальной школы, переводили из одного города в другой. Из Мурманска мы ехали в Уфу, из Уфы – в Кустанай. Сборы стали частью жизни.

Перед каждым таким отъездом мама подводила Андрея к дверному косяку, помещала ему на голову для ровности книжку и рисовала под книжкой черточку и дату. Родители радовались, как здорово Андрей за время жизни здесь подрос.

Сколько же было этих косяков… Помню один косяк, белая краска которого была сточена, чтобы дверь могла закрываться. И засечки, нанесенные, как деления на градуснике, на обнажившееся дерево химическим карандашом, немного расплывались своей фиолетовостью. На другом косяке, блестевшем желтоватой от старости белизной, была только одна отметина, и в каком это было городе, сейчас уже и не вспомнить. Но он где-то есть и сейчас, и под слоем более новой краски хранит тогдашний отпечаток моего детского «я».

Вместе с сантиметрами прибавлялись и обязанности по сборам. Сначала мне велели самому собирать свои книжки и игрушки. Первым делом я разыскивал по квартире любимого бело-серого зайца с надорванным ухом, которое мама уже несколько раз зашивала, но оно рвалось опять. Каждый вечер я укладывал зайца с собой в кровать, но на утро не мог найти – тот оказывался то под подушкой, то под кроватью, то внутри пододеяльника. Еще был пластмассовый клоун в ярко-зеленом колпаке, от которого исходил необычный химический запах. В тряпочную большую сумку я сгружал красную пожарную машину и детали алюминиевого конструктора с дырочками. Из книг я особенно любил раскладушки – из них можно было построить лабиринты, мосты и домики.

Со временем подросшего и потяжелевшего Андрея стали просить помочь, когда плохо закрывался чемодан.

Как мне это нравилось… Приходилось иногда даже прыгать на крышке, чтобы чемодан наконец поддался и блестящие никелированные замки победно защелкнулись. Полупустая квартира перед отъездом звучала совсем не так, как в обычное время. Я прислушивался к едва заметному эху, сопровождавшему разговор родителей в гостиной. Оно означало, что меня скоро оденут, завяжут колючий шарф под поднятым воротником шубки и все вместе мы отправимся на вокзал, где уже в ночи другие, очень особенные, запахи и звуки будут будоражить и вызывать смутные предчувствия.

Новые города и новые школы не прибавляли Андрею друзей. Свой мир он возил с собой бережно, охраняя его от новых людей и обстоятельств. Переезжая с места на место, трудно сохранить четко очерченные границы семьи и своего личного пространства. Родители знакомились с коллегами, кто-то помогал по-соседски и даже по-дружески устроиться на новом месте. В доме появлялись дети знакомых, чтобы Андрей не чувствовал себя одиноко и мог с ними подружиться. Но ему было трудно привыкнуть к новому окружению. Нельзя сказать, что это были несимпатичные или недоброжелательные люди, но сойтись с ними, пустить их в свою жизнь – нет, это было невозможно.

Меня не оставляло чувство, что я с ними ненадолго, и все равно – скоро уезжать. Даже не слишком меня обижало, когда в школе узнавали, что мой отец – директор не какого-нибудь завода или магазина, а всего лишь музыкалки. В табели о рангах, негласно существовавшей у моих одноклассников для всех директоров, мой отец оказывался на нижней ступеньке. Но зато у меня были заяц, книжки и музыка.

Из-за частых переездов инструмента хорошего дома не было. Поэтому Андрей заводил дружбу с одним из тех, что стояли в свободных классах школы. Это было намного проще, чем с людьми.

Я открывал облюбованное пианино, уже не лакированно блестящее, а почти матовое, затертое, с царапинами от папок и нот. Петли крышки были разболтаны, и складная планка и пюпитр чуть не выскальзывали из рук. У каждого пианино был свой голос, и я выбирал те, что звучали более приглушенно и мягко. Инструмент казался живым существом, и очень не хотелось его пугать или огорчать. Я прикасался осторожно к слегка пожелтевшим клавишам, и это живое существо охотно отзывалось. Я предлагал арпеджио – и пианино гордо спешило показать, как хорошо оно настроено. Понимание устанавливалось с самых первых минут. У старых инструментов на фронтальной панели был свой рисунок, своя геометрия – у кого угловатая, у кого с закругленным орнаментом. Это было как лицо на уровне глаз. Когда за инструментом сидишь долго, кажется, что он смотрит на тебя и ждет, когда же ты наконец выучишь эту фразу.

После очередного переезда семья решила, что Андрей должен иметь постоянное место для жизни и учебы. Так он поступил в школу при Московской консерватории, где для иногородних детей в тот год открыли интернат. К новой школе привыкнуть было нетрудно. Классы с инструментами были похожи на те, где он учился раньше. Только звучали инструменты как будто правильнее, что ли. Вместо бесконечных «Лир», «Аккордов» и в лучшем случае «Красных Октябрей» здесь стояли «Бехштейны» и «Блютнеры». Они как будто не терпели ошибок, и это обязывало. С ними было сложнее общаться.

Старый «Бехштейн» в моем классе сразу все выдавал – при малейшей ошибке, неточности, погрешности. С ним нельзя было смазать аккорд, зацепить лишнюю клавишу. В тот же миг это делалось заметно, и все вокруг понимали: сегодня ты халтуришь, друг. После урока ты тащился в свободный класс, чтобы хотя бы в следующий раз все было по-другому.

К интернату привыкнуть было труднее. Это очень старое, по-офицерски суровое здание как будто не хотело становиться домом для своих жильцов, особенно для новеньких. Оно равнодушно обязывало юных постояльцев подстраиваться под него. Летом и теплой осенью здесь всегда было прохладно, и это даже настраивало на рабочий лад. Но зимой объемы здания под высоченными потолками не прогревались и не хранили тепло. Вытянутые вверх узкие окна заклеивали специальной бумажной лентой, но это мало помогало. Зимние ветра заставляли местами отклеившиеся ленты трепетать – они как будто что-то шептали ночами. Холод из щелей врывался острой и резкой струйкой, напоминая металлическое лезвие ножа. Форточки были почти под потолком, их старались лишний раз не откупоривать: из-за многих слоев краски они словно врастали в раму и открыть их было трудно. Одинаковые комнаты учеников располагались строгим военным строем вдоль длинного коридора. В комнате Андрея жили еще два мальчика. Ночью становилось душно, но открыть форточку воспитатель не разрешал.

Сначала нам казалось, что будет даже забавно – жить вместе в одной комнате. Можно всю ночь, как в пионерском лагере, рассказывать страшилки или придумывать разные забавы, например измазать соседа нагретой в руке зубной пастой. Но день с учебой был такой длинный, что сил на развлечения уже просто не хватало. Мои соседи были всерьез настроены на то, чтобы победить в каком-то конкурсе или сыграть лучше всех на отчетном концерте. Так я не сразу, но довольно быстро понял, что иногородние или даже иностранные дети – а такие тоже учились с нами – были более честолюбивы и упорны, чем москвичи.

Впечатления от столицы накапливались постепенно, не сразу. И это был не только короткий путь из интерната в здание школы – из одного переулка в соседний.

Помню ледяную черную катушку на тротуаре, по которой мы скользили среди снега. А чтобы повернуть, хватались за серый металлический столб и уже сами, разгоняясь несколькими шагами на утоптанном снегу, пытались ехать на подошвах, как на лыжах.

В перспективе переулка начиналась шумная Москва. Там ползли рогатые троллейбусы, гудели машины. К уличному гулу добавлялся шершавый скрежет широкой дворницкой лопаты, сгребающей снег с тротуара, металлический грохот и въедливое жужжание сварки каких-то строек за огромными заборами.

Москву я воспринимал через торжественные и горделивые центральные входы в большие здания. Главный подъезд с колоннами превращал все здание в музыкальный инструмент. Колонны были как трубы огромного органа, на время затаившегося. Вид Большого театра поэтому даже немного пугал: как же в нем должна звучать музыка?

Помню, как в пятом классе нас повели туда на «Евгения Онегина». Спектакль был дневной, начинался часа в два. Открывались тяжеленные огромные двери, и ты из серой хмурой улицы попадал в ярко освещенный сказочный дворец. Нас рассадили в ложах на одном из ярусов, где из-за темно-вишневых бархатных штор с бахромой сцена была не особо и видна. Наверное, поэтому сразу поразило звучание настраиваемого оркестра. Мало того что был отчетливо слышен каждый инструмент, от флейты до контрабаса, – все эти трели, протяжные фрагменты скрипок, гулкие удары барабана, жалобы гнусавого фагота составляли вместе неповторимую гармонию всего, что меня окружало. В этих звуках я слышал и свой вчерашний день, и то, как упал, поскользнувшись, на улице, и как писал сочинение на прошлой неделе, и как играл на уроке пьесу Чайковского – с теми же интонациями, что узнавались и здесь, – и все мои мысли о родителях, учителях, одноклассниках, о снах, от которых я иногда просыпался, и о том, что будет завтра. Казалось, в этих звуках уже есть все и других не нужно. Но когда погас свет и оркестр заиграл вступление, сердце сжалось окончательно и стало трудно дышать. Эта музыка накрывала тебя целиком и вводила в сладкий, но очень сильный ступор.

В консерваторию учеников тоже водили время от времени, чаще всего на концерты для детей. Этот квадрат со сквером во дворе и Чайковским во главе всего ансамбля воспринимался иначе, чем другие большие столичные здания. С каждым разом он становился ближе и роднее.

Первое, что я видел, подходя к консерватории, это был памятник. Казалось, что он здесь главный и был на этом месте всегда. Петр Ильич, дирижирующий невидимым оркестром, как будто имел на тебя разные виды, в зависимости от того, с какой стороны ты к нему подходил. Если поднимался снизу, от Манежа, то он слушал тебя внимательно и своим жестом как бы просил других помолчать. А если к нему спускаться от бульвара, то он тебя отстранял. В разное время года он выглядел по-разному. Зимой, со снежной шапкой на голове, он явно мерз, что только подчеркивал припорошенный увядший букетик у подножия пьедестала. Зеленоватость его бронзы всегда усиливалась от влаги, и особенно – в период летних дождей, когда мокрая зелень только удваивалась во всех отражениях. Конечно же, увереннее всего Петр Ильич себя чувствовал поздней весной, когда зацветала сирень. Но даже тогда мне казалось, что сидеть ему как-то неудобно, а тем более дирижировать или записывать что-то там в нотную тетрадь под рукой.

Ошеломительное впечатление на приезжего производили широкие улицы, их многорядность, заполненная машинами, автобусами, трамваями, грузовиками. Яркие спектакли, огромные елки в новогодние праздники, какие-то особенно красивые, ладные люди, с правильными голосами, хорошо одетые, – все это оставляло глубокий отпечаток в памяти провинциала, даже такого погруженного в свои музыкальные грезы, как Андрей.

До Москвы Андрей никогда не задумывался о своей внешности, даже если кто-то из взрослых пытался рядом рассуждать, на кого он больше похож. Обычно единодушно считали, что на отца. Ему и зеркало было не нужно, чтобы причесаться.

Только в Москве я стал задерживаться у зеркал: их вокруг было слишком много и я не смог отклонить их настойчивого приглашения. Тут я обнаружил, что хохолок у меня торчит, как у дятла. Впервые я вглядывался в свое лицо, сознательно и даже с вопросом: кто я? какой я? каким меня воспринимают люди? А из зеркала на меня смотрел кто-то не совсем понятный, как будто его рисовали простым карандашом и не дорисовали. Худое лицо с прямыми неяркими бровями, почти не видными на бледном лбу, длинный с горбинкой нос, а ноздри какого-то лошадиного рисунка. Волосы цвета пожухлой осенней травы не добавляли красок, но меня это не очень и волновало. Одно плечо было выше другого, от этого серый пиджачок школьной формы так и норовил застегнуться не на ту пуговицу. Я же похож на отца, а он хороший человек, все его уважают. И вовсе не обязательно быть красивым. Я приближал лицо к зеркалу, сдвигал хмуро брови, сжимал и выпячивал вперед губы, строя гримасу упрямого бычка, потом улыбался себе исподлобья и сразу узнавал мамины черты. И уже с хорошим настроением шел дальше.

Как-то так получилось, что с одноклассниками Андрею сблизиться не удалось. С ними он общался мало, только если что-то нужно было по учебе.

Иногородние были слишком зациклены на своих планах на будущее, не позволяли себе ни лишних прогулок, ни праздных разговоров, им я старался не мешать. А среди москвичей, у которых свободного времени было побольше, я чувствовал себя чужим. Они могли запросто сбежать с урока математики в кино или отправиться к «Метрополю» поглазеть на иностранные машины. Мне это было неинтересно.

Ближе мне оказались москвички-девчонки, но только как друзья, – более аккуратные, ответственные, организованные. Хотя особых целей они себе не ставили, просто были такими по своей природе. С ними не надо было куда-то тащиться.

Девчонки вообще больше сочувствовали иногородним – наверное, в силу врожденной девичьей эмпатии. Вернее, они себя им не противопоставляли, не держали на расстоянии. Или мне так казалось. Мы легко давали друг другу тетрадки с решенными задачами, чтобы быстро списать и уже не думать об этом. Девчонки – не все, конечно, – подсказывали на уроках. Однажды мне пришла записка от Абрамкиной и Петровой: «Людка Дроздова в тебя влюбилась». Не могу сказать, что этот клочок бумажки в клетку меня как-то задел. В сообщении не было ни злорадства, ни обиды, ни желания меня дразнить или порадовать. Скорее, это была провокация, и кому-то хотелось посмотреть, как я буду реагировать. Я только смял бумажку, положил ее в карман, чтобы потом выбросить в урну, и уже вскоре про это забыл.

Иногда и девчонки звали в кино, но я игнорировал эти приглашения. Фильмы, выходившие в то время, я знал только по афишам и кое-что посмотрел уже взрослым. Потом до меня дошло, что самые дерзкие планировали разойтись парами и устроить из этого похода свидание. Я никак не понимал, что им всем от меня надо. От них я точно ничего не хотел.

Ксения во всех этих девчачьих разговорах и заговорах не участвовала. Она занималась учебой, ходила всегда с книжкой и читала при каждой возможности. Много времени в школе уходило на ожидания – то урока сольфеджио, то специальности. Она садилась на широкий низкий подоконник или заходила в пустой класс и открывала книжку. Почему-то хотелось подойти и спросить, про что там написано.

Я совсем не думал о том, какая у нее внешность. Видел только издалека ее силуэт на фоне окна, замечал гладкие густые каштановые волосы, схваченные на затылке резинкой. У нее была привычка теребить и крутить пальцами кончик хвоста или подносить и держать его над верхней губой, как будто она его нюхала. Черты лица, как у любой брюнетки, были четко прорисованы – брови и ресницы казались даже слегка накрашенными. Но что меня всегда смущало, так это цвет ее глаз. Я точно знал: не должны они быть такими светлыми, серо-голубыми, а должны быть карими. Это несоответствие мне мешало иногда чувствовать себя вполне свободным в общении. Хотелось напомнить об ошибке.

С Ксенией можно было говорить о чем угодно. Казалось, она знает все. В отличие от других девчонок в классе, ей легко давалась математика. На литературе каждый раз выяснялось, что она уже прочла книжку, о которой говорили. Она хорошо разбиралась в музыке: в доме была большая коллекция пластинок, в том числе зарубежных, с записями лучших исполнителей и концертов.

Мама Ксении работала в ГУМе и могла достать любую дефицитную пластинку или книжку. Папа был большим начальником в каком-то министерстве. Жили они неподалеку, на улице Грановского. И однажды меня пригласили на ее день рождения.

В тот вечер все было необычно. Солидное здание с множеством архитектурных украшений было похоже больше на музей, а не на жилой дом. С одной стороны, ровные, одинаковые, монотонные ряды окон выдавали военный характер этого места и, наряду с посеревшим грязным снегом поздней зимы, настраивали на безрадостный лад. С другой – желто-розоватый оттенок и прихотливый рельеф стен делали его похожим на кондитерское изделие: как будто его сложили из пастилы и добавили кремовых розочек от тортов. Через квадрат внутреннего двора с высоченными старыми деревьями надо было пройти к подъезду левого крыла, а потом приложить немало сил, чтобы открыть тяжелую створку двери. На третий этаж я поднимался по изношенным ступеням, и это было очень неудобно. Они были не только слишком низкими, что заставляло тебя семенить или широко перескакивать через несколько, они еще были стесаны от времени, и казалось, будто приглашают тебя скатиться по этой волнистой горке.

В квартире меня поразили высокие потолки, старая мебель и множество красивых ярких вещей, от которых становилось даже тесновато. Особенно запомнился огромный буфет с резными дверцами и разноцветными стеклышками. Хотелось вытянуть один из многочисленных ящичков и заглянуть внутрь, там наверняка лежали старинные пиастры и другие сокровища, как в книжке про пиратов.

Первым делом Ксения похвасталась своими пластинками. Она удивила меня тогда, сказав, что когда станет концертирующей пианисткой, то будет исполнять только Баха, почти как Гульд, и что ей больше всего нравится, как играет Юдина, и что из наших преподавателей так никто не может. Я тогда впервые держал в руках пластинки с записями и Гульда, и Юдиной. И не мог думать больше ни о чем.

После этого дня рождения мы с Ксенией много общались в школе. В ней совсем не было заносчивости. И при всех ее смелых высказываниях на дне рождения, в школе она держалась со всеми скромно, но с чувством достоинства. Мы спорили о Шумане, читали главы из книжек. Я был настолько поглощен этими разговорами, что мог запросто, увязавшись за Ксенией, зайти невпопад в чужой класс во время урока или завернуть в женский туалет.

Однажды в конце седьмого класса, перед отчетным концертом, Ксения появилась в бархатном платье необыкновенного синего цвета, украшенном белым кружевным воротником. Я не понимал, что происходит: то ли этот синий бархат оттенил легкий загар ее лица и сделал более глубокими ее серо-голубые глаза, то ли каштан убранных в балетный пучок волос стал еще более каштановым, но я впервые увидел, какая она красивая. И испугался. Замкнулся в себе. Отстранился.

Ксения тогда обиделась, не понимая, что произошло. А я впервые почуял опасность, исходящую от женского пола. Я столько лелеял и берег все то, что было внутри, и в первую очередь свою музыку, так хорошо и удобно разместил в этом во всем самого себя, что, казалось, еще один человек там не помещался…

* * *

Андрей петлял по белоснежным коридорам «Тадж-Махала» в сторону СПА-зоны и проклинал себя за то, что поддался уговорам улыбчивого персонала на ресепшене и записался на массаж. Вчера администратор за стойкой – сухопарый, с блуждающей улыбкой немолодой метис-азиат – ловко завел разговор. Нравится ли ему у них отдыхать? Есть ли пожелания и замечания? Андрею пришлось выдавить из себя что-то комплиментарное, лишь бы это общение побыстрее закончилось. Но администратор воспринял любезность гостя как повод еще улучшить пребывание уважаемого Маэстро в стенах «нашего прославленного отеля» и предложил обязательно попробовать сеанс массажа, который творит чудеса.

– В высшей степени рекомендую! Мастер Нок – лучшая в своем деле, вы сразу почувствуете себя бодрым и отдохнувшим.

– Мастер Нок? – рассеянно заметил Андрей, разглядывая рекламные проспекты. – Звучит как мастер столярного цеха.

– Ха-ха, мистер Обухов, вы так забавно шутите, но женское имя Нок означает «маленькая птичка», и как специалист она не имеет себе равных.

– Ну хорошо, можете записать меня на завтра, но тогда… попозже, где-то на середину дня, – уже на ходу ответил Андрей с явным облегчением.

И вот «завтра» все же наступило, и пришлось идти. С каким бы удовольствием он вернулся сейчас к нотам Василевского, погрузился в свою стихию… Но теперь надо будет терпеть и делать вид, что все прекрасно.

Андрей кружил по стерильным закоулкам отеля, еще больше притихшего в послеобеденный час. Никого из постояльцев. Только редкие горничные выпархивали откуда-то из неприметных дверей и приостанавливались, почтительно склоняя головы к лодочкам из ладоней. Андрей порывисто кивал в ответ и спешил дальше.

В кабинете его уже ждали.

– Хелло, мистер Маэстро, – немолодая щуплая женщина в болтающемся на ней синем шелковом ципао сложила руки у груди и поклонилась. – Я Фуенг, делать вам массаж. Я очень хорошо делать вам массаж. Я ждать за дверью. Вы звать, когда приготовиться.

Андрей огляделся. Интерьер кабинета должен быть действовать расслабляюще. Ширма для переодевания, выбеленные простыни и полотенца, аккуратно сложенные на кресле, мягкий стол-кушетка – все говорило о комфорте и деликатности. Но внутреннее напряжение никуда не девалось, и Андрей злился на себя. Он снял одежду, завернулся в простыню и лег на кушетку лицом вниз, рассматривая сквозь отверстие рисунок напольной плитки. Какое-то время подождал и, наконец опомнившись, позвал.

– Аллё, эй, плиз! Надеюсь, я готов.

Вошла Фуенг и размеренными движениями приступила к делу. Отодвинула края простыни от плеч и лопаток – приоткрыла верхнюю часть спины, с которой намеревалась работать.

– Ок, все ок, все гуд, – приговаривала массажистка.

– Мне сказали, что будет мастер по имени Нок, – Андрей приподнял голову к Фуенг.

– Это моя дочь, она болеть… завтра работать. Я направить ее к вам в любой час.

– Нет, спасибо, не стоит. Не беспокойтесь.

Фуенг колдовала, поглаживая и размягчая шею и плечи. Вверх – вниз, вверх – вниз. Сильные, цепкие руки ритмично перебирали мышцы, постепенно дошли до предплечий, кистей, пальцев. Андрей притих – напряженность уходила. Эта женщина уже не воспринималась чужим человеком, делающим непонятно что. Ее движения были такие естественные, такие умиротворяющие, что Андрею только и оставалось забыться и отдаться сладким ощущениям. Вспомнилась Диана, ее смуглая прохладная кожа под струями душа в отеле Экса, как целовал ее в шею под нежной, почти детской мочкой уха, сдвигая непослушно стекавшие каштановые волосы…

Фуенг попросила Андрея перевернуться, мягко помогла справиться с запутавшимися в простыне ногами, заговорила:

– Надо релакс, мистер Маэстро. Моя дочь сделать хорошо.

– Не беспокойтесь, спасибо.

Она продолжила ворожить. Тишина и монотонность движений массажистки как будто нарушили ход времени. Андрей не слышал своего дыхания, словно плавал, колыхался в одной-единственной просторной секунде. И нового кислорода не требовалось.

Фуенг перешла к стопам, и Андрей шевельнулся, как бы выходя из гипнотического сна. Его расслабленность приобретала неведомую ему ранее осознанность. Он не понимал, что уж она там делает с его пятками и пальцами, но это было божественно, почти как последняя часть в тридцать второй сонате у Бетховена. На его ступнях как будто исполняли ту самую ариетту, где всякий раз музыка возносит тебя в облака и становится даже немного страшно: не улетит ли твоя душа навсегда в эмпиреи.

Андрей потерял счет времени. Обнаружил себя сидящим в одной простыне на кушетке. Не знал, с чего начать жить дальше, куда идти, что делать.

– Как вы, мистер Маэстро? Все карашо?

– Карашо, карашо, спасибо…

– Не буду мешать, – Фуенг снова кланялась с ладонями у груди.

Андрей оделся и вышел из кабинета.

– Спасибо, – он чуть махнул на прощание рукой.

– До свиданья, мистер Маэстро, – Фуенг учтиво, но с достоинством поклонилась. – Кароший день вам, кароший день.

Она уже взялась за ручку двери, как Андрей спохватился:

– Скажите, Фуенг, сколько лет вашей дочери?

– Двадцать пять, мистер Маэстро, – на слове «пять» она сделала акцент поклоном.

Странно: по возрасту не сходится. Этой Фуенг на вид не больше тридцати пяти. Облик восточных женщин, похожих на маленьких птичек, всегда сбивает с толку. Он пытался вспомнить, какими коридорами ему отсюда выходить.

* * *

В консерватории мы оказались в одном классе – у профессора Вишневского. На традиционном концерте студентов этого класса мы должны были играть в четыре руки фантазию Шуберта. Репетиции и выступление нас снова сблизили. Мы сидели, как и положено для такого исполнения, почти вплотную друг к другу, локти наши иногда соприкасались. Эта любовная перекличка в музыке и нас настраивала на романтический лад, и с этим ничего не поделаешь. Я думал о том, что Ксения – тоже на «К», как и Каролина, которой Шуберт посвятил эту волшебную музыку, вот только я не Франц, и вовсе не на F, как та нота, вокруг которой крутится мелодия. И главная тема, повторявшаяся несколько раз, как будто возвращалась с одним и тем же вопросом: ну так что же? что будет с нами? Неужели мы сейчас остановимся на затихающем аккорде, встанем и разойдемся?

Я был уверен, что Ксения думала о том же. И от этого становилось не по себе. От нас исходила скованность, казалось, что все вокруг это чувствуют. Как танцующая на людях пара, у которой никогда не получится скрыть от других свою влюбленность.

Кажется, именно тогда я впервые осознал, что влюбился, но гнал от себя эти мысли. Правда, уже не так, как в школе. Мы чувствовали друг друга, и объяснить это было невозможно. Ксения явно тянулась ко мне, но что-то подсказывало, что ей больше импонировало мое благоговение перед ней. К тому времени я уже выиграл международный конкурс, а это сильно изменило мой статус среди сверстников. Определенно, она любила свое отражение во мне.

После концерта я предложил ее проводить – до того самого дома, который так поразил меня в детстве. Но мы были другими. Хоть мы и болтали по дороге, как старые друзья, я чувствовал совсем другое волнение. У подъезда Ксения вспомнила о новых пластинках в ее коллекции, и, кстати, она бы мне их поставила, ей интересно мое мнение, тем более родители в гостях, мешать не будут.

В тот вечер было много музыки. Мы и слушали, и танцевали. А потом целовались, сидя на кушетке в ее комнате… Ксения стала совсем горячей, я чувствовал, как она дрожит, а я теряю над собой контроль. Этого я не мог допустить. Потому что я за все отвечал, а теперь – не только за себя. Я резко встал, извинился и ушел. Даже не помню ее лица в тот момент – она отвернулась к стене, обхватив голову руками.

Когда мы потом сталкивались на занятиях или между классами, мы вели себя как чужие. Ксения никогда больше не смотрела в мою сторону. Она мне так и не простила того вечера, когда я ее якобы «не захотел»…

* * *

За Олегом Андрей наблюдал с первых лет своей учебы в школе. Тогда они еще не были знакомы. Но Андрей его уж отличал – как отличают младшие старших. Высокий, крупный, даже несколько крупнее, чем должен быть в свои четырнадцать лет, в коридорах школы тот всегда бросался в глаза. Он выглядел как взрослый и двигался как взрослый. Издалека со спины его можно было принять за преподавателя. Во время разговора с кем-то он обычно стоял, по-профессорски перекатываясь с пятки на носок. Если засовывал руки в карман идеально скроенных брюк, то приподнимал полу пиджака совсем по-мужски, даже артистично, как делали красавцы в кино. Да и пиджак Олега тоже отличался от тех, что были на остальных ребятах: похожий на серый форменный, он был из такой шелковистой шерсти и так сидел на Олеге, что всем становилось понятно: вот он, высший класс и особые возможности родителей. Его зрелый образ завершала сумка через плечо какого-то нездешнего вида и качества, скорее всего привезенная из-за границы, а кроме того, невероятные часы. Ребята говорили, что японские. И только их великоватый для подросткового запястья металлический браслет как будто выдавал всю правду: юноша еще не так зрел, как кажется.

Родители Олега – из столичной элиты. Отец, Владилен Арсениевич, – профессор Московской консерватории, заслуженный в своем кругу человек, пианист и композитор, чьи опусы активно исполнялись в среде академической музыки, хотя негласно никем не считались нетленкой. Его не всегда, но часто можно было видеть на отчетных концертах школы: широкие плечи и седая, горящая ледяным огнем, шевелюра возвышались над остальными сидевшими в зале.

Мать, Капитолина Степановна, окончила консерваторию в Ленинграде, но всегда была общественницей, активисткой. Поэтому пошла по партийной линии, оказавшись в комитете культуры Мосгорисполкома. В стенах школы и консерватории она была своим человеком. Выглядела совсем не так, как партийная дама того времени, скорее наоборот. Аккуратная фигурка подчеркивалась столь же аккуратными костюмчиками. Их карамельные цвета выглядели вызывающе на фоне чугунных чиновниц, иногда посещавших школу. Яркий блонд и идеально округлый силуэт прически делали Капитолину Степановну похожей на дорогую немецкую куклу. Волосы ее блестели, как синтетика, но тем не менее это был не парик.

Всегда на шпильках, она оставалась легкой и стремительной. В любой будний день ей удавалось оставаться истинной леди, способной властвовать и над временем, и над местом. Ее побаивались: Капитолина Степановна на всех смотрела испытующе, будто приготовив для каждого каверзный вопрос. Стоит ли говорить, насколько своим в этих стенах был Олег.

Я всегда посматривал на Олега издалека. Никогда не подходил ближе, чем на три-четыре метра. Однако замечал, насколько же он особенный и насколько щедрый. Он мог принести преподавателю редкую книгу из домашней библиотеки, мелюзге из младших классов насыпать в ладони заграничных конфет-жвачек. Но что меня поражало больше всего – он дарил внимание всем, независимо от значимости человека, у него даже выработалась привычка слушать и взрослого, и сверстника с почтительно склоненной головой. Так он и стоял со всеми – большой, сильный, весь настроенный на того, кто с ним говорил. Даже если он смеялся над чьей-то шуткой, а кто-то уже обращался к нему с очередным вопросом, он мгновенно переключал режим веселья на режим подчеркнутого внимания к собеседнику и его проблеме.

А еще я тогда не понимал, как можно получать почти по всем предметам отличные оценки и при этом не быть зубрилой. Как можно талантливо и легко исполнять серьезную программу на школьных концертах и одновременно заниматься спортом. На уроках физкультуры он всегда отличался от зажатых, берегущих руки одноклассников. Да и во дворе интерната погонять мяч с друзьями было святым делом. Все знали, что Олег часто бывал на модных тогда матчах по хоккею с канадцами, которые простому смертному казались недоступными.

Помню, какое неизгладимое впечатление произвела на меня драка, в которую ввязался Олег. К девочке из нашего класса, Фае Абрамкиной, назойливо приставал парень постарше, поляк Кшиштоф Кочмарский. Фая была девочка стеснительная, явно желавшая оставаться для всех как можно более незаметной. Она была полновата, смоляные курчавые волосы с трудом удерживались двумя заколками, огромные темно-карие глаза с поволокой смотрели исподлобья. Кшиштоф внешне походил на клоуна: плотный толстячок, рыжий, веснушчатый, нос пуговкой. Однако главной его чертой был безосновательный гонор. Кшиштоф никак не мог осознать, что Фае Абрамкиной он неинтересен.

Незадачливый ухажер обегал Фаю то слева, то справа и все твердил:

– Давай понесу портфель!

Фая, напоминавшая библейскую овечку, жалась к стене, краснела и уже была готова разрыдаться. Или, может быть, наброситься на обидчика.

– Отвяжись! – закричала она наконец в отчаянии.

Олег был уже рядом. Он среагировал мгновенно:

– Ты чего, не слышал?

– А ты сейчас пошел вон!

– Ах так?

Кшиштоф презрительно процедил сквозь зубы что-то по-польски, и это вывело Олега из себя. Все, кто оказался рядом, шарахнулись, они знали главный закон будущих музыкантов – беречь руки, пальцы, а заодно не ссориться с дирекцией. И ради этого готовы были впечататься в стенку.

Тем временем Олег схватил Кочмарского за лацканы пиджачка и приподнял над землей. Побагровевший пан коленом ударил Олега под дых. Даже не переменившись в лице, Олег отодвинул от себя поляка и, как следует размахнувшись, врезал ему кулаком в глаз. Тот отлетел метра на три, ударился спиной о батарею и взвыл от боли.

Всем стало страшно: было известно, что у Кшиштофа отец – высокопоставленный госчиновник, и это обещало большие неприятности. Ситуация для школы представлялась из ряда вон выходящей. Мало того что драка, а тут еще и иностранец, и с таким серьезным папой. По стеночке, по стеночке зрители утекали с места происшествия. Кшиштоф поднялся на ноги, важно одернул пиджачишко. Под глазом его наливался синяк, уже напоминавший пятно, какое бывает у собак – бассетов и далматинцев.

На некоторое время Кшиштоф притих. Только свирепо сверкал подбитым глазом, обрамленным синевой. Были долгие разбирательства. Педагогический коллектив расценил поведение Олега как неприемлемое. Учительница литературы поставила вопрос о его отчислении. Он ее давно раздражал своими неуместными вопросами на уроках: то про «Мастера и Маргариту», которая тогда только вышла отдельным изданием, то про запрет стихов Есенина в двадцатые годы. Драка только укрепила ее в убеждении, что Олег так и будет оставаться для всех неудобным и слишком независимым. Этого она никак допустить не могла.

Но вмешались Якубовы-родители, и им удалось повлиять на ситуацию. Конечно, это была прежде всего заслуга матери: она использовала свой абсолютный авторитет, свою роль представителя власти, от слова которого зависели самые разные дела в школе. Хотя сына она тоже наказала – лишила летней поездки на море. Многие тогда расценили вмешательство родителей как акт справедливой защиты всеобщего любимца. Защитник справедливости был справедливо защищен.

Правая рука у Олега после драки болела. Он не мог играть в полную силу. И если с гаммами и мелодиями он еще справлялся, то арпеджио давались уже не так просто, а аккорды и вовсе смазывались, становились невнятными, куцыми.

Наверное, тогда ему показалось, что если научиться наносить удары противнику не только руками, но прежде всего ногами, то как раз кунг-фу – то, что нужно. Этот вид спорта в то время еще не был популярен, как хоккей или футбол, но отдельные секции появлялись. Поэтому, когда за Олегом по вечерам заезжала «Волга» и забирала на очередную тренировку в диковинной для многих секции, никто даже не удивлялся.

Олег занимался там около года. У него изменилась походка, появилась особая пластика – пластика перетекания из одной боевой стойки в другую. Много позже Андрею стало понятно, почему Олег бросил занятия – ему не давалась философская сторона этого дела: очистка разума, самоконтроль, аскеза, незаметность. Последнее было неосуществимым. Быть незаметным он не мог по своей природе, а природа в нем проявляла себя громко.

В последние годы я пытался определить, с каких пор мы почувствовали необходимость друг в друге. Безусловно, мне он был нужнее, чем я ему. Может, это началось с того отчетного концерта в шестом классе, когда он заглянул в зал, где я разыгрывался перед выступлением, и на правах старшего товарища показал, как его преподаватель учил в прошлом году исполнять этот же этюд Листа? Энергия и свобода, с которой он обрушился на клавиши, меня поразили. Должен признать, мне этой свободы и силы не хватало. А может, я вообще никогда так не смогу? Мой учитель и я сам как будто вкладывали другой смысл в эту музыку. Уж точно она была не про юношескую страсть и порывы, которые показал Олег.

И еще кое-что меня тогда поразило. До сих пор я видел Олега издалека, а теперь, вблизи, оказалось, что внешне он напоминает Иванушку из детской киносказки: простоватый нос картошкой, прилипшая ко лбу пышная кудря. Но это его не портило и лишь составляло гармонию правильного и неправильного, к которой только и тянутся люди.

Андрей в тот раз разволновался не на шутку. Мастер-класс друга непосредственно перед выступлением мог сбить его с толку. Все знают: нельзя давать мозгу вмешиваться в память пальцев. То, что давно продумано, отработано, отрепетировано тысячу раз, было уже не в голове, а в руках. И важно это донести до сцены, удержать до последнего аккорда, до того момента, когда, ощущая такую сладкую опустошенность и усталость, можно откинуться от инструмента и сказать самому себе: «Сделано!»

Мысли о том, что этот этюд можно играть по-другому, застряли у меня глубоко внутри. Я спрятал их от себя самого подальше и постарался сосредоточиться на выходе на сцену. Слава богу, я справился и был даже почти всем доволен, если не считать пары-тройки мест, не совсем получившихся из-за особенностей звучания школьного рояля на сцене. С того дня я стал замечать за собой ранее не свойственное: я безошибочно определял присутствие Олега где-то рядом, мог сразу понять, в школе он сегодня или нет, заболел или просто прогуливает. Как будто внутри появился особенно чувствительный радар, сканировавший пространство вокруг и ловивший невидимые волны от нужного объекта. Только позже мне стало известно, что Олег чувствовал мое присутствие почти так же – то есть излучающий волны объект имел свой собственный улавливатель.

Солнце сдвинулось где-то на невидимом за зелеными зарослями навеса небосклоне и свет над океаном изменился, окрасившись в предзакатные розовато-золотые тона. Когда углубляешься в прошлое, легко потерять счет времени. Послеобеденные звуки вокруг несколько стихли, зато размеренный шум волн перешел от медитативного убаюкивающего режима к активному побуждающему, как будто напоминая Андрею, что надо возвращаться в отель.

* * *

После разговора с Андреем Олег сбежал по лестнице со второго этажа и оказался в фойе, украшенном в колониальном стиле – бронзовые фигуры слонов перемежались диковинными композициями из тропических цветов и ширмами из сандалового дерева. За стойкой регистрации улыбался и кланялся служащий в синей униформе и белых перчатках. Олег кивнул в ответ и быстрым шагом прошел не к выходу и променаду, а направился через внутренние двери отеля в сторону сада и пляжа. Здесь почти никого не было. Постояльцы разбрелись по номерам или отправились на пешие и морские прогулки. Вокруг стояла благолепная буржуазная тишина, свойственная всем богатым отелям: только пение птиц, шум волн, сухой шорох и легкое посвистывание ветра в жестких пальмовых листьях. Олег прошел к дальней группе садовых кресел на деревянном настиле и стал рассматривать темнеющий градиентом горизонт. В этом месте океан казался особенно бескрайним, поскольку отель стоял на оконечности мыса. Здесь все предназначалось для созерцания, релакса, отдохновения. Но Олег со своими мыслями явно не вписывался в эту безмятежность.

Он никак не мог привыкнуть к тому, что, когда большую часть этого региона заливали муссонные дожди, на острове, где обнаружился Обухов, любители экзотики, как ни в чем не бывало, наслаждались непрекращающимся летом. Это противоречило всякой логике. И сколько бы ему ни объясняли, что так бывает главным образом на севере страны, к тому же год на год не приходится, – Олег никак не мог поверить своим глазам. На дворе стоял декабрь, а небо было пронзительно синего цвета, и гладкая, тишайшая поверхность моря переливалась слепящим солнечным золотом. И только где-то у горизонта, проглядывающего между замершими пальмами и округлыми кронами неведомых кустарников, виднелась мутная полоса. Местами возможны осадки. Их предупреждали.

Надо просто прийти в себя, собраться, не дать обстоятельствам взять над тобой верх. У меня же всегда получалось. Даже когда казалось, что уже край. Как тогда в Цюрихе… Как я хотел напиться и обо всем забыть. Весь этот ужас провала… По телефону кто-то беспрерывно звонил, в дверь стучали, а я долго сидел в полной темноте и тупо смотрел в окно за прозрачной шторой. Помню, как шел мокрый мягкий снег и свет от уличных фонарей становился все более желтым. Как будто совиньон блан превращался в шардоне. Да, именно так, когда хочется просто нажраться, до беспамятства, до чертиков, до всего что угодно, лишь бы исчезло то, что есть вокруг.

Олег посмотрел на часы. Начало первого. Слишком краткой получилась встреча с Андреем. Может, надо было еще поуламывать? Но Олег знал с самого начала: затея эта ни к чему не приведет. Зачем тогда время терять? Упрямый, независимый, делающий всегда все по-своему, Андрей был таким еще со школы. Даже когда казался зажатым, скованным юношей.

Поэтому сейчас он встретится с Иваном. Потом позвонит Линцу, своему продюсеру. Объяснит, что все прошло именно так, как он, Олег, и предполагал. И что надо приступать к другому плану. Этот не годится.

С Иваном, его бывшим студентом, а теперь помощником по всем вопросам, они условились увидеться в кафе в час дня. Оставалось еще минут сорок, а идти здесь всего ничего. Толкаться, как делают все, на небольшом пятачке, не хотелось. Он успеет еще в свой отель – расскажет Марго, как все прошло.

Олег поднялся из ротангового кресла, еще раз глянул туда, где над морем сгущалась буря, и направился к выходу. Консьержи в дверях, улыбаясь и кланяясь на манер китайских болванчиков, пожелали хорошего дня.

Чем дальше уходил Олег от «Тадж-Махала», тем оживленнее становился променад. Прибавлялись кафешки, магазинчики, рестораны. Между ними из райских кущ проглядывали отельчики попроще – видимо, те самые, которыми побрезговала Марго, но именно такой с удовольствием выбрал для себя Иван. Правда, его пристанище расположилось в более выгодном месте.

После полудня все больше туристов фланировало по променаду. Они присаживались в кафе, как вот эта пожилая пара – он в шортах и гавайской рубашке завсегдатая подобных курортов, она – в белой майке с принтом и тоже шортах, оба в темных очках и шляпах. Светлая одежда подчеркивала их постоянный, не уходивший с морщинистых тел загар. Привычными жестами они сняли шляпы, а официант уже спешил к их столику с двумя коктейлями в руках – с голубым кюрасао в высоченном стакане с неизменным зонтиком и пина-коладой в кокосовом орехе с толстой ярко-желтой трубочкой.

Обычная курортная обстановка. Скучные, банальные до неприличия отдыхающие, чья безмятежность и расслабленность вдруг вызвала у Олега такой приступ человеческой зависти, что захотелось разом все бросить и затаиться, скрыться от любопытных глаз, как скрылся Андрей, пожить хотя бы чуть-чуть для себя, только вдвоем, с Маргаритой. Но сейчас позволить себе подобное он не мог. Даже мыслей о таком он не допускал. И вообще, надо возвращаться к реальности.

* * *

Олег обнаружил Маргариту у бассейна – лежащей в шезлонге, преисполненной неги. Ее расслабленная поза и еще не успевший сойти итальянский загар выдавали в ней человека, для которого курорт – родная стихия. Марго умела лениться долго и со вкусом. На столике рядом красовался высокий стакан с оранжевыми остатками коктейля из апероля.

Слава богу, она расположилась на теневой стороне, где защитой от солнца служили не только жесткие заросли какого-то вечнозеленого кустарника, но и плотный бело-синий тент. Не прикрытыми от горячих лучей оставались лишь узкие, блестевшие от масла для загара голени и ступни с бежевым лаком на ногтях.

Олег всегда побаивался солнца: его северная белая кожа мгновенно становилась цвета раздраженного помидора, жутко чесалась и в конце концов сходила тонкими прозрачными лепестками диковинных форм. Олег не понимал, как можно столько времени лежать на солнцепеке, да еще получать от этого удовольствие.

Он ухватился было за полотенце, брошенное небрежно в ее распростертую пляжную торбу, лежавшую здесь же:

– Прикрыть лапки? А то еще сгорят…

– Не сгорят.

Маргарита по-кошачьи потянулась и машинально согнула колени. Ее педикюр был теперь в полной безопасности.

– Как прошла встреча?

Олег сел на толстый, такой же бело-синий, как и тенты, матрац, застилающий солидный деревянный шезлонг. Пожалел, что не поднялся в номер, не бросил там сумку, не переоделся. Можно было бы и поплавать. Обычно в гостиничном бассейне плескались мамаши с детьми или брызгались надоедливые отроки, от которых устали родители. Но сейчас тишина, никого, только Марго. Он чуть не забыл: в час они условились с Иваном обсудить дальнейшие действия.

– Встреча? – бросил Олег, оглядываясь рассеянно по сторонам. – Прошла отлично. На высоком, так сказать, дипломатическом уровне.

Он нервно тряхнул головой, отчего дизайнерски выстриженная прядь еще больше стала мешать глазам, и он сдвинул ее пятерней.

– Что ты имеешь в виду? – Маргарита села, опустив ступни на раскаленную плитку и вскрикнула.

Олег пододвинул ей шлепанцы:

– Ну что-что… Послали меня вежливо. Как я и предполагал, но мне почему-то никто не верил.

– И что теперь?

– Теперь мы с Иваном встречаемся, в «Орхидее». Там все и обсудим… Кстати, уже пора, – он сдвинул свои темные очки на кончик носа и посмотрел на часы. – Ты со мной?

– С тобой…

– Тогда советую поторопиться.

– Ничего, подождет.

Марго ловко накинула на себя полупрозрачное кимоно, забросила на плечо объемную торбу и встала в позу балерины, ожидающей аплодисментов:

– Та-дам! Я практически готова.

– Да уж вижу… На минуту зайдем в номер, выберем тебе что-то более прозрачное.

– Ты шуток не понимаешь?

* * *

Бар «Орхидея» располагался на соседней улице. Это было небольшое, относительно старое заведение, выдержанное в послевоенном колониальном стиле. Под тентами в саду стояли несколько ротанговых плетеных столиков с креслами. Сам сад представлял собой сочетание разного вида пальм, высоких и низких разнообразно подстриженных кустов. По центру была сооружена круглая клумба с белыми и пурпурными орхидеями, обложенная крупными природными камнями.

Олег с Маргаритой прошли по безлюдной извилистой дорожке, кивнули бармену за стойкой, где шумела кофеварка, и увидели Ивана за дальним столиком, под медленно вращающимся вентилятором. Тот помахал рукой, приподнимаясь им навстречу.

– Привет, извини, что опоздали, – Олег пожал ему руку и быстро отодвинул от стола кресло для Марго.

– Повесь на вешалку… там, с твоей стороны, – она протянула ему широкую соломенную шляпу с бежевой шелковой лентой и проворно уселась, оглядываясь и призывая бармена.

– Всем привет, – начал Иван. – Я пока никому ничего не заказывал…

Он явно ждал ответного приветствия от Маргариты.

– Не бери в голову. – Олег машинально покрутил закатанное в пластик, видавшее виды меню. – В такую жару ничего не хочется. Только пить. Марго, а тебе чего?

Но Маргарита уже оглашала подошедшему бармену списочек: фирменное мороженое из орхидей, мохито, а позже чашечку эспрессо.

– No sugar, no milk, – она твердо упредила возможные вопросы.

Олег попросил бутылку минеральной воды и лед.

– Ну что ж, – объявил он, как только бармен отошел, – наше тайное заседание священного ордена прошу считать открытым.

Иван и Маргарита переглянулись и молча уставились на главу «ордена».

– Ладно, знаю, что вы ждете отчета. Марго, в принципе, уже в курсе. Докладываю тебе, Иван.

Подошедший с подносом официант поставил на стол бутылку воды неизвестного местного бренда и широкий стакан со льдом и щипцами. Перед Маргаритой вырос высокий стакан с шипящей газированной жидкостью, из которой торчали веточки мяты, дольки лайма и небольшого размера крошащийся айсберг. Это зрелище на минуту отвлекло внимание присутствующих.

Официант пожелал хорошего отдыха, сунул под мышку поднос и удалился за стойку готовить мороженое и кофе.

– Так вот, – продолжил Олег, – как я и предполагал с самого начала, предложение выступить со мной в программе популярной классической музыки Обухов отверг. Не могу сказать, что я сильно настаивал. Просто понимал, что это бесполезно. Он на своей и только на своей волне. У него все есть, и делает он исключительно то, что хочет. Все предельно рационально и здраво. С чего бы ему возиться с неудачником типа меня?

Олег замолчал. Иван и Маргарита не решались нарушить тишину. Стало слышно, как верещат поблизости неведомые птицы и шлепает над головой вентилятор.

Он бросил в стакан несколько кубиков льда и залил шипучей минералкой:

– Так что, как мы и предвидели, ситуация вынуждает нас перейти к плану Б. Жду, Иван, теперь подробностей от тебя.

Тот поглядывал исподлобья то на Олега, то на Маргариту.

– Ну а какие подробности? Предварительный план вы знаете. За последние дни я кое-что уточнил. Выяснил, что ночные клубы типа стриптиз-баров или go-go он не посещает. Чтобы его как-то выманить и устроить ловушку, остается салон эротического массажа. Или просто салон. Любой массаж можно сделать эротическим. Здесь это несложно. Кое-что я уже узнал.

Бармен принес мороженое в вазочке, напоминавшей раскрывающийся цветок, и кофе.

– Ты сколько еще здесь пробудешь со своими туристами? – Олег напряженно смотрел на Ивана.

– Ну смотрите, в нашей фирме обычно делается так. Группы для юго-восточного направления, на котором мы специализируемся, набираются практически в постоянном режиме. Клиентам не всегда нужен сопровождающий. Подготовленные люди есть и здесь, среди постоянно проживающих. Компания с ними сотрудничает. Но я могу убедить начальство, что для очередной группы сопровождающий необходим или что у меня есть дела, требующие присутствия… Поэтому… в Москву я вернусь ровно через неделю. Как раз время есть, чтобы провернуть то, что хотели. Потом меня не будет дней пять… Ну а там уж снова наберется группа. Вернее, она уже набирается. Поэтому через двенадцать дней я буду здесь, на месте, чтобы разруливать ситуацию дальше.

Олег громко выдохнул и сделал три больших глотка из стакана:

– Все должно быть четко и слаженно. Перед самой операцией проверь все еще раз. Если надо добавить денег, говори. Марго не будет возражать. Ведь так, солнце мое?

– В зависимости от обстоятельств. – Маргарита шумно втянула через трубочку остатки коктейля.

Олег как будто пропустил это мимо ушей и с напором спросил:

– Значит, завтра или послезавтра приступаем?

– Пока не могу сказать определенно. Кое-что нужно уточнить. Скорее всего, послезавтра или через пару дней.

– И самое главное… – Олег нервно тряхнул стрижкой. – Пальцы. Его руки при задержании не должны пострадать. Мы можем на это повлиять?

Иван напряженно смотрел куда-то перед собой.

– Гарантировать ничего не могу. Полицейские здесь люди простые. Им трудно бывает объяснить. Но я попробую…

II

Старая булочная была внутри вся залита солнцем. Даже удивительно, что в любой серый и ненастный день – и осенью, и зимой – здесь было одинаково светло. Входная дверь магазина располагалась на углу старинного здания. Высокие арочные окна с низкими подоконниками выходили на юг и юго-запад, поэтому солнечный день здесь длился долго, играя в свое удовольствие в стеклянных витринах и посверкивая на конфетных обертках, будто на зеркальных осколках.

Елена Васильевна, по обыкновению, приходила сюда купить хлеба – батон белого, половинку бородинского, ведь Андрюша признавал только бородинский. Может быть, что-то еще к чаю? Она нерешительно стояла у витрины, не зная, что выбрать. Вернее, она знала, что, изучив глазами все изобилие на полках, она опять остановится на овсяном печенье и батончиках «Рот Фронт». Долгая жизнь в глубинке, где магазины никогда не могли похвастаться богатым выбором – не то что здесь, в Москве, – сделала свое дело. Елена Васильевна в очередной раз потянулась к овсяному печенью, которое так любил ее дорогой Володя, хотя Володи не было в живых уже больше пяти лет, и к батончикам, к которым так привык с детства Андрюша.

Сама она к сладкому оставалась всю жизнь равнодушна. Но стоять у витрины кондитерского отдела любила, любила вдыхать приторный запах сдобы, за долгие годы пропитавший это помещение с толсто крашенными стенами и потертыми полами. К запаху сдобы примешивалось что-то карамельное или ванильное – то, что подсознательно возвращало ее в детство, к далеким дням, когда конфеты были исключительно праздничным лакомством и покупались только к Новому году, дню рождения или совсем редко под настроение.

Продавцы привыкли к этой хрупкой пожилой женщине, никогда не торопили, поглядывали на нее с затаенным интересом и даже любопытством. Скромно одетая, но ухоженная, всегда на каблуках и с прической, обычно в шляпке, но зимой, как сейчас, в аккуратной меховой шапочке, она производила впечатление человека, чей тихий достаток позволял пройти через все вихри неспокойных времен и быть неизменно уместным и в булочной арбатских переулков, и в Большом театре.

Расплатившись на кассе и уложив покупки в свою привычную из темно-синей ткани сумку – пластиковые пакеты Елена Васильевна не признавала, – она вышла на улицу. Позднее зимнее солнце грело почти по-весеннему. Она не стала переходить на другую сторону переулка, где была тень и хуже расчищен тротуар. Перебежав на перекрестке проезжую часть, она оказалась на узкой, посыпанной песком дорожке, вернее на том, что от нее осталось из-за припаркованных почти вплотную к фасадам автомобилей.

Конечно же, с тех пор как они здесь поселились, машин и людей прибавилось, облик района изменился. Но на Гоголевском, у метро, было еще суетнее. Здесь, на Сивцевом Вражке, несмотря ни на что, оставалось еще ощущение тихого центра.

Переехали они сюда перед самой перестройкой – Андрею, как лауреату международного конкурса, государство предоставило квартиру. Муж Володя был еще жив, хотя сердце уже пошаливало. Сказывались бесконечные переезды, казенные квартиры, многолетняя работа на Севере. Когда они узнали, что могут выбрать из трех адресов – у метро «Университет», на Ленинском или на «Кропоткинской», семейным советом было решено остановиться на последнем варианте, хотя квартира здесь была поменьше и без балкона. Но после всех заснеженных просторов и холодных северных ветров так хотелось чего-то уютного и даже более тесного, что долго и думать не пришлось.

Всякий раз, когда она шла этими улочками к дому, она радовалась милому и обжитому московскому центру, где все дома наособицу, у каждого свой фасад. Дома были разные – и по возрасту, и по архитектурному стилю, но каждый всем своим видом показывал, что он здешний, местный и очень здесь нужен. Более чем столетний особняк старался произвести впечатление бодренького старичка, который хоть и ушел в землю почти до подоконников первого этажа, но еще – о-го-го! – даст фору молодым. Жилой конструктивистский дом, состоящий из гнутых поверхностей и странных углов, пытался заявить всем, что он тоже тут не чужой. Но истинными хозяевами этой улицы по праву считались бывшие доходные дома. Они перекликались друг с другом оттенками блеклой фасадной краски – от кремовой и желтоватой до салатовой и серой. Некоторые похвалялись вазонами и даже львами на фасаде, другие предъявляли, как свидетельство благородного происхождения, барельефы с нимфами. Окна тоже все были разные и напоминали картины, развешанные в музее. Одни – в строгих лаконичных рамах, другие – пышно декорированные лепниной и фронтонами.

Все эти дома, стоявшие тесно друг к другу, создавали у Елены Васильевны ощущение приватности, семейственности, старого, немного ветхого уюта. Она проходила вдоль этих фасадов, заглядывала во дворы, становившиеся с каждым годом все более родными, замечала в окне кошку, равнодушно смотревшую на нее, и взглядом ей отвечала: теперь я тоже здешняя. Даже горбатый тротуар с дырами в асфальте, по которому сейчас было особенно неудобно идти, не мог испортить впечатления. Все, что ее сейчас окружало, было обточено многими чужими жизнями, как морской камень волной, и ей не пришлось в свое время и привыкать – будто сунула уставшие ноги в домашние тапочки. Казалось, что она жила здесь всегда.

Они с Володей были горды сыном, теперь уже пианистом с мировым именем, были счастливы оказаться все вместе под одной крышей. Одному богу известно, как она тосковала по Андрюше, когда он жил в интернате при Центральной музыкальной школе, а потом в консерваторском общежитии. Они с мужем тогда оставались еще в Коломне – Володя директорствовал и преподавал, как и раньше бывало, в местном училище, она по-прежнему работала в музыкальной школе. Виделись с Андрюшей нечасто. Даже из Подмосковья в Москву не наездишься. Когда в школе учился, навещали его раз в месяц, да и то – по очереди. У музыкантов-преподавателей всегда так – выходных почти не бывает. То отчетные концерты, то совместные репетиции, то выездные мероприятия, выступления. Но никто не роптал – надо так надо.

Андрюша тоже, когда повзрослел, стал вроде чаще домой наведываться, но потом закрутилось-завертелось. Помимо учебы – конкурсы, репетиции, концерты, встречи. Но главное – все не зря. Теперь Андрюшу знает весь мир как пианиста и дирижера. Вот только последнее обстоятельство Елену Васильевну немного беспокоило. Работа с оркестром его изматывала, отнимала силы, а ей так хотелось, чтобы он больше выступал как солист. С другой стороны, она понимала, что быть дирижером и почетно, и престижно, и самому Андрюше интересно.

Но оркестр – это люди, а для Андрюши сходиться с людьми – не самая сильная сторона. Даже дома он бывал обычно замкнут и отстранен, погружен в свои мысли. Гостиная, где стоял рояль, давно уже превратилась в его рабочий кабинет, двери которого были, как правило, прикрыты. Книжные полки, его любимое кресло под старым торшером – вот и вся обстановка. Елена Васильевна старалась лишний раз сына не тревожить – ни когда из-за дверей раздавались звуки «Бехштейна», ни тем более когда музыка затихала.

Большую часть времени Елена Васильевна проводила в своей небольшой спальне или на кухне. В квартире была еще одна отдельная комната, которая считалась кабинетом отца, Владимира Ивановича, где стоял его письменный стол, застекленный шкаф с нотами и книжками и раскладная кушетка. После смерти мужа Елене Васильевне казалось, что пустота поселилась в этой части квартиры навсегда. Спальня Андрея располагалась за гостиной в малюсенькой смежной комнатке, и на родительской половине он почти не бывал. В кабинете мужа и в их прежде общей, а теперь только ее спальне все вещи как будто кричали, что времена семейного счастья прошли, впереди только немощь и болезни. Конечно же, если не считать успехов сына. Но это его, а не ее жизнь, и она это понимала.

Как-то перед новым годом позвонила коллега по школе в Коломне и попросила помочь. Дочь Машенька подросла, весной заканчивает то самое училище, где работал Володя, и очень хочет поступать в Гнесинку. Но в Москве у них близких родственников нет, есть неблизкие, но отношения с ними не сложились. Поэтому Жанна Аркадьевна, как звали коллегу, отважилась обратиться к Елене Васильевне.

Надо сказать, что Елена Васильевна была всегда рада звонкам своих бывших коллег или учеников. Они не просто делились с ней своими новостями, но главное – напоминали ей о молодости, о ее любимом деле, несмотря на то что прежняя жизнь не была легкой и безмятежной. После переезда в Москву она больше не работала. Хотелось посвятить как можно больше времени семье. Особенно Андрюше, как ей казалось, нужна была поддержка, да и заработок ее уже не играл, как раньше, роли – сын обеспечивал всем, чем нужно, и даже больше.

Идея, что Машенька поселится на время поступления у нее, порадовала Елену Васильевну. Живая душа в доме, а если верить Жанне Аркадьевне, еще и расторопная, хозяйственная, может быть и помощницей. Андрюша не придал особого значения тому, что у них поживет какая-то девочка или девушка, его это не касалось, летом у него начиналась активная фестивальная жизнь, разъезды. Он совмещал европейские сольники, выступления с оркестрами, участие в жюри конкурсов. Дел наваливалось много, и ему было совсем не до Машеньки.

Елена Васильевна не заметила, как подошла к дому, но погода была так хороша, что не хотелось уходить от этого солнца и по-весеннему прогретых тротуаров. И все же она нажала на истертые кнопки подъездного кода.

* * *

Елена Васильевна повернула ключ в замке, и музыка за дверью тут же затихла. Она беззвучно закрыла за собой входную дверь, осторожно положила ключи на полку у зеркала, чтобы они не брякнули. В прихожей появился Андрей, как всегда задумчивый и немного растрепанный. Он взял сумку из рук матери, чтобы отнести на кухню:

– Чуть не забыл. Тебе звонили. Кажется, Жанна Эдуардовна. Или Леонардовна…

– Может быть, Аркадьевна?

– Может. Я не исключаю, – и он мило улыбнулся, зная, что она никогда не обижается на такие мелочи.

– Это насчет Машеньки. Она будет поступать в Гнесинку и немного поживет у нас. Хорошая девочка, из хорошей семьи.

– Мам, ну зачем тебе какая-то Машенька? Нам так хорошо с тобой. Кстати, чай будем пить? Мне через час на репетицию.

– Ты уедешь почти на три месяца! А я одна? Почти все лето?

– Давай тебе купим путевку в санаторий? – он опять широко улыбнулся. – Будешь принимать жемчужные ванны и ни о чем не беспокоиться.

– Не люблю я эти ванны и массажи. И к санаториям не привыкла. Я дом свой люблю. И тебя вот люблю. И хочу, чтобы ты был счастлив…

Елена Васильевна продолжать не стала, испугалась. Вдруг истолкует так, что эта Машенька – еще одна девушка, с которой она постарается его непременно свести поближе.

Она налила в электрический чайник воды и нажала на кнопку. Почти сразу он зашумел. Звуки закипающего чайника вместе с низкими лучами солнца за окном, отражавшимися в стеклах соседнего дома, наполнили кухню весенним теплом.

Еще одна весна. Еще один год. Елена Васильевна почему-то мерила жизнь именно веснами. Может быть, потому, что ее дорогой и единственный сын родился седьмого марта, как подарок ей к Международному женскому дню? Но почему же все так получается? Такой талантливый и такой успешный, а личная жизнь не складывается. Она понимала, что не должна рассуждать, как те матери, чьи сыновья и к сорока годам не могут создать семью. Нельзя к Андрюше подходить с обычными мерками. Он и в детстве был особенным мальчиком, и сейчас его жизнь никак не назовешь ординарной. И, честно говоря, она не представляла, как бы он смог совместить свою бесконечную занятость с заботами семейного человека. Он же всегда либо за роялем, либо с партитурами.

С другой стороны, она отчаянно боялась, что сын так и останется старым холостяком. Одиночество в старости, когда ни детей, ни друзей, – может ли быть что-то страшнее? Чем ее сын хуже других? Он же приводил домой девушек и даже знакомил. Взять хотя бы Лику. Он приходил с ней последний раз, наверное, полгода назад. Лика скрипачка, они тогда готовили программу для новогодних концертов, должны были играть в дуэте. У Елены Васильевны душа просто пела: хорошенькая, хрупкая, нежная, воспитанная, умненькая Лика и рядом Андрюша, несколько смущенный. Они так весело болтали. Но потом что-то случилось, Лика больше не появлялась, Андрюша замкнулся, а Елена Васильевна его ни о чем больше не спрашивала.

Вернее, спрашивала она больше себя. Может, и не нужны ему все эти столичные капризные девушки? Пусть будет не звезда, зато хозяюшка. Да хоть бы и провинциалка, лишь бы о нем заботилась, и ей опора не помешает.

– Чай готов!

* * *

Раздвинув шторы в гостиной, Елена Васильевна приоткрыла окно и выглянула во двор. После ночного дождя июльский воздух наполнился душноватой влагой. Тяжелая листва еле шевелилась под слабым ветерком. Она вспомнила, что заправила стиральную машину, но включить забыла. По пути в ванную заметила, что ноты Машеньки небрежной кучкой лежат на крышке рояля, их надо бы убрать. Хорошо, что Андрюша уехал и не видит этого беспорядка.

Сегодня Елена Васильевна не находила себе места. Утром она проводила Машеньку на экзамен. Первый, как обычно, по специальности. И чуяло ее сердце, что добром это не кончится.

Машенька поселилась у них две недели назад. Слава богу, Андрюша к тому времени уже улетел во Францию. Жанна Аркадьевна предупредила Елену Васильевну, что приедет вместе с дочерью, чтобы обсудить некоторые детали ее проживания. Елена Васильевна думала, что коллега предложит деньги и готовилась решительно от них отказаться. Но дело свелось к быстрой инспекции квартиры и комнаты, приготовленной для Машеньки.

Когда Елена Васильевна открыла им дверь, она ахнула. На пороге стояла милая девушка, совсем не похожая на себя в семилетнем возрасте, когда они с мамой приехали в Москву покупать школьную форму, а заодно и проведать Елену Васильевну. Тогда девочка произвела не лучшее впечатление. Некрасивая, напоминавшая лицом лягушонка из-за приплюснутого носа и слишком широкого рта, девочка, улыбаясь, еще больше дурнела: обнажались ее редковатые неровные зубы. К тому же она была нелепо одета. Кофта с оборками на рукавах и воротничке, как будто большего, чем нужно, размера, совсем не сочеталась со спортивными лосинами. Единственным украшением Машеньки в детстве были ее золотистые волосы. Мягкие, будто взбитые, кудри явно не слушались ни резинок, ни заколок, выбившиеся пушистые пряди доходили до плеч.

Теперь Жанна Аркадьевна расплывалась от удовольствия, понимая, какое впечатление производит изменившаяся Машенька. Конечно, ее по-прежнему нельзя было назвать красивой, но все-таки она невероятно похорошела. Черты лица смягчились. Нос как будто подобрался и не казался приплюснутым и широким. Рот, хоть и был крупноват, но воспринимался как симпатичная особенность. Маша стала обаятельной, научилась аккуратно и совсем немного пользоваться косметикой. Теперь улыбка ей очень шла. Самое главное – улыбались ее распахнутые доброжелательные глаза, и Елена Васильевна поймала себя на том, что уже привязывается к этой девушке.

Жанна Аркадьевна как-то очень быстро, даже не сняв босоножек, окинула взглядом комнату, которую Елена Васильевна так старательно готовила для Машеньки, чмокнула дочь в щеку и заспешила по своим делам.

Они остались вдвоем. Елене Васильевне хотелось все сделать по высшему разряду. Комнату покойного Володи она изменила тщательно и в то же время бережно по отношению к памяти ее истинного хозяина. Она подвинула книги и ноты в шкафу, освободила два ящика и полку в старом письменном столе – должна же девочка куда-то класть свои книги, ноты и тетрадки. Правда, в кабинете не было никакой мебели для одежды, но Машенька пробудет недолго. А если задержится, они что-нибудь придумают.

Елена Васильевна переживала, что ей придется Машеньку кормить по расписанию. Готовить она не любила, привыкла обходиться каким-то перекусом, тем более что Андрюша всегда обедал где-то по кафешкам, вечером чаще всего были концерты, а дома обычно пили чай. Но Машенька горячо попросила не беспокоиться на этот счет. Она любит возиться на кухне и многое умеет – и кашу сварить, и омлет взбить, и картошку пожарить.

Машенька действительно оказалась очень хозяйственной девочкой и многое сразу взяла на себя. Она выхватывала у Елены Васильевны пылесос и швабру и с энтузиазмом отдраивала всю квартиру. Она не давала ей чистить овощи и тут же брала все в свои руки. Елена Васильевна чувствовала себя неловко. Машеньке надо заниматься, а она по дому хлопочет. Что она скажет потом Жанне Аркадьевне? Но со временем Елена Васильевна стала замечать – Машенька только рада отвлечься от своих учебников. И даже на рояле играть она прекращала моментально, если слышала, как Елена Васильевна что-то делает на кухне.

Было видно, что настроение Машеньки поднимается, когда она помогает готовить обед, и тускнеет, когда приступает к ненавистному ей Ганону. Признаться, Елена Васильевна тоже уставала от игры Машеньки. Как педагог, она слышала все огрехи девочки, понимала, что ее способности не вполне соответствуют тому, что будут ждать от нее в приемной комиссии. Но вдруг повезет? Попадется кто-то не слишком привередливый, или будет недобор, или, например, побольше людей решат взять на первый курс, чтобы потом отсеять. Всякое бывает. И не ей лезть в чужую судьбу, она ей не мать, слава богу.

В первую очередь Елену Васильевну раздражала подборка произведений, которые Машенька включила в свою программу для экзамена. Все слишком избитое, часто исполняемое в музыкальных школах и поэтому надоевшее. А главное, что расстраивало ее как преподавателя, – пьесы были выбраны по принципу «лишь бы попроще». Взять хотя бы первую прелюдию Баха из «Хорошо темперированного клавира». Она действительно совсем несложная, ее легко запомнить и легко играть. Но впечатление от нее должно быть таким же легким, прозрачным, как от первой летней паутинки с капелькой июньского дождя, качающейся на фоне солнца.

Поначалу Елена Васильевна пыталась девочке это объяснить. Но Машенька смотрела на нее своими широко расставленными прозрачными глазами и как будто не совсем понимала, что от нее хотят. Эту пьесу она давно выучила, это было просто, и теперь на нее не стоило тратить время. У нее хорошо получалось, никаких ошибок она не делала. Все было чисто. Ее учили именно так и исполнять Баха – уверенно, громко, ровно.

Один раз Елена Васильевна все-таки решила сыграть первую часть бетховенской сонаты, выбранной Машенькой для экзамена. Чтобы показать наглядно, что в ней требуется и как надо относиться к некоторым местам. Реакция девочки была неожиданной. Она расплакалась и убежала в кабинет. Не надо было так расстраивать ребенка, теперь она поймет, что нормальный уровень для нее просто недостижим, и это может стать травмой, которая отпечатается на всей ее жизни. Но когда Елена Васильевна потихоньку постучала в дверь кабинета и присела рядом с Машенькой на кушетку, она услышала:

– Как же я устала от этой музыки.

– Не переживай. Пойдем пить чай с конфетами. Я купила твой любимый грильяж.

Елена Васильевна сдалась и больше не пыталась ничего исправлять в игре Машеньки или давать подсказки. В конце концов, если она не поступит, для нее мучения закончатся. Но вот что делать с Жанной Аркадьевной? Видимо, придется принимать удар коллеги на себя.

Сегодня, скорее всего, все решится. Елена Васильевна с нетерпением ждала новостей – она так боялась провала Машеньки и в то же время знала, что это будет всем только на пользу, даже ее маме.

Она ходила по квартире, раскладывая книги и ноты по местам, поправляя покрывала на кресле и диване в гостиной. Ноты Машеньки она решила унести в ее комнату.

Елена Васильевна всякий раз с содроганием открывала родную дверь. За две недели она немного привыкла к тому, что кабинет мужа, семейная святыня, превращается в пещеру чужого подростка. Но окончательно смириться не смогла. Строгий аскетичный кабинет постепенно сделался похож на девчачью комнату в общежитии. Елена Васильевна не могла взять в толк, как в Машеньке могли уживаться такие противоречивые черты характера: с одной стороны, хозяйственность, с другой – такая неряшливость. В первые дни Елену Васильевну доводили до зубовного скрежета разбросанные кофточки со стразиками, лифчики и трусы в рабочем кресле Володи. На столе, на самом видном месте, учебники и тетрадки лежали кучами вперемешку с бесконечными баночками, флаконами духов, косметикой во всех возможных упаковках и многим другим, совсем Елене Васильевне непонятным. Машенька ничего не убирала внутрь, в ящики и на полки. Все было на виду, на всех поверхностях. Апофеозом стали колготки, болтавшиеся на приоткрытой дверце книжного шкафа, и трусишки, развешанные для сушки на бюсте Чайковского. Елена Васильевна все это иначе как какое-то тайное глумление, надругательство, животную метку не воспринимала.

Постепенно Елена Васильевна приучала Машеньку держать свои вещи аккуратно сложенными, не разбрасывать их по всей комнате, лишние книжки и тетрадки после занятий убирать в стол, белье складывать и держать в своей сумке.

И вот сегодня она с некоторым удовлетворением заметила изменения. Вещи девушка разложила, как ее и просили, правда голубая юбка так и осталась брошенной в кресло, видно, в последнюю минуту Машенька не могла решить, что лучше надеть. И, как некая смысловая доминанта, на поверхности письменного стола, ровно посередине, лежала надорванная упаковка прокладок. В конце концов, если она и про Баха не поняла, почему должна понимать про деликатность в чужой комнате.

Когда Машенька позвонила в дверь, еще не было двенадцати. Как рано! По всем прикидкам Елены Васильевны экзамен должен был закончиться в три, а скорее всего, в четыре часа дня. Неужели что-то случилось?

Машенька была зареванная, но уже отплакавшая. Ее пышные золотистые волосы растрепались, заколка висела на выбившейся пряди, будто муравей на травинке. На лице – смятение и какая-то непонятная решимость. В руке Машенька держала большой пакет из продуктового магазина. Елена Васильевна побоялась задавать лишние вопросы.

– Я провалилась, – басом сказала девушка, сбросила на ходу в коридоре босоножки и прошла в кухню.

Елена Васильевна растерянно последовала за ней. Машенька шмякнула на стол пакет. Из него выкатились две бутылки молока и банка горчицы.

– Подожди, расскажи по порядку. Что произошло?

– А нечего рассказывать, запуталась в сонате, хотела начать заново, а они мне сказали, что уже хватит и что я свободна.

Машенька продолжала выкладывать из пакета чипсы, шоколадки, жвачки и другую ерунду.

– Ой, что-то я не то накупила. Еще молока вместо кефира взяла.

Она попыталась разодрать упаковку с чипсами, но та никак не давалась. Машенька чуть ли не стонала от напряжения и отчаяния. Но чипсы были запечатаны намертво. Машенька отшвырнула упаковку, отвернулась к окну и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Елена Васильевна попыталась ее приобнять за плечи:

– Давай я позвоню и узнаю, можно ли написать апелляцию. Они должны разрешить тебе попробовать еще раз. Раньше так делали. Мы скажем, что ты очень волновалась.

Слова Елены Васильевны звучали неубедительно даже для нее самой. Но Машенька словно и не слышала, а только твердила сквозь слезы:

– Она меня убьет. Мать меня убьет. Вы ее плохо знаете. Это с вами она такая хорошая, а с другими… совсем не такая.

Но Елене Васильевне не надо было рассказывать, какая на самом деле Жанна Аркадьевна. Все-таки они много лет работали вместе. Жанна Аркадьевна изо всех сил старалась соблюдать приличия, быть вежливой и даже ласковой с учеником, но стоило тому проявить невнимание к ее предмету – а преподавала она музлитературу, что многими воспринималось как нечто необязательное, – преподавательница превращалась в фурию. Лицо ее покрывалось красными пятнами, слова сочились ядом. Кто-то из преподавателей говорил, что у нее серьезный комплекс. Ведь не разрешили ей когда-то вести специальность: требования ее были непонятны, замечания противоречивы и запутанны. А показать то, что было нужно от детей, не могла. Играла плохо, ковыряла пальцами по клавишам, бросала незаконченную фразу. Поговаривали, что музыку она совсем не понимает, а работает в школе только благодаря какому-то блату в администрации города. В конце концов ее ученики показывали на отчетных концертах худшие результаты, а родители писали жалобы.

Но добиваться своего Жанна Аркадьевна умела дай бог каждому. Отсутствие таланта она компенсировала силой воли, из тупиков в отношениях ловко выворачивалась. Если кто-то из коллег задевал ее самолюбие, она всегда брала реванш: либо объявляла открытую войну, отвечая на одно замечание целым залпом жалоб и доносов, либо унижала и мстила тихо, безошибочно нащупывая слабые и болезненные точки. Свидетелей, как правило, не было, и ее едкие ответки коллеге в конечном итоге считали слухами и фантазиями глубоко обиженных людей.

– Хотите, я вам расскажу, как она меня заставляла диктанты по сольфеджио дома писать? – Машенька резко обернулась, показав опухшее лицо. – Да она издевалась надо мной! За то, что мне было трудно в этом долбаном училище. Она ведь все хотела, чтобы я лучше всех была. Если у нее самой не получилось. А я была хуже всех. Вы слышите?! Хуже всех!!!

Раздался телефонный звонок. Жанна Аркадьевна, легка на помине.

– Елена Васильевна, дорогая, есть ли новости от нашего сокровища? – сладко пропела коллега.

Елене Васильевне так хотелось сказать, что еще рано для новостей, и дать себе собраться с мыслями. Понять, как лучше защитить Машеньку от всех страшных последствий. Но она решила говорить открыто.

– Машенька провалилась…

Пауза была недолгой. И тон сменился на противоположный:

– Что-о-о-о-о?! Дайте ей трубку.

– Извините, она расстроена и говорить пока не может. Да и мне сейчас будет трудно что-либо вам объяснять. Позвоните позже.

– Я столько в нее вложила, в эту негодяйку, лентяйку. Столько денег, сил, а она? Сколько трудов – и коту под хвост…

Елена Васильевна положила трубку.

– Пойдем, я помогу тебе умыться.

Машенька как-то обмякла, ее злость сменилась на безразличие, и, размазывая радугу по лицу, она побрела за Еленой Васильевной в ванную.

Стиральная машина гудела на максимально шумном режиме отжима, готовясь завершить полный цикл. Говорить здесь было невозможно, да и не нужно. Все и так понятно. Машенька стояла обреченно перед раковиной, в одеревеневшей позе опустив руки и лицо, пока Елена Васильевна откручивала краны и все трогала рукой струю – когда же она нагреется. Только сейчас вспомнилось, что в доме должны были с утра отключить горячую воду. Струя из горячего крана продолжала течь, только остывшая. Ну ничего, свежéе будем. Елена Васильевна поглядывала в зеркало то на себя, то на Машеньку. Как же так получается, что совершенно чужой человек вдруг становится таким близким, и уже невозможно отдать его в руки озлившейся родной матери, невозможно пустить ситуацию на самотек и наблюдать бесстрастно, как судьба куражится над этим несмышленым созданием.

Машенька, как будто услышав эти мысли, подняла испачканное тушью и помадой лицо и, встретившись глазами в зеркале с Еленой Васильевной, измученно застонала.

– Ну-ну, давай уже успокаиваться.

Елена Васильевна проводила рукой по золотистым волосам Машеньки, пытаясь пригладить непослушные пряди. Вода из крана продолжала хлестать в раковину, стиралка, после особенно громких конвульсий и содроганий, затихла.

– Держи мыло, сначала хорошенько руки помой. Тебе помочь или сама справишься? – Елена Васильевна теперь хотела отвлечь Машеньку болтовней. – Когда Андрюша был маленький, мы с ним так приговаривали. Водичка-водичка, умой мое личико…

– Мне мама ничего такого не приговаривала, ей некогда было, – буркнула Машенька, намыливая руки и пытаясь одновременно смыть темные разводы под глазами.

Она яростно терла серые от туши веки. Щеки стали пунцовыми, губы распухли, и рот от этого казался еще крупнее. Машенька посмотрела на себя в зеркало:

– Я просто тупая уродина.

– Ну, знаешь, хватит уже. Вытирайся и пойдем на кухню.

Елена Васильевна привычным движением нажала кнопку чайника, выдвинула ящик с приборами, стараясь сообразить, что им может понадобиться. Наконец взяла ножницы, подняла с пола брошенный пакет с чипсами, отрезала аккуратно край раскрашенной фольги и высыпала содержимое на нарядное керамическое блюдо, поправляя и красиво укладывая ломкие рыжие картофельные лепестки. Поставила свои любимые ломоносовские чашки с кобальтовой «ленинградской» сеткой. Нарезала на кусочки батончик «Марс», обнаруженный на дне пакета. Вместе с распакованными палочками «Твикс» они превратились в шоколадное ассорти в старой конфетнице, ставшей за многие годы семейной реликвией.

– Как у вас всегда красиво! – воскликнула Машенька и грустно улыбнулась. – Вот мама так никогда в обычные дни не делает, только повторяет, что у нее нет времени со мной возиться.

Елена Васильевна разлила кипяток в чашки, опустила чайник на подставку и пристально посмотрела на Машеньку:

– Так, давай договоримся. На маму не обижаться, плохого не вспоминать, и, кстати, у нас сегодня не обычный день, а очень даже особенный, почти праздник.

Глаза заинтригованной Машеньки еще больше округлились.

– Да? У вас праздник?

– У нас! Мы с тобой прямо сегодня начнем новую жизнь, а ты мне прямо сейчас расскажешь, чем тебе больше всего на свете нравится заниматься. Кстати, сто лет не ела чипсов.

И Елена Васильевна громко хрустнула рыжим зажаристым лепестком, оказавшимся довольно жестким, пересоленным и к тому же неприятно отдающим чесноком, хотя про чеснок на упаковке ничего сказано не было. Но Елена Васильевна виду не подала.

Машенька задумчиво болтала в чашке чайным пакетиком, пока вода не сделалась почти черной:

– Я даже не знаю, меня об этом никто никогда не спрашивал…

– А ты подумай, не спеши, мы же никуда не торопимся. Вот ты любишь, например, готовить. А может быть, ты так же любишь шить, или рисовать, или решать задачки по математике

– Ну не математика точно… Готовить я, конечно, люблю, но это больше привычка, мама так приучила. А вот чтобы прям больше всего в жизни… Вообще-то я книжки люблю читать, но мама всегда говорит, что это пустая трата времени, ничего хорошего из этого не выйдет и что не собираюсь же я всю жизнь просидеть, уткнувшись в страницу.

– Что ты! Это прекрасное занятие. Можно поступить на филологический, стать специалистом по литературе, преподавателем русского языка. А вдруг ты сама захочешь книжки писать?

Машенька даже рассмеялась.

– Я? Писать? Ну это вряд ли.

– Все. Решено. Допивай чай, и мы пойдем в «Дом книги», купим в первую очередь справочник для поступающих. Там всегда пишут, где какие факультеты, какие экзамены и когда принимают. И еще пособия для подготовки. И ты попытаешь счастья – если не в этом году, на вечернее отделение, то в следующем обязательно. Время в запасе будет, можно и в университет.

– Елена Васильна, а мы сможем еще просто книжек купить, обычных, ну в смысле художественных? Мне так их не хватает. А то у вас все про музыку, да про пианистов с дирижерами.

– Конечно сможем! Обязательно! Сегодня же праздник, новая жизнь.

Телефонный звонок буквально разрезал воздух, успевший наполниться мечтаниями, и вернул Елену Васильевну и Машеньку на землю. Усилием воли Елена Васильевна заставила себя взять трубку и сразу, как можно сдержаннее, произнесла:

– Жанна Аркадьевна, я вам перезвоню.

Положила трубку и увидела ужас на лице Машеньки. Хладнокровно вытащила вилку из телефонной розетки и спокойно скомандовала:

– Так, одеваемся и идем в книжный.

* * *

За большими стеклянными витринами кричали красками рекламные плакаты: модные авторы зазывали книгочеев обратить внимание именно на их очередные новинки. Елена Васильевна ощутила, насколько далека она от этого мира, и даже пожалела об этом. Не пора ли взяться за какой-нибудь большой роман и погрузиться в него с головой, забыв обо всем. Когда-то давно, в юности, она это с удовольствием делала, а потом началась взрослая жизнь – семья, ребенок, работа, ученики. Сейчас же и вовсе казалось, что реальность важнее и требует от нее не только внимания, но и действий.

Ее тревожило, что теперь с Жанной Аркадьевной придется обсуждать не только провал Машеньки на экзамене, но и смелые планы на будущее. Не слишком ли много она берет на себя и, вообще, имеет ли на это право? Она же не мать и даже не родственница. Так, бывшая коллега, и только.

У Машеньки, напротив, упадок настроения сменился энтузиазмом, переходящим почти в эйфорию. Когда они вошли через большие стеклянные двери в магазин, она уверенно устремилась, чуть ли не бегом, к нужным полкам, чтобы найти то, ради чего сюда пришла. Елена Васильевна стояла беспомощно среди стеллажей и удивлялась. Пожалуй, она впервые видела Машеньку такой: деловитой, уверенной. Она смело обратилась к продавщице за помощью – даже Елена Васильевна не решилась бы сразу на такое.

Пока они бойко обсуждали, что именно ищет Машенька, перебирали корешки, разглядывали названия, Елена Васильевна рассеянно взяла с полки первую попавшуюся книжку. Раскрыла ее и попыталась вникнуть в содержание. Роман оказался про волков, превращавшихся в людей и обратно. Читать этот текст было невозможно, он пестрил незнакомыми словечками, которые только маскировали примитивность повествования. Черные графические иллюстрации были небрежными и даже неряшливыми, грязными и на серой некачественной бумаге имели совсем неприглядный вид. Плохая, похожая на газетную, бумага контрастировала с яркой глянцевой обложкой, где изображались странные обитатели этого причудливого мира. Неужели это кому-нибудь интересно? Елена Васильевна поставила аккуратно книжку на место и решила больше не экспериментировать.

Подошедшая Машенька, держа двумя руками снизу огромную стопку и придерживая ее подбородком, радостно выпалила:

– Можно идти на кассу. Только про справочник и учебники надо спросить в другом отделе.

Из магазина они вышли с тремя пакетами. Два самых тяжелых взялась нести Машенька, один, полегче, достался Елене Васильевне. Как ни пыталась она выхватить из рук девушки неудобную ношу, Машенька упрямо отказывалась. Толстые книжки, в особо твердых обложках, местами прорвали белый полиэтилен и больно били своими углами по ногам. Но Машенька не сдавалась.

Весь обратный путь она безостановочно трещала о своих любимых авторах и персонажах, о которых Елена Васильевна никогда в жизни не слышала. Подходя к дому, Машенька притихла и остановилась:

– Я боюсь. Вдруг она там?

Елена Васильевна шагнула к подъезду и стала нажимать кнопки кода.

– Не бойся, она же не может просто так к нам войти. Цифр я ей никогда не называла.

– Она могла проникнуть с кем угодно, – настаивала Машенька и, как будто загипнотизированная, смотрела на дверь.

– Хорошо. Я пойду вперед, а ты незаметно за мной. И хватит тебе жить в страхе. Ты забыла? У нас с сегодняшнего дня новая жизнь.

Елена Васильевна поднялась на свой третий этаж и нагнулась через перила, разыскивая в прохладной темноте Машеньку, крадущуюся беззвучно вдоль стены:

– Путь свободен! Да здравствует новая жизнь!

Елена Васильевна повернула ключ в замке и открыла дверь, одновременно с тяжелым сердцем думая о предстоящем разговоре с Жанной Аркадьевной, избежать которого вряд ли удастся. Пройдя в квартиру, она, вздыхая, включила телефон. Казалось, он должен зазвонить в ту же секунду. Но телефон молчал, растягивая муки предчувствия неприятного разговора.

В напряженной тишине Елена Васильевна и Машенька разбирали и разглядывали покупки. Машенька – с радостью, Елена Васильевна – с тихим недоумением. Она могла понять нужность и пользу справочника и двух учебников, которые они в итоге выбрали для осуществления своих дерзких планов. Но все эти книжки в цветастых обложках… Наверное, она просто слишком далека от литературы. Ведь должен же быть в них какой-то смысл, если их столько людей читает. Но она ничего не могла с собой поделать: они напоминали ей своим видом все те же чипсы, невкусные, несерьезные и совсем неполезные.

Телефон зазвонил ровно тогда, когда о нем все забыли. Жанна Аркадьевна категоричным тоном сразу направила ход беседы. К сожалению, она не может сейчас приехать в Москву, у нее другие дела, отпуск, путевка, что-то еще. Но как только она вернется, она обязательно задаст этой разболтавшейся негодяйке хорошую трепку. А пока вынуждена попрощаться.

Елена Васильевна положила трубку и, закрыв глаза, медленно и с облегчением выдохнула:

– Фу-у-ух…

III

Концерт закончился, и Андрей был этому рад. В следующий раз все же надо будет настоять на закрытой площадке. Свежий воздух вреден – и для пианиста, и для рояля. Как будто никто не думает о том, каково это – играть непростые вещи в душном июльском южном городе. Хотя погода, надо признать, для Экса была вполне щадящей: солнце и днем совсем не жгло, а приятно грело, как бывает ближе к осени. А в сумерках воздух становился и вовсе как парное молоко, нежно окутывая пахучим теплом, как будто обещая неизменное удовольствие и в предстоящий вечер, и в ночь, и в утро, и на следующий день – всегда.

На фестиваль в Экс-ан-Прованс его приглашали уже не в первый раз. Ему везло: устроители старались сделать для его сольника все по высшему разряду – хорошая гостиница в пешей доступности от места выступления, такси из марсельского аэропорта. Все было вполне удобно, хотя другие музыканты, бывало, жаловались – в Вербье или Зальцбурге с ними обходились куда учтивее, чем здесь. Да и по части организации австрийцы и швейцарцы даже в мелочах держали марку.

Переодевшись после выступления и отправив концертные вещи в отель, Андрей сразу почувствовал себя гораздо легче и свободнее. Анни, предоставленная ему в качестве помощника, вызвалась проводить его от Отеля Мэнье, где он играл, до Театра Архиепископа. Через четверть часа там начиналось выступление молодежного оркестра из Бразилии. Андрей с большим скепсисом слушал восторги друзей и коллег после концерта бразильцев в Москве. Но знаменитый своей харизмой дирижер – Энрике Гонсалес – лично прислал ему приглашение, когда узнал, что они будут выступать на фестивале в один день, только в разное время.

– Анни, вы вовсе не обязаны меня провожать. Здесь идти пару минут, и дорогу я знаю.

Девушка рассеянно улыбнулась, слегка встряхнула длинными темно-русыми волосами и поманила рукой стоявшего в стороне парня.

– Мне надо убедиться, что вы не заблудитесь. Первый поворот налево, а там сразу увидите, где будут все толпиться. Месье Гонсалес обещал встретить вас у входа. Время есть, можете не спешить. Хорошего вечера!

– И вы наслаждайтесь, – уже вслед уходящей в обнимку паре бросил Андрей.

В этом городе надо жить или, еще лучше, быть туристом или отдыхающим, чтобы никуда не спешить, а главное – ни с кем по обязанности не общаться.

На фоне темнеющего вечера фонари горели все ярче, окрашивая дома, дорогу и узенькие тротуары в теплый желток. С самого первого визита Андрей отмечал солидную каменную закопченость исторического центра этого старинного французского города. Иногда он казался даже больше итальянским. Высокие узкие окна в мелкой обрешетке, кружева узеньких балконов, частые водосточные трубы, напоминающие бамбук, массивные двери, украшенные резьбой – и по солидному старому дереву, и по каменному обрамлению. Чем южнее, тем тоньше работа по камню.

– Извините, пожалуйста, – русская речь буквально выдернула его из привычной задумчивости. – А можно попросить вас расписаться? На программке. Мы были на вашем концерте.

Две женщины, видимо мать и дочь, с интересом разглядывали знаменитого пианиста из России, улыбались и ждали ответа.

– Конечно… Надеюсь, вам понравилось?

– Ой, очень! А сфотографироваться можно?

– Да, конечно, – уже не так уверенно произнес Андрей.

– Лен, вставай рядом.

Команда прозвучала совсем другим, волевым, голосом. Но с камерой телефона произошла заминка.

– Что-то у меня не включается. Извините, сейчас.

– Давай я включу, – дочери было явно неловко.

– Да ты лучше стой… А, все. Кажется…

Андрей терял терпение и уже жалел обо всем – что согласился идти на концерт, что не взял такси и не отправился к театру длинной дорогой, в объезд всех пешеходных зон. На этих улицах, узких, как коридоры, совершенно невозможно скрыться от любопытных глаз. А главное, он мог опоздать, что ненавидел больше всего на свете.

Мимо них проходили, оглядываясь, люди. Проехали на велосипеде две корпулентные пожилые француженки вполне уважительного возраста и тоже с интересом повернули головы в их сторону. Наконец после нескольких щелчков и вспышек Андрей попрощался с почитательницами и прибавил шагу. Сразу за углом он действительно заметил не только скопившуюся публику, но и мелькавшую тут и там курчавую шевелюру Гонсалеса. Он одновременно пожимал руки знакомым, перекидывался громкими фразами на разных языках, подхватывал шуточки и сочно смеялся.

Завидев Андрея, он энергично замахал рукой и зашагал навстречу.

– Андрей, дорогой, как я рад тебя видеть! – на чистом английском воскликнул Энрике и широко улыбнулся, как будто перед ним стоял его старинный друг.

Да уж, море обаяния этого бразильского дирижера – истинная правда. И какой английский! Андрей всегда отмечал у музыкантов почти полное отсутствие акцента в неродном языке. Видимо, абсолютный слух сказывался и в этом.

– Взаимно-взаимно, весьма рад, Энрике!

– Как прошел ваш реситаль? До меня уже дошли слухи, что блестяще.

– А что передали про отсутствие бисов? Никто не обиделся? Хотя французы их вроде бы и не ждут. Но другие… Буду всем рассказывать, как месье Гонсалес торопил на свой концерт, – пошутил Андрей.

– Да-да говорите на меня! Я так часто бываю виноват, что уже не переживаю, – раскатисто расхохотался бразилец.

Энрике провел Андрея во двор старинной резиденции – здесь была сооружена сцена с навесом, установлены зрительские кресла. Почетного гостя усадили в первом ряду. Энрике извинился и скрылся за кулисами.

Этот импровизированный зал под открытым небом состоял из партера, спускавшегося к сцене амфитеатром, и нависающего над задними рядами балкона. Если бы не прожекторы, направленные на сцену, на небе можно было бы разглядеть звезды.

Балкон заполнялся людьми даже быстрее, чем ряды внизу. Несколько беспокоила его конструкция. Металлические перекладины, на которых держался весь этот навес, напоминали строительные леса и казались слишком хрупкими и ненадежными. Одновременно с публикой, занимавшей свободные места в партере, стали выходить на сцену и оркестранты.

Какие все юные! Даже для молодежного оркестра эти лица были слишком какие-то школьные, непосредственные, совсем не музыкантские, а некоторые вообще принадлежали как будто людям из мира футбола и бокса, а не скрипачам и валторнистам.

Дирижер энергично шагнул на сцену, встал за пульт, поприветствовал публику, обводя лукавым взглядом весь зал сверху донизу, не забыв кивнуть Андрею и кому-то еще. Усадил жестом музыкантов и сразу взмахнул палочкой. Заиграли Дебюсси – «Послеполуденный отдых фавна».

Уже самые первые звуки в партии флейты удивили пианиста. Чистые, точные, но не выверенные расчетом, а интуитивно совершенные. Самое поразительное, что их извлекала из своего скромного инструмента хрупкая девушка, даже девочка, внешность которой не соответствовала привычному образу аппетитной сексапильной бразильянки.

Андрей старался изо всех сил остаться верным своему скепсису – и в отношении молодежных оркестровых коллективов, и в отношении женской игры. Ну не могут – по определению – молодые люди, не накопившие достаточно опыта, профессионального и жизненного, играть мастерски, слаженно, умно и прочувствованно. А женщины тем более – поскольку думают всегда о чем-то о своем. Бывают, конечно, исключения, но это именно исключения.

Но эта девочка на флейте творила чудеса. Она выводила свою партию так просто, так естественно – как заклинатель змей над корзиной с кобрами. И вот уже Андрей почувствовал себя этой змеей, околдованной чарующими звуками и готовой им подчиниться. Он бессознательно раскачивался в такт и почти танцевал.

Иногда ему казалось, что флейтистка смотрит не только на дирижера, но и в его сторону. И даже соседи незаметно косились. Наверное, он увлекся. Андрей расслабился и откинулся на спинку кресла. Руки, сжимавшие подлокотники, уложил на колени. Надо было принять более спокойную позу.

Он стряхнул с себя наваждение, и музыка в тот же миг закончилась. Дирижер кланялся, представлял девочку-флейтистку, которая в ответ на громкие овации только смущенно улыбалась. И смущение ей очень шло.

Дальше по программе шла «Бахиана» Вила-Лобоса, бразильская классика как она есть. И вновь Андрей удивлялся внутренней, глубокой, почти животной музыкальности молодых оркестрантов. Ритм, темперамент, мелодическая чуткость, все нужные реакции были у ребят в крови. Не поддаться очарованию такого особого дара было невозможно. Вот уж действительно магия. Конечно, профессиональное ухо пианиста слышало иногда незначительные расхождения, огрехи не совсем качественных инструментов. В каких-то местах он бы, как дирижер, не стал так форсировать звук. Но весь порыв, общее впечатление, игра оркестра в целом были ошеломляющи.

Андрей буквально купался в этом море чувственных вибраций, улавливая партию флейты, иногда даже там, где ее не должно быть. Концерт прошел как под гипнозом. Что это было?

* * *

Аплодисменты все не кончались. Публика хлопала стоя, кричала «браво», а Андрей сидел по-прежнему в кресле и не мог пошевелиться. Не то чтобы он был потрясен, нет, он видел и слышал всякое, по силе воздействия ничуть не меньшее, что прозвучало здесь и сейчас. Его невозможно было чем-то удивить. Или он так думал. Но сегодня он столкнулся совсем с другим миром, другим пониманием стихии, которая зовется музыкой. Для Андрея это действительно была пятая стихия, вбирающая в себя все остальные.

Гонсалес уже несколько раз выходил на сцену, кланялся, горячо пожимал руку первой скрипке – массивному молодому человеку с перебитым носом и высоким хвостиком на затылке. В его больших, совсем не музыкантских руках инструмент выглядел как пикколо для детей, а внешность боксера выдавала непростую судьбу парня из фавел. Дирижер старался дотянуться до каждого оркестранта, и те отвечали ему неподдельным восхищением. Особого жеста маэстро удостоились солисты: девушка-флейтистка, продолжавшая застенчиво улыбаться, и парень-трубач, с неожиданно утонченными чертами лица, в интеллигентных очечках, с волнистыми волосами до плеч, разделенными прямым пробором. Из-за рояля встала полноватая темнокожая мулатка, обладательница высокой аппетитной груди и пухлых губ. Она ослепительно улыбалась. Когда Гонсалес выразительным жестом – особенно высоко поднятой палочкой – представил группу ударных, грузный, как гора, молодой человек с дредами поднял перед собой тарелки и эффектно ими ударил.

Публика быстро покинула зал, но у входа, на улице, собралась толпа, и расходиться никто не спешил. То здесь, то там мелькали уже знакомые лица музыкантов – счастливые, открытые, по-детски непосредственные. Кто-то курил, кто-то общался. Среди мирного гула разговоров то и дело раздавались взрывы хохота.

Андрей топтался в нерешительности. С одной стороны, впечатлений на сегодня было более чем достаточно и ему хотелось после всего побыть одному. С другой стороны, уйти и не поблагодарить Энрике, не сказать ему хотя бы несколько восторженных слов он тоже не мог.

В тот же момент какая-то энергетическая волна прокатилась по всем стоявшим в ожидании. На выходе показался маэстро. Отовсюду послышалось: "Hola, Enrique!", "Ciao, Maestro!", «Станцуем самбу?». Вновь раздались аплодисменты. Свет, идущий из зарешеченных окон дворца, напоминающих теплые вафли, падал на открытые загорелые плечи женщин, подчеркивал блеск ожерелий и колье на обнаженных шеях. Люди продирались к знакомым, играя пальцами над головами и посверкивая старым золотом крупных колец. Группа поддержки из молодых бразильцев быстро образовала круг, и в центр вылетела великолепная пара, исполняющая самбу.

Увидев Андрея в толпе, Энрике кинулся к нему. Свита маэстро старалась держаться рядом.

– Андрей, вы уже поняли, что так просто от нас не отделаетесь? Мы идем в ресторан, здесь недалеко, буквально за углом. Вы должны к нам присоединиться и все честно рассказать, как мы выступали и как вам это понравилось. Вы обязаны, нам это важно.

Андрей невнятно произнес, что, наверное, уже поздно и всем надо отдыхать, что завтра поезд и все такое.

– Отдыхать? В такой волшебный вечер? Да мы вас не отпустим, – Энрике улыбнулся еще шире. – Кстати, я не представил, месье Понтье, наш главный человек на фестивале, его обворожительная супруга и наш большой друг, мадам Понтье.

Дальше Андрей отключил внимание – он все равно не смог бы запомнить и отличить друг от друга пиарщика и информационного спонсора.

– Месье Андрей Обухов, выдающийся пианист и, надеюсь, с этого момента мой дорогой друг.

Подскочившие с камерами репортеры отвлекли Гонсалеса от его компании.

– Месье Андрей, позвольте, мы вместе с вами пройдемся до ресторана, – мадам светилась любезностью, – я ваша поклонница, была на вашем концерте сегодня и вот о чем давно мечтала спросить…

* * *

Ресторан действительно располагался на соседней улице, подсвеченной, как и другие, желтыми фонарями. Столики теснились под старыми огромными платанами. В свете фонарей и ближайших витрин их голые стволы приобретали золотистый оттенок, а зеленые кроны преображались в нежно-салатовые, как на пейзажах Сезанна.

Посетителей собралось много, ужин был в разгаре, но говорили все негромко, и шума особого не ощущалось. Метрдотель, спросив что-то о гостях маэстро, проводил к большому столу, за которым уже сидела молодая пара, одетая подчеркнуто элегантно. Мадам Понтье тепло приобнялась с дамой, тогда как мужчины долго пожимали друг другу руки, обмениваясь вежливыми фразами по-французски. Андрею их представили как спонсоров фестиваля.

Появившийся из ниоткуда официант предложил налить воды, и Андрей, воспользовавшись моментом, выбрал место подальше от центра стола – в надежде, что ему удастся уйти при первой же возможности. Пока чета Понтье щебетала со спонсорами, Андрей углубился в меню, иногда приподнимая голову и наблюдая за обстановкой. Казалось, что основной состав публики после концерта переместился сюда. Некоторых он уже узнавал – с этим явлением он привык сталкиваться и на других фестивалях. Стоило пробыть в городе какие-то сутки, как люди на улицах, в ресторанах, на концертах казались циркулирующей массой с узнаваемыми лицами.

Где-то в глубине зала раздавались приятные ненавязчивые звуки – совсем старого, настоящего, французского шансона. Как будто пластинка крутилась на довоенном патефоне.

С появлением Гонсалеса все вокруг сразу изменилось. Стало шумно и тесно. Он приветствовал всех и каждого, кто к нему обращался. Одновременно раздавая автографы молодежи, причем левой рукой, правой он здоровался с высоким господином, вставшим из-за столика рядом. Тут же отвечал быстро по-испански девушке-помощнице, которая через мгновение исчезла из поля зрения.

Наконец дирижер сел во главе стола, сразу распорядился налить всем шампанского и объявил, что он абсолютно счастлив. Счастлив быть здесь, среди друзей, коллег, единомышленников, счастлив играть в таком знаковом месте, дать возможность ребятам – так он называл оркестрантов – показать себя, а им есть что показать. Он в них верит. И очень хочет, чтобы и они увидели мир. Ведь они так талантливы.

В этот момент он кого-то заметил на улице, резко поднялся навстречу, выбив поднос из рук подошедшего сзади официанта. Посуда звонко ударилась о камень, разлетевшись осколками вместе с креветками из салата. В ответ раздался новый взрыв хохота гостей и самого Энрике, а официант, обрызганный томатным соусом, только улыбался, ловко ныряя между стоящими и сидящими, деликатно подбирая обломки крушения.

– Диана! Дианита! Иди к нам! – Все повернулись в сторону девушки, которую звал Гонсалес, и узнали в ней ту самую флейтистку. – Вот как раз я вас и познакомлю с одним из наших самых ярких талантов.

Диану посадили рядом с Андреем, на единственное свободное место за столом. Девушка прижимала к груди футляр с инструментом и с восхищением смотрела на своего маэстро. Официант предложил поместить флейту в гардеробную, но Диана недоверчиво взглянула на молодого человека, с соусом на манишке похожего на подстреленного дуэлянта, и еще теснее прижала инструмент к себе. Затем, смутившись, попыталась поудобнее разместить футляр на коленях.

Пока Гонсалес увлеченно рассказывал, как Дианита пришла к ним в оркестр и как плакала, если что-то не получалось, Андрей незаметно рассматривал соседку. Белая шелковая блуза без рукавов и с глубоким вырезом подчеркивала мулатскую смуглость девушки. Гладкая кожа плеч, рук, лица имела легкий оливковый оттенок, и это особенно приковывало взгляд. Ее мягкий нос, коротковатые ассиметричные брови, крупный бледный рот – все вместе не только не портило девушку, наоборот, придавало ей особое очарование. Гладкие, слегка волнистые волосы, каштановые, с темно-русым отливом казались не совсем обычными для горячей бразильской девушки. Смотреть на нее было одно удовольствие.

Он вспоминал свои ощущения на концерте и хотел понять, что на него нашло и почему. Диана в ответ на истории шефа только розовела, обводя взглядом сидящих за столом. Андрея она как будто не замечала.

– Меня зовут Андрей, и я хотел бы за вами поухаживать, – ему стало неудобно длить молчание.

– Я знаю, кто вы и как вас зовут.

В ее глазах был затаенный интерес и как будто неловкость за его реакцию на концерте, которую заметили многие.

– Могу я предложить еще шампанского?

– Не знаю, я от него так быстро пьянею…

– Здесь все уже давно опьянели, поэтому никто не заметит.

– И вы тоже? – она лукаво взглянула ему прямо в глаза.

– Я в первую очередь. Вы же видели, я захмелел еще на концерте, под вашу чарующую партию.

Андрей такого от себя не ожидал.

Неужели я флиртую?

Он потянулся к шампанскому, но официант его опередил, вынув бутылку из кулера и разлив оставшееся в оба бокала.

– За вас и ваше будущее. Вы играли прекрасно, и я очень рад знакомству.

Диана зарделась, отчего ее смуглое лицо потемнело, а глаза цвета молочного шоколада стали только ярче.

Андрей понимал, что это просто обстановка такая и настроение: южный город, теплый вечер, уютное место, приятные люди, немного вина и взаимных комплиментов. Завтра все это рассеется, как туман над полем в солнечный день. А потом и вовсе забудется. Но сегодня…

Так не хотелось ничему сопротивляться, тем более что он поддался уже слишком многому, поэтому остальное не в счет. Вот пусть дальше и идет все так, как идет. Его сознание блуждало.

Когда расставались, Энрике, захмелев от вина, жарко обхватил пианиста и горячо мял своими сильными руками. Вырваться из этих объятий было почти невозможно. Диана объявила, что ей с высоким гостем по пути, поэтому маэстро может не волноваться – Андрея она до отеля доведет…

* * *

После широкого, освещенного двойными фонарями сквера под платанами, где располагался ресторан, они свернули в темную гулкую улочку с узкими тротуарами. Андрей только удивлялся наглухо закрытым окнам, опущенным жалюзи и полной тишине вокруг. Единственное, что ее нарушало, были звуки их шагов. Низкие каблуки Дианы цокали по отполированному старинному камню, и казалось, что достопочтенные граждане сейчас проснутся. Неужели такой поздний час? Андрей не только потерял счет времени – он не помнил, в какой стороне его отель. Наверное, оттого и шел медленно, озираясь по сторонам. Диана же, напротив, как будто точно знала, куда идти, и, как ребенок, обгоняла Андрея на пару шагов и приостанавливалась, чтобы его дождаться. Иногда она скакала, будто играя в классики, ловко прыгая с булыжника на булыжник, по-прежнему крепко обнимая футляр с флейтой, хотя могла бы его повесить на плечо так же, как свою крошечную дамскую сумочку, – ремни на чехле вполне это позволяли.

– Диана, мы с вами не заблудимся?

– Конечно нет! Я смотрела карту, ваш отель сразу за углом налево. Мы просто пошли кратчайшим путем.

Действительно, через минуту они оказались на освещенной улице и сразу увидели нужную вывеску. Судя по фасаду, здание гостиницы было одним из старейших в историческом центре. Но за стеклянными дверями виднелись ультрасовременные пространства, выполненные по последним дизайнерским трендам.

Из душной ночи, наполненной теплом, отдаваемым раскаленным за день камнем, они попали в прохладу невидимых и неслышных кондиционеров. Внутри было просторно и пустовато. По фронтальной, напротив входа, мраморной стене стекала вода. Подсвеченная зеленым, она напоминала подвижную слюду. Дежурный на ресепшене выдал уже приготовленную ключ-карту, почтительно склоняя голову и излучая любезность. Над стойкой дежурного белели десятки циферблатов, показывающих время в разных точках мира. «А скажите, где Рио-де-Жанейро?» – обратилась Диана к дежурному. Но тот пожал плечами, улыбаясь вежливо и чуть снисходительно.

В лобби было безлюдно. Бар с большим плазменным экраном, выдававшим сладкие картинки далеких морских курортов с белым песком и пальмами, был тоже пуст, хотя фатоватый бармен маячил за высокой стойкой.

– Какие красивые! – Диана кинулась к аквариуму, встроенному в дальнюю стену фойе, и зачарованно уставилась на крупных, похожих на слитки золота рыбин, окутанных вуалями хвостов и плавников.

Андрей только сейчас смог рассмотреть и аквариум, и амфоры в небольших нишах, и лаконичную мебель. Благородный бежевый мрамор квадратных колонн гармонично сочетался с кожей кресел цвета топленых сливок. Низкие столики из толстого стекла воплощали последнюю дизайнерскую моду. Диана аккуратно положила флейту на столик и плюхнулась в кресло в форме раковины, раскинув от удовольствия руки и задрав голову к потолку:

– Как здесь замечательно…

– Наслаждайтесь, дорогая Диана, вы мой гость.

Боже, что я несу! Уже «дорогая»?

Он не знал, что ответить самому себе, только чувствовал, что получает какое-то необъяснимое удовлетворение от того, что может этому ребенку доставить хотя бы маленькую радость, хотя бы короткое счастье. Даже не пытаясь собрать в фокус свое сознание, он наблюдал за ней и отмечал ее невинность, детскость, невероятную нежность. В ней напрочь отсутствовал даже намек на вульгарность. Поняв, что ее разглядывают, Диана сплела пальцы над головой и спрятала под ними, как под козырьком, свое запрокинутое лицо. Она сжалась в кресле и скрылась за краем «раковины». Игриво выглянула через секунду и, крутанув кресло, в упор посмотрела на своего спутника.

– Не хотите выпить? – спросил Андрей, указывая взглядом на бар.

– Но вы устали. Я провожу вас до номера.

Она подхватила флейту и взяла Андрея за руку. Он вновь почувствовал себя змеей, попавшей под гипноз заклинателя. Диана потянула его к лифтам, а он, следуя за ней, только и видел перед собой, что ее каштановую макушку. Она нажала на кнопку вызова, и двери кабины в ту же секунду разошлись. Деловито шагнула в пространство приглушенного света и многократного зеркального отражения:

– Какой этаж?

Этаж он не помнил, как, впрочем, многое из своей жизни в этот момент. Она повернула к себе его руку с ключ-картой, чтобы рассмотреть цифры номера.

– Окей. Третий.

Лифт бесшумно тронулся. Андрей стоял в блаженном безволии, прикрыв веки. Его рука вновь оказалась в маленькой теплой ладошке. Боковым зрением он увидел себя в зеркале и подумал, как же он сейчас напоминает игрушечного медвежонка с заплаткой на боку, этакого смешного, нелепого лопуха. Но сбросить морок он не мог, а главное – не хотел. Такое забытое, а может быть, и неведомое прежде сладчайшее состояние абсолютного упоения, когда можно так легко потерять самоконтроль, вернее полностью отдать себя во власть другого человека, которому доверяешь, на которого можно положиться, с которым просто приятно находиться рядом, с которым так хорошо. Да, просто хорошо, и все, и не нужно ни о чем думать, ни о каких последствиях, ни о том, что будет завтра, кто его ждет, где и когда. Зачем? Зачем это все? Оно лишнее, когда есть только это мгновение.

По коридору он уже не шел, он плыл, вернее, они плыли вместе. Диана время от времени поднимала на него яркие глаза, в них было лукавство и какой-то несмелый вопрос. Вот наконец и дверь номера – тихий щелчок.

* * *

Когда зазвонил будильник, Андрей сообразил, что ему надо собираться: в Париже на пять часов дня была назначена репетиция и поезд отходил с вокзала, кажется, в двенадцать с копейками, но нужно проверить. Диана спала глубоким сном ребенка, завернувшись в тонкое одеяло чуть ли не с головой, только макушка торчала, а каштановые пряди разметались по белоснежной подушке. Когда-нибудь из этого кокона выпорхнет невиданной красоты бабочка. Она станет мировой знаменитостью. Интересно, узнает ли она его в этом будущем, да и вообще, увидятся ли они когда-нибудь? Он наклонился, чтобы поцеловать ее в пушистый завиток на теплой щеке, и глубоко вдохнул уже знакомый яблочный запах. Она открыла глаза и потянулась, сонно щурясь на солнечный свет, пробивавшийся в щель между плотных штор. Но тут же спохватилась:

– Который час? Мне же на репетицию!

– Восемь утра. Не торопись, ты еще успеешь позавтракать. – Он мечтательно, не спеша, наблюдал, как она с трудом выбирается из подвернутого со всех сторон одеяла.

Андрею почему-то казалось, что одежда Дианы будет разбросана по полу. Но юбочка и белая блуза обнаружились в высоком кресле посреди номера, аккуратно сложенные, чтобы не помялись. Здесь же был бережно уложен футляр с флейтой.

– Отвернись, – лукаво попросила Диана, и в ее глазах вновь заиграли веселые огоньки, уже знакомые ему со вчерашнего вечера.

– Не-е-е хо-о-о-чу-у-у-у-у, – пропел он самодовольно.

Наконец она выбралась из постели и направилась голышом к креслу с одеждой. Номер был довольно просторный, и Андрей успел еще раз с удовольствием разглядеть ее хрупкую фигурку. Все в ней доставляло ему удовольствие – и линия смуглой спины, и тонкие руки, и маленькая грудь, и легкая поступь. Она схватила одежду в охапку:

– Я в душ, буквально на пять минут.

– А мне с тобой можно?

* * *

В зале для завтраков почти все столики пустовали. В дальнем углу сидела респектабельная пожилая пара, погруженная в священнодействие над тарелками и тихий разговор. Подскочивший официант объявил, что к услугам месье и мадемуазель шведский стол, а кроме того, он готов принести омлет, яичницу, яйца пашот, французские блинчики, кашу двух видов и что-то еще. Диана не спускала с официанта широко распахнутых глаз и была явно озадачена обширностью выбора. Андрей шепнул ему, что девушка – его гость и пусть ее завтрак включат в его счет. Для себя же он попросил омлет и специально сваренный кофе.

– Мне бы хотелось самой взять что-нибудь со шведского стола. Я могу?

Андрей специально замешкался, чтобы наблюдать за Дианой. Она переходила от одного блюда к другому, методично открывая и закрывая крышки и читая таблички. Изучив выбор, она вернулась в начало, взяла в руки тарелку и приступила к делу.

Через минуту девушка, сияя, вернулась к столу. На ее тарелке красовался скромный завтрак, так же аккуратно уложенный, как и вещи в номере. Немного запеканки, несколько виноградин, пара долек персиков и ломтик душистого кекса. Андрей только поражался ее опрятности, которая сквозила во всем. Как будто эта девочка постоянно доказывала, что она достойна жить в этом мире, быть в этом роскошном отеле, она воспитана не хуже других, она знает, что говорить, что ответить, на нескольких языках, она знает, как одеться, как себя вести, как правильно выглядеть. Разве она чем-то хуже тех, кто живет в этих интерьерах, для кого готовят все эти повара и вокруг кого прыгают денно и нощно эти официанты?

Андрей вдруг подумал, что когда-нибудь ее будут заваливать охапками роз. Но сейчас ей более всего подошли бы самые простые полевые колокольчики. Он так хотел подарить ей этот скромный букет, что с галлюцинаторной ясностью вдруг увидел в ее руках лиловые цветы.

Только проверив, на месте ли ее флейта, девушка наконец приступила к завтраку.

– Расскажи, как ты оказалась в оркестре?

– Это длинная история. Отец однажды нашел на свалке сломанную блок-флейту, починил ее и отдал мне вместо игрушки. Мне тогда было лет пять. Я с ней не расставалась, постоянно выводила какие-то собственные мелодии. Отец вдохновился и по каким-то чертежам из отходов из ближайших мусорных баков сделал еще одну флейту, более сложную, с металлическими клапанами. Потом он делал разные инструменты из всего, что попадалось под руки: скрипки из фанеры, виолончели из выброшенных бочек…

Бесшумно подошел официант, деликатно, будто музейные ценности, расставил чашки и кофейник.

– Меня отдали в музыкальную школу, – продолжила Диана, будто старательно отвечала урок, – там мне нравилось гораздо больше, чем в обычной. Однажды в классе учитель разрешил поиграть на его флейте. Звук у нее был волшебный, я даже расплакалась тогда от счастья это услышать. Но руки еще были маленькие, и с большим инструментом я не справлялась. Но я дала себе слово, что когда-нибудь буду играть на настоящей флейте, не из мусора. И как-то к нам в школу приехала комиссия из министерства. Меня отобрали в молодежный оркестр, а там уже выдали правильный инструмент. Мне казалось, что в мире нет ничего красивее. Тогда я поняла, что бог существует.

Диана быстро перекрестилась.

– Ты ешь, твой чай остывает.

– Ой, а времени-то сколько? Мне же нельзя опаздывать. Маэстро не прощает.

Она быстро подобрала десертной вилкой все крошки запеканки, заела кексом и одним глотком допила остывший чай. Андрея все это глубоко тронуло – и рассказ Дианы, и ее опрятность во всем, что бы она ни делала. Как будто в подтверждение его мыслей, она вытерла салфеткой пальцы и губы, укромно подложив ее под край тарелки, и всем своим видом показала: она закончила и готова двигаться дальше.

– Я освобожусь в половине одиннадцатого, – Диана подхватила флейту.

Андрей встал из-за стола и, пригнувшись, поцеловал девушку в теплую бархатную щеку. Потупив взгляд и засмущавшись, она быстро зашагала к выходу.

Андрей сидел в поезде, отправлявшемся через несколько минут. Он прокручивал в голове все, что с ним произошло за последние сутки, но все эти события воспринимались как какой-то давний, просмотренный и полузабытый фильм. Кто-то совсем неплохо играл в нем роль его самого, Андрея Обухова. И там еще была очень милая девушка. Кстати, не она ли сейчас на платформе, среди толпы? И в руках у нее охапка фиолетовых цветов. Напоминают наши колокольчики, как будто из детства. Видимо, они и есть. Действительно, как идут Диане цветы, которые, Андрею казалось, он ей подарил.

Поезд незаметно тронулся и стал набирать скорость.

IV

Помню, как осветила номер в Цюрихе лампа холодильника, который я открыл, когда вышел из ступора. Я не стал захлопывать дверцу. Мне нравилась эта «светомузыка»: бутылочки мини-бара позвякивали и падали всякий раз, когда я вытаскивал одну из цветастого ряда. Вопреки всем правилам я приступил прежде всего к крепким напиткам. Поначалу я пытался определить, что у меня в руках, и на свет все того же холодильника разглядывал бутылькú с медовым виски, ореховым коньяком, прозрачной слезой финской водки, золотом рома, больничными травами «Егермейстера» и радугой других, неведомых мне ликеров. Можно сказать, я даже успевал ухватить букет каждого алкоголя. Потом я уже яростно сворачивал бутылкам головки, и мне было все равно, что я пью. Набор вин канул в небытие, так и оставшись безымянным для меня. Но на полках еще оставались пиво и вода. Безжалостность, с которой я набрасывался на них, меня пугала. Пакет с орешками рассыпался от неловких движений, я решил их не собирать. Меня удивляла резкость восприятия мира: я выпил все, что нашел, мне было нехорошо физически, меня мутило, желудок жгло, но сознание было по-прежнему ясным. А ведь я хотел другого…

Продюсер Олега, всем известный Петер Линц, долго мялся, прежде чем утвердить программу того злосчастного концерта. Олег был на пике успеха. После нескольких престижных международных конкурсов он получил возможность выступать на лучших европейских сценах. О его триумфе тогда говорили и писали многие. Он стал любимцем публики. Дирижеры хотели, чтобы он как пианист солировал с их оркестрами, продюсеры мечтали переманить его у Линца на любых условиях.

Линц ему доверял, даже если он использовал в своих выступлениях малоизвестную музыку современных авторов, чего обычно так боятся устроители концертов. Но в тот раз Олег настоял на том, что в программе будет только двадцатый век – «Конкорд-соната» Айвза и пьесы Такэмицу. Он совсем не ожидал, что швейцарская публика не воспримет эти вещи в одном концерте.

Мне казалось, я никогда не вкладывал в музыку столько личного. В сонате американца, как я думал, все услышат предчувствие трагедий нашего времени, голоса философов, которым были посвящены части этого опуса. Я ощущал себя вестником, пришедшим к людям сказать всю правду об этом мире. Но контакта не получилось. Рояль меня слушался прекрасно, темп был правильный, но ни лирика третьей части, ни трагедия в четвертой не тронули цюрихцев. Наверное, я выбрал слишком длинное произведение – соната заняла почти пятьдесят минут, все первое отделение. Петер Линц предлагал не делать перерыва, но мне казалось, что надо дать отбивку таким разным авторам. На второе отделение осталось совсем мало людей. Даже такие лиричные пьесы, как «Эскизы для дождевого дерева», оставили публику равнодушной. А рояль издавал звуки настолько нежные, хрустальные, по-японски тонкие и мудрые, что я никак не мог взять в толк, почему люди этого не услышали, не поняли.

Когда я поднялся из-за инструмента, мое сердце остановилось. Я увидел, что похожий на дворец Тонхалле практически опустел, жидкие хлопки поэтому звучали так, будто рыбешки плескались в мелкой воде. Кто-то с букетами, пышными, как торты, – скорее всего, наши, русские, на Западе это не принято – спешили к выходу. Решили не дарить, подумал я, и это меня буквально добило.

Утро следующего дня для Олега было тяжелым: похмелье отзывалось жуткой головной болью. Он чувствовал себя больным и разбитым, как при гриппе. Но при виде опустошенных бутылок и банок реальность накатила на него с невероятной силой. Как будто от вчерашнего алкоголя мир не затуманился, а стал еще более отчетлив. Фокус сделался резче. Олег замечал то, что раньше от него ускользало, будто все это, как клавиши, было под его пальцами, и он чувствовал своей кожей шероховатую поверхность серо-голубых стен, плотную текстуру двойных штор на окнах, за стеклом – набухший на карнизе снег, который потихоньку сочился и сползал и должен был вот-вот упасть на тротуар.

Слишком громко и жестоко зазвонил телефон – это был Линц. Пока он на хорошем деловом английском сообщал, что следующие концерты отменяются, Олег вдруг увидел его необычайно отчетливо, как будто он был здесь, в номере, рядом. Прежде он смотрел на Линца как бы искоса, считая его не более чем атрибутом своей карьеры. А сейчас он предстал в безукоризненном костюме, чисто выбритый, с ямочкой на подбородке, с тонкими бескровными губами. Олег видел малейшие движения этих губ, пока Петер – на другом конце провода – произносил безжалостный приговор: дальнейшее сотрудничество с ним компания прекращает.

Следующие полгода я жил на даче, той самой, оставшейся матери после ее партийной карьеры. Выкрашенный зеленой краской дом, стоящий на небольшом участке с нетронутыми соснами, – это было обычное казенное хозяйство советских времен. Громоздкий, с тяжелым, удушливым запахом из ящиков письменный стол и узкая кровать на втором этаже в моей комнате до сих пор имели жестяные бирки с инвентарными номерами. Главное – здесь было тихо, если не считать жалобных вздохов, издаваемых ветхой клавиатурой лестницы, и внезапного визга половиц под ногами. Никто не надоедал вопросами и не пытался «помочь». Даже рыжеватый, как пожилая такса, «Зайлер» терпеливо ждал меня внизу в своем углу.

Мне не хотелось выходить из комнаты, я делал это как можно реже. Мать приезжала в выходные, чтобы хоть как-то прибрать следы моего смятения. Я был не против. Когда в первые годы перестройки с отцом случился инсульт, она сделала все, чтобы его вытащить, но он так и не оправился. Теперь я даже испытывал какое-то низменное чувство удовлетворения, что он не дожил до моего провала.

Мать после его смерти очень сдала, хотя и нашла себе занятие – работала администратором в фирме друзей. Здесь, на даче, от деловой женщины не оставалось и следа. Ее бы никто не узнал в этом махровом свалявшемся халате или в старом тренировочном костюме с пузырями на коленях. Особенно когда она, имевшая всю сознательную жизнь помощника в саду, склонившись, ковырялась в грядке с цветами вдоль дорожки. Впервые я застал ее за этим занятием на кладбище, на могиле отца. Она неумело рыхлила цветничок вокруг серой, как старое мыло, мраморной плиты и указательным пальцем втыкала рассаду. Теперь она словно делала это ради него.

Она готовила котлеты и оставляла тарелку с обедом под дверью моей комнаты. Если я спускался на первый этаж, то старался делать это как можно тише, но лестница подо мной стонала на весь дом, выдавая меня с головой. Только вблизи я замечал, как мама постарела: даже затемненные очки, за которыми она пряталась, не могли скрыть ее морщин, вокруг опущенных уголков рта залегли глубокие складки. В движениях, в мимике появилась какая-то дрожинка, неуверенность. И я еще больше злился на себя оттого, что не могу быть ей опорой, а только прошу привезти алкоголь и какие-то продукты. Пару раз она даже захватывала посылки от сердобольных друзей – там были сигареты и бутылка подозрительного коньяка с криво наклеенной этикеткой. Помню, как я ухмыльнулся вначале, но, дождавшись, когда мать уедет, все же забрался в свой дальний угол наверху, чтобы словить кайф. Я даже приготовился морально, вспомнил некоторые техники кунг-фу по контролю над мыслями, но хотел одного – уйти в небытие. После сигареты и нескольких глотков пойла, оставившего во рту вкус дешевого одеколона, меня начал душить кашель. Сильно тошнило. Не просто тошнило – выворачивало наизнанку. И это были новые мучения. Прежними остались незамутненность моего сознания и предельная отчетливость происходящего. Я тогда с трудом выполз на крыльцо, сел на ступеньки и долго всматривался в ночное небо между нашими соснами.

* * *

Олег навсегда запомнил те свои полгода. Дача давала возможность спрятаться от жадных на расправу критиков, доброжелателей всей мастей, от друзей, чье стремление помочь вызывало только еще большее отторжение. Напиться не получалось, нанюхаться тоже.

Позже, когда пианист Олег Якубов создаст фонд помощи зависимым от алкоголизма людям, он будет рассказывать журналистам, что пришел к такому важному решению через свой собственный опыт, и предъявлять все эти многочисленные истории: о том, как пил по-черному много месяцев, как выходил в мир, если только требовалась еще бутылка, как мог очнуться на неведомой лесной опушке, как его обливали из ведра, чтобы привести в чувство, и как подолгу приходил в себя после жуткого алкогольного марева. Но только мать знала, что это не так. Не было никакого опыта. Были только напрасные попытки отстраниться от мира, от конкретности ужаса, который он носил в себе.

Только после депрессивной весны он стал приходить в себя. Сидел подолгу с книжкой под соснами в полюбившемся плетеном кресле. Мог долго смотреть на облака и вслушиваться в стрекот легкого самолета, кружившего над ближайшим аэродромом. Иногда выходил в ближайший поселок, чтобы купить себе бутылку кефира. Наблюдал алкашей, кучкующихся у магазина, работяг, заехавших за буханкой хлеба на тракторе. Ему казалось, что это люди с другой планеты. Или он для них инопланетянин, заблудившийся во вселенной и случайно забредший в их магазин. Именно такие взгляды он иногда на себе ловил.

Он стал подходить к инструменту в их маленькой дачной гостиной. Под рыже-ореховой крышкой Олег видел скопление пыли в лакированных углах, и особенно на изношенной суконной поверхности пюпитра и красной войлочной ленте в основании клавиатуры: так давно он за него не садился. Теперь же он брал осторожно аккорды и пытался нащупать настроение – свое и «Зайлера». Изработанное, отреставрированное когда-то, пианино имело звук небольшой и немного приглушенный. Но эта негромкость была сейчас кстати.

До сих пор не понимаю, что на меня тогда нашло. У магазина алкаш, небритой мордой похожий на лесного ежа, стал просить денег на опохмел. Мы разговорились, и я поинтересовался, где у них тут ближайший клуб. Оказалось, что в селе по соседству еще что-то осталось. Тракторист за бутылку согласился меня отвезти, и мы отправились, собирая все ямы и ухабы на местной грунтовке.

Клуб был классическим советским зданием этого жанра – с обветшалыми пилястрами на фасаде грязно-розового цвета. Как ни странно, мы застали директрису. Я представился и сказал, что хочу посмотреть их рояль. Мы вошли в зал. Все признаки упадка были налицо. Дерматиновые откидывающиеся кресла, как в старых кинотеатрах, были местами поломаны, на некоторых обивка отсутствовала. Те, что пытались отремонтировать, становились как будто еще хуже. На деревянной сцене, с которой уже сошли и краска, и лак, стоял запыленный, затертый до суровой матовости огромный инструмент с толстыми округлыми ножками, с крышкой, заляпанной липкими пятнами, с наброшенными остатками изношенного чехла. Сказать, что он был расстроенный, – это ничего не сказать. Инструмент явно требовал ремонта. Мы договорились с завклубом, что я через неделю-две попробую им здесь что-то сыграть, а за это время найду и привезу настройщика.

Настройщик Женя приехал на старенькой «семерке» на следующий день. Олег просил встретиться в клубе в двенадцать. Но когда он вошел в зал, работа была в разгаре. Женю он знал давно, наверное лет десять, а то и больше. Приглашал его и домой, к своему роскошному «Стейнвею», и сюда, на дачу. Олег был ему благодарен за то, что тот не стал задавать лишних вопросов, но откликнулся на просьбу сразу.

Небольшого роста, с крупным выразительным горбатым носом, с длинными смоляными вьющимися волосами, схваченными резинкой в небольшой хвостик, Женя больше походил не на настройщика фортепиано, а на рок-музыканта, в руки которого так и просилась электрическая гитара. И вот теперь он стоял, склонившись над огромным истерзанным инструментом, и, как настоящий доктор, изучал своего пациента. Когда он приближал ухо к струнам, издалека казалось, будто он повторяет больному: «Дышите… не дышите».

– Ну что, все плохо? Привет.

Олег ждал, когда Женя оставит ключ на колках и повернется к нему, чтобы пожать руку.

– О, привет! Да вовсе нет. Если честно, думал, будет хуже. Придется, конечно, кое-что заменить, но это я уж в следующий раз привезу. За один день все равно не сделать. – И он опять нырнул к струнам.

Я всегда любил звуки настройки: и когда музыканты в оркестре одновременно готовят каждый свой инструмент, а кто-то и партию свою разучивает, и когда настройщик работает с твоим роялем дома. Для меня это было каждый раз необычно, завораживающе. Кто-то помимо тебя прикасается к твоему, и только твоему инструменту, и он отвечает. Это звучит совсем не так, как под твоими пальцами, – несколько отстраненно, по-иному, кажется, что роялю даже не хочется отвечать, а вот поди ж ты, приходится.

В этом зале звуки совсем чужие, непривычные. Пусто, неуютно, даже в это теплое июньское время как будто холодно. И этот старый огромный «Красный Октябрь» уж больно похож на меня. Вернее, даже не похож, он и есть я, мой «внутренний я», выставленный на всеобщее обозрение: расстроенный, больной, искалеченный, поломанный, над которым почти надругались и не заметили того и каждое прикосновение к которому вызывает только страдание. Не звуки, а сплошные стоны и дребезжание. Что нужно, чтобы это звучало по-другому? Какой поворот ключа? Какие молоточки надо заменить? Какие струны оборваны окончательно и можно ли их залечить? Одна надежда на Женю.

Через неделю у клуба появилась афиша, нарисованная от руки местным художником:

«28 июня, в субботу, пианист Олег Якубов, лауреат международных конкурсов, исполнит произведения Шопена и Рахманинова. Вход свободный».

Директор клуба Вера Семеновна заверила Олега, что волноваться не надо. Они, помимо этой афиши, повесили объявления на дверях магазинов – и в дачном поселке, и в своем. Люди придут, артисты, мол, не каждый день сюда приезжают.

В день концерта Олег нервничал как никогда. В такой обстановке он выступал впервые. Больше всего сказывалось не то, что он не знал здешней публики, а его внутреннее состояние, о котором чужие не догадывались. Почему-то именно сейчас ему было особенно важно, придут ли, поймут ли, досидят ли до конца, воспримут ли то, что он хотел им сказать.

Он не мог усидеть в маленькой «гримерной», как здесь называли артистическую комнатку рядом со сценой, и без конца выглядывал в небольшое фойе. Через него, войдя в клуб с улицы, можно было попасть, минуя две пары дверей, в сам зал.

Стали появляться зрители. Первыми ворвались две шумные деревенские толстушки – в индийских полупрозрачных юбках и обтягивающих летних майках. Он не раз видел их в ближайшем магазине. За ними вбежали две девчонки среднего школьного возраста, видимо их дочери, которые тут же прошли в зал и вновь вернулись в фойе, чтобы поскользить, как на коньках, по плиточному полу, врезаясь друг в друга.

– А ну не бегать! Собьете же людей, – раздался знакомый сочный бас.

В высоком плечистом старике с палочкой Олег не сразу признал соседа, жившего через два дома на другой стороне улицы. Сегодня он был в непривычно выглаженной рубашке, темных брюках, чисто выбрит. По всему чувствовалось: постарался. Свободной рукой он помахал Олегу и прошел солидно в зал, опираясь на свою, как будто коротковатую для него, палочку, из-за чего вынужден был склоняться сильнее.

За ним просеменили под ручку две старушки, каких можно встретить в арбатских переулках – в неизменных крепдешиновых платьях с кружевными воротничками и брошками под горло.

Одинокий тщедушный старичок профессорского вида с интересом оглядывался вокруг, но то и дело опускал голову, как будто что-то искал у себя под ногами. Свои очки со сломанной и перемотанной пластырем дужкой он то снимал, то надевал. Пару раз оглянувшись на Олега, он прошел в зал.

Вместе с несколькими деревенскими женщинами в фойе появилась инвалидная коляска с пожилым человеком, одетым по такому случаю в парадный китель кавторанга со множеством орденских планок. Толстый слой подложенной в плечах ваты подчеркивал его массивный торс, но усохшие ножки в полупустых форменных брючинах казались от этого еще тоньше. Коляску катила рослая татарка в цветастом платье и намотанном вокруг головы ярко-малиновом платке.

Публика рассаживалась, и было видно, что зал уже почти наполовину полон. Стрелка на часах прошла семичасовую отметку, но Вера Семеновна решила еще немного подождать.

Когда Олег вышел на сцену, раздались хлопки, неуверенные и разрозненные. В глазах читалось любопытство, у кого-то и недоумение. Люди не совсем понимали, как реагировать, и поэтому большей частью выжидали. Олег убедил директоршу не выходить перед концертом к микрофону для каких бы то ни было объяснений или вступительного слова. И сам ничего говорить и объявлять не собирался. Хотел, чтобы звучала только музыка.

В тот вечер я нарушил все законы последовательности произведений, исполняемых в программе. Безусловно, полагалось начинать с Шопена, выбирая пьесы поспокойнее и постепенно наращивая эмоции. Рахманинов должен был, согласно афише, идти во втором отделении.

Но в последнюю минуту я решил, что начну с его «Элегии». Конечно же, я понимал, какое впечатление производит эта музыка на публику. Особенно на русскую публику. Мне трудно было в этом признаться, но я так хотел понравиться этим простым людям в сельском клубе. Как будто это был мой последний в жизни шанс сохранить себя для себя и для других.

И я начал. Рояль в левой руке зазвучал собранно и сочно. Установившаяся тишина – а с людьми акустика в зале заметно «потеплела» – только подчеркивала глубину и серьезность этой музыки. Правая рука вторила левой, отзываясь то мелодией, то подыгрышем. Это была моя исповедь – о пережитом, о том, каким я был эгоистом по отношению к матери, слабаком и как об этом сожалею, обо всех обидах и ранах, получаемых нами часто, кстати, вполне заслуженно, вот только не отдаем мы себе в этом отчета.

В середине пьесы – там, где музыка светлеет, как будто дает надежду, – у меня что-то отпустило внутри. Неужели я позволил себе до такой степени раствориться в этих звуках. Я же знал все правила игры: нельзя давать волю эмоциям на концерте, надо держать дистанцию и с музыкой, и с публикой, включать режим отстраненности. Но со мной что-то творилось. Я не мог сказать себе «стоп». Слезы подобрались слишком близко, но их удавалось контролировать.

После светлых проблесков музыка вновь возвратилась в мрак и темноту, упорно задавала вопросы, нарастала звуком, будто настаивая, что легче не будет. За кульминацией шло опустошение, сменявшееся смирением, а затем спорящий с судьбой финал все еще трепыхался в верхних регистрах, пытаясь вынырнуть из волн сомнений. На последних двух си-бемолях я застыл, продлевая фермату дольше всех мыслимых пределов.

Наверное, мне было страшно снять ногу с педали. Я боялся реакции людей. Но постепенно звук все же умолк. Воцарилась тишина. Неестественная, затяжная, обессиленная. Я встал из-за рояля и только тут разглядел лица. Какое-то всеобщее оцепенение сковало зал. В тот момент время остановилось. Наверное, еще минуту, или мне так казалось, я стоял, как дурак, с немым вопросом. Но уже по лицам было видно, что они все поняли – и про музыку, и про меня, услышали мою исповедь и явно ужаснулись, заглянув в мою душу.

Первым очнулся и захлопал кавторанг, лицо которого еще больше посерьезнело, но глаза засветились совсем другим светом, понимающим и благодарным. Его поддержали старушки в крепдешине: блеск их увлажнившихся глаз перекликался с блеском их брошей. Робкие хлопки постепенно окрепли, и уже все, кто пришли, полностью понимали и разделяли то, что здесь произошло. Я был счастлив. И сел продолжать.

Дальше был Шопен, которого я хотел показать не просто как красивую музыку, хотя и этого было бы вполне достаточно, чтобы – как там у Гофмана? – «отрешить от суеты и гнетущей муки земного». Я подобрал несколько этюдов, ноктюрнов и вальсов, созвучных моему настроению, которые были бы понятны и этим трудягам, поскольку в них столько боли, усталости и тоски, а человек должен чувствовать, что с ним говорят на его языке, о его проблемах, о нем самом.

Заканчивал я «Океаном», и это нужно было в первую очередь мне самому. Эта музыка давала энергию и обещала жизнь. Я как будто переставал бояться, расправлял плечи, вставал во весь рост. Рояль тоже окончательно слился со мной. Когда эта махина звуков, обрушившаяся всей своей мощью на слушателей, вдруг застыла, долю секунды длилась ошеломительная тишина. И тут раздался знакомый голос: «Браво!» В приоткрытой двери стояла мать, и первые аплодисменты я услышал от нее. Вскочили девчонки и женщины в майках, чтобы с энтузиазмом захлопать. Кто-то так и остался сидеть в оцепенении и смотрел в одну точку. Но я видел по выражению глаз, лиц этих разных людей, по общей реакции зала, что они стали на какое-то время единым целым. Музыка делала их счастливыми в осознании этой целостности, равенства в эту минуту друг другу и равенства перед чем-то высоким и недостижимым.

Наверное, никогда в жизни я не испытывал такого удовлетворения от своей игры, как в этом сельском клубе. Как же я был им благодарен – за эти стариковские глаза, светившиеся уже особым, ярким, молодым блеском, как будто омытые живой водой из холодного прозрачного ручья. Я и сам чувствовал себя так, будто побывал под этой живительной влагой. Я был полон сил и мог свернуть горы.

Люди хлопали стоя, я кланялся, улыбался и понимал, что сразу вот так взять и уйти не получится. Но я совсем не подумал о бисах, не планировал, был уверен, что до них дело не дойдет. Надо было быстро соображать, что могло быть наиболее уместно в такой ситуации. И меня осенило: «Жаворонок» Глинки-Балакирева! Но не подведет ли память? Справятся ли пальцы со всеми этими пассажами? В порыве, боясь передумать, я бросился к инструменту, как будто ждавшему меня, как ждет верный конь седока в предвкушении сумасшедшего полета-скачки. И мы вместе погрузились в эту музыку, полную переливов, летнего простора, всей этой русской стихии, которая вот здесь, рядом, только руку протяни – от земли до неба, наполняющую тебя такой силой и энергией, что дух захватывает.

Когда прозвучали последние ноты, зал взорвался. Все как будто научились за это непродолжительное время кричать браво, и им даже понравилось, как понравилось хлопать. Кто-то подошел ближе к сцене и протягивал руки, чтобы пожать мою.

Я спустился к маме и обнял ее. Какой же маленькой она мне показалась в объятиях. Или это я почувствовал себя вдруг большим и взрослым, способным стать для нее чем-то более значительным, чем просто жильцом на даче. Мы долго так стояли в обнимку. Люди окружили нас и продолжали аплодировать. Кто-то постепенно уходил, пространство зала возвращало себе привычную пустоту и прохладу. Овация, звучавшая как сильный дождь, падающий на широкие листья, в конце концов поредела до одиноких хлопков.

Кто-то предложил нас подвезти. Но мы решили пройтись пешком. Шли молча. И я был благодарен матери за это молчание. Подбежали девчонки и протянули мне лохматый букет из только что сорванных ромашек и кипрея. Стебли некоторых цветов, особенно ромашек, были не ровными и ладными, а причудливо искривленными, как будто напоминавшими, что борьба за солнечный свет никому просто не дается. Оборвав торчащие листья и сделав букет в обхвате более удобным для руки матери, я повернулся к ней:

– Это тебе…

* * *

В последующие месяцы Олег несколько раз играл в клубе. Публики прибавлялось – и за счет дачников, и за счет деревенских. Приезжали и из Москвы, прослышав, что Олег Якубов объявился в своем дачном поселке и дает бесплатные концерты где-то неподалеку. Районная газета писала, что всемирно известный пианист после многочисленных зарубежных гастролей, где его явно не поняли и недооценили, обрел себя среди родных лесов и полей, поселился в сорока километрах от Москвы на ближайшие годы, планирует развивать свой культурный центр и дает регулярные мастер-классы в районной музыкальной школе. Много из написанного было преувеличением, но Олегу не хотелось вникать в детали и давать опровержения или что-либо уточнять. Особенно насчет мастер-классов. Даже если он пока их не давал, теперь знал точно: эти мастер-классы ему нужны не меньше, чем концерты в деревенском клубе.

На третий концерт приехали телевизионщики из Москвы. Олег отказался давать интервью, но репортаж о его выступлении был подготовлен и появился в вечерних новостях на московском канале.

Вокруг Олега стало крутиться больше людей. Мимо его калитки почти каждый день как бы случайно проходила одна из арбатских старушек в крепдешине. Она справлялась о здоровье, о делах, заикалась о сыне Вадиме, работавшем где-то за границей, но планировавшем приехать в отпуск в ближайшее время.

– Он обязательно должен вас здесь застать и послушать. Да, и в эти выходные приедет мой внук с девушкой. Имейте в виду, он программист, может помочь вам с компьютером и интернетом.

Олег поначалу не придал этому значения, а потом мысленно возвращался к ее словам снова и снова. У него был одностраничный сайт, сделанный когда-то толковым парнем из филармонии. Скупые факты биографии, да пара-тройка номеров нелучшей записи его ранних выступлений. Кому это может быть интересно? Олег не видел в нем большого смысла, за хостинг давно не платил, а потому и сайт перестал быть доступным. Постепенно идея к нему вернуться и что-то с ним сделать, может быть расширить, добавить материалов, накрепко поселилась в его голове. Он мысленно раскручивал все новые и новые сценарии развития проектов.

Появившийся солнечным июльским субботним утром на пороге Олеговой дачи щупленький Матвей оказался парнишкой с деловой хваткой. Застиранная, неглаженая футболка с растянутым воротом как будто ничуть не смущала юного компьютерного гения. Судя по таким же мятым и поношенным шортам неопределенного цвета, одежда и внешний облик его совсем не беспокоили. Непонятно было, что не так с его волосами – то ли не успел причесаться, то ли это был последний тренд из модного салона. Под мышкой он держал ноутбук.

– Бабушка попросила вам помочь с сайтом, насколько я понял, – приступил он бодро к делу.

– А где же твоя девушка?

– Женщины в работе только мешают… Не будем отвлекаться. Мне нужны доступы, чтобы зайти на ваш сайт как владельцу.

* * *

Когда Маргарита вошла в фойе Центрального дома архитектора, там было шумно и очень светло. Гардеробщица с равнодушным лицом взяла без всякого почтения ее кашемировое пальто – будто кошку за шкирку – и выдала взятый на ощупь из-под прилавка легкий пластиковый номерок. Маргарита спрятала его в сумочку Chanel, которой очень гордилась, и наконец огляделась.

У бренд-волла фотографировались, принимая правильные позы и делая лица на камеру, московские знаменитости. Она узнала какого-то депутата средней руки, чью фамилию никак не могла вспомнить, – он говорил со спутницей излишне громко и беспрерывно оглядывался по сторонам, как будто искал кого-то или ловил желанные взгляды. Мимо Маргариты ловко протиснулся известный телеведущий с двумя бокалами шампанского. Вопреки впечатлению, производимому на экране, он оказался маленького роста, с непропорционально крупной головой и нездоровой бугристой кожей лица, тщательно маскируемой тональным кремом. Тут она заметила в углу стол, застеленный белой скатертью, где бармены разливали публике бесплатный алкоголь.

Фонд «Трезвость и жизнь» угощает за счет заведения? Неплохо для благотворительного вечера.

У одной из квадратных колонн съемочная группа – бородатый оператор в неизменной жилетке с многочисленными карманами и с тяжеленной камерой на плече, а также юная репортерша, сжимавшая в руке пухлый микрофон, так похожий на щедрую порцию шоколадного пломбира в рожке, – брала интервью у пожилой уважаемой театральной звезды. Дополнительный свет только подчеркивал внушительный слой пудры и румян на ее лице и делал еще нелепее высоко нарисованные брови. Звезда обстоятельно разъясняла, почему фонд трезвости так важен в наши дни и что он значит для нее лично.

«Надо бы ей тоже бокал с шампанским вручить, для пущей убедительности», – с сарказмом подумала Маргарита.

Тем не менее она была довольна увиденным. Завтра в офисе напишет краткий отчет, как можно оценить благотворительный вечер пианиста Олега Якубова, посвященный недавно созданному им фонду. Останется обсудить с отцом и другими руководителями банка некоторые детали и можно будет заключать договор. Фонду наверняка на этапе становления нужны деньги, а банк уже давно нуждается в партнерах, которые должны улучшить его имидж. Как говорится, на благотворительности можно – и нужно – хорошо заработать.

Маргарита поднялась по широкой лестнице и оказалась в зале. Там было прохладно, в том числе из-за геометрической простоты объемного помещения. Пахло новой обивкой кресел. Прямолинейность пространства нарушали только кованые люстры, похожие на небольших пауков. Ее место было в седьмом ряду, у центрального прохода, застеленного красной дорожкой, будто перенесенной сюда из здания какого-нибудь парткома. Отсюда было легко рассмотреть рояль, стоявший как будто слишком близко к краю сцены, и баннер с названием фонда, голубевший слева от инструмента. Маргарите не хватало на баннере яркого призывного слогана, но она тут же об этом забыла, поскольку на сцену вышел пианист.

Олега Якубова она видела и слышала впервые. Он произносил вступительное слово, помогая себе плавными жестами, и напоминал дирижера, для которого публика в зале и была его оркестром. Маргарита никак не могла вникнуть в суть того, что он говорил. Все ее внимание захватили внешность, голос и манера речи выступавшего. Перед ней стоял не щуплый бесполый ботаник, каким она представляла себе типичного музыканта, а рослый, статный, мужественный человек атлетического телосложения, с крупной головой, волнистой светло-русой шевелюрой, с умным лицом. Говорил он хорошо поставленным голосом, артистично, обаятельно, доверительно, как будто обращался к каждому сидящему в зале, и это производило неожиданно сильное впечатление. Он притягивал к себе, переманивал на свою сторону одним взглядом, обводящим зал. Он обращал в свою веру с полуслова, безоговорочно. Это был чистый гипноз.

Когда же он сел за рояль и раздались первые аккорды, гипноз только усилился. Маргарита не была меломаном, подобные концерты ее не интересовали, музыку она воспринимала как то, без чего можно прекрасно в жизни обойтись. Ее мир был слишком рационален, чтобы отводить в нем место бесполезным вещам или непонятным субстанциям. Но здесь…

Музыка обрушилась на нее как неизвестная стихия. Она пугала своей огромностью, агрессивностью. Маргарита видела боковым зрением: люди вокруг получали удовольствие, кто-то прикрывал от наслаждения глаза, кто-то покачивал в такт головой. Но что с ней было не так? Почему для нее эта музыка оборачивалась кошмаром? Девушка совсем не была готова к такому ошеломляющему воздействию. Музыка обнажала ее, делала слабой и беззащитной, пробирала до костей и даже как будто предсказывала судьбу, более того, звучала как сама судьба. А вот этого ей совсем не хотелось. Она давно представала перед этим миром эдакой амазонкой, в доспехах и во всеоружии. Она привыкла самостоятельно, по-хозяйски распоряжаться своей жизнью.

Что она могла поделать? Ей нравился этот мужчина. Он был таким реальным, таким понятным, но его руки делали то, что не поддавалось пониманию и объяснению.

Концерт закончился как в тумане. Она помнила, что должна подойти к пианисту после выступления, выразить дежурный восторг, вручить визитку. Маргарита поплутала, прежде чем найти дверь, ведущую в артистическую, но когда к ней приблизилась, охранник преградил ей дорогу:

– Олег Владиленович уже ушел.

На улице Маргарита раскрыла зонтик и втянула глубоко в легкие влажную ночную прохладу. За несколько часов дождь со снегом образовали обширные лужи – обойти их было трудно, иногда невозможно. Замшевые сапоги на высоких каблуках, на которых она балансировала по старому выщербленному асфальту, покрытому темной водой, только осложняли каждый шаг и добавляли досады. Бежевый кашемир пальто был таким же неуместным в эту погоду. Ко всему прочему Маргарита не помнила, где именно в переулке оставила машину, и теперь в ночи, под тусклыми фонарями, найти ее темно-синюю «Ауди» будет непросто.

Черт, черт, черт! Это никогда не кончится… Ну где же она?

Маргарита отчаянно пыталась обойти тесно стоящие на тротуаре машины так, чтобы не испачкать свое дорогое пальто.

– Да неужели! – чуть ли не в голос произнесла она, увидев знакомый силуэт. Поковыляв через проезжую часть к водительской двери, она запустила руку в сумочку, чтобы нащупать ключ.

Раздался визг тормозов, и яркий свет фар взрезал окружающую темень. Маргарита даже не успела разглядеть машину, в доли секунды вставшую впритык к ее великолепному пальто. Она попыталась опереться о левую сторону капота, но не удержала равновесия на каблуках и сползла боком в слякоть.

Мгновенно открылась водительская дверь, и мужчина, на бегу расплескав лужу, бросился к Маргарите.

– Вы в порядке? – втягивая голову в плечи то ли от дождя, то ли от ужаса, мужчина наклонился над ней. С его роскошных, но сразу же намокших кудрей уже стекала влага. Он протянул Маргарите дрожащую руку.

Отведя взгляд от его забрызганных темно-серых брюк и сияющих вопреки любой грязи оксфордов, она буквально вцепилась в его сухую слишком белую в свете кисть. Неприятно ощущая на себе свою мокрую перчатку, она наконец подняла глаза:

– Якубов?

Тот, кто стоял перед ней, был совсем не похож на красавца со сцены, к которому она успела там, в зале, потянуться мыслями. Руки, помогавшие ей распутать цепочку сумочки, попавшую под каблук, действительно тряслись, а пальцы очень нервно пытались проиграть какой-то неведомый пассаж. На лицо неудачно падала тень и делала его совсем непривлекательным. Судорожная улыбка отняла последние остатки шарма артиста. Из-за досады на безжалостную реальность Маргарита отчаянно закричала:

– Не видишь, куда прешь? Или опять водкой глаза залил? Для храбрости на сцене?

– У-ух! Узнали, значит. – Якубов освободил ее каблуки от цепочки. – Слава – великое дело, я вам скажу, и представляться не нужно.

Только поднявшись, Маргарита заметила, насколько он бледен. Сзади сигналили машины. У нее уже не было сил ругаться или что-то отвечать. От беспомощности полились слезы. Почти ничего сквозь них не видя, она попыталась стряхнуть с себя мокрую грязь.

– Давайте, я помогу вам снять пальто, мы сядем в машину и отвезем его в срочную химчистку. Я знаю здесь одну, неподалеку, на Тишинке, – Якубов звучал теперь увереннее.

У Маргариты от обиды внутри все клокотало, но она позволила усадить себя в теплое кожаное кресло.

– У вас салфетки найдутся?

– Должны быть, в бардачке.

Маргарита пыталась оттереть от грязи сумочку, но ничего не получалось. Замшевые розовые вставки как будто окончательно были испорчены.

– Черт! – она от злости шмякнула сумкой по двери и тут же начала дергать застревавшую повсюду цепочку.

– Как вас зовут? – спросил Якубов уже совсем спокойно, участливо, почти заискивающе, одновременно подавшись корпусом и головой вперед и ловко выруливая из переулка на более освещенную дорогу.

– Маргарита, – буркнула она в сторону.

– Ну конечно, я должен был догадаться. Если я маэстро…

Маргарита услышала теплую нотку в его голосе. Он пытался разрядить обстановку, но она решила применить свой фирменный взгляд, уставившись в упор на собеседника. Она знала, как он действует, особенно на провинившихся, и частенько этим пользовалась. Сейчас это было ее единственное оружие. И защита.

– Это у вас и правда шанель? – Олег кивнул в сторону сумочки, которую она наконец аккуратно уложила вместе с цепочкой на колени.

Маргарита снова направила в его сторону возмущенный взгляд.

– Все. Молчу. Простите.

Здание химчистки, к которому они подъехали, было мертвым. Уличное освещение помогло различить на стеклянной двери табличку со словом «Ремонт», за витриной – мешки с цементом и строительные козлы.

– Сидите, я сейчас! – Олег выскочил из машины, поднимая на ходу воротник пиджака, и стал вглядываться в колыхавшееся на ветру объявление.

Она следила за каждым его движением: как открывает дверь, как садится, пристегивает ремень, поворачивает ключ зажигания, поправляет зеркала. Маргарита заново узнавала в нем человека со сцены, спокойного и уверенного.

– Там другой адрес, но они работают, если верить написанному. Это недалеко.

Пока ехали, Маргарита украдкой поглядывала на его руки, держащие руль, наблюдала за его манерой вождения. Он продолжал ее удивлять. Машину он вел как профессионал, а не как музыкант, который должен витать в облаках: спокойно, взвешенно, с хорошей реакцией на все происходящее на дороге. Его длинные ухоженные пальцы больше не дрожали.

Остановились у нужного адреса.

– Вы грейтесь в машине, а я сам отнесу ваше пальто.

Маргарита не выпускала Олега из поля зрения. Он забежал в освещенное помещение, и через стекло витрины было видно, как бережно и почтительно он передает приемщице через прилавок ее испачканное пальто – будто это не просто ценная вещь, а ребенок, которому надо помочь.

И тут ее охватила такая тоска по человеческому вниманию, по мужской заботе. Как давно она не была в подобной ситуации – чтобы кто-то сильный, с красивыми уверенными руками что-то для нее делал, а она ждала. Какое, должно быть, это счастье: оказаться в таких сильных руках и не думать больше ни о чем. Ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась.

* * *

– Вам надо согреться, и я знаю чем.

Олег еще чувствовал внутренний холодок от мысли, что бы было, если бы он не успел нажать на педаль тормоза. Но виду старался не подавать и потому всеми силами излучал уверенный оптимизм.

Они отправились в ночной бар на Мясницкой, хорошо известный ему по старым временам. Теперь здесь все было по-другому: больше шума, больше дыма, больше пластика и неона. Впечатление нереальности происходящего создавали многочисленные зеркала: Олег видел свое отражение с разных сторон, и было ощущение, что за ним кто-то неустанно следит, фиксируя каждое движение руки или поворот головы. Это сковывало – хотелось замереть или превратиться в невидимку.

Бармен поставил на их столик два американо и бокал с коньяком. Его черная униформа казалась в этой неоновой обстановке нелепой. Девушки в цветных пиджачках, с такими же разноцветными коктейлями в руках так же умножались на самих себя в зазеркалье. Сине-зеленая прядь у одной как будто становилась ярче благодаря кюрасао в ее стакане. Олег даже немного успокоился: в этом месте его точно никто не узнает и не будет просить автограф.

Из больших колонок в дальнем углу раздавалась ритмичная музыка. Олег уловил мотивы латино и рока, но что именно звучало в этом плейлисте, он вряд ли бы узнал. Современная музыка его совсем не раздражала, главное – чтобы не шансон.

– Это ничего, что я заказала спиртное? Вас не смущает?

– Вовсе нет, – он пожал плечами. – И почему это должно меня смущать?

– Я читала ваши интервью, вы так смело там рассказываете, какой путь алкоголика прошли…

Олег поймал на себе ее пристальный взгляд. Неужели что-то заподозрила? Он аппетитно отхлебнул из чашки кофе и решил, что лучше эту тему не развивать:

– Расскажите лучше о себе. Чем занимаетесь?

– О! Я-то совсем далека от музыки, если вы про это, – Маргарита согрелась и уже охотнее отвечала на вопросы.

Работала она в банке, а до того – в крупной строительной фирме. И банк, и фирма принадлежат отцу. На концерте оказалась только лишь потому, что, как сотрудник отдела рекламы и маркетинга, должна была изучить возможность нового партнерства с фондом Олега Якубова «Трезвость и жизнь», который, по мнению руководства банка, представлял для них определенный интерес.

«Теперь понятно», – подумал Олег и поймал себя на том, что внимательно и с удовольствием ее разглядывает. На лице доминировали, бесспорно, глаза: зеленые, с колдовским болотным отливом, они были не просто широко распахнуты, они как будто увеличивались к вискам у внешних уголков, или это был эффект косметики. Они почти не моргали, или это происходило незаметно и редко. Эти глаза умели смотреть в упор, слишком сильно открывая то, что было внутри. От этого становилось не по себе. Тебя либо расстреливали на месте, либо безапелляционно чего-то требовали, либо насмехались.

Эти глаза в сочетании с небольшим вздернутым носиком, острым подбородком и тонкими губами придавали ее облику что-то кошачье. Она по-кошачьи аккуратно своими маленькими ухоженными лапками брала чашку или бокал и так же по-кошачьи изящно отпивала. Олег ловил от этого какой-то новый кайф и начинал думать, как бы изловчиться и выпросить у нее телефон.

– Все же удивительно… – вновь заговорила она. – Завязавшие алкоголики всегда напрягаются, когда кто-то при них пьет, а вы совершенно спокойны.

– У меня большой опыт, не волнуйтесь.

В кармане завибрировал телефон. Звонила Вика, про которую он совсем забыл. Выходя из Дома архитектора, он честно пытался вспомнить, к кому именно он обещал сегодня заехать после концерта – к Вике или Агате.

– Извините, – он вышел из-за стола и направился подальше от колонок.

Он считал, что сегодня очередь Агаты, аспирантки консерватории, которую он опекал последние полгода. Он живо представил ее высокую тонкую фигуру, маленькое полудетское лицо, копну темных волос с вплетенными фенечками, потертые джинсы или длинные юбки в индийском стиле и вытянутые, всегда поношенные свитера. Агата старательно поддерживала образ хиппующей феминистки, но было очевидно, что стиль этот вынужденный, и химический, слегка затхлый запах секонд-хенда неистребим. Родители снимали ей квартиру в конце Кутузовского, но самой девушке приходилось серьезно экономить. Зная это, Олег, навещая Агату, чувствовал себя в этой квартире чуть ли не благотворителем.

Но звонила Виктория, полная противоположность Агате:

– Куда ты пропал? Концерт ведь давно закончился! Я даже хотела в этот раз купить цветы и прийти, типа сюрприз, так сказать, сделать. Но купила шампанского и решила ждать тебя дома…

Олег представил Вику в домашней обстановке. Как женщина простая, но добившаяся к своим тридцати пяти годам всего сама, она всегда знала, что надо делать, как и с кем. Видимо, профессия накладывала отпечаток: начинала она парикмахером где-то в Подмосковье, а сегодня владела собственным салоном в центре столицы. У Вики было красивое аппетитное тело, кожа нежно-зефирного цвета и волосы, выкрашенные в перламутровый блонд и всегда тщательно уложенные. Кондитерский облик завершали карамельного цвета ногти и шоколадная помада на губах, источающая, кстати, сильный конфетный аромат. К его приходу Вика зажигала свечи, расставляла по вазам цветы и всячески подчеркивала интимную атмосферу. Олега это часто раздражало, но он давал себе установку подыграть в этом женском спектакле. Тем более по совпадению обе его любовницы жили в районе Кутузовского, и было так удобно по дороге в загородный дом наведаться к одной из них в гости.

– Слушай, прости безголового. Встретил старого друга на концерте, он редко бывает в Москве, все больше в Цюрихе. Не можем наговориться, столько планов задумали.

– Так ты заедешь? Или уже не ждать? Между прочим, я скучаю, – пропела томно Вика.

– Давай я тебе чуть позже перезвоню. Мне вообще-то утром в аэропорт. Но, может, успею…

В телефоне затрещали помехи, он нажал на отбой, но перезванивать не стал. Возвратившись к столу, вновь почувствовал духи Маргариты, которые поначалу ему показались даже резковатыми, а теперь нравились все больше. В этом шлейфе ему уже хотелось остаться навсегда. А заглянув в ее болотные глаза, он понял, что своим девушкам больше не перезвонит.

– Простите еще раз…

– У вас все хорошо?

– Все просто прекрасно! – Олег был настроен продемонстрировать в этот момент максимальный позитив. – Но вы мне так и не сказали, понравился ли вам концерт? Или лучше не спрашивать?

– Почему же? Спрашивайте. Но музыка ваша меня пугает, – она в упор смотрела на него своими зелеными глазищами. – Мне от нее становится страшно, а я не люблю, когда на мою психику так давят, это ненормально.

– И что, на следующий концерт вы не придете? А я хотел вас пригласить…

– Не приду. И вообще, нам пора. Пальто, наверное, уже готово. И вы же отвезете меня домой? Машину свою я заберу завтра.

* * *

За стеклом иллюминатора, по периметру которого приклеился морозный узор, невидимое солнце подрумянивало выбивающиеся из общей массы нагромождения облаков. На фоне глубокой синевы они выглядели вызывающе выбеленными и настолько плотными, что создавалась иллюзия земной тверди, покрытой льдом и снегом, которую самолет мог по неосторожности задеть крылом. Но иногда между небесными торосами появлялись прогалы, фаты-морганы рассеивались, и глаз ухватывал либо туман другой плотности, либо бескрайнее таежное море. Его темно-зеленая, почти черная хвоя, припорошенная снегом, воспринималась как плывущая внизу зимняя воздушная стихия.

Самолет вошел в облака – видимо, началось снижение. В окне как будто замелькали бело-огненные всполохи.

«Наш самолет готовится совершить посадку в аэропорту Кольцово города Екатеринбурга. Просьба пассажирам занять свои места…»

Голос стюардессы напомнил Олегу голос Маргариты. На какой-то миг показалось, что это она и объявляет. Со вчерашнего вечера он думал о ней постоянно. Ночью почти не спал. Как только закрывал глаза, ее взгляд в упор настигал его и уже не отпускал.

Сейчас он вновь и вновь возвращался мыслями к последним минутам их общения, когда им с трудом удалось на его «Тойоте-Камри» пробраться по узкому двору, заставленному машинами, к ее подъезду.

– Да, тесновато здесь у нас. Но мы не в обиде.

– Спасибо за вечер, и простите, что так получилось, клянусь, я больше буду, – он пытался шутить.

Маргарита отстегнула ремень безопасности и стала копаться в сумочке.

– Ну что ж, вечер получился волнующим во всех отношениях, – Олег изо всех сил сохранял слегка небрежный, ничего не значащий тон. – Даже захотелось вам позвонить и еще раз его вспомнить. Как вы на это смотрите?

– Я же сама хотела дать вам визитку. Минуту. Где же она? – Маргарита выложила из сумочки на колени ключи, красную лаковую косметичку и наконец извлекла поблескивающий золотистыми буквами бумажный прямоугольник. – Вот. Держите. Нам обязательно надо обсудить договор!

– Ах да, договор… Отлично, обсудим договор.

Разглядывая теперь в иллюминатор приближающуюся выбеленную снегом землю, Олег без конца повторял: неужели только договор? Самолет заходил по глиссаде на посадку, и внизу стали видны шоссе и машинки на них. Олег привык к тому, что, подлетая к Москве, можно было наблюдать, как в любую погоду, самую снежную и метельную, по неизменно раскатанному черному асфальту бежали такие же очищенные автомобили. Здесь все было по-другому. На дорогах лежал утрамбованный до заледенелой корки снег; казалось, что из общей белизны выдернута нитка некрашеной овечьей шерсти и по этой волшебной нити движутся такие засахаренные пироженки.

На выходе из зоны прилета его никто не встретил. Неотвеченных звонков на телефоне не было. Олег решил немного оглядеться. Терминал сверкал новизной, людей в просторном зале было немного, пассажиры московского рейса быстро разбредались. Большинство шли к стеклянным дверям выхода, садились тут же в машины или такси и уезжали.

Олег шагнул в высокие разъехавшиеся створы и оказался на улице. В ту же минуту он пожалел, что не надел дубленку и теплую шапку. Хотя какую теплую шапку? Он не помнил, есть ли она у него, а если есть, то как выглядит и на какой полке лежит. Для Москвы зимой она была ему не нужна, а на север он давно никуда не ездил. Питер не в счет. Уши на холоде горели все сильнее: было ощущение, что ему их надрали, как пацану.

Очень быстро дошла очередь и до ног. Ему казалось, что подошвы его туфель – это тоненькие картонки, которые бывают у одноразовых отельных тапочек, да и сами туфли уже воспринимались как эти тряпочные шлепанцы. Олег все активнее поджимал пальцы, но это не помогало. Его кашемировое темно-синее пальто также стало казаться гостиничным халатиком из вафельного хлопка.

По выскобленному дворниками и уборочной техникой тротуару тащилась рваная поземка: не успевший лечь на землю снег подхватывался ветром, поднимался вихрями и летел дальше, как будто выбирая место, где можно было бы остановиться, спрятаться или затормозить в изгибе бордюра, в углу остановки.

Притоптывая в тонких картонных туфлях на промерзшем камне, Олег невольно вспоминал описания в учебнике географии: чем климат континентальный отличается от резко континентального. Сейчас он ему казался излишне континентальным. Рука в перчатке, держащая дорожную сумку, совсем задубела. Поодаль стояли несколько припорошенных машин с шашечками на боку и сильной наледью понизу, напоминавшей неразмешанный в чае сахар. Олег уже было направился в их сторону, как напротив остановилась чумазая, неопределенного цвета «Волга». На ней была не просто, как на других авто, та же грязно-сахарная каемка – из-под днища торчали огромные сосульки, придававшие машине вид римской волчицы, выкормившей не только Ромула и Рема. Из «Волги», с переднего пассажирского сиденья, вывалился меховой черный квадрат.

– Ой, Олег Владиленович, я извиняюсь, что опоздала.

– Здравствуйте.

– Не замерзли? Здрасьте. Инесса Степанна, очень приятно. Витя, помоги гостю.

Шофер Витя, плотный коренастый мужчина средних лет, с татарским широкоскулым лицом, в расстегнутой зеленой куртке, из-под которой проглядывался коричневый, в шерстяных катышках свитер, засуетился вокруг машины, открывая Олегу дверь.

– День добрый, сумку в багажник?

– Нет, спасибо, рядом положу.

Усевшись на заднее сиденье, Олег порадовался, что печка в машине работает отлично и в салоне тепло. Даже тяжеловатый запах, напомнивший ему старый отцовский гараж, не слишком раздражал.

Инесса Степанна, которую он мысленно прозвал Малевичем, ловко стащила с себя каракулевую шубу, свалила ее на заднее сиденье рядом с Олегом – не помешает? – и безостановочно затрещала про время, про то, что все успеваем, а если не успеваем, то подождут, ничего с ними не случится. От плохой выделки шубы, закручивающейся негритянскими кудрями, исходил запах духов и барана. Она топорщилась высоко подложенными плечами, расположившись на сиденье как полноценный пассажир. Инесса Степанна осталась в синем джерсовом костюме, объемной песцовой серой шапке и огромном ворсистом мохеровом шарфе. А поскольку Малевич еще и тревожно вертела головой во все стороны, говоря почти без остановки и одновременно теребя спрессованный, как ковер, шарф в красную клетку, создавалось впечатление, что места в салоне все меньше и меньше.

За окном, вдоль дороги, уплывали, оставаясь позади, корабельные сосны. Их рыжие величественные стволы были как будто покрыты грубой золотой коркой. Где-то совсем высоко покачивались темно-зеленые кроны, с которых ветер порывисто сдувал свежие, пушистые, не успевающие оформиться шапки снега. Под солнцем деревья казались еще ярче, а снежная россыпь разлеталась, как сияющая на фоне синего неба бриллиантовая пыль.

На подъезде к городу стали появляться массивы новых многоэтажек, чья светлая плиточная облицовка, как и окна, горела солнечным золотом. Олег предвкушал легкий, приятный день, наполненный общением с консерваторской молодежью, а главное – ни на минуту не забывал, что, как только появится окно, позвонит Маргарите. Они должны встретиться, когда он вернется в Москву. Он пытался представить, какой будет эта встреча, и уже только от мыслей расплывался в улыбке.

Господи, какой у меня, наверное, глупый вид!

Малевич поймала его взгляд:

– Красиво у нас, правда?

– Очень…

И он не кривил душой. В окне проплывали огромные башни домов, похожие на кукурузные початки, на фоне которых разворачивались зимние жанровые сценки. Олег с удовольствием успел заметить собачников, выгуливающих своих питомцев: девочка, крохотная фигурка, бросала палку, а ее сенбернар, фигурка побольше, радостно бежал за ней, тыкая этой палкой и своей огромной мордой в ее руку. В воздухе разливались счастье и безмятежность.

Машина подъехала к гостинице – основательному, квадратному со всех сторон конструктивистскому зданию тридцатых годов, украшенному над входом балюстрадой и аллегорическими статуями людей труда. На часах было 14:20, самое время для регистрации.

– Я только сумку в номере оставлю и тут же спущусь.

– Не спешите, – Малевич посмотрела на часы. – Вы еще и пообедать успеете.

В широченных и высоких коридорах пахло пыльным ковролином и советской ресторанной кухней. В узком номере был все тот же бордовый ковролин с тем же запахом, затертое кресло с серой обивкой стояло впритык к двухтумбовому чиновничьему и по-чиновьичьи заляпанному чернилами письменному столу. Огромная кровать с крошечными подушечками была застелена бордовым покрывалом.

Бордо как признак роскоши.

Номер, в общем, был самый обычный. Что уж там люксового, Олег понять не мог.

Он заглянул в санузел и обомлел. В помещении, едва ли не большем, чем сам номер, стояла огромная чугунная ванна, длиной в полтора человеческих роста и глубиной, достаточной для того, чтобы в ней утонуть, так и не успев позвать на помощь.

Как интересно порой отзывается индустриальное прошлое любого края. Олег решил для себя, что обязательно постарается вечером в этом раритете поплавать и почувствовать себя патрицием в термах Каракаллы.

Он захлопнул за собой дверь и легко сбежал по лестнице. Ему так хотелось как можно быстрее оказаться на месте: он буквально предвкушал сегодняшний мастер-класс.

По дороге в консерваторию он жадно разглядывал город. В Екатеринбурге ему не доводилось бывать раньше, и, как это обычно бывает с москвичами, он не ожидал, что город произведет такое серьезное впечатление. Он был масштабен, в нем чувствовалась история и основательность. После солидного здания гостиницы он видел не менее солидные дома старой советской, сталинской, постройки, а возможно, и старше. Перед мостом через Исеть машина притормозила, и Олег успел разглядеть и старинный, по всей видимости купеческий, дом, стоявший на самом берегу, больше похожий на готический дворец благодаря стрельчатому фасадному декору. Панорама заснеженной реки была обширна: на белой глади можно было увидеть протоптанные дорожки и даже любителей подледной рыбалки, справа вдалеке высились двумя близнецами современные башни-стаканы, а также зеркальные постройки местного Сити, идеально дополнявшие снежно-ледяной пейзаж.

– А это наш «Каменный цветок», фонтан, здесь хорошо летом… Приезжайте к нам летом, – затарахтела Малевич.

На другой стороне проспекта с трудом можно было заметить низкую круглую гранитную чашу, запорошенную снежком. Из ее середины торчала металлическая конструкция, больше напоминавшая не волшебные образы уральских сказок, знакомых с детства, а промышленную форсунку или фрезу токарного станка.

Что будет с нами летом, кто ж знает…

После поворота налево и разворота в середине улицы они наконец подъехали к консерватории. Старое трехэтажное здание смотрело на улицу фасадом, украшенным с двух сторон портиками и колоннами под ними. Несмотря на все эти классические архитектурные находки, легкости постройке они не придавали – дом производил впечатление очень плотного, приземистого и даже тяжеловатого.

Наверное, суровость края сводит на нет все устремления художников и архитекторов, и основательность в замысле и воплощении побеждает…

Через внутренний двор они прошли к главному входу учебного корпуса.

Олег наотрез отказался от обеда, и они сразу отправились в просторный класс, предназначенный для репетиций хора и оркестра. Рояль был выдвинут почти в центр, практически вплотную к рядам стульев, установленных здесь для публики временно, явно по случаю. Студенты еще не подошли. До начала оставалось около получаса. Олег разделся и сразу сел за инструмент. Ему хотелось с ним поздороваться, как с новым знакомым, услышать его голос, понять, что там под крышкой.

Черный лакированный «Блютнер» был немолод, как раз к таким инструментам и испытывал особые симпатии Олег: не звонкий, оглушающий крепыш со спортивным характером, а уже зрелый, видавший виды мужичок, в меру интеллигентный, ухоженный, хорошо настроенный. Его звук и внешний вид – все говорило о том, что о нем заботятся и его здесь любят. И эти мысли только добавили Олегу внутренней теплоты.

В класс заглянул ректор, чтобы поприветствовать Олега. В этом человеке как будто все было чересчур: слишком длинный, слишком тощий, в слишком поношенном костюме, пиджак которого болтался, как тряпка на швабре, слишком сутулый, со слишком высоким лбом и огромным носом. Его нос по-гоголевски жил собственной жизнью: он был чýток и двигался при малейшем раздражителе, в него можно было заглянуть как в пещеру разбойников и наверняка обнаружить много интересного. Неряшливость прически подчеркивала обильная перхоть – казалось, что на голову вытряхнули пепельницу. Но всю эту чрезмерность с лихвой компенсировали глаза – большие, светящиеся, цвета кофе с молоком, они смотрели доверительно и радушно.

– Мы вас очень ждали, Олег Владиленович, и надеемся, что это не в последний раз.

– Очень рад, Григорий Наумович, наслышан о вас, постараюсь не подвести, – Олег склонил в своей фирменной почтительной манере голову, зная, какую расположенность вызывает этот жест.

– Если что-то понадобится, спрашивайте у Инессы Степанны. Мы все у нее как у Христа за пазухой. А я еще позже подойду.

Малевич притащила из столовой поднос с кружкой крепкого чая и горячими пирожками на тарелке. Олег был благодарен. Его предвкушение чего-то душевного, уютного, домашнего только росло, невзирая на незнакомую обстановку и мороз за окном.

Уже завтра он полетит обратно, надо только вечером позвонить Маргарите.

* * *

В назначенный час зал заполнился публикой, среди которой, судя по всему, были и студенты, и преподаватели, и родители студентов, и друзья – словом, все, кто болел за выступающих, а также те, кто явно хотел посмотреть на столичную звезду. Перед самым началом Инесса Степанна показала список участников и что они будут играть.

– Мы хотели, чтобы сегодня выступили не только самые лучшие. Ребят отбирали так, чтобы все были разные. С разных курсов, от разных преподавателей. Они у нас молодцы, очень старались, готовились и очень переживают, как все пройдет.

– Я тоже переживаю, как все пройдет, – Олег попытался разрядить обстановку.

Малевич громко расхохоталась:

– Ценю ваш юмор!

В последнюю минуту в зал вошел ректор. Он встал у рояля и произнес вступительное слово: какие замечательные ребята учатся в этих уважаемых стенах, как они тщательно готовились, как волновались и до конца не верили, что такой всемирно известный пианист приедет к ним в гости.

Как-то неловко… Не слишком ли серьезно они меня здесь воспринимают? И не слишком ли многого от меня ждут? Видно, настала очередь волноваться мне.

Высокая сухопарая дама со старомодным пучком волос неопределенного цвета, одетая в длинную серую юбку годе и трикотажный пиджак горчичного цвета, скорее всего из преподавателей, стала объявлять выступающих.

– На сцену приглашается Осокина Юлия, первый курс, класс профессора Юткевич Тамары Николавны. Юля исполнит этюд Листа номер пять, известный как «Охота».

«Ну конечно, опять "Охота", как же мы без "Охоты"», – Олег принял в своем кресле более расслабленную позу, закинув ногу на ногу.

С крайнего места во втором ряду поднялась девочка, на вид совсем ребенок, с русыми волосами, заплетенными в подобранную замысловатую косу, в клетчатой юбке-шотландке и красном шерстяном свитере. Щеки у Юли пылали от волнения, а красный свитер придавал какой-то особый алый оттенок – интерференцию как явление можно было изучать в подробностях. Когда она приблизилась к роялю, что-то произошло. То ли она поскользнулась в своих туфлях на гладком линолеуме, то ли подвернулась нога – девочка упала. Олег, сидевший в первом ряду, оказался ближе всех. Он буквально подхватил опешившую участницу, помог подняться, спросил, все ли в порядке и может ли она играть. Но Юля, как истинный боец или артист, мгновенно пришла в себя и села за инструмент.

Что-то я в последнее время зачастил поднимать упавших девушек?

Мастер-класс начался, и чем больше Олег прослушивал студентов, чем больше комментировал их исполнение, делал замечания, тем сильнее погружался в эту непостижимую материю общения учителя и ученика. Он никогда не знал, что можно получать такое удовольствие от того, как на глазах меняется восприятие музыки человеком и его исполнительские качества. Олег был поражен, с каким вниманием слушали его эти мальчики и девочки, как ловили каждое его слово, каждое пожелание, как старались исправить свои ошибки.

Особенно его удивил в тот день Иван, типичный, как показалось Олегу, уральский паренек, студент третьего курса. Иван ему кого-то упорно напоминал, но кого – Олег понять не мог. Высокий, спортивного телосложения, с обычными русскими чертами лица, разве что скулы напоминали о татаро-монгольском иге, – Иван уверенно вышел к инструменту и так же уверенно заиграл. В нем не было ни капли робости или зажатости, с которыми выходили предыдущие ребята. И выбор его пьесы для показа можно было даже расценить как самонадеянный. Это был один из экспромтов Шуберта, номер два, опус девяностый. Излюбленная вещь у всех великих пианистов, вершина композиторского пианистического искусства. Надо обладать смелостью и даже определенной дерзостью, чтобы после всех эталонных, вошедших в историю исполнений показывать свою трактовку прославленному Олегу Якубову в рамках мастер-класса.

Конечно, замечаний было немало – и по темпу, и по характеру средней части: слишком тяжеловесно она звучала, особенно в сравнении со стремительно летящими пассажами в начале и в конце. Иван слушал Олега завороженно. Его небольшие, жидко-голубоватого оттенка глаза как будто увеличились, он был готов в ту же секунду исправить все, что только возможно. Было слышно, что руки не всегда слушались этого пылкого юношу, но техника в целом была вполне приемлемой.

С этим просто можно было еще поработать.

Олег вдруг внушил себе, что у этого парня большое будущее, но без его, Олега, участия у него ничего не получится. Что ему может светить здесь, хоть и в большом, но провинциальном городе? Концертмейстерство? Преподавание в средней музыкальной школе? И вдруг он понял, кого ему напоминал этот паренек: его самого, Олега, в том же возрасте, на втором или третьем курсе консерватории. В ту же минуту он решил для себя, что сделает все возможное, чтобы перевести Ивана в Москву, к тому же профессору Инину, он его уговорит.

Мастер-класс закончился поздно. Замечаний и повторов было много. Под конец ректор поблагодарил Олега за приезд и участие и попросил что-нибудь исполнить – на свое усмотрение – на память о замечательном дне. В итоге Олег совсем рассупонился и себя не узнавал. Ему нравилось здесь всё: люди, что они говорили, как себя вели. Его душа пела, и в конце концов он дал номер своего мобильного телефона Ивану:

– Ты должен учиться в Москве и многого добиться. Можешь звонить в любое время. Мы что-нибудь обязательно придумаем.

* * *

По дороге в гостиницу Олег позвонил в «Аэрофлот», чтобы поменять свой рейс на утренний. Улететь вечером он уже не успевал. Разговоры и общение постоянно добавляли еще и еще к запланированным часам и минутам. Но это совсем не раздражало и не расстраивало.

Оказавшись в номере наедине с собой, Олег понял ради чего решил задержаться: он должен был непременно поплавать в этой огромной ваннище. Он позвонил в рум-сервис и заказал на ужин гамбургер с картошкой фри. Девушка по телефону почти детским голосом заверила, что принесут очень быстро.

Олег заткнул пробкой сливное отверстие чугунной громадины и, пока набирается вода, решил позвонить Маргарите. Но что он ей скажет? Привет-привет? Как прошел день? Завтра прилетаю и надо бы встретиться? Все казалось примитивным, банальным, пошлым. Нет, надо как-то по-другому. Он поведает ей в своей доверительной манере, которая так действует на людей, что у него был удивительный день, с удивительными людьми и не менее удивительными впечатлениями. Но почему-то среди этой удивительности он постоянно думал о ней, представлял, как они встретятся, как узнают друг друга.

Н-да, похоже на признание. Перебора бы тоже не хотелось.

Струя воды, которую он настроил погорячее, падала на дно ванны с оглушительным грохотом. Какой неожиданный эффект… Причем закрытая дверь в санузел мало помогала. Ванна как будто служила акустическим усилителем, своеобразным сабвуфером или колонкой, умножающей громкость и звуковые эффекты. Когда постучали в номер со словами «Ужин заказывали?», голос портье и стук были явно другими. Олег стал беспокоиться, что он таким образом мешает соседям, которые наверняка все слышат и не могут заснуть.

Чтобы позвонить Маргарите, Олег выключил воду. Возникла тишина, но она тоже была необычной, по-своему оглушительной.

Олег с волнением набрал номер, приготовился сказать все, что задумал, но ему никто не ответил. Он ждал долго, пока не прекратились все гудки. Нажал на повтор набора, но эффект был тот же. В голову полезли коварные догадки: она внесла его номер в черный список, чтобы не отвечать. Зачем ей вообще непонятный мужчина, занимающийся какой-то там музыкой, к которой она не имеет никакого отношения и которой только боится?

V

Машенька все больше обживала Москву. Ее ареал ширился с каждым днем, уже давно выйдя за пределы кабинета покойного главы семьи Обуховых, их квартиры, дома, прилегающих дворов и улочек с ближайшими магазинами. Елена Васильевна только диву давалась, насколько энергичной оказалась девочка в освоении новых жизненных пространств. Теперь она самостоятельно навещала книжные магазины в округе и не только, пользуясь тем, что Елена Васильевна всегда заботливо пополняла запас Машенькиных карманных денег. Девочка не должна чувствовать стесненность, она и так натерпелась от деспотичной матери. Зачем же мучить ребенка еще? Тем более что Машенька за это время так преобразилась – как будто крылышки расправила и вот-вот полетит.

В самом деле изменялась не только Машенька – одновременно изменялась и обстановка вокруг нее. В ее комнате – бывшем кабинете отца Андрея – теперь повсюду вместе с баночками с «кремиками» валялись книжки. Они были на столе, на подоконнике, на покрывале поверх разложенной кушетки, из-под которой тоже выглядывал угол раскрытого и лежавшего обложкой вверх очередного романа. Машенька так их и оставляла – вниз страницами, напоминающими раненых птиц с распластанными крыльями. Книжки девушки имели свойство забредать и в другие части квартиры – в гостиную, на кухню, в туалет, ванную, – как будто их читали одновременно. Яркие цветные обложки – мягкие и твердые, с золотинкой на корешках или отражающим свет глянцем – служили своеобразными маячками, извещавшими всех вокруг: здесь была Машенька, и не только была, но есть и будет.

Теперь Елена Васильевна знала, почему, отправляя девочку в ближайшую булочную за хлебом, не может ее дождаться. Только через пару часов Машенька появлялась в дверях, сияющая, с очередной книжкой в руках:

– Представляете, мне Кира специально отложила экземпляр, а то вдруг разберут. – Она с восхищением взглянула на обложку и ловко пролистнула страницы, как будто что-то в них искала. – Рексанна Бекнел, ее последний роман, он вам тоже понравится…

Машенька последовала за Еленой Васильевной на кухню.

– Не думаю.

Она хоть и была рада новому состоянию Машеньки, но такой чрезмерный энтузиазм начинал ее страшить. Привычным движением Елена Васильевна включила электрический чайник:

– Давай я тебя лучше запишу в городскую библиотеку, она здесь, кстати, недалеко.

– В библиотеке слишком тихо. Нельзя разговаривать, постоянно замечания делают, смотрят косо. А я общаться люблю, книжки обсуждать. Знаете, какие девчонки интересные в отделе художки на Арбате работают? Одна Кира чего стоит. Правда, давайте я вас с ней познакомлю? – Машенька мечтательно посмотрела в окно. – Она Плехановский закончила, ее скоро товароведом назначат. А вообще, она планирует открыть собственный книжный. И я хочу, как Кира.

Налетевший сквозняк сильно хлопнул форточкой, но Машенька даже не заметила. Елена Васильевна потянулась вверх, чтобы достать до ручки-запора и повернуть ее до отказа. Ветер затих, и по пыльным широким листьям старого клена ударили редкие крупные капли дождя. Затянувшаяся июльская жара наконец пролилась прохладной влагой.

На следующий день Елена Васильевна сдалась под напором Машеньки и согласилась пойти с ней в любимый магазин на Арбате, чтобы познакомиться с ее новыми друзьями продавцами. Нетерпение одолевало Машеньку всю дорогу, и Елена Васильевна была вынуждена все время прибавлять шагу, чтобы не отставать. Машенька трещала без остановки:

– Все, я решила, буду подавать документы не в какой-то там торговый колледж, а в Плехановку, и Кира так советует. Она мне все рассказала, что делать, если не поступлю, ну пойду в их же колледж, потом как-нибудь переведусь. Прием на вечернее у них еще идет. Я успею. Кира обещала, что и учебники для поступления даст, но там главная математика. Кира говорит, что на вечерке она несложная.

Она резко повернулась к Елене Васильевне:

– Мать меня убьет, да?

– Постарайся об этом не думать. – Елена Васильевна тихо вздохнула.

Когда подходили к магазину, озабоченность на лице Машеньки сменилась предвкушением и радостью. Она старалась особенно угодить Елене Васильевне: пропускала вперед в дверях, следила за тем, чтобы никто не толкнул, не встал на дороге.

В отделе художественной литературы посетителей было немного. Между стеллажами бродили две дамы пенсионного возраста, что-то горячо обсуждая. У дальних полок мужчина с девушкой, одетой в бордовую форму продавца, сосредоточенно искали по корешкам нужное название. Девушка обернулась и помахала Машеньке рукой.

– Это Кира!

Они подошли поближе. Полноватая, с короткой стрижкой темно-каштановых, почти черных волос, Кира внимательно смотрела своими умными карими глазами и приветливо улыбалась:

– Здравствуйте, очень приятно, Маша о вас столько рассказывала…

– А что вы ищете? – сразу включилась Машенька.

– Человек за Грассом пришел, а я найти не могу, хотя по каталогу должен быть на этих полках.

– Так его же переставили к нобелевским лауреатам. Мужчине «Барабан» нужен?

Машенька исчезла за стеллажами и тут же вернулась с книжкой в руках.

– Ну ты даешь! – И, обращаясь к Елене Васильевне, Кира добавила: – Все время ей говорю, поступай быстрее и приходи к нам работать… Извините, я сейчас.

Кира побежала с «Барабаном» к отошедшему покупателю, а Маша продолжала, как будто сама с собой:

– Правда, здесь хорошо? – она провела рукой по выстроенным на полке книгам. – Они красивые, с ними можно разговаривать, они все понимают, настоящие друзья.

Елена Васильевна только поражалась, как изменилась Машенька, оказавшись в своей стихии. Куда девалась запуганная, затравленная вечными упреками девочка. Перед ней стояла спокойная, уверенная в себе, повзрослевшая молодая особа.

– Извините, вы случайно не продавец?

К Машеньке подходили дамы-пенсионерки.

– Надо внуку подарок купить, он вообще ничего не читает, может, подскажете, чем молодежь сейчас интересуется? Он студент, на программиста учится.

– Тогда вам надо что-то из фантастики подобрать, – Машенька устремилась к дальним стеллажам у окна. – Пойдемте, я покажу. Елена Васильевна, я сейчас…

Пенсионерки засеменили за добровольной помощницей, а Елена Васильевна вспомнила первый визит в этот магазин в день проваленного Машенькой экзамена. Казалось бы, это было совсем недавно, еще и месяца не прошло, а как освоилась девочка, как изменилась, как уверенно ориентируется в этом своем мире. Разве не такого она желала бы своей дочери, если бы она у нее была? А Машенька ей уже как дочь. И хотя книжки, что она читает, по-прежнему не казались Елене Васильевне чем-то серьезным, ну и что? Зато ее здесь уважают, а со временем будут уважать еще больше. Конечно, дома она разбрасывает вещи, и к приезду Андрюши надо будет ее как-то отучить от дурной привычки, построже попросить навести порядок в комнате и соблюдать его. Вряд ли сразу получится, но вода камень точит. И Елена Васильевна все больше себя убеждала, что именно такая девушка и должна быть рядом с ее сыном. Добрый, отзывчивый человек, всегда готовый помочь, как выясняется, не только дома, но и в магазине, чужим людям. Книжек много читает? Ну так должны же они ее чему-то хорошему научить. Мать – деспот? Зато не избалованная и доброту будет больше ценить. Не музыкант, так, может быть, это и к лучшему. Хватит уже в семье музыкантов.

– Елена Васильевна, извините, а можно я эту книжку куплю? Только ее, и все, больше пока не буду, честно… Кира мне обещала из дома вместе с учебниками еще кое-что принести.

На обложке опять красовалась сладкая влюбленная парочка с томными взглядами, готовая слиться в долгом поцелуе. Название, оттиснутое золотыми буквами с причудливыми завитками, уносило читателя к очередным молочным рекам и кисельным берегам. Неужели девочке до такой степени не хватает любви и ласки? Елена Васильевна впервые задумалась, не отвести ли Машеньку на консультацию к психологу.

VI

Олег уже не помнил, в который раз он выходит на эту сцену сельского клуба. Сегодня он играл впервые после ремонта зала. Еще в прошлом году начальство решило, что, раз здесь выступает мировая звезда, все должно быть как у людей. Первым делом поменяли ряды кресел в зале – бежевая обивка придала пространству теплоту и благородство. Отциклевали и покрыли лаком пол на сцене, заменили на стенах бра. Теперь помещение выглядело вполне опрятным и обновленным. Вот только при малейшем движении сидящих кресла издавали раздирающий скрип. Новые светильники жестко слепили глаза. Олег попросил их частично отключить. Подошвы прилипали к свежему лаку, и когда он шел к инструменту по светлым, по-новому блестящим, отражающим яркий электрический свет доскам, раздавалось смешное чмоканье. И если с лаком можно было мириться, а освещение – хоть как-то нейтрализовать, то скрипучие сиденья мешали всем. Поначалу публика ерзала, как будто проверяя масштаб беды, кто-то забавлялся и хихикал, но вскоре всех объединила одна задача: как можно дольше, изо всех сил держаться не двигаясь, пока не отзвучит очередное произведение, особенно в моменты пауз и пианиссимо.

Конечно, все это жутко раздражало, но Олег не мог не заметить, как люди стараются не шелохнуться и боятся дышать. И за эту драгоценную тишину он был им благодарен.

Почти два года прошло с того самого концерта в Цюрихе, где он впервые в жизни испытал такой позор от провала. Зимой, после Екатеринбурга, их роман с Маргаритой развивался стремительно, а в начале весны они поженились. И если год назад весь летний сезон на этих деревенских концертах обычно присутствовала мать, то последние месяцы здесь с ним была Маргарита. Мать, взявшая за правило игнорировать невестку, оставалась в своей московской квартире.

Еще один концерт в этом месте силы, где было так упоительно играть любимые вещи. А потом чувствовать, как эти волны человеческой любви окатывают тебя с ног до головы снова и снова. Слышать, как аплодируют и кричат бис люди, ставшие уже близкими, совсем родными. Сегодня, как и в тот первый раз, здесь звучали Шопен и Рахманинов.

Маргарита сидела в первом ряду. В своем элегантном черном коктейльном платье, с изящной ниткой жемчуга на шее, она явно не вписывалась в обстановку сельского клуба. И так было каждый раз. Несмотря на то что старожилы этих дач – бывшие партийные работники, завсегдатаи концертов Олега – приняли его молодую жену, она оставалась для них чужеродным элементом. И словно подчеркивала это всем, чем можно, – одеждой, поведением, манерами. Глядя в зал, Олег заметил на щеках Маргариты нездоровый румянец, а в глазах – тяжелую мутную поволоку.

Опять эта мучительная непереносимость музыки! Ну почему, почему так получается, что единственный человек в зале, который не в силах разделить со всеми этих сладких слез, – моя любимая женщина?

Вот и сейчас его охватывало, как на первом свидании, волнение при виде ее острой коленки, выглядывающей из-под края узкого платья. Маргарита сидела нога на ногу, приподняв плечи, и лакированные каблуки, впивавшиеся в потертые деревянные половицы, подчеркивали резкость всех ее линий и какую-то нездешность.

Маргарита явно была напряжена. Она аплодировала вместе со всеми, но в такт не попадала – в движениях рук чувствовалась давняя боль. Хлопала механически, и казалось, ладони ее, смыкаясь, не давали никакого звука. Глядя снизу вверх, она пыталась улыбнуться, но выходила лишь искажающая лицо гримаса – от этой пытки и натужного извинения, что так все получилось.

После концерта планировался сбор местных активистов «Трезвости и жизни». Хотя фонд, созданный Олегом сразу после его швейцарского провала, уже набрал обороты и функционировал как небольшая компания с московским офисом, персоналом, обязательной бухгалтерией и всеми остальными атрибутами, присущими подобным организациям, главные для Олега учредители – костяк фонда, его душа – по-прежнему оставались здесь, в поселке старых партийцев. Тон задавал Николай Сергеич, тот самый высокий старик с палочкой, запомнившийся Олегу с первого концерта в клубе. Бывший фронтовик, занимавший когда-то высокий пост в московском правительстве, он всегда и везде был на виду. Врожденная харизма делала его бесспорным лидером, и, хотя он не имел формальной должности в фонде, он всегда возглавлял поселковые собрания актива.

Николай Сергеич жил на старой деревянной даче, выделенной ему еще при советской власти. Когда-то этот дом казался солидным, но на фоне построенных рядом новых роскошных особняков теперь смотрелся скромно. Именно там на большой застекленной веранде и собирался местный актив. По старой доброй традиции общались неформально – за большим столом, накрытым как для новогоднего праздника в прежние времена.

Старик давно овдовел. О нем заботилась многолетняя помощница по хозяйству, ставшая, как часто бывает в подобных обстоятельствах, его неофициальной женой. Эта сметливая женщина по имени Зинаида все годы поддерживала здесь привычный образ жизни. И никто не знал, каких трудов ей это стоило. А этот образ жизни неизменно включал и большой разложенный на веранде стол, а на нем – знаменитые Зинаидины закуски. Соленые грузди, оливье, семужка собственного посола, запеченная по секретному рецепту курица, буженина домашнего изготовления – вся эта гастрономическая роскошь располагалась на блюдах и в салатниках грубоватого, местами выщербленного советского фарфора, расписанного традиционными розочками. Архитектурной доминантой стола выступал играющий в лучах вечернего августовского солнца хрустальный графин с водочкой – на его полированные грани, как и на все вокруг, ложились теплые округлые тени от яблоневой листвы, чуть покачивающейся на едва заметном ветерке.

Гости привычно рассаживались. Поближе к хозяину мостились старушки в парадных платьях выцветшего крепдешина – их места за столом обеспечивались не только активной жизненной позицией, но и внушительными денежными взносами от сыновей-бизнесменов, которые сегодня пропустили концерт, но подъехали как раз к собранию и сейчас что-то обсуждали в дальнем углу веранды. Алла Ильинична, единственная из старушек, не расстававшаяся с последней моделью блэкберри, привела внука Матвея. Матвей, продолжал помогать Олегу с сайтом фонда и его продвижением. На веранду он не пошел, сидел на лавочке в саду и что-то строчил в ноутбуке.

Ближе к крыльцу всегда стояла коляска кавторанга. Капитан Рябцов Егор Анатольевич обычно на концерты являлся при параде – в своем видавшем виды кителе, увешанном наградами. Но сегодня то ли из-за того, что дни стояли особенно теплые, то ли потому, что концерты уже не воспринимались как официальные мероприятия, на Рябцове была форменная кремовая рубашка, приобретшая с годами желтоватый оттенок. Летний подмосковный загар на его крепком, с костью, лице смотрелся как морской. И за столом казалось, что этот бравый военный вот-вот легко поднимется во весь рост и возьмет на себя командование собравшимися. Однако же это была иллюзия. Ноги капитана усохли так, что напоминали веревки, заправленные в брюки. Рядом с Рябцовым, чуть позади коляски, устроилась его сиделка Мадина. Всякий раз для такого случая она надевала праздничный платок с яркими цветами.

Олег с Маргаритой постарались занять места подальше от хозяина застолья, чтобы можно было незаметно выскользнуть для телефонного разговора. И еще одна причина заставляла Олега держаться с краю, подальше от всех. Маргарита с трудом переносила эти трапезы и общение с самыми важными для мужа людьми. Как музыка, исполняемая Олегом, требовала от Маргариты того, чего у нее не было, так и эти люди ждали от жены своего кумира невозможного – участия и эмпатии. Но увы, ее природа была иной, и менять себя ради чужих людей она не собиралась. Поэтому Олег усаживал Маргариту так, чтобы собравшимся не бросалась в глаза ее недовольная мина и чтобы не были так заметны лишние рюмки, опрокинутые ею ради примирения с действительностью.

После краткого приветственного тоста хозяина, когда все положили себе на тарелки по ложке салата и грибов и за столом установился расслабленный негромкий гомон гостей, слово взял Олег. Он встал с рюмкой в руке и в своей сердечной манере, всегда располагавшей к нему людей, несколько шутливо объявил, что он здесь не с пустыми руками. И помимо радости всех увидеть он счастлив объявить еще кое-что. Его недавние благотворительные концерты принесли хорошую сумму. Она позволит реализовать планы фонда не только в отношении подопечного наркологического диспансера, но еще и выделить материальную помощь нескольким семьям, бедствующим из-за алкоголизма отцов.

Когда Олег закончил, бизнесмен Вадим, сын Аллы Ильиничны, также встал с рюмкой в руке:

– Олег Владиленович, и мы не с пустыми руками, не думайте. Наша компания вчера перевела на счет фонда пару миллионов рублей и в следующем квартале еще подбросим деньжат. Жду отчета от моего бухгалтера и подробно вам вскоре доложу.

Гости одобрительно загудели, хрусталь зазвенел громче. Алла Ильинична, разрумянившись от гордости за сына, постаралась еще больше перевести внимание на себя:

– А еще Матвей собирался что-то сказать. Матвей, ты где?

Айтишник, как всегда в помятой футболке, с ноутбуком под мышкой, стоял на ступенях у дверного косяка.

– Только можно я не буду садиться?

– Можно, можно, – загудели гости.

– Ну типа все круто. Сайт работает, будет индексироваться и подниматься в поисковой выдаче. Кстати, на сайт стали поступать запросы и комментарии. Даже от немцев пришло сообщение. Журнал «Пиано Цайтунг» хочет взять у вас, Олег Владиленович, интервью, они и предварительные вопросы прислали. Так что надо будет ответить. В том числе про концерт в Цюрихе.

– Дался им этот концерт… – Олег, улыбаясь, обвел взглядом всех за столом. – Давайте, друзья, выпьем лучше за вас. Что бы я без вас делал, без вашей поддержки – и финансовой, и чисто человеческой.

– А вы нам в следующий раз исполните то, что этим тупым швейцарцам не понравилось, – подал голос кавторанг. – Мы при советской власти культуру впитали. И как-нибудь я вам на своем трофейном баяне сыграю…

– Да там композитор какой-то японец-модернист, – вступилась за швейцарцев вторая арбатская бабуля, Ида Николавна.

– Что мы, японцев не знаем? Знаем, плавали, – бодро парировал повеселевший кавторанг.

В ответ на шутку хихикнула Маргарита. Олег тихо произнес ей на ухо несколько успокаивающих слов, но это ее только распалило. И она буквально зашлась беззвучным смехом. Потянулась рукой к графину, сшибла стоявший рядом хрустальный бокал, наполненный для кого-то красным вином. От вида намокшей скатерти Маргарита уже громко и истерично захохотала – на глазах выступили слезы, с ресниц поплыла тушь. Олег вскочил и быстро оглядел застывших в растерянности гостей:

– Извините, моя жена с утра неважно себя чувствовала, видимо, сказалось волнение… Мы пойдем.

Держа Маргариту за локоть, он буквально выдрал ее из-за стола. Подскочивший Вадим поднял упавшую со спинки стула сумочку и вручил ее Олегу. Пока Маргарита пыталась поправить спадавшую туфлю, к Олегу подошел Николай Сергеич. Он доверительно и тихо, чтобы никто не слышал, произнес:

– Мы ведь можем лучшую клинику подобрать для вашей супруги.

– Нет-нет, спасибо. Это не проблема. Ей просто надо успокоиться и отдохнуть.

Тем временем Маргарита, покачиваясь и хватаясь за сидевших, издавала короткие пьяные смешки. Гости притихли, но не эта тишина нужна была Олегу. Поддерживая жену за предплечье, он с трудом спустил ее по ступеням – высоченные шпильки застревали в щелях между досками, ноги заплетались. Кое-как удалось преодолеть дорожку из старых, частично покрытых дерном плит, добраться до калитки, от которой до дома Олега рукой подать – всего-то пройти два участка.

Их улица сохранилась с советских времен почти неизменной. Ее составляли, как и в шестидесятые, покрашенные зеленой краской дома, с одинаковыми верандами, серым шифером на крышах, облупившимся штакетником вдоль похожих палисадников с одинаково разросшимися яблонями, малиной и смородиной. За высоким кустом позади забора Олег заметил наблюдавшую за ними соседку.

Он кивнул и попытался побыстрее скрыться в своем доме, но Маргарита как будто специально медлила и не хотела заканчивать свой спектакль. Мало того, что у нее то и дело подкашивались ноги, туфли подворачивались на утрамбованном от времени щебне. Она вдруг встала как вкопанная и, пошатываясь, театрально обратилась к мужу:

– Вот ты мне скажи, почему твоя музыка на меня так действует? Почему мне от нее так плохо? Скажи…

– Тебе надо проспаться. Пойдем. Дома поговорим, – Олег вновь взял жену под руку и потянул за собой.

– Не хочешь отвечать? Да? А я знаю, почему не хочешь. Потому что ты врешь. И в музыке своей, и вообще всегда! – Маргарита выкрикивала обличения все громче. – И пусть все слышат! Никакой ты не алкоголик! И не был никогда… Мне твоя мать сказала. Придумал все ради своего фонда!

– Марго, дорогая…

Она вдруг обмякла. Одна туфля слетела, но Олег решил уже не задерживаться, потом подберет. Воспользовавшись тем, что после пламенной речи Маргарита стала более податливой, он как мог ускорил шаг. Уже на дорожке внутри их участка упала вторая туфля. Но так было даже легче пройти по плитке, подняться на веранду.

Олег не переставал себе удивляться. Чем хуже вела себя Маргарита, тем больше ему хотелось быть с ней рядом. Олег посмотрел на ее испачканный грязью, перекрученный на тонкой лодыжке чулок, и сердце обдало теплом. Он готов был расцеловать царапину на ее запястье, бесконечно гладить ее взлохмаченные волосы, прижаться губами к бархатной мочке уха, сгрести в охапку ее всю и не отпускать. Более того, в такие минуты, когда Маргарита казалась особенно беспомощной, его охватывало еще большее желание ее защитить. Разве кто-то еще в этом мире сделает для нее то, что готов был сделать он? Никто и никогда не будет ее любить так, как любит он, несмотря на все ее выходки, нападки, нелюбовь к музыке, неприятие многих вещей, которые были ему дороги. Он прощал ей все и был этим счастлив.

В гостиной на пути в спальню Маргарита встряхнулась и, увидев открытое пианино, со всего маху долбанула кулаком по клавишам. Обычно смиренный «Зайлер» издал короткий немузыкальный вопль, и еще минуту звенела верхняя струна.

– Ну и что? – вскинулась Маргарита от инструмента. – А может, у меня папка умер?

– Как умер? – испугался Олег. – С чего ты взяла? Тебе звонили?

– Никто мне не звонил, – проговорила Марго заплетающимся языком. – Это я ему звоню, набираю, набираю, а он трубку не берет.

С этими словами Маргарита опять обмякла и даже уронила голову на грудь.

Последним отчаянным движением Олег заволок жену на второй этаж и уронил на постель. Небольшая спальня, где раньше скромно стояла его студенческая софа, теперь была занята целиком огромной двуспальной кроватью с пафосными тумбочками. Он, конечно, пытался уговорить жену купить сюда ложе поскромнее, но Маргарита была неумолима и категорически выбрала именно эту мебель. Воспротивиться он не смог. Пришлось избавиться от полок с книгами и музыкального центра.

Марго отключилась мгновенно. Она лежала, впечатавшись щекой с размазанной тушью в подушку, с приоткрытым ртом. Слюна капала на золотистое стеганое покрывало, превращаясь на ткани в темное пятно. Она согнула ногу, а другую попыталась вытянуть, но узкое платье не давало, хотя и сильно задралось. Маргарита засопела в глубоком сне, время от времени подхрапывая и вздыхая.

Олег сидел на краю постели, коленками упираясь в стену, и смотрел на свою любовь. Профиль ее искажался подушкой, нос превратился в свиной пятачок. Но он обожал эти черты. Ничто в мире не могло сравниться с этой точеной линией ног, коленей, косточки на голеностопе. Щемящая нежность заливала его целиком. Ему вновь захотелось всю ее накрыть собой, оградить от всех, защитить от неприятностей, а главное – никому не отдавать, что бы ни случилось. Он взял лежавшее в изножье покрывало, развернул его и аккуратно накинул на Маргариту. Поцеловав ее русую прядь, вышел из комнаты и тихо затворил за собой дверь.

«Зайлер» стоял в гостиной по-прежнему с открытой крышкой и казался обиженным. Олег привычно провел бархатной, лежащей здесь же в углу тряпочкой по клавишам, как бы смахивая пыль. Выдвинул банкетку, сел за инструмент и долго вглядывался в знакомые с детства царапины возле подставки для нот. Эти царапины были как морщины на лице родного старика, с годами их становилось больше, и они делали это лицо еще более узнаваемым. По ним можно было судить о настроении и здоровье инструмента.

– Прости, – произнес Олег и положил ладони на октавы.

Он сдвинул в сторону среднюю педаль, чтобы приглушить звук, погладил клавиши, хотел было взять аккорд, но не решился. Вместо этого он поверх клавиатуры бесшумно «заиграл» колыбельную Чайковского – Рахманинова. Никогда еще он не вкладывал столько нежности в эту музыку. Он исполнял ее сейчас для своей женщины и в то же время боялся, что она услышит. В этих беззвучных движениях было столько тоски по несбыточному, столько мольбы о понимании, столько любви.

Лишь старенький «Зайлер» слышал признание своего хозяина – только этот видавший виды инструмент по малейшим движениям пальцев и даже паузам привык распознавать то, что чувствовал Олег, – а его сейчас наполняло одно: упрямое знание, что это женщина – любовь всей его жизни. Он никогда не откажется от нее, даже ради музыки. А если она его оставит, он не сможет дальше жить. Его просто не станет.

* * *

Когда выехали на шоссе, желто-соломенные лучи солнца уже слепили, и Олег опустил перед собой щиток. Маргаритина «Ауди» казалась ему маловата, вести свою «Камри» ему было куда комфортнее, в ней он чувствовал себя полноправным хозяином, а не водилой капризной клиентки. Но его верный самурай ждал на подземной парковке дома, где тесть подарил дочери квартиру накануне свадьбы, а туда еще надо было добраться.

Ленивое воскресное утро не спешило переходить в день. Дачники еще не все проснулись, машин на дороге почти не было, а значит, слава богу, они доедут быстро. Олегу пришлось рано растолкать Маргариту, чтобы отвезти ее в Москву, а самому не опоздать на дневную репетицию с оркестром. На следующей неделе планировались два концерта в филармонии. Времени на раскачку не оставалось совсем.

Маргарита ерзала на заднем сиденье: ее мучили жажда и головная боль. Она пыталась лечь, а потом вновь садилась и смотрела в окно пустым взглядом. То и дело отвинчивала пробку на примятой пластиковой бутылке и жадно глотала шипящую воду. До Олега доносились тяжелые вздохи и икота. Марго страдала, и Олегу было жалко жену. Он вообще искренне и глубоко сочувствовал людям, позволявшим себе лишние рюмки для того, чтобы расслабиться, не находившим в себе силы прийти на следующий день в себя и так и остававшимся на долгое время с постоянным дурманом в голове. В такие дни, как сегодня, когда надо много сделать, он только радовался ясности своего сознания, сохранявшейся в любых обстоятельствах. Хотя это ясность когда-то его чуть не убила.

С моста уже стали видны дома их жилого комплекса, расположившегося на набережной Москвы-реки, – четыре махины из розового кирпича напоминали отдельно стоящие боковые корпуса сталинских высоток. Со стороны набережной они заехали на подземную парковку. Сидевший за стеклом дежурный едва заметно кивнул. После яркого уличного света глаза не сразу привыкли к тусклому освещению. Дважды повернув между тесно стоящими квадратными колоннами, Олег с трудом различил в нужном отсеке свою черную «Камри» и свободное место рядом. Маргарита по привычке вышла из машины заранее, громче обычного хлопнув дверью. Олег, поерзав на крошечном пятачке, поставил ее «Ауди» впритирку к своему самураю. Маргарита, обнимая бутылку с водой и прислонившись к колонне, как будто собиралась с силами. Олег взял с переднего сиденья сумочку жены, достал из багажника пакет с вещами, подхватил под локоть страдающую Марго, и они направились к лифту.

В лифте и коридорах еще пахло свежей краской и другой строительной химией. Дом был совсем новый, прямо с иголочки. Даже в выходные дни в некоторых квартирах раздавались визги дрелей и электроножовок: владельцы модных апартаментов были явно полны энтузиазма и никак не могли закончить ремонты и перепланировки. Как только Олег и Маргарита вышли на своем девятнадцатом этаже, послышался стук молотка и рев перфоратора.

– Блин, когда же это прекратится? – Маргарита с прижатой ко лбу бутылкой ждала, когда Олег откроет дверь. – Спать хочу, сейчас рухну…

Через минуту она, оставляя все двери за собой распахнутыми, скрылась в дальней части квартиры, где находилась главная спальня, и Олег услышал, как громадная джакузи наполняется водой и бурчит массажными форсунками.

Он стоял посреди огромной гостиной, совмещенной с кухней, и не знал, с чего начать. Вместо двух угловых стен здесь были окна от пола до потолка: через них слепящее солнце заливало практически все пространство. Надо было опустить жалюзи, но Олег плохо помнил, как ими управлять. Вечно он путает эти кнопки. Он механически стал нажимать на все подряд. Металлическая штора сначала поехала вверх, потом остановилась, как будто застряла. Он попробовал другую комбинацию. Безуспешно. После нескольких попыток ему удалось опустить этот «железный занавес» и настроить нужный уровень наклона пластин.

Несмотря на яркий свет августовского дня, комната производила впечатление холодного отсека космического корабля, давно потерявшего все ориентиры и бесцельно дрейфующего в межзвездном пространстве. Солнечный свет хоть как-то подкрашивал и согревал этот хайтековский интерьер. Но как только жалюзи опустились, все вокруг стало серо-бело-черным. Гигантский кожаный диван овальной формы напоминал тушу белого кита. Два кресла рядом были похожи на пышные гигантские зефирины. Журнальный стол между ними посверкивал хромированными ножками, напоминая о заводской арматуре. Черные плиты в мраморном полу вызывали у Олега ассоциации с захоронениями знати во флорентийских соборах.

Маргарита сразу была против того, чтобы перевезти сюда его инструмент. Старый кабинетный «Стейнвей» теплого орехового дерева сюда никак не вписывался. Маргарита действительно не переносила музыку – проблема была серьезнее, чем могла показаться на первый взгляд. Олег не мог забыть, как жена ему поставила условие в первый же визит в их новую квартиру еще до свадьбы:

– Я не вынесу рояля в нашем доме. Он же будет гудеть постоянно, даже когда ты не играешь. И вообще, все нормальные люди работают на работе, а дома отдыхают. Я же не тащу в свою квартиру офисный комп. Может, и тебе попробовать?

Олег зашел в спальню и увидел заснувшую в халате Маргариту. Намучилась, бедная. Он набросил на ее ноги покрывало. Затем вошел в огромную, сияющую мрамором цвета чайной розы «хозяйскую» ванную и закрутил краны. Понежиться самому? Он всегда здесь чувствовал неловкость, как будто не имеет права. Лучше принять душ в гостевом, рядом с входной дверью. Там казалось сподручней. Он повернул круглую блямбу у верхнего края ванны, чтобы приподнять пробку, и вода стала уходить. Не с первого раза, но выключил форсунки.

Сняв одежду, Олег шагнул в душевую кабину. И вновь ужаснулся количеству кнопок на панели управления. Опять космическая капсула. Главное – не попасть в режим гидромассажа и тропического ливня, а также бани с парилкой. Где же, где же здесь кнопка нормального душа, успокаивающего и примиряющего? Ему удалось пустить воду из квадрата сверху, но потекла только холодная и больше не нагревалась. Стоять, вдавившись в стенку, и ждать, когда же сольется весь холод, было невыносимо. Только сейчас он вспомнил, как тесть ему объяснял: когда в доме вновь дадут горячую воду, надо переключить бойлер и соответствующие краны в стояке. Но это было выше его сил. Он какое-то время наспех покрутился под несильными, но бодрящими струями, чертыхаясь, надел халат и вышел в студию. Хотелось кофе, есть тоже хотелось, но времени оставалось все меньше. Он подошел к модерновой кофеварке, встроенной в кухонную панель, вспомнил, как намучился в прошлый раз, выставляя настройки. Нажал знакомые кнопки, но на маленьком экране появилась надпись «загрузите зерна». Пришлось и эту затею оставить.

Олег увидел рядом с раковиной свою, недопитую вчера перед отъездом, чашку кофе. Ну ок, пусть будет ристретто. Выдвинул из-за стойки высокий барный стул, взгромоздился. Безрадостно оглядел студию, и вчерашний кофе показался ему вполне подходящим для этого места – холодный, невкусный, оставляющий во рту надолго неприятную горечь. И зачем только люди устраивают себе такие пустые, бездушные, огромные пространства? Зачем им с Маргаритой эти двести или сколько здесь метров? Взгляд упал на картину на белой стене. Картина была такая же белая, с беспорядочными линиями разных серых оттенков. Наверное, для Марго это имеет больший смысл, чем его музыка. Она взахлеб рассказывала, как буквально урвала в последний момент эту работу из каталога Арт-Базеля. Пришлось, конечно, переплатить. Правда, так и не призналась, сколько.

Маргарита по-своему вкладывала душу в новую квартиру. Но почему-то так выходило, что чем больше она старалась, тем сильнее от этих стен веяло стужей. Во всяком случае так ощущал Олег. При этом она часто приговаривала, хотя, бывало, и не к месту:

– Вот какой у меня папка. Ни у кого такого нет…

Он вдруг так отчаянно затосковал по своему инструменту, по дому с занавесками и ореховой мебелью, по запаху пирогов, которые любила печь мать. Надо спешить. Он надел первые попавшиеся на глаза в гардеробной брюки, какую-то светлую рубашку, отыскал на белой глянцевой тумбе ключи от своей «Камри» и буквально бегом выскочил из квартиры.

По пустой воскресной Москве до родительского дома было рукой подать. И Олег летел по знакомым перекресткам, не чуя под собой колес. Вдруг телефон выдал простенькую стандартную мелодию – Олег не помнил, к какому номеру прикреплял эти звуки. На экране высветилось: «Ксения».

– Привет, слушай, не могу говорить. У тебя срочное?

– Срочное, все то же. Что-нибудь надумал? Есть новости?

– Давай я тебе перезвоню.

– Когда?

– Сегодня репетиция и концерт. Буду с людьми до ночи. Надеюсь, завтра получится.

– Ок. Жду…

Олег закатил глаза, глубоко вдохнул и резко выдохнул, бросив телефон на пассажирское сиденье.

* * *

С Ксенией он случайно столкнулся две недели назад в офисе тестя, когда пришел к нему в банк, чтобы подписать бумаги на перевод денег фонда в семейную компанию и на открытие собственного счета. Маргарита ему все уши прожужжала, что так будет лучше, надежнее и гораздо выгоднее. Все ж свои люди. Как говорится, из семьи не уйдет. Ради Марго он был готов на все. А если сможет на немалые проценты, ему обещанные, хоть как-то порадовать любимую женщину, будет совсем хорошо. Теперь он знал, сколько стоят украшения Картье, от которых у Марго загорались глаза. Никаких гонораров не хватит. А смотреть всякий раз, как балует свою дочь Борис Африканович, и знать, что тебе, пианисту с мировым именем, это до сих пор не по карману, было невыносимо.

Тесть в своем банке бывал редко, но кабинет имел и встретил Олега в нем лично – как всегда, бурно и радушно. Две небольшие, соединенные между собой комнаты находились на последнем, третьем, этаже старинного особняка в опрятном переулке, соседствующем с Большой Ордынкой. В коридоре было тихо, а за массивной дубовой дверью и вовсе пропадали всякие шумы. Ты оказывался как будто в сейфе. Видимо, такую, сейфовую, тишину и любят деньги. Но Борис Африканович, где бы ни появлялся, громко заполнял все пространство. Его вибрации ощущались даже поодаль – даже когда он молчал. Большой, широкий, как одежный двустворчатый шкаф, с ухватками Деда Мороза, он сразу располагал к себе людей, буквально обезоруживая их своим обаянием. Его густую, почти черную, подернутую, как инеем, сединою шевелюру не могла укротить никакая расческа. Олег даже удивлялся, как Маргарите удалось вырасти рядом с таким громким объектом и сохранить пусть болезненное, но восприятие нормальной человеческой музыки. А может, это как раз и была первопричина ее фобий – агрессивный шум в любое время суток? Надо подумать на досуге…

Едва переступив порог, Олег оказался в горячих объятиях тестя. Борис Африканович отличался еще и тем, что никогда не ограничивал себя в приветственных жестах и словах. У него все было через край, с излишеством. Вот и сейчас он долго и жарко, обхватив двумя руками, тряс предплечье Олега. Потом хлопал дружески по спине, обнимал, немного отстранял от себя, не отпуская, чтобы наглядеться и налюбоваться.

– Ну давай, дорогой зять, рассказывай, что там у вас происходит. – Тесть проводил Олега к креслу. – Маргарита мне, правда, регулярно хвастается, как ты ее любишь и как у вас все хорошо.

– Что ж, нельзя сказать, что Марго грешит против истины, – Олег, подыгрывая манере тестя, громко засмеялся.

– Да знаю уж, знаю… И в общем, что хочу сказать, ты делаешь серьезный и правильный шаг. Сейчас мой секретарь принесет подготовленные договоры, мы их подпишем, и это будет исторический момент. Новая жизнь для всей нашей семьи и для твоего фонда… Да и для тебя самого! На рынке, по секрету скажу, появляются такие финансовые инструменты, что твоя доходность может увеличиться до двадцати процентов, а то и больше. Представляешь? Такого раньше не было. Мы и мечтать не могли о таких цифрах.

Олег внимательно слушал тестя, и что-то ему подсказывало, что Борис Африканович, конечно же, не так прост и открыт, как хочет всем казаться. Но дочери своей никогда не сделает ничего плохого. Олег не слишком доверял бурным проявлениям отцовских чувств, но понимал, что, с точки зрения банкира, Марго – его ценный актив.

– Ладно-ладно, не буду тебя грузить, со временем сам убедишься. А вот и документы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла молодая, немного располневшая женщина, фигурой похожая на аккуратную кеглю. Ее серо-голубые глаза в сеточке ранних морщин показались Олегу знакомыми.

– Здравствуй, Олег. Неужели я так изменилась и ты совсем меня не узнаешь?

От неожиданности он растерялся.

– Вы что, знаете друг друга? – Борис Африканович переводил вопросительный взгляд с зятя на секретаря.

– Учились вместе в музыкальной школе, потом в консерватории, – обиженно объяснила женщина.

– Погодите… Ксения?!

– Ну наконец!

– Вот это дела! – воскликнул тесть. – А будь столь любезна, принеси-ка нам коньячку из моих запасов. Такие события надо срочно отметить!

Ксения дисциплинированно кивнула и скорым шагом, тяжело громыхая каблуками, направилась в предбанник. Вернулась она с подносом, на котором возвышалась похожая на расплющенную гитару бутылка «Хеннесси». Рядом хрустально позвякивали вазочка с шоколадными конфетами, розетка с дольками лимона и два пузатых бокала на низких ножках. Не успела Ксения все это поставить на стол, как тесть небрежно, взмахом двух пальцев указал, что та может быть свободна. Секретарь безмолвно вышла.

* * *

Как только Олег оказался на улице, звякнула эсэмэска. На экране высветилось: «Очень нужно поговорить. Это важно. Когда можно позвонить? Ксения». Он удивился, но отправил ответ: «Со временем напряженно. Позвони завтра в 11». В ту же секунду прилетело сообщение: «Отлично, мерси».

Олег всю жизнь побаивался цепких женщин. И чем настойчивее кто-то себя вел, тем скорее он рвал отношения. Но здесь был особый случай. Ксения – человек из той его давней жизни, где все они были детьми, а потом подростками, еще не испорченными суровой реальностью. На минуту он ощутил себя тем, прежним, Олегом, которого все любили и который всем всегда хотел помочь. Видимо, поэтому он и отозвался сейчас на призыв Ксении.

Кроме того, на ум пришло и уже взрослое соображение: она работает у тестя, она же из его команды, может чем-то поделиться или дать дельный совет.

Но на следующий день он совершенно забыл и о Ксении, и о ее возможном звонке. Бодрый и настойчивый женский голос в трубке ошеломил, она свалилась как снег на голову.

Ксения вежливо поблагодарила, отметила, что все понимает про занятость Олега, ценит его время, но ей очень-очень надо с ним встретиться, многое рассказать, а это не по телефону. Короче, заинтриговала.

– Ну-у-у-у хорошо. Если это так важно…

– Приезжай ко мне на Пресню. Я там квартиру снимаю. Адрес сброшу на телефон.

– Почему не в кафе, ресторанчике?

– Не хочу, чтобы нас видели. Знаешь, Москва такая деревня… И в общепите шумно всегда, толком не поговоришь.

– Ладно, убедила.

– Да не бойся, мы же старые друзья. Приставать не буду, слово даю.

Олег совсем не хотел, чтобы его втягивали в какие-то чужие проблемы, но тон Ксении был деловым, вежливым, хотя и напористым. Нормальный, адекватный человек, каким всегда и была. Если что, договорятся.

Через пару-тройку дней он сдался и пришел в гости. Дом был старый, еще довоенный, чем-то напоминавший сталинку его матери. Высокие потолки, широкие подоконники, но комнаты небольшие, а коридор и кухня и вовсе тесные. Это вам не новые космические корабли. Почти всю гостиную занимал видавший виды черный рояль. Олег был неравнодушен к инструментам, как другие люди – к собакам и кошкам. Он на автомате поднял сильно потертую крышку, чтобы самому прочесть название и определить породу красавца, пока Ксения возилась на кухне. Ого! Перед ним был сам «Штайнгребер». Пожалуй, впервые он видел воочию инструмент этой редкой немецкой марки, да еще в частной квартире. Олег взял аккорд, пробежал пальцами по пожелтевшим клавишам. Увы, рояль давно не настраивали, но он и в таком состоянии сохранял аристократическое благородство звука.

– Да ты у нас счастливый обладатель дорогущего антиквариата. Не каждый пианист может себе позволить…

– Это трофейный, от деда достался. Из-за этого антиквариата и проблемы некоторые. Так просто с ним не переедешь, да и не продашь, если приспичит. В детдом пожертвовать тоже не смогу, тем более отправить на свалку. Инструмент уже роднее, чем сам дед, которого почти не помню. Да что я тебе рассказываю. Сам все знаешь… Ничего, если мы на кухне поедим, а в гостиной потом чаю попьем? В тесноте, да не в обиде.

От вида покупных салатов Олегу всегда становилось не по себе. Он понимал это как неуважение к гостю. Ксения разложила «деликатесы» по грубым дешевым тарелкам, но Олег к угощению почти не притронулся. Что уж говорить про бокал красного вина, которое Ксения бережно разлила заранее: «Чтобы подышало». Пришлось сделать вид – вроде как отхлебнул одного, поковырялся в другом. Как будто не заметила.

– Слушай, давай по-дружески, без экивоков, – предложил Олег, чувствуя себя крайне неудобно на крохотной жесткой табуретке. – Выкладывай, что у тебя там важного накопилось.

И Ксения выложила. Как пыталась построить карьеру концертирующего пианиста, но после двух неудачных выступлений на конкурсах, когда ее буквально засудили, оставила эту затею. Были выступления в ансамблях, маленькие, ничего не значащие появления в камерных залах. Но это не то, к чему она стремилась.

Олег почему-то не удивился: знал, что так и бывает. Он сам, как и многие, не воспринимал женщину как полноправного участника изнурительного, выматывающего исполнительского процесса. Он даже не видел в этом ничего плохого или обидного. Там действительно все жестко, не каждый мужик потянет. Но почему женщины так болезненно все это воспринимают?

– А знаешь, что меня окончательно добило? – Ксения смотрела на него в упор своими голубыми, немного выцветшими глазищами. – Ты, твоя игра… Помнишь концерт в БЗК, когда ты играл Метнера с оркестром? Тогда я поняла, что так не смогу никогда. И пора с этим завязывать. Все потуги бессмысленны.

– Но необязательно играть Метнера! Тысячи женщин прекрасно исполняют Моцарта, Шуберта. Тонко, по-женски нежно. И ты смогла бы.

– Нет, ты не понимаешь. С Моцартом и Шубертом еще сложнее. К тому же я совсем не хотела, как другие женщины. Как тебе объяснить?

И Ксения сбивчиво рассказала, как поссорилась тогда со многими, не желая идти на компромисс. Как испортила отношения с родителями, которые столько в нее вложили и ждали отдачи. И как отец всегда шел ей навстречу, оплачивал съемную квартиру в надежде, что так она быстрее обретет самостоятельность, устроит личную жизнь. Да-да, эту самую квартиру, в которой они сейчас беседуют, чего стоило рояль перевезти и установить. Но отец в конце концов сдался, поскольку уже не в силах – они с мамой давно пенсионеры, – да и она девочка уже большая, должна уметь о себе заботиться и делать выводы после всех уроков, которые преподнесла ей жизнь. Да что там говорить. Она сменила столько мест работы – и концертмейстер в музыкальном театре, и в школе аккомпаниатор… Пока однажды в их музыкалке на отчетном концерте не появились шефы-спонсоры. Тогда она и познакомилась с Африканычем. Сразу поняла, что он не пропустит ни одной юбки – богатый вдовец, кровь с молоком, сам бог велел, все понятно. Визитка, звонок, ее отчаянье, «только вы можете мне помочь»…

Так она стала его любовницей. Думала, возьмет на содержание, хотя бы за квартиру будет платить. Но ты же знаешь, как цепко богатые папики держатся за свое. Он предложил работу. Ну чтобы не выкладывать деньги из собственного кармана.

Олег изумлялся все больше. Новые стороны личности тестя были для него открытием. Так вот что таится за громким радушием. С другой стороны, он не знал всех подробностей их взаимоотношений, мало ли что там на самом деле.

Но даже он, представив себя в роли такого любовника, мог бы и с гонораров пианиста взять на себя хотя бы часть расходов. Да он это и делал раньше, когда бывал у Агаты и Виктории.

– В общем, если совсем коротко, – продолжила Ксения, – после нескольких месяцев у твоего тестя я поняла, что совсем это все не мое. Не могу больше, задыхаюсь, говорить там не с кем, да и не о чем. Даже ради зарплаты нет сил терпеть. Вот набралась наглости и прошу тебя. Найди мне какое-то приличное место в музыкальном мире. Где-то же, в конце концов, хоть какие-то деньги платят. Ты всех знаешь, тебя все знают.

Олег молчал, пытаясь собраться с мыслями.

– Да, забыла сказать. Я беременна. Мы теперь большая дружная семья, а у тебя скоро появится сводный братик… Ну что, чай будем пить? В гостиной?

Оглушенный новостью, но все же с облегчением, Олег встал с жесткой табуретки и прошел по узкому коридору в комнату. Хотелось размять ноги, но подвигаться было особенно негде. Он постоял у окна, рассеянно глядя на детскую площадку и летнюю зелень старого московского двора. Наискосок от дома виднелся гранитный парапет набережной Москвы-реки. По дороге проезжали редкие машины.

Ксения погремела на кухне посудой и вошла с подносом. Прямо дежавю – все выглядело так же, как у тестя в банке, только там было гораздо просторнее. Олег попытался переместиться вдоль рояля подальше к стене и стеклянной горке, наполненной предметами, явно не имевшими отношения к Ксении и отражавшими долгую-долгую жизнь арендодателей, хозяев этой квартиры.

– Знаешь, садись сразу на диван и отдыхай… Тебе покрепче?

Олег втиснулся между шатким журнальным столиком эпохи позднего застоя и несвежего вида диваном с коричневой текстильной обивкой. Стараясь ничего не сломать, аккуратно опустился на свою половину, опираясь на круглый подлокотник, и сразу провалился в просиженную лунку. Поерзал, чтобы найти положение поудобнее, но тут же ощутил бугор выпиравшей пружины, которая беспощадно впилась ему в зад.

Ксения переставляла с подноса на стол грубые фаянсовые кружки, заварочный чайник – похоже, ровесник мебели вокруг, вазочку дешевого хрусталя, которая из-за плохого мытья давно перестала посверкивать. В задумчивости налила почти полную кружку заварки Олегу, разорвала шуршащую упаковку печенья и высыпала всю эту сильно крошащуюся массу в стеклянную тарелку.

С каждой минутой у Олега нарастало чувство неловкости. Он знал когда-то Ксению как девочку из состоятельной московской семьи, жившую в легендарном доме недалеко от Кремля. Ее семья могла себе позволить намного больше, чем любая другая. Девочка подавала большие надежды, и ей как будто заведомо было предначертано жить в красивой обстановке, среди изысканных вещей. А в итоге – вот это все…

Ксения плюхнулась на диван рядом, и Олегу стало совсем неприятно. Что бы там ни говорили про дружбу между мужчиной и женщиной, как бы ни заверяла сама Ксения, что приставать не будет, в голове крутилась мысль: а как бы, интересно, это выглядело у нее с другим мужчиной? Вместо узнаваемого волнения в животе Олег почувствовал дурноту. Хлебнуть чаю, отвлечься. Но попытка облегчения не принесла. Липкое печенье оказалось сильно обсыпано сахаром, с него летели крошки на все: на столик, на брюки, на напольный ковер. Те же крошки он заметил на накрашенных блестящих губах Ксении. Это стало последней каплей.

– А ты за инструмент садишься хотя бы иногда? – Вскочил с места и кинулся к роялю, как будто за помощью к старому другу.

– Не до рояля мне сейчас, – буркнула Ксения.

Олег поправил пюпитр над гордым названием немецкой фабрики, поискал глазами тряпочку для пыли, но не нашел, оглядел потемневшие, настоящей слоновой кости клавиши, с горечью заметил на крышке белесые пятна от многочисленных ваз. Вот и сейчас на бессмысленной салфетке красовалась советская керамика в декоративных потеках глазури – хорошо, что хотя бы пустая, без цветов и воды… И как будто в знак протеста он начал играть: вступление к «Карнавалу» Шумана звучало требовательно, настойчиво, показывая все возможности этого гордого немца. Рояль отзывался, понимал, что происходит, изо всех сил поддерживал пианиста. Они почувствовали друг друга сразу, не понадобилось даже пяти минут. Как же легко с такими инструментами, не то что с людьми. Порода, глубина, скромность, благородство, но только прикоснешься – сочувствие и такой уместный отклик. После немыслимых пассажей Олег взял заключительный аккорд и задержался на нем дольше, чем принято, пока звук сам не ушел в небытие.

– Ты даже на расстроенном рояле вытворяешь черт знает что. Вот из-за таких, как ты, гениев и ломаются жизни таких, как я… бездарей. А помнишь, как мы с ума сходили по «Кьярине»? Какой это был класс? Четвертый? Пятый? Когда наш Кузнецов выступал с концертом. Ладно, не время ностальгировать. Иди допивай чай.

– Во-первых, не преувеличивай насчет гениев и бездарей, а также поломанных жизней. А во-вторых, твоя очередь. Ты-то свой рояль еще лучше знаешь. Могла бы порадовать усталого путника каким-нибудь изысканным музыкальным блюдом.

– Ну разве только оттенить твой талант, – съязвила Ксения, направляясь к банкетке и приподнимая сиденье с помощью круглых рычагов.

Олег вздохнул с облегчением, свободнее откидываясь на спинку дивана.

Ксения заиграла «Лунный свет» Дебюсси. Хороший выбор. Умеренный темп, несложная фактура давали возможность почувствовать когда-то правильно поставленную умелыми учителями фразировку, удачные акценты. Но что-то главное как будто уже ушло – из пальцев или из головы. Все более плоским становился звук, ее руки деревенели. Ксения сбилась один раз, другой. Смущенно попробовала повторить фрагмент, запуталась окончательно, уронила лицо в ладони и разрыдалась.

– Ты же видишь, я не просто так к тебе обращаюсь. Ты даже не представляешь, насколько мне плохо. И как все это достало! И банк этот невыносимый, и Африканыч твой ненавистный…

– Ну почему же сразу мой? Кстати, а какой срок?

– Пятый месяц…

– Как же я буду тебе работу искать, если роды уже скоро и придется сидеть дома с ребенком?

– Ну придумай что-нибудь. Тебе же ничего не стоит, раз ты такими деньгами управляешь, я же видела договоры… Запиши меня в жертвы насильника-алкоголика, выдели небольшое пособие из фонда. Неужели невозможно? Я живу скромно, мне бы и пятидесяти тысяч хватило.

Олег изумлялся, как ловко его обязали выплачивать пособие – будто сам и был отцом будущего ребенка и нес за все обстоятельства персональную ответственность. Неужели так работал его образ в школе и в консерватории? До него доходили слухи, что любят его за всегдашнее желание и готовность помочь, вступиться, защитить. Кто-то даже называл Дон Кихотом. Но мальчишки тебе всегда прозвище дадут, кем бы ты ни был и как бы себя ни вел. Поэтому Олег не придавал этому значения, жил как жил, был тем, кем был.

– Слушай, чтобы ты понимала, деньгами фонда распоряжаюсь не я, я для него только зарабатываю. В твоем положении не стоит менять работу, хотя бы пока. Держись за Африканыча и про ребенка ему расскажи. Человек же он, не сухарь какой-то.

– Да не смеши ты меня! Думаешь, я у него одна такая? В банке еще работает молодая мамашка, не знает, куда деваться от такого счастья. Африканыч так ребенка и не признал. Через все прошла, все пособия получила по закону от государства, все отпуска, но ни капельки не больше. Папашка ничем не поделился. Но там хотя бы родители оказались человечные, любящие. А у меня идейные, до сих пор воспитывают, никак не воспитают…

У Олега голова шла кругом. Ему невыносимы были эти слезы, жалобы, весь этот пустой разговор. Он понимал: его упорно подводят к тому, чтобы он уже не выдержал и согласился на все. И он был почти готов – лишь бы убежать отсюда, от чужих, ненужных ему проблем, неинтересной жизни, вернуться в свой мир, вернуться любой ценой и поскорее…

– Ладно, давай так. Я подумаю и тебе позвоню. Может, и удастся найти какое-то решение.

– Когда позвонишь? – напирала Ксения.

– Ну дай хотя бы несколько дней, мне же и с людьми надо переговорить, узнать, что можно сделать.

* * *

Олег припарковался под высоким раскидистым деревом во дворе дома матери. Выключил двигатель и так и остался сидеть в затихшей машине, глядя на телефон, брошенный на пассажирское сиденье. За все это время он не попытался никак решить проблему Ксении. Он не стал спрашивать никого из коллег о вакансиях в оркестре, с которым сотрудничал в последнее время. Понимал, что речь может идти только об административной должности, а с ними еще сложнее, чем с вакансиями музыкантов. Он не хотел обращаться к попечителям фонда насчет выделения денег. Надеялся, что затруднения Ксении разрешатся сами собой. И, положа руку на сердце, не считал ее ситуацию особенно драматичной. У людей бывает и похуже. Без работы в банке, без стабильной зарплаты, без покровительства владельцев обширного бизнеса. Не оставляло ощущение, что его хотят использовать на всю катушку и будут усиливать давление и впредь.

Олег вздохнул, вышел из машины и нажал на брелоке кнопку блокировки дверей. Легко взбежал на четвертый этаж и своими ключами открыл старенькие кряхтящие замки. Дух родного дома окутал его сразу. Пахло яблоками и корицей, какими-то овощными заготовками. Перевернутые банки с помидорами и огурцами стояли в коридоре вдоль стен.

– Олег, это ты? Ты голодный?

– Еще какой.

По привычке он зашел в тесную ванную вымыть руки. Пока мыл, разглядывал давно подтекающий шланг душа, покрытый водным камнем разболтавшийся кран. Надо будет все же сделать хоть маленький ремонт.

– Котлеты будешь?

– Еще как буду…

На кухне тоже теснилась недавно закатанная стеклянная тара с замаринованным урожаем – на столе, на широченном подоконнике, на полу вдоль плинтуса.

– Мам, зачем тебе столько?

– Это же не только мне. Алле Ильиничне тоже обещала, поеду на дачу – отвезу. Она, бедная, все жалуется, что из-за артрита не может ничего делать ни на грядках, ни на кухне.

Олегу показалось, что мать особенно пристально на него посмотрела. Но тут же отвела взгляд.

– Садись сюда, – она сняла полотенце со спинки стула у стены. – Мне будет удобнее скакать между плитой и холодильником.

Олег подвинул громоздкий деревянный стул, который стоял на этом месте со времен его детства. Он узнавал каждую царапину на нем, каждую потертость.

– Ну и вам банку-другую передам. Или твоя красавица побрезгует?

– Мам, вот только ерунду всякую не надо говорить, ладно? Марго тебя очень даже уважает.

– Ну да, уважает. Только общаться не хочет.

– Да с чего ты взяла? Просто у нее свой круг…

Мать поставила перед ним тарелку с котлетами и пюре, стакан ярко-розового компота.

– Ешь, не будем о грустном. Кстати, ты осунулся за последнее время.

– А ты со мной не пообедаешь?

– Пока не хочу отвлекаться. Надо закончить.

На старенькой газовой плите стояла огромная кастрюля с трехлитровой банкой, наполненной огурцами и зелеными листьями. Банка как будто плясала в кипящей воде. Раздавалось громкое болботание. Какое-то время был слышен только этот звук.

Олег старался сосредоточиться на котлетах и ни о чем не думать. Мать отвернулась к окну и стала машинально двигать стоявшие на подоконнике банки.

– Котлеты очень вкусные, как в детстве, и пюре… спасибо тебе.

– Неужели ты не видишь, что она вообще ни с кем не считается? Никого не уважает?

– Ты несправедлива.

– Я несправедлива? Знаешь, я многих людей в жизни повидала, и по работе с кем только ни приходилось сталкиваться, и у нас в доме кто только ни бывал. Ты же сам помнишь. О-го-го какие! Глыбы! И ни от кого такого высокомерия не исходило. А те люди что-то да значили в стране… Больше всего ненавижу высокомерие, от любого, хоть от кого, и от статусного, и от нестатусного. Не зря у верующих гордыня – один из самых страшных грехов.

– Мамуль, ну ладно тебе. Что ты так завелась? Я, наоборот, думал, вы со временем подружитесь, две мои самые любимые женщины…

Мать молчала. Спина ее сделалась напряженной, словно окаменела.

– Не любит она тебя. И никогда не любила. И не полюбит, как бы ты ни старался. Потому что не может. И замуж за тебя вышла из-за твоей славы. Такие люди только самих себя любят. Они с папенькой даже когда друг на друга смотрят, у них счетчики в глазах прыгают. Не замечал? Горько мне все это говорить, но лучше тебе знать. Ты ослеплен и еще долго не прозреешь. Пока что-нибудь не произойдет.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Просто чувствую, не к добру твоя женитьба. Сердце болит за тебя.

Олег не хотел ссориться с матерью или что-то доказывать. Мало ему было Ксении, так теперь еще и этот тяжелый разговор. Он встал из-за стола, стул проскрежетал по плитке. Компот розовел на столе нетронутый.

В сумрачном коридоре он остановился, не зная, куда идти. Двойные стеклянные двери гостиной справа были прикрыты. Мать всегда их затворяла, когда что-то готовила, оберегала комнату от кухонных запахов. Там стоял его старый рояль – наверное, единственное создание, с кем бы он сейчас поделился всем, что накопилось внутри.

Близкая, родная душа, готовая все понять и принять. Неужели так и будет всегда и, кроме инструмента, мне и довериться некому? Неужели мать права и стоит трезво посмотреть на все, что сейчас происходит? А если это клевета и она просто ревнует к человеку, которому я теперь посвящаю почти все свободное время? Не уделяю ей, как прежде, внимания?

Звонок мобильного прервал его мысли. На экране высветилось: «Петер Линц». Интересно, зачем он понадобился этому дельцу. Больше года не общались, ровно с того самого злосчастного концерта в Цюрихе.

Голос Линца, как всегда, был полон оптимизма, но, что удивительно, сегодня он говорил по-русски. Да, с сильным акцентом, но довольно неплохо. Он был женат на москвичке, настаивавшей, по его словам, чтобы сыновья их не отрывались от русских корней и воспитывались в русской традиции. И сам Линц в какой-то момент заговорил на языке Толстого и Пушкина. Но в деловых ситуациях обычно использовал английский. Это позволяло держать со всеми дистанцию. Но то ли в его бизнесе прибавилось российских музыкантов, то ли он решил направить на Олега все свое обаяние… После дежурных и как будто заученных наизусть фраз про жизнь и здоровье близких Петер нетерпеливо перешел к делу.

– Мы работать с тобой много лет. Нельзя теряться. Надо продолжить сотрудничать, я считаю.

– И как ты себе это представляешь?

– Имею варианты. Ты готовишь классическую программу, хорошую. Немецкие романтики. Сделаем серию таких концертов. Германия и Франция. Включим и другие. Обязательно анонсировать твой фонд. Благотворительность хорошо, очень хорошо. Das ist gut.

– Зачем вам в Европе знать о наших алкоголиках?

– Мы сделать акцент на помощь жертвам. Это good. Это должно быть touching. Публика так любит. Ты правильно строишь свой пиар. Я аплодирую стоя. Много пресса, публика реагировать. Радио, ТиВи обсуждают благотворительные проекты. Надо обязательно представлять твой фонд. Мы с тобой такой шум поделаем!

Только теперь Олег понял, зачем он понадобился Линцу. Он ему нужен в новом качестве – как общественный деятель, а вовсе не как пианист, имеющий собственную, уникальную манеру исполнения.

– Петер, давай так. Ты человек деловой. И я буду говорить с тобой прямо. Я готов продолжать с тобой и даже наделать шума, как ты выражаешься.

Олег изумлялся тому, насколько уверенно звучит его голос, насколько решительно он настроен, несмотря на все, что пришлось выслушать от матери и Ксении совсем недавно.

– Great! Я всегда верил в тебя.

Олег только усмехнулся и продолжил:

– Но есть одно «но». Я хотел бы возобновить отношения ровно с того места, где они прервались.

– Не понимаю, – кажется, Линц был обескуражен.

– Организуй выступление в том же зале с той же программой.

– В Тонхалле? С двадцатый век? – немец аж раззадорился. – Ты crazy? Зачем такой риск?

– Не знаю зачем, но мне это нужно. Сегодня как никогда. И чем раньше ты мне это устроишь, тем будет лучше.

– Oh mein Gott… Ты отлично знаешь, что публика в Цюрихе konservativ.

– Гонорар не имеет значения.

Давно Олег не чувствовал себя в такой боевой форме.

– Я подумать. – Линц несколько секунд молчал. – Там regionale фестивали. Почти до конец августа. Дальше перерыв. И в сентябрь регулярные концерты.

– Но имей в виду, через полтора месяца мне надо быть в Москве, несколько выступлений подряд с оркестром. Поэтому только середина или начало сентября.

– Окей. Узнаю – позвоню или напишу.

Линц отключился. Олег прокручивал в голове разные сценарии на ближайшие недели. Продюсер-немец со своим звонком оказался для него настоящим подарком, даже спасением. С его помощью он сможет скрыться ото всех хотя бы на неделю. В первую очередь ему хотелось сбежать от Ксении. Он страшно злился на нее. Мог ли он подумать, что его жизнь осложнится из-за какой-то там секретарши? Она заставила его вести себя не свойственным ему образом: бояться звонков, избегать встреч, разговоров.

Но проблема не только в Ксении. Ему не хотелось видеться и с Марго. Какой-то внутренний стоп-кран отключил все желания, Олег надеялся, что временно. Ему надо было что-то доказать себе и миру. Но что? Да, он большой пианист, и это всем известно. Что он любит женщину, достойную этой любви? Он всегда думал, что это так, но мать посеяла сомнения. Он что, слепец? Наивный мальчишка, готовый на все ради благосклонности принцессы? Нет. Взрослый человек, способный оценить ситуацию. И он это докажет. А пока… Он и мать не хотел видеть. Но эта старая квартира, их общий с матерью дом, была последним его пристанищем.

На следующий день мать, устав от молчания Олега, решила уехать и пожить пока на даче, в тиши и сладком одиночестве. Хотя какое уж там одиночество – соседи скучать не дадут. Она быстро собрала сумку и уже к полудню исчезла. Даже не попрощалась. Правда, Олег так яростно налегал на раскатистые пассажи из «Конкорд-сонаты» Айвза, что мог и не заметить. Он прервался, услышал тишину в комнатах, и в тот же момент раздался телефонный звонок. Олег пообещал себе, что будет отвечать только Линцу.

– Ты счастливый, – не здороваясь, начал немец. – Меня знают в Тонхалле. Это помогает. Еще причина нам работать вместе. Mit einem Wort, в первые числа сентября дают сцену в большой зал для твоего klavierabend. Будут еще говорить точнее. Репетируй программа немедленно. Провал тебе не прощу. Тут моя репутация…

– Не провалюсь, – отчеканил Олег.

– Crazy… но мне нравится.

В трубке послышались гудки. Олег стоял ошарашенный, хотя только и мечтал об этом разговоре. Теперь надо все продумать и правильно рассчитать время. Сегодня же он позвонит Ксении и сообщит, что уезжает за границу на гастроли. И пусть зря не беспокоит. Но придется связаться с банком, хотя бы тридцатник ей перевести на первое время.

Марго тоже надо сообщить о гастролях, и как можно раньше. Он скажет, что уезжает в ближайшие дни, а не через две недели. Рейс в Цюрих забронирует так, чтобы прилететь за несколько дней до концерта. Лучше в Швейцарии проведет какое-то время, чем здесь. Итого остается на Москву около десяти дней. И он их проживет невидимкой…

* * *

Олег раскланивался перед ярко озаренной публикой. В партере ряд за рядом слушатели поднимались из кресел, вот уже и на балконе все стояли. Аплодисменты переходили в шторм.

Раззолоченный и разубранный зал Тонхалле вдруг напомнил помпезную станцию московского метро – то ли «Белорусскую», то ли «Комсомольскую». Может, ему показалось, но гигантские люстры раскачивались, как бывает, когда стремительно налетает поезд. Бронза, матовые, будто заиндевелые, плафоны в форме огромных клубничин, каскады хрусталя – если бы эти махины вдруг обрушились, это было бы достойным завершением сегодняшнего концерта.

В прошлый раз тот же самый зал, встретивший финал «Конкорд-сонаты» тусклым молчанием, предстал перед Олегом странно жухлым. Его дворцовый тускло-золотой декор, казалось, вот-вот облетит, как ноябрьская листва. Лица публики виделись ему тогда какими-то целлулоидными, кукольными, почти одинаковыми. Тут и там зияли, словно лунки от удаленных зубов, пустые бархатные кресла.

Сейчас же зал сиял улыбками, и оттого слушатели казались Олегу почти такими же родными, как его любимые старики в дачном поселке. Он озирался и щурился, пытаясь выделить среди блистающих дам свою Марго. Она могла опоздать, и ее, вероятно, посадили куда-нибудь подальше, на балкон. Не может быть, чтобы она не приехала.

Тонхалле, наряду с подмосковным клубом, становился для Олега знаковым местом. Здесь линия судьбы переломилась во второй раз. Он все сделал правильно: вновь выступил именно в этом зале, сыграл ту же программу. Теперь публика его не отпускала, и он, нарушая концепцию концерта, выбрал для своего биса все же немецкий романтизм. Хотелось порадовать Линца и всех, кто сегодня пришел.

Наверняка кто-то его сравнил с Горовицем, чьи непревзойденные записи Шумана знал каждый меломан, – Олег же исполнил финальную пьесу из «Детских сцен». Пусть сравнивают, все равно он будет играть это по-своему: и паузы делать иначе, и «задумываться» в других точках. Давно он не испытывал такого подъема и воодушевления. К сцене пробирались пары, нагруженные огромными букетами. Кто-то тихо произнес «спасибо». Значит, наши.

Олег до последнего мгновения вглядывался в публику. Маргариты нигде не было. Развернулся и зашагал за кулисы с полной охапкой колючих влажных роз.

В коридоре его встретил сияющий Линц. Его отполированная лысина горела, как лампа. Острые уши, державшие тяжелые очки, тоже пламенели. Линц от возбуждения привставал на цыпочки, будто пытаясь на волне успеха сделаться выше.

– Поздравляю! – похлопывая Олега по плечу, произнес продюсер. – Шуман ist herrlich.

– Петер, как видишь, все получилось!

– Я тебя называть «русский crazy». By the way. У меня договор. Будем подписывать?

– Петер, дорогой, дай мне буквально несколько минут.

– Нет проблем.

Олег прикрыл дверь артистической, свалил розы в белое бархатное кресло и быстро извлек из сумки мобильный телефон. Среди пропущенных звонков увидел номер матери и Ксении. Какого черта опять она? Марго в списке не было. Он прокрутил ранее набранные, немного помедлил, моргая и прикусывая нижнюю губу, и наконец позвонил. После долгих гудков жена ответила.

– Привет, – в голосе Олега звучали радость и легкая обида.

– Привет, – лениво и как будто зевая пропела Маргарита.

– Ты вроде обещала приехать.

– Извини, не получилось. Такая разбитая все эти дни. А твой концерт мне явно не поможет.

Фоном из трубки ползла густая сладкая музычка, точно из бутылки наливали приторный сироп.

– Ну что ж, жаль… – Олег был разочарован, и злился на себя за то, что не может скрыть досаду. – Думал, мы здесь с тобой погуляем, мне в этот раз номер шикарный сделали в Хаятте, все рядом. Но, видимо, надо ехать в Москву. Скоро серия концертов.

– Видишь, тебе опять не до меня.

– Ты когда возвращаешься?

– Ой, ты знаешь, только стала расслабляться. Италия, конечно, творит чудеса. А Амальфи – это лучшее, что можно было придумать. Ванны, массаж, море спокойное. Ты же понимаешь, здесь сейчас самое сладкое время. С детьми все разъехались, тишина. А в Москве что? Дождь, да слякоть, да холод. Бр-р-р… Как подумаю, ужас берет.

– То есть ты решила там остаться, – попытался шутить Олег.

– Ну-у-у, на месяц как минимум, а там посмотрим.

Маргарита добавила несколько холодных слов и оборвала соединение.

Олег какое-то время сидел на стуле, раскачиваясь, зажав ладони между коленями вместе с пикающей телефонной трубкой. Он вспоминал последний разговор с матерью, и на сердце снова становилось едко. Но на рефлексии сейчас не было времени.

В дверь постучали. Сахаристый женский голос по-немецки напомнил про автограф-сессию. Тут же в артистическую сунулся Линц.

– Могу я к тебе?

– Заходи.

Линц просочился весь, радостной припрыжкой доскакал до стола и извлек из темно-синей кожаной папки договор. Олег быстро пролистал бумаги, показавшиеся ему на этот раз слепяще белыми, и поискал глазами ручку. Продюсер протянул свою – неизменный, черный с золотом и белой шестиугольной звездочкой, «Монблан».

– Главное, не забыть ее тебе вернуть, – подмигнул Олег.

Продюсер чуть улыбнулся, приподнимая, как зверек, тонкую верхнюю губу, и радостно закивал.

Олег поставил где положено свою петлистую закорючку. Линц разделил экземпляры, отдал один Олегу и объявил, что будет его ждать в ресторане Хаятта. Подойдя к двери, Петер обернулся:

– И еще. Утром деньги будут на счет. Все. Жду тебя.

Олегу надо было идти к публике, общаться, подписывать программки. Но так не хотелось. В один миг навалились усталость и апатия. Так иногда бывало после концертов. Подъем резко сменялся упадком сил, и желание было только одно – уединиться в тиши номера, повесив табличку «Не беспокоить». Он медлил в артистической, шагал от окна к двери, стараясь угомонить тревожные мысли. Проходя мимо стола, сгреб договор и еще раз пролистал. Взгляд упал на суммы и сроки выплат. Только теперь он заметил, что цифры были явно занижены, не те, о которых говорилось изначально. Значит, Линц скорректировал свой процент и даже не предупредил. Раньше он такого себе не позволял.

Олег помотал головой, будто оглушенный бык. Подписать документ и не посмотреть в нем на главное! Не на такие поступления в следующем году он рассчитывал: ему так хотелось побаловать свою Марго, а кроме того, доказать матери и самому себе, чего он стоит. Но, в конце концов, у него же есть вклад в банке тестя, и буквально через пару-тройку недель он сможет взять оттуда хорошие проценты и увеличить активы фонда, а самое главное – купить то кольцо с изумрудом, на которое как-то положила глаз Маргарита.

Он не мог забыть, как они, возвращаясь с делового завтрака, организованного банком для вип-клиентов, шли по Столешникову переулку. В одной витрине Марго увидела перстень с крупным, почти неестественно ярким изумрудом и даже попросила зайти в магазин – просто посмотреть. Ее глаза загорелись, голос потеплел. Продавцы сбежались к посетителям со всего пустого бутика, будто муравьи к гусеницам. Чуть ли не облизывая Маргариту, уговорили примерить несколько украшений. Надо признать, Маргарита была восхитительна. Особенно ей шло зеленое. Видимо, сказывалась кошачья внешность, а возможно, и натура. Олег таял от красоты жены и в какой-то момент произнес:

– Я тебе подарю это кольцо, моя любовь. Только не сегодня.

– Правда?! – изумилась Марго.

– Обещаю…

Вот об этом обязательстве Олег ничуть не жалел. Он любит Марго, и, что бы там ни сулило будущее, он сдержит слово. Как раз к ее приезду из Италии должно все получиться. А сейчас… Его ждут зрители и Линц.

* * *

У стойки регистрации бизнес-класса было свободно. Пассажиры рейса «Цюрих – Москва» суетились рядом, за столбиком с лентой, спеша сдать багаж и получить посадочный талон. Посадку на самолет уже объявили, и пассажиры экономкласса проявляли заметную нервозность. Олег возвращался домой налегке: он давно перестал покупать в таких поездках сувениры и подарки, поэтому к его ручной клади, небольшому чемоданчику на колесах, ничего не прибавилось.

Сотрудница «Аэрофлота», брюнетка с туго стянутыми в пучок волосами, улыбаясь, взяла из рук Олега паспорт и билет. Чертами лица она напоминала Ксению: те же четко прорисованные брови и губы и, главное, серо-голубые глаза. Олега охватила тревога, обдавшая изнутри колючим холодком. Глядя на него в упор, девушка загадочно улыбнулась – возможно, узнала – и протянула посадочный: «Выход номер семь».

Олег рассеянно побрел к гейту. Ему вдруг отчетливо представилось, что Ксения приедет его встречать в «Шереметьево», чтобы он уж точно не смог никуда от нее улизнуть.

Его накрыло то же чувство, с которым он прожил две недели до отъезда в Швейцарию, – страх столкнуться с кем-либо из своих женщин, нежелание видеть, говорить, объясняться, общаться. С Ксенией все понятно: она с ее цепкой хваткой не даст ему покоя еще долго, пока не вытрясет из него деньги, работу, другие возможности. Но он не хотел встречаться и с матерью. Она обязательно продолжит разговор о Марго, будет упрекать и делать нелицеприятные замечания. Даже мысли об этом его изматывали, лишали энергии, не давали сосредоточиться на музыке. Что касается Маргариты, он дал себе слово предстать перед ней только в качестве победителя – либо после концерта в Цюрихе, либо с бархатной коробочкой от Картье.

Чтобы стать победителем, следует собраться, не дать никому отвлечь от главного. Тогда, на все время до отъезда из Москвы, он превратился в невидимку. Первым делом отключил звук на телефоне – чтобы не вздрагивать каждый раз от рингтона звонков Ксении и отвечать лишь коллегам и Линцу. Да и то не сразу, а когда появлялись возможность и настроение.

К счастью, мать тогда решила остаться на даче подольше, пока держалась летняя погода, пока ее подруги-соседки не вернулись с внуками в Москву к первому сентября. Олег знал, что для матери август в загородном доме был своеобразным бархатным сезоном – уже не так жарило солнце, работы в саду и цветнике сходили на нет, можно было отдаться прогулкам к пруду, чаепитию с соседками.

А тем временем Олег полностью окунулся в свои рабочие задачи. Оставаться один на один со своим «Стейнвеем» в родительском доме было теперь особым удовольствием. После холодной квартиры жены он стал по-другому смотреть на привычные вещи. Гостиная с роялем казалась не такой уж и тесной. Наверное, белые, свободные, слишком хайтековские пространства не для него – в них не сосредоточишься, звук рояля там был бы неуместен. А здесь… Он вслушивался в каждый аккорд, в каждую ноту и убеждался, каким глубоким бархатом отзываются эти звуки в этой уютной обстановке, где он может играть бесконечно.

Но наступало время уезжать в филармонию на репетицию с оркестром. Его вылазки напоминали шпионские спецоперации. Свою машину он не брал – его запылившийся, облепленный первыми пожелтевшими листьями самурай терпеливо ждал во дворе под деревом. По автомобилю сразу было видно – хозяин в отлучке.

По телефону Олег вызывал такси и, только когда желтая машина появлялась у подъезда, сбегал осторожной трусцой по лестнице. Втянув голову в плечи и озираясь по сторонам, спешно нырял на заднее сиденье. Но и в салоне продолжал вертеть головой и украдкой вглядываться в прохожих. Он как будто ссутулился, стараясь казаться меньше, и на окружающих посматривал исподлобья.

Олег ненавидел себя за такое поведение, но поделать ничего не мог. Он злился на Ксению, так легко заставившую его поступать не свойственным для него образом. Да и вся эта суета ради того, чтобы превратиться в человека-невидимку, только делала его еще более заметным. На него как будто обращали внимание даже те, для кого раньше он не представлял интереса. Сможет ли он когда-нибудь избавиться от этого наваждения?

* * *

Из зоны прилета Олег вышел, слегка пошатываясь. Проведя после бессонной ночи четыре часа в самолете, где ему и в бизнес-классе не удалось расслабиться, он чувствовал себя разбитым. В ушах звенело. Олега настигло узнаваемое ощущение: как только ты приземляешься в московском аэропорту, на тебя наваливаются все проблемы разом.

Первой проблемой была Ксения. Встречающие стояли плотной стеной за ограждением и как будто ревниво, с затаенной завистью наблюдали за счастливчиками, прилетевшими из сказочных стран. Ксении среди них, к счастью, не обнаружилось. По дороге к выходу глаза Олега невольно выхватывали из толпы женщин определенного типа. Так среди нарядной публики в Цюрихе ему хотелось узнать свою возлюбленную Марго. Теперь же его мысли больше, чем нужно, занимала успевшая ему осточертеть Ксения. Вдруг его обожгло: навстречу бежала брюнетка с короткой стрижкой и фигурой аккуратной кегли. За темными очками глаз было не видно. Но через минуту стало понятно – это не Ксения. Олег ругнулся под нос, достал из кармана собственные темные очки и, надев их на ходу, шагнул в сторону стойки заказа такси. На полпути его перехватил мужчина средних лет в темном костюме и белой рубашке:

– Довезу до центра на «Мерседесе», недорого.

– Вы вроде не таксист, – среагировал Олег, но отказываться не хотелось.

– Считайте, что таксист, – добродушно подмигнул водитель.

– Ладно, поехали…

Олегу нестерпимо захотелось укрыться от толпы, от всех этих кеглеобразных женщин, оказаться дома и расслабиться.

По нагретой солнцем плитке он прошел за водителем к черному «Мерседесу», стоявшему поодаль за колонной, почти на съезде от стеклянного терминала. Олега порадовало, что у машины были тонированные стекла. Как только он расположился на заднем сиденье и водитель включил двигатель и кондиционер, стало немного легче и он уже спокойнее мысленно перебирал пункты, требовавшие его внимания.

Прежде всего он позвонил в банк. Там ему подтвердили, что утром на счет поступила сумма и через пару-тройку дней ее можно будет перевести на карту, деньги будут в его полном распоряжении. Олег просуммировал все свои последние поступления и ожидаемый процент по вкладу в банк Африканыча. Получалось, что через три недели, если верить тестю, Олег сможет воспользоваться своими деньгами и наконец осуществит свою мечту – купит для Марго заветное кольцо с изумрудом. А если его уже кто-то купил?

– Мы не могли бы проехать мимо Столешникова? Мне надо быстро кое-что проверить.

– Без вопросов. Я встану поближе на Петровке и буду вас ждать.

К витрине уже знакомого магазина Олег подходил волнуясь. Он не сразу заметил то, что искал глазами. Продавцы многое поменяли местами, и теперь будущий перстень Марго красовался на выдвинутом бархатном квадрате справа. Зеленый лепесток на искрящемся белом. Было что-то символическое в этом образе. Точно так же на белом бархате кресла в артистической Тонхалле зеленел лист, оторвавшийся от стебля розы. Все подаренные цветы Олег раздал местным администраторшам.

* * *

Осень в Москву пришла сразу. Буквально на следующий день после приезда Олега солнце как будто отключили. В городе воцарились сумерки: серый день вползал в окна с самого утра и оставался в доме до самого вечера. Зажженный в гостиной свет помогал найти нужную книжку или ноты, но разогнать сентябрьскую хмарь был не в силах. Дождь за окном моросил не переставая. Налетающие порывы ветра решительно сдирали листву с ближайших лип. Вихрь ворошил собранные в кучи листья, и они летели во все стороны, а некоторые добирались до окон четвертого этажа и клеились к стеклу редкими желтыми сердечками.

Олег сидел за роялем и листал ноты четвертого концерта Бетховена. Серия выступлений в Зале Чайковского начиналась уже на следующей неделе. Оставались три последние совместные с оркестром репетиции. Вся фортепианная партия уже давно была в пальцах Олега. Оставалось уточнить по нотам отдельные мелочи – в паузах, длительностях, аппликатуре. Он старался еще раз убедиться, что его руки помнят все правильно.

Несмотря на закрытые двери, Олег улавливал звуки, доносившиеся из коридора или других комнат. Мать обычно тихо возилась на кухне, прокрадывалась к себе в спальню, старалась незаметно собраться и уехать к подругам или на дачу. Все комнаты были изолированными – их соединял длинный узкий коридор. Все условия, чтобы никто никому не мешал.

Олег уловил, как на кухне перестала литься вода из крана, как тяжелую кастрюлю поставили в холодильник и его дверца захлопнулась. Послышались шаркающие шаги матери в дальней части квартиры, где двери их спален смотрели друг на друга. Затихли.

В последнее время они почти не разговаривали. После заявления, что Маргарита Олега не любит, мать к этой теме не возвращалась. Она ни в чем не упрекала сына, не указывала ему, как поступать или как жить дальше. Мать как будто еще больше отстранилась от Олега, ушла в себя. Все их общение сводилось к одним и тем же вопросам и ответам: «Есть будешь?» – «Я не голодный» – «Когда вернешься?» – «Не знаю».

Впервые он почувствовал резкое отчуждение матери после неудачи в Цюрихе. Она уже тогда держала дистанцию. Даже если навещала его на даче, где он в то время от всех прятался, и привозила кастрюли с котлетами, то старалась все делать незаметно, ненавязчиво и как можно скорее уехать. Уже много лет он не слышал от нее фраз: «давай поговорим», «что с тобой не так», «как тебе помочь», «мы с тобой все обсудим». А когда-то она была сильной, энергичной, готовой поддержать любого, кто в этом нуждался, тем более собственного сына. Но после смерти отца все изменилось. Мать сдала. Олег понимал уже тогда, что она сама нуждается в поддержке, но как-то так получалось, что ему хватало своих дел и забот. Концерты, поездки, гастроли, девушки – все это отвлекало и отнимало много сил. Олегу было не до матери. Да и то, что он просто рядом почти всегда, – уже казалось ему вполне достаточным, чтобы она была в порядке и не чувствовала себя брошенной и забытой. Так и повелось. Каждый крутился неподалеку на своей орбите, но эти орбиты практически не соприкасались.

Удача в Цюрихе ничего не изменила. Она не стала поводом для общения матери и сына. Отмечать триумф никто не собирался – ни подарком, ни шампанским. Сувениров Олег не привез, впрочем, как обычно. На столе стояли неизменные котлеты, на плите – кастрюля с супом. Таким образом мать как будто прочерчивала красную линию, пересекать ее было запрещено. Она явно избегала психологических проблем. В прошлый раз депрессия, видимо, расценивалась ею как разрушительный фактор, и теперь эйфория была ей ни к чему.

Олег захлопнул партитуру. Надо собираться на репетицию в филармонию. Он услышал, как мать одевается в прихожей, и решил подождать, когда та уйдет. Только после звука поворачивающегося ключа в замке Олег вышел из гостиной. В квартире было оглушающе тихо.

* * *

Работа с оркестром прошла слаженно, без каких-то неожиданностей. За пультом дирижера был сам маэстро Елисеев. Конечно, он уже не молод, но его опыт и чуткость действовали на музыкантов самым волшебным образом. Они понимали его с полувзгляда, с полужеста. Олег получал от репетиции истинное наслаждение. После удачи в Цюрихе все складывалось наилучшим образом и здесь, в Москве, – будущая серия концертов тоже должна стать триумфальной. В этом Олег видел особый знак, сигнал, что жизнь поворачивается к нему самой прекрасной своей стороной.

Выходя из зала, он включил телефон. На экране высветилось пять неотвеченных звонков от Ксении. Ну когда же она отвяжется?

– Привет, старина! – незнакомый мужчина, пробегая мимо, дернул его за рукав.

– А, привет, – ответил Олег рассеянно, но так и не смог вспомнить, кто это.

Задумчиво надевая плащ, Олег поднялся по лестнице к служебному выходу филармонии. Сейчас на Тверской он поймает такси и быстро доедет до дома. Возможно, и зонт не понадобится.

За стеклянными дверями он увидел беременную кеглеобразную женщину в темном пальто. Лицо с трудом угадывалось под зонтом. Но это явно была она. Ксения смотрела в его сторону, и отступать было поздно. Он открыл дверь и вдохнул холодный влажный воздух улицы.

– Здравствуй, Олег. Избегаешь меня?

– Здравствуй! Ну почему сразу избегаю? Просто пытаюсь работать, как видишь.

– Вижу. Поэтому и не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

– Ты что, мне угрожаешь? – Олег начал выходить из себя.

Налетевший откуда-то сверху порыв ветра рассыпался мокрым горохом дождя, простучавшим по зонту, дверному стеклу, плитке под ногами.

– Кажется, ты не о том думаешь. Я просто хочу тебе помочь…

– Ты? Помочь? Ну-ну, давай валяй!

– Прекрати этот тон. Дай мне сказать. Потом будешь ерничать.

– Слушаю тебя внимательно, – Олег тяжело выдохнул, поджал губы и закрыл на пару секунд глаза.

– Там наш Африканыч как-то странно себя ведет. Забронировал срочно билет в Ларнаку, хотя никогда в это время на Кипр не ездил… Да что ж такое! – Зонт Ксении выворачивался наизнанку, и она не без труда расправляла его, дергая за край купола.

– Помочь? – Олег вдруг узнал свою обычную тягу предстать героем перед слабым.

Раздражение почти исчезло. Лицо Ксении на мгновенье смягчилось, но тут же снова сделалось упрямым:

– Спасибо, справлюсь… В общем, он перевел часть денег банка на непонятные счета. Ходят слухи, что у нас хотят отобрать лицензию, а твой тесть, видимо, так просто сдаваться не собирается. И как будто играет на опережение. В общем, Африканыч больше песен не поет и громко не хохочет. Притих.

– Слушай, ну мало ли, у человека поджелудочная забарахлила, – ответил Олег с деланой небрежностью, но его неприятно кольнули слова «отобрать лицензию». – При его жизнелюбии не мудрено.

– Знаешь, ты можешь думать что угодно и про меня, и про тестя своего. Но я категорически рекомендую забрать деньги из банка. Еще есть шанс их спасти. И даже если все не так и тревога ложная, ты хозяин своего счета, в конце концов вправе перестраховаться.

– Ксень, спасибо тебе, конечно, за заботу. Но что-то мне подсказывает, что все это просто сплетни. Ну неужели Африканыч, если бы что-то и было такое, не сообщил бы Маргарите, а Маргарита не сказала бы мне? В конце концов, мы же в одной лодке. И ты, кстати, в ней же…

Дождь почти прекратился. В воздухе висела мельчайшая морось, отчего все уличные запахи помножились сами на себя: бензин, выхлопы, мокрая пожелтевшая листва редких деревьев.

– Не веришь, значит. Не доверяешь… И напрасно. Девчонки зря говорить не будут. И я со своим животом сюда бы не приперлась. – Ксения, ежась от ветра, подтянула пухлый жатый серо-синий шарф повыше к лицу. – Ну да ладно. Делай как знаешь. Мне, в конце концов, ни холодно, ни горячо. Пока.

Олег смотрел вслед потяжелевшей за это время Ксении. Она шла утиной походкой, и раскрытый зонт над ней раскачивался в такт шагам. В конце концов она скрылась за углом, направляясь к метро.

Этот разговор выбил его из колеи. С одной стороны, вести были неприятные и довольно тревожные. Если все так, как описывала Ксения, то под ударом и активы фонда, и его срочный вклад, на который он так рассчитывал. С другой стороны, он не мог до конца поверить, что тесть способен поступить с ним и с фондом подобным образом. Слишком чудовищно. К тому же это скажется и на благополучии его дочери. Нет, скорее всего, Ксения не может ему простить его безучастности. Вот и сгущает краски. И эта ревность – ко всем и ко всему – будет длиться вечно. Женщины такого не прощают.

Самое главное, буквально через несколько дней можно будет взять деньги со срочного счета, причем с хорошим наваром, а значит, бархатная коробочка ознаменует еще одну его победу. Разве он этого не заслужил? Он столько сделал ради этого момента, столько прошел. Все знаки последних дней указывали на удачу.

Он шагнул на проезжую часть и поднял руку. Надо будет попросить таксиста проехать мимо Столешникова…

* * *

На следующее утро Олег первым делом позвонил в банк. Линия была занята. Он набрал номер приемной тестя. Тишина. Он снова стал названивать по всем известным банковским телефонам. В ответ раздавались лишь короткие гудки. Быстро одевшись, он бросился к своему самураю. Решил, что так будет быстрее. Слава богу, машина завелась, и он, не дождавшись, когда прогреется двигатель, наспех расчищая дворниками лобовое стекло от налипшей листвы и вжимая педаль акселератора, помчался к банку.

Как только Олег повернул с Ордынки в переулок, в груди похолодело. У дверей банка собралась толпа. Кто-то возмущенно жестикулировал, кто-то – с бегающими глазами – звонил по мобильному. Олег поставил машину в стороне и подошел ближе. Внутри у него все дрожало. Банк был закрыт, на дверях висело какое-то объявление. Олег не стал пробираться к нему сквозь толпу и отошел в сторону, чтобы позвонить Маргарите. Она долго не брала трубку. Олег уже хотел нажать на отмену, но услышал томный голос жены:

– Привет, это ты?

– Узнала, уже хорошо. – Олега трясло. – Что, черт возьми, происходит?

– Ты о чем?

– Банк закрыт, телефоны не отвечают, тут у входа толпа. Очень жаждет увидеть Бориса Африканыча. Ты в курсе, где он?

Маргарита помедлила.

– А я тут при чем? – ответила своим ленивым разнеженным голосом.

– То есть ты ничего не знаешь… А в Москву когда собираешься?

– В Москву? Я еще не решила… И да, вот что хотела сказать…

Снова в трубке повисла пауза. Где-то далеко, фоном, послышалась слащавая музычка. Через несколько секунд раздался голос Маргариты:

– Я тут подумала… Наверное, мне не стоит к тебе возвращаться. Так что не жди меня…

В телефоне запикало. Но Олег продолжал держать мобильник у уха. Короткие гудки быстро прекратились, и установилась тишина. Ее бесконечность ощущалась как холодный и абсолютно пустой космос. Откуда-то из глубины поднималась волна жара, заливала ноги, грудь, подбиралась к голове. Воздуха не хватало. Задрав подбородок, Олег оттянул ворот водолазки. Широко открытым ртом ловил свежесть ясного сентябрьского дня. Над стоявшей в тени переулка толпой безмятежно синело яркое небо с графичным узором голых ветвей. По виску поползла капля пота, и от легкого ветерка вдруг стало очень холодно. Будто всю кровь выкачали и спустили по невидимому шлангу куда-то вовне.

Олег машинально перебирал контакты: звонил Маргарите, потом Африканычу, в отдел работы с юрлицами, но в ответ раздавалось только фатальное пиканье. Из толпы то и дело слышались гневные выкрики обворованных вкладчиков. Какой-то округлый мужичок в чеховской бородке на правах стихийного лидера горячо обращался с банковского крыльца к пострадавшим, предлагая создавать списки и планировать дальнейшие действия.

Сев за руль, Олег отчетливо ощутил биение мягких молоточков в висках. Попытался дышать, как когда-то его учил отец перед выходом на сцену – чтобы справиться с волнением и страхом. Но сосредоточиться не получалось, дыхание не слушалось, и вновь накатывал ужас вперемежку с бессилием.

Олег все же завел машину, надеясь, что по дороге немного успокоится. Мысли путались, обгоняя одна другую. Выруливая из переулка на Ордынку, он не сразу заметил на переходе мальчишку с рюкзаком за плечами и только в последнюю секунду затормозил.

– Черт! Черт! Черт! – закричал он в голос, ударив ладонями по рулю.

Надо контролировать свои действия. Так нельзя.

Но контролировать получалось плохо. Олег ехал медленно, сзади сигналили особенно нетерпеливые и раздраженные водители, самые пронырливые обгоняли. Ему было все равно. Мысли крутились в голове, будто белье в барабане стиральной машины. Он никак не мог понять, какой удар более сокрушительный: обман тестя или предательство жены. Поступок одного многократно усиливал боль, причиненную другим. Олегу казалось, что смятение его передается и самураю. Машина дергалась, ерзала, теряла полосу.

Несколько раз звонил телефон. Два раза подряд – из филармонии. Один звонок был от бухгалтера фонда. Один – от Линца. Говорить сейчас с кем-то – на это просто не осталось сил. В какой-то момент он услышал резкую настырную мелодию. Ксения…

Ей-то что надо? Хочет напомнить, что была права? Ну уж нет…

Как вообще я умудрился довести ситуацию до такого края? Я дурак? Идиот? Почему доверял лживым до предела людям? Как пустил их в свой круг? Как не заметил той липкой паутины, которую плели эти арахниды? Почему легко в нее угодил?

Олег не представлял, что скажет тем, кто вкладывал деньги в его фонд. Он совсем не думал о том, что потерял собственные средства – практически все, что было заработано и отложено за годы его карьеры. Это сейчас не важно. Но фонд!

Как будто только теперь Олег осознал, что значит для него его детище, сколько усилий, времени, внимания в него вложено. Что скажет он соседям по поселку? Эти старики принесли ему свои кровные, пенсионные, а он их так подставил. С сыном Ильиничны Вадимом не легче, даже если это были далеко не последние его деньги. Кроме того, пострадали многие, которых лично Олег не знал, но от этого на душе не менее тошно.

Он мысленно перебирал компании, ставшие жертвователями фонда. Всех он не помнил. Но были и крупные, серьезные партнеры – их вклады внушали трепет. И если одни давали средства безвозмездно и отчета не требовали, то с другими заключались договоры. А договоры подразумевали отчетность: о благотворительных концертах, целевых программах, рекламе на мероприятиях. За всем этим приглядывал Николай Сергеич, тот самый фронтовик. Как же он был против того, чтобы переводить активы в банк Африканыча. Согласился, потому что верил Олегу. При мысли о фронтовике Олег едва не воткнулся в бампер переполненной маршрутки. Вот только не хватало аварии с человеческими жертвами!

* * *

Открыв дверь квартиры, Олег услышал включенное на кухне радио. Кажется, в новостях упоминали банк Африканыча. Мать явно не слушала. Пребывала в предобеденном угаре – на сковороде что-то шкворчало, из крана лилась сильная струя воды. На свой особый манер мать стучала дуршлагом об раковину – видимо, мыла овощи. Знакомые с детства звуки…

Услышав Олега, она вышла в коридор, вытирая руки бело-синим клетчатым полотенцем:

– Обедать будешь? Почти все готово.

– Спасибо, не голоден, – резко бросил Олег, тряхнув своей кудрей.

– Что с тобой? На тебе лица нет. Что-то с Маргаритой?

– И с Маргаритой тоже. – Он с сарказмом взглянул на мать: – Ты рада?

– Вот только не надо мне грубить!

– Слушай, давай не будем начинать. Тем более что тебя это не касается.

Мать обиженно поджала губы и дернула плечом.

– Извини, – как можно сдержаннее буркнул Олег. – Мне надо побыть одному.

Он торопливо, на ходу, бросал в спортивную сумку какие-то вещи, огибая то с одной, то с другой стороны мать, стоявшую как вкопанная посреди коридора.

– Надеюсь, ты закончила свою страду на даче? Хочу там пожить недельку.

– Ну хорошо, – мать развела руками. – Делай как знаешь.

Нарочито спокойный тон матери еще больше его завел.

– И пожалуйста, не звони мне, хотя бы пока. И не привози своих кастрюль… с котлетами. Сам все куплю.

VII

Как только они с Машенькой открыли дверь квартиры, в глаза бросился мигающий огонек автоответчика. Елена Васильевна до сих пор была противником мобильных телефонов, считая их баловством и ненужной тратой денег. Поэтому первым делом, зайдя в дом, она проверяла оставленные сообщения. Но не успела она нажать на нужную кнопку, как раздался звонок. Взволнованная Жанна Аркадьевна буквально обрушилась на Елену Васильевну лавиной своих новостей.

– Елена Васильевна, дорогая, не могу до вас дозвониться. У меня такие неприятности! – в голосе послышались слезы. – Меня обокрали! Прямо на фабрике! Нас привезли на экскурсию, показать, как делают ковры. Это ужасно! Меня ведь предупреждали, что с турками надо быть настороже…

Затрещали помехи, и голос Жанны Аркадьевны, звучавший теперь так, будто она мгновенно переместилась на другой конец земли, стал перемежаться трубным высмаркиванием.

– Они вытащили кошелек прямо из сумки, хоть я ее крепко держала. А там все – и карта с валютой, и наличные.

– Жанна Аркадьевна, голубушка, не надо так убиваться. Деньги – дело наживное…

– Я в шоке, просто в шоке… Что делать? Вокруг чужие люди, к ним не обратишься. Хорошо, что другую карту я оставила в сейфе отеля.

– Может, я вам могу чем-то помочь? Наверняка есть способы перевода. Только не расстраивайтесь так. Могу вам отправить хоть сегодня, банк рядом. Тысячи долларов хватит? Вы сколько еще там пробудете?

– Еленочка Васильевна, золотая вы моя, как бы я была благодарна и признательна. Как только приеду, сразу отдам. Запишите номер карты…

Машенька стояла в проеме двери, опершись на косяк, и смотрела на Елену Васильевну глазами, полными ужаса:

– Что-то случилось?

– Ничего страшного, так, мелкие неприятности. Не думай о них.

– Это она… Она прилетела.

Остановившимся взглядом Машенька смотрела перед собой в одну точку. Опять мир вокруг рухнул, жизнь остановилась. Было непонятно, куда двигаться, с чего начать, да и надо ли. Какой смысл? Если все, что бы она ни сделала, о чем бы ни думала, разобьется об этот страх, охватывавший ее всякий раз мгновенно, всю целиком, парализуя до какого-то каменного состояния. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Да нет же, она еще в Турции, – Елена Васильевна с не меньшим ужасом наблюдала за оцепеневшей Машенькой, не зная, как ее успокоить.

– Я всегда чувствую, что это она, еще только когда раздается звонок. Даже когда она далеко, я все равно как будто ее ощущаю. Я ненормальная?

– Ты абсолютно нормальная. Пойду накапаю тебе валерьянки.

– Она мне не простит, – Машенька, понурившись, поплелась за Еленой Васильевной. – И поступить на товароведческий не даст. Сразу убьет.

Елена Васильевна вдруг отчетливо поняла, что каждый день отсрочки появления Жанны Аркадьевны значит для Машеньки много. Это не только отложенные упреки, нападки, повторные болезненные переживания неприятностей и девочкой, и ею самой. Каждый день Машеньки в отсутствие матери добавлял ей еще немного робкого права жить так, как она хочет: планировать поступление, мечтать о работе с книжками, встречаться с подругами и вообще быть с теми, кто не считает ее никчемным и неблагодарным бездарем.

Елена Васильевна отсчитывала зависающие на краю склянки и падающие в граненую стопку темно-бурые капли лекарства.

– И сколько мне осталось? В смысле, когда она вернется? – Машенька взяла из рук Елены Васильевны рюмку с похожей на крепкую заварку, но терпко пахнущей жидкостью.

– Я не совсем поняла. Видимо, дней через десять.

Машенька побелела еще больше.

– Так мало…

* * *

Каждое утро Елена Васильевна, проходя мимо кабинета, видела спину Машеньки. Еще в пижаме, с растрепанными после ночи волосами, она склонялась над письменным столом, заваленным книгами, и что-то строчила.

– А ты как будто и не ложилась. Доброе утро!

– Ложилась-ложилась…

– Иди умойся и будем завтракать.

– Я сейчас, только допишу.

Елена Васильевна старалась не мешать Машеньке. Когда та притащила от Киры две сумки учебников и книг для поступления, она даже испугалась: зачем так много, не перегрузит ли себя девочка, не сорвется ли. Силенок ведь не бесконечно, а нервная система и вовсе вызывает беспокойство. Выдержит ли? Но в Машеньке как будто переключатель какой-то щелкнул. Она теперь была другим человеком – серьезным, вдумчивым, упрямым, стойким. Неужели это все Кира со своим умным взглядом? А Машенька все твердила: «Только бы успеть сдать математику, математику сдам, мне уже проще будет, ну не выдернет же она меня от вас так просто, если хотя бы первый экзамен будет у меня в кармане, Кира еще обещала достать прошлогодние варианты с решениями, должна позвонить сегодня».

Машенька сидела допоздна, и Елена Васильевна даже ночью слышала осторожные шаги по квартире, тихие щелчки дверей на кухню, в туалет. Бедная девочка! А может, совсем не бедная? И это единственный способ спасения для них обеих – бороться за каждый день, за каждый час? Теперь они – команда, и без помощи Елены Васильевны Машеньке не победить.

В день экзамена Машенька ушла из дома рано. Удивительным образом все сегодня напоминало Елене Васильевне то июньское утро, когда Машенька завалила специальность в Гнесинке. После нескольких ветрено-дождливых дней установилась настоящая летняя погода. Солнце щедро заливало теплым золотом промытые зеленые дворы, и, прореженный сквозь замершую в безветрии листву, этот свет добирался до стекол книжных шкафов в глубине дома, отпечатываясь желтыми пятнами на корешках и выхватывая отдельные имена и заглавия.

Звонок в домофон раздался, как и тогда, неожиданно, и оттого показался особенно резким.

– Это я, – сквозь шумы послышался голос Машеньки.

– Открываю.

Елена Васильевна изо всех сил пыталась казаться спокойной и рассудительной. Но почему она так долго поднимается? Как будто тут не третий этаж, а небоскреб. Открыла входную дверь и прислушалась к шагам на лестнице. Где-то внизу раздавались голоса Машеньки и соседки по лестничной клетке. Наконец, ступая устало и тяжело, показалась Машенька.

– Ну что, какие новости?

– Сдала. На отлично.

– А чего идешь как с похорон?

– А что толку? Все равно три дня осталось. Не успею я. И все будет зря.

Машенька теребила замки на босоножках, но они не давались. В бессилии попыталась стянуть обувь с ноги – не получилось. Пнула отчаянно тумбу прихожей и разревелась.

– Ну подожди, нельзя же так, сядь сюда и успокойся. – Елена Васильевна поспешила за водой на кухню, сквозь звон посуды она чуть не кричала: – Может, и не три дня, а больше! Откуда мы знаем?

Все последующие дни Машенька почти не выходила из кабинета. Елена Васильевна по-прежнему видела, как девочка и ранним утром, и поздним вечером сидит, склонившись над столом, поднимая изредка голову и долго вглядываясь куда-то за окно, или как, перебравшись на кушетку и подогнув под себя ноги, пролистывает очередной учебник, помечая что-то карандашом.

Машеньку было не узнать. Взрослый самостоятельный человек, полностью осознающий, что он в этой жизни для себя хочет. Машенька тихо выползала из своей норки, только когда раздавался телефонный звонок. Елена Васильевна замечала, как девочка вся в себя вжималась. Лишь когда становилось ясно, что это не Жанна Аркадьевна, Машенька исчезала в своем укрытии.

Прошло пять дней. Август добавил в городскую листву немного оттенков охры. Был сдан успешно последний, третий экзамен. Оставалось дождаться официального зачисления, но обе понимали, что это только формальности. Набранных баллов для вечернего отделения было более чем достаточно. Но тревога, однажды поселившаяся в душе, не находила разрешения – субдоминанта и доминанта никак не хотели переходить в тонику и все топтались на месте, сменяясь более вычурными аккордами, отдаваясь внутри все растущим смятением.

В то утро телефон разразился звонком сразу после восьми. Елена Васильевна что-то уронила на кухне, Машенька, застилавшая кушетку, бросила покрывало на пол. Как ошпаренные, они одновременно выскочили в прихожую. С трепетом, но сохраняя спокойный вид, Елена Васильевна подняла трубку, и родной голос запел:

– С днем рожденья тебя-я-я, с днем рожденья тебя-я-я…

Елена Васильевна губами проартикулировала в сторону Машеньки «Андрюша», чтобы та расслабилась.

– …с днем рожденья, дорогая мамуля, с днем рожденья тебя-я-я.

– Спасибо, родной, а я и забыла, – Елена Васильевна расчувствовалась, но постаралась не подать виду.

– Как это, забыла? Чем ты там вообще занята?

– Нет-нет, ничем особенным, дела по дому поднакопились, – Елена Васильевна не хотела раскрывать всех перипетий с Машенькой. – Расскажи лучше, как ты, где сейчас?

– Отыграл программу в Париже, Берлине. Сегодня вот в Зальцбурге сольник, хочу тебе посвятить. И слава богу, уже скоро домой. Правда, просят еще в Вену заехать, на мастер-классы, но не решил пока. Ты только не перегружай себя там, по дому…

Не успела Елена Васильевна положить трубку, как раздался звонок домофона.

– Это курьер, вам доставка.

Боже мой, как же я забыла? Надо привести себя в порядок. В прошлом году двое коллег нагрянули без предупреждения, среди дня, такой сюрприз. А потом и Олег заезжал, и сейчас может…

Елена Васильевна засуетилась, не понимая, в какую сторону бежать – то ли к двери, то ли к зеркалу.

– У вас день рождения? – спросила, округлив глаза, похудевшая и осунувшаяся Машенька. – А я никакого подарка не купила. Но что-нибудь придумаю.

В квартиру вплыл огромный букет белых и красных роз, еле помещаясь в тесной прихожей и закрывая собой самого курьера. Юноша тем временем вручил цветы имениннице, поставил на тумбу пакеты с какими-то коробками, похожими на упаковки кондитерских изделий, попросил расписаться в бумагах и испарился.

– Вот это да… – Машенька изумленно уставилась на все это роскошество и, растерявшись, даже не успела предложить помощь. – Какая же вы счастливая, Елена Васильевна.

– Да, я очень счастливая, девочка моя, и ты будешь такая же.

Звонки раздавались постоянно, и Машенька всякий раз вздрагивала, ожидая худшего. Еще один курьер принес корзину цветов от Олега, а вскоре раздался от него и звонок. Он горячо поздравлял и желал всего невероятного и абсолютно несбыточного, шутил, как обычно, подтрунивая над собой и Андреем, вспоминая нелепости и приключения, происходившие в этот день много лет назад. Елена Васильевна всегда по малейшим ноткам в голосе считывала его состояние. В этот раз в нем слышалось что-то неладное, но это неладное усиленно пряталось за наигранной веселостью и оптимизмом. Сегодня, наверное, не стоит выяснять, но Андрюше сказать надо: он, как друг, должен знать.

Было несколько звонков от бывших коллег, знакомых, почитателей Андрея. Они знали об особых отношениях матери и сына и, поздравляя Елену Васильевну, как будто чествовали прославленного пианиста. Елена Васильевна это понимала и подобные звонки принимала, несколько смущаясь.

Когда на какое-то время телефон затих, Елена Васильевна заметила, что Машенька, как заговорщик, прячется в кабинете и что-то торопливо шепчет в свой маленький мобильник. Дождавшись, когда она закончит, Елена Васильевна торжественно объявила:

– В честь моего дня рождения приглашаю тебя и Киру в кафе. Кстати, тут неподалеку есть симпатичная кондитерская, я сейчас им позвоню.

– Ура-а-а-а-а! – Машенька набросилась на Елену Васильевну с объятиями. – Как же я вас обожаю…

* * *

Они сидели в кафе уже больше часа. И уходить никому не хотелось. Кира немного задержалась. Но, судя по тому, как они с Машенькой все шушукались по телефону, было понятно, что возникли какие-то проблемы с подарком. Когда же Кира, сияющая, появилась у столика и сразу вручила сверток в подарочной серебристой бумаге с атласной синей лентой, Елена Васильевна растаяла. И неважно, что там внутри, девчонки так старались.

– С днем рождения!

– Поздравляем! Это от нас обеих! Извините, я опоздала…

– Елена Васильевна, вы откройте, – с нетерпением попросила Машенька, – а то так неинтересно.

Елене Васильевне пришлось как можно аккуратнее развязать бант, снять упаковку. На обложке книги красовался портрет так почитаемого в их семье Петра Ильича… Нина Берберова. Чайковский. Ничего себе, девочки, выбрали. Нашли то, что ей не удавалось годами.

На лице Елены Васильевны отразились и изумление, и восхищение, и даже недоумение.

– Но как вы догадались? Я искала ее несколько лет назад, и все безуспешно.

– Мне просто подсказали в букинистическом… – смутилась Кира.

Машенька бросилась обнимать сначала Елену Васильевну, а потом подружку.

– Теперь я должна вас угостить по-настоящему. Давно у меня не было такого праздника.

Глядя, как девчонки пробуют пирожные, сначала один сорт, потом другой, как запивают то чаем, то шампанским, как болтают, шутят, заливаются смехом, Елена Васильевна поймала себя на том, как ей хорошо.

Ну что бы она сейчас делала, не будь с ней Машеньки? Поставила бы очередную пластинку. Ну да, редкую запись Рихтера… или Гилельса? Когда Андрюши рядом нет, не слишком большая радость в такой-то день. А в этих новых подружках столько жизни!

Елена Васильевна ощутила себя молодой, только что поступившей, как когда-то, в училище, как и мечтала, и все было еще впереди…

Возвращались домой по вечереющим переулкам. Теплое закатное солнце выхватывало среди домов, во дворах, макушки деревьев, подливая на них спелой закатной охры, так что становилось непонятно – то ли это вечер подкрашивает листву, то ли уже осень подкрадывается. На тротуарах лежали первые, как бы случайно опавшие, листья.

Решено было, что девушки проводят Елену Васильевну до подъезда, но у Киры зазвонил телефон. Она коротко по нему ответила и сразу же сообщила:

– Извините, но это наше начальство, просит, чтобы мы с Машей подошли в магазин, я обещала их познакомить при первой возможности.

– Так рабочий день разве не закончился? – удивилась Елена Васильевна.

– Но только не у нашей заведующей, она из отпуска вышла, полна сил и энергии. Вы же отпустите Машу?

– Как я могу не отпустить Машеньку? – Елене Васильевне вдруг показалось, что она говорит не совсем правду и ее голос звучит как чужой.

– С ума сойти! – сжала кулачки Машенька. – Я буду работать с книжками!

* * *

Елена Васильевна вошла в квартиру, положила подарок девушек у зеркала в прихожей. На телефоне мигал автоответчик, но Елене Васильевне совсем не хотелось сейчас слушать поздравления – все главные люди в ее жизни сказали уже все что нужно. Осталось распаковать букеты, расставить цветы. Не любила она все эти туго стянутые тяжелые композиции, предпочитала снять с них душный целлофан, развязать, освободить от лент, веревок, тесемок, скрепок, подрезать длинные стебли, распушить по-своему, распределить по нескольким вазам.

Заглянув в пакеты с коробками сладостей, она обратила внимание на наклейки «Ручная работа». Конфеты-ассорти были очень сладкие и жирные и очень шоколадные. От тепла они как будто таяли, выделяя едва заметные капельки масла. Их бы тоже в холод, неизвестно, когда еще эту вкусноту кто-то съест. Заглянув в холодильник, Елена Васильевна увидела огромную коробку с тортом. Пора открывать собственную кондитерскую. Или соседям отдать? Для конфет места почти не было. Переложить из объемных коробок в компактные пакеты? Будет не так празднично.

Елена Васильевна не заметила, как переключилась на привычные действия, пытаясь навести порядок – в холодильнике, на кухне, на тумбочке в прихожей, в гостиной. Что-то переставила, поменяла местами, выбросила старые банки с остатками соусов, так и не съеденного варенья. Из двух больших букетов сделала три для гостиной, один поменьше – для кухни и совсем коротенький, прозрачный, из нескольких сильно подрезанных веточек альстромерии – для своей спальни.

Прошло несколько часов, за окном совсем стемнело. Где же Машенька? Елена Васильевна прослушала все записи автоответчика – там были только поздравления от бывших коллег и знакомых. Машенька не звонила. Елена Васильевна решила сама ей набрать. Мобильный не отвечал. Не может же она до сих пор быть в своем книжном, да и магазин уже закрыт. Неужели умотала куда-нибудь в кино и ничего не сказала, не предупредила? Елена Васильевна взяла пакет с накопившимся мусором и вышла во двор выбросить в контейнеры, стоявшие поодаль под навесом.

Вечер был тихий, безлюдный. На детской площадке никого, все давно разошлись. Из-за угла дома, с улицы, раздавался шорох шин изредка проезжавших автомобилей. Откуда появится Машенька? Со стороны Арбата или метро? Скорее всего, она пойдет от Арбата, там ее и надо встречать. Елена Васильевна решила пройти от дома немного вперед: тревога не давала ей стоять на одном месте. А к тревоге все больше подмешивалась обида. Как же так? Неужели нельзя предупредить, чтобы я не волновалась? Неужели Машенька такая же, как и остальные, – равнодушная и эгоистичная?

Из соседнего двора донеслись крики подгулявшей молодежи. Сердце Елены Васильевны забилось чаще. На тротуаре показались два молодых человека, они приближались к Елене Васильевне, и ей стало совсем неуютно. Они что-то горячо обсуждали, громко хохотали, но прошли мимо, как будто ее и не заметив.

Господи, да где же она? Неужели не понимает, как это опасно? Что я скажу Жанне Аркадьевне, если произойдет неприятность? Молодость эгоистична, и с этим ничего не поделаешь… А чего я ждала, интересно?.. Надо возвращаться домой, даже машин уже не видно.

Все звуки раздавались из редких освещенных окон: кто-то смотрел телевизор, кто-то выяснял отношения. Лишь только она собралась повернуть к своему подъезду, как из-за угла соседнего здания показалась Машенька. Легкая короткая юбочка, открывавшая стройные девичьи ножки, обутые в босоножки на каблуке, тонкая светлая, почти прозрачная блуза, обхватывавшая маленькую грудь. В свете фонарей все это показалось Елене Васильевне особенно соблазнительным и вызывающим. Ну разве можно в таком виде расхаживать по городу в поздний час?

– Елена Васильевна, зачем вы здесь? – заговорила Машенька почти на бегу. – Я вам все звоню, звоню, на автоответчике оставила несколько сообщений, вы давно здесь гуляете?

– Я не гуляю, я за тебя переживаю. Неужели непонятно, что я отвечаю за тебя перед Жанной Аркадьевной?

– Зато она за нас, видно, не очень переживает, – вдруг резко выпалила Машенька.

– Не дерзи! Имей уважение к старшим…

Машенька осеклась и побрела за Еленой Васильевной с опущенной головой. Виноватым тоном добавила:

– Мы просто в кино пошли, а потом немного погуляли. Кстати, я завтра на работу выхожу.

* * *

Утром Елена Васильевна проснулась от звуков на кухне и в ванной. Когда она вышла из спальни, Машенька, уже одетая, крутилась перед зеркалом в прихожей.

– Ты так рано?

– Ой, Елена Васильевна, доброе утро, не хотела вас будить. Я же на работу. – Машенька как-то посерьезнела и строже заправила в юбку простую белую рубашку.

– Доброе! Но ты на часы смотрела? Только начало девятого. Магазин еще закрыт.

– Мы с Кирой так договорились, она мне до открытия должна все объяснить, и я же теперь через служебный вход буду проходить, – гордо добавила Машенька. – Простите меня за вчерашнее.

Она смущенно чмокнула в щеку Елену Васильевну, поспешно схватила сумку и скрылась за дверью. Вздохнув, Елена Васильевна пошла привычно по квартире, раскладывая вещи по своим местам. Подняла с пола неизвестно откуда взявшийся пустой пакет. Зашла в ванную, развесила на батарее влажные Машенькины полотенца, все же они так быстрее высохнут, чем на вешалке. В кухне убрала разбросанные прихватки и варежку, смела со стола крошки – почему-то они особенно раздражали.

В гостиной со вчерашнего дня был полный порядок. Елена Васильевна открыла пошире окно. Утро было чудесное, тихое и солнечное, сквозняка можно было не бояться. Проходя мимо кабинета, Елена Васильевна хотела просто плотнее прикрыть дверь, но все же заглянула в это, теперь уже девичье, царство и даже осмелилась войти. Она собиралась посмотреть, не надо ли что-то выбросить. В комнате не наблюдался, как раньше, полный хаос, но порядком это трудно было назвать. Слава богу, кушетка застелена, хотя и небрежно. Вещи кое-как навалены на спинку стула, лежат в кресле, на постели поверх покрывала. Цветастые книжки по-прежнему валяются на всех поверхностях – на столе, подоконнике, на полу. Повсюду разбросаны фантики, фольга из-под шоколада, открытые пакетики с чипсами и орешками, под столом – переполненная корзина для бумаг, откуда торчат обертки из-под чего-то съедобного.

Ну нет, этого я убирать не буду. Пусть сама, в конце концов, научится.

В тот вечер Машеньки тоже долго не было. Но Елена Васильевна уже не пошла встречать ее на улицу – занималась своими обычными делами. Ставила любимые пластинки, пытаясь погрузиться в музыку, листала подаренную книжку. Но сосредоточиться на прочитанном не удалось. Квартира казалась нежилой, все занятия – пустыми. Не давали покоя мысли об одиночестве. Именно сейчас она его ощутила особенно остро. Но почему? Она же давно привыкла быть одна, сама с собой. Мужа не было рядом многие годы, у Андрюши – своя жизнь, он в разъездах, на репетициях, на концертах, а если и дома, то со своими партитурами, нотами, книгами, за инструментом. Она всегда боялась быть навязчивой – и для сына, и для других людей. Научилась справляться со своим одиночеством сама, чтобы кроме нее от него никто не страдал. Но сегодня… оно было какое-то другое.

Машенька открыла дверь своим ключом, когда часы показывали половину двенадцатого.

– Ну что же так поздно?

– Извините, я очень устала, – Машенька скрылась в кабинете.

На следующий день все повторилось, и на второй и третий тоже. Елена Васильевна никак не могла избавиться от внутреннего монолога.

Как же так? Я столько для нее сделала. И все только для того, чтобы девчонка устроила свою жизнь? А как же я? Как же Андрюша? Он приедет, а тут какая-то пигалица решила использовать нашу семью, наш дом, чтобы решить свои проблемы. Неблагодарная, вот кто она! Ну вот, я уже превращаюсь в Жанну Аркадьевну… Боже, какой стыд и позор!

В этом месте Елена Васильевна даже испугалась за себя.

Букеты за эти несколько дней немного подвяли. Елена Васильевна меняла в вазах воду, подрезала стебли, чтобы продлить цветам жизнь или хотя бы придать более свежий вид. Но некоторые все-таки пришлось выбросить – лепестки осыпались, делая пространство вокруг неряшливым и неприглядным. Другие поникли нераскрывшимися бутонами. Красные розы были покрепче белых – они стояли уверенно и ровно, только по дряблым краям лепестков было заметно, что вскоре придется с ними расстаться. Но расставаться не хотелось, все же это внимание дорогих людей, а ей его так не хватало.

В холодильнике стоял нетронутым торт. Как-то вечером Елена Васильевна предложила Машеньке попить чаю, как раньше. Но Машеньке хотелось спать, она так уставала все эти дни, и Елене Васильевне пришлось смириться: действительно, для торта было слишком поздно. Так он и продолжал занимать место на полке холодильника – большой, нарядный, наверняка очень вкусный, но… никому не нужный.

Перед выходными Елена Васильевна собралась позвонить одной своей бывшей коллеге, спросить о Жанне Аркадьевне. Напрямую обращаться к маме Машеньки она не решалась, вдруг та подумает, что это из-за денег. Елена Васильевна начала беспокоиться по-настоящему, прислушивалась к новостям по радио: не случилось ли чего с нашими туристами в Анталии, не отменяли ли рейсы. В голову лезли все возможные несчастные случаи: с перевернутыми и упавшими в пропасть автобусами на горных трассах, с нападением акул, с травмами от морских ежей.

– Да что вы, Елена Васильевна, голубушка, – защебетала Галина Витальевна, работавшая в школе хоровиком. – Жанна Аркадьевна в полном порядке, она давно приехала, натащила покупок несколько коробок и чемоданов, видно, шопинг удался, у таможни даже вопросы возникли, особенно с коврами, кажется, их еще ей не отдали, слишком много в декларацию внесла, превысила сильно все ввозные лимиты, а покупки все дорогущие, там и меха, и кожа. А теперь ей деньги отдавать, да слишком много нахватала долгов у людей, слышала, что и у вас тоже. Но с вами она точно будет тянуть.

Елена Васильевна возразила, что они с Машенькой больше беспокоились, все ли хорошо с Жанной Аркадьевной, с деньгами можно и потом разобраться.

– А что, Машенька еще у вас? – удивилась хоровичка. – Так она тем более пока не будет спешить. Это ж для нее лишние расходы и хлопоты, а ей пока забот хватает.

* * *

Елена Васильевна была в замешательстве. С одной стороны, ей хотелось сразу же рассказать Машеньке, что мама пока не приедет, беспокоиться не о чем и можно заняться своими обычными делами, тем более что они и планировали немало, например купить хотя бы маленький платяной шкаф для девочки.

Может, так будет проще поддерживать порядок в Володином кабинете. Да, надо Машеньке сообщить.

В ту же секунду она услышала требовательный звонок телефона, стоящего на тумбочке. Немного усталым голосом Андрей сообщил, что сейчас он в Вене, вчера было выступление, вполне удачное, осталось еще несколько рабочих вопросов, и через четыре дня он будет наконец дома. Он давно уже мечтает оказаться в тишине и покое. Публика, встречи, коллеги, обсуждения – все это, конечно, прекрасно, и, надо признать, принимают его везде радушно и тепло, но как же он от всего этого устает.

– Ну ничего, ничего… осталось совсем немного, и будешь отдыхать, – Елена Васильевна пыталась найти слова, чтобы поддержать сына, хотела даже что-то теплое проговорить о том, с каким нетерпением они его ждут, но вовремя спохватилась.

– Все, бегу, обнимаю… – Андрей отключился, а Елена Васильевна вновь осталась с мыслями наедине.

Конечно, немудрено в его положении устать от людей. В Москве она никогда не пропускала его выступлений и часто была свидетелем того, как поклонники не только за кулисы прорываются, не только фотографируются, представляют своих «гениальных» детей, но и на улице останавливают, в ресторане подсаживаются. Люди хотят общаться, требуют внимания, прерывают на полуслове, вмешиваются в разговор и, главное, считают, что имеют на это полное право. Но разве пианист, каким бы публичным человеком он ни был, не имеет своего права – на частную жизнь? А тут еще Машенька… Елена Васильевна вдруг впервые осознала, что присутствие девушки может вызвать раздражение Андрея и даже конфликт, а этого она боялась больше всего. Даже Жанна Аркадьевна отошла теперь на задний план. И все же Елена Васильевна надеялась, что как-то все уладится, просто надо постараться.

Несколько раз она набирала номер мобильного Машеньки – хотела сказать, что можно не волноваться, Жанна Аркадьевна приедет нескоро. Но телефон не отвечал, дважды абонент был недоступен. Потом мысли об Андрюше и вовсе отвлекли. Да и дела домашние заставили переключиться.

До приезда Андрюши надо сделать так, чтобы как можно меньше вещей Машеньки попадалось на глаза. Но, как назло, книжки девочки, ее ноты и нотные тетради, носовой платок, заколка для волос, баночка с кремом – все это часто обнаруживалось в самых неподходящих местах. В гостиной, в прихожей, на кухне, в ванной, в туалете Елена Васильевна натыкалась на какой-нибудь очередной сюрприз и несла его на место, в кабинет, пытаясь хоть как-то навести порядок в девичьем хозяйстве. В комнате Машеньки она всякий раз задерживалась, озираясь по сторонам. Завтра же она займется покупкой платяного шкафа: совсем небольшой, на две створки, он хорошо встанет в этом углу вместо кресла, а кресло можно выдвинуть к кушетке или выставить в гостиную. Но думая так о перестановке, Елена Васильевна незаметно для себя подравнивала книги на столе, заглядывала в корзину для бумаг, задвинутую поглубже к книжным полкам. Она хотела посмотреть, не надо ли что-то срочно выбросить – упаковку от чего-то съедобного, сладкого, но поймала себя на том, что пытается как будто что-то найти среди скомканных бумаг, разорванных листочков, квадратных стикеров для заметок. Ей вдруг стало интересно, а не ведет ли Машенька дневник, нет ли здесь тетрадки с любопытными записями.

Беспокойство последних дней по поводу поздних приходов Машеньки домой неожиданно для самой Елены Васильевны вдруг сформировало переживания иного свойства, которые она прежде за собой не замечала. Не появился ли у девочки молодой человек, какой-нибудь смазливый ухажер из ночного клуба? Наверняка счастливый вид Машеньки только прибавляет ей поклонников – что в компании, что среди партнеров по танцам.

С юношей познакомиться она могла и в кинотеатре. Кажется, не раз Машенька упоминала, что они с Кирой ходили в кино. А может, там и Киры не было? И зачем ей тогда вообще эта Кира нужна? Ну конечно, для отвода глаз. И коли так, и молодой человек у Машеньки уже имеется, это многое объясняет – и счастливый вид, и поздние появления дома, и то, как тщательно она утром одевается и собирается, и как долго крутится у зеркала перед тем, как уйти на работу.

И к чему тогда все мои хлопоты? Разве не ради Андрюши, его счастья, я решила помочь этой девочке? Дело у сына идет к сорока годам, а семьи все нет, и вряд ли он самостоятельно, без моего участия ее создаст. У бывших коллег внуки вовсю, взять ту же хоровичку – на заднем плане в телефонной трубке всю дорогу слышались детские голоса. А у нас что? У нас – тишина… Буду я вечерами и дальше глотать одиночество… под редкие записи Гилельса.

В подтверждение своего внутреннего монолога Елена Васильевна посмотрела на часы – было почти одиннадцать – и почувствовала комок в горле. Видимо, это оно и есть, то горькое чувство, которое теперь ее никогда не оставит.

Вдруг в замке входной двери повернулся ключ.

– Это я! Я пришла!

Голос Машеньки звучал весело, звонко и, как показалось Елене Васильевне, особенно игриво.

– Елена Васильевна, вы только не пугайтесь!

– Что случилось? – Елена Васильевна вышла в коридор.

– Та-дам! – пропела Машенька, вертя кокетливо головой и разводя руками. – И веселый баклажа-а-ан… Я постриглась и покрасилась. Хотела, как Кира, сделать покороче и каштан потемнее, но мастер отговорил, сказал, что буду слишком серьезная и скучная, как училка.

– Тебе это не грозит, – обиженно бросила Елена Васильевна.

– Вам не нравится?

– Мне??? А как это может нравиться? Шляешься допоздна неизвестно где. Опять эта прозрачная блузка! Приключений ищешь на свою голову? А что за помада такая яркая?

– Это мне Кира свою отдала, под новый цвет волос…

– Ах ну да, под баклажан на голове. Что ты заладила «Кира да Кира»? Свои мозги пора иметь. На платок, вытрись, помада твоя вся размазалась. В таком неприличном виде и по улице идти! Чем ты думала?

– Ой, извините. Это я, наверное, когда Киру в щечку целовала.

– Да от тебя алкоголем разит! И табаком!

– В клубе было накурено. И ребята коктейлем угостили. Что такого? – Машенька чуть не плакала.

– Знаешь, что? Будь любезна, возвращайся домой, как все нормальные люди. Или хотя бы звони, когда задерживаешься. Что я буду Жанне Аркадьевне рассказывать, случись что с тобой?

– Из-за нее я и боюсь рано приходить. – Машенька устало опустилась на пуф в коридоре и обхватила голову руками. – Кстати, Кира звала ночевать у нее с завтрашнего дня, здесь недалеко.

– Ну уж нет. Хватит. Как будто у тебя угла своего нет. К тому же Жанна Аркадьевна в ближайший месяц не приедет, я выяснила. У нее много проблем, и ей не до нас.

– Правда? – глаза Машеньки округлились, она вскочила и буквально сжала в объятиях Елену Васильевну. – Я все-все для вас сделаю, только не выдавайте меня.

– Отпусти, задушишь, – как можно спокойнее произнесла Елена Васильевна, но отметила про себя, как трогает ее в который раз такая непосредственность Машеньки. Как бы она желала, чтобы хоть частичка этих порывов и чувств досталась ее сыну. Ведь он это заслужил.

Утром Машенька собиралась на работу воодушевленная. Из душа доносился девичий голос, пропевший сначала «Вторую партиту» Баха, а затем перешедший на неаполитанскую песню и русский романс – «О соле мио!» плавно перетекла в «Колокольчики мои, цветики степные». Елена Васильевна впервые слышала, как Машенька поет, и ей это даже понравилось. Хотя репертуар несколько озадачил: в музыкальной школе на занятиях хора вряд ли разучивали что-то подобное. Неужели у девочки, как только музыкальное образование перестало висеть над ней дамокловым мечом, проснулся интерес к классике? И этот факт Елена Васильевна записала как плюс – и Машеньке, и своему выбору. Конечно же, рядом с Андрюшей должен быть человек, неравнодушный к возвышенному.

Но земное требовало внимания не меньше, и за завтраком она объявила Машеньке, что Андрюша приедет дня через три-четыре и надо будет подготовиться.

– Только пожалуйста, Елена Васильевна, не делайте ничего тяжелого по дому без меня, я приду пораньше и помогу с уборкой, так будет быстрее и проще.

Машенька прихлебнула остатки чая и уже на ходу добавила:

– Мы все успеем!

Вскоре за ней захлопнулась дверь.

Энтузиазм Машеньки был заразителен. Елена Васильевна совершенно забыла свои нерадостные мысли и полностью погрузилась в дела насущные, а их накопилось немало. Взять хотя бы шкаф, к которому она мысленно возвращалась. Надо позвонить в один из мебельных магазинов, чью рекламу усердно бросали в почтовые ящики, и спросить, есть ли у них то, что ей нужно, – совсем небольшой, буквально двухсекционный, гардеробчик. Остальные параметры неважны, они люди некапризные, лишь бы вещь была функциональна. И главное – побыстрее. Надо бы подъехать лично, они здесь недалеко, но наверняка многое можно обговорить и по телефону.

Кроме того, Елене Васильевне так хотелось купить для Машеньки кое-что из одежды, что-то для более взрослой жизни, хотя бы пару вещей достойного стиля и качества, чтобы приучить девочку к хорошему вкусу. Но Машенька на днях говорила о планах посетить магазины, в которых одевается Кира – та как раз покажет, где можно недорого и прилично одеться. Чтобы и в кино, и на работу в магазин, и на лекции не стыдно было прийти. Возможно, в их дела и не стоит вмешиваться. Но Елену Васильевну одолевало сильное желание сделать приятное девочке, тем более что Машенька в который раз проявила себя как человек с открытым сердцем. Разве можно было мечтать о чем-то ином для Андрюши? И не нужно ей больше разводить эти фантазии про одиночество и обреченность, так немудрено и до инфаркта себя довести. Все, думаем о хорошем, и впереди – только счастливое будущее.

В этот день Машенька пришла непривычно рано – на часах еще не было и пяти. Она быстро переоделась и решительно заявила:

– Надо начать с самого трудоемкого или с того, до чего обычно руки не доходят. Итак, что тут у нас с люстрами? Достану я до них?

– Я принесу стремянку, и мы попробуем. – Елена Васильевна засеменила в сторону кладовки.

С горящими глазами Машенька кинулась за ней.

– Елена Васильевна, только чур я буду делать все сама. А вы – мной командовать.

– Девочка ты моя, дай хотя бы тебе помочь.

Сначала они вырывали друг у друга из рук лестницу, потом ведро и тряпку. Но дело наладилось. Машенька поначалу мурлыкала что-то себе под нос, а потом осмелилась петь громче. Когда она, с чистым плафоном в руке, в театральной позе, затянула «Не искушай меня без нужды», Елена Васильевна села за рояль и стала ей аккомпанировать. Она любила романсы Глинки и многие помнила еще со времен своей учебы в ленинградском училище, где они с подругой выступали с ними на студенческой сцене.

– А ты откуда их так хорошо знаешь?

– Мне нравилось читать ноты с листа вместо зубрежки. У меня память плохая, а читать с листа было всегда легко. Ну и романсы, они же простые…

– Ну это как посмотреть. Простые-то простые, только мало у кого получаются как надо, без пошлятины.

Елена Васильевна вспомнила, что надо налить чистой воды, и встала из-за рояля. И все же как может радовать Машенька…

Проворно управившись с люстрами, она перешла на окна. Надо было закончить с ними, пока не стемнело. Елене Васильевне казалось, что девочка занимается этим всю жизнь. Два небольших окна в гостиной были готовы буквально через полчаса. Пока Машенька протирала стекла губкой от основной грязи, затем доводила до блеска, Елена Васильевна стояла рядом, готовая что-то подать, принести, но была заворожена тем, как преображается картина за окном. Кажется, никогда еще эти стекла не были такими прозрачными, они как будто вовсе исчезли. Руку протяни – и достанешь до ветки клена, растущего совсем рядом с домом. Лето уходило, окрашивая все вокруг греющими сердце тонами, по которым уже хотелось скучать. Желто-голубое небо с растянутыми и подсвеченными снизу облаками было особенно глубоким. Коричневатые, цвета старого золота, лучи нежно изливали свой дорогой металл на листву и обстановку гостиной. Очертания предметов за окном казались еще более четкими, чем в доме. На листьях можно было разглядеть прожилки, а на крыше дальнего дома – тонкую графику телеантенн. В такие минуты особенно ощущаешь единство со всем миром и даже собственная открытость совсем не страшит. А Елена Васильевна в этот момент чувствовала себя совершенно открытой: впереди ее ждала новая жизнь.

* * *

Эту ночь Елена Васильевна спала плохо. Сказывалось волнение. Так всегда бывало перед приездом Андрюши или перед его концертом. К четырем утра сон совсем прошел. Она пыталась читать в надежде задремать хотя бы ненадолго, но у нее не получилось. Наверное, надо принимать снотворное, но ей так не хотелось к нему привыкать. Поэтому опять эти мучения. В полшестого она не выдержала и встала. Ничего, зато можно многое успеть до появления долгожданного сына. Он обещал быть дома около восьми.

Машенька уходила на работу как раз в это время. И Елена Васильевна с трудом признавалась себе, что ее особое волнение сегодня вызвано как раз этим фактом. Она так надеялась, что Андрюша приедет, когда Машеньки уже не будет дома. Ей так и не удалось объяснить ему всю ситуацию. Казалось, что по телефону это не очень удобно – те несколько раз, что она говорила с сыном, Машенька была дома, а Елене Васильевне не хотелось, чтобы девочка слышала. Он, скорее всего, забыл про дочь коллеги, приехавшую в Москву сдавать вступительные, или рассчитывал, что она давно перебралась домой или в общежитие. Если бы только он появился попозже, а Машенька ушла на работу пораньше, Елена Васильевна объяснила бы ему всю эту запутанную, непростую историю, и он, конечно же, вошел бы в положение, понял – он же добрый человек, неравнодушный. И когда Машенька пришла бы вечером из своего книжного, он успел бы привыкнуть к мысли, что в их доме живет еще один человек, очень хороший, порядочный, помощник для всех, который мог бы войти в семью.

Елена Васильевна прошла по комнатам, где основную часть времени проводил Андрей, – по гостиной и его крошечной спаленке. Еще раз проверила, все ли на месте, как он привык видеть. Еще раз протерла поверхности тряпкой от пыли. Хотя они с Машенькой проделали такую большую уборку, навели такой порядок, какого никогда в этом доме раньше не было, пыль – наверное, с улицы – вновь и вновь садилась на вещи и особенно была видна на рояле. Этот роскошный инструмент всегда требовал к себе большого внимания – с того самого момента, как поселился в их московской квартире. «Бехштейн» был не новый, он достался от семьи педагогов консерватории, пережил небольшой ремонт и с тех пор нуждался в постоянном присмотре настройщика. Благородный немец, он имел суровый, строгий характер: не терпел никаких проявлений беспорядка и расхлябанности. Все ноты и книги должны лежать на своих местах, на крышке – ничего лишнего, если только это не партитуры, с которыми работают в настоящий момент. И пыль на нем воспринималась только как неприемлемое небрежение.

Елена Васильевна перешла в кухню. Скоро проснется Машенька, и надо что-то приготовить на завтрак, хотя бы сделать ее любимые бутерброды с сыром. Открыла холодильник, но в тот же момент услышала шум в прихожей. Андрюша, и так рано!

– Не хотел тебя будить… Ну, здравствуй!

– Здравствуй, родной! – Елена Васильевна прижала к себе голову сына, и время остановилось, внутри как будто что-то дрогнуло. – А я тебя только через час жду.

– Багаж быстро получил, и таксист толковый попался, долетели без пробок чуть ли не за полчаса. Как ты тут без меня?

– Ты голодный?

– Нет, но кофе бы выпил, только руки вымою…

– Если кофе, тогда сам делай, я твою кофеварку боюсь и к ней не подхожу.

Елена Васильевна вернулась к холодильнику. Она старалась сохранять спокойствие и думать о бутербродах, но тревога нарастала, и сердце билось как бешеное. Через минуту Андрей появился на кухне.

– Мам, там в ванной кто-то есть? У нас гости?

– Это Машенька. Помнишь, я говорила про дочь коллеги? Она рано уходит на работу, так что тебе не помешает.

– Я думал, она только на время экзаменов у нас остановилась, – в голосе Андрея отчетливо слышалось разочарование.

– Я тебе все объясню. Она устраивается. Нужна еще неделя-другая.

– Ну окей, мне-то что…

Елена Васильевна почувствовала, как Андрей «захлопнулся», закрылся, ушел в себя. Это происходило всякий раз, когда он был особенно раздражен.

– Я же совсем забыл! У меня для тебя подарки.

Он пошел к чемодану, оставленному в гостиной, и вернулся с пакетами.

– Вот, принимай, это к твоему прошедшему дню рождения. Надеюсь, не будешь меня ругать…

Андрей вынимал из пакетов дары – открывал оранжевые коробки от «Эрмес», с бежево-черным шарфом и ярким сине-голубым платком, большие упаковки с духами, сияющие золотом и белизной. Из третьего пакета Андрей достал зеленые коробочки с кремами с надписью на розовом – La Mer.

– Боже, какая красота. Но зачем так много? Купил бы флакон духов небольшой, и мне достаточно.

– Ну конечно, ты мне еще про то, как все дорого, расскажи. И что у тебя все есть.

Андрей засыпал кофейные зерна в кофеварку, когда на пороге кухни показалась Машенька, раскрасневшаяся после душа, с тюрбаном из полотенца на голове, в розовом коротком халате.

– Вы, наверное, Андрей, доброе утро, – расплылась в улыбке девочка и вновь стала похожа на лягушонка, только розового.

– Доброе, – буркнул Андрей и продолжил заправлять кофеварку.

– Машенька, оденься и приходи завтракать.

Чтобы разрядить обстановку, Елена Васильевна разглядывала духи и кремы и рассказывала, как ходила недавно по магазинам, хотела что-то себе выбрать, но так и не смогла. Она развернула шелковый шарф и накинула себе на плечи.

– Мне идет?

– Очень! – Машенька, одетая, стояла в дверях и восхищенно разглядывала привезенную роскошь. – Все такое красивое…

Елена Васильевна почувствовала укол совести: ведь это она была виновата в том, что Андрюша ничего не приготовил для девочки, он просто не знал. Ей надо было это предвидеть, а теперь она поставила всех в неловкое положение.

– Машенька, а вот этот платок пусть будет тебе. Он же тебе нравится? – Елена Васильевна протянула девочке уже открытую эрмесовскую коробку, в которой лежало голубое с синими разводами каре.

– Мам, вообще-то это я для тебя выбирал, – заявил Андрей, садясь с чашкой кофе за стол.

Щеки Машеньки вспыхнули, и она выбежала из кухни. Елена Васильевна бросилась за ней, увещевая, что она должна позавтракать, что не надо обращать внимания на этих мужчин, они все эгоисты. Но Машенька ее как будто не слышала: извинилась, схватила сумку и выскочила из квартиры.

Это я во всем виновата. Нельзя так ребенка обижать, Машенька уж точно ничего плохого Андрюше не сделала, и он не должен был так с ней себя вести. Но как ему это сказать открыто? Ей не хватит духа. Ведь ближе нет никого, и ей с ним уж точно никак нельзя ссориться. Может, как-то все и рассосется.

Но Андрюша был рассержен не на шутку. Елена Васильевна услышала, как в ванной он что-то нечаянно разбил – наверное, Машенькину баночку с кремом, стоявшую на полке. Потом упала какая-то пластиковая бутыль – не то с шампунем, не то с гелем для душа. В их семье не было заведено, чтобы столько всего теснилось на полочке возле зеркала или стояло по краю ванны. Всегда обходились минимумом – привычка, оставшаяся от кочевой молодости. А тут, конечно, Машенька привнесла в дом некоторое несоответствие – обилие косметики, все эти баночки-скляночки были явно лишними в их маленькой ванной, да и во всей квартире, и могли раздражать. Елена Васильевна услышала, как чертыхнулся Андрюша, должно быть чувствуя себя слоном в посудной лавке, и еще больше распереживалась.

С другой стороны, она понимала, что сын ее действительно эгоист и в нем могла просто взыграть ревность. Любя Андрюшу всем сердцем и потакая ему всегда и во всем, Елена Васильевна тем не менее не хотела сейчас поддерживать его эгоистические наклонности. И поэтому решила, что не будет отказываться от своей привязанности к этой девочке и, может быть, сама эта привязанность пойдет только на пользу Андрюше.

Этот день прошел в тишине. Елена Васильевна старалась не мешать сыну – он действительно должен отдохнуть и после дороги, и после своей жизни на публике. Так уж было условлено в их доме – каждый здесь находил покой и чувствовал себя в безопасности, поэтому никакие упреки, замечания, претензии не допускались. Люди все взрослые – должны сами понимать, как себя вести. Да и проблем до последнего времени никогда не возникало.

Только раз в течение дня Андрюша как бы между прочим спросил:

– Мам, сколько она еще у нас пробудет?

– Пока поживет. Ей надо устроиться. У нее сложные отношения с матерью.

– Но разве это твои проблемы?

Елена Васильевна только вздохнула. Хотя бы так. Она ему обязательно все расскажет, но только не сейчас. Ему нужно прийти в себя и подготовиться к новому рабочему году.

Во второй половине дня Андрей сел за инструмент. Дверь в гостиную была прикрыта, но Елена Васильевна слышала на кухне отдельные ноты. Он мог часами что-то пробовать и проверять из партитуры. Так было и на этот раз. Брал отдельные созвучия, аккорды, одиночные ноты. Прошло довольно много времени, пока она не расслышала цельное произведение. Он делал так довольно часто – после рабочих задач играл что-то для себя или для концерта, но уже пьесу полностью. И это были самые счастливые часы, если не считать сольных концертов Андрюши. Безусловно, на концертах особая атмосфера, люди, благодарные и восхищенные, и все это тоже было дорого и ценно. Здесь, дома, в этих тесных стенах, рояль звучал совершенно по-особенному. Звук был одновременно и ярким, и бархатным. Акустика дома совсем иная, чем в филармонических залах. Рояль совсем рядом, в какой бы точке квартиры ты ни находился, и потому было ощущение, что ты помещен в самый центр этих волшебных вибраций и ты сам – часть этих вибраций.

Андрюша закончил одну пьесу и начал другую, кажется из Шуберта. Что-то заставило Елену Васильевну выглянуть в коридор – там, в темноте, стояла Машенька, прислонясь к стене прихожей. В руке еще была сумка, но обувь скинута. Видимо, тихонечко вошла во время исполнения Андрюши. Вот и сейчас как будто не знала, что на нее смотрят. Слезы текли у нее по щекам, и она их по-детски вытирала ладонью. И вновь Елена Васильевна была растрогана этой девочкой. Но сегодня так, как никогда раньше. Значит, музыка оказалась сильнее обид, нанесенных утром? И сколько еще сокровищ спрятано в душе Машеньки, о которых Елена Васильевна пока не знает, но которые в будущем наверняка ее согреют?

VIII

Уже смеркалось, когда самурай свернул на гравийную дорожку. Мелкий дождь сеялся, словно через сито. С деревьев, давно протянувших раскидистые ветви из-за оград на улицу, слетали грузные порыжевшие листья. Невнятная морось переходила в сплошную серую завесу, отчего стало еще темнее.

Олег прижался как можно ближе к забору, выключил двигатель и открыл дверь. Тишина, дождь и никого – то, что нужно. Не придется выслушивать фальшивые слова сочувствия, отвечать на бессмысленные вопросы. Он достал из багажника тяжелые магазинные пакеты и даже изумился своей предусмотрительности. Помимо привычного со старых холостяцких времен набора из сыра, колбасы и хлеба, он догадался прихватить несколько бутылок с алкоголем. В конце концов, другим помогает, почему бы и ему не попробовать. В любом случае хуже вряд ли станет. Хуже, чем есть, просто быть не может. Олег вспомнил Цюрих двухгодичной давности, когда от отчаяния он изничтожил весь запас мини-бара в номере, и только посмеялся над собой.

На этот раз он решил подойти к делу основательно и набрал крепкого, разного и побольше – сколько смог унести. В пакете терлась стеклотара с коньяком, виски, водкой. Он помнил, как ему всегда становилось худо от алкоголя, но теперь он желал побороть это странное отчуждение между собой и крепким градусом. Терять нечего.

Дождь усиливался, и Олег торопливо дотянулся через калитку до засова. Но мокрый, начинавший ржаветь металл не поддался. Пришлось опустить сумки на траву, чтобы освободить обе руки и попробовать еще раз. С непослушной пряди на нос стекала вода. Олег чертыхался, но после нескольких попыток калитку открыл. Пришлось повозиться с дверным замком, электрощитком у входа, с пакетами, облепленными мелким мусором…

Теперь можно расположиться на застекленной веранде. Легкая ветровка потяжелела от воды и превратилась из голубой в темно-синюю. Надо достать сухой свитер из сумки и переодеться. Но так хотелось замереть, не двигаться. Так бы и сидел, вытянув ноги, в этом старом плетеном кресле, слушал бы дождь и ни о чем не думал. Но не думать не получалось.

В голове его настойчиво звучал разнеженный голосок Маргариты. Закрывал глаза, но перед ним тут же возникала гудящая толпа обманутых вкладчиков. Начинало казаться, что это было давно и вообще не с ним. Ему об этом рассказывали. Кто-то из друзей. Что так бывает. Такое случается. Не ты первый, не ты последний. Этот круговорот в голове как будто пожирал время и его самого. Нет, так нельзя. Уже и подушка на кресле сырая.

Он отправился на кухню, достал из пакета бутылку виски, взял попавшийся под руку мутноватый стакан и вернулся на веранду. Ему нужно совсем немного. Пригубит чуть-чуть и успокоится. И еще раз все обдумает по порядку. Должно же прийти какое-то решение.

Первый глоток опалил горло. Как странно, ему всегда говорили, что хороший дорогой виски мягкий на вкус и жечь не должен. Наверное, опять капризы его метаболизма. Зато внутри стало тепло, даже горячо. Согревающая волна прошла по всему телу, до самых кончиков пальцев. Хорошо…

Теперь можно и переодеться, и разобраться с вещами, продуктами.

* * *

Ночью Олег обнаружил себя на диване в гостиной, с мордой, размазанной по подушке, в свитере и тренировочных брюках и, кажется, в уличной обуви. Потянулся подошвой к торшеру, чтобы нащупать на полу блямбу выключателя. Он совершенно не помнил, как переодевался, что делал. Во рту было сухо и клейко. Сильно мутило, к горлу подкатывала тошнота. Надо было срочно в туалет. Боже, что с его головой? Боль перекатывалась от шеи к затылку, будто колючий шар. Шатаясь и ударяясь о косяки, он пробирался на ощупь по странно удлинившемуся, уползавшему как змея коридору. Внезапно резкий спазм поднял все, что было в желудке, и вывернул Олега наизнанку. Тело дрожало и не слушалось. Голову распирало изнутри. Он прислонился к обитой вагонкой стене. Спазмы повторились. Он еле держался на ногах – зыбких, будто отражение в воде. Вдруг из него поползла, обжигая пищевод, толстая веревка.

Когда немного отпустило, он осторожно переступил лужу блевотины, нащупал старый выключатель, щелкнул, распахнул, едва не упав, дверь туалета. Со страшной мутью в голове, с резью в глазах он почему-то беспорядочно включал и выключал кран. Собирая остатки равновесия, хватаясь рукой за кафель, изо всех сил старался направить свою струю в унитаз, шумно дергал рычаг слива. Потом, наклонясь и изгибаясь, долго хватал ртом хлорную струю, полоскал сожженное горло, шарил рукой по ведрам и тазам, по трубам на стене в поисках тряпки. Из-за унитаза на него вывалилась видавшая виды швабра. Он попытался собрать лужу ею, но только оставил в блевотине драную мешковину.

Из последних сил Олег доковылял наконец до кухни, кое-как свинтил крышку с баллона «Святого источника», налил в большую кружку чистой воды и с жадностью заглотал. Налил еще и снова выпил. Прислушался к себе. Пустой желудок трепыхался где-то внутри, потяжелела и заныла печень.

Немного поразмыслив, Олег откупорил бутылку коньяка и достал из шкафчика хрустальный бокал. Открыл створку окна. С улицы пахнула по-осеннему вкусная свежесть. Он вышел на крыльцо и так же жадно, как пил воду, стал глубоко дышать. Предрассветный воздух был мокр и ароматен. Пахло влажной землей, опавшими и уже чуть прелыми листьями, пожухлой травой, какими-то садовыми цветами.

Вернулся на кухню, решительно налил в хрусталь коньяку на четыре пальца, с пьяным вниманием посмотрел, как через янтарь просвечивает открытое кухонное окно, а за ним сад. Полюбовался. И буквально опрокинул в себя отдающий деревом алкоголь. Горло почти не жгло. Коньяк отличный. Надо повторить…

* * *

Олег очнулся. Он лежал ничком поперек кровати в спальне второго этажа. Как он сюда поднялся, вспомнить не мог. Вокруг было темно и тихо. Шелковистость покрывала под щекой напомнила, как еще летом он укладывал здесь Марго, перебравшую в гостях у Николая Сергеича. Олег провел рукой по прохладной стеганой поверхности, и перед ним поплыли образы прошедшего лета. Как он тогда ее любил – совсем как Мастер свою Маргариту. Как хотел уткнуться в изгиб ее шеи, нежно поцеловать ямочку у ключицы, обнять сзади, схватить в охапку и не отпускать…

Но все в прошлом. Гнать эти мысли куда подальше и никогда к ним не возвращаться.

Который час? Он потянулся к тумбочке и выключателю лампы. Что-то грохнуло, затарахтело – пустая бутылка скатилась с кровати на пол. Часы на стене показывали половину пятого, но они, похоже, остановились.

Олег попытался встать. Его сильно качнуло. Чуть не упал. Голову распирало изнутри. Язык распух и словно прилип к небу. Казалось, что он умрет сейчас от жажды – как путник, прошедший под злым солнцем половину пустыни. Дикая боль в животе перерезала пополам. Хотя бы до туалета дойти, до воды.

Ноги подкашивались. Вцепившись в перила, он кое-как слез на первый этаж. Коридор опять превратился в уползающую змею. Стены покачивались. Оставленная им лужа засохла вместе с ветошью прислоненной к стене швабры. Чуть не вдавливаясь лопатками в вагонку напротив, он как можно аккуратнее обошел это безобразие и оказался в санузле.

Долго возился с унитазом – там что-то заело. Чем больше он дергал за рычаг, тем шумнее лилась вода, но бачок не наполнялся. Олег чертыхнулся. Нестерпимо захотелось под душ. Раздвинул пластиковые створки кабины, вспомнил, что надо раздеться. Ноги заплетались в штанинах мягких брюк, голова с трудом протиснулась через горловину рубашки поло. Потеряв равновесие, он едва не упал и неловко присел на унитаз, где продолжал греметь водопад. Наконец освободился и, утомленный борьбой, встал под душ. Его обдали холодные струи, и он невольно шарахнулся. Подставил под дырчатую лейку лицо с открытым ртом и стал ненасытно вбирать в себя освежающую влагу.

Постепенно тело привыкло к холоду, или вода незаметно потеплела. Олег хотел смыть с себя весь нашедший на него морок. Жажда уходила, голова сделалась чуть легче. Зато где-то глубоко, под сердцем, сильно заныло. Навалилось какое-то новое чувство – тяжелой, беспросветной тоски. Сознание вновь выстраивало всю последовательность фатальных событий, и от этого хотелось кричать. Олег зарычал. Громко. Как раненый зверь.

Слабость в ногах опять дала о себе знать. Он закрутил краны, раздвинул створки кабины и шагнул на скользкий кафель. Кое-как накинул на себя самое большое из висевших на крючках полотенце и поплелся, пошатываясь, в гостиную. Включил ногой торшер и рухнул на видавший виды диван. Огляделся. Повсюду пустые бутылки: они валялись на полу, стояли на журнальном столике у стены, лежали опрокинутыми на подоконнике.

Сколько же я выпил и как долго я здесь?

Рука нащупала в щели между квадратными подушками мобильник. Почти бессознательно Олег попытался его включить, но экран не загорался. Батарея села, и взял ли он зарядку, вряд ли сейчас вспомнит. Отбросил бесполезный телефон в угол дивана.

Зверски захотелось холодного пива. Он побрел на кухню в поисках спасения, но найти ничего не смог. От отчаяния схватил сыр из холодильника и отгрыз чуть ли не с целлофановой пленкой. Почти не жуя, с трудом проглотил этот горько-мыльный ком. Надо одеться и пойти в ближайший магазин – он не так далеко, в конце соседней улицы.

* * *

Шатаясь на слабых ногах, Олег вышел за калитку. Дом закрывать не стал. От кого? Чужие тут не ходят.

Дождя, видимо, не было давно. Дорожки все подсохли. Пахло настоящей осенью – отсыревшими кострищами, где жгли листву, и вывернутой вместе с последней картошкой землей. Белесый свет фонарей, тянувшихся бусами вдоль спящих участков, выхватывал поредевшие кружева боярышника и кряжистость старых яблонь у оград.

Ни одного освещенного окна. Как будто в поселке никого. Или все давно спят. Свои наручные часы Олег так и не нашел. Узнать время не удалось.

Тишина. Даже поздних электричек не слышно. Единственный звук, раздававшийся на всю округу, – это хруст его собственных шагов по гравию. Да иногда где-то вдалеке гулкий лай проснувшихся собак.

Дверь магазина оказалась заперта. Олег поискал под алюминиевым козырьком какое-нибудь объявление о часах работы. Но не нашел. Все свои, все и так знают. Снова облила томная слабость, и Олег опустился на деревянные ступени, держась за балясину. Он совсем немного отдохнет и пойдет домой. Становилось все холоднее. Шелковая ветровка не спасала. Вжав голову в плечи, дрожа всем телом и ежась, он обхватил себя руками и притулился к деревянной опоре козырька. Почти над головой тихо покачивалась тусклая желтая лампа, свисавшая на толстом черном проводе. Это даже успокаивало. Все, что с ним происходило, казалось таким далеким и неважным.

И не нужны никакие решения. Все равно все получится не так, как хочется. И сидеть здесь одному под высоким небом – не так уж и плохо. Никто не мешает и ничего не требует. Маргарита? Ну а что Маргарита? Жил без нее и еще проживу. Как-нибудь… Одиночество – это как вот эта ночь.

Олег как будто куда-то проваливался, а потом вновь приходил в себя. Холод давал о себе знать. Он в который раз за последние дни терял границы между сном и реальностью. Ему чудились люди, нависшие с неба и обсуждавшие, что с ним надо делать. Потом опять все стихало.

* * *

В какой-то момент он обнаружил себя под струнами. Он вроде бы лежал в своей еще холостяцкой кровати, в родительской квартире, с привычными подушкой и одеялом, но эта кровать была в рояле. На пюпитре чирикали сказочные птицы. Вернее, это были полуптицы – с женскими личиками и бюстами, – напоминающие былинных Сирина и Алконоста. Птицы радости и печали. Это было очень красиво, настоящее волшебство. В переливчатых трелях и клекоте Олег узнал голоса Марго и Ксении. В образе птиц они были прекрасны. Олег прислушался. Щебетали о нем, но его не замечали.

– Вряд ли ему что-то или кто-то поможет, – различил Олег в гомоне Марго.

– Да и ждать уже недолго осталось… – прочирикала Ксения. – Когда человек в таком состоянии, для него это даже выход, ведь совсем плох…

– А с роялем так и не смог расстаться, теперь его вряд ли оттуда вытащат, – пропела Марго своим телефонным нежным голоском.

– В городе и гробов-то не осталось, зачем его вытаскивать? Так в рояле и похоронят, – поддакивала рассудительная Ксения.

Птицы еще немного поверещали, покрутились, расправили крылья и улетели.

Олег пытался кричать им вслед, но ничего не получалось. Какая-то удушающая немота перехватила горло. Он стал видеть себя со стороны. Да, он лежал в черном концертном рояле – огромном, как океанский лайнер. Струны теперь больше напоминали решетку на тюремном окне.

Внезапно пошел снег. Он засыпа́л все вокруг – и черный рояль с бьющимся под струнами вторым Олегом, и откуда-то взявшуюся сцену, и уходящие за горизонт зрительские ряды. Потом стало очень тихо.

* * *

Олег почувствовал, что его кто-то тормошит и пытается поднять. Мужчина, похожий на сына Ильиничны, Вадима, молча протащил его к своему джипу и взгромоздил на заднее сиденье. Замерзший, он ненадолго пришел в себя. Даже отказывался от помощи у своей калитки. Но его так качнуло, что мужчина, ухватив Олега за локоть, решил довести его до места и сгрузил на диван.

Наутро Олег обнаружил рядом с диваном бутылку водки, почти опорожненную, и банку пива, которую он тут же вскрыл и мгновенно опустошил. Стало чуть легче.

В бессознательном состоянии он вышел из дома и побрел к магазину. Дневной свет совсем не радовал. Было тошно и муторно. Тоска никуда не делась, тяжесть в голове не давала о себе забыть ни на минуту. Живот пронзала режущая боль.

Кое-как он доковылял до продмага. У крыльца была очередь. Его явно узнали. Но в глазах он прочитал не восхищение, к которому привык на концертах, а растерянность и даже брезгливость. Люди молча расступились перед ним. Но с порожками он не справился. Закачался и чуть не упал. К нему подскочили две старушки, кажется, он их знает. Алла Ильинична? Она. А кто еще? Они подхватили его под руки. Полная продавщица в заношенном белом халате подскочила и сунула в карманы ветровки по пивной банке.

Дальнейшее выпало из памяти. Олег очень удивился, когда, придя в себя, увидел на столике трехлитровую банку с мутной желтоватой жидкостью. Он неуверенно встал, подошел и понюхал. Пахло квашеной капустой. Хлебнул прямо из широкого горла. Его пробрало и передернуло, но что-то внутри улеглось.

Прошел на кухню. Заметил на столе миску с котлетами. Неужели мать приезжала? Но есть не хотелось. Только пить. Он сделал привычный круг через туалет, кран с водой, снова кухню и вернулся на диван.

Уставшее сознание не удерживало ничего, что с ним происходило. Он что-то опрокидывал в себя. Кажется, водку. Отключался на веранде в жестком плетеном кресле. Замерзал. Шел к магазину. Его под руки приводили домой сердобольные соседи.

Появлялся Николай Сергеич. Или это опять был сон. Ветеран что-то говорил о вреде пьянства. Конечно же, Олег соглашался со всеми доводами фронтовика, он ведь так его уважал.

Несколько раз он наблюдал за спускавшейся по лестнице Марго. Она была в золотистом, как будто из ткани покрывала, нарядном платье, на высоких каблуках. Он так отчетливо видел ее тонкие щиколотки, когда-то сводившие его с ума. Марго тоже ему выговаривала насчет его состояния и перстня, который он так ей и не купил. Он кивал в ответ и тоже соглашался, и был готов на все, лишь бы его оставили в покое. Для него теперь это главное. Олег все чаще ощущал себя в центре огромного, бесконечного пустого шара, который был и временем, и вместе с тем вселенной.

* * *

Как-то, очнувшись, он услышал знакомые звуки на кухне. Из крана лилась вода, гремели кастрюли. Господи, неужели мать? Только не это. Но в гостиную вышел молодой человек, показавшийся Олегу смутно знакомым: нос картошкой и монголоидные скулы. Как будто так и надо, он принялся собирать пустые бутылки по комнате.

– Ты кто?

– Я Иван. Не помните меня?

– Ты что тут делаешь? – Олег всмотрелся в его лицо и сообразил, что тот напоминает ему Ельцина, как если бы тот был молодым мужчиной.

– Вы же видите, убираюсь. Сейчас буду вас отмывать.

– Да пошел ты…

Олег закрыл глаза. Ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то суетился перед ним, да еще и тормошил.

Но его уже вели по змеевидному коридору, ставили раздетого в душ и намыливали мягкой душистой мочалкой. Олег не мог долго стоять на ногах и буквально стек по стенке кабины на дно. Так и сидел, скрючившись под струями воды, пока непонятный Иван смывал с него все, что накопилось за эти дни, и окатывал теплой водой со всех сторон, спуская в сливное отверстие весь морок и наваждение.

Проснувшись, Олег не сразу сообразил, где он. Обвел взглядом комнату, погладил ладонью белую подушку, простыню. В комнату матери он не заходил давно, поэтому и не узнал: дверь сюда обычно была прикрыта. И сразу смутно вспомнились летние дни далекого детства. Тогда это была спальня родителей. Две казенные, суровые на вид, деревянные кровати с жестяными инвентарными бирками в изножьях стояли тогда вместе посреди комнаты – как будто часть спального гарнитура. Когда отец умер, мать все переиначила. Свою она поместила в угол ближе к окнам, отцову – у двери, как запасную, гостевую. На ней-то и обнаружил себя Олег.

От свежего постельного белья шел какой-то цветочный аромат. Лаванда? Этот запах едва уловимым шлейфом всегда исходил от вещей матери, от нее самой. Олег вдруг ощутил себя ребенком. И хотя дурнота во всем отравленном теле никуда не ушла, а голова была словно набита мокрой ватой, сквозь эту болезненность едва просачивалось и сладко ныло нечто новое, что Олег так боялся спугнуть. С ним явно кто-то нянчился, и довольно давно. И самое главное – Олегу это нравилось.

Он закрыл глаза и замер. Было бы так всегда: он в чьих-то надежных руках и можно ни о чем не беспокоиться. Как в детстве – какой-то большой и сильный взрослый знает, как надо все делать, и можно ни о чем не думать, ничего не бояться. Олег вспомнил, как они с отцом любили играть в космонавтов – отец возносил его под потолок, кружил, будто ракету, по комнате, то поднимая, то опуская хохочущего пилота. Дух захватывало, но страха не было. Отцовские руки держали крепко.

За медленно открывшейся дверью показался поднос, на нем заварочный чайник в крупный красный горох и огромная кружка с надписью "BOSS", а следом, придерживая локтем створу, тот, кто все это нес. Этого молодого Ельцина Олег уже видел.

– Чай… и бутерброды. – Ельцин поставил поднос на столик матери у зеркала и уже двигал поближе стул.

– А покрепче ничего не нашлось? Пива хотя бы. А вообще-то мне надо в туалет.

Олег с трудом опустил ноги на вытертый, но по-прежнему ярко-красный коврик с причудливыми восточными завитками. Долго сидел, обнимая себя за похудевшие плечи, мотал головой и то закрывал, то открывал глаза.

Попытался встать, но качнулся и чуть не упал, ухватившись за изголовье кровати. Подскочивший Ельцин поддержал Олега и ловко накинул на него джинсовую рубашку.

Пока Олега вели по коридору к туалету, пока он брел обратно, через гостиную, присаживаясь в изнеможении то на диван, то на кресло, он никак не мог узнать свой дом.

Неужели столько времени прошло? Даже свет из окон другой… Это вечерний или утренний? И порядок в доме не такой, как обычно. Непрошеный гость навел? Дом не узнать… Или мое сознание за эти дни так поменялось и теперь все видится как-то иначе? Вроде бы все то же самое, но какое-то другое. Нереальная реальность?

После пива и чая Олег опять впал в оцепенение. Сидел теперь на диване, мотая опущенной головой и раскачиваясь всем телом вперед-назад. Будто раненый зверь, готовившийся из последних сил встать, чтобы потом окончательно упасть и умереть.

– Ельцин! – резко позвал Олег гостя.

– Нет тут никакого Ельцина. Я Иван. Моргунов, – терпеливо объяснил молодой человек.

– Хорошо. Иван… Но все-таки ты Ельцин, – Олег хитро прищурился и погрозил пальцем. – Ладно, дело есть, ты должен мне помочь.

Этот самый Иван исподлобья поглядывал на Олега, прислонившись к косяку. Весь его вид выражал скептицизм.

Думает, наверное, что подопечный заговаривается и вряд ли способен в своем состоянии на какие-то там дела.

– Слушаю внимательно, – в голосе молодого человека было больше сарказма, чем готовности помочь.

– Мне надо в клуб. Сейчас.

* * *

Они вышли из дома в прозрачное осеннее утро. Влага после ночного дождя залакировала потерявшие листву деревья, мерцала на мятой траве под ногами. Солнце сонно щурилось из-за крыш, подкрашивая оранжевым штакетник и гравий.

Грустно стоявший за калиткой, как будто всеми забытый, самурай был облеплен листьями каштана, похожими на жухлые перчатки.

– Олег Владиленович, может, на машине? Давайте, я поведу, – неуверенно предложил Иван.

– Нет. Здесь недалеко. А мне надо продышаться.

Тяжелой поступью давно не выходившего из комнат человека Олег побрел по мокрому гравию. Поддерживавший его под руку Иван озирался по сторонам. Поселок на первый взгляд казался необитаемым. Лишь кое-где были заметны признаки присутствия соседей. Миновав два дома, Олег краем глаза увидал фронтовика в глубине участка. Николай Сергеич курил, опираясь на грабли, которыми выгребал из-под кустов пожухлые листья. Заметив Олега, он направился, было, к калитке. Но Олег перешел на заплетающуюся трусцу, увлекая за собой Ивана.

Соседняя улица, на которую они свернули, тоже была пустынной. Лишь вдалеке за забором маячила хрупкая фигурка в желтой стеганой курточке, казавшейся почти детской. Олег узнал Аллу Ильиничну, поспешно сдиравшую с сухоньких ручек синие садовые перчатки. Словно онемев, она растерянно кивнула и, закрыв ладонью рот, покачала головой.

Припустив, насколько позволяли ватные ноги, Олег услышал, как сзади открылась калитка, как зашуршали чьи-то мелкие шаги по гравию. Но оглядываться не стал – хотелось быстрее оказаться в клубе. Улица поселка перешла в небольшую площадь, посреди которой раскинулась квадратная полузаброшенная клумба. То здесь, то там между пожухлых сорняков выглядывали головки чахлых увядших астр, стянутые паутиной, на которой опалово блестели капли влаги. Справа проплыл магазин, похожий на декорацию ночных кошмаров.

Когда подошли к грязно-розовому зданию, Олег его не узнал. Из-за дождей штукатурка стала ярче и темнее, на стенах проступили коричневые подтеки. Здесь тоже не было признаков жизни. Олег, тяжело дыша, опустился на лавочку рядом со ступеньками у входа. Иван ушел осмотреться и убедиться: клуб закрыт и надежды попасть внутрь нет. Но неожиданно за стеклом входной двери показалось мужское заспанное лицо. Щелкнул замок, дверь открылась. Мужчина сначала высунулся, затем осторожно спустился. Минуту вглядывался в лицо Олега, но не признал. Объяснил, что он сторож, работает здесь недавно, пускать никого не велено, директора сегодня не будет, и вообще – не сезон.

Подскочивший вовремя Иван что-то зашептал сторожу на ухо, тот недоверчиво посмотрел Олегу в глаза и ответил:

– Сейчас спрошу.

Сторож скрылся. Иван не стал садиться, глядел в сторону, наблюдая толкотню взъерошенных голубей. Олег чувствовал, как влага сырой скамьи пропитывает брюки.

– Олег Владиленович, а вы что, собственно, здесь хотели?

– Друга навестить. И кое-что проверить…

Показался сторож. Он улыбался.

– Вера Семеновна разрешила вам пройти. И заодно спрашивала про ваше здоровье.

Надо же, кого-то еще волнует мое здоровье. Ну да ладно. Лишь бы не мешали.

Иван вежливо кивнул:

– Передайте, все в порядке, спасибо.

Олег, поддерживаемый опекуном, неуверенно поднялся по ступенькам, прошел в пахнущее старым подъездом здание. Здесь было сумрачно, несмотря на высокие окна и белые полупрозрачные шторы. Шарканье шагов по старой стершейся плитке гулким эхом разносилось в дальних углах здания. Отразившись в тусклом высоком зеркале рядом с пустым гардеробом, Олег сам себе показался тенью.

Он попытался отстраниться от Ивана и уверенно пройти по коридору. Ближняя дверь в актовый зал оказалась заперта. Олега сильно качнуло, молодой человек мгновенно пришел на помощь.

– Погодите, я вам свет в зале включу, – сторож, воспользовавшись заминкой, просеменил к дальней открытой двери.

После некоторой возни, скрипа сидений и пустых щелчков зажглись бра на стенах ближе к сцене и медленно налилась светом слабая лампа над роялем.

– Большую люстру пока не починили. Все ждем электрика. За́пил, говорят… – сторож запнулся, кашлянул от неловкости, но тут же нашелся: – Ладно, не буду вам мешать. Все вроде и так видно. Зовите, если что.

Поддерживаемый Иваном под локоть, Олег не спеша направился к сцене. Ряды бежевых кресел сейчас, в отсутствие публики, сложившие сиденья вертикально, напоминали педали и клавиши какого-то неведомого инструмента из страны великанов. Кто-то скоро здесь появится, начнет на них нажимать, загудят звуки, скорее всего похожие на органные.

Освещение в зале было ровно таким, каким его устанавливали для прошлых концертов. Олег вдруг так отчетливо вспомнил те дни. Вот здесь, у ближней к сцене двери, обычно стояла инвалидная коляска кавторанга. Рядом с этим же входом в тот первый вечер появилась неожиданно приехавшая мать. Он и теперь видел, с каким энтузиазмом она аплодировала ему после бисов и как блестели в полумраке ее глаза.

Пустой зал шумел, как сухая морская раковина. Ножки рояля, похожие на гигантские пешки, оказались у Олега прямо перед глазами. Чтобы подняться по боковым ступеням, ему требовалось собрать все свои силы. Вцепившись в спинку крайнего сиденья, Олег долго смотрел себе под ноги. Справа в серо-бежевом с пыльными прожилками паркете отсутствовала одна плашка. Собственный ботинок показался ему вдруг каким-то огромным черным тараканом.

Поручней у лестницы на сцену не было. Видимо, так и задумывалось с самого начала: школьники взбегали весело и бодро, студенты, заряженные молодостью, не нуждались ни в каких опорах, любой артист, выходивший на публику, имел по определению неплохую форму, ну а уж старичок, движимый вдохновением, всегда найдет помощника-энтузиаста.

Олегу эти пять высоких лакированных ступеней, отражавших его ноги в виде нелепых углов, дались нелегко. Иван, конечно же, топтался тут же. Но никогда еще Олег не испытывал такого изнеможения. И дело было не в ослабленных мышцах или абстинентном синдроме в целом. На плечах висела неподъемная тяжесть счастливых воспоминаний. Эта сцена давно стала для Олега местом силы и истины, а вот сегодня – еще и личной Голгофой.

Наконец он преодолел подъем. Как мог, распрямился. Первое, что увидел, – астры на опущенной крышке рояля. Чернильные и красные цветы были похожи на те, что росли на клумбе перед клубом – такие же сырые и уставшие. Подойдя к роялю, он машинально потянулся поднять клап, но тот не поддался. Инструмент был закрыт на ключ. Олега буквально пронзило – это был тот самый рояль из его сна. Видавший виды «Красный Октябрь» напоминал лакированный гроб. Олег отпрянул. Только теперь он заметил, что вдоль рампы разложены такие же полуувядшие цветы, и в тот же миг отчетливо ощутил, что под черной тяжелой крышкой рояля лежит он сам.

Этого не может быть. Но именно это с ним и происходило прямо сейчас. Олег стоял как парализованный, не в силах сдвинуться с места. В глубине сцены громоздилась какая-то пирамида, накрытая запыленной серой тканью. Олегу вдруг показалось, что там, под складками, – тарные ящики с водкой. Внутри все похолодело, и в этом вселенском холоде застыл, как во сне, крик ужаса, который никто не мог услышать.

Сквозь пелену невнятного гула он различал свое имя.

– Олег Владиленович, Олег Владиленович, – кто-то тянул его за руку, – нам пора…

Он поднял голову. Старая хрустальная люстра, где не горело ни одной лампы, расплывалась в глазах, будто тусклая туча. С потолка поплыли сероватые хлопья… Неужели снег? Опять как во сне. Хлопья щекотно и холодно трогали лицо, попадали в рот – соленые на вкус, они напоминали слезы. Возможно, его собственные…

Наконец он перестал сопротивляться, позволил чьим-то назойливым рукам стащить себя со сцены.

Хлопья падали медленно и беззвучно. В затемненном зале сквозь пелену то тут, то там проступали люди. Олег узнал Аллу Ильиничну, сидевшую со своей неизменной спутницей. Как же ее имя? Инна? Ида? Обе в черных платьях. Поперек колен у них лежали такие же, как на сцене и на клумбе, астры. На их морщинистых личиках дрожали смущенные улыбки. На воротничках слезились крупные броши.

Чуть дальше Олег увидел фронтовика – тоже в черном и тоже с цветами. Старик, как всегда, излучал суровость и решительность. Гладиолусы у него в охапке выглядели как боекомплект. До последних рядов свет почти не добирался. Снег покрывал чьи-то опущенные плечи, смазывал лица. Все это Олег уже видел – в том же сне.

Но почему они сегодня все здесь? В такой ранний час? Все в трауре, сидят смиренно, глаза вниз, у всех несчастные цветы. Как будто на церемонию прощания пришли. И этот снег все гуще и гуще. Видно, крыша прохудилась, а мастер зáпил…

Мастер зáпил…

Олег на свинцовых ногах влачился по проходу, казавшемуся бесконечным. Смотрел вниз перед собой, стараясь ступать большими подошвами на маленькие плашки паркета, спотыкался, мотал головой. Олега вдруг пронзило – он осознал, что все лица, обращенные к нему сквозь нависшую в зале пыльно-снежную пелену, выражают сострадание и участие. Ниоткуда ни капли ненависти или презрения. Хотя последнее он скорее бы понял и принял. Поскольку сам себя ненавидел как никогда.

Мастер зáпил… А они ведь мне по-прежнему доверяют. Вот и на похороны пришли. Значит, не враги. Значит, надо просто браться за дело. Все. Похороны состоялись. Цветочки возложены.

Прежний Олег остался под крышкой гроба-рояля. Ему оттуда не выбраться. Но другой Олег сейчас выйдет из этого здания и будет спасать свой фонд, свою жизнь, вернее, то, что от них осталось…

* * *

Олег устремился в сторону дома, заметно прибавив шагу. Иван за ним едва поспевал. Впереди вилял по гравию сгорбленный велосипедист. Деревянный кривой забор по правую руку был муаровый от подсыхающей сырости. В голове Олега путались мысли. Надо что-то делать, с чего-то начинать. С чего? Приходить в себя, возвращаться к инструменту. Он приступит сегодня же, сейчас же. До дома еще полторы мокрые улицы. В первую очередь надо будет позвонить. Кому? Он не знал. Олег давно никому не звонил.

Он зацепился о завиток ржавой проволоки, тянувшейся из бурой травы. Потерял равновесие и грохнулся неуклюже на колени, притормозил вытянутыми руками. Ладони засаднило. Если бы его таким, на четвереньках, увидели соседи, он бы себе не простил. Но на улице никого, и слава богу. Иван пытался поддержать встающего Олега, но того сильно качало, он обмяк, и даже вдвоем они провозились долго. Утвердившись наконец вертикально, Олег покосился на помощника, и снова ему показалось, что его опекает молодой Ельцин.

В молчании они добрели до калитки. Иван открыл дом, снял с настрадавшегося Олега испачканные ботинки, куртку, помог расстегнуть мокрые на коленях, когда-то хорошие джинсы. Отвел на кухню, где Олег локтем сшиб на плитку какую-то банку. Промыл над раковиной израненные ладони, залил зеленкой. Щипало сильно. Олег чертыхался, но терпел. А его уже тащили по лестнице на второй этаж и укладывали в кровать.

– Надеюсь, сегодня вам в клуб больше не понадобится. – Иван укрыл Олега пледом, подоткнул края как маленькому. – Я отойду ненадолго. У нас хлеб закончился, а магазин теперь рано закрывается. Не сезон.

Уже в дверях Иван оглянулся:

– Вернусь, будем обедать. Отдыхайте, Олег Владиленович.

Потом на кухне зафырчала вода, звякнула переставляемая посуда, чмокнул, закрывшись, холодильник, застучали дверцы шкафов, зашуршали пакеты. Наконец все стихло. Входная дверь захлопнулась.

Олег лежал с закрытыми глазами, в глухом оцепенении. Ветер задребезжал оконной рамой, высокие ветви старой яблони застучали по крыше. Казалось, первые капли дождя упали на шиферную кровлю. Но нет, дождя вроде не было. За окном стало пасмурно. Солнце едва сочилось серебром сквозь рябые тучи. На душе стояла слякотная хмарь. А после краткого всплеска энтузиазма тоска навалилась тяжелее прежней. Олег ясно ощутил такое узнаваемое желание «подлечиться». И стоило его только «узнать», как оно выросло в какого-то внутреннего монстра и потребовало решительных мер – здесь и сейчас. Что делать? Иван уже объявил, что не допустит алкоголя в этом доме.

Олег откинул плед и сел на кровати. По затылку колючим шаром прокатилась боль. Надо напрячься и вспомнить, где он мог припрятать от себя же бутылку водки. Такое точно бывало – в минуты борьбы с самим собой. Иногда благие намерения длились недолго, и он все же уничтожал заначку. Но случалось, забывал про свои тайники.

Он открыл шкаф, пошарил под вещами на полках. Пусто. С трудом вытянул тяжелые бельевые ящики. Порылся, устроив комковатый хаос из наволочек и полотенец. Безуспешно. Бросив разверстый шкаф как есть, вышел из спальни и встал у лестницы, оглядывая сверху гостиную. Тайник где-то там, у самых ног. Вспоминай.

Взгляд его упал на рыжее пианино. «Зайлер» стоял понуро – забытый, никому не нужный. Какой же Олег неблагодарный свин: забросить на столько дней своего друга, не прикасаться к нему, пренебречь.

Компактность инструмента сейчас воспринималась совершенно по-новому. В «Зайлер» его точно никто не упрячет и гвоздями крышку не забьет.

С осторожностью, поглаживая голыми пятками края ступеней, Олег спускался по скрипучей лестнице. Приблизился к своему лоснящемуся, свежепротертому фортепиано, потянулся к клавиатуре. Стоя перед инструментом, машинально поставил правую ногу на педаль, но босая стопа соскользнула. Олег нагнулся и сразу вспомнил про свой студенческий тайник: стоило оттянуть под клавиатурой пружинящую планку, как нижняя рама над педалями легко отделялась – и внутри, справа, оказывалось довольно приличное пространство, где без ущерба для всей механики помещалось что-то нужное и важное. На втором курсе консерватории, когда их шумная компания встречала Новый год, здесь была спрятана огромная нестандартная бутылка шампанского – чтобы никто не выпил ее заранее, до боя курантов.

Олег встал на четвереньки – боль дернула разбитое колено – и увидел деревяшку с приклеенным куском замши. Попытался сместить планку вверх, но она, видимо от старости, потеряла гибкость и как будто приросла. Олег тряхнул кистями, вдохнул побольше воздуха и, с ужасом представляя в этой деревянной коробке трупы крыс и мышей, а может быть, и кого побольше, сильнее надавил на планку-держатель.

Постепенно ему открывалась картина. Потемневшим золотом поблескивали из-под пыли скрещенные чугунные конструкции со струнами. Влево двумя лучами расходились педальные цуги, припорошенные многолетним слоем праха. Справа, в свободном от механизмов углу, стояла круглая бутылка Хеннесси. Пыль на ней напоминала тонкую байку. От стенок пианино к горлышку тянулись старые, местами порванные нити паутины. Но матовость золота, покрывающего пробку, впечатанная намертво в стекло эмблема бренда, нарядная, в обрамлении виноградных ветвей этикетка – все излучало благородство и дружелюбие. Хвала небесам…

Вряд ли он вспомнит сейчас происхождение этой бутылки. Да и какой в этом смысл. Олег тут же, сев в позу андерсеновской Русалочки, нащупал пластиковый язычок, ловко по кругу снял фольгу. Последние силы ушли на борьбу с застрявшей пробкой, но он победил. Жадно вливая в себя янтарную, чуть маслянистую жидкость, он ощущал воодушевление, перемежаемое волнами дикой усталости. Лег на спину и раскинул руки, чувствуя под собой жесткий холодный палас. Ему было хорошо. Свободно. Именно этого недоставало в последние дни. Хочу – пью, хочу – не пью. Он же не какой-то там алкоголик. Еще глоток – и он окончательно придет в себя.

Ощущая каждой клеточкой усыпляющий хмель, Олег все же решил подняться наверх. Рамку пианино, лежавшую тут же рядом, он вернет на место потом, сейчас нет сил. Предстояло одолеть лестницу. Еще глоток – и он со всем справится. Цепляясь за скользкие перила одной рукой, а другой обхватив за горлышко спасительный сосуд, стараясь держаться прямо и не шататься, он поплелся на второй этаж. Осилив две первые высокие ступени, решил передохнуть. Опрокинул в себя еще живительной жидкости. Ему нравился звук, с которым этот райский напиток плескался в стеклянной таре. Ей-богу, в этом плеске было много музыки, переливчатой, радостной.

И тут, под тихий звон неведомых колокольцев, на лестницу ступила остроносая туфля. Навстречу Олегу спускалась Маргарита. В золотистом платье, как во всех видениях последнего времени, на высоченных шпильках, с хитрой искринкой в зеленых глазах, с кошачьей обворожительной улыбкой. Перед Олегом, очень близко, плыли ее тонкие щиколотки, которые всегда будили в нем особый животный трепет.

Он застыл. Надо подвинуться, уступить ей дорогу. Или наоборот – не дать ей пройти, взять в охапку, стиснуть, не позволяя вздохнуть ни ей, ни себе… И не отпускать. Он решительно сделал еще глоток и вместе с согревающей волной от коньяка ощутил, как Марго сгустком горячей энергии прошла сквозь его тело.

Олег не стал оборачиваться. Последние ступени оказались чуть ли не по пояс. На постель он рухнул уже без сил. Бутылка выскользнула из рук. Почти бесшумно, лишь раз всхлипнув, покатилась по коврику от кровати и остановилась у плинтуса. Из-под полуприкрытых век Олег наблюдал, как на пол выливаются остатки живительной влаги.

Жаль, конечно, что все так вышло…

IX

В тот день Андрей пришел домой пораньше. Репетиция с оркестром получилась трудная. Он, как дирижер, явно не мог собрать всех музыкантов в кучу, в результате – сплошной разброд и шатания. И концерт Прокофьева – не самая легкая музыка. Выступать в таком произведении в двух ипостасях – и солиста, и дирижера – казалось задачей неподъемной. Он понимал, что замахнулся на нечто невыполнимое: те, кто хотел за роялем еще и управлять оркестром, обычно выбирали либо Гайдна, либо Моцарта. А тут…

Слишком сложная фактура… И какая драма! Столько трудных мест, и их придется контролировать особенно тщательно вплоть до выступления и на нем самом. Надо научиться подстраиваться под оркестрантов, а иногда отвлекаться даже от самого важного, что есть в этом материале, – от смысла. Хотя… кто под кого должен подстраиваться? Но разве не обидно, когда во второй части, в вариациях, где все так четко и прозрачно, между музыкантами нет слаженности? Неужели они не понимают, что это все слышат? Стыдно же… На piano опять выпячивается эта виолончелистка, Элла, как же ее фамилия, не то Зайцева, не то Волкова. А на fortissimo от нее звука не дождешься, как и от остальных виолончелей. Сделаешь замечание – в ответ только фырканье. А как работать без замечаний и двигаться дальше? И пусть сколько угодно возмущается. Она, видите ли, заявила что-то там про неуважение и низкую зарплату. Пусть заявляет. Через две недели первое выступление оркестра с новой программой в этом сезоне. Они обязаны показать все, на что способны. А я обязан тем более…

Сколько бы ни пришлось зубрить отдельные цифры с неподдающимися тактами – тридцать раз, пятьдесят, сто, – столько он и будет работать. У Прокофьева не схалтурить, не спрятаться, не скрыться за другого оркестранта – все на виду. И какая самоотдача должна быть у всех: шквал в третьей части, как это можно играть вполсилы? Если бы он был с такой партитурой только дирижером, он быстрее бы добился своего и никто бы не расходился на три трамвайных остановки. Но он сидит за роялем, и это все усложняет…

Проходя через гостиную в свою комнату, он заметил на подоконнике скомканный носовой платок. Эти вещи чужого человека в его доме раздражали, и он иногда сам себя не узнавал. Отчего он так остро на все реагирует? Что с ним не так? Взять хотя бы этот платок – мать никогда бы не позволила себе оставить подобную вещь на всеобщее обозрение. А тут… И опять этот поросячий розовый цвет. Какая безвкусица. Вот почему в некоторых женщинах и девушках буквально все выдает, что она дура? Непонятно одно: отчего мать к ней так привязалась, что там у них происходит.

Он почему-то вспомнил Диану, ее девичье лицо, юную кожу, хрупкую фигурку и то, как завораживал его этот полудетский образ. Ему нравилось в ней все: одежда, прическа, поворот головы, походка, манера держать чашку. В этой же провинциалке все бесило. А особенно выводило из себя то, как с ней носится мать. Машенька то, Машенька се… Ну да, он эгоист, а кто не эгоист? Наверное, следует просто раскрыть матери глаза, поговорить начистоту, и он сделает это в ближайшее время.

Андрей скрылся в свой комнате и погрузился в очередной фолиант. Сегодня ему передали ноты первого концерта Метнера, и он собирался его изучить внимательнее. Можно ли в будущем, несмотря на то что так трудно продвигается Прокофьев, мечтать о Метнере? Или вообще не стоит эти мысли даже в голову брать?

Вдруг он услышал из-за двери, как кто-то неуклюже трогает клавиши. Матери дома не было, он точно знал: она пошла в аптеку и прогуляться. Андрей морщился, но не хотел показывать своего присутствия. Рояль как будто просил это прекратить, умолял прийти ему на помощь. Но Андрей держался. После нескольких попыток начать и сыграть что-то целиком, продраться сквозь ошибки, он услышал Чайковского – октябрь из «Времен года». Это была последняя капля.

Что за чудовищные фразировки? Кто ее учил? Как она посмела играть на моем инструменте? Нет, ну это просто какое-то издевательство.

Кажется, именно в эту минуту он понял, почему его так покорила Диана и почему он не выносит Машеньку. У последней начисто отсутствовала музыкальность – музыкальная интуиция и музыкальный интеллект.

Он выскочил из комнаты, чем явно напугал эту дуру.

– Вон отсюда! Не смей прикасаться к моему роялю.

– Вы дома? Я не думала, что вы…

– Убирайся, я говорю. И не смей больше использовать мою мать.

У Машеньки задрожали губы, по щекам покатились слезы. Андрей буквально завыл от неистовства – только этого не хватало. Машенька скрылась в своей комнате и вскоре выкатила свой розовый чемодан, всхлипывая на ходу.

– Ничего, справишься, найдешь еще кого-нибудь, чтобы водить вокруг пальца.

Машенька замешкалась в прихожей, пытаясь застегнуть босоножки, но они не слушались. Андрей видел, как дрожат ее руки, и не испытывал никакой жалости. В конце концов дурища взяла босоножки в одну руку и, вцепившись другой в чемодан, босая вышла за дверь.

Андрей метался по квартире. Некоторые вещи девица второпях с собой не забрала, и он в бешенстве кидал их в пакет – тапочки, книжку с подоконника на кухне, даже злосчастный носовой платок сгреб. Полотенце из ванной, розовую зубную щетку… Ему казалось, этому не будет конца. Он открыл входную дверь и, почему-то думая, что дурища еще там, бросил пакет на лестницу:

– И это забери!

Но увидел поднимающуюся по ступенькам мать.

– Что происходит? Что здесь случилось? Зачем это все? – Она подняла пакет и поспешно вошла в квартиру.

– Я выгнал ее. Достала. И не спрашивай меня ни о чем.

– Что ты наделал?! Как ты мог?

– Ничего, не пропадет. Тебя использовала, использует кого-нибудь еще.

Андрей слышал, как мать звонила кому-то, нажимая на кнопки городского телефона, но, судя по всему, никто не отвечал. Она надела туфли, взяла сумочку.

– Ты куда? Скоро ночь.

– В книжный, там скажут телефон ее подруги Киры. Машеньку надо найти.

* * *

Андрей сидел в любимом кресле под торшером с открытой партитурой концерта Прокофьева в руках и пытался сосредоточиться. Завтра репетиция, но он по-прежнему не знает, как именно собрать оркестр воедино, чтобы тот зазвучал. Помимо совместной отработки и бесчисленных повторов надо найти волшебное средство, которое просто откроет глаза его музыкантам, виолончелистке в том числе, и они, в конце концов, поймут, чего он добивается. Надо пройти по больным точкам – самым трудным цифрам – и еще раз проверить себя, так ли он понимает прокофьевский замысел.

В коридоре зазвонил телефон. В трубке он услышал взволнованный голос матери.

– Не знаю, что делать. Кира не отвечает. Девушки-продавцы, как и я, не сталкивались с такой ситуацией. Одни говорят, что надо сразу заявление в милицию подавать, другие считают, что его сейчас не примут, только через три дня после исчезновения.

– Мам, возвращайся домой. Здесь решим.

– Или все же к Кире съездить? Вдруг они там? Затаились?

– Мамуль, ну пожалуйста. Не надо никуда ехать. Я тебя очень прошу…

Он взял в руки ноты и снова попытался сконцентрироваться. Но ничего не получалось. Андрей беспрерывно подходил к окну, отдергивал штору и вглядывался в темноту улицы. Единственный фонарь под листвой клена, который был виден из окна гостиной, слабо освещал часть тротуара. Теперь он беспокоился о матери, корил себя за то, что отпустил ее одну в такой поздний час.

Сын называется. Не хватало только, чтобы эта девчонка, даже отсутствуя, манипулировала матерью. Но почему мать так от нее зависит? Неужели я во всем виноват? Недодал самому дорогому человеку внимания? Конечно, после смерти отца образовался определенный вакуум и его надо было как-то заполнить. Но работа, обязанности, поездки – неужели все это бросить и быть только рядом с матерью? Я же надеялся, что она поймет…

Во входной двери повернулся ключ, Андрей выбежал в прихожую. Мать не смотрела на него, а он пытался поймать ее взгляд.

– Слава богу, ты пришла.

– Надо звонить в милицию. Из магазина у девочек не получилось. С домашнего, говорят, это проще, как обычно, ноль-два. Они скажут, что нам делать.

– Может, хотя б немного подождать? Наверняка она тебе позвонит, знает же, что ты беспокоишься.

Вид у матери был жалкий. Когда она наконец на него взглянула, он увидел в ее глазах отчаяние и слабость. А еще понял, что она его обвиняет. Но мать старалась сохранять решительный вид, и уж точно никаких упреков от нее он не услышит. Она взялась за трубку телефона и стала нажимать на кнопки. Но в дверь позвонили.

Андрей оказался в прихожей быстрее. На пороге стояла кареглазая девушка с короткой стрижкой. Пристально и серьезно смотрела на Андрея.

– Здравствуйте…

– Кира, девочка моя! – кинулась к ней мать. – Проходи.

Андрея больно укололо то, как мать по-родственному бросилась к чужому человеку и смотрела и говорила совсем не так, как с ним. Он ушел к себе, но дверь оставил открытой. До него доносились отдельные фразы.

– Я вам столько раз набирала, а вы не отвечаете…

– Какое горе, какое горе… нельзя мне было их одних оставлять…

– Девочки сказали… я сама позвоню в милицию…

Он захлопнул дверь своей комнаты. Взял первую попавшуюся книжку, но теперь его преследовал тяжелый, укоряющий взгляд матери. Встревоженные голоса за дверью. Он так привык к тишине в доме. Даже если кто-то им звонил, мать говорила по телефону очень спокойно. Этот ее голос всегда умиротворял, согревал. Видимо, что-то детское просыпалось в памяти, что-то мягкое и обволакивающее. Всякий раз безотчетно внутри отзывалось: как хорошо, что они вместе.

Теперь же опять чужой человек, все эти звонки. Или они проверяют и настраивают телефон? Неважно, все это невыносимо, отвлекает от главного – от работы, мыслей, идей, музыки.

Открылась и закрылась входная дверь. Видимо, кареглазая ушла. Доносились тихие шаркающие шаги матери, шорохи из кухни. Когда он вышел из своей комнаты, матери он не увидел, наверное, ушла к себе в спальню. В воздухе чувствовался резкий запах валерианы или еще каких-то успокоительных.

Надо идти спать, хватит на сегодня. Андрей долго лежал в кровати с открытыми глазами. Мысли путались. Он то пытался прокрутить ситуацию назад и представить, что было бы, не вспыхни он в ответ на беспомощную игру этой девицы. То размышлял, как на завтрашней репетиции начнет именно со второй части, с вариаций, будет под эти лиричные звуки вспоминать нежность Дианы, а в третьей части докажет всем: он знает, что делает. Вообще-то об этом надо заявить как можно смелее уже в первой части… Господи, всего-то двадцать минут, неужели он не справится?

Сон не шел. Мать, стараясь не шуметь, что-то делала в гостиной, куда выходили двери всех комнат. Потом открывались и закрывались кухонные шкафы, холодильник. Мать что-то искала. Лилась вода в ванной, в туалете. Опять шаги. Андрей не выдержал, вышел из комнаты.

– Мам, ты в порядке?

– Да, все нормально. Иди спи. Завтра трудный день…

Иногда Андрей все же проваливался в сон. Ему казалось, что он падает в глубокий колодец. Потом он укладывал ноты в розовый чемодан. Вдруг из ниоткуда возникало крупным планом лицо этой дуры – с большими заплаканными глазами. Ему что-то кричали, он все не мог разобрать, но потом расслышал: «Вы выкинули мои вещи!»

Он просыпался и чувствовал, как его обдает холодом изнутри. Казалось, что в комнате душно и надо открыть окно. И выпить воды.

Снова колодец, нет, уже лифт со стеклянными стенами, несущий куда-то вверх, а потом не вертикально, а горизонтально, между зданиями, на большой высоте, чуть ли не между облаков. И вот уже репетиционный зал, но что-то не так. Он вглядывается в музыкантов, но вместо них только Машеньки: со скрипками в руках, трубами, и самая большая, корпулентная Машенька – с виолончелью, а на пюпитрах вместо нот раскрытые книжки. Он видит их цветастые обложки. Откуда-то из коридора раздается школьный звонок…

* * *

Андрей открыл глаза и понял, что звонит телефон. На часах было около семи. Так рано их обычно не беспокоили. Мать уже была на ногах – она успела взять трубку. До Андрея доносился ее встревоженный голос. Ему не хотелось, но он вышел из комнаты.

– Это Жанна Аркадьевна, мама Машеньки. Она едет к нам.

– А это обязательно?

– Что обязательно?

– Ну вот эта вся суета… Может, они бы сами как-то разобрались?

– Что значит суета? Она мать! Имеет право знать, что происходит с ее дочерью! У нее фотографии девочки. Без них в милиции заявление о пропаже не примут, не начнут поиски. Так нам с Кирой объяснили, когда она дозвонилась по ноль-два.

– Но столько чужих людей в доме… я так не могу.

– Потерпи, надеюсь, все образуется. Не может же человек ни с того ни с сего в центре Москве вот так взять и исчезнуть.

Андрей размышлял, не уйти ли ему пораньше из дома и просто поработать в каком-нибудь пустующем помещении в филармонии, хоть и без инструмента. С другой стороны, он совсем не хотел оставлять мать одну. Бессонная ночь как будто отпечаталась на ее лице. Она и в обычном своем состоянии никогда не отличалась румянцем, а тут совсем поблекла, осунулась, и только глаза на этом бескровном лице казались еще ярче – то ли оттого, что сильнее слезились, то ли от какой-то внутренней болезненной решимости.

Часа через два появилась Жанна Аркадьевна. Дом сразу наполнился непривычным громким гомоном. Она говорила без остановки, комментируя любое замечание матери. Андрей вежливо поздоровался, и та даже с улыбкой ему ответила, что он тут же истолковал в свою пользу – ну хотя бы она не винит его в произошедшем. Может, и правда, все уладится.

Он ушел к себе, но слышал довольно отчетливо, как Жанна Аркадьевна кляла свою дочь на чем свет стоит. Как она посмела, наглая девчонка, за все то добро, которое люди для нее сделали, вот так поступить. «Подлая, негодяйка, никогда не прощу, что вообще себе позволяет, она еще хуже, чем я о ней думала… Ну погоди, ты у меня найдешься…»

Андрей не верил своим ушам. Безусловно, он мог предположить, что в других семьях с детьми разговаривают грубо и отношения бывают разные, мало ли что. Но чтобы родная мать последними словами крыла свою дочь, да еще в такой ситуации? Может, она не понимает, что происходит?

Потом голоса стихли. Мать заглянула к нему в комнату:

– Мы в отделение милиции. Подавать заявление…

Дверь закрылась. Не было никакой возможности думать о работе. Он подошел к окну. Небо насупилось, наверное, пойдет дождь. За эти дни погода сильно изменилась. В распахнутую форточку врывался прохладный воздух, пропитанный легко узнаваемым запахом осени. Он бродил по квартире. Раздвигал в гостиной еще закрытые шторы. Откручивал и закручивал кран в ванной. Подойдя к холодильнику, отворил дверцу и что-то долго искал на полках, но так и не смог вспомнить, что именно. Заправил любимую кофеварку. Это всегда хорошая идея – выпить кофе и подумать, как жить дальше. Эта дежурная фраза часто ему помогала – на распутье, когда трудно было принимать какое-то решение, когда охватывали сомнения и неуверенность. Но сейчас он про это «дальше» не понимал ничего. Только чувствовал: что-то случилось и уже как раньше, никогда не будет. Вторглось что-то чужое, враждебное, и оно будет разрушать его жизнь до конца. Раньше он не знал, что такое предчувствие, и никогда бы не поверил, что кто-то может предсказывать или угадывать будущее. Он и сейчас не знал, как будет дальше. Но все вокруг уже было другим – и дом, и мир за окном выглядели иначе, не так, как еще вчера…

Мать и Жанна Аркадьевна вернулись довольно скоро, или ему так показалось. Они молчали. Мать Машеньки выглядела подавленной, ничего не говорила. И это пугало.

– Помоги мне, – бросила в сторону Андрея мать. – Надо усадить ее поудобнее, и принеси воды.

– Так что сначала? – резко выпалил Андрей, но, заметив остановившийся взгляд Жанны Аркадьевны, тут же умолк.

Они отвели женщину в гостиную. Опустили в кресло, отодвинув торшер и раскрыв пошире окно рядом. Пока Андрей возился со стаканом и фильтром на кухне, из гостиной раздались рыдания.

– Девочка моя, что же ты делаешь со мной? – голосила Жанна Аркадьевна, как на похоронах.

Мать стояла на коленях рядом и гладила ее руку:

– Жанна Аркадьевна, миленькая, не думайте о плохом, мало ли что сказал капитан. – И, уже обратившись к Андрею, попросила: – Надо накапать валокордина, нет, лучше я сама.

Мать пошла на кухню, и Андрей побрел за ней.

– Что вам там наговорили?

– Там был ужас, все эти объявления о пропавших, капитан так плохо с нами обращался, как будто мы сами и виноваты…

Когда они вернулись в гостиную, Жанна Аркадьевна сидела, как-то совсем обмякнув, с запрокинутой головой, открытым ртом. Было непонятно, дышит ли.

– Заснула? Или потеряла сознание? – Андрея накрыл ужас, хотя он как мог гнал от себя плохие мысли.

– Надо вызывать скорую…

* * *

Второй год репетиции оркестра проходили в этом помещении бывшего кинотеатра. Место совсем непрестижное, зато недалеко от метро – музыкантам удобно. Старая переделанная стекляшка. С другой стороны, здесь было все, что нужно, а главное – никто не мешал.

Андрей приехал на репетицию пораньше, ушел из дома, как только скорая увезла Жанну Аркадьевну в больницу. В квартире чувствовалось присутствие чего-то мрачного, неотвратимого, и оставаться в ней дольше стало невыносимо.

Здание бывшего советского кинотеатра Андрею даже нравилось. Не давил авторитет исторических личностей, как в старых филармониях или консерваториях обеих столиц. Ты не был обязан соответствовать антуражу и, в сущности, создавал здесь свою историю сам.

Он прошел через служебный вход, с правого торца, противоположного кассам. Его тепло поприветствовал дежурный. Больше, кажется, никого. В тишине здания шаги по коридору отдавались гулко. Вдруг из-за закрытой двери в главный зал он услышал трубу. Это Гена – видимо, снова перерыв в электричках и он приехал загодя. Гена надежный трубач, но Андрею хотелось и от него получить гораздо больше, чем тот обычно выдавал.

Еще не открыв дверь, он услышал женский голос, потом смех Гены. Видимо, Лиза, первая скрипка, тревожная девушка, тоже решила сегодня не опаздывать. Андрей был в целом ею доволен – дисциплинированная, чуткая, толковая, понимающая. Но как-то по инерции он считал, что первой скрипкой должен быть уважаемый всеми, убеленный сединами серьезный дядька, а не двадцатипятилетняя пигалица. Но учредители выбрали ее, так тому и быть. Андрей вошел и поздоровался. Смех тут же прекратился, музыканты странно переглянулись, и в воздухе повисла недосказанность. Господи, неужели и в оркестре знают, что он натворил… Андрей направился к роялю, проверил ля второй октавы – клавиша в последнее время дребезжала – и си в большой, которая стала чуть западать. Он просил обратить внимание настройщика. Вроде бы исправили. До начала репетиции еще уйма времени. Лучше побыть одному в кабинете, там тоже неплохой инструмент. Он взял с дирижерского пюпитра приготовленные ноты и удалился к себе.

* * *

Андрей появился в зале, когда все оркестранты уже сидели на своих местах. Скрипачи подкручивали колки. Кто-то из духовых вытряхивал и протирал тряпочками свои трубы и тромбоны. Рояль был развернут так, чтобы солист, он же дирижер, мог видеть всех подопечных, а подопечные – его и, главное, его жесты. На зрительских местах, слава богу, сегодня никого. Андрей все никак не мог привыкнуть к тому, что сидит он спиной к публике. Но артист обязан быть готовым к любой конфигурации, даже самой непривычной, поэтому придется терпеть.

– Сегодня начнем с анданте. И просьба вспомнить все, что говорилось в прошлый раз. Особенно это касается скрипок и виолончелей. Нежность и чуткость – вот что мне от вас нужно в этой части. Слушайте друг друга… Ну и меня, конечно.

Он попытался улыбнуться, но получилось как-то неестественно. Музыканты смотрели на него в основном недобро, исподлобья, виолончелистка Элла – даже с вызовом. Андрею показалось, что сегодня она как-то особенно воинственно настроена. Она, как обычно, откинула характерным движением полураспущенные, рыжеватые, с непрокрашенной сединой волосы назад, с плеч, и тут же завертела головой, как бы ловя знаки поддержки от коллег. Волосы снова разметались и опять стали ей мешать. Элла, корпулентная дама за сорок, в позе виолончелистки делалась еще крупнее. Отставленные в стороны пухлые руки, как правило слегка прикрытые фалдами коротких рукавов, сжимая гриф и удерживая смычок, обычно двигались энергично, отчего ее по-женски дряблый трицепс трясся, как желе на тарелке в знаменитом спектакле Стрелера.

Начало у струнных было вполне удачным – по жесту Андрея все вовремя вступили, и он уже предвкушал развитие этой части, которую обожал. В ней как будто сосредоточилась вся нежность этого несовершенного мира. Андрею чудился образ Дианы. Чувственные волны струнных звуков разливались все шире и подхватывались духовыми. Его соло должно было незаметно и вдохновенно продолжить эту нежность и нести дальше. Но этого не получилось – две скрипки отставали, не говоря уже о «любимой» виолончели.

– Стоп… Еще раз. Вы вместе вообще умеете играть? Пробовали когда-нибудь? Советую начать сейчас же, а то так и упустите в жизни самый главный навык оркестранта. Элла, а к вам особая просьба, пожалуйста, не надо заглушать остальных.

Андрей старался сохранять вежливость и спокойствие даже после того, как услышал знакомое Эллино ворчание. В ответ кто-то прыснул от смеха.

– Итак, не отвлекаемся.

Он изо всех сил попытался играть роль бесстрастного дирижера. Поднял руки, чтобы все приготовились. Вновь скрипки вступили относительно аккуратно, как и в первый раз, духовые влились уже получше, и Андрей с большей уверенностью заиграл свою сольную партию. Но там, где оркестр к нему присоединяется, вновь не получилось синхрона. Продолжать было невозможно.

– Ну что ж, видимо, придется здесь и заночевать. Время у всех есть? Если что, у меня навалом. Еще раз.

Попытки повторялись и повторялись. Музыканты вроде бы прислушивались к его замечаниям, но всякий раз добавлялась новая проблема. Расхождения продолжались, piano было не тем, чего добивался Андрей, и вместо нежнейшего томления получались сухие ходульные фразы.

Да они тут почти все – Машеньки, только им посчастливилось прорваться, и теперь они гордо называют себя музыкантами. Их же и близко к профессии подпускать нельзя!

Андрей закипал. Попробовать другую часть? А толку? В третьей все еще сложнее. Да и переключаться не хотелось, хотелось добиться результата.

– Ничего, сколько надо, столько и будем работать. – И нервно добавил: – В конце концов, и медведи в цирке ездят на велосипедах…

– На мотоциклах, – поправил его кто-то из задних рядов.

Раздались нервные смешки.

– Вот видите, даже на мотоциклах. Что ж мы с вами, хуже медведей?

Он поднял руки в привычном жесте, но тут раздался грудной голос Эллы:

– А вам не кажется, уважаемый Андрей Владимирович, что тон, который вы выбрали для общения с музыкантами, в принципе недопустим?

– Ах, вам не нравится мой тон! А ваша игра вам нравится, позвольте спросить?

– К моей игре претензий не было, пока не пришли вы. А я, между прочим, в оркестре со дня его создания… В отличие от вас.

– То, что вы здесь дольше всех, не дает вам права плохо играть и не слушать дирижера и коллег.

– Я знаю свои права, и не вам мне на них указывать.

– А свои обязанности вы тоже знаете? Может быть, пора становиться зрелым оркестрантом, а не играть как нерадивая студентка?

– Ну знаете ли, мне не столько платят, чтобы выполнять все прихоти начинающих гениев, – Элла решительно повела плечом, откидывая волосы.

– Так, ясно… Кстати, здесь сегодня Лев Моисеич? – обратился Андрей к Лизе.

Внутри у него все горело.

– Обычно в это время у себя, – проговорила Лиза дрожащим голосом, на ее щеках проступил робкий румянец.

Андрей стремительно встал из-за рояля и направился к выходу. Он шел по узкому коридору к кабинету директора оркестра и чувствовал, как наливается жаром голова и яростно бу́хает сердце. Наверное, надо брать с собой таблетки. Он, не останавливаясь и даже не постучав, резко распахнул дверь с табличкой «Директор».

– Лев Моисеич, так больше продолжаться не может. Надо что-то делать. Они совершенно меня не слышат, они друг друга не слышат. А теперь пошли пререкания. Эта Элла, виолончелистка, стала совершенно невыносимой.

– Андрей Владимирович, голубчик, Андрюша, вы уж позвольте мне вас так называть. Сколько лет мы знакомы! Еще со времен консерватории. Послушайте меня. Элла Тоскина всегда была склочной бабой, еще когда работала в театре. Не обращайте внимания.

– Я думал, ее фамилия Зайцева или Волкова.

– Это она по мужу была. А сейчас с ним разошлась и вернула себе девичью. Но это неважно. Важно то, что она написала на вас жалобу, еще после прошлой репетиции.

– Значит, и здесь опередила меня, лучше бы играла как надо… – Андрей, взбудораженный, ходил взад-вперед по кабинету, от двери к окну и обратно.

– Вы сядьте, успокойтесь. Налить вам воды?

– Не нужна мне вода! – Андрей плюхнулся в кресло у стены. – Мне нужно решить, что делать. Я готов заплатить любую неустойку, давайте расторгнем контракт и я брошу это дирижерство к чертовой матери. Что мне, больше всех надо?

– Голубчик, погодите. Я тут подумал… Видите ли, ходу жалобе я пока не давал. Просто пообщался с некоторыми учредителями. Элла дамочка упрямая, говорят, что качает права за музыкантов в своем «Живом Журнале». Активистка, черт бы ее побрал, рупор. Самое ужасное – народ к ней прислушивается. Одобряет, так сказать, все, что она там лепит. Так вот, мы что подумали. Я ее возьму на себя, как-то поувещеваю. А вам надо отдохнуть, это правда, посмотрите на себя, вид у вас неважнецкий. А под программу я найду и солиста отдельно, и дирижера, вам на замену. Договорюсь, слава богу, не первый год в этом деле. Учредители меня поддержат, я уже знаю.

– Лев Моисеич, а как же контракт, обязательства?

– Да что вы, голубчик, заладили, контракт да контракт. Мы же с вами не в суд идем. Мы с вами друзья, да что там друзья – почти близкие родственники. – Директор пристально посмотрел на Андрея поверх толстых очков, как бы изучая его реакцию. – Неужели близкие люди не найдут правильных слов? У нас с вами вся жизнь впереди, нам еще работать и работать. Ничего, со всеми договоримся.

Андрей сидел ошарашенный и не знал, что ответить.

– Поезжайте куда-нибудь к морю. Вы давно были у моря?

– Не помню.

– Вот видите. А там солнышко, успокоит вас, как и морская вода. И поезжайте не на две недели, как все, а на месяц как минимум, а лучше на все три, чтобы уж за все эти напряженные годы отдохнуть и расслабиться. Потом, когда придете в себя, позвоните, дайте знать. И мы вновь что-нибудь придумаем.

Лев Моисеевич ободряюще подмигнул, и Андрей впервые за последнее время почувствовал себя защищенным. Страхи ушли. Все оказалось намного проще, чем он ожидал. С каким-то странным чувством Андрей зашел в свой кабинет, взял вещи, которые могли ему понадобиться, – пару книг, свою партитуру – и вызвал такси.

* * *

Всю дорогу Андрей размышлял о том, что скажет матери. Идея отдыха у моря представлялась все более привлекательной. Умеют же люди заронить в чужую душу правильное зерно. И вот он уже думает, что это целиком его идея и что он вообще-то давно об этом мечтал, только не подворачивался случай, а тут взял и подвернулся. Но как воспримет все эти планы мать? Ей этот отдых еще нужнее, чем кому бы то ни было. Андрей вдруг понял, что нужно взять ее с собой. И таким образом закрыть сразу несколько проблем. Во-первых, так ему удастся хоть как-то заполнить образовавшуюся за все эти годы без отца пустоту, уделить матери внимание. Во-вторых, он выдернет ее из этой ужасной атмосферы произошедшего и мыслей последних дней. В-третьих, ему самому не придется о ней постоянно тревожиться. Она просто будет рядом.

Он открыл дверь своим ключом. Мать возилась с чем-то на кухне.

– Мам, ты дома? Я все решил, – Андрей чуть не кричал из коридора. – Мы с тобой едем наконец отдыхать, к морю и солнцу, греться, купаться и пляжиться. Мне в оркестре дают отпуск. Обо всем с директором договорились. Вещей возьмем немного, если что, на месте купим. Ни о чем не думай. А нет, что я говорю, тебе придется выбрать отель, самый лучший. А я билеты закажу по телефону, прямо из дома. Ты меня слушаешь?

Мать, не поднимая головы, протирала тряпкой поверхность стола, затем полоскала тряпку под краном и так же терла плиту, а потом опять стол. Ее движения были размеренны и монотонны. Лицо казалось бескровным.

– Я звонила в больницу. Жанна Аркадьевна в реанимации. Подтвердили инфаркт. Сегодня уже поздно, а завтра надо будет прямо с утра вещи отвезти.

– У нее нет родственников? Почему опять ты?

– Даже если в реанимацию не пустят, я попрошу медсестру передать сумку, – отрешенно проговорила мать, продолжая тереть тряпкой чайник и кастрюлю рядом. – Да и Машеньку надо будет найти.

– Ты что, Шерлок Холмс? Ее милиция должна искать! – Андрей начал выходить из себя. – Послушай меня, остановись. Сядь, пожалуйста.

Он усадил мать на стул. Она по-прежнему смотрела вниз, то на пол, то на свои руки.

– Мам, это не твои проблемы. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Это чужие люди. Их много, и им всем не поможешь. Но есть мы с тобой, нас только двое на всем белом свете. Нам всегда было хорошо вместе. И вот сейчас мы с тобой, два самых дорогих друг для друга человека, чувствуем, как устали, как вымотаны и как нуждаемся в заботе и отдыхе. И для этого у нас с тобой все есть, слава богу. Есть и деньги, и время. Ты согласна со мной?

Она посмотрела на него. Только теперь он увидел, какую боль и муку она испытывает.

– Андрюша, дорогой, ты ведь, как и я, понимаешь, что Машеньки, скорее всего, нет в живых. И никакая милиция ее не найдет, найдут какого-нибудь уголовника, накажут, да и то ради галочки. Но есть Жанна Аркадьевна, перед которой я буду всегда виновата. Ей нужна моя помощь. Поэтому ты поезжай, отдохни, заодно все разведай. А если эти пальмы и солнце не для меня? Дай мне время.

– Мам, я тебя не оставлю. Вдруг ты меня обманешь?

– Ну что ты… Давай договоримся: ты летишь, а я прилечу позже, через недельку или месяц, пока все не утрясется. И мы проведем с тобой целую зиму в теплых краях. Обещаю.

X

– Больше я вас, Олег Владиленович, одного не оставлю. – Иван налил кипяток в широкую красную кружку с надписью «BOSS», опустил туда чайный пакетик и придвинул своему подопечному. – Буду вас с собой везде таскать. Не сможете идти, загружу в машину и поедем. Я сяду за руль… Ничего, справлюсь. Но с этим непотребством надо кончать.

Они завтракали на холодной веранде. Иван взял кривоватый толстый ломоть серого хлеба, отрезанный от лежавшей тут же початой буханки, и стал намазывать его маслом.

– Не нуди. И без тебя голова раскалывается.

Олег хмуро помешал ложкой чай, бирка соскользнула в кружку, и теперь он пытался выловить юркий, как головастик, коричневый пакетик. Но рука дрожала. Олег не мог совладать не только с рукой, но и с растущим раздражением, переходящим в негодование. Он стиснул зубы, но изнутри пополз сдавленный звериный рык.

Иван украдкой наблюдал за происходящим, продолжая вдавливать ножом мерзлый масляный кубик в рыхлую хлебную мякоть. Кое-как разровнял, положил бутерброд на тарелку и тоже придвинул чертыхающемуся Олегу. Пакетик наконец был выловлен. Вздох облегчения. Олег откинулся на спинку деревянного жесткого кресла и посмотрел в клетчатое окно веранды. Этот вид со старой кряжистой яблоней, спутанными кустами вдоль высокого штакетника, ребрами оголенной на зиму теплицы он помнил чуть ли не с детства.

– М-да… С такими руками Моцарта не сыграешь, если только Шнитке. И чтобы голова не раскалывалась, алкоголь в доме больше не ищите. Нет его. Я все проверил. – Иван резко встал из-за стола и настежь открыл отсырелую дверь: – Пусть проветрится, сколько дней уже не могу побороть этот запах в доме…

– И откуда ты такой взялся? А, Ельцин?

– Откуда взялся, я вам по дороге расскажу, а сейчас одеваемся и идем гулять. Тут все про вас спрашивают, беспокоятся. И повторяю, никакой я не Ельцин. Хотя у нас в Екатеринбурге такой типаж имеется…

Иван, набычившись, сел за стол, допил остатки чая из своей стеклянной прозрачной кружки.

– Кстати, пока не забыл, тут приезжали какие-то ваши спонсоры, договором трясли. Еле отвязались от них. Ваши соседи-старички прямо бойцы, за вас стоят горой.

– Какие еще спонсоры? Мы никому ничего не должны, мне объясняли. Мы же фонд, а они все дарители. – Олег оправдывался больше перед самим собой, пытаясь вспомнить все, что знал о финансовой стороне дела.

Иван прищурил немного раскосые глаза и пристально вгляделся в Олега.

– Все так, но только в теории и если бы договоры были составлены правильно, на суммы безвозмездного дарения. Но либо кто-то лопухнулся, либо вас обманули. И часть денег в фонде фигурирует как оплата рекламы, которая не была в итоге предоставлена. Вот и долг отсюда. И с этим надо что-то делать.

* * *

Они вышли за калитку. Скупое солнце нехотя испускало тонкие порции лучистого света. Палая волглая листва отливала свинцом. Небо было рябое. Казалось, еще немного – тучи сомкнутся и начнется бесконечный октябрьский дождь.

– Ну что, направо или налево? – Иван оглядывался по сторонам, смотрел вверх, вытянув вперед руку. – Не пойму, моросит или мне кажется?

– Давай налево, потом к лесу свернем, не хочу ни с кем встречаться, – буркнул Олег.

Они зашаркали по мокрому потемневшему гравию в сторону въездных ворот.

– Понимаю, – вздохнул Иван. – Значит, на вопросы соседей опять придется мне отвечать.

– Да кто ты такой, чтобы что-то там отвечать?

Молодой человек, вспыхнув, остановился и посмотрел в упор на Олега:

– Неужели вы меня совсем не помните?!

– Слушай, дружище, не усложняй, а? Лицо, конечно, мне знакомо. Но где встречались, хоть убей… Прости.

Несколько минут брели молча. Где-то залаяла собака. Справа и сверху застучали молотки. Рабочие, осторожно передвигаясь по мокрой, будто свежеокрашенной кровле, что-то там чинили. Хозяева как будто отсутствовали.

– И как в Екатеринбург приезжали, не помните? Как матер-класс вели у нас в консерватории? И как меня в Москву позвали… – Иван обиженно поглядывал на Олега, наблюдая за реакцией.

– Ну как же! Все помню прекрасно, – фальшиво заявил Олег. – Просто тебя не узнал. Другой ты какой-то.

Он осторожно покосился на молодого человека. Ему не хотелось признаваться, но события, о которых шла речь, совершенно стерлись из памяти.

– Другой, значит… Конечно, другой. Столько времени прошло! Вы тоже изменились, – в голосе Ивана звучала какая-то давняя обида.

– Не сердись. Лучше расскажи, что было потом… И знаешь, спасибо тебе.

На изъезженном перекрестке они свернули с главной улицы в переулок, где между колеями торчали пожелтелые сырые сорняки. Участки по обе стороны казались оставленными с самого лета.

Олег немного успокоился: не придется ни с кем общаться и что-то там объяснять. И молодой человек, шагающий рядом по высокой травянистой бровке, вызывал в нем все больше доверия и симпатии. Вот и хорошо. Значит, так надо.

Иван тоже смягчился и как можно более ровным тоном поведал свою историю.

Он приехал в Москву и по рекомендации пианиста Якубова его зачислили в класс профессора Инина. Все получилось так, как ему пообещали в Екатеринбурге. И за это он очень благодарен. Вот только потом все пошло наперекосяк. Иван чувствовал, что проигрывает другим студентам, недотягивает до их уровня. А чтобы дотягивать, надо было все больше и больше заниматься, но то память подводила, то сил не хватало. Но он старался, очень, только все больше нервничал – на экзаменах, на отчетных концертах. Однажды его даже внесли в список участников престижного конкурса, проходившего в Петербурге. И тогда перед самым выступлением он впервые узнал, что такое паническая атака. Сильнейший страх буквально сковал все тело. Руки и ноги стали ватными. Из-под волос катились капли пота. Они заливали лицо, он чувствовал предательские струйки на спине, на груди, под коленями. Кто-то совал ему носовой платок, предлагал сдвинуть его выход, поменять местами выступающих. Он пытался справиться, пил лекарства, скрывался в кулисах от любопытных глаз. Думал, все пройдет. Но его доконал в тот важный день сильнейший приступ диареи. На сцену выйти он так и не смог. Вернувшись в Москву, пошел к врачам. Его лечили. Разные специалисты пытались ему помочь. Но приступы повторялись. Стало ясно: с такой нервной системой концертирующим пианистом ему не стать. Работать после консы преподом в школе? Не для того он перебрался в столицу, чтобы тратить себя на бездарных учеников.

– Но ты же мог взять академический отпуск, подлечиться… – не выдержал Олег. – Почему мне не позвонил?

Он вдруг узнал в себе прежний порыв бороться за других, взять на себя ответственность, что-то предпринять.

– Я звонил, – с горечью произнес Иван, – но вы не отвечали.

– Прости.

– Да это уже и неважно. Тогда я, конечно, злился на вас. Это же вы вселили в меня надежду… я поверил. Но, честно, злился недолго. Просто понял, что должен сам принять решение. Поначалу думал, что вернусь к себе в Екатеринбург, закроюсь от всех. А потом внутри что-то щелкнуло. Я же в Москве! А об это мои земляки только мечтают.

Они дошли до калитки, отделявшей поселок от леса. В темную глубину высокого ельника вела дорожка, горбатая от мозолистых корней. Ею пользовались те, кто приезжал на дачу не на машине, а электричкой на станцию «Лесная» в полутора километрах от поселка. Останавливались там далеко не все составы, платформа обычно пустовала. По этой дорожке, скользкой от порыжевшей хвои, дачники ходили обычно гулять.

Олег двинул скрипучую дверцу из некогда зеленой, а ныне поржавевшей сетки-рабицы и обратился к своему задумчивому спутнику:

– Пройдем еще немного? Под ногами вроде сухо.

Из ельника резко пахнуло промокшей древесной корой. Иван ступил на мягкий хвойный ковер и продолжил:

– В общем, бросил я музыку. Пошел на курсы менеджеров гостиничного бизнеса и оказался в туристической компании. Ну а потом уговорил начальство вложиться в ваш фонд. Считал, что многим вам обязан. Собственно, поэтому я здесь.

Олег слушал молча и только поражался причудливым поворотам судьбы. Если бы не этот молодой человек, неизвестно, в какой канаве он бы подох от холода. И ведь для того уральского паренька не так много он и сделал. Как-то само все сложилось.

– Надеюсь, с вашей фирмой мы договор правильно подписали? Вы же дарители?

– Увы, не совсем так. Часть денег передавалась безвозмездно. Но фирма хотела видеть свою рекламу на ваших концертах, фестивалях, и на это был заключен уже другой договор.

– Ничего не понимаю…

Олег остановился, пропустил сквозь горсть шелковистую еловую лапу – рука сделалась мокрой. Вдруг он впервые подумал, что ему никогда не удастся исправить свои ошибки, а тем более спасти фонд.

Как будто услышав эти мысли, Иван решительно продолжил:

– Фирма поручила мне выяснить ситуацию и вернуть все причитающееся по договору. Кстати, мое начальство считает, что вы замешаны в краже денег из банка и что вообще это дело такое, как бы это сказать, семейное, что ли…

– А ты сам что думаешь? – Олег по-настоящему напрягся.

– Когда я узнал обо всех обстоятельствах, то понял, что должен спасти ваш фонд, а для начала – спасти вас…

– Ну-ну, давай только без пафоса. Я уже не уверен, что фонд в принципе можно удержать на плаву… как и мою репутацию. – Помолчав, Олег добавил: – Но попробовать можно.

Повернув за угол, на свою улицу, они увидели вдалеке, возле участка Олега, огромный черный джип, вокруг которого собрались соседи. Те громко что-то выясняли и размахивали руками. Иван потянул Олега обратно за угол.

– Стойте. Это все те же, что приезжали на днях. Нам лучше туда не идти. Или хотя бы вам. Встаньте тут за деревом, а я разберусь.

Но не успел Иван сделать шаг, как резко взревел акселератор, из-под грубых шин с визгом полетел гравий. Водитель нервно жал на газ, и машина, устрашающе виляя, мчалась задним ходом. Пролетела мимо, обдав горячим воздухом, и, развернувшись, рванула в сторону въездных ворот.

– Вот видите, опять ваши старички спонсоров прогнали, – произнес повеселевший Иван.

* * *

Олег устроился на пассажирском сиденье. Такое было впервые. С этого ракурса непривычно воспринималось все – и внутри, и снаружи. За руль сел Иван. Права у него были с собой, водить он умел, но, как сам признался, такими большими машинами управлять не доводилось.

Иван заранее, еще с утра, заботливо смахнул всю прелую листву, облепившую за последние недели капот и крышу авто, протер стекла. Сейчас, как летчик в кабине самолета, он перебирал все рычажки и кнопки на панели, находя габаритные огни и противотуманные фары, включая и выключая внутренний обдув и климат-контроль.

– Да не мандражируй ты, привыкнешь. Давай проедем вперед и в конце улицы развернемся. Там развилка пошире.

Успокаивая Ивана, Олег боялся признаться, что нервничает не меньше. К спасению фонда они решили приступить сегодня, с заезда в квартиру Маргариты.

Глубокая осень, последние дни октября. Холодная отсыревшая графика ветвей чернела на фоне серого неба. Поселок как будто вымер. Улицы, участки, дорожки затихли и обезлюдели. Похоже, все уехали от этой глухой тоски, так плотно стоявшей в воздухе.

Когда они поравнялись с участком фронтовика, калитка неожиданно отворилась и хозяин, опираясь на палку, приветственно помахал рукой.

– Притормози, – скомандовал Олег и опустил стекло со своей стороны. – Рад видеть дорогих соседей! А то я уж подумал, все по домам теплым попрятались.

– Взаимно-взаимно… а у нас и здесь тепло, и холода мы не боимся, он только укрепляет наш боевой дух. – Николай Сергеевич, поменяв руки на палочке, протянул правую в окно и не совсем ловко ухватил пятерню Олега.

Тому не слишком хотелось встречаться с кем-либо из знакомых. Олег чувствовал, что пока не готов. Но рано или поздно надо появляться на людях, выдерживать вопросительные взгляды, недомолвки и находить в себе силы на обмен любезностями. Поэтому он напустил на себя как можно больше радушия и открытости, в духе прежнего Олега:

– А мы вот решили проветриться, друзей навестить в городе.

– Это очень правильно, – как всегда серьезно и многозначительно проговорил старик, склонившись к окну. – Друзей нельзя забывать… Только на дороге осторожней, из-за дождей много аварий, а у вас в салоне, Иван, сегодня особо важный пассажир.

– Я водитель аккуратный, вы не думайте, – подхватил Иван беззаботный тон разговора.

– Мы недолго. Сегодня же вернемся, – добавил Олег.

Иван отпустил педаль тормоза, и машина зашуршала по гравию. Олег, на ходу поднимая стекло, громко выдохнул. Слишком тяжело далась эта встреча. Задуманное переполняло, но делиться не хотелось. Зачем кому-то сейчас знать, что они едут к Марго, что это часть их плана? Так решил Олег, и Иван его поддержал: прежде всего собраться внутренне, сконцентрироваться. Вернуть себе свое, вернуть себе себя. В этом энергия и сила. Он должен вывезти оттуда свои вещи, самое главное – ноты и книги. Когда-то они принадлежали отцу – с пометками двусторонним синим с красным карандашом. Олег на эти пометки полагался, чувствовал себя с ними увереннее и вовсе не хотел, чтобы это бесследно исчезло.

Конечно, он мог столкнуться там с женой, чего безумно боялся и в то же время страстно жаждал. Его снова разрывало от желания и страха, какой-то горечи невозможного… Ладно, пусть будет как будет. Он заберет вещи, отдаст ключи консьержке и прощай, любовь всей жизни. А если она окажется дома, скажет: «Извини, не думал тебя беспокоить, впредь не посмею». И хватит об этом.

Ехали по лесному участку узкой асфальтовой дороги, проложенной когда-то между ведомственными дачами и московской трассой. Ели, проплывавшие по обеим сторонам, мокрое дорожное полотно, убегавшее под колеса, серая полоса низкого неба за лобовым стеклом – все казалось каким-то другим, нездешним. Как будто Олег проснулся после тяжелой и долгой болезни, но окончательно в себя не пришел. Хотя почему «как будто»? Так и есть. И надо приготовиться к тому, что первое время будет нелегко нести эту ношу – жуть реальности на трезвую голову.

Иван вел машину медленно, бережно, даже словно с опаской, явно привыкая к габаритам самурая.

– Олег Владиленович, пока не забыл, вот… возьмите ваш мобильник. Я нашел зарядку, и он теперь работает. И баланс, если что, пополнил.

Иван немного подумал и добавил:

– Кстати, там много звонков накопилось и сообщений. Вы уж простите, но я его открыл, поскольку были и срочные проблемы.

– Как ты мог его открыть? Там же пароль…

– Ну-у-у… день рождения вашей жены узнать было нетрудно.

– Ах ты прохиндей! – больше недоуменно, чем сердито, воскликнул Олег.

– Можете обзываться сколько угодно, но все это я делаю ради вас, и вы это прекрасно знаете, – твердо заявил молодой человек. – Кстати, там Линц до вас все пытался достучаться, и я с ним говорил, перезванивал с вашего же телефона. Сказал, что у него к вам предложение, несмотря на то что вы его страшно подвели. Еще будет звонить.

Выехали на трассу. Иван нерешительно перестроился в средний ряд, боязливо придерживая самурая. Кто-то мигнул сзади фарами, но Иван не придал значения. Их обгоняли самые нетерпеливые, оборачивались, выразительно зыркали на водилу-чайника.

Вдруг сзади резко засигналили. Огромный «мерс»-седан нетерпеливо пытался перестроиться и обогнать их «Камри». Наконец, поравнявшись, водитель «Мерседеса» показал средний палец и рванул вперед.

– Слушай, давай не отвлекаться и, вообще, держись как-то в потоке… – Олег устало поерзал в кресле и проверил на себе ремень безопасности.

Наконец въехали на мост, с которого открывалась панорама до боли знакомого элитного комплекса. Розовые многоступенчатые махины в стиле сталинских высоток красноречиво напоминали о статусе и благосостоянии их жильцов.

С набережной подползли по узкому проезду как можно ближе к шлагбауму. Спускаться в подземный паркинг Олег не решился: он всегда чувствовал себя здесь чужим, а сегодня особенно. Иван неуклюже сдал задом между двумя джипами, стоявшими вдоль ограды, словно черные лакированные сараи. Уперся колесами в бордюр, дождался просвета между сигналящими авто, сунулся снова, проехал чуть вперед, попятился и заерзал, подкручивая руль. Снова высунулся и встал перпендикулярно проезду. Наползающие авто уже гудели теплоходами. Олега это жутко нервировало, но он старался не подавать виду. Наконец самурай кое-как встал в ряд с другим авто, больше похожим на косолапый башмак. Мужчины вышли, захлопнули двери, пикнули замком и направились к шлагбауму.

Охранник в будке узнал Олега, кивнул в приоткрытую створку окна. Калитка автоматически открылась. Они прошли по плавным дорожкам мимо дизайнерских газонов, клумб, детской площадки и оказались у нужного подъезда. Иван потянул на себя высокую стеклянную дверь, и Олег узнал облицованное благородным бежевым мрамором просторное фойе. За стойкой, напоминавшей Олегу типичные отели, где приходилось останавливаться в заграничных гастролях, виднелась крашенная в медь макушка консьержки. Она подняла голову, приспустила на нос очки и подозрительно оглядела посетителей с ног до головы. Олег ее сразу узнал – тетка сидела на этом посту с самого начала, с того дня, как Олег и Марго поженились и переехали в этот дом.

– Добрый день, – нарочито вежливо произнес Олег.

– Здрасьте, – почти заискивающе вставил Иван.

– В двести тридцать седьмую, – сообщил Олег и, не дождавшись ответа, уверенно направился к лифту.

– Девятнадцатый этаж, – неодобрительно бросила вслед дежурная.

Тетка явно его вспомнила, но хотела уязвить.

* * *

Лифт поднимался мягко и почти беззвучно. Зеркала, деревянные панели, теплое освещение – все здесь свидетельствовало о «скромном» обаянии жильцов. Олег и позабыл этот высокотехнологический комфорт, но сейчас, погружаясь в знакомую атмосферу, вспоминал эпизоды прошлой жизни с Марго. Накатывало волнение, сердце стучало все сильнее.

Наконец плавный лифт замер, мелодично брякнув звоночком. По широкому холлу, отделанному нежно-фисташковым мрамором, Олег и Иван прошли к дальней секции, где располагались всего две квартиры. Олег растерянно захлопал по бокам, вспоминая, куда подевал ключи.

– Вы их в куртку положили, в боковой карман, – устало произнес Иван.

– Да, я помню…

Олег вставил длинный, сложно испещренный стержень в замок и повернул.

В глубине квартиры слышались голоса. Олег посмотрел на Ивана и приложил палец к губам. Грубоватое сопрано терпеливо что-то объясняло. Другое – такое знакомое, капризное, забиравшее выше на конце фраз – возмущенно перебивало и как будто настаивало на своем. Маргарита!

– Вы же сами говорили, что цены на квартиры только растут! – она с кем-то сердито спорила. – И почему же тогда всего двадцать миллионов?

Олег снял куртку и бросил ее на банкетку – не хотелось скрипеть створкой шкафа. Скинул туфли и прошел по коридору к гостиной. Иван замешкался у двери, стараясь прикрыть ее как можно тише.

– Но вы же хотите срочно! – убеждало сопрано. – Элитку вообще трудно продать, тем более быстро. Придется подвинуться в цене…

Молодая брюнетка в сером, тесновато сидевшем брючном костюме внимательно осматривала потолок, проводила пальцами по стенам, на ходу делала снимки своей изящной мыльницей. Повернула ручку балконной двери, выглянула, чтобы оценить вид на реку и заодно размер лоджии. Обернувшись, увидела в арке коридора Олега. Взгляд ее замер.

– Знаете что? – продолжала в гневе Маргарита. – Мне деньги нужны. А у вас процент тоже не хилый. Так что жопу свою поднимите и постарайтесь сделать все, что нужно.

Проследив остановившийся взгляд риелтора, Марго повернулась к Олегу:

– О боже! Тебя до кучи не хватало. Что ты здесь забыл?

Марго стояла в центре белой гостиной и была прекрасна как никогда. Тонкая, посмуглевшая, в том самом золотистом платье из его сна. Свет пасмурного осеннего дня нежно обволакивал ее силуэт. Она склонила голову к плечу и вдруг напомнила Олегу сказочную птицу. Сирин? Алконост? Какая разница? Неужели снова улетит, наобещав блаженства? А он, как всегда, потеряет рассудок…

– Что ты молчишь? Я тебя спрашиваю! – Марго начинала терять терпение. – А это еще кто такой?

Иван вышел вперед на пару шагов:

– Здравствуйте. Я Иван. Мы должны забрать ноты и книги Олега Владиленовича.

– Да, прости, мы на минуту, – поддакнул Олег.

Он пытался усилием воли стряхнуть оцепенение. Но возвращаться в реальность не хотелось. Наверное, и остался бы здесь, в пустой, гулкой, такой неуютной квартире – хоть на минуту ощутить то, что было прежде.

Маргарита как будто читала его мысли. Осмотрела его внимательно с ног до головы.

– Твои вещи в коробках, вон в том углу, они надписаны.

Голос ее немного смягчился – ровно настолько, насколько было нужно, чтобы Олега приотпустило.

Иван направился к коробкам. Риелторша убрала в лакированный портфельчик мыльницу и блокнот.

– Я, наверное, пойду. А вам, Маргарита Борисна, подготовлю предварительный договор и пришлю на почту. Уступить в цене все-таки придется.

Она направилась к выходу и уже в арке коридора обернулась:

– Возможно, у меня есть клиенты, которых заинтересует ваш объект. Но обещать ничего не могу. Тем более гарантировать.

– Жду! – бросила Марго небрежно и стала искать что-то глазами. – Даже сесть не на что.

Кроме барных стульев на встроенной намертво кухне, в студии действительно ничего подходящего не осталось: ни китообразного дивана, ни зефироподобных кресел. Картина из Базеля тоже исчезла, как и другие модные арт-объекты. Этот космический корабль превращался в заброшенную станцию.

– А продам квартиру, и ночевать будет негде.

Марго подошла к окну. День еще потемнел и готовился к долгому, нудному моросящему дождю. Олег приблизился и встал так, чтобы разглядеть ее кошачий профиль. Мочка маленького, чуть заостренного уха, казалось, одрябла: Олег осознал, что не видит привычной игры бриллиантовой сережки. Каштановые пряди выцвели на итальянском солнце, на бархатной щеке играл загар.

– Неужели все так плохо? – Он сделал вид, что всматривается в пейзаж за окном, но украдкой ловил ее нервную мимику, тени в зеленых глазах.

– Плохо? – с каким-то не свойственным прежде отчаянием воскликнула Марго. – Ты шутишь? Еще скажи, что ты не в курсе, как отец меня предал. Просто перестал присылать деньги. Оставил ни с чем.

– Не в курсе. Был уверен, что ты в доле. Между прочим, многие считают, что и я получил свой кусок. Что это у нас семейный бизнес такой – кидать партнеров и исчезать с деньгами.

– Ну и пусть считают, мне все равно. Им я ничем помочь не могу и не собираюсь.

Марго продолжала играть принцессу, и Олега это позабавило.

– Слушай, я тут что подумала…

Из прихожей раздался звонок мобильного. Судя по почти забытой мелодии, это был Линц.

– Извини, я должен ответить. – Олег быстрым шагом поспешил к своей куртке.

Он долго не мог найти нужный карман. Наконец выудил телефон, поднес к уху и услышал голос Линца. Казалось, что с ним говорит человек с другой планеты. Или с того света. А может, он сам по другую сторону роковой черты? В очередной раз он поразился зыбкости всего происходящего. Как скоры стали перемены. Но, слава богу, здесь Линц, дорогой Линц.

Олег приготовился получить от агента порцию упреков и ругательств. Но немец в своей строгой, но доброжелательной манере произнес целый монолог, выстроенный по всем правилам русской речи, – как будто заучил его заранее. Он говорил размеренно, не спеша, и Олегу ничего не оставалось, как смириться и принять все, что этот человек решил ему высказать.

Прежде всего Линц выразил надежду, что Олегу уже лучше. Он, Линц, со своей стороны, готов помочь пианисту Якубову восстановить его доброе имя. Только теперь он, Линц, будет диктовать свои условия и порядок действий. А Олегу надлежит не спорить и не возражать, а просто положиться на своего агента, довериться его многолетнему опыту и чутью.

Видимо, Линц приготовил серьезный развернутый план, коль прозвучала такая преамбула. Олег смутился. С одной стороны, он не особо верил, что его репутацию можно как-то спасти. И почему Линц, которого он подводил уже не единожды, вдруг опять, в очередной раз, выдает ему кредит доверия? Но ради фонда он готов был хвататься за любую соломинку, хоть и самую ненадежную.

Переходя к делу, немец заговорил еще убедительнее и тверже. У него возникла идея организовать совместное выступление двух пианистов с мировыми именами в одной программе: помимо Олега нужен Андрей Обухов.

– Я помню, что он твой друг. Это правильно? – строго спросил Линц.

– Ну-у, мы вместе учились, да, общались. Но я не думаю, чтобы Андрей…

– Мне сказали, сейчас он живет где-то на острове. В Тихом океане или в Индийском. Ты поедешь туда и убедишь его лично.

Олег был разочарован. Не на такой план он рассчитывал. Линц продолжал сыпать доводами – это будет и огромный успех, и деньги, и спасение фонда. Одним словом, это решение, выгодное для всех. Но Олег его уже не слушал. В конце разговора он только вежливо произнес:

– Спасибо, я подумаю.

В общем-то, это его ни к чему не обязывает. Линц затеял авантюру. Все равно из этого ничего не выйдет. Надо придумывать что-то другое.

В гостиной Марго и Иван стояли у дальней стены над коробками и что-то оживленно обсуждали.

– Олег Владиленович, здесь ваших вещей совсем немного. И ноты на месте, и книжки. Давайте я прямо в коробке их в машину отнесу и буду вас там ждать.

Иван поглядывал то на Олега, то на Марго в поисках удобного предлога уйти.

– Давай… ключи от самурая у тебя, – растерянно согласился Олег. – Мне буквально пять минут.

Он попытался сосредоточиться и обдумать все по порядку. Он что-то хотел или не договорил. Ах да, Маргарита…

– Кажется, я тебя перебил.

Марго рассеянно помяла мочку и, не ощутив знакомого зерна сережки, недоуменно глянула на свои пальцы со слегка обтрепанным маникюром.

– Да ничего особенного. Просто тут подумала…

– Что подумала?

– Ну знаешь… Мы же вроде как муж и жена. Может, и не стоит нам ссориться, разбегаться. Ну там обижаться друг на друга. И почему бы вообще не попробовать еще раз пожить вместе?

Олег только быстро сморгнул, надеясь, что никак себя не выдал. Сколько раз в мечтах он рисовал себе такое развитие событий. Сколько думал, как выйти на подобный разговор. Сколько раз фантазировал, как Марго попадает в передрягу и тут появляется Он, ее единственная надежда и опора. И вот, наконец, все сбывается, а он не верит ни одному слову Маргариты. Надо признать, матушка в свое время была права: не любит Марго его; но зато своими кошачьими вибриссами чует любовь к себе и знает, как это обернуть в свою пользу.

Увидав заминку Олега, Марго несколько переменила интонацию. Криво усмехнулась и продолжила:

– Ты думаешь: опять эта стерва что-то затевает… А как подвернется случай, сразу же сбежит. Может, ты и прав. Но мне действительно, по-настоящему плохо. И не только из-за отца… или квартиры. Вот сейчас надо будет что-то снимать. И опять деньги, деньги, деньги… Кстати, ты знаешь, что в отношении компании отца начата процедура банкротства? Так что считай меня безработной.

– Сочувствую, – ответ Олега прозвучал вполне искренно. – Но ты же понимаешь, что из меня сейчас плохой кошелек. Я тоже без денег. И с довольно туманными перспективами.

– У тебя есть имя, репутация.

– Про мою репутацию сейчас лучше не заикаться, – Олег зло ухмыльнулся.

Больше всего ему не хотелось, чтобы кто-то напоминал о прошлых заслугах и успехе, которые он так бездарно просрал.

– У тебя есть, где жить, в конце концов, – сказала Маргарита как-то особенно твердо.

Все же она у меня умница. А я дурак. Нерешительный, слабый слизняк. Неужели так и буду тут стоять и бесконечно взвешивать «за» и «против»? Представлять, что сказала бы мать или кто-то там еще?

– Одевайся. Поедем на дачу. А там посмотрим.

С плеч Олега как будто упали три горы. Все стало прозрачным и ясным. Даже хмарь за окном показалась теплыми клубами небесного, открытого для всех хамама.

Маргарита подошла совсем близко и, немного смутившись, поцеловала его в щеку. Олег стремительно повернулся, вышел в прихожую и стал надевать куртку, не попадая в рукава. Никто не должен считывать чувства с его лица.

* * *

Олег открыл переднюю дверь самурая и помог Маргарите сесть на пассажирское сиденье. Иван, расположившийся за рулем, недоуменно покосился на внезапную соседку. Олег, пригнувшись, твердо скомандовал:

– Будь добр, пересядь назад, я поведу.

Через минуту, отрегулировав сиденье и зеркала, Олег взялся за руль – он лег в ладони как влитой. Все как бывало раньше: машина стала частью его самого, «сидела», словно хороший костюм.

Олег поймал в зеркале вопросительный взгляд Ивана.

– Маргарита едет с нами.

Самурай уверенно покинул парковочное место и сразу набрал скорость. Давно Олег не чувствовал себя на таком подъеме. Казалось, он может сейчас сделать для жены и мира что угодно: свернуть любые горы и достать любую звезду. Но лучше, чтобы она этой его готовности не видела.

Олег старался вести себя как можно спокойнее, оставаться нейтральным, естественным, независимым. Дворники со скрипом отжимали морось с лобового стекла, но порывы ветра вновь швыряли пригоршни трескучих брызг, заставляя Олега жмуриться. И даже такая погода воспринималась сейчас как союзник, настраивавший на долготерпение. На лице проступила испарина – все-таки она выдавала тревогу и запои последних недель.

Ехали молча. Олег покрутил шайбочку радиоприемника, остановился на чем-то очень знакомом джазовом – сладком и винтажном. Но Марго тут же запротестовала:

– Ой, только не музыку.

Олег нажал на "off".

Перед съездом с трассы Маргарита спохватилась:

– Я же сумку с вещами забыла! Мне и переодеться не во что.

– Не переживай. На даче найдется все, что нужно. Твои вещи постоянно мозолят мне глаза. – Олег исподволь наблюдал за реакцией жены на свою не самую удачную шутку. – В конце концов, выдам свою рубашку и свитер, когда-то они тебе шли.

Он отвлекся от дороги и прямо посмотрел на Маргариту. Ему вдруг так захотелось от нее какого-то теплого контакта.

– Ну да, и твои брюки с кроссовками сорок пятого размера мне очень пойдут, – Марго капризно повела плечом.

Олег так хорошо знал эти ужимки жены, означающие одно: она будет спорить и упрямиться, чем бы это всем ни грозило.

Моя Марго!

* * *

Когда подъехали к даче, совсем стемнело, как будто шел не пятый час, а наступил глубокий вечер. Дождь барабанил на полное фортиссимо по стеклам и крыше самурая.

– Подожди, я достану зонт.

Олег, втянув голову в плечи, выскочил из машины и завозился с замком багажника. Нажимал на кнопку ключа, раздавалось пиканье, но крышка не поднималась. Волосы намокли.

Олег вылез из рукавов, чтобы укрыться курткой с головой. На память пришла первая встреча с Марго – тоже под дождем, – когда с его челки так же сочилась на лоб вода. Но сейчас дождь был теплым.

– Вам помочь? – вышедший из машины Иван натягивал на ходу капюшон ветровки.

Наконец багажник открылся. Олег вытащил зонт и нажал на кнопку автомата.

– Лучше побыстрее открой дом. Ключи ведь у тебя. А коробку потом занесешь.

Олег захлопнул крышку багажника, обошел авто с правой стороны, открыл переднюю пассажирскую дверь и, согнувшись с зонтом, подал Маргарите руку.

Маргарита ежилась от холода в своем блестящем лаковом тренче, поднимала ворот, куталась в тонкошерстяной с бордовыми разводами шарф, но в руку Олега вцепилась. Держа зонт над женой, Олег старался попасть в ее быстрый шаг. Дождь заставлял Марго прижиматься к нему сильнее, и от этого легкая волнующая дрожь поднималась по телу.

Они вошли в открытый Иваном дом, остывший за день.

– Поднимись сразу наверх и посмотри, что там есть в шкафу из одежды. А то в твоих шкурах царевны-лягушки тут долго не протянешь.

Олег деловито принял из рук Марго мокрый, тяжелый, как будто прорезиненный, плащ, определил его на вешалку и прошел в гостиную. Первым делом вставил вилку обогревателя в розетку и выкрутил мощность на максимум:

– Сейчас должно потеплеть.

Через пару минут сверху донеслось досадливое:

– Ну конечно! Здесь только летнее!

Олег поднялся по лестнице. Марго стояла перед открытым шкафом и перебирала все, что лежало на ее, женской, полке. Потом стала перелистывать вещи, висевшие на плечиках.

Олег вытащил самый толстый свой свитер, снял с вешалки клетчатую рубашку и накинул на плечи Марго.

– Это, конечно, не «Макс Мара», но для такой погоды в самый раз. Кстати, свитер я привез из Италии, из дорогого магазина, не помню, правда, какого. Это тебя должно примирить с действительностью.

Марго, стоя перед зеркальной створкой шкафа, приложила рубашку к плечам. Олег поднял упавший на пол свитер, обернул им Маргариту, обнял и прижался губами к ямочке ключицы. Вдыхал аромат ее прохладной кожи вперемешку с пряными духами. Поднимающаяся по телу волна давала о себе знать все явственнее. Виски запульсировали. Как долго он ждал этого момента! Сердце заколотилось. Марго нерешительно замерла в его объятиях, но, почувствовав его сильное желание, лениво отстранилась:

– Давай не сейчас. Мне нужно время.

Олег не сразу отпустил жену, постоял пару минут, зарывшись лицом в ее выгоревшие каштановые волосы.

– Как скажешь…

Медленно разомкнул объятия, собрался было выйти из спальни, но вернулся к шкафу, вытащил из груды вещей свои серые спортивные брюки и бросил на кровать:

– Их можно подвернуть и снизу, и сверху.

Маргарита впервые за все это время улыбнулась:

– Как скажешь…

* * *

В доме постепенно и как-то незаметно стало теплее. На кухне Иван мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, нависая над рабочим столом и окутанными паром кастрюлями. Сегодня он с особым энтузиазмом резал на потемневшей от старости деревянной доске помидоры и сгребал их ножом в широкую красную салатницу из чешского стекла, которую Олег помнил еще с детства. Обычно ее редко использовали и упрятывали куда подальше, но Иван, видимо, решил придать вечеру оттенок праздника, поэтому извлек посудину из каких-то самых дальних буфетных глубин.

Олег и Маргарита сидели на веранде за длинным исцарапанным столом. Электричество решили не включать – через окна гостиной, оставшиеся со времен, когда веранду еще не пристроили, проникал теплый свет большой люстры, придавая всем предметам охряный оттенок. Было холоднее, чем в доме, но большой стол имелся только здесь, да и в теплых вещах по вечерней влажной прохладе сидеть было одно удовольствие.

– Я принесу тебе плед, – предложил Олег больше для поддержания разговора.

Он разминулся в дверях с Иваном, тащившим на веранду поднос с тарелками, приборами и наполненной помидорами красной салатницей. В комнате матери, вернее, в бывшей родительской спальне отыскал на верхней полке шкафа шерстяной клетчатый желто-зеленый плед и вернулся на веранду.

Иван сервировал стол к ужину. Марго смотрела в темное ячеистое окно, за которым различались оголенные кроны кряжистых яблонь на фоне тусклого света уличных желудеобразных фонарей.

– Я так понимаю, у нас на ужин фирменные, от Ельцина, сосиски с макаронами? – Олег, подтрунивая над хлопочущим Иваном, бросил плед на спинку деревянного кресла Маргариты.

– А кому не нравится, может готовить себе сам, – обиженно ответил молодой человек.

– А почему от Ельцина? – спросила серьезно Марго.

– Это мы так шутим, – бросил повеселевший Олег.

– Это не мы так шутим, это Олег Владиленович почему-то решил, что я похож на Ельцина, и постоянно меня дразнит.

– Маленькая поправочка – на молодого Ельцина… К тому же я не со зла, а по-доброму, по-отечески.

Иван взял поднос, еще раз окинул взглядом стол и объявил:

– Сейчас принесу спагетти и будем ужинать.

– А что будем пить? – многозначительно спросил Олег, делая ударение на последнем слове.

– Пить будем чай, зеленый и черный, – уже в дверях бросил Иван.

– И только?! – Олег как будто испытывал всех, включая себя, на прочность.

– И только! – синхронно выпалили Марго и Иван.

* * *

Ужин подходил к концу. Тарелки опустели. Олега, как и остальных, от горячей еды немного разморило и, даже без алкоголя, чуть развезло.

– Олег Владиленович, я все ж таки хотел с вами поговорить, – начал Иван.

– Давай, только недолго, – пробормотал Олег.

– Я серьезно… Это же вам Линц звонил сегодня?

– Ну-у-у допустим.

– Я с ним тоже говорил. Так получилось.

– Как тебе удалось?

– Когда ваш телефон заряжался, а вы взять трубку не могли, – Иван осторожно покосился на Марго, – Линц и позвонил, и я ответил, ну и объяснил ему, кто я такой и почему у меня ваш телефон.

Олег и Марго молчали, настороженно посматривая друг на друга.

– Тогда он и поделился своей идеей, – продолжил Иван. – И я хотел сказать, что все это, возможно, и похоже на авантюру, но имеет смысл. Тем более что я готов вам помочь.

– Это как же? Разыщешь, как Шерлок Холмс, пианиста Обухова в Тихом океане и будешь уговаривать, словно богиня Гея, выступить в паре с алкашом Якубовым? – Олег выдавил из себя саркастичный смешок и с вызовом посмотрел на притихшую Маргариту. – Кстати, Гее уговорить титанов не удалось, если что…

Иван как будто пропустил тираду Олега мимо ушей.

– Я попробую разыскать его через турфирмы, работающие с этим направлением. Моя компания тоже имеет там интерес. И мне скоро все равно возвращаться на работу, отпуск почти закончился. Определив, где Обухов, могу оформить туда командировку. А вот уговаривать будете вы, собственной персоной.

– Вот ничего себе! Я вам что тут, пустое место? – Маргарита решительно повела плечом. – Учтите, одна я здесь не останусь.

– Марго, не горячись. Никто никуда не едет. По крайней мере, пока. – Олег нервно вцепился в грубые подлокотники. – Видели счета, сложенные у телевизора? Там и свет, и газ, и вода за несколько месяцев. А скоро и котел включат на обогрев. Какие тут, к черту, острова в Тихом океане?

– Я бы предположил, что все же в Индийском, – вставил неуверенно Иван.

– Да хоть в Северном Ледовитом! – вскочил Олег и зашагал по веранде, задвигая под стол незанятые кресла. – Ты хоть прикинул, господин туроператор, каких денег это стоит? Откуда они у меня сейчас?

– Ну все ж наши люди Юго-Восточную Азию любят больше, чем Тихий океан и какие-нибудь Кирибати и Гонолулу. Как говорится, проверено опытом. И поиски я бы начал именно оттуда, с самых популярных и любимых курортов.

– Плохо ты знаешь Обухова, он не поедет туда, куда лезут все, а придумает такое, что тебе и в голову не придет, – Олег стоял, опершись на спинку кресла и раздраженно барабанил по ней пальцами.

Но Иван не сдавался.

– Кроме того, я мог бы устроить персональные скидки или вот, к примеру, придержать горящий тур. Так многие подгадывают. Но только это будут скромные варианты, не больше трех звезд. На это я в состоянии вам одолжить…

– Вы с ума сошли? – встряла Марго. – В таких странах и три звезды??? Да это себя не уважать! Если я поеду, то только в пять звезд. А вы, Ванечка, подберете нам то, что получше. Пока вы будете вашего гения по океанам искать, квартира продастся и нужная сумма у нас будет.

Марго говорила безапелляционно. Возразить ей никто не смог. Или не захотел…

XI

Андрей сидел за накрытым белой скатертью столиком в зале для завтраков. Стеклянная стена была раздвинута, за ней открывалось утреннее море, раскинувшееся сразу за бассейном, тентами и линией старых высоких пальм. В этот час бледная водная гладь, тишина и безветрие как будто обрамлялись редким звяканьем приборов и приглушенными разговорами немногих постояльцев. Подтянутый, в белоснежной рубашке и темно-серых брюках официант стал собирать на поднос использованную посуду.

– Еще кофе, сэр?

– Нет, спасибо.

Выбеленная линия горизонта притягивала взгляд. Тишайшее море и безоблачное небо вместе составляли абсолютную гармонию и спокойствие. Ту самую тонику, наипервейшую ступень, в которую должен разрешиться весь этот мир.

Вдалеке показался крошечный треугольник парусника. Как странно: только что его не было – и вот он возник. Притом не заметно, чтобы он куда-то двигался. Время как будто остановилось. Все замерло. В стоп-кадре застыли обычно беспокойные разлапистые листья пальм, ни малейшего колыхания накрахмаленных скатертей на столиках, вынесенных на террасу.

Андрей предвкушал. Наступало самое любимое время суток, когда можно подняться после завтрака в свой номер, повесить на ручку двери табличку "Do not disturb" и полностью отдаться музыке.

Девять пьес Василевского уже успешно разобраны, и, можно сказать, они меня вполне слушаются. Конечно же, и я – их… Иначе невозможно. С этим таинственным, до конца так и не понятным композитором мы все еще идем навстречу друг другу. Надо признать, он не везде открывается охотно. Что-то до сих пор ускользает.

Остались нетронутыми три пьесы, последние из двенадцати. На это уйдет несколько дней, торопиться не хочется. Хочется растянуть удовольствие. То есть еще немного – и цикл будет освоен. Понят. Подготовлен. Можно предлагать для будущих программ. Надо подумать для каких. Пока они никуда не вписываются. А строить весь концерт на неизвестном имени никто не даст. Музыка должна быть узнаваема. Только тогда ее воспринимает публика и продюсеры. В этом Олег прав.

Андрей поднялся из-за стола, бросил на скатерть белую льняную салфетку и еще раз окинул взглядом морской пейзаж с парусником, который все же успел переместиться вправо. Проходя в фойе мимо ресепшена, Андрей кивнул вновь заступившему дежурному, худощавому, как подросток, но с легкой сединой на аккуратно подстриженных висках. Тот повернулся к деревянным ячейкам и вытащил из одной маленький конверт и слюдяной пакетик.

– Мистер Обухов! Одну минуту, пожалуйста… Это просили вам передать.

– Что это? От кого?

– Записка и сувенир, – дежурный с поклоном протянул вещицы.

Из незаклеенного упругого конвертика Андрей достал небольшой листок. Обращались действительно к нему – "Dear Mister Andrey". Он взглянул на подпись – "Master Nok".

Так вот как пишется это имя. Совсем на английское «стук» не похоже.

В записке говорилось: мастер Нок сожалеет, что в прошлый раз не смогла лично провести массаж, и приглашает на сеанс сегодня, в шестнадцать часов, в салон, расположенный по адресу… Если нужно назначить более удобное время, можно позвонить по телефону…

Андрей спросил у дежурного, где это находится. Оказалось, что на соседней улице, в пяти минутах ходьбы от отеля. Дежурный привычно извлек из-под стойки карту острова, развернул перед собой гармошку и обвел несколько раз ручкой указанный дом. Затем нарисовал пунктиром путь от обозначенного крестиком «Тадж-Махала».

– Спасибо, вы очень добры, – в задумчивости произнес по-русски Андрей, сворачивая карту и забирая записку с конвертом.

Дежурный поклонился и пожелал хорошего дня.

– Простите, сэр. Вы забыли…

Андрей оглянулся. Дежурный протягивал ему перевязанный золотистой тесьмой пакетик. Вернувшись, Андрей разглядел в нем яркую, с разноцветным оперением птичку.

Прямо райская…

Он повертел в руках скрипучий сверток. К малиновой головке из папье-маше был ловко приклеен клюв – на вид настоящий, размером с ноготок. Смоляные зернышки глаз блестели любопытством. Натуральные перья на хвосте и крыльях, как и тонкие трехпалые лапки вводили в заблуждение: птичка была как живая, только не в клетке, а в слюдяной капсуле. Андрей не мог понять, что означает этот подарок. Озадаченный, он вновь направился к лестнице.

* * *

У номера Андрея стояла тележка, нагруженная полотенцами и моющими средствами. Горничная как раз закончила уборку и собиралась захлопнуть дверь, но заметив хозяина, несколько засуетилась и оставила номер приоткрытым. Тут же как будто съежилась, пытаясь превратиться в тень, и спешно поклонилась с ладошками у подбородка:

– Morning, Sir.

– Morning.

Андрей был рад: теперь его точно никто не должен беспокоить. Но табличку он тем не менее вывесил – для верности. До сих пор не мог взять в толк, как Олег четыре дня назад оказался на пороге его номера. Почему не позвонил с ресепшена? И когда он мысленно возвращался к этой встрече, какая-то странность царапала изнутри. Как будто что-то осталось недосказанным, недопонятым. Но он уже много раз давал себе слово гнать подальше все, что мешает работе и сосредоточенности. Поэтому…

Он открыл стоявшие на пюпитре переплетенные ноты на десятой пьесе, зафиксировал канцелярским зажимом непослушную страницу и сел за рояль. Подкрутил банкетку, приладился к инструменту. Интересно, почему каждый раз утром ему приходится регулировать ее заново и делать повыше? Как будто за ночь он теряет в росте несколько сантиметров.

Пьеса называлась немного старомодно для начала двадцатого века – «Элегия». Ну что ж… Пусть будут раздумья, тем более после «Бури». Он вгляделся в ноты.

Здесь, в первых тактах, важно найти звуки, которые сразу бы захватили слушателя. Хоть многие и утверждают, что исполнитель играет для себя, это не так. Даже такой эгоцентрик, как я, обязательно должен думать о публике. Иначе какой смысл выходить на сцену? Да, атмосфера понимания или хотя бы желания понять – редкость. Но когда удается попасть… Ради этого точно хочется жить.

Но где, где же эта нота, с которой все начнется? Может быть, в левой руке, где идут вступительные арпеджио?

Первые разложенные аккорды в низких октавах – нащупать здесь нужный нерв? Нет, все не то. Надо искать, пробовать идти дальше. Пусть не в первой строчке, и даже не во второй. Пусть даже не в начале, но это надо найти.

Андрей проиграл пьесу до конца, но «Элегия» как будто не давалась. Вроде бы все понятно: музыка красивая, необычные для того времени гармонии звучат изысканно, местами экстравагантно. Уже этого достаточно. В какой-то момент Андрей задался вопросом, а что, собственно, он ищет. Ответа не было.

Он перешел к отдельным фрагментам, фразам. Повторял их снова и снова, то в левой руке, то в правой, то снова вместе. Наверное, стоит отложить это в сторону. Переключиться. Сделать перерыв. Попить воды. Размяться.

Вид из распахнутого окна был особенно захватывающим. Не мешали никакие пальмы и тенты. Море уже приобрело дневную, более глубокую синеву и чуть волнилось мелкими барашками. Полупрозрачную белесую занавеску нежно перебирал теплый воздушный поток.

Как поступить с массажем, Андрей пока не знал. Он честно признавался себе, что ленив и с гораздо большим удовольствием спустился бы в ресторан при отеле и просто пообедал. А потом снова закрылся бы в номере… Да хоть бы и подремал. Или почитал. Книг с собой он привез предостаточно. С другой стороны, после того массажа он несколько дней чувствовал себя прекрасно: кровь бежала по сосудам как новенькая, боли в спине не возвращались. А все в один голос повторяют, что Нок делает еще лучше. Может, и стоит попробовать.

Время еще есть. Решу потом. И лишние мысли не должны мешать главному…

Андрей снова погрузился в «Элегию». Прошелся по самым технически трудным местам. Некоторые повторил. Листал ноты, пытаясь найти то, что и сам не мог определить конкретно. Но постепенно музыка становилась ближе. Начало в левой руке уже хотелось играть по-другому. И он попробовал сместить акценты… Ничего, можно и так. Но пока этого недостаточно.

Как обычно, он потерял счет времени. Когда посмотрел на часы, было без четверти четыре. Не раздумывая, он встал из-за рояля. Подошел к гардеробу и снял с вешалки доставленную из прачечной тенниску, еще упакованную в целлофан. Переоделся.

Когда Андрей пересекал фойе, часы над стойкой показывали без пяти минут. Но тут рядом. Он должен успеть. В конце концов опоздает, но совсем немного.

* * *

Двухэтажное здание с вывеской «Sun Beach Relax Center» располагалось на тихой обветшалой улочке с узкими тротуарами. Андрей никогда раньше здесь не бывал, хотя этот лаз действительно начинался совсем недалеко от отеля – он свернул на него буквально на первом перекрестке. Вход в центр релакса обрамляли две круглые деревянные колонны, выкрашенные в цвет жирных сливок. Такой же молочно-белой, но несколько облупленной и потертой, местами потрескавшейся была и парадная дверь с ажурной решеткой, закрывавшей верхнюю часть мутного стекла.

На часах три минуты пятого. Он пошатал липкую ручку. Закрыто. И только теперь увидел на белом косяке, чуть за колонной латунную кнопку звонка. Нажал. Где-то в глубине дома раздался приглушенный звук гонга. Как будто в большую медную тарелку ударили завернутым в ткань молотком. Дверь, дребезжа стеклом, отворилась. На пороге стояла типичная местная женщина – невысокая, черноволосая, в облегающей голубой блузке и сизом саронге. Волосы на макушке были забраны резинкой в небольшой хохолок. Она улыбалась и мелко кланялась, вытягивая короткую шею, будто собиралась клюнуть:

– Добрый день, сэр.

– Здравствуйте, – кивнул в ответ Андрей и зачем-то протянул ей записку с приглашением.

– Сюда, пожалуйста.

Женщина деловито засеменила по коридору, округлыми жестами приглашая следовать за ней. Справа и слева – фанерные двери кабинетов. На темных квадратных табличках вместо номеров – схематичные изображения растений. Лотос, орхидея, пальма, листья банана. На стенах бамбуковые панно с восточными пейзажами.

Дневной свет сюда не попадал. Единственная лампа в конце коридора придавала всему вокруг какой-то глинистый оттенок. Было ощущение, что она не освещает пространство, а наоборот – затемняет.

Последняя дверь в углу как раз под этой лампой была открыта. Из нее показалась широконосая брюнетка, так же как и провожатая, в узкой блузке и лиловом саронге. Она тоже кланялась и улыбалась, отчего напоминала пухлую утку, ныряющую в пруд за кормом.

– Мастер Нок?

– Да, сэр, это я.

Ее лицо похоже на луну, когда та висит совсем низко над землей и отчетливо заметны глаза, расплюснутый нос и улыбающийся рот. Неужели это та самая Нок? Она совсем не такая как мать…

Не то чтобы Андрей был разочарован. Просто ожидал увидеть другое. Должно быть, та хрупкая девушка с тонкими чертами лица, которую он встретил однажды на лестнице отеля, настолько связалась с образом массажистки, что он уже не мог представить ее как-то иначе. Сейчас же перед ним стояла крепкая коротконогая женщина, в которой уже не было ничего от юности и хрупкости. Ступни ее, небольшого размера, но грубые, напоминали перепончатые утиные лапы. Крупная голова на куцей шее. Приглушенное освещение не давало возможности подробнее разглядеть лицо, но было ясно: здесь никакого изящества.

– Я вас оставлю… скажите, когда будете готовы.

Нок положила на подлокотник кресла простыни и полотенца и вышла, прикрыв за собой дверь.

Андрей огляделся. Эта комната контрастировала с гостиничным массажным кабинетом во всем. Вместо белоснежных стен – старые деревянные панели. Из мебели – только разляпистое, давно вышедшее из моды кресло в углу. Прямо на полу лежал не то кожаный, не то дерматиновый матрас, напомнивший Андрею мат из школьного спортзала. Невдалеке от изголовья стоял потресканный, красного дерева слон. Из его решетчатой спины торчали ароматические палочки. В кабинете висел тяжелый запах восточных благовоний. Андрей почувствовал как минимум сандал. Казалось, эти душные ароматы пропитали здесь все – стены, простыни и даже панно с драконом на стене.

Рядом с панно он заметил застывшего небольшого геккона. Андрей уже успел привыкнуть к этим безобидным ящеркам. Они встречались здесь повсюду – в ресторанах, на деревьях, изгородях, на любой стене, где отпечаталось солнце, и на плиточной дорожке, ведущей от его корпуса к морю. Этот геккон, сероватый и шершавый, тоже как будто потертый, очень вписывался в общую обстановку. Он прилип надолго и как будто всем своим видом напоминал, что драконы живут не только в сказках и он ничуть не хуже того, который извивается на панно.

Ну что ж, попробуем расслабиться и здесь…

Он разделся. Развернул и накинул на себя простыню. Она была влажноватой и как будто пахла землей. Свежести, которую ожидал Андрей, он не ощутил.

Улегся на мат, застеленный такой же сырой простынкой, и прямо перед лицом увидел смятую салфетку, оставшуюся от предыдущего посетителя. В углу шевелились легкие клубочки пыли. Ему отчаянно захотелось вернуться в свой белоснежный номер, но было поздно. В дверь постучали, и он услышал голос Нок.

– Мистер Андрей, вы готовы?

– Готов, готов.

Нок сдвинула простыню, оставив прикрытыми только ягодицы. В отличие от предыдущей массажистки, начала она со ступней: раскачивала их из стороны в сторону, нажимала то тут, то там и приговаривала:

– Расслабьтесь, пожалуйста. И не волнуйтесь. Поспокойнее.

Ее движения были более решительными, сильными и уверенными, чем у Фуенг. И Андрей даже растерялся: ему казалось, еще немного, и энергичная утка сделает больно. Попросить ее остановиться? Неудобно. В конце концов, он не какая-то там кисейная барышня.

Ничего, потерплю…

Нок как будто услышала мысли Андрея и перешла на мягкие, нежные, плавные поглаживания – икры… бедра…

Он успокоился, смирился с происходящим.

Осталось совсем немного… Возвращусь в отель и больше никому не дам себя беспокоить.

Когда Нок перешла к спине, Андрей почувствовал, что наконец привыкает к ее манипуляциям и даже расслабляется. Лишь тычки локтями заставляли его опять напрягаться и ждать боли.

– Перевернитесь.

Андрей, как и в первый раз, немного запутался в простыне. Нок помогла выдернуть край ткани, и он улегся на спину поудобнее. Мастерица ловко подложила ему под голову свернутое валиком полотенце.

– Вы должны расслабиться… Но у вас не получается. Вот, выпейте, будет полегче.

Она поднесла стакан с трубочкой и такой же охряной, как все вокруг, жидкостью.

– Что это?

– Холодный чай… Чтобы лучше расслабиться. Пейте. Сразу почувствуете себя спокойнее.

Андрей приподнялся и, игнорируя трубочку, большими глотками осушил стакан. Зеленый чай он всегда любил. Но зачем его делать таким сладким?

Сахар здесь явно лишний. Ну да ладно. Недолго осталось.

Поправив под собой жиденький валик, Андрей вновь устроился поудобнее. Закрыл глаза. Голова поплыла. Внутри зазвучали любимые багатели. Прикосновения Нок напомнили о Диане, ее флейте и то самое соло из «Фавна».

Интересно, где она сейчас… Репетирует? Пьет кофе и подбирает крошки печенья, рассыпанные по блюдцу? Так может только она.

Он почувствовал себя снова с ней, как тогда, в гостинице перед отъездом из Экса. Они стояли в душе под теплыми струями, и он отодвигал ее каштановые волосы, по которым стекала вода, и искал губами сначала шею… потом грудь… Теплая влага и больше ничего.

Солнце стояло над выбеленным горизонтом. Сквозь полупрозрачное марево над морем пробивались мерцающие блики света. Он чувствовал себя невероятно легким, он мог взлететь, и вот он уже парит, поднимается над дымкой все выше и выше… Здесь, вдалеке от берега и сияющей глади моря, туман разошелся на мягкие клочья, на пряди, подкрашенные сверху солнечным розовым золотом. С ними можно было плыть и плыть бесконечно. Его как будто качало в теплом влажном мареве, и было так хорошо… как тогда с Дианой… Дианитой…

Андрей просыпался медленно и вязко. Вернее, ему совсем не хотелось возвращаться в реальность. Он сжимал в объятиях хрупкое тельце Дианы. Ее прохладные, рассыпающиеся по плечам волосы, нежная оливковая кожа – нескончаемое блаженство. Выходить из неги не было никаких сил. На полу горели расставленные по периметру комнаты свечи, испуская дурманящий пряный аромат.

В голове чувствовалась непривычная тяжесть. Андрей потянулся, и девушка повернулась к нему лицом, на котором маской застыла виноватая улыбка, а в слегка раскосых глазах читался непонятный страх.

Это же не Диана!.. Но вполне могла бы ею быть. Или стать… Какие умные, пытливые глаза. И тонкие чувствительные пальцы. Как будто она родилась с музыкальным даром. И такая юная… У нее все впереди. В том числе слава.

– Кто ты? Откуда взялась? – Андрей был расфокусирован, он еще не совсем пришел в себя.

В коридоре послышались шум и крики. Дверь с треском распахнулась, и Андрей увидел прямо перед лицом пропыленные грубые ботинки. Поднял взгляд. Полицейские: старший, в темно-синей форме и фуражке с красным околышем, отдавал отрывистые указания трем рядовым. Один схватил девушку за тонкую руку и буквально сдернул с ложа, в которое превратился старый массажный мат. Андрей подтянул простыню к подбородку и в ужасе озирался, ожидая, когда наконец появится тот, кто объяснит это недоразумение.

Старший бросил Андрею в лицо его скомканную одежду и что-то резко прохрипел, указывая пальцем на девушку. В его устах местный язык совсем не был похож на птичий.

– Я не понимаю. Вы может говорить по-английски? – Андрей старался сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

Узнать бы, что происходит, но что-то ему подсказывало: это бесполезно.

Смирись и делай то, что они говорят. Если поймешь, конечно.

Полицейский говорил все громче и злее, почти срываясь на крик. Он пнул ногой мат, отшвырнул свечу, отчего та покатилась и, испустив чад, слава богу, погасла. Тут вбежала встречавшая Андрея черноволосая женщина и быстро-быстро латунным половником погасила свечи. Движения ее были деловитые.

Андрей поспешно натянул слаксы и тенниску.

– Что происходит? Я пианист из России. Это какая-то ошибка.

Мгновенно на его запястьях щелкнули непонятно откуда взявшиеся наручники. Кожу защемило, Андрей зашипел от боли. Изнутри обдало тяжелым холодом. Стало по-настоящему страшно.

Главный, щеря обезьяньи клыки, продолжал отдавать распоряжения на местном языке и бросался на Андрея с вопросами.

– По-английски, прошу вас! – почти умолял Андрей.

Рядовые полицейские переворачивали и двигали все, что было в комнате. Они активно что-то искали под матом, под слоном, под брошенными на полу подушками, кратко перелаиваясь между собой.

– Я повторяю, это ошибка. Я должен позвонить в консульство.

Наконец, старший дал отмашку, другой пихнул Андрея в спину, мотнув головой в сторону коридора. Все направились к открытой входной двери. Работницы салона куда-то попрятались. В дверном проеме на фоне густого ночного неба крутили огнями полицейские мигалки.

Вышли в настоянный южный воздух. В заднем стекле темного с белой полосой седана как будто на секунду проступило широкоскулое лицо той самой местной Дианиты.

Полицейские подтолкнули Андрея к автомобилю, напоминавшему «уазик», и задвинули на середину заднего сиденья, затеснив с обеих сторон.

– Мне надо позвонить…

От отчаяния Андрей перешел на русский – ему отвечали на местном.

Машина выехала на освещенную фонарями улицу, где он обычно обедал, прогуливался, заходил из любопытства в сувенирные лавки. Сейчас все выглядело странно. Мимо проплывали витрины магазинов. В кафе и барах горбились последние посетители – те, кому всегда напоминают, что заведение закрывается. По отполированной шлепанцами туристов плитке променада брели утомленные вечерними возлияниями отдыхающие. Кто-то объяснялся с таксистом, согнувшись над открытым водительским окном машины. Глубокая ночь…

Только сейчас Андрей вспомнил про свои часы, вероятно оставленные в массажном кабинете. Рука без часов была бы голой, если бы не тугие полицейские браслеты. Не велика ценность эти «Лонжин», но все же жаль. Он к ним привык. Давно служившие ему вещи он любил.

Надо что-то делать. Как-то слишком покорно я дал себя арестовать. Как будто и вправду в чем-то виноват. Но полиции лучше не сопротивляться. Пока. А то будет только хуже. И при первой возможности требовать переводчика. И срочно звонить в посольство или консульство. Просить адвоката. Но они и сами должны предоставить защитника. Главное – не упустить ничего из виду…

Но что вообще произошло? Не понимаю. Откуда взялась эта девушка, считай в постели? Неужели из-за нее? Но мне же объясняли, что здесь все не так строго. Здесь же католики, не мусульмане какие… Вон, западные люди сюда специально приезжают за этим. И жен себе находят. Но что, что я сделал не так?! Боже, голова просто раскалывается.

Машина остановилась у приземистого здания с бетонными арками по грубому фасаду. Горела лишь часть вывески – в итоге это место носило загадочное название «PULIS». Последняя S вибрировала и дрожала, отчего получался эффект удвоения.

И сюда добрался джойсовский дух. Видимо, быть мне вечным странником…

Улица была не такой освещенной, как променад, и полицейский участок служил главным фонарем района. Бесцеремонные руки выволокли Андрея из машины и подтолкнули в сторону входа. Через фойе с гудящим дневным светом и вентиляторами, шлепавшими под потолком, Андрея повели по коридору – вдоль черной решетки, за которой смутно угадывались какие-то полуголые люди. Кто-то сидел или лежал, поджав ноги, на лавке у серой бетонной стены, покрытой плесневелыми разводами, кто-то забился в угол, опустив голову на колени.

Вошли в тесный кабинет. Над заваленным бумагами столом склонился сотрудник. Видна была только его макушка, на которую словно плеснули черных чернил. Он усердно от руки заполнял какой-то бланк. Рядом с бланком лежали вещи Андрея, которые вытащили из карманов брюк и отобрали еще в массажном кабинете: кошелек, телефон, носовой платок, пластинка жвачки Wrigley's. На правом краю стола размещался серый замызганный компьютер с монитором-телевизором.

Андрею указали на хлипкий стул. Пишущий перешел к односложным вопросам на английском. Андрей даже обрадовался: наконец его кто-то поймет. Он стал терпеливо отвечать.

– Андрей…

– Обухов…

– Российская Федерация…

– Пианист…

Когда полицейский опять перешел на местный, Андрей в отчаянии закричал:

– Мне надо срочно позвонить в посольство! Или в консульство!

Он не узнал свой голос.

Не хватает только с катушек слететь. Спокойно. Наше дело правое…

Он в бессилии откинулся на спинку стула, вытянул ноги. Пишущий заговорил с полицейским, стоявшим у Андрея за спиной. Они заспорили. Андрей не понимал, о чем речь. Затем отрывистым движением пишущий, с укором глядя на коллегу, повернул стоявший на столе телефон к Андрею.

– Я не помню номер.

Сотрудник поднялся из-за стола, вновь заспорил с сопровождающим и вышел из кабинета. Стало тихо. Только деревянный вентилятор на потолке, как будто в замедленной съемке, чуть подрагивая, тягуче ворочал своими закопченными крыльями.

Андрей не знал, сколько прошло времени, казалось – вечность. Полицейский вернулся и протянул ему заламинированный, как меню в дешевом ресторане, список телефонов консульств разных стран. Потом придвинул брякнувший аппарат к себе и стал коричневым указательным нажимать на кнопки. Из трубки доносились длинные гудки. Им не было конца.

– Все спят.

Нахмурив дегтярные брови, сотрудник недовольно зыркнул на коллегу, помедлил и настучал еще номер. Андрей напрягся: он понимал, что так долго продолжаться не может, у кого-то лопнет терпение. Или у полиции, или у него. И ему не поздоровится в любом случае. Он испугался сам себя. Как бы не наломать дров на эмоциях и усталости. Да еще эта распирающая головная боль. От нетерпения он раскачивался на своем стуле взад-вперед, баюкая наручники.

Наконец в трубке кто-то заговорил по-английски – как будто автоответчик. Гудки, пиканье, человеческий голос. Полицейский сразу же затарахтел по-местному. Через несколько минут он передал нагретую трубку Андрею.

– Здравствуйте, здесь какое-то недоразумение. Мне нужна помощь.

– Здравствуйте, господин Обухов, – ответил сонный мужской голос. – С вами говорит дежурный посольства Курбаткин. К сожалению, сейчас ни с кем не смогу вас соединить. А я не уполномочен…

– Послушайте, они даже не говорят по-английски. Что я натворил?

– Разве вы не поняли? – лениво, с зевком, спросил дежурный. – Они сообщили, что на вас донес отец несовершеннолетней. Что вы ее склонили к незаконной сексуальной связи. А здесь это серьезное преступление.

– Чепуха какая-то. Никого я ни к чему не склонял.

– Слушайте, при всем уважении… Дело серьезное, вне моей компетенции. Потерпите до утра, вас свяжут со специалистом, наверняка потребуется целая процедура.

В посольстве положили трубку. Андрея пробил озноб. Мысли путались.

Думай, думай, думай… Так всегда учила мама.

Боже мой, знала бы ты, что, после всего случившегося в Москве, происходит со мной здесь. Где конец моим бедам?

* * *

Полицейский ткнул Андрея в спину, закрыл с громким лязгом решетку и жестко провернул ключ в замке. «Обезьянник». Это слово не сразу всплыло в сознании Андрея, но теперь, когда оно зазвучало внутри с какой-то вычурной издевательской модуляцией, он проговаривал его вновь и вновь, буквально изводя себя мыслью «до чего же ты докатился». Запястья болели, истерзанные наручниками. Слава богу, их сняли. Уже легче.

Андрей замешкался у входа в камеру, не зная, где лучше приткнуться. Поискал глазами место на скамье вдоль длинной стены, чтобы подальше от соседей. Но все распределились как-то уж больно равномерно, и свободного пространства особо не наблюдалось. На полу у боковых перегородок тоже занято – там арестованные лежат, вытянув ноги на потемневшей от грязи плитке.

Наконец старик в ветхой футболке и просторных шортах, сидевший по-турецки с краю, почти в углу, подвинулся. Андрей кивнул и плюхнулся на освободившееся место. Голова гудела. И как будто с ней в унисон ныли лампы дневного света в конце коридора.

В камере было темно. Но глаза постепенно привыкали. Только к духоте, висевшей здесь, привыкнуть было невозможно. Ток воздуха от вентиляторов сюда не доходил. Микс из запахов крепкого мужского пота, грязных тел, нестираной одежды, мочи стоял плотно и побеждал нечто химическое с навязчивым ароматом гнилого абрикоса. Видимо, робкие попытки уборок здесь бывали, но перед густым и духовитым слоем жизни оставались бессильны.

Лежавший слева мужчина в майке, которая когда-то была белой, зашевелился, вытянул ноги с черными пятками, уперся ими в Андрея. Приподнявшись, уставился на новичка заспанными глазами. Сел, немного подумал и опустил ноги на пол.

Андрей медленно закрыл веки. Не видеть. Не смотреть. Не замечать. Не реагировать. Подумать, что делать дальше. Но сосредоточиться не получалось. Он устал.

В дальнем коридоре выключили свет. Все погрузилось в серую тьму и тишину. Наступали предрассветные часы, когда чернота южной ночи редеет, и скоро все окрасится каким-то безысходным белесым цветом. Андрей никогда не любил это время суток. А сейчас, в этой обстановке, оно сделалось и вовсе невыносимым. Тревога перерастала в жуткий, до костей пробирающий страх.

Наконец он задремал, притулившись спиной к жесткой бетонной стене, скрестив руки и опустив голову. Грань между сном и реальностью стиралась. Серые сумерки вибрировали, входя в резонанс с внутренним трепетом. Иногда полумрак оживал. Что-то невидимое шуршало в углу. Крыса? Нет. Просто пошевелился тот, кто лежал на полу справа.

Андрей еще глубже погрузился в тягучую дрему…

Хорошо снова сидеть за роялем в своем океанском сюите. Вот только пальцы как будто не мои, а чужие. Но Василевского исполняют как надо. И номер – не номер, а огромный белый зал, заполненный публикой. Все одеты как тогда, в Венеции, в черные вечерние платья и смокинги, золотые украшения лоснятся в приглушенном свете гаснущих люстр. И вот уже звучит «Элегия», но распахиваются панорамные окна и в номер-зал врывается высокая океанская волна. Как такое возможно? Качаться на воде в открытом море и продолжать играть! Такого с ним никогда не было. Главное – не останавливаться. Публика не простит. После «Элегии» еще три пьесы, и хотя они проработаны не так, как предыдущие девять, сыграю и их. Я же помню все с того первого раза, когда увидел ноты. И бисы! Наверняка будут бисы. Но как же я их не люблю. Неужели люди не понимают?.. Но где же публика? Куда все подевались? Ну и бог с ними. Он все равно должен доиграть. Конечно, на волнах не очень удобно – рояль качается, ускользает из-под рук.

Андрей очнулся оттого, что ему на лицо село какое-то насекомое. В панике стряхнул цепкое существо и несколько раз отмахнул от себя нечто, трепещущее крыльями. Ему рассказывали о местных гигантских летающих тараканах, но в отеле такой гадости не водилось. Здесь же все было иначе.

Его сосед с черными пятками подскочил к решетке, застучал по ней шлепанцем и что-то закричал. Приковылял заспанный дежурный, отворил лязгнувшую дверь и повел скандалиста в дальнюю часть помещения.

Молочный свет уже вползал сквозь не закрашенные cверху окна по другую сторону коридора.

* * *

– Попробую вам объяснить…

Напротив Андрея расположился невысокий мужчина лет сорока, абсолютно непримечательный, какой-то безмастный – маленькая голова сидела почти без шеи на приподнятых плечах. Симпатичными казались только живые светло-карие глаза и высокий лоб с залысинами. Серые костюмные брюки и желтая рубашка с закатанными рукавами выдавали чиновника со стажем. Слабой уступкой климату была лишь расстегнутая верхняя пуговица да приспущенный полосатый галстук.

В маленькой комнате с тусклым зарешеченным окном они были одни. Голый квадратный стол и два стула на металлических ножках. Больше ничего.

Визави Андрея достал из сумки бутылку с водой и одноразовые стаканы.

– …кстати, у меня для вас сэндвичи. Вас кормили?

Андрей вспомнил утренний рис в пластиковых плошках. Воду пришлось просить отдельно.

– Спасибо, я не голоден.

– Что я хочу сказать, – начал чиновник, наливая воду в стаканы. – Я не тот человек, который должен сидеть здесь и решать ваш вопрос. Я сотрудник торгпредства. Посольские любят скидывать на нас свои задачи. Знаете ли, у нас с ними свои счеты. Хотя у посольских между собой разборки еще похлеще. Чистые, нечистые… Ну вы понимаете, о чем я.

– Не понимаю. Но это для меня сейчас и неважно. Ведь так?

Андрей не мог дождаться, когда присланный товарищ перейдет к его проблемам, и уже терял терпение.

– В общем, вы правы. Просто должны знать, почему в посольстве вашей ситуацией занимаются те, кто не должен, и не занимаются те, кто должен.

Андрей был на грани.

– Но послушайте. Неужели так сложно разобраться в таком очевидном деле. Произошло недоразумение…

– Извините, вынужден вас прервать. Уважаемый господин Обухов, повторюсь. Я, Матвеев Юрий Алексеевич, сотрудник торгпредства, оказался здесь неподалеку по делам фирмы, с которой мы сотрудничаем. Мне позвонили от самого посла и попросили навестить вас и по возможности помочь.

– Ну так помогите, наконец! Что вы все ходите вокруг да около? – Андрей вспылил и тут же пожалел об этом.

– Знаете что, господин Обухов? Вам придется набраться терпения. Вы, конечно, известный человек, можно сказать, знаменитость. Наверняка, избалованы вниманием, как все подобные вам. Может, даже заслуженно… Не знаю, не слушал вас никогда, не доводилось.

Андрей вскочил из-за стола и заходил взад-вперед, закатывая глаза и постанывая.

– Хорошо, господин Обухов. Перейдем к делу.

Со скрежетом развернув стул, Андрей сел и скрестил на груди руки:

– Я весь внимание.

– Так вот… Вам вменяется в вину, что вы склонили к сожительству, вернее, к сексуальной, так сказать, близости несовершеннолетнюю девочку. О чем и заявил в полицию ее отец. И как мне сообщили, полиция вас арестовала как раз на месте преступления, когда вы находились, кхе-кхе… – он глотнул воды и продолжил: – Извините, когда вы находились, так сказать, в обществе этой очень юной особы.

– Но послушайте, – Андрей не знал, как реагировать. – Этого просто не может быть! Все, кто меня знает, подтвердят, что…

Торгпредский устало склонил голову и исподлобья, тяжелым взглядом посмотрел на собеседника:

– Вы мне позволите договорить?

– Извините…

– В этом отделении полиции они не держат никого больше двух суток. Либо отпускают, либо переводят в следственный изолятор в соседнем городе. Уже не курортном. Там обычные камеры – с туалетом, водой, едой. Но формально это еще не тюрьма. Настоящая тюрьма в столице, туда везут через месяц или два, после всех следственных процедур, если будет доказана ваша вина, а суд вынесет решение. Местного адвоката вам предоставят уже в следственном изоляторе. Он должен говорить по-английски. Иностранцев здесь много попадает в передряги. Поэтому повторюсь: терпение и еще раз терпение.

Андрей сидел, закрыв глаза ладонью.

Слов нет. Занавес.

– По своему опыту, могу добавить, – продолжил торгпредский, – с такими делами, как ваше, здесь часто связано вымогательство. Народ местный беден. А вы для них богач. А если популярны или знамениты, богач вдвойне. Вернее, вас точно в покое не оставят. Вы для них дойная корова. Или шанс. Шанс заработать и решить много проблем. Так что мой вам совет: постарайтесь аккуратно доказать, что все это подстроено.

– Вам легко говорить…

Но к Андрею уже возвращалась смутная надежда.

– У вас же есть влиятельные друзья… Пусть они вмешаются. Кстати, СМИ сейчас разнесут новость про вас по всему миру. Так что готовьтесь.

– О, только не это!

– Еще будут смаковать подробности. Если не хватит, выдумают.

Торгпредский хитро подмигнул и стал собираться.

* * *

Камера, куда вернулся Андрей в сопровождении дежурного полицейского, теперь была почти пуста. Лишь старик сидел в той же позе в своем дальнем углу, да какой-то новенький непонятного возраста скорчился на скамье прямо напротив двери. Только сейчас Андрей почувствовал, как он устал. Навалившаяся тяжесть казалась невыносимой. Из последних сил он опустился рядом со стариком и закрыл глаза.

Влага и послеполуденная духота окутывали словно ватой. Промокшая от пота тенниска прилипла к спине. Больше всего сейчас хотелось под прохладный душ. Но надо сосредоточиться. Обдумать все, что сказал торгпредский.

Неужели вымогательство? Но тогда зачем меня упрятывать сюда? Настолько усложнять жизнь? Почему бы не провернуть все то же самое, но без участия полиции? Ах да, арест повышает ставки. И денег можно просить больше. Меня легко запугать полицией. Или им так кажется. Но почему же «кажется»? Все так. Человек, далекий от криминала, любое задержание воспримет как конец света. Рассчитали все точно. Но получается, что с полицией можно договориться? И хорошо ли это для меня? Глупый вопрос. Однозначно плохо – уже потому, что я здесь. Стоит мне предложить взятку, как в тот же день мир узнает об этом. И тогда мне точно не отмыться.

Переходим к другому сценарию. Я дожидаюсь адвоката. Нормального следствия. Но может ли быть в моей ситуации нормальное следствие?

Лязг решетки заставил вздрогнуть. Охранник впустил женщину, которую Андрей видел со шваброй в руках в коридоре, когда его утром вели в туалет. Она держала поднос с тремя пластиковыми мисками и бамбуковыми палочками. Обед. Мгновенно миски оказались в руках арестованных. Решетка вновь лязгнула. Женщина с охранником скрылись за углом коридора.

Лапша в миске напоминала «Доширак», только что залитый кипятком и еще не успевший настояться. Андрей так и не научился толком обращаться с палочками. В ресторанах всегда просил приборы. Видимо, напрасно.

Старик и новенький перекинулись непонятными фразами. Молодой хихикнул, поглядывая на растерявшегося Андрея. Старик, безучастный ко всему, сосредоточился на своей лапше и эмоций не показывал.

Андрей неуверенно поболтал палочками в миске, но вода уже остывала и мучные кудряшки не становились мягче. Он видел боковым зрением, как ловко управился со своей порцией новичок: выпил разом всю жидкость и шустро, палочками, подобрал со дна все лапшинки. Старик явно растягивал процесс. Наверное, хотел насытиться или просто занимал себя хоть каким-то делом.

Когда из-за угла показалась все та же парочка, охранник и уборщица, Андрей поспешно выпил солоновато-острый бульон и кое-как подгреб палочками ко рту распустившиеся спирали.

Женщина поставила посуду на поднос, уложила кучкой палочки и удалилась. Охранник со скрежетом повернул ключ в замке. Связка увесисто звякнула, и снова все затихло. Только где-то далеко слышались телефонные звонки и каркающий голос отвечающего дежурного.

Будто я в каком-то кино. И я его уже видел. Дежавю? И что это значит? Или я внутри своего сна? Сейчас немного подремлю, и надо будет позвонить домой. Мама же волнуется…

Андрей провалился в забытье.

Он видел свою помолодевшую мать, в том стареньком, с меховым воротником пальто, запомнившемся ему с детства. Он сидел в санках, которые мама тащила на длинной бельевой веревке по едва покрытому первым снегом тротуару. Ее черные толстые каблуки стучали об асфальт. Из-под полозьев раздавался скрежет. Он становился все громче и настырнее…

Андрей очнулся оттого, что охранник никак не мог провернуть застрявший в замке ключ. За охранником переминались четверо. Двое в форме привели двоих в наручниках. В раздражении полицейский дергал решетку, и она гремела на весь коридор. Наконец замок поддался. В камеру ввалились крепкие молодые люди. Полицейские сняли с них наручники и вышли.

Накачанные бицепсы, расправленные плечи, обтянутые фирменными дорогими футболками – все это делало парней непохожими на среднестатистических представителей местного населения. Первый обвел наглым, оценивающим взглядом сидевших на скамье. Резко плюхнулся рядом с пацаненком в углу и с силой его толкнул. Молодой безвольно повалился на пол. Второй «спортсмен» вальяжно расположился здесь же, широко расставив ноги. Упавший быстро перебрался к стене поближе к старику. Все на время замерли.

Андрей напрягся. Он чувствовал на себе нахальный изучающий взгляд. Это жутко нервировало. Но он напомнил себе установку – не замечать и не реагировать. Вскоре «спортсмены» принялись о чем-то жарко спорить и про остальных как будто забыли.

Старик подвинулся ближе к Андрею и что-то зашамкал беззубым ртом прямо в ухо. Одновременно кривым пальцем он тыкал в свой сжатый левый кулак, указывая на фаланги и мотая головой.

– Окей, окей, – только и мог ответить ему озадаченный Андрей.

Хотелось, чтобы все отвязались. Сидеть спокойно с закрытыми глазами, в своих мыслях, чтобы никто не мешал, – видимо, теперь он будет об этом мечтать все ближайшее время…

* * *

Кто-то резко потряс его за плечо. Андрей с трудом разлепил веки. Над ним склонился один из «спортсменов». Второй придвинулся совсем вплотную. Андрей чувствовал напор его мускулистого бедра. Первый что-то спросил. Андрей не понял и только отрицательно покачал головой. Второй дал какие-то указания дружкý, и тот продолжил, но уже на плохом английском:

– English?

– Нет. Русский.

– Oh, Russia? – Он разулыбался и ударил себя, а потом Андрея кулаком в грудь. – Kaibigan… friend…

– Отлично, – Андрей поднял большой палец вверх.

Второй «спортсмен» еще шире расселся и скрестил руки на груди. Только теперь Андрей заметил на фаланге его указательного пальца набитые цифры. Сообразил, что пытался сказать старик.

– Iyan ang… we help you, – первый явно на чем-то настаивал. – You to be one of us.

Он размашисто жестикулировал и тарахтел на какой-то жуткой смеси местного и английского. Но чувствовалось, что он не раз имел дело с иностранцами. Андрей понял, что лучше всего до конца играть роль русского, плохо говорящего по-английски.

– Kaibigan… understand?

– Извините, не понимаю…

Андрей старался улыбаться как можно простодушнее, хотя это давалось нелегко.

«Спортсмен» еще долго размахивал руками, предлагал Андрею сигареты. Из всей тарабарщины можно было уловить, что эти ребята из какой-то местной группировки. Берут под свою опеку неопытных арестованных, убеждая, что с ними безопасно в тюрьмах, где ужас и жуть. Видно, старик – тертый калач и пытался до него донести: держись от этих бандитов подальше.

На все предложения «спортсмена» Андрей продолжал улыбаться, качать головой в знак согласия, поднимать вверх большой палец и повторять «сорри, не понимаю». Спортсмены еще какое-то время пререкались между собой, потом переместились в свой угол и затихли.

Надо пережить еще ночь. Найти удобную позу, поспать, иначе можно сойти с ума. Больше двух суток здесь не держат. Может, за оставшееся время что-то прояснится и его отпустят. А может, и нет. Андрей опять хотел сосредоточиться на каких-то дельных мыслях, но сознание плыло. Усталость от жары, духоты, неудобной скамейки наваливалась, и он отключался…

* * *

Утром охранник по-петушиному выкрикнул нечто, отдаленно напоминающее фамилию «Обухов», открыл решетку и отвел Андрея в ту же комнату, где была встреча с торгпредским. Андрей сел, сложил руки на голый стол, уронил на них голову и стал ждать. Прошло какое-то время, и ему показалось, что из коридора доносится голос Олега.

Ну вот и галлюцинации. Что дальше? Все же надо как-то удерживать себя в форме и в этих обстоятельствах…

Дверь распахнулась, и на пороге появился человек, которого он знал большую часть жизни.

Андрей буквально онемел. Олег был улыбающийся, свежий, от белизны его рубашки резало глаза. Он принял театральную позу, широко распахнув руки, как будто приглашая в свои объятия:

– Ну что, мой друг, давно не виделись? Чуть свет, и я у ваших ног.

Он тряхнул выгоревшей кудрей, на лице мелькнула грустная улыбка. Пытается в своей манере шутить и веселить.

Андрей привстал из-за стола больше от изумления, чем от желания обниматься. Но Олег все же припал на секунду и похлопал по плечу:

– Можно не вставать. Я и так понял, ты рад меня видеть. Впрочем, как всегда.

– Ты даже не представляешь, как я рад. Наверное, как никогда… Извини, – спохватился Андрей, почувствовав, что ляпнул не то.

Олег поднял с пола пакет, брошенный им у двери, как только вошел, и начал доставать бумажные коробки с местным фастфудом, большой пластиковый стакан с кофе.

– Не извиняйся, лучше поешь сначала, потом все обсудим.

– Но откуда ты взялся? Ты же должен был улететь сразу после нашей встречи. Ведь так?

– Все так. Но знаешь, что-то прямо в груди торкнуло, надо остаться, и все тут, поплавать, отдохнуть пару-тройку дней… Когда еще придется побывать в таком раю?

– Кому рай, а кому не очень.

– …Да просто хотелось погреться, – Олег как будто не услышал Андрея. – В Москве сейчас так промозгло. Ну а когда я узнал, что тебя арестовали, то понял: не уеду, пока не пойму, что же на самом деле произошло и как помочь.

Олег вытащил из шуршащего пакета мятую газету и бросил на стол.

– Вот, полюбуйся, даже местная пресса о тебе написала. Кстати, все это надо досконально изучить, прежде чем делать выводы. Каких только версий уже ни напридумывали! Говорят, вчера в эфире московского радио Бодренко таким соловьем заливался… словно ничто его в жизни так не вдохновляет, как твои неприятности… Знаешь, есть такие люди. Чужие успехи их так расстраивают, что они прямо кушать не могут. Зато неудачи радуют. Шакалы, просто шакалы. Но ничего… Мы пойдем, как говорится, другим путем. Я лично сделаю все, что в моих силах… Да ты кофе-то пей, пока совсем не остыл.

Олег придвинул поближе к Андрею стаканчик и открыл покосившуюся, из мягкого картона, коробку с рисом и креветками.

– Ой, черт, они только палочки дали! Но как-нибудь справишься?

Комок в горле не давал Андрею вдохнуть, не то что пить или есть. Он не мог произнести ни слова. Олег его растрогал. На такое отношение Андрей совсем не рассчитывал. Какие-то неясные воспоминания из другой, далекой, почти забытой жизни накатывали и готовы были пролиться слезами.

– Да, чуть не забыл. Твой друг и давний поклонник, сумасшедший Гонсалес, уже спешит на помощь. Летит прямо сюда, с какими-то немыслимыми пересадками. Все как обычно, в его духе. Полон решимости тебя вызволить. Никто не понимает, в том числе и я, что он может сейчас сделать, но… тем не менее.

Какой же я дурак… Отказать другу в такой легко выполнимой просьбе! Сейчас бы вместе готовили программу. А может, уже бы и выступали. В лучших европейских залах… И слушатели были бы только благодарны. Но нет. Гордыня. Так тебе и надо. Ты наказан, и поделом… И еще добавят, и будут правы. За грехи надо отвечать. И Олегу скажу как есть. Что я был неправ. А он молодец, настоящий друг, не то что я…

Андрей хотел было перебить Олега, но все не решался. Какое-то смутное, едва уловимое чувство его удерживало. И чем больше Олег говорил, тем больше Андрей цепенел. Не понимал, что происходит. Как будто чья-то призрачная ладонь зажимала рот. И все чувства и воспоминания, поднявшиеся с глубокого дна, так и остались внутри.

А друг продолжал рассуждать, что поможет, а что абсолютно бесполезно. Кого бы хотелось подключить, а кого точно подпускать к этому делу не стоит. Олег произносил неизвестные Андрею имена и фамилии, спрашивал, что тот думает об этих людях, можно ли им доверять, выступят ли они в защиту. Андрей только пожимал плечами. Но Олег все сильнее заводился от своих идей и соображений. Сел на своего конька: всю энергию, талант общаться с людьми он сейчас направит на эту беспрецедентную ситуацию.

От нетерпения Олег не мог усидеть на месте. Мерил своим размашистым шагом комнату от окна к двери, словно сейчас или никогда следовало найти тот самый верный ход, который бы поставил точку в этом деле.

Андрей, напротив, как будто отключился от всего. Кофе остыл, но так было даже лучше. Большими глотками Андрей осушил стакан и приступил к содержимому картонной коробки. С палочками он уже неплохо справлялся.

– Ну что, тебе хоть немного полегче?

Олег выдохнул, хлопнул ладонями по столу и сел.

– Да, конечно… спасибо тебе, – немного растерянно проговорил Андрей.

– Что ты все молчишь? – Олег смотрел в упор. – Не веришь… что я могу реально вмешаться?

– Ну почему… Без тебя было бы совсем тоскливо. Завтра меня увозят в Декалот, в тюрьму досудебного содержания. Что будет дальше, одному богу известно. Ты слышал, в местных тюрьмах даже танцуют? Так что поиграть поиграли, теперь спляшем…

Дверь распахнулась, и ворвавшийся дежурный что-то решительно пролаял.

– Ладно, друг, держись. Приеду к тебе в Декалот, как только смогу.

Словно пудовые гири повисли на руках и ногах. Так не хотелось вставать и возвращаться за решетку. Олег помял Андрея в своих объятьях, похлопал по плечу, на прощание выдал еще что-то духоподъемное и скрылся за дверью.

Андрей сидел сгорбившись за столом еще минуту или две. Вдруг показалось, что Олег забыл какую-то свою вещь. Среди картонок из-под еды и скомканных салфеток была одна поросячьего розового цвета. Приглядевшись, Андрей понял, что это носовой платок.

Спустя минуту Андрея вывели из допросной, и он поплелся за дежурным по серому, как свинец, уже знакомому коридору.

* * *

В камере Андрей погрузился на самое дно колодца, где хранились его воспоминания. Совершенно не замечал, что происходит вокруг: кого-то уводили, появлялись новые задержанные. Не слышал визга и лязга открывавшейся решетки, не отличал одних сутулых соседей от других – все были на одно лицо. За что их бросили сюда, его абсолютно не волновало.

Картинки из прошлого накатывали одна за другой. Вот Андрей сидит в зале на отчетном концерте и с завистью слушает, как Олег всей своей мощью, которая проступала уже тогда, наваливается на клавиши и извлекает раздирающий минор рахманиновской прелюдии. И Андрей думал: ну конечно, Олегу, с его мускулатурой, ничего не стоит так играть. А потом Олег переходил на пианиссимо, и это было что-то нечеловеческое. Ну не мог такой корпулентный юноша извлекать настолько нежные звуки. Рояль у него пел, выматывая всю душу. Пожалуй, только в такие моменты Андрей мог признаться себе: да, он завидует. Олег играл по-своему, не так, как остальные. В нем жила свобода, широта натуры, возможности, талант, который он, тогда еще студент, в себе понимал.

Увы, Андрей в те годы не мог сказать того же о себе. Он боролся с зажатостью, ему очень хотелось выполнить все указания педагога, даже если он не был с ним согласен. Одним словом – птенец. Да, он долго оставался неоперившимся птенцом. И осознавал это, и жутко стеснялся.

Но самое большое восхищение вызывали открытость Олега, готовность защитить слабого. Он не боялся дать в морду обидчику, к каким бы последствиям это ни привело. Ему доставалось, конечно, в первую очередь от его же матери. Про это знали все. Когда Олег врезал тому ясновельможному, мать лишила его летней поездки на море. Но Олег не отступал. Уже через месяц он попер на каких-то гопников, пугавших консерваторских девчонок ножиком, который на поверку оказался кухонным.

Ну не может носовой платок Олега быть розовым! Что-то еще запертое в памяти, в самом дальнем ее каземате, стучит, пробивается и вот возникает…

Щекастая дурища глотает слезы. Босая, дергая розовый чемоданчик, выходит на лестничную клетку. Вместо того чтобы захлопнуть дверь и закрыться на все замки, я бесшумно выскальзываю за ней. Лестничные пролеты кажутся бесконечными. И вот мне все же удается выскочить из подъезда. Она присаживается на скамейку, застегивает ремешки босоножек, притопывает, встает на ноги. Вдруг из кустов возникает тень. Ссутулившийся пацан, втянувший в плечи бритую голову, в бесформенном спортивном костюме крутанул перед ее лицом сверкающий ножик – точь-в-точь как те гопники, пугавшие консерваторских девчонок в темных переулках. Резкий выпад – и девчонка оседает на асфальт.

Тень исчезает. А девчонка как ни в чем не бывало встает… Поправляет свою короткую юбку, берется за ручку чемодана и, тарахтя им по неровной плитке, выходит в переулок. Оглядывается. Направляется к остановке. Троллейбуса все нет и нет. Я наблюдаю за ней, не отвожу глаз, чтобы не потерять из виду. Даже чувствую ее телесность, хоть сам – как облако.

Она ступает на проезжую часть. Дорога пуста. Ей надо поймать машину. Вдруг из-за угла вымахивают фары. Девчонка поднимает руку, голосует. Но автомобиль, вместо того чтобы притормозить, наоборот, набирает скорость и… сбивает девчонку. Чемодан запрокидывается. Сама она от удара откатывается к бордюру. Юбка вызывающе задирается, показывая смешные подростковые, в розовый цветочек, трусы. Из-под головы ее, смачивая растрепанные локоны, выползает будто бы клюквенное варенье. Внезапно девчонка опять, словно ничего не случилось, встает. Вынимает из крохотной сумочки зеркало, взбивает пальцами пострадавшую прическу, розовым платком стирает красное с виска.

С гулом подкатывает пустой троллейбус. Девчонка вскакивает на ступени средних дверей, втаскивает за собой непослушный чемодан. Я успеваю проскользнуть в задние двери за секунду до того, как их створки смыкаются. Не понимаю, куда мы едем. Редкие фонари светят слабо, и распознать улицы невозможно. На скорости пролетев безлюдные остановки, троллейбус выскакивает на ярко освещенное кольцо и, с воем затормозив, замирает у вокзала.

Двери со скрежетом расходятся. Кто-то, кого мне не удается разглядеть, подает руку девчонке и помогает выгрузиться. Она буквально спрыгивает через две ступеньки на тротуар, нога на каблукастой босоножке подворачивается. Девчонка вцепляется в незнакомца.

Незнакомец галантно перехватывает у нее чемоданчик и уводит прихрамывающую куда-то в сторону. Засмотревшись на плохо различимую фигуру, я не успеваю выскочить. Троллейбус уже смыкает дверцы, отчаливает от вокзала и уплывает в темноту своего инфернального маршрута. Я хочу кричать девчонке, что ее сейчас убьют и что она должна остановиться, идти в зал ожидания, к людям. Но пустой троллейбус мчит дальше – на неровном асфальте его аж подкидывает. Меня бросает из стороны в сторону.

Да, ее сейчас опять убьют. И я не в силах этому помешать. Но почему я знаю, что она обязательно встанет и снова придет ко мне?

Буквально за несколько минут троллейбус привозит меня к музыкалке.

Мне лет двенадцать. Я тоже пытаюсь спрыгнуть со ступенек, но оскальзываюсь и едва не падаю. Кругом зима. Узенькие тротуары все в накатанных черных языках льда. Внутри тепло. Старые заиндевевшие окна с низкими подоконниками. Мелькают блеклые, плохо сохранившиеся в памяти учителя и одноклассники. Между ними порхают восточные красавицы с гладкими черными волосами в разноцветных ципао. В конце длиннющей рекреации сгущается тьма. Там перелаиваются полицейские – в синем с короткими рукавами. Они медленно надвигаются на Андрея. Тьма течет перед ними – на потолке одна за другой гаснут лампы. В коридоре стоит, подняв черное лаковое крыло, огромный рояль. Олег берет последние нежнейшие аккорды и поднимается, ожидая аплодисментов. Полицейская тьма занимает уже половину коридора. Все, кто может, спасаются, жмутся в дальнем тупике. И только Олег почему-то идет навстречу полиции, на ходу вытаскивая застрявший в кармане шорт огромный пистолет. Оказавшись рядом со мной, он бросает мне в лицо:

– Ну что стоишь? Помогай!

Андрей вздрогнул и проснулся.

* * *

Сидя в полицейском фургоне рядом с боковым окном, Андрей старался охватить взглядом как можно больше. Водитель задумчиво и не спеша вел машину, которая ловила все ямы и трещины на дороге. Иногда асфальт заканчивался и начиналась бетонка. И тогда фургон ритмично подскакивал на плитах вместе с пассажирами. Так они тащились вразвалку где-то в центральной части острова.

Наручники сдавливали запястья, и это, пожалуй, доставляло самые болезненные ощущения. Андрей с досадой вспомнил, что вчера не попросил Олега позаботиться о вещах, оставленных в отеле, и особенно – о нотах с пьесами Василевского. Кто знает, когда он их увидит в следующий раз.

На скамье напротив сидели двое таких же задержанных. В душном полумраке Андрею казалось, что они сделаны из глины. По тому, как они себя вели – равнодушно-спокойно, почти безучастно ко всему, включая наручники, – можно было предположить, что люди они бывалые и эта дорога для них дело привычное.

Начался мелкий дождь. Он был практически бесшумен, незрим, скорее – ощутим. По небу плыли похожие на сгустки банного пара серые облака. В воздухе повисла теплая душная взвесь, которая на манер старой затертой линзы меняла весь заоконный пейзаж.

Взгляд на ходу выхватывал полускрытые неряшливой зеленью бедные лачуги под бамбуковыми крышами. Даже дома покрепче выдавали упадок: когда-то белая штукатурка потемнела и пошла пятнами многолетней гнили, облупившиеся стены напоминали кожу дерматозника. Неожиданно свежим желтым фасадом проплыла в окне церковь, увенчанная коренастым крестом, абрисом похожая на плоскую картонную ель.

Пока стояли на светофоре, Андрей наблюдал за крестьянином, толкавшим перед собой вдоль замусоренной обочины поржавевшую тачку с зелеными кокосами. Стоптанные шлепанцы, потерявшая цвет ветхая майка, штаны по колено – все говорило о том, что гламур курортной зоны остался где-то далеко, а здесь совсем другая жизнь.

Фургон обгоняли диковинные таратайки, слепленные местными умельцами вручную из мотороллеров и кустарных пассажирских кабин. Иногда среди них трюхал старый мотоцикл с коляской, к которому приделали крышу и двустворчатое лобовое стекло. Издалека эти стекла напоминали удивленные глаза стрекоз какого-то редкого вида.

После унылых деревень и однообразной равнины за окном вновь показалось море. Сейчас оно было совсем другим: не лазурным, к которому привык Андрей в своем океанском сюите, а мутно-зеленым с бурым отливом. На противоположной стороне бухты холмились заросшие предгорья, едва проступавшие сквозь паутину моросящего дождя.

* * *

Наконец фургон остановился. Снаружи послышался истеричный визг раздвигаемых железных ворот. В окошке Андрей разглядел обветшалую штукатурку каменной стены, по верху которой шипастым плющом вилась колючая проволока. Метрах в тридцати от ворот, подобно шахматной ладье на угловой клетке доски, возвышалась сторожевая башня с площадкой для охраны. Рыжая конусная крыша должна была укрывать караульного от нещадного солнца и дождя. Но сейчас наверху никого не было.

Машина, подскочив на ухабе, въехала во двор. Металлический лязг означал, что автоматические створы сомкнулись. Не успел водитель выключить мотор, как сопровождавший от участка полицейский выпрыгнул из кабины и распахнул двери отсека для заключенных. Казалось, будто открыли двери в парилку. Влажность пахла дегтем.

Андрей вышел последним. Плечи затекли, запястья ныли.

Тишина. Дождь прекратился. В воздухе повисла густая пелена. Вокруг все было мокрым: ноздреватый пятнистый бетон, тощие кусты, листва которых напоминала развешанные для просушки заношенные тряпки.

Тюрьма глухо лаяла голосами охраны. К новеньким приблизился вразвалочку офицер, одетый в серую форму. Округлое гладкое лицо, нависшее над измочаленным ремнем брюшко – все выдавало в нем местного начальничка. Он кивнул приехавшему полицейскому, расписался в каких-то лохматых бумагах, рявкнул на прибывших заключенных, и они побрели через двор к зданию. В руках у сопровождавшего Андрей заметил холщовый мешок, как для школьной сменки, только больше размером.

Надеюсь, там мои часы, мобильник и кошелек. Интересно, сколько времени они мне еще не понадобятся?

Тюремная стена, выходившая во двор, сплошь была забрана вертикальными прутьями. Решетки на окнах, решетка вместо двери. Под навесом серели в два ряда, наподобие обычных почтовых ящиков, какие-то ячейки. Некоторые дверцы были распахнуты.

На входе сопровождавший бросил что-то охраннику в окошке, подал бумагу и холщовый мешок, из которого они вместе принялись извлекать небольшие предметы. Андрей узнал свой бумажник и скомканный розовый носовой платок, но его, зазевавшегося, подтолкнули сзади, и он поплелся за остальными.

Внутри стоял специфический запах – пахло одновременно какой-то пищевой гнилью, новой краской и нечищеными сортирами. Под потолком крутились потертые лопасти старых вентиляторов, но свежести не приносили. Наоборот, будто замешивали шедший из глубины коридоров дух, делали его гуще.

Вскоре приехавших с Андреем задержанных впихнули в одну из дверей, тянувшихся справа по коридору. Туда же отправился и офицер с брюшком.

Андрей и сопровождавший его полицейский двинулись дальше.

За высоченной решеткой, перекрывавшей коридор, начинались камеры. Сидевший за столом толстый охранник долго изучал поданную ему бумагу, хмуро и подозрительно поглядывая на Андрея. Наконец сопровождавший вытащил из нагрудного кармана и развернул перед охранником какой-то листок. Тот с минуту внимательно его изучал, шлепая лиловыми губами, потом поднялся, недовольно крякнул и нехотя открыл решетку. В это время из глубины блока явился еще один охранник – темнолицый настолько, что серая форма на нем казалась белой, и жестом велел Андрею следовать за собой.

Решетка за спиной Андрея издала особенно протяжный лязг. Андрей невольно оглянулся на оставшегося за ней полицейского, и успел заметить, как тот отвел угрюмый взгляд.

Вдоль прохода потянулись тесные зарешеченные отсеки. Там вповалку сидели и лежали люди. Помещение напоминало зверинец и будто сообщало заключенным, особенно женщинам в грязном тряпье, что-то обезьянье.

Как ни успокаивал себя Андрей, что это еще не тюрьма и самых диких ужасов здесь быть не должно, теперь он сам себе не верил. Здесь было тягостнее, чем в полицейском участке. Словно задержанного готовили к аду еще до суда. В этом, по-видимому, состояло местное милосердие: человек должен спускаться в преисподнюю постепенно, шаг за шагом, чтобы не умереть в тот миг, когда он там окажется на самом деле. Ну а те, кто до ада не дойдет, то есть будет неожиданно оправдан, испытают суровость исправительной системы и не захотят впредь нарушать закон даже в мелочах.

В самом конце коридора было почти темно. Охранник проскрежетал ключом в замке и отворил перед Андреем тяжелую дверь его чистилища.

Пятнадцать квадратных метров бетона, нары вдоль стен, в углу – порыжевшая раковина, невысокая, в половину человеческого роста перегородка, откуда несло нечистотами. Здесь было тише, чем в многолюдных камерах, зато зловоние сбивало с ног.

На нарах сидели двое. Камера явно была предназначена для иностранцев. Длинный и худой, почти скелетообразный мужчина лет сорока, с головой гладкой, как яйцо, в посеревшей майке и бесцветных шортах по колено, чистил зубы всухую. При появлении Андрея он, не вынимая щетки изо рта, произнес:

– Hi.

– Привет, – рассеянно бросил Андрей, не заметив, что отвечает по-русски.

Он оглядывал этот голый интерьер и как будто не мог найти в нем места для себя. Он себя в нем не видел.

– О, русский? – вскинулся белобрысый парень, сидевший, свесив ноги, на втором ярусе напротив долговязого.

– Русский, русский…

Андрей первым делом подошел к раковине, открутил кран на максимум, чтобы ополоснуть руки, лицо, шею, грудь, да всего себя, куда вода попадет. Но кран захрипел и брызнул ржавчиной.

Блин…

– Здесь всегда так. Только захочешь жопу помыть, а хрен тебе… Как зовут-то?

– Андрей.

– Я Макс.

Андрей тяжело вздохнул. Подошел к нарам и замешкался. Не мог решить, что выбрать: верхнюю полку над иностранцем или нижнюю – под белобрысым.

– Бери подо мной, в обиду не дам, не думай, мы ж свои, – радушно предложил белобрысый.

– Ну что ж, Максим, будем знакомы, – Андрей устало опустился на нижнее место.

– Сказал же, не Максим, а Макс, – он спустил сверху руку, похожую на лопату.

Андрей рассеянно ее потряс:

– Окей, прости. Договорились.

– Ладно, проехали…

Максу явно не терпелось пообщаться.

– А это Мартин, голландец.

– Hi, Martin, – Андрей кивнул долговязому.

Голландец, жуя зубную щетку, слегка мазнул рукой по воздуху.

– Ваще человека ни за что упекли, вонючки узкоглазые.

Андрею вовсе не хотелось знать, за что сюда попал голландец. Ему бы со своими делами разобраться. Но Макс не отставал.

– Представляешь? Фоткался рядом с каким-то буддой и два пальца выставил, типа, смотрите, ребята, куда я доехал… А они решили, что он рога приделал. Вроде как издевается над их святыней… А тебя-то за что? Ты с виду правильный такой.

Андрей не собирался всем тут рассказывать, что не виноват, так получилось, но надо было соблюдать правила, демонстрировать вежливость. Придется общаться, даже если воротит с души.

– Сам еще не понял. Пришел на массаж, а очнулся рядом с несовершеннолетней. Видимо, опоили. Был в отключке…

Андрей говорил и не верил сам себе: история казалась какой-то нелепой, дикой. Ну не могло такое с ним произойти!

Господи, сделай так, чтобы это был дурацкий, абсурдный сон… Я отработаю, отдам за это все, что скажешь. Ну и что, что я в тебя никогда не верил? Люди меняются… И да, за эти дни я стал другим.

– Ну ты, братан, и дал. Тебя что, не предупреждали? Это ж у узкоглазых любимый бизнес. Ну ты попа-а-ал… Вот это попа-а-ал. – Макс повторялся и распевал слова, как будто получал от этого особое удовольствие. – Да лучше б тебя на наркотиках взяли, ну с мелочью, как меня. С несовершеннолетними тут труба, это надолго. Так просто не отвертеться. С наркотой легче – знаем, плавали. Находишь решальщика, и все дела. Это у них тоже бизнес. Тут все талдычат «проблем-шутер, проблем-шутер». Они на нас деньги делают. Вот и все. А как в твоем случае, не представляю…

Тут подключился долговязый:

– The problem shooter is good, – он показал большой палец с желтым треснутым ногтем, – a little money, and no problem, there is such a law here.

– Yes, I see…

Андрей понимающе кивнул. Надо было оставаться вежливым.

– Вон, Мартин, и тот смекает, что здесь все продается и покупается. Если выберусь отсюда, вернусь к себе в Нижний. И больше ни ногой, ни в какую заграницу, хоть убейте. Достали эти вонючки.

* * *

На следующий день, где-то через час после обеда и короткой прогулки в тесном, почти как камера, бетонном мешке, явился темнолицый охранник. Выкрикнул что-то похожее на «Абакаф». Андрей не сразу понял, что пришли за ним. Охранник показал, как заключенный должен вытянуть руки вперед. Не успел Андрей за ним повторить, как на нем защелкнулись тесные наручники.

Что будет после всего этого с руками? Или они мне больше и не понадобятся…

В коридоре дышалось полегче. Надзиратель с лязгом провернул в замке ключ и поплелся вслед за Андреем вдоль зверинца. Казалось странным, что сопровождающий идет так медленно. Неужели специально? Чтобы заключенный мог в полной мере ощутить весь ужас тюрьмы?

Люди в клетках теснились в основном на полу. Местным, в отличие от иностранцев, нары как будто не полагались. Большинство мужчин, чья одежда состояла из одних измятых штанов, лежали вповалку на циновках. Сидели главным образом те, кому посчастливилось занять место у стены. Они угрюмо провожали взглядами шедшего мимо белого.

Да уж… здесь не до дежурных улыбок. Настоящая преисподняя, где все приобретает противоположные знаки: плюс меняется на минус и наоборот. Контраст – резче не бывает. И если в туристическом мире перед тобой как иностранцем заискивают, чтобы немного (или много) заработать или как минимум не потерять в твоем лице клиента, то в этом – ты лишь объект неприкрытой злобы.

Проходя мимо женских отсеков, Андрей с удивлением отметил, что здесь еще теснее, чем у мужчин. То ли площадь камер меньше, то ли зэчек больше. Почти все лежали, некоторые – друг на друге. На дряблых костлявых руках – обилие татуировок. Истощенные тела, измученные тусклые взгляды, босые потресканные ступни, которые по контрасту с костлявостью казались все мужских размеров. Изнутри снова стучались какие-то воспоминания, просились картинки, ассоциации. Что именно, Андрей понять не мог. А когда понял, его буквально пронзило. Такое он видел в музее Заксенхаузена – на фотографиях рвов, куда фашисты сбрасывали тела узников концлагеря.

В зверинце кто-то тихо напевал, будто ребенку колыбельную. Или это была длинная тягучая баллада: про вечность, которая ждет влюбленных на небе после того, как с ними обязательно случится несчастье на земле. Андрей попытался отыскать глазами певунью.

Действительно, у стены сидела, раскачиваясь в такт мелодии, молодая, сильно накрашенная женщина. Ее подведенные черным глаза смотрели куда-то перед собой. Она никого вокруг не видела, словно растворялась в придуманном мире. Андрея вдруг снова прожгло. Рядом с певуньей он увидел Машеньку, вперившую в него упорный, открытый, настойчивый взгляд. Золотистые волосы растрепались и слиплись от пота, скуластое лицо с широким носом делало ее очень похожей на местных женщин. Сейчас она была смуглее, чем в Москве. Но все равно это была она.

Машенька цеплялась за Андрея взглядом до тех пор, пока ее не скрыла толстая перегородка следующей камеры. На нем в очередной раз взмокла майка.

* * *

У главной решетки охранники обменялись какими-то отрывистыми репликами. Толстый, что накануне ворчал и разглядывал загадочный листок, наконец их пропустил. Андрея подтолкнули в сторону ближайшей комнаты.

Внутри она была такой же, как допросная в полицейском участке, только бежевая краска на стенах имела какой-то рвотный оттенок. У окна расхаживал, держа перед собой раскрытую папку, представительный мужчина средних лет. Он обратился на местном языке к охраннику, и с Андрея сняли наручники.

– Здравствуйте, господин Обухов. Меня зовут Хенрик Райт, – спотыкаясь на жестких согласных, проговорил незнакомец. – Я ваш адвокат.

Белоснежная рубашка с длинным рукавом, легкие серые брюки – этот лощеный человек совершенно не вписывался в обстановку тюрьмы предварительного заключения. Даже слегка приспущенный галстук не снижал впечатления, которое производил этот служитель Фемиды – он был с головы до пят, что называется, с иголочки.

– Добрый день, господин Райт. Очень рад. И даже удивлен…

– Не надо удивляться. Объясняю вам сразу. У вас влиятельные друзья, и они вам преданы. Вы счастливый человек!

– Вы правы. Я счастливый. Но, кажется, прогневил судьбу.

Андрея охватило щемящее чувство: то, что с ним произошло, он допустил сам, сотворил собственными руками. Где и когда он сделал тот первый неверный шаг, за который теперь расплачивается? В Эксе? Когда малодушно сбежал от Дианы и даже по-человечески не попрощался, не сказал ни одного слова благодарности? Или дома в Москве? Когда из-за ерунды выгнал на улицу наивную девчонку и она пропала? Когда ревновал к этой девчонке мать, и в результате она потеряла человека, к которому по-настоящему привязалась и который мог дать ей то, на что сын не был способен?

Deus conservat omnia. Это правда, и я это знаю: бог сохраняет все. Все мои поступки останутся при мне, на моей совести. И этот честный, добросовестный человек напротив, возможно, здесь и не нужен.

Воздастся каждому по делам его…

Деловой тон адвоката прервал рефлексии.

– Мы с вами должны решить, как будем действовать. А для этого я обязан задать несколько вопросов.

Андрей внутренне подобрался.

– Слушаю вас внимательно.

– Скажите, господин Обухов, это ваш первый приезд на остров или вы здесь уже бывали?

– Первый.

Райт сделал пометку в своем блокноте и продолжил.

– Почему для отдыха вы выбрали именно это место?

– Сюда далеко лететь…

– Как это может быть причиной?

– Для меня полет – это особое удовольствие, его хочется растянуть. К тому же здесь меньше наших и не только наших туристов. Знаете ли, устал от людей. Хотелось спокойно поработать с партитурами, до которых не доходили руки.

Цепким взглядом адвокат изучал Андрея и что-то быстро записывал.

– Вас предупреждали, что на острове развит криминальный бизнес? Что он имеет несколько направлений и надо держаться от него подальше?

– Видите ли, господин Райт, мне оказалось не с кем обсуждать подобные темы. Безусловно, я что-то читал про наркотики и суровые наказания за них, про секс-индустрию. Но где я и где криминал? Я даже не думал, что…

– Напрасно. Статистика показывает, что попадаются часто как раз чистые, наивные люди, которые рассуждают примерно так же, как вы.

Андрей смотрел под стол и машинально растирал правое запястье – оно опять ныло после наручников. Адвокат ловил взглядом каждое движение подопечного, пытаясь прочесть его реакцию.

– Нам с вами надо понять, на чем будет строиться наша защита. С одной стороны, очевидно, что вы не первый иностранец, на котором хотели заработать. И массажный салон, в котором вас задержали, имеет плохую репутацию. Массаж служит лишь прикрытием. Это заведение предоставляет сомнительные секс-услуги и не раз попадало в криминальную хронику по самым разным поводам. Кто вас туда пригласил?

– Нок. Девушку зовут Нок. Я запомнил. Но она оказалась совсем не девушка, как я ожидал, а женщина зрелого возраста. А может, она выдавала себя за Нок… Я уже ни в чем не уверен. Мне говорили, что она работает в отеле. Лучший массажист.

– Окей. Спасибо. Я наведу справки. Но знаете, что меня смущает?

– Не знаю.

Андрей чувствовал все большую растерянность и досаду.

– То, что обычно, когда иностранца подставляют, все сводится к взятке. Причем еще в полицейском участке. Получив деньги, участники сделки делят добычу, жертву отпускают, и на этом все заканчивается.

– Проблем-шутеры?

– Не совсем так, problem shooters подключаются, когда все серьезнее. В вашем случае все произошло не так, как обычно. Вам кто-нибудь намекал, что нужно заплатить и тогда ваша ситуация разрешится?

– Нет.

– Это меня и беспокоит. Поэтому советую и дальше идти не по пути взяток, хотя и такой вариант возможен. А настаивать на том, что вы пришли на массаж, а это не запрещено законом, и ни о каком свидании с несовершеннолетней не подозревали. Следовательно, вы невиновны. Для этого нам надо найти прямые и косвенные доказательства.

– Надо, – вздохнул Андрей. – Но где же их взять…

– Вспомните, кто еще знал, что вы направляетесь на массаж в этот салон?

Андрей никак не мог собраться с мыслями.

– Никто… Постойте, мне же вручил приглашение портье за стойкой отеля. Он же и подсказал адрес. То есть знал, куда я иду и зачем. Но почему он не предупредил о плохой репутации салона? Разве отель не должен ограждать своих гостей от подобных неприятностей?

– Я выясню. Но, как вы сами понимаете, отель не может стоять на страже моральных устоев своих гостей. И мало ли с какими пожеланиями приезжают постояльцы. Тут главное, как у вас говорят, не сломать палку.

– Не перегнуть… Спасибо, я понял.

Райт записал что-то в блокнот и отложил ручку.

– Итак, подведем итоги. Наша защита должна строиться на плохой репутации салона. Я найду свидетелей, которые сталкивались с похожей ситуацией. Но надо понимать, что если они дали взятку полиции, они об этом в суде не расскажут, то есть будут для нас бесполезны. Они пригодятся только как источники информации.

Райт начал складывать блокнот, ручку и листы бумаги в свою папку.

– И надо разыскать эту Нок. Или ту, которая назвалась этим именем. Интересно, она всем гостям отеля присылает такие приглашения?

Адвокат протянул руку Андрею, чтобы попрощаться.

– Спасибо большое, господин Райт. Очень на вас надеюсь.

– Благодарите своих друзей, господин Обухов. Я даже немного вам завидую, – в голосе Райта прозвучала нотка растроганности. – Редкие люди способны на такую дружбу.

Он встал из-за стола и, подхватив под мышку папку, подошел к двери и постучал. Дверь мгновенно открылась.

– До свидания, господин Обухов.

– До свидания, господин Райт.

* * *

В камере время тянулось медленно. За несколько суток Андрей понял, что у иностранцев в тюрьме свой распорядок. Шумы за дверью означали: там, у остальных, совсем другая жизнь, более насыщенная событиями. Если верить Максу, им разрешены и стирки, и прогулки. А иностранцев вроде как оберегают от разных эксцессов, чтобы не дошло до международных скандалов. Вот только для самих заключенных это оборачивалось еще большими ограничениями. Хотя слушать рассуждения Макса о том, кому в тюрьме жить хорошо, местным или иностранцам, Андрею было как-то дико.

– Да лучше б я каждый день гулял по большому двору, как все, а не сидел бы и не ждал всю неделю, когда меня выведут в этот каменный колодец, где и неба-то ни хрена не видать через решетку, – сетовал белобрысый. – О безопасности они моей думают, ага, так я и поверил этим узкоглазым. Ненавижу, блин…

В такие минуты он со всей дури бил кулаком в свою хилую застиранную подушку.

Вдруг Андрею показалось, что у него начались галлюцинации. Где-то за стенами – рама их зарешеченного окна под потолком была всегда накрепко закупорена – послышалась музыка.

Андрей и голландец переглянулись. Значит, не глюк.

– Ни хрена себе! – наверху Макс резко сел и свесил ноги. – Кто-то играет, и не в матюгальник.

Действительно, это не динамики и не радио. Андрей уже отчетливо различил звуки, которые издавал вживую небольшой оркестр, вернее, ансамбль. Человек десять исполняли инструментальную обработку знаменитого хора рабов-иудеев из «Набукко».

Лети, мысль, на золотых крыльях…

Пусть прозвучит твой стон…

Пусть Господь внушит мелодию,

Которая даст нам силы страдать.

Нет, это невозможно – услышать Верди здесь, в этих зловонных застенках. Ком в горле не давал вздохнуть.

Макс подходил то к двери, то к стене с окном: приставлял ухо к серо-масляной поверхности и пытался понять, откуда лучше слышно. Из коридора раздавались крики надсмотрщиков, им вторили вопли из камер. Гул голосов нарастал.

Андрей потерял счет времени. Вдруг захрипел динамик, выдал продолжительный, невыносимый для уха писк, и высокий мужской голос отрывисто и нервно произнес несколько фраз – сначала на местном языке, затем на плохом английском. Даже не разобрав всех слов, Андрей понял, что тюремное начальство призывает нарушителей порядка прекратить безобразия. Но кто эти нарушители? В ответ на призывы с улицы послышались бодрые крики и смех. Андрей различил настойчивый стук барабанной установки, грянули инструменты, и молодые заливистые голоса выдали громкое «Самба!». Толпа за стеной завизжала.

XII

Бодрый и посвежевший, Олег вышел из душа. В номере было совсем темно. Придерживая одной рукой полотенце, обернутое вокруг бедер, он подошел к окну и приотодвинул плотную серо-серебристую штору. В тот же миг солнечный луч пронзил насквозь просторную комнату, как будто отрезал себе ломоть сливочно-медового пирога.

На постели зашевелилась хрусткая белоснежная простыня: Маргарита повернулась к свету и, сощурившись, захлопала глазами.

– Зачем так рано?

– Совсем не рано, любовь моя, уже почти девять.

Олег присел на край кровати, наклонился к Марго, полюбовался очертаниями ее кошачьего носа, изящной скулы. Коснулся губами чуть загорелого виска, втянул ореховый запах волос. На маленькой мочке вновь посверкивал прохладой бриллиантик. Олег каждый раз сходил с ума, когда переводил взгляд с этой нежной мочки на шелковистую шею, впадинку ключицы… Так захотелось уткнуться в этот душистый бархат и замереть. Но он только потерся носом об ушко жены и провел, едва касаясь, тыльной стороной ладони по золотистому плечу.

– Ой, ну ладно тебе, не сейчас, – Марго отстранилась.

– Могла бы и поласковей поприветствовать мужа. Особенно после вчерашнего. Я, между прочим, старался.

– А что уж такого особенного вчера произошло? – Марго села в постели и театрально вскинула бровь. – Мы просто вели здоровый образ жизни.

Опять за свое. Ну сколько можно повторять эту пошлость про здоровье и секс? Не иначе как услышала в какой-то программе для недалекой публики и теперь повторяет. Может, ей подкинуть мысль о любви, в которой каждый становится друг для друга зеркалом, и пусть «ее думает»? Поймет ли? Все ж Марго – удивительная женщина. Любая на ее месте сегодня ворковала бы и таяла. А она препирается. Но ничего, душа моя, я так просто не сдамся, вот увидишь…

– Если уж мы занялись здоровьем, то встаем и идем на завтрак.

– Завтрак до одиннадцати! Можно не спешить, – Марго сладко потянулась и упала набок, обняв подушку.

– Слушай, мне надо пораньше подойти в «Тадж-Махал». Хочу уговорить персонал отдать мне на хранение ноты Обухова. Да и оплатить номер не мешало бы.

– Так вот в чем дело! Опять деньги. Мои, между прочим.

Олег каждый раз диву давался, как у его жены получалось в мгновение ока превратиться из тающего в его объятиях котенка в ощеренную пантеру.

– А не потому ли ты вчера был такой ласковый? Чтобы сегодня опять залезть в мой карман?

– Ну это уж слишком, Марго. Ты знаешь, как я люблю тебя и на что готов ради тебя.

– Ага. Знаю. Особенно когда надо адвокату отвалить куш. Неужели нельзя было найти кого-то подешевле? Они же здесь сами на клиентов кидаются, и за меньший гонорар.

Олег нервно заходил по номеру, открывая и закрывая дверцы шкафов. Не мог вспомнить, что же он ищет.

– Ты жестока и несправедлива. К тому же прекрасно знаешь, что все эти деньги возвратные.

– Очень надеюсь, – буркнула Марго.

Она прошлепала босиком по прохладному мрамору к ванной комнате. Громко хлопнула дверью.

– Слушай, давай прекратим, – Олег повысил голос, чтобы его было слышно. – Я одеваюсь и иду вперед, на завтрак. Закажу тебе омлет и кофе, как ты любишь. Догоняй.

В ответ раздался бурный слив воды в унитазе.

Знак согласия. Ну и хорошо…

* * *

На завтрак Марго не пришла.

Заказанный Олегом для жены омлет остыл и сделался похож на коржик. В широкой чашке капучино пена опала и превратилась в белесую пленку. На этот раз Олег так и не увидел молочных усиков над чуть вздернутой верхней губой Маргариты.

За столиками уже несколько раз сменились постояльцы отеля. В конце концов зал для завтраков опустел и затих. Только редкие позвякивания приборов в руках официантов, собирающих посуду, обозначали утренний распорядок отеля. Не стало даже тихой музыки здешнего плейлиста из оркестровых обработок Фрэнка Синатры. Завтра окончен. Пора возвращаться в номер.

Неужели так обиделась на меня? И главное – за что?

Олег открыл дверь и с порога услышал сдавленные рыдания. Марго ничком лежала на кровати, уткнувшись в подушку. Отняла распухшее лицо от влажной наволочки и повернулась к Олегу.

– Я дозвонилась до отца…

Вид Маргариты Олега напугал. Тушь размазалась вокруг покрасневших глаз. Из носа текло. Волосы спутались и прилипли к мокрому лбу.

– Ну подожди, душа моя, – Олег присел на край кровати и попытался своим носовым платком вытереть лоб и нос жены. – Раз дозвонилась, значит, живой, а это главное. Все хорошо.

– Ничего хорошего! Ты просто не понимаешь… Даже не сказал, где он. И даже не спросил, как я, что со мной, может, мне что-то нужно. Может, я заболела? А ему все равно.

Марго зарычала, словно дикая раненая кошка, и снова упала в подушку. Олег осторожно гладил ее волосы, распутывал пряди. Он не признавался себе, но ему нравилось, когда жена беспомощна. Сразу хотелось быть сильным, великодушным.

– Знаешь, я бы не стал на твоем месте так убиваться. То, как поступил твой отец не только с тобой, но и с другими людьми…

– Но я-то ему не другая! Он же меня всегда обожал, баловал с детства!

Марго как будто не слышала Олега и бормотала будто в забытьи:

– Я была его принцессой, единственной. В обеденный перерыв он приезжал за мной в школу. Разыскивал повсюду, все телефоны обрывал, если мы с подружками загуливали после кино. Как приедет из командировки, первым делом щупает мой лоб, не заболела ли я тут без него. Это же мой папка! А каким он был Дедом Морозом! Ни у кого так не получалось…

Да уж, Дед Мороз, видимо, был знатный. Интересно, где он теперь со своим мешком нерозданных подарков?

Вдруг Маргарита вскинулась, мотнула руку Олега и резко села на кровать.

– А теперь что? Он не захотел со мной говорить! Ты только представь, он сухо сообщил, что у него все хорошо, и надеется, что у меня тоже. Видите ли, он надеется! И все. Отключился. И больше не ответил, сколько я ни набирала.

– Ничего, ну не поговорили, но жизнь-то длинная…

Олег не знал, как утешить любимую, попытался приобнять, но Маргарита вывернулась, уронив на пол халат, зашлепала в сторону ванной и с треском там заперлась.

* * *

– Я очень сожалею, мистер Якубов, но это невозможно. Мы не имеем права передавать вещи постояльцев без особого распоряжения.

Дежурный за стойкой, моложавый, из-за чего седые виски казались крашеными, терпеливо проговаривал правила.

– Но послушайте, – Олег уже закипал, – прошу вас, пожалуйста, это очень важно для моего друга… Более того, мистер Обухов сам попросил меня забрать его вещи!

– Очень вас понимаю, но…

– Ни хрена ты не понимаешь! – выпалил Олег по-русски, сдерживая себя, чтобы не подпустить словцо покрепче.

Менеджер, слегка прищурив миндалевидные, по-женски красивые глаза, продолжал кланяться и увещевать:

– Вы не должны быть так обеспокоены. Собственность наших гостей в полной сохранности. Даже если гость выехал…

– А кстати, до какого числа оплачен его номер?

– Одну минуту. Я должен посмотреть.

Олег окинул взглядом пустынный холл. Яркая, внушительных размеров композиция из экзотических цветов напоминала новогоднюю елку. Со стороны моря, по дорожке, выложенной гладкими камушками, к дверям холла неспешно приближалась пожилая пара. Похожи на англичан.

Поодаль, за вращающимся барабаном главного входа, прямо под широкий навес заехал белый лакированный шаттл с надписью на боку: "Taj Mahal Hotel – Airport". Боковая дверь отодвинулась, и из затемненного салона стали выбираться смуглые чернявые парни с разнообразными футлярами, от виолончели до трубы. Последней спрыгнула хорошенькая брюнетка с гладко зачесанными волосами. Она прижимала к груди небольшой черный чемоданчик. Флейта?

Олег не мог поверить глазам: передняя пассажирская дверь рядом с водителем открылась, мелькнула растрепанная шевелюра. Гонсалес! Выбираясь из минивэна, он умудрялся одновременно говорить по телефону, прижатому плечом к уху, и жестами давать указания своим оркестрантам…

– Сюит мистера Обухова оплачен по завтрашний день. Мистер Якубов, вы меня слушаете?

Портье переводил обеспокоенный взгляд с Олега на группу молодежи и обратно. Музыканты, увешанные багажом, шумные и смеющиеся, пытались преодолеть крутящиеся двери. На минуту входная карусель остановилась. Кто-то из парней застрял – это вызвало шквал смеха. Стоявший рядом с дверями швейцар бросился на помощь. Не сразу, но общими усилиями удалось пройти этот уровень.

Прорвавшиеся в фойе оркестранты тут же заполнили все пространство. Худой, похожий на экзотическую птицу парень с сине-зеленым попугайским хохолком и густой татуировкой на шее сбросил с острых плеч зачехленный барабан и сумку прямо в центре зала и плюхнулся на пухлый кожаный диван. Огромный гориллоподобный виолончелист, чей сломанный нос напоминал наполовину выжатый тюбик зубной пасты, поставил в сторонке женственный футляр с инструментом и стал тянуть из цветочной инсталляции белоснежную орхидею. Соседние цветы зацепились, свесились из вазы. Швейцар ринулся прекратить безобразие. Но музыкант уже протягивал цветок только что вошедшей девушке с маленьким чемоданчиком.

Наконец показался Гонсалес. Широко улыбаясь, дирижер раскланялся с растерянным швейцаром, повторяя: "Obrigado, muito obrigado".

Молодежь, побросав багаж у цветочной пирамиды, облепила аквариумную стену. Кто-то из парней постукивал пальцами по толстому стеклу, за которым переливались красным золотом перекормленные рыбины. Гонсалес, добавив в общую груду свои сумки, решительно направился к стойке. Узнал Олега, кинулся обниматься.

– Олег, как я рад! Помнишь Мадрид? Мы выступали вместе, какой был успех… И в Торонто! Или это был Монреаль?

Прилететь так скоро, да еще с такой группой поддержки… Что задумал Гонсалес? Прошел слух, что бразилец собирается наведаться в эти края и навестить Андрея в конце следующей недели. А за это время… За это время могло столько всего измениться. Должно было измениться.

– А ты-то что здесь делаешь??? – бразилец как будто вспомнил о главном.

– Музыкальный мир тесен. – Олег почувствовал себя помятым после брутальных объятий. – Мы с Андреем старинные друзья, вот пытаюсь помочь… Хотел было забрать ноты из его номера, по его же просьбе, так не отдают. Да и сюит надо бы продлить.

Гонсалес, размахивая руками, будто собираясь взлететь, перебил Олега:

– Okay, okay, сейчас все устроим, не волнуйся.

Тут энергичный бразилец развернулся к портье, улыбавшемуся профессиональной, но несколько съехавшей с лица улыбкой. С напором заявил: его музыкантам нужны номера, можно семейные, можно с дополнительными кроватями, он готов оплатить на несколько дней вперед сюит Обухова, там тоже можно разместить часть оркестра, и вообще – все они прилетели, чтобы выяснить правду о незаконном задержании маэстро Обухова.

– Вы, любезный, будете мне помогать, как и весь персонал отеля.

Подмигнув Олегу, Гонсалес продолжил:

– Мы здесь, чтобы добиться справедливости.

Портье за стойкой словно сделался меньше ростом. Нервно сцепив пальцы, он проблеял, что молодежи лучше остановиться в отеле «Эль Нуо Резорт», в двух шагах отсюда. Это одна сеть, один владелец, и шаттл музыкантов всегда подвезет. А для самого господина Гонсалеса у них есть подходящий номер, очень удобный, правда в дальнем крыле. С завтрашнего дня «океанский сюит» господина Обухова будет в полном распоряжении маэстро при условии своевременной оплаты.

Гонсалес выдрал из портмоне кредитку и сунул портье. Обратившись к Олегу, он заговорщически произнес:

– Я уверен, что в дело вовлечен местный криминал. Интересно, сколько они хотят.

– Нисколько, – развел руками Олег.

– В смысле? – повысил голос бразилец.

Кажется, он уже был готов наброситься на Олега с кулаками. Против всякой логики Олегу сделалось страшно.

– Андрея надо вытаскивать! Как можно скорее! Руки, его уникальные руки! Что с ними станется в местной тюрьме! – темперамент Гонсалеса сотрясал стены отеля.

Бразилец сыпал вопросами. Как все это произошло? Как Андрей вообще попал в массажный салон? Как узнал о заведении? Как забрел? Нужно немедленно найти людей, которые к этому причастны! Они за все ответят!

Дальше посыпались горячие ругательства на португальском, из которых Олег разобрал только слово "merda".

Обстановка накалялась. Постояльцы отеля испуганно косились на оркестр, который от аквариума перешел к диванам и, шумно перекрикиваясь, горстями поедая чипсы из пакетов, занял практически все лобби.

Олег, призвав на помощь все свои познания в английском, рассказал Гонсалесу, что он уже нанял адвоката, самого дорогого в этих краях. Адвокату удалось выяснить, что приглашение в салон передали Обухову в отеле: там был и адрес, и имя мастера-массажиста. Гонсалес, слушая Олега, придвинулся ближе к портье. Тот, похоже, держался из последних сил, чтобы не нырнуть под стойку. Женские красивые глаза трусливо забегали.

– Так это ты! – Гонсалес через барьер ухватил портье за лацканы пиджака и зашипел тому прямо в лицо. – Давай, выкладывай все, что знаешь!

От дверей в сторону ресепшена двинулся плотненький охранник, ростом по подмышку Гонсалесу. Портье замахал ему скрюченной лапкой – мол, все в порядке, все хорошо. Пролепетал: «Оkay, okay, я все скажу».

Да, записку Обухову передал он, и птичку, сувенир, поскольку имя массажистки Нок, что означает «пташка». На приглашении имелся адрес, и он тогда любезно объяснил гостю, как дойти до салона. А больше ничего не знает. Он только выполнял свои обязанности, передал то, что должен передать.

– Проведешь нас туда прямо сейчас, ты понял?

Портье торопливо закивал.

Гонсалес громко по-португальски обратился к музыкантам. Молодежь сразу притихла, некоторые встали с диванов. Дирижера слушали, как всегда, внимательно, почти с придыханием.

– Ребятишек пока оставим здесь, – обратился бразилец к Олегу, – вместе с Дианой, на нее можно положиться. С собой возьмем троих, самых надежных, и прихватим портье. Ты с нами?

Конечно же, Олег кивнул.

* * *

По раскалившемуся узкому тротуару шагала группа, чей странный облик мог удивить даже видавших виды местных жителей. Впереди плелся, пытаясь замедлить шаг при всяком удобном случае, бледный портье. Форменный пиджак он снял в отеле, остался в рубашке, недавно белой, а сейчас имевшей такой вид, будто ею мыли пол. Гонсалес безо всяких церемоний толкал его в спину, встряхивая еще больше растрепавшейся кудрявой шевелюрой. За ними следовал Олег, время от времени бразилец оборачивался к нему, выкрикивая что-то на португальском, как будто забывая, что Олег не знает языка конкистадоров. Процессию замыкали музыканты: помимо громилы-виолончелиста и барабанщика с ирокезом, Гонсалес взял с собой трубача, кряжистого парня с длинными обезьяньими руками, покрытыми буйным черным волосом.

Молодежь переговаривалась вполголоса, чтобы не слышал шеф. Проходя мимо магазинчика, барабанщик легко, привычным движением, прихватил из выставленного на улицу ящика хурму, подбросил, как виртуоз – барабанную палочку, вытер о штанину и впился крепкими зубами в сочный плод.

После поворота на старую, обсаженную зеленью улочку идти стало легче. Тень спасала от солнца, хотя и оно ближе к полудню постепенно заволакивалось дымкой. Но духота и жара не спадали. Через несколько минут показался белый, несколько обветшалый двухэтажный дом с деревянными колоннами и вывеской "Sun Beach Relax Center".

Здание выглядело мертвым. Никакого движения ни в окнах, ни за ажурной решеткой двери. Гонсалес насмерть придавил пальцем кнопку звонка-гонга и яростным взглядом обвел сопровождавших, как будто проверяя: все ли осознают важность происходящего. Внутри послышались торопливые легкие шаги. Дверь открыла тонкая хрупкая девушка. Несмотря на широкий нос и скулы, личико ее было миловидным. Аккуратная одежда и, кажется, хорошие манеры.

– Доброе утро, джентльмены, – наклонив голову, пропела она.

Не отвечая на приветствие, Гонсалес толкнул внутрь сначала девушку, затем портье – за шкирку, как худого щенка, – и вошел сам. За ним, набычившись, последовали оркестранты, похожие сейчас не на музыкантов, а на гангстеров.

– Нам нужна мастер Нок, я хочу с ней говорить, – громко и требовательно заявил Гонсалес, осматривая помещение.

– Это я… Желаете массаж? – любезно и как-то по-светски произнесла девушка.

Как необычно по сравнению с местными. Все, как правило, кланяются, сложив ладони под опущенным подбородком. А эта вопрос задает, а не почтение выказывает. Интересный экземпляр…

На слова о массаже Гонсалес зловеще ухмыльнулся.

Тем временем из глубины коридора вразвалочку, утиной походкой прошлепала на коротких ногах плотная круглолицая женщина:

– Вы кто такие? Что вам надо?

Девушка, назвавшаяся Нок, учтиво заговорила со старшей на местном языке. Ее интонация явно отличалась от той, что включалась здешним персоналом при разговоре с иностранцами.

Гонсалес выхватил из кармана джинсов во много раз сложенную газету. Растряхнул и ткнул пальцем в фотографию Обухова на первой полосе.

– Я желаю видеть мастера, который делал здесь массаж этому человеку, – насел он на женщину-утку. – Вы его знаете?

«Утка» взяла в руки газету, внимательно вгляделась в снимок, зачем-то перевернула вверх ногами и небрежно вернула Гонсалесу.

– Нет. Никогда его не видела.

Бразилец буквально взвился. Изрыгая португальские ругательства, он попер на женщину-утку, заставив ее попятиться к стенке.

– Нам все известно. Этот человек приходил сюда, к мастеру Нок. Если вы скрываете, значит, замешаны. Есть доказательство, приглашение из салона. Его передал вон тот портье.

Тут Гонсалес резко развернулся и удивленно вытаращился.

– Куда делся этот урод?

Портье словно испарился. Странно, что ни Олег, ни оркестранты не заметили, как он выскользнул из салона.

Тут «утка» приободрилась и заверещала. Ей надоело, что ее отвлекают, шумят, пугают клиентов. С нее хватит, она вызывает полицию.

Гонсалес еще больше распалился. Отлично! Он тоже вызывает полицию, и тогда сеньоре придется рассказать, как все произошло. Здесь явно замешан криминал! Тут «утка» изменилась в лице и попросила дать ей еще раз взглянуть на фото.

– Ну я, конечно, плохо помню…

В голосе ее, только что звучавшем резком и властно, послышалась растерянность.

Гонсалес снова сунул ей газету.

– Отсюда, из этого вертепа, мировую знаменитость Обухова увез полицейский наряд!

– Здесь приличное место… У нас солидные клиенты… – залепетала «утка». – Все это просто недоразумение… Да, кажется, был такой. Кажется, приезжала полиция. Может, кто-то пожаловался на вашего друга… Да, кто-то из гостей.

– Tudo! Basta! Мы идем в полицию.

Он испортит нам все. Еще один скандал, и наши планы полетят ко всем чертям. Его надо остановить.

– Послушай, Энрике, – Олег, стараясь быть миролюбивым и спокойным, с опаской обратился к Гонсалесу. – Нам надо действовать осторожно, нельзя в этой ситуации навредить Андрею… Эта страна чужая для всех нас, и нам не понять здешних порядков…

– Я знаю, что делаю, – прошипел бразилец в лицо Олегу.

Его глаза горели решительностью. Олегу пришлось отступить. Стало не по себе. Гонсалес как будто видел его насквозь.

Бразилец махнул рукой на выход, схватил «утку» за локоть и поволок на улицу. Та причитала и спотыкалась. Виолончелист для убедительности основательно шлепнул ее по откляченному заду. Другие двое двигались следом плотно, словно конвоиры.

– Покажешь нам дорогу.

* * *

Свернули с главного променада на тихую улицу. Сразу же за углом возникло приземистое здание с бетонными арками по грубому фасаду и нависающей над входом объемной пластиковой вывеской «PULISYA». На площадке перед участком – потрепанные грязно-белые полицейские седаны. Никого. Сонное, мертвое, покрытое пылью захолустье.

– Дальше не пойду! – заверещала «утка». – Сами разбирайтесь, без меня!

Гонсалес смотрел на участок как полководец, обдумывающий штурм. Оркестранты перебросились между собой и с шефом отрывистыми репликами на португальском.

«Утка», приседая, попыталась вывернуться, но бразилец держал крепко.

– Ну что, готовы? – Гонсалес оглядел своих верных помощников.

Меньше всего они сейчас походили на музыкантов. Словно бойцы спецподразделения, парни ждали распоряжений своего командира. Угловатый барабанщик быстро огляделся и мгновенно схватил валявшийся у раздолбанной обочины камень.

– Вы с ума сошли! – воскликнул Олег, чувствуя, как накатывает паника.

Гонсалес что-то рявкнул музыканту, и тот с силой швырнул булыжник в колючие заросли седого от пыли кустарника.

Команда, волоча осипшую бледную «утку», беспрепятственно прошла через стеклянные двери. Олег замыкал шествие. Он изо всех сил старался демонстрировать спокойствие, чтобы хоть как-то компенсировать ту решимость и агрессию, которые электрическими разрядами исходили от Гонсалеса и его подопечных.

Раскатистый голос бразильца мгновенно заполнил все казенное пространство холла, облицованного туалетной на вид пожелтелой плиткой.

Дежурный приподнялся из-за пластиковой стойки, брови его полезли на квадратный лобик, над лобиком заходила ходуном короткая смоляная челка.

– Нам нужно знать все о задержании господина Обухова, – Гонсалес, волоча женщину, как мешок, решительно направился к побледневшему офицеру.

– Кто вы такие? Предъявите ваши документы, – кукарекнул дежурный, одернув под ремнем поношенный кителек.

Гонсалес вытащил из нагрудного кармана рубашки карту-удостоверение.

– Я дирижер, Энрике Гонсалес из Бразилии, а это музыканты моего оркестра. Это Олег Якубов, известный российский пианист. Олег, у тебя есть документ?

Паспорт Олег обычно с собой не носил, но международные водительские права при себе имел, всегда и везде, на всякий случай. Опасливо вытащил из кармана льняных шорт бумажник.

Гонсалес нависал над опешившим дежурным и уже почти рычал:

– Мы выясняем обстоятельства задержания нашего друга, пианиста Обухова. Кто сообщил в полицию о его свидании с несовершеннолетней? Я хочу видеть этого человека! И задать ему много вопросов!

– Мы не даем таких сведений гражданским лицам. – Дежурный мельком глянул на карточки Гонсалеса и Олега и поспешил вернуть их владельцам. – Вам лучше покинуть помещение.

Сейчас дежурный напоминал юношу-перестарка, которого вызвали к директору школы за хулиганство. Он хорохорился, пытался изображать раздраженную невинность, не знал, куда девать смуглые ручонки, и что-то опрокинул у себя за стойкой – судя по звукам, телефонный аппарат. На подмогу ему уже спешил коллега, щуплый мужчина постарше. По бедру его, по заношенным и, кажется, заштопанным штанам хлопала кобура.

Гонсалес не унимался. Ручищи его, которыми он темпераментно размахивал, были готовы разнести и хрупкую стойку, и все остальное.

– Вы не смеете меня игнорировать. Я пойду к мэру города! Есть и более высокие инстанции! Найдется на вас управа!

Голос дирижера срывался на крик.

– Чтобы вы знали, сюда уже летит борт с журналистами из главных мировых изданий. «Эс-Эн-Би-Си», «Эн-Эн-Би» и остальные скоро будут здесь. Мы выведем вас на чистую воду!

Старший полицейский потянулся к плечу Гонсалеса, видимо, чтобы успокоить опасного визитера. Бразилец схватил пожилого за запястье и стиснул так, что тот присел. Бойцы-оркестранты восприняли этот жест как сигнал. Подскочивший горилла-виолончелист заломил руку полицейского за спину и уже собирался уложить лицом на стойку…

– Прекратите! – заорал не своим голосом Олег. – Энрике, да скажи же своим парням, в конце концов!

Набежавшие из глубины здания полицейские кричали что-то на местном. «Утка», воспользовавшись моментом, шлепнулась на задницу, шустро отползла и спряталась за спинами офицеров. Ее испачканный саронг перекосился, налившиеся кровью щеки гневно тряслись.

Коренастый трубач рванулся было за свидетельницей, но навстречу ему взлетели пистолеты. Музыканты замерли и, нехотя подняв руки, медленно попятились. Олег молил бога, чтобы этот инцидент поскорее закончился. Трубач неловко повернулся, задел барабанщика, и у того из заднего кармана брюк вывалился бумажник, смачно шлепнувшись о напольную плитку. Тут же щелкнуло несколько затворов: получившийся стоп-кадр теперь напоминал дешевый боевик. Офицер – видимо, главный здесь – махнул трубачу стволом, чтобы тот поднял бумажник.

Тем временем «утка» что-то верещала на местном, закатывала глаза, тыкала кривым пальцем в Гонсалеса. Полицейские налетели на бразильца, как шавки на медведя. Повисли на нем и впятером поволокли к дверям. Барабанщик попытался было стряхнуть с командира повисших мужчин, но получил мощный подзатыльник. Виолончелиста пихали в спину, осыпали пинками. Трубач сопротивлялся до последнего. Но объединенными усилиями гарнизон буквально вышвырнул его на крыльцо.

Олег вышел из участка самостоятельно, засунув кулаки в карманы шорт.

Музыканты были взбешены. У барабанщика крашеный хохолок растрепался. Он, морщась, потирал шею с татуировкой.

– И что теперь? Я же говорил, что это бесполезно! – Олег не мог скрыть раздражения. – Только разъярили местных, и теперь все двери для вас закрыты. Мой адвокат поведал бы вам больше, чем все полицейские, вместе взятые!

– Переведем дух и будем действовать дальше, – Гонсалес подмигнул своим потрепанным бойцам.

– Как?

– Поедем в тюрьму. Я потребую от администрации предоставить мне встречу с маэстро Обуховым! – Гонсалес оказался более настырным, чем ожидал Олег.

– Там свидания только раз в неделю. И сегодня, кстати, я должен встречаться с Андреем. Нам предстоит обсудить важные дела, которые касаются конкретных условий освобождения. А тут вы со своими дикими эмоциями!

Олег вспылил и тут же пожалел об этом. Но Гонсалес хватался за любую возможность.

– Вот и отлично! Мы едем с тобой.

– Зачем? Собираетесь брать тюрьму штурмом?

– Мы будем там играть. Да, мы с ребятами будем играть под стенами тюрьмы до тех пор, пока Андрея не отпустят.

Гонсалес, несмотря на полученную трепку, был доволен собой.

– А ты меня возьмешь на встречу с Андреем. Уверен, у тебя получится, – Гонсалес вновь пронзил Олега своим рентгеновским взглядом.

* * *

В пустынном фойе «Тадж-Махала» было тихо. Лишь приглушенные звуки фоновой музыки шли из невидимого источника – мелодии золотого свинга тридцатых. Олег отметил про себя хороший вкус гостиничного менеджмента.

Мягкая кожа дивана приятно холодила спину. Официант из лобби-бара, скрытого за аквариумом, принес и поставил на столик перед Олегом высокий стакан, в котором затихало шипение газировки. Олег перемешал трубочкой дольки лимона и звонкий лед, и вода зашипела с новой силой.

Надо сосредоточиться. Микроавтобус, заказанный у стойки ресепшена, уже у нового портье, должен подъехать с минуты на минуту. Сам бразилец решил ненадолго подняться к себе в номер. Оркестрантов отправили размещаться в отель поблизости.

Олег с недоверием посматривал на оставленные в холле инструменты. Гонсалес и его преданная свита его утомили. Их идея играть под стенами тюрьмы, пока не освободят Андрея, казалась Олегу безумием. Они точно сорвут ему все планы. Как минимум все усложнят.

Черт его принес, этого сумасшедшего! Мало того что сам наделал столько шума, так еще и грозит устроить международный скандал с помощью своих журналистов. Только репортеров нам здесь не хватало! С такой оглаской всего дела могут и головы полететь у начальства – и в полиции, и в тюрьме. Трудно представить, на что в этом случае придется пойти. Снова искать нужных людей, договариваться и платить? Тут никаких денег не хватит…

На площадке перед козырьком сделал полукруг и остановился ярко расписанный минивэн. Вернее, это был популярный в местных краях джипни – нелепый гибрид джипа и микроавтобуса. Широкий нос машины словно роднил ее с аборигенами. Впереди красовалась огромная эмблема «Мерседеса» и толстая защитная решетка, кустарно сваренная из хромированных труб. На золотистом корпусе сбоку извивался красно-черный дракон, изрыгающий пламя.

– О боже! – выдохнул устало Олег.

В тот же момент Гонсалес пружинистой походкой спустился по мраморным ступеням парадной изгибающейся лестницы:

– Ну что, успеваем? Ребята не подошли?

– Кажется, подходят…

Первые два музыканта, оглядываясь на разрисованный автобус и смеясь, ступили в крутящиеся двери.

– Сомневаюсь я, что мы поместимся в это экзотическое авто, – нахмурившись, проворчал Олег.

– Не переживай! – Предстоящие приключения как будто сильнее заводили Гонсалеса. – Еще не было такой ситуации, чтобы наш оркестр не поместился. Не забывай, бразилец от рождения и до смерти всегда чувствует локоть ближнего. Мы к этому привыкли!

Один за другим музыканты забирали свои инструменты и возвращались к огнедышащему дракону. Ни дверей, ни стекол в окнах – за исключением лобового – у этой экзотической машины не было. Для пассажиров в задней части кузова имелась широкая металлическая подножка. Вертикальные хромированные поручни были изготовлены из тех же труб, что и передняя решетка.

Первые энтузиасты поначалу бодро поднялись в автобус, заняли места на красных дерматиновых скамьях вдоль боковых окон, но вскоре стало ясно, что снаружи остались еще оркестранты. Парни попытались поменяться друг с другом местами. «Ирокез» спрыгнул со ступени и давал указания, кому лучше пробраться вглубь, а кому – зайти последним. Самый горячий спор вызвал корпулентный виолончелист со своим крупногабаритным грузом.

Флейтистка терпеливо наблюдала за всей этой суетой. Девушка казалась самой спокойной и разумной в этой компании.

– Видишь, ребята уже почти разобрались. Я поеду с ними, а ты располагайся с Дианой впереди, рядом с водителем. – Гонсалес хлопнул по плечу Олега и слегка подтолкнул к выходу из лобби.

Оркестранты в обнимку с инструментами вжимались друг в друга, кто-то садился на колени к соседу, кто-то – по-турецки в проходе.

Гонсалес велел Диане подвинуться ближе к водителю.

– А ты, – обратился к Олегу, – у нас штурман, будешь наблюдать за дорогой, смотреть в боковое зеркало.

Бразилец кивнул, тряхнул шевелюрой и утрамбовал собой набившуюся в кузов команду. Искоса Олег наблюдал за девушкой рядом и отмечал про себя ее аккуратность в манерах. На загорелых коленях, оттеняемых голубыми шортами, она держала чемоданчик с флейтой. Когда Олег взобрался на сиденье, она попыталась подвинуться, но было некуда. На лице вспыхнула улыбка:

– Hi!

Она права: это единственное, что можно сказать в таких обстоятельствах.

– Привет! Вы Диана? Меня зовут Олег.

– Очень приятно, – на ее смуглые щеки легла тень от ресниц.

Интересно, как девушки с таким невинным взором выживают в стране постоянного чувства локтя? Ведь их могут и задеть, и обидеть нечаянно. А судя по тому, что творится в кузове, там все ощутили не только локоть соседа, но и колено, и бок и все остальное… Черт, когда же это закончится?

Тем временем автобус-дракон уже бойко выворачивал на проезжую часть, и Олег, как автомобилист со стажем, переключил внимание на действия водителя.

Только сейчас он как следует разглядел человека за рулем. Сухопарый средних лет брюнет, он был одет, как большинство местных жителей, в светлую футболку и темно-серые хлопковые шорты по колено. Самым примечательным в его внешности были огромные оттопыренные уши.

Автобус быстро миновал курортную зону городка со всей ее туристической индустрией. Потом закончились и узкие пустынные тротуарчики вдоль спрятанных в лопушистых банановых листьях невзрачных жилых построек.

Олег взглянул на экран телефона. До времени свиданий оставалось больше полутора часов. Должны успеть…

Водитель повернул колесико громкости на допотопной запыленной радиопанели. Зазвучали бодрые песни – вовсе не восточные, как ожидал Олег, а будто из европейских довоенных киномюзиклов, только с текстами на птичьем языке. Шум сзади постепенно тоже набирал обороты, иногда прерываемый взрывами хохота. Тяжело нагруженный джипни подкидывало на всех неровностях дороги, особенно когда выехали на бетонку, и все же, как отметил Олег, трясло не так сильно, как когда он ехал на свидание к Андрею в изношенном такси.

Облачность немного спасала от зноя, но привычная духота не отступала. Только сейчас Олег сообразил, что нужно было из «Тадж-Махала» позвонить Маргарите. Мобильный телефон он старался в таких ситуациях не использовать. С другой стороны, вряд ли Марго будет беспокоиться, где он задерживается и почему не зашел в отель и не переоделся перед поездкой. Он машинально вытащил из кармана своих легких брюк телефон и проверил экран. За последние пять часов – никого.

Что ж, как можно предположить, отдыхает девушка, нежится у бассейна… Или в баре потягивает очередной бокал просекко. И правильно делает: в головку особенно ничего не берет, деньги всегда найдет – либо у папаши, либо у очередного поклонника… Стоп! О чем я думаю! Только не сейчас. Не отвлекаться… Сконцентрироваться на главном…

Из-за пыльных придорожных зарослей показались сине-зеленая кромка моря с небольшими барашками волн и исчезающая в дымке горная гряда противоположного берега бухты. Олег, как и в прошлую свою поездку, засмотрелся на этот пейзаж – символ жизненного круговорота в природе. Вспомнились гастроли в Японии, где принимающая сторона так щедро повозила его и российский оркестр по красивейшим окрестностям Камакуры. Море и курчавая растительность побережья роднили эти края…

Олег не сразу заметил в боковом зеркале догоняющий их фургон. Он напоминал старую «Газель». Фургон неумолимо приближался и мигал дальним светом, подавая какие-то знаки. Затем резко и громко засигналил. Поскольку на трассе редко попадались автомобили – если только на встречке, – стало понятно, кому адресованы эти звуки.

Олег внутренне подобрался, готовясь к очередной пакости судьбы.

Кто это? Кому во что бы то ни стало нужно остановить всю их честную компанию? Полиции? Местным бандитам-решальщикам? Или они там сейчас вместе – объединили, так сказать, силы?

Тем временем агрессивно настроенный фургон обогнал микроавтобус с музыкантами и, включив аварийки, стал тормозить: их явно просили остановиться.

У Олега взмокли ладони, по спине пробежала предательская капля пота.

Джипни приткнулся к обочине. Дверь фургона сдвинулась. Показался высокий, европейской внешности, немолодой мужчина с длинными прядями седых волос: на его груди красовался мощный фотоаппарат с огромным объективом. Следом спрыгнула миловидная худощавая женщина в темных очках на пол-лица. К ним уже бежал, встряхивая шевелюрой, Гонсалес. На ходу он помахал Олегу, чтобы тот тоже шел к фургону.

Снова горячие объятия, словно эти люди знают друг друга всю жизнь.

– Я же говорил, что они уже едут! – Бразилец повернулся к подошедшему Олегу. – Знакомься, это Майкл, знаменитый фотограф из «Си-Эн-Си», мой старинный друг, между прочим, а это его коллега Сьюзан… Никто не делает таких ярких репортажей о музыкальных событиях, как она! Друзья, уверен, Олега Якубова, пианиста из России, вы знаете не хуже, чем остальной мир…

Сьюзан протянула Олегу крепкую сухую руку:

– С нами в машине еще французские и итальянские коллеги, так что зададим им всем перцу, – журналистка явно была во всеоружии.

– Итак, сверим часы, – Гонсалес посерьезнел. – Ехать нам еще около пятнадцати километров. Там я попытаюсь сразу же прорваться на встречу с Андреем, у Олега с ним свидание, я присоединюсь. Неважно, кто окажется на месте первым. Сразу же начинаем каждый свое, мои ребята – играть, вы – вести репортаж с места событий. Цели ясны? Тогда вперед!

* * *

– Декалот! Конечная! – прокричал ушастый водитель.

Похоже, это был ритуал, доставлявший ему удовольствие.

Олег подал Диане руку и помог спуститься. Оркестранты спрыгивали с задней подножки. Гонсалес непрерывно выяснял что-то по телефону и одновременно давал распоряжения подопечным. Они выглядели несколько растерянными. Но понадобилась буквально пара минут, чтобы ребята перестали озираться и перешли к делу. Надо было расчехлить инструменты и выбрать для оркестра самое правильное место на площади.

Фургон с журналистами опередил джипни с музыкантами. Репортеры расставляли камеры на треногах, ожидая событий, которые им обещали. Рядом вертелись любопытные чумазые мальчишки.

Перед проходной тюрьмы, у зарешеченной двери, уже выстроилась очередь из тех, кто ждал свиданий. В основном это были местные, чаще – женщины, кто-то из них привел детей. В руках у многих – пакеты и сумки с провизией и вещами. Женская трескотня раздавалась на всю округу. Люди добирались сюда издалека, редкими утренними автобусами. Расписание островного транспорта особо никого не баловало, а пока ждешь назначенного часа, всегда найдется, о чем поговорить.

Музыканты уже пробовали инструменты. Местные волокли для них колченогие стулья и дощатые ящики. Оркестр образовал полукруг, и парни внимательно смотрели на Гонсалеса, который никак не мог закончить разговор с Майклом и Сьюзан, видимо, о чем-то важном.

Наконец Гонсалес подошел к Диане и за руку вывел на место дирижера.

– Сегодня ты во главе оркестра. Все будут тебя слушать.

Он обвел парней взглядом, не терпящим возражений. Но возражать никто и не думал. Многозначительным жестом Гонсалес вручил Диане дирижерскую палочку. На смуглых щеках флейтистки проступил румянец, но девушка в тот же миг взяла себя в руки.

– Спасибо, Маэстро, – она изобразила нечто, похожее на легкий книксен. – Начинаем с «Набукко»? Как и договаривались?

– Да, Диана, с богом!

Она повернулась к оркестру и громко объявила:

– Начинаем с Верди, потом самба, потом танцы Альбениса.

Парни переглянулись. Но приготовились точно так же, как если бы указание исходило от Гонсалеса…

Какие-то два мужичка из местных подтащили Диане ящик, сколоченный из грубых неструганых досок.

– Вот это правильно! – одобрил Гонсалес и помог девушке взобраться на этот варварский постамент.

Вокруг стало необычно тихо. Угомонились тетки из очереди к проходной. Журналисты направили камеры на оркестр. Все замерли в ожидании.

Диана взмахнула палочкой. Скрипки и духовые заиграли как-то исподволь, словно кто-то из звуков замешивал тесто. Потом грянули аккорды. И полилась гордо над всеми "Va, pensiero", «мысль на золотых крыльях…».

– Она учится на дирижера? – обратился Олег к Энрике, с удивлением наблюдая за уверенными движениями юной оркестрантки.

– Чему она только не учится! Все, что ни спроси, все знает, удивительно музыкальная барышня, – в глазах Гонсалеса читались восхищение и почти отцовская гордость.

Музыкантам подносили ящики и стулья, пластиковые низкие табуретки. Все старое, колченогое, кривое, испачканное краской – видно, побывавшее уже и в ремонтах, и на свалках. Виолончелист чуть не рухнул вместе с облезлым стулом, у которого подкосились ножки, но вовремя ухватился за соседа. Барабанщик с ирокезом ловко задвинул под себя широкий устойчивый ящик, чувствуя себя увереннее всех.

Толпа аборигенов все плотнее окружала оркестрантов. Из мегафонов, укрепленных на тюремной стене, время от времени раздавались непонятные, но грозные призывы: очевидно, требования разойтись. Кое-кто нерешительно оглядывался.

Но вот громкоговорители, как по команде, замолчали.

Вердиевский хор в переложении для оркестра, несмотря на ограниченный состав инструментов, звучал напористо, дерзко и с каждым тактом набирал обороты, приближаясь к фортиссимо. Телерепортеры жадно хватали камерами нарастающее волнение, идущее от музыкантов к толпе и обратно.

Не успели смолкнуть аплодисменты, как вторым номером зазвучала самба. Сначала ударные, потом духовые, потом скрипки подхватили настроение и ритм.

Музыка пульсировала страстно, призывно. Толпа заколыхалась. В ней зарождалось движение. Сперва робко, потом все напористее, захватывая все больше людей. Между собравшимися на площади стали исчезать различия. Бразильцы теперь походили на местных, местные – на бразильцев.

Женщины в своих блеклых саронгах и застиранных блузках закачали бедрами. У кого-то в руке возник веер, у кого-то зонтик. Две почти одинаковые девушки, как будто сестры-близнецы, достали легкие полупрозрачные платки.

Толпа расступилась, и на стихийный танцпол вышли «близнецы» и другие плясуньи. Поначалу они пытались соблюдать размеренную ритуальность традиционного танца, но темперамент горячей самбы поглотил их полностью. И вот уже девичьи руки взмыли, словно крылья неведомых птиц. Затрепетали платки и веера. Кисти рук каллиграфически вычерчивали невидимую восточную вязь. Красно-золотистый зонтик рисовал в воздухе причудливые дуги.

Танец был в разгаре, когда в центр круга вбежали два местных парня с бамбуковыми шестами. Они сели на корточки и стали ритмично сдвигать и раздвигать шесты на пыльных бетонных плитах. Женщины, приподняв саронги, ловко подпрыгивали над щелкающим бамбуком, точно попадая в просвет. Олегу это напомнило далекое московское детство: весенние каникулы, девчонки скачут на солнечной стороне двора через резиночку.

Те, кто не танцевал, хлопали в такт и выкрикивали что-то ободряющее. Матери кружили маленьких детей на руках. Мальчишки постарше шныряли в толпе, проскальзывали между танцующими, усиливая сумятицу и ажитацию. Гул нарастал. Музыканты добавили жару. И в кульминации вскочили со стульев и ящиков и сами стали подтанцовывать. Кряжистый трубач буквально жонглировал своим инструментом. Скрипачи подбрасывали и ловили в воздухе скрипки. Барабанщик отжигал на установке, выкрикивая что-то про самбу. Атмосфера накалилась до предела. В последнем аккорде, под звон тарелок, слились все – музыканты, танцоры, те, кто визжал и хлопал.

Даже когда последний аккорд умолк, тишина на площадь не вернулась. Слышались хохот, вскрики, танцоры и зрители делились впечатлениями. Вдруг по толпе словно прошла отрезвляющая волна. Надо было возвращаться к реальности. Люди потянулись в сторону проходной.

Олег посмотрел на часы и обратился к взмыленному Гонсалесу – казалось, тот играл, дирижировал и танцевал больше всех.

– Нам тоже пора.

Серая дверь с зарешеченным окошком открылась, и очередь медленно, семеня и переваливаясь, стала втягиваться внутрь.

Олег и бразилец направились в хвост, но женщины замахали руками, показывая, чтобы те сразу шли к двери. В будке виднелся дежурный в поношенной серо-бежевой форме. Ему все протягивали карточки и называли имена тех, к кому пришли на свидание. Олег и Гонсалес сделали то же самое. Дежурный записал в затертой амбарной книге их имена и вернул документы.

Они оказались во дворе. На суровых стенах из старых ноздреватых бетонных плит виднелись никогда не высыхающие разводы плесени, а местами – коричнево-зеленый мох. В углу увядал старый куст банана.

Одна узкая створка-дверь здания тюрьмы была распахнута. Окна, смотрящие во двор, зияли темнотой – без стекол, только грубо приваренные к толстым стенам решетки.

На площади раздались первые звуки «Испанского танца» Альбениса. Как странно было слышать здесь это нежное танго, которое старательно выпевали скрипка и виолончель. Один мир вторгался в другой. Мягкая мелодия, хотя и преодолевала колючую проволоку поверх забора, но как будто ранилась о шипы, кровоточила и жаловалась.

* * *

Олег и Гонсалес последовали за всеми в гулкий влажный коридор. Шаги эхом отражались от голых гладких стен. За дальней дверью открылся квадратный зал с низким потолком и линией столов, разделенных плексигласовой перегородкой. Кое-кто уже разговаривал со своими близкими, пригнувшись к отверстиям, прорезанным в мутном плексигласе. К Олегу и Гонсалесу подошел офицер и жестом показал на выход в другое помещение.

За дверью обнаружилась комната поменьше. Здесь стояло только три стола, все разные, но все так же разделенные казенным плексигласом. Оргстекло, правда, выглядело поновее, но разводы от грязной тряпки роднили его с окружающей обстановкой.

Как только Олег и Гонсалес присели на шаткие дерматиновые стулья, ввели Андрея. Изможденный, осунувшийся, в давно не стиранной майке, он имел жалкий вид. И прежде не отличавшийся прямой осанкой, теперь Андрей еще сильнее вжимал голову в плечи и сутулился.

Энрике бросился к Андрею с объятиями.

– Мой дорогой друг!

– Энрике? Ты здесь откуда? Олега-то я ждал… здравствуй, дорогой…

Охрана тут же разъединила друзей. Андрея шатнуло в сторону, у него подкосились ноги, он чуть не упал. Его усадили по другую сторону стола за перегородку.

– Принесите воды! – грозно крикнул бразилец охраннику.

Тот поспешно вышел из комнаты.

– Ты в камере слышал музыку? – напористо спросил Гонсалес. – Это мы. Со мной мои ребята. И Диана. Ты помнишь Диану?

– Диана…

Андрей как будто увидел перед собой привидение, глаза его неподвижно уставились в какую-то точку. Вдруг спохватился:

– Но это невероятно! Вам разрешили здесь играть?

– Сначала вроде как не разрешали, но потом заткнулись. Видно, поняли, что так просто от нас не отделаться.

Вошел охранник, поставил перед Андреем пластиковый стакан с водой и встал у двери, испуганно оглядываясь на гостей.

– С нами еще и журналисты с главных мировых каналов. Я их пригласил сделать репортаж, рассказать, что здесь происходит на самом деле.

Олег незаметно вытер со лба едкий пот.

– Есть, конечно, и среди журналистов злобные недоброжелатели, которые видят ситуацию по-своему. Но они нам не конкуренты. Правда, Олег?

Олег угрюмо кивнул, поглядывая исподлобья то на Андрея, то на Гонсалеса, который его все больше раздражал. И, как назло, Иван застрял в Москве, хотя должен был прилететь неделю назад.

– Энрике, послушай, давай по делу. Время здесь летит быстро. И мы можем не успеть сказать главное.

– Ты прав, – Энрике переключился мгновенно. – Прежде всего я должен тебя спросить, Андрей, хочешь ли ты что-то заявить журналистам? Прямо сейчас.

– Я – журналистам? – Андрей растерялся. – Ну разве что рассказать всему миру, какой я болван. Это можно, это запросто…

Он хлебнул из стаканчика и потянулся, саркастически улыбаясь.

– Андрей, серьезно, по сути произошедшего, – продолжал настаивать Энрике.

– По сути Олег мне обещал сегодня новости от адвоката. Удалось встретиться с заявителем? Поговорить с девчонкой? Узнать хоть что-то новое? – Андрей смотрел на Олега со слабой надеждой.

Олег покачал головой и отвел взгляд.

– Прокуратура возражает. Настаивает, что такая встреча может повлиять на исход всего дела в целом. Но я дозвонился до Елены Васильевны…

– И как она? – Андрей опять вжал голову в плечи.

– Говорила бодро, просила не волноваться, у нее все хорошо…

– И ты поверил?

Андрей хмыкнул и отвернулся. Прячет слезы?

Гонсалес решил вновь завладеть ситуацией.

– Андрей, мы можем рассказать журналистам об условиях содержания. Попробовать добиться съемки внутри здания тюрьмы! У тебя есть претензии к тому, как тебя здесь содержат?

Андрей немного помолчал.

– У меня есть претензии. Записывай.

– Минуту.

Гонсалес достал из кармана рубашки сложенный лист бумаги, похожей на квитанцию из отеля, щелкнул ручкой и приготовился.

Андрей начал перечислять. Антисанитария. Духота. Отсутствие вентиляции. Постоянное выключение воды в камере. Невозможность добиться прогулок – иностранцев не выводят в общий двор, вроде как берегут от агрессии со стороны местных. Отсутствие банных и постирочных дней, которые предоставляются другим заключенным. Отвратное качество пищи! Острый рис и тухлая рыба уже сделали свое дело. Желудок болит не на шутку.

– Тухлая рыба?! – Энрике как будто подбросило на стуле. – Ну уж нет, я этого так не оставлю…

– А по сути дела тоже хочу заявить, – Андрей говорил все увереннее, ему уже не казалась бессмысленной затея бразильца. – Я не преступник, я жертва. Меня опоили в массажном салоне каким-то подозрительным зельем. Я знать не знаю ту девчонку, что оказалась рядом со мной. Это какая-то чудовищная провокация, подстава. И цель ее мне неизвестна. Деньги? Может быть. Но пока это неочевидно. Считаю мой арест незаконным. Мое здоровье подорвано. И будет только хуже. Ты успеваешь, Энрике?

Бразилец строчил мелким почерком.

– Да, здоровье…

Почти вся страница была исписана.

Олег хотел провалиться под землю, заткнуть уши, убежать.

– Мои запястья болят от наручников. Боюсь, руки не восстановятся окончательно. Они больше всего меня беспокоят…

Андрей как-то резко обмяк и замолчал.

Дежурный посмотрел на часы и объявил, что свидание закончено.

– Мы тебя отсюда вытащим, все причастные понесут наказание, – провозгласил бразилец.

Двое охранников уже выводили Андрея из комнаты, а Гонсалес кричал им вслед:

– Мы будем приезжать сюда каждый день и играть до тех пор, пока тебя не выпустят. Ты слышишь, Андрей?

* * *

Толпа на площади несколько поредела. Те, у кого закончились часы посещений, потянулись к автобусной остановке, что была неподалеку. Оркестранты укладывали и зачехляли инструменты. Журналисты кучковались под старой лохматой пальмой. Кто-то говорил по телефону, кто-то курил. Операторы просматривали отснятый материал.

Гонсалес вышел в центр, вскочил на ящик и развернул перед собой листок с недавней записью:

– Друзья, я сейчас зачитаю вам заявление Андрея Обухова, которое он только что настоятельно попросил передать общественности.

Каков артист? Надо же, и «попросил», и прямо-таки «настоятельно»…

Олег стоял рядом и готов был рычать от злости. Неужели из-за этого необузданного латино сорвется весь план? Он, нервничая, вытащил из кармана шорт телефон и стал бездумно листать звонки и сообщения. Но, как и раньше, увидел только рекламно-зазывные эсэмэски о супервыгодных тарифах роуминга.

Надо срочно найти Ивана. Где он, черт возьми, застрял? Еще неделю назад обещал вернуться… И даже не звонит.

Перед Гонсалесом уже столпились журналисты, протянули к нему микрофоны. Операторы с камерами на плечах образовали полукруг. Бразилец, вскинув руку, начал с главного: российский пианист Андрей Обухов считает себя жертвой, а не преступником. Врожденный артистизм позволил Гонсалесу не только эмоционально зачитать по пунктам все претензии Андрея к тюремной администрации, которая ведет себя возмутительно, но и эффектно выстроить речь. Накал нарастал постепенно, возбуждение вновь пошло волной по площади. Кое-кто из местных стал возвращаться к скоплению репортеров вокруг неистового человека, чья страстная энергия заражала буквально всех. Неприемлемая пища, испорченные руки, угроза здоровью – все это прозвучало в конце как открытый призыв к освобождению незаконно задержанного музыканта.

В кармане завибрировал телефон. Почему-то звонка Олег не услышал. Наверное, из-за уличного гула. Толпа вновь сгущалась. Пламенная речь привлекала зевак.

На экране высветилось «Ельцин». Ну наконец…

– Ты куда пропал? – Олег отвернулся от главного действующего лица и сделал несколько шагов в сторону.

– Никуда я не пропал, – Иван говорил необычно напористо. – Мы не могли группу собрать. Я вам звонил и на мобильный, и в отель, но связь и в двадцать первом веке оставляет желать лучшего. А ваш хваленый роуминг…

– Ты где? Ты в курсе, что здесь происходит? – Олег не собирался обсуждать проблемы международной связи, хоть с роумингом, хоть без.

– В курсе… к сожалению. Я в отеле, в том же, рядом с вами. И только что увидел репортаж по «Эс-Эн-Би-Си»… Короче, не нравится мне все это.

– Что «это»? Ты о чем?

– Я о том, что мы губим человека. Вы об этом хоть иногда думаете? О его руках, например…

– Представь себе, думаю! Надо было приезжать раньше. И вообще, это не телефонный разговор.

Олег с нетерпением поглядывал в сторону журналистов, где Гонсалес, патетически зачитав перед камерами официальное заявление, теперь обсуждал что-то в частном порядке.

– Ладно, – Иван явно хотел закончить этот спор. – Сейчас мне надо передать группу в руки местного сопровождающего. У них ознакомительная экскурсия, ужин и все такое. Вечером освобожусь и буду ждать вас в нашей «Орхидее».

– Во сколько?

– Не раньше восьми. А лучше в половине девятого. Если что, я позвоню… или напишу.

– Ну да, тебя дождешься, – буркнул Олег, но Иван уже отключился.

* * *

Заросшая лохматой зеленью улица уже приобрела благодаря фонарям характерный густо-желтый оттенок – сизые сумерки угасли, и в права вступала душная черная ночь. Олег устремлялся к бару «Орхидея», Маргарита, едва поспевая, цокала за ним.

– Ты уверена, что тебе стоит присутствовать на этой встрече?

– Ну конечно уверена, дорогой. Должна же я знать, что вы там дальше затеваете и как распоряжаетесь моими деньгами!

Марго сегодня тоже случайно увидела репортаж на большом экране в баре отеля, где решила немного передохнуть с коктейлем после бассейна. Ближе к вечеру один и тот же сюжет крутили уже почти все доступные здесь каналы. Показывали, с каким воодушевлением играет молодежный оркестр из Бразилии, пусть и в малом составе. Гонсалеса камеры брали всегда крупным планом, отчего его шевелюра казалась еще более кудрявой и взлохмаченной. Бразилец зачитывал заявление заключенного пианиста, будто магнитом притягивая слушателей на площади и перед экранами. Некоторые репортеры добавили короткие интервью с местными жителями, навещавшими в тюрьме своих родных. Самые смелые и активные жаловались на плохие условия содержания и коррупцию.

Нельзя сказать, что Маргарита была расстроена из-за ситуации, выходившей из-под контроля. Вряд ли она вообще задумывалась. Но интуитивно понимала: шумиха может повредить делу. А в этом деле у нее свой интерес. Все окружающее ее раздражало, как всегда. Об этом она и не преминула заявить Олегу, как только тот вернулся в отель. Он попытался успокоить ее поцелуем, но Марго ловко увернулась, сообщив, что от него несет тюремной камерой. Потребовала, чтобы он срочно отправился в душ. Олег чувствовал себя школьником перед старшим воспитателем. И вот теперь Марго увязалась на важную встречу, где Олегу лучше бы сохранять выдержку.

Однако супруга так его завела, что бесили и вычурные орхидеи на клумбе, и фигурно подстриженные кусты, которые подчеркивали порядок и ухоженность этого места, но сегодня казались какой-то нелепой зеленой мебелью. И что-то здесь как будто стало по-другому. Олег не мог понять, что именно. То ли изменилось освещение, то ли другие ротанговые столики и кресла стояли в саду. Он пытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как они втроем здесь встречались. Недели две-три? Или больше? Неужели месяц? Ну почти…

Сегодня бар пустовал. Заняты были всего три-четыре столика. Все же сезон не самый популярный для этих мест, середина декабря. Наверное, ближе к Рождеству и Новому году народу прибавится.

Ивана они разглядели, как и в прошлый раз, в дальнем конце сада, он явно старался обособиться от остальных посетителей, насколько это возможно. Из колонок раздавалась приглушенная восточная музыка в современной обработке.

Ну хоть так. Не будет мешать разговору, а может, ненавязчиво защитит от лишних ушей…

Олег в который раз отметил свою чувствительность к звукам. Наверное, это профессиональное, но иногда такая восприимчивость по жизни мешает. Интересно, каково сейчас Андрею, который, насколько он помнил, был еще более уязвим в этом отношении. Он не терпел ни фальши, ни пошлости, ни глупости в музыке, как бы странно это ни звучало. Да-да, именно глупости. Как будто все несовершенство этого мира явлено ему через звуки. И кажется, Олег его понимает…

Когда подошли вплотную, Иван тяжело привстал из-за стола. Олег и Марго замешкались, не зная, кому и где сесть.

– Мне надо видеть не только вас, но и других гостей, и вообще весь этот сад, – заявила Марго, занимая лучшее кресло. – Хоть как-то поразвлекать себя немного, а то умру от скуки.

На «добрый вечер» Ивана Марго капризно повела плечом и вместо кивка медленно моргнула. Иван сделал вид, что не заметил ее раздраженного высокомерия.

– Привет, – Олег протянул руку. – Неужели мы опять опоздали?

– Неважно, – Иван ответил пожатием и сел.

– Интересно, салаты у них тоже с орхидеями? – Марго сощурилась в заламинированное меню. – Между прочим, я голодная.

Удивительное свойство у человека – в любой ситуации перетягивать внимание на себя. Хоть рухни здесь и сейчас весь мир, моя любовь будет придирчиво перебирать блюда в списке, выяснять, что положили в соус, и говорить о себе…

Подошел официант. Марго долго выспрашивала, что именно они кладут в тот или иной салат, как сильно поджаривают баклажаны, не слишком ли острая заправка. Надо отдать должное терпению и корректности молодого человека. Он ответил на все вопросы и принял заказ. После этого Олегу уже совсем ничего не хотелось, но голод он ощущал, и сильный. Он ткнул наугад в меню, попросил минеральной воды со льдом и уставился на Ивана, ожидая, когда же официант наконец отойдет.

– Ты созванивался с нашими друзьями? Есть новости?

– Самая свежая новость на этот час: как же мне все это осточертело! – Иван сердито швырнул меню на стол.

Только теперь Олег заметил, что «Ельцин» был в легком подпитии. Это и вправду что-то новое. Мало нам проблем.

– Не кипятись, – примирительно произнес Олег. – Сейчас главное довести до конца наш план.

– Наш план? Ваш план! Вернее, ту изуверскую интригу, которую вы изобрели на пару с Марго. А теперь это погубит человека. И какого человека! Уникального пианиста! Гения! Да, гения!

– Слушай, Иван, не начинай. Если ты неважно себя чувствуешь, давай встретимся в другой раз…

– Я отлично себя чувствую! Наконец я себя чувствую, как никогда, уверенно и могу вам все высказать. Какие же вы… Как бы выразиться помягче?

– Иван, я серьезно. Мы или говорим по делу, или расходимся.

Иван сделал звучный глоток оранжевого напитка из высокого коктейльного стакана и, брякнув тающими льдинками, со стуком поставил его на стол.

– По делу, значит? Ну окей, – он обвел тяжелым взглядом сидевших напротив. – Я позвонил нашему другу-функционеру. Попросил завершить эту историю, чтобы Обухова выпустили на свободу, и как можно скорее. Он ответил, что все реально…

Еще глоток.

– Вот и отлично, – выдохнул Олег.

– …только это потребует дополнительных вложений.

Иван поднял глаза от стакана с остатками коктейля и в упор уставился на Олега.

– Сколько? – процедил Олег.

– Пять ему, за оперативность и дополнительные усилия, и полторы – сутенеру с девчонкой, чтобы молчали и не дергались на фоне всей шумихи…

– Ну уж нет! – заерзала в своем кресле Маргарита. – Этому не будет конца! Ты же говорил, что больше «вложений», как ты выражаешься, не понадобится!

– Послушай, дорогая…

– Да я только и делаю, что вас слушаю! Сколько можно? Ах, мы, музыканты, ах, наши руки, наши тонкие натуры, ах, никто не понимает, кроме нас, как это важно… – Маргарита театрально закатывала глаза и манерно хлопала ресницами. – А другие не важны, да? Без ваших музыкальных рук… Надоело!

– Марго, любовь моя, успокойся, – Олег увещевал как мог.

Он настойчиво и ласково накрыл ладонью ее руку, лежавшую на столе. Но Марго грубо вырвала пальцы:

– Отстань! Денег больше не дам…

Все замолкли. Под сурдинку мурлыкала знакомая мелодия из классического джаза, только в веселой восточной обработке.

– Да пошли вы куда подальше! – Иван резко встал. – Сам заплачу́… Лишь бы вас больше не видеть…

Он бросил салфетку на стол, достал из бумажника купюру, положил под стакан и широким шагом направился к выходу.

* * *

Все утро Олег и Маргарита не разговаривали. Вчера, после ухода Ивана, Олег попытался корректно объяснить жене, что зря она так. Иван просто на взводе, как и они сами, особенно после всего, что случилось за последние дни, с тех пор как приехал Гонсалес и устроил весь этот спектакль. И ему, Олегу, как никому другому, хочется, чтобы это все закончилось как можно быстрее. И кроме Марго, никто не поможет.

Он взывал к сочувствию: ему всегда казалось, что на это по-настоящему способны только женщины. У кого же еще ему вымаливать это сочувствие, как не у любимой?

Но Марго оставалась непоколебима и холодна. Даже когда ночью в постели он попытался нежно обнять ее сзади, поцеловать привычно в мочку уха, потом пониже, в шею, она решительно отстранилась.

На завтраке сидели молча. Пришли они поздно, когда официанты уже убирали полупустые блюда с ветчиной, фруктами, сырами, десертами – остатками роскошеств местного шведского стола. Марго лениво ковыряла ложкой в пиале с йогуртом, изредка припадала губами к широкой чашке с капучино. После чего над верхней, чуть вздернутой кошачьей губой оставалось немного кофейной пенки. Олег старался смотреть в сторону моря, но эти белые усики упустить из виду никак не мог.

Неужели я все еще люблю эту женщину? После всего, что случилось? Или это как раз и придает моему чувству бесконечное упорство и даже подстегивает его? И ведь знаю, что не любит она меня, и не полюбит никогда, и права была матушка… Но вот интересно самому, долго ли я еще буду на своем чувстве настаивать. Что должно произойти, чтобы это прекратилось?

Мысли прервала брякнувшая в телефон эсэмэска. От Ивана… Олег включил экран и прочел: «Все сделал. Встречайте АО завтра в три часа дня». Олег нажал на вызов. Гудки. Никто не ответил. Сброс.

Вот же паршивец…

– Ну что там? – недовольно поинтересовалась Маргарита.

– Обухова завтра выпускают…

Олег не успел договорить. Звонок от адвоката. Олег принял его мгновенно.

– Это невероятно! Андрея Обухова освобождают. Дело закрыто. Все обвинения сняты! Не понимаю, почему так произошло. Постараюсь выяснить, в какой момент они решили…

– Пожалуйста, Хенрик, не надо ничего выяснять, – Олег снова испугался, что немецкая скрупулезность этого зануды выявит неудобную истину.

– Хорошо, вы правы, – адвокат осекся. – В любом случае мы сделали все, что от нас требовалось. Поздравляю с удачей!

– Спасибо.

– Завтра после трех часов дня его можно будет встретить у ворот тюрьмы, – адвокат начал объяснять дальнейшие действия.

Олег чуть не выпалил, что он в курсе, но вовремя спохватился. Он поблагодарил адвоката за работу. Сказал, что все понял и сделает как надо. Отключился. И наконец осознал, как же он устал…

Море… Такое ровное, безмятежное, прекрасное, вечное. Оно всегда напомнит, как ты мелок и жалок. И все твои желания не стоят тех усилий, которые ты ради них тратишь… Может быть, и правда, поступить, как некоторые из наших? Бросить все и удалиться на какой-нибудь далекий остров, заняться духовными поисками, а главное, никого не видеть и не слышать. И чтобы никакой музыки…

Марго не сводила с Олега характерного для последнего времени высокомерного взгляда.

– Может, все ж таки поделишься новостями? Или ты думаешь, меня это не касается?

– Любовь моя, я тебе уже сообщил, что Обухова завтра выпускают…

Олегу почему-то расхотелось что-либо добавлять к этим словам и вообще говорить с женой. Усталость навалилась еще ощутимее.

– Значит, нам надо будет его завтра встретить? – Марго моментально перешла на деловитый тон.

– Слушай, мне кажется тебе совсем не обязательно там появляться. Место специфическое, и вообще…

Олег махнул рукой и принялся что-то искать в телефоне. Надо бы позвонить Гонсалесу.

– Ты меня как будто отстраняешь, а я, между прочим, тут не на последних ролях, – Маргарита готова была снова завестись.

– Марго, дорогая, – Олег отложил телефон в сторону, – послушай внимательно. Во-первых, тебя никто не отстраняет, во-вторых, я знаю, почему ты собираешься туда ехать. Ты думаешь, что деньги, которые мы должны получить от Андрея, пройдут мимо тебя. Но пойми, не это сейчас главное, черт побери!

– Ах, это не главное??? Вот теперь я точно уверена, что должна ехать…

– Ну ты меня опять неправильно поняла.

– Все я правильно поняла. Можешь не объяснять! – Маргарита встала из-за стола, повела, как обычно, нетерпеливо плечиком, схватила свою парусиновую сумку и направилась, тряхнув пару раз волосами, к стеклянным дверям.

И эту женщину я люблю. Ее походку, плечи, ее тонкие лодыжки, все эти движения и жесты. И ведь знает, что я смотрю вслед. Изводит меня специально. Что же делать? И отказаться не могу, и продолжать все это невыносимо…

Олег перебрал в телефоне последние вызовы и нажал на номер Гонсалеса.

– Привет, Энрике… У меня хорошие новости. Андрея выпускают. Да. Уже завтра. Адвокат звонил… Дело закрыто. Обвинения сняты.

На том конце послышались восторженные вопли. Бразилец сообщил новость всем, кто оказался рядом с ним. В трубку Олегу он закричал, что всегда знал: дружба поможет, поддержка поможет, они не зря приехали, да, и они победили.

Олег поддакивал на все реплики Гонсалеса, но понимал, что эти порывы бразильца надо будет вновь как-то нейтрализовывать.

– Все! Ясно! Мы с ребятами поедем и встретим нашего друга, как и подобает, музыкой. Человек должен чувствовать свою победу и поддержку друзей!

О боже, и как только этот пылкий идиот живет на свете…

* * *

Белое такси с Олегом и Маргаритой прибыло на тюремную площадь первым. На этот раз они с Гонсалесом решили разделиться и воспользоваться разными авто. Во-первых, из-за Маргариты, а во-вторых, нужно было место и для Андрея.

Олег просил портье вызвать обычное желтое такси – их седаны, как правило, просторные и комфортабельные. Но в итоге им досталась старенькая тесная «Тойота», и отказываться от нее было поздно. Кондиционер есть – уже хорошо. Правда, шляпа Марго еле поместилась в пространстве заднего сиденья, но это уже не к таксисту претензии и не к портье. Кто знал, что его возлюбленная выберет на публику головной убор с самыми широкими полями?

Маргарита, выйдя из такси, в ту же секунду привлекла к себе внимание местных. Выглядела она здесь действительно экстравагантно, если не сказать, экзотично. В узком шелковом платье, отливающем при всяком движении то зеленым, то голубоватым, в зеленых босоножках на высоких шпильках она напоминала диковинную игуану, только прямоходящую, в шляпе и больших солнцезащитных очках. Стоявшие в очереди на свидания женщины, одетые бедно и блекло, как по команде, повернулись в сторону Марго. Смотрели угрюмо и тяжело. Какой-то мальчишка, похожий на маленькую обезьянку, замер с отвисшей челюстью.

Ярко раскрашенный джипни с узнаваемым красно-черным драконом на борту лихо въехал на площадь, круто развернулся в центре и резко затормозил. Из дверей высыпала молодежь с инструментами. Сегодня на них были концертные белые рубашки, темные брюки и галстуки-бабочки. Из кабины показался Гонсалес, одетый, несмотря на жару, в дирижерский фрак, и нарядная, вся в кружеве, Диана со своим флейтовым футляром. Оркестранты уже привычно расчехляли трубы и скрипки, подтаскивали брошенные под деревьями ящики.

Гонсалес подскочил к Олегу, похлопал по плечу и потряс его руку:

– С минуты на минуту должны подъехать журналисты. Я позвонил Майклу, и он обещал прихватить Сьюзан и всю команду. Так что мы такое событие без внимания не оставим.

Он азартно подмигнул, тряхнул шевелюрой и тут же переключился на телефонный звонок. Олег не успел ничего ответить. На часах – без четверти три. Ждать оставалось совсем немного.

Серебристый минивэн подрулил к площади, остановился скромно, в стороне, и из него стали выгружаться журналисты со своим оборудованием. Олег узнал и Майкла, и Сьюзан, которые направились прямиком к Гонсалесу, уже махавшему им рукой и продолжавшему что-то горячо обсуждать по телефону.

Чистое дежавю. Еще немного, и действо на этой площади превратится в пытку. Надеюсь, это скоро закончится.

Сосредоточенные Майкл и Сьюзан, напоминавшие охотничьих собак, учуявших близкую добычу, кивнули Олегу и Марго.

– Кажется, мы можем поздравить друг друга, ведь это наша общая победа. Не так ли? – Майкл дипломатично обвел взглядом всех собравшихся.

Гонсалес среагировал мгновенно, засовывая телефон в карман мятых концертных брюк:

– Мы не только поздравим друг друга, но и отметим сегодня вечером, главное, что Андрей будет с нами.

Он широко улыбнулся, давая понять, что уже ничто не сможет испортить ему настроение.

– Как же душно… – Маргарита, обмахиваясь шляпой вместо веера и закатывая умело подведенные глаза, отвернулась и на шаг отступила. – Долго еще?

Олег процедил в ее сторону, чтобы никто не слышал:

– Я ведь просил тебя сюда не ехать… Теперь терпи. Еще минут пятнадцать, если никаких задержек.

– Какие еще задержки?! – вспылила Марго, покачнувшись на шпильках. – Ты не говорил о задержках!

– Ну-у-у-у, вдруг решат устроить дополнительную проверку… – протянул Олег, но, увидев в глазах Марго тот особый огонек, который всегда предвещал истерику, поспешил успокоить. – Да шучу я, расслабься.

Гонсалес посмотрел на часы и громко обратился к стоявшим рядом:

– Друзья, у нас с ребятами такой план. Начинаем играть ровно в три часа. Андрей должен выйти под музыку, мы так решили. Если придется ждать, то будем играть сколько потребуется. Сьюзан, когда начнешь брать у него интервью, мы или сделаем паузу, или перейдем на пианиссимо. После этого по машинам и домой. Согласны?

Все закивали.

Гонсалес широким шагом направился к оркестру, легко вскочил на щелястый ящик, взмахнул палочкой, и грянули первые звуки. По теме «Марсельезы» в начале Олег узнал увертюру «1812 год». Гонсалес явно в курсе музыкальных пристрастий Андрея: выбор Чайковского не был случайным. Конечно, для этой музыки требовалось оркестрантов побольше, чем стояло сейчас на площади, но надо отдать должное молодежи – они старались, а Гонсалес вообще выкладывался на все сто. Когда на второй минуте раздались победные аккорды и даже колокольный звон, извлекаемый ударником из металлических трубок, у Олега пробежали по спине мурашки. Стоявшие в очереди у ворот женщины бурно захлопали в ладоши и что-то закричали.

Вот как он этого добивается? С такими желторотыми птенцами и так играть эту музыку, которая по всем законам должна оставаться для молодых бразильцев совершенно чужой, непонятной, закрытой. А он взмахнул своей волшебной палочкой, и эта загадочная шкатулка открылась, и все ее содержимое стало доступным для еще более далеких от нашей культуры людей, для этих островитян, которые ничего похожего никогда в своей жизни не слышали и не обязаны ничего понимать…

Под триумфальные фанфары дверь открылась и вышел Андрей. Его вид разительно контрастировал с тем, что играл оркестр, и ситуация показалась Олегу нелепой: не слишком ли Гонсалес увлекся пафосом? Андрей, еще больше осунувшийся, с опущенными плечами, сутулый, беспомощно оглядывался по сторонам. Он так и замер в воротах, к которым стояла очередь. Но тут вдруг проявилась его натура концертирующего артиста. Он стал кланяться на все стороны, прижимая руку к сердцу. После некоторой заминки журналисты бросились к нему с микрофонами и камерами. Но Андрей не мог вымолвить ни слова, только моргал и переглатывал. Подойдя ближе, Олег заметил в его тусклых глазах слезы.

Андрей что-то бормотал, видимо «спасибо» на всех языках подряд. Его окружили микрофонами, засыпали вопросами. Поверх голов журналистов Андрей послал Олегу растерянный взгляд. Это была просьба о помощи. Олег решительно протолкался, приобнял, пожал бледную обессилевшую руку друга.

– Не знаю, что им говорить, – шепнул Андрей. – Может, ты что-то придумаешь?

– Не переживай.

Олег повернулся к публике и четко по-английски произнес:

– Андрей Обухов просит передать, что очень благодарен всем, кто пришел его встретить здесь, у ворот тюрьмы. Также он благодарен тем, кто помог доказать его невиновность, кто верил в него и продолжает верить. Он бесконечно счастлив быть на свободе после всех испытаний, что выпали на его долю за последнее время.

– Как скоро господин Обухов сможет вернуться к своей концертной деятельности?

Олег обвел всех уверенным взглядом, остановился на Андрее и, кивнув, произнес с особым удовольствием:

– Пианист Обухов начнет выступать, как только наберется сил и позволят обстоятельства. Думаю, это произойдет в ближайшие месяцы. Этого момента мы все ждем с нетерпением. Ведь так, Андрей?

Друзья вновь обнялись и так и стояли перед щелкающими камерами – уставшие, счастливые, немного растерянные. От Андрея пахло каменной затхлостью и тюремной парашей.

– Что бы я без тебя делал? – Андрей благодарно посмотрел в глаза Олегу.

Сквозь толпу протиснулся Гонсалес и буквально набросился на Андрея с объятиями. За его спиной стеснительно медлила Диана, смиренно ждала правильного момента, когда и ей будет удобно подойти. Ее волнение выдавал румянец, светившийся на загорелых скулах. Бразилец обернулся и слегка подтолкнул девушку ближе к Андрею. Герой дня притянул ее за руку, и она невольно уткнулась ему в грудь.

* * *

Белая «Тойота» мирно катила по серой пустынной бетонке, пересчитывая стыковки плит, как поезд – рельсы. Иногда заросли курчавой зелени расступались и перед глазами таял далекий предзакатный морской горизонт, проступающий сквозь розоватую дымку.

– Если бы ты знал, как я рад, что вся эта история закончилась. – Олег, сидевший впереди, смотрел перед собой, изредка поворачивая голову к Андрею.

Сразу за Олегом вжималась в угол, обнимая обеими руками шляпу, Маргарита. Запахи только вышедшего из тюрьмы человека ей явно претили. Андрей рассеянно поглядывал в окно и чему-то устало улыбался.

– Ты не представляешь, Олег, сколько раз там, в камере, я размышлял над твоим предложением…

Сердце Олега замерло.

– …и повторял: какой же я дурак, что не согласился. Репетировали бы мы сейчас в каком-нибудь красивом зале, хоть в России, хоть в Европе, а народ бы уже что-то про это пописывал, благоговел бы или ругался, но точно – все бы очень ждали.

– Ну и какие проблемы? – подхватил Олег. – Как ты понимаешь, мое предложение в силе. Одно твое слово – и мы такое замутим, что весь музыкальный мир содрогнется.

Олег развернулся вполоборота. В упор смотрел на Андрея, ловил каждое мимолетное движение его лица.

– Только давай поспокойнее. Во-первых, мне не хочется, чтобы кто-то от нас содрогался.

– Ладно, окей. Будем поспокойнее.

– А во-вторых, я уже не поручусь за свои руки. Не представляю, сколько нужно времени, чтобы их восстановить. Запястья болят.

Андрей тяжело вздохнул. Но Олега распирало от энтузиазма.

– Слушай, ну наверняка же существует какое-то лечение, физиотерапия. Кстати, у меня в Москве есть отличная массажистка, живет на Ленинградке.

– Ради бога, только про массаж не напоминай, хотя бы пока.

– Извини…

Олег снова сел прямо. Все замолчали. Вдоль дороги все чаще мелькали бедные куцые постройки – жилые и хозяйственные. Машин тоже прибавилось. Все же большой курорт ощутимо притягивает и туристов, и местных. Этот Вавилон продолжает жить своей жизнью в любой сезон.

– Давай так договоримся, – прервал молчание Андрей. – Я даю тебе слово, что наше совместное выступление состоится, но ты пообещаешь, что у меня будет время на реабилитацию.

– Ну конечно, как же иначе.

– Этим твой Линц будет заниматься? Я его помню, он толковый, все поймет, – взгляд Андрея затуманился.

– Да, Линц.

В окне поплыли громады новых отелей, похожих на корабли. Раньше на этой дороге Олег, погруженный в себя, их не замечал.

Интересно сюда приехать через год. Наверное, еще всего понастроят. Нового, модного, сверкающего. Местечко объективно совсем неплохое. Но кто знает, где мы будем?

– Еще один вопрос, – после неловкой паузы начал Андрей. – Когда мне на выходе из тюрьмы возвращали вещи, офицер шепнул, мол, скажите спасибо вашим друзьям, они хорошо заплатили. Олег, ведь это ты…

Олег весь подобрался.

– …ты заплатил? Я все верну, только скажи, сколько.

Молчавшая весь путь Маргарита вдруг выпалила, как будто только и ждала этого момента:

– Пятьдесят. Вот на этот счет, пожалуйста.

Она протянула Андрею заранее приготовленную визитку, на которой были дописаны в длинную строчку банковские цифры. Такой скорой реакции жены Олег не ожидал.

– Марго, я же тебя просил, – раздосадовано проговорил он.

– А что здесь такого? – вспыхнула Маргарита. – Я имею право напомнить…

– Извини, дорогая, но сумму ты все же немного перепутала.

– Олег, все в порядке, не ссорьтесь. – Андрей примирительно поднял ладони. – Я переведу, сколько надо. Позвоню менеджеру в банк, никаких проблем. Вот только телефон, который мне вернули, совсем умер. Заряжать придется, наверное, сутки.

– Андрей, это совсем не срочно, – поспешно вставил Олег, чувствуя, что краснеет.

– Ты опять начинаешь?

В голосе Марго уже звенели первые нотки надвигающейся бури.

– Друзья, давайте, я это сделаю при вас в отеле, на ресепшене. Так будет всем спокойнее. Тем более что мы почти приехали.

Из-за поведения жены Олегу было страшно неудобно. Перебивая тюремную вонь, на него наплывал тяжелый агрессивный запах хищного растения. Эти духи в конце концов доведут Олега до мигрени.

– Ты же должен зарядить телефон, – повернулся он к Андрею, стараясь даже искоса не видеть сине-зелёного чешуйчатого платья, – открыть записную книжку или контакты…

– Не забывай, у меня хорошая память. – Андрей заговорщически подмигнул, чем в очередной раз смутил Олега. – Уж телефон банка я помню, как свой домашний.

* * *

В фойе «Тадж-Махала» кучковалась молодежь Гонсалеса с инструментами. Они не шумели, как обычно, а стояли в тихой торжественности, словно ожидая взмаха дирижерской палочки. Их белые рубашки перемялись, но все еще были свежи. Диана стояла чуть в стороне, похожая в коротком кружевном платьице на школьницу, и обнимала футляр с флейтой, будто любимую игрушку.

Хорошо, хоть маршем не встречают, и на том спасибо. Вот спрашивается, что они тут забыли? Ведь все мероприятия с их участием закончились на площади у тюрьмы.

Гонсалес у стойки ресепшена что-то обсуждал с дежурными, размахивая снятым и, должно быть, сильно пропотевшим фраком, казавшимся в его кулаке пойманной рыбиной с двумя хвостами. Как только Олег, Андрей и Марго преодолели крутящиеся двери, дирижер кинулся к ним. Он вновь накрыл Андрея объятиями, повторяя, как же он рад видеть его на свободе. Заметив вопросительный взгляд Олега, обращенный в сторону оркестрантов, Гонсалес объяснил:

– Ребята решили меня проводить, а потом дождаться вас, убедиться, что с вами все в порядке. А то вдруг нужна наша помощь? – он подмигнул Олегу. – В общем тут недалеко ресторан, там я заказал небольшой столик на двадцать пять человек, на восемь вечера. С каким-то диковинным восточным названием, не могу запомнить, я передал координаты дежурным. Они вас сориентируют.

Олег невольно закатил глаза.

– Зачем так много людей? Ведь все устали…

– Да разве ж это много? Совсем не много. Только самые близкие – вы, мои ребята и еще журналисты.

– Энрике, спасибо! – Андрей тепло пожал руку бразильцу. – Ты настоящий друг. Как всегда, все уже организовал.

Сияющий Гонсалес гордо обвел взглядом Олега и Маргариту.

– Для меня это честь… Все, покидаю вас. До вечера, не скучайте тут без меня.

Дирижер, как будто на сцене, поклонился по очереди Маргарите, Андрею и Олегу, махнул фраком музыкантам, чтобы уходили, и сам направился к лифтам.

– А что с моим номером? – озадаченно обратился к Олегу Андрей.

– Все в порядке, его Гонсалес оплатил.

В ту же секунду дежурный, кланяясь, протянул Андрею ключ с тяжелым брелоком:

– С возвращением, господин Обухов.

– И мне надо позвонить, прямо отсюда, – Андрей немного засуетился. – Могу я воспользоваться?..

Дежурный с готовностью поставил перед Андреем серый аппарат с черными кнопками и стал увлеченно перебирать бумаги в одном из отделений стеллажа на стене. Олег оттащил Марго на несколько шагов, чтобы не смущать Андрея. До них доносились обрывки фраз по-французски: "Oui… oui… non…" С минуту Андрей что-то выяснял, а затем, разглядывая визитку Маргариты, стал диктовать цифры. Подождал. Улыбнулся. Последнее, что услышал Олег, было: "Меrci, Patrick!"

Андрей положил трубку. Дежурный опустил аппарат на свою рабочую полку.

– Все в порядке. Через несколько минут можете глянуть свой счет, – Андрей улыбнулся Маргарите, собрав свои последние силы.

– Мы вам верим, – томно протянула Маргарита.

– Друзья, мне надо отдохнуть, – как будто еще сильнее ссутулившись, Андрей поднял руку в вялом прощании.

– Если нужна будет помощь, звони…

Олега вдруг охватило беспокойство. Он увидел в поникшей позе Андрея безмерную усталость, разочарование, какую-то беспредельную внутреннюю боль.

От такого за несколько дней не восстановишься. Здесь нужен длительный отдых и много всего медицинского. И Андрею требуется серьезная моральная поддержка – как никому другому. Справимся ли мы со всем этим?

Олег всегда удивлялся, как женщины управляются со своими длинными ногтями. Его коллеги-пианистки обычно отличались ухоженностью рук – профессия обязывает – и при этом маникюром скромной «рабочей» длины. Сейчас он, как завороженный, наблюдал за Маргаритой, которая самозабвенно стучала по клавишам телефона алыми ногтями, похожими на когти хищной птицы.

– Ты что делаешь? – не выдержал Олег.

– Пишу своему менеджеру в банке, ведь деньги так и не пришли! Этот ваш гений не те цифры продиктовал, что ли?

Олег взял Марго под локоть и попытался развернуть к выходу.

– Пойдем в наш отель, отдохнем, а там и деньги придут, я уверен.

Но Марго резко высвободила руку:

– Никуда я не пойду. Мы же договорились: он сразу переводит, я тут же получаю. Разве не так?

– Но Марго, дорогая…

Не обращая внимания на Олега, она помахала проходившему мимо бармену.

– А принесите мне бокал просекко, только похолоднее, если теплое, то лучше не надо. – Она опустилась в глубокое кожаное прохладное кресло и тут же страдальчески закатила глаза: – Как же меня все достало… И пианисты твои малахольные, и этот чертов остров… Здесь же совершенно некуда пойти! Даже магазинов приличных нет.

– Но это место не для шопинга, а для того, чтобы отдохнуть от суеты, в тишине побыть, собраться с мыслями. Кстати, я тебя предупреждал.

Подошедший бармен снял с подноса высокий бокал на тонкой ножке, где играло солнечного цвета содержимое, и поставил на столик перед Марго. Кожаный пенал со счетом он подвинул Олегу.

– Заплатишь? А то я и кошелек не взяла, – Марго томно пригубила вино.

Вдруг ее телефон разразился громким переливом какой-то знакомой киношной мелодии.

– Алло? Да, Кристина… Слышно, нормально… Вот и славненько. А то я уж разволновалась… Какие проценты? За перевод? Черт, не подумала… Ладно, на связи.

Маргарита большими жадными глотками допила остатки из бокала.

– Вот видишь, дорогой, еще и комиссию взяли. Идиотка, надо было больше просить. С вами одни расходы.

– Но ты, надеюсь, поделишься с Иваном? – напряженно спросил Олег.

Маргарита решительно встала, но, поправляя на плече сумку и одновременно надевая шляпу, неловко качнулась и чуть не шлепнулась обратно.

– Ну, держи уж теперь меня!

Олег ухватил жену под руку.

– Знаешь, солнце мое, вы уже мальчики большие, сами между собой разберетесь. В конце концов, из своих Ивану отдашь, если тебе так хочется.

Марго неуверенно цокала на своих зеленых шпильках – походка стала вихляющей, ноги то и дело подворачивались. Алкоголь явно ударил в ее перегретую на солнце голову.

– Но это не по-человечески! Иван для нас столько сделал. И вот так его кинуть… И ты в курсе, что мне не с чего отдавать, иначе бы я не просил, – с досадой произнес Олег.

– Ну сейчас нет, потом отдашь, когда заработаешь. Он же не последний кусок хлеба доедает.

– Ладно, проехали, – Олегу расхотелось продолжать этот разговор.

* * *

Олег долго стоял под прохладным душем, как будто смывал с себя весь прежний морок, все ошибки и несчастья последнего времени. Казалось, он выходит на новый этап, когда можно все исправить и начать жить по-другому, не так, как раньше. Внутри что-то освобождалось. И то ли в затылке, то ли где-то рядом, снаружи, но оставаясь его, Олега, частью, начинал расти воздушный шар. Он приподнимал Олега и словно приглашал куда-то лететь. Куда? Олег не понимал. Знал только, что все будет хорошо, и никак иначе.

Олег вышел из ванной и оторопел. За каких-то полчаса в номере воцарился хаос. Оба больших чемодана Маргариты, уже почти наполненные, были распростерты на широкой кровати. Повсюду – на диване, на спинках кресел, стульев и даже кое-где на полу – валялись женские вещи. Первое, что мелькнуло в голове Олега: как она умудрилась привезти сюда столько шмоток и, главное, зачем. Духи Маргариты, излишне пряные, терпкие, вызывающие у Олега ассоциацию с книжным словом «цикута», нестерпимо пропитали все пространство. Видимо, их источали все эти вещи, вывороченные из шкафа, и внутренности чемоданов.

Маргарита металась по номеру, кое-как складывала и утрамбовывала свои богатства.

– Уезжаю. С меня хватит. Билет забронировала, распечатаю в аэропорту… Я уже заказала такси. Скоро подъедет.

– И куда ж ты теперь, счастье мое? – Олег устало присел на подлокотник кресла.

– Пока в Эмираты, а дальше посмотрим. В Европе сейчас холодно, – Маргарита привычно повела плечиком.

– Ну да, там и с шопингом все наладится, не правда ли? – Олег впервые поймал себя на том, что ему по большому счету все равно, что сейчас сделает Маргарита – уедет, останется или сбежит с любовником…

– Не умничай… Лучше помоги закрыть чемоданы. Кстати, мы договорились с отцом, он тоже туда прилетит.

На последних словах голос Маргариты сфальшивил. Она нервно тянула то и дело застревающую молнию на чемодане, который буквально тошнило пестрым тряпьем.

– Вот как? Ты с ним говорила? Как тебе удалось?

– Да мы уже давно перезваниваемся, папка сам и предложил вместе отдохнуть, – взгляд Маргариты бегал, ни на чем не останавливаясь.

Вдруг Олег ясно осознал, что жена врет. Она не говорила с отцом. И уж тем более он ничего дочурке не предлагал. Один раз случайно принял звонок и бесцеремонно отделался от дитятка, не желая никак участвовать в проблемах. Значит, Марго теперь совсем одна… Тут Олег испытал тончайший, почти безболезненный укол жалости. Прозвучала и умолкла.

Марго нетерпеливо дергала вверх ручку своего «самсонайта», но та послушалась не сразу. В кокетливых бежевых коротких брючках и льняном жакетике, в других босоножках, но тоже на шпильках, Марго подчеркнуто гордо процокала мимо Олега.

– И еще: сделай мне одолжение, не разыскивай меня и не удерживай.

– Дорогая, ты, как всегда, непоследовательна. Во-первых, ты еще не все вещи собрала. А во-вторых, давно хочу тебе признаться, что ни удерживать тебя, ни, упаси господи, разыскивать я не собираюсь. И в мыслях не было.

Олег сам удивился, каким ровным тоном он это произнес. Видимо, его спокойствие и вывело из себя Марго. Она выдернула из путаницы шелков и со злостью швырнула Олегу в лицо его измятую рубашку. После этого продолжила яростно запихивать в чемоданы нарядные тряпочки, уже без заботы об их сохранности и опрятности. Олег демонстративно аккуратно разгладил содержимое чемоданов и педантично застегнул молнии.

– Присядем на дорожку, – он медленно опустился в кресло и жестом показал ей сесть напротив.

– Издеваешься? – накрашенный рот Маргариты безобразно дернулся.

Она сволокла с кровати чемоданы и попыталась развернуть их в сторону двери, но колесики упрямо задавали другое направление.

– Нет, просто хочу посмотреть на тебя в последний раз.

– А я не хочу, – буркнула Марго.

Она накинула на плечо сумочку, нахлобучила шляпу и покатила чемоданы к двери. Как будто делая последнюю попытку, он окинул взглядом ее фигуру, задержался на щиколотках. Бежевые ремешки босоножек обвивали загорелые тонкокостные лодыжки, и Олег ждал, когда же дрогнет душа. Но внутри все молчало. Только сладкая досада, даже боль, лизнула сердце и исчезла.

Он вдруг заметил, как некрасиво она виляет на своих высоких каблуках, как глупа ее походка, насколько нелепы все движения. Наваждение, которое мучило его все эти годы, ушло.

Маргарита саданула дверью, и Олег впервые так отчетливо услышал тишину. Он совершенно не узнавал собственных чувств. Еще недавно ему рисовались сцены возможного прощания, и это представлялось ужасом, который он не сможет пережить. И вот теперь – такое облегчение. Марго ушла, уехала, улетела, и он никогда ее больше не увидит…

Тут Олег заметил в приоткрытом шкафу завалявшийся на полке льняной с голубыми разводами шарф. Осторожно подошел, вытянул, сняв нежную ткань с торчавшей щепки, ради эксперимента приложил к щеке. Потом расхохотался и, скомкав, швырнул в мусорную корзину…

Эпилог

Золотой зал Венской филармонии полнился аплодисментами и гулким эхом от них. Приглушенный свет хрустальных грушевидных люстр и боковых ламп прятал от Андрея почти весь партер, идущий по периметру широкий балкон, строй крупных золотых кариатид и даже Аполлона с музами на потолочном плафоне. Это не просто сцена, это Мекка для любого музыканта в мире. И вот Олег Якубов и Андрей Обухов здесь, вдвоем. Кланяются неутомимо рукоплещущему залу. Публика, как штормовое море, окружает их со всех сторон. Места за сценой заняты все до одного. Андрей даже не предполагал, что Линц устроит им с Олегом первый концерт именно в этом месте.

Публика на балконе уже повскакивала и неистовствует: люди топают ногами и кричат «брави». Олег сильно сжимает руку Андрея, победно ее поднимает. Затем сгребает Андрея в объятия. Пианисты снова кланяются. Олег поворачивается во все стороны – с правой рукой у сердца.

В первых рядах солидные меломаны. Хлопают чинно, но с теплом, если судить по едва заметным улыбкам. Почти все мужчины в смокингах, в белых рубашках и галстуках-бабочках. Женщины – в вечерних или коктейльных платьях. Посверкивают брильянты. Сердце Андрея наполняется неизбывной тоской: наступят ли времена, когда и в России классические концерты будут собирать столь же солидную респектабельную публику…

А зал все рукоплещет. Неужели не устали? Или хотят еще бисов? Но они с Олегом уже отыграли все, что было продумано, – и вместе, и каждый по отдельности. Овации накатывают все громче, все настойчивее. Освещение по-прежнему не включают. Тусклое золото на стенах, портиках, на крылатых львах, украшающих балконы, таинственно лоснится. В партере кое-кто встает и вздымает выше аплодирующие ладони – точно поднимается на мелководье морская волна и с шумом рушится.

И вот уже за колоннами, там, где стоячие места, мерещится бархатная темень южного залива. Море шумит, грохочет, не отпускает. Откуда-то веет ветерок, принося едва заметный аромат океанской свежести. Полная золотая луна бросает свой отблеск на песок, на пальмы, на парковые статуи. Кажется, что прилив подступает все ближе, еще немного – и вода ворвется в зал.

Среди публики Андрей вдруг замечает Диану, она в своей любимой белой блузке с большим воротником, с забранными в хвост волосами. К ней наклоняется высокий молодой человек и что-то шепчет на ухо, она в ответ поворачивается и поднимает к нему лицо. Но нет, это не ее профиль. Она же предупредила, что не сможет прилететь. У нее дирижерский дебют…

Андрей косится на Олега. Тот не может скрыть радости, и у него от этого довольно глупый вид. А еще он горд, горд безмерно и немного свысока поглядывает на Андрея и улыбается, мол, я же тебе обещал, а ты не верил. Или все дело в росте: Андрей с юных лет был ниже Олега и рядом на сцене они еще никогда не стояли.

А может, Олег прав? Играй себе всеми любимые и узнаваемые опусы, ставь на билетах цену побольше, чтобы приходили только в вечерних нарядах, black tie? И не нужна вся эта заумь, все эти поиски неизданных пьес в архивах. Для кого это все? Для пожилых библиотекарш? На них не заработаешь… Но ведь и популярное можно играть так, чтобы не было стыдно перед самыми тонкими ценителями. И они с Олегом сегодня это доказали. И кажется, даже публика прониклась.

Ах, если бы мама была сейчас здесь. Не простила бы, конечно, но, может, улыбнулась бы своей прежней улыбкой, полной потаенной материнской гордости…

В артистической Андрей поспешно закрывает за собой дверь и остается один. Страшно хочется пить. Он откручивает крышку маленькой стеклянной бутылки с минералкой, и вода с шипением вырывается из горлышка. Большими глотками, жадно он буквально вливает в себя пузырящуюся жидкость и, вытирая взмокшую шею полотенцем, проходит мимо рояля к дивану у окна. С облегчением падает на серый бархат, широко раскинув руки по спинке. Первым делом надо позвонить Диане. Отыскивает в маленькой кожаной сумке мобильный и пролистывает недавние контакты. Их на удивление немного. Наиболее часто вызываемый – Di.

Как так получилось, что эта девочка стала ему настолько близка, особенно после его приключений на острове? В этом юном, хрупком создании было столько понимания, стойкости, готовности поддержать в самые тяжелые дни. Тогда, после освобождения, Андрею казалось, что мир рухнул, что он еще долго не сможет избавиться от жутких картин тюремной жизни. Не сможет нормально общаться с людьми, не говоря уже об отношениях с женщинами. Но пришла Диана, появилась на пороге его номера в «Тадж-Махал» и… ему захотелось вернуться.

Вот только увидеться с тех пор им удалось лишь дважды. По-настоящему, надолго – когда молодежный оркестр Гонсалеса приезжал в Москву. Завтра у Дианы дирижерский дебют. Этот концерт в Сан-Паулу для нее много значит, она не может его пропустить, как и сегодняшнюю репетицию. У Андрея не повернулся бы язык просить, чтобы она прилетела в Вену.

Что ж, не они первые и не они последние. Вечная проблема концертирующих музыкантов – разлука с близкими. Особенно если и вторая половинка тоже исполнитель. Колесят они по свету, не видя друг друга, а иногда и этого самого света. Хорошо, если на следующий после концерта день рейс не самый ранний, тогда можно и в музей забежать, успеть взглянуть на какой-нибудь шедевр, ради которого съезжаются туристы, по историческому центру пройти. Но, как правило – самолет, поезд, такси, отель, вокзал, аэропорт и так далее.

И дело даже не в деньгах. Андрей с радостью оплатил бы Диане дорогой перелет. Но отменить музыку в ее жизни он не властен. Они как планеты на разных орбитах. Сближения возможны, но так редки.

– Андрей? Как все прошло?

Ее полудетский голос с этим неповторимым чувственным тембром звучит, как всегда, трогательно. Иногда Андрей даже ревнует Диану к окружающим, поскольку уверен, что этот голосок будоражит не только его.

– Привет, да вроде неплохо… Венцы довольны. Но больше всех радуется Олег. И слава богу. До сих пор чувствую себя перед ним в долгу.

– Да ты скромничаешь! Там наверняка все с ума сошли от твоего возвращения, скажи честно!

– От нашего возвращения… – сдержанно поправляет Андрей. – Ну немножко сошли, да… Лучше скажи, как ты? Готова к завтрашнему дню?

– Ой, даже не знаю. Никогда так не тряслась. Кажется, меня разорвет на части.

– Погоди, я же тебя учил дыхательной гимнастике. Забыла?

– Не забыла! Просто мне не помогает. Дыхание сбивается, и меня опять трясет. И вообще, хотела бы все бросить и прилететь к тебе. Так скуча-а-аю.

Диана вытягивает в своей манере "miiiss you", и Андрей как будто слышит на том конце провода почти детское хныканье.

– И я…

В дверь стучат.

– Прости. Кто-то идет. Наверное, на автограф-сессию зовут. Я перезвоню.

Не успевает Андрей отключиться, как врывается Линц.

Полированная лысина продюсера сияет как солнце. Из кармашка смокинга торчит измятый шелковый платок. Галстук-бабочка сбит буквально на пару миллиметров, но для немца это равнозначно рассаженной до пупа рубахе. Обычно сдержанный, Линц буквально сыплет скороговоркой:

– Это невероятно. Мало того что полный аншлаг, венцы устроили такие овации!

Линц вдруг замечает, что шнурок на его правой лакированной туфле развязался, и на секунду впадает в ступор. Тут же продолжает:

– Между прочим, администратор сообщил, что из standing room сегодня эвакуировали четверых. Вы можете себе представить, четверых!!! Абсолютный рекорд для этого зала.

– Что значит эвакуировали?

– Как, вы не знаете? Это такой местный негласный статус удачного концерта! В стоячий партер набивается особенно много желающих, и некоторым неопытным людям от духоты, ну или от любви к музыке, становится плохо. При филармонии есть свои медики на этот случай, они прибегают с носилками и быстро уносят пострадавшего.

Линц весь сияет и слегка дрыгает ногой, полагая, видимо, что шнурки завяжутся сами. У Андрея от ужаса холодеет за грудиной.

– О боже! Нас за это не привлекут к ответственности?

– Что вы, Андрей! Вы войдете в историю зала! О сегодняшнем вечере слушатели будут рассказывать своим детям. Совершенно выдающееся выступление! Поздравляю!

С этими словами Линц разворачивается, делая в воздухе странное антраша, и устремляется на выход, должно быть, сообщить радостные новости Олегу. Андрей замер, все еще не веря своим ушам. Вдруг спохватывается:

– Олег у себя?

– Ну разумеется. – Линц оборачивается в дверях: – Готовится, как и вы, раздавать автографы. Не забудьте, это часть контракта. Зрители ждут…

* * *

Андрей медлил. За ясным, будто только что вымытым окном распускалась весна. В прозрачном вечернем воздухе контуры города казались особенно резкими и отчетливыми. Лишь свет от уличных фонарей накладывал на эту графику желто-масляные кляксы. В свой самый первый приезд в Вену Андрей застал то же время года. Стояла такая же апрельская нежная погода. На Картнерштрассе плитка под ногами уже разогрелась и щедро отдавала тепло. Впереди – по-южному долгое лето.

Поселили Андрея тогда неподалеку отсюда, почти напротив Оперы. Он не был особенно сентиментальным, тем более в юные годы. Но что-то его толкало после репетиций не возвращаться сразу в гостиницу, а вскакивать в трамвай и катить по весеннему Рингу среди свежей зелени, наблюдая за неспешными жителями этой большой деревни.

Венцы всегда были симпатичны ему своим провинциальным, основательным консерватизмом. В других столицах люди другие – бегут, торопятся в надежде на успех. Андрей так и остался в душе провинциалом, и в огромных мегаполисах ему было неуютно. А здесь… Жаль, что не смогла приехать Диана. Он показал бы ей любимые уголки, кофейни в тихих улочках, где можно сидеть бесконечно долго и смотреть на редких прохожих, выгуливающих себя и собак. Но хотя венская весна и напомнила ему ту, первую, сейчас чувство реальности было совсем иным.

Андрей отошел от окна. Взгляд упал на телефон, валявшийся на диване. Надо позвонить домой. Но он никак не мог решиться. А надо ли?

Из головы не выходили те дни, что он провел дома, когда вернулся с острова. Как он тогда переживал, волновался, что скажет маме и что она ответит, как посмотрит, как примет после всего, что случилось. Поверит ли, что сын ни в чем не виноват? Тысячи раз он мысленно проговаривал правильные слова, репетировал интонации, продумывал жесты, чтобы как-то успокоить мать, развеять черноту, что заволокла небо над их семьей с той ночи, как исчезла Машенька.

Мать встретила его застывшей улыбкой, которая теперь иногда снится.

– Ну здравствуй… – Он обнял свою хрупкую старушку, но будто схватил пустоту.

Как же она изменилась, осунулась. Плечи заострились, сделались у́же. Ее всегдашняя субтильность теперь стала почти бестелесностью. Мама ответила на объятия суховатой вежливостью.

– Ты исхудал, – мама провела прохладной ладонью по его щеке.

– Ты тоже.

Молчание. Вдруг она как будто что-то вспомнила:

– Мы уже позавтракали. Жанна Аркадьевна такие сырники испекла! Не знаю, что бы я без нее делала… Так что раздевайся и проходи. Найдешь там все на кухонном столе.

– Конечно, не беспокойся.

– А мы с Жанной Аркадьевной должны скоро уходить. Я записала ее к профессору-кардиологу. Бедная, она так страдает, так страдает…

Качая головой, мать удалилась в гостиную. В этот момент женщина, которую Андрей едва узнал, вышла из ванной, распаренная, с тюрбаном из полотенца на голове.

– Здравствуйте! Хорошо долетели?

Не дождавшись ответа, она прошаркала в сторону кабинета отца.

Его заранее подготовленный рассказ о сносных условиях заключения, о помощи друзей, о том, как все хорошо закончилось, не понадобился – ни в тот день, ни на следующий. Атмосфера дома была пропитана недугами Жанны Аркадьевны. Повсюду лежали ее лекарства, рецепты, брошюры на темы здорового сердца. Да и сама Жанна Аркадьевна была не из тех людей, что сидят в своей комнатке и стараются не надоедать остальным. Эта женщина заполняла собой все пространство: ее сумки, пакеты, кофты, косметика были везде – в гостиной, на кухне, в ванной, в туалете. Они напоминали о Жанне Аркадьевне всегда, даже когда ее не было дома. В этом смысле Машенька явно унаследовала замашки своей матери.

Голос Жанны Аркадьевны, громкий, властный, чуть низковатый, тоже не оставлял сомнений, кто на этой территории главный. Ее корпулентная фигура маячила всегда, была видна почти из любой точки квартиры: свою комнату она не закрывала. Андрей усматривал и в этом ее стремление все контролировать.

Но самое страшное начиналось тогда, когда Жанна Аркадьевна добиралась до рояля. Надо сказать, при Андрее она не садилась за инструмент. Непреодолимый порыв охватывал эту неистовую женщину, видимо, в его отсутствие. И Андрей заставал ее уже в некотором «разогретом» состоянии. Остановиться и бросить руки она была не в силах, даже понимая, что маэстро Обухов уже пришел и, конечно же, слышит ее игру. Наоборот, она еще больше старалась, как будто что-то доказывая мирозданию. Пьесы всегда выбирала громкие, бурные, сказать по справедливости, непростые. Но ее манера, грязная, небрежная, с каким-то безумным и неуместным нажимом, с пришпориванием педали, сводила к нулю все ее благие намерения, если они и были. Все звучало грубо и пошло, сливалось в дикий гул. Рояль уже позвякивал, покряхтывал, и Андрей сочувствовал всей душой своему верному другу.

Это становилось невыносимо. Но Андрей теперь не мог закричать: «Прекратите немедленно мучить инструмент! Оставьте хотя бы его в покое!» В родном доме для Андрея больше не было места. То, что столько лет служило ему убежищем, было инфицировано Машенькой навсегда.

Прошло чуть больше недели, и Андрей понял, что пора признаться матери: здесь он больше жить не сможет. Он вновь начал готовиться, подыскивать нужные слова, чтобы никого не обидеть, не сделать больно. Тяжесть внутри давила, не отпускала, трудно было подобрать подходящий момент. И вот, наконец, он решился. Они с матерью сидели одни в гостиной. Жанна Аркадьевна хлопотала на кухне. Свет зажигать не спешили, хотя зимние сумерки уже стирали лица.

– Мам, я должен сказать… наверное, мне стоит пожить отдельно. Думаю, что…

– Ты прав, дорогой, так будет лучше. Знаю, тебе нелегко с нами…

В ту же секунду на пороге выросла Жанна Аркадьевна, вытирающая руки клетчатым полотенцем.

– Елена Васильевна, надеюсь вы не забыли, что завтра с утра нам идти к участковому?

– Жанночка, конечно, я помню, дорогая.

И уже в сторону Андрея женщина произнесла:

– У них появились новые зацепки в расследовании, собираются нам сообщить.

Перекинув полотенце через плечо, она промаршировала из комнаты.

В тот же вечер Андрей позвонил в отель, спрятавшийся в переулках за филармонией, – там часто останавливались музыканты, приезжавшие выступать в Москву, – и забронировал номер. В небольшой чемодан побросал самое необходимое. Сейчас не хотелось тратить на сборы много времени. Заказал по телефону такси.

Мать отрешенно стояла в арке гостиной. Она так и не спросила, что с ним произошло на острове. И он не сказал ни слова. По ее лицу иногда пробегала какая-то тень, будто она хотела чем-то поделиться. Но это быстро исчезало, и между ними вновь нарастала стена молчания. Самый дорогой и близкий человек, она ни в чем его не упрекнула, не выказала разочарования. Все было ровно и сдержанно, почти как раньше… Но только по-другому. Тот теплый негасимый материнский огонек, который он всегда ощущал, который светился, согревал, берег, теперь зачах и умер.

Одиночество навалилось сразу и тяжело. Одиночество и безграничная тоска.

Андрей уже не помнил, что они сказали друг другу напоследок. Он выкатил чемодан и захлопнул дверь.

Через пару недель решил навестить мать и заодно забрать кое-что из забытых вещей. Такси медленно пробиралось по зимним нечищеным переулкам. За последним поворотом к родительскому дому он из машины увидел вдалеке мать и Жанну Аркадьевну. Мама Машеньки дергала решетку подворотни, жала на кнопки звонков и что-то кому-то кричала. Мать стояла рядом, обреченно опустив голову.

Андрей резко схватил телефон с дивана, сунул его в карман брюк и быстрым шагом направился к выходу.

* * *

– И не забудьте, публика ждет вас!

С этими словами Линц закрыл за собой массивную дверь артистической. Олег остался один в оглушающей тишине. Здесь подумали о звукоизоляции и комфорте музыкантов. Но сейчас это было даже слишком.

Олег подошел к высокому чистому окну, сдвинул бронзовый винтажный шпингалет и распахнул створку. Апрельская свежесть ворвалась в комнату вместе со звонким лязгом трамвая, удалявшегося по Рингу.

Все же повезло ему с Линцем, хотя Олег временами и ворчал на этого занудного немца. Но надо признать, аванс он выплатил заранее и щедро, явно с пониманием его, Олега, проблем. Часть денег уже ушло в фонд, пусть это и не закрывало всех долгов, но компенсировало потери, в первую очередь его дачных стариков. И после сегодняшнего концерта должен прийти второй транш – ему и Андрею. А впереди еще пять концертов серии. Кроме того, Линц уже вел переговоры о летних фестивалях и выступлениях с оркестрами. Если так дело пойдет, Олег расплатится по всем долгам фонда.

Но оставалась еще Марго. Ее надо бы поддержать в первую очередь. Наверняка она уже размотала все, что получила от Андрея. Еще, чего доброго, ввяжется в какую-нибудь авантюру или сопьется. Но перед стариками Олегу было стыдно, а перед ней – почему-то нет. Марго имеет безошибочный нюх на деньги, она знает о запланированных гонорарах: какой бывает аванс, как в принципе идут поступления за концерты. Игнорировать ее не удастся. Если что-то пойдет не по ее воле, она способна рассказать Андрею, что на самом деле произошло на острове. Хотя речи об этом Марго пока не заводила. В любом случае она – слабое звено.

Телефон запел хорошо узнаваемым рингтоном. Когда-то Олег поставил на номер своей жены старую избитую «Историю любви» и теперь жутко жалел. Но в нулевых выбор мелодий был небольшим. Пока Марго названивает редко. Потом будет чаще…

Олег тянул время. Так не хочется отвечать. Но телефон все пел про любовь, назойливо, с невыносимой автоматической ритмикой.

– Да, я слушаю, – Олег постарался взять самый бесстрастный тон, на какой только оказался способен.

– Привет. Тебя можно поздравить?

В интонации Маргариты он уловил капризные нотки, но в этот раз они не были выставлены на полную громкость. Звучало легкое заискивание и даже волнение. В последнее время ему удавалось по телефону трезво распознавать голосовые вибрации этой женщины и все оттенки настроений, стоявших за ними. Заискивание могло означать предчувствие денег. С этим он справится. Но вот второе… Это волнение было совсем ни к чему. Олег его даже боялся.

Он говорил себе: «Нет, нет и нет!», но именно из-за этих ноток вновь вспоминал впадинку у шеи, нежную мочку уха… За грудиной начинало ныть.

Избавится ли он когда-нибудь от этой тоски? Хотя бы со временем? Может быть. Но пока его не отпускает. Он еще болен и выздоровеет не скоро. Иначе как объяснить, что ее узкие загорелые лодыжки в золотистых ремешках босоножек снятся ему каждую ночь?

В который раз он давал себе зарок: сделать все, чтобы это наваждение прошло, сделать хотя бы так, чтобы эта боль осталась лишь сладким воспоминанием. Главное – не допустить пошлых разборок, не выяснять отношения. Они только отправят их с Марго на новый круг, и все мучения начнутся сначала.

– Поздравить с чем? – Олег порадовался холоду в собственных словах.

– Как это с чем? С концертом. С большим успехом. Ты же об этом мечтал… на острове?

Олегу не понравилось, как Маргарита выделила голосом последнюю фразу.

– Ну мечтал. И что?

– Да чем ты так недоволен? Тем, что я не прилетела в Вену? Ну извини, перепутала числа. Думала, что концерт только через три дня. А оказывается, сегодня. Ты же знаешь, как на отдыхе? Дни сливаются в сплошной поток…

– Не знаю. И знать не хочу.

Кажется, он позволил прорваться досаде. Срочно исправимся.

– Слушай, а давай я прилечу на следующий концерт, в Милан… Вы же в Милане играете? – Маргарита оживилась. – И ты мне снимешь отельчик симпатичный, прямо в центре, где-нибудь рядом с Ла Скала и Галереей…

– Ах, ну да! Я не сообразил. В Милане шопинг лучше, чем в Вене.

Олега так и подмывало ее уязвить, но он дал себе слово: никаких эмоций.

– А ты не издевайся. Мне действительно хотелось приехать и тебя поддержать. В конце концов, мы могли бы еще раз попробовать быть вместе…

Он как будто впервые за долгое время уловил в ее голосе искренность. Внутри снова заныло. Но он не хотел себе позволять слабость, только не сейчас.

– Алло, ты меня слышишь? – Марго явно нервничала. – Что ты молчишь?

– Я тебя отлично слышу. Просто задумался…

Он услышал за дверью в коридоре чьи-то шаги. Надо спешить к публике, нельзя заставлять людей так долго ждать…

– Знаешь что? Давай я переведу тебе в ближайшее время немного денег… Только ты не приезжай. Не надо.

– Но… Олег, постой… подожди…

Он отключил соединение. Перевел телефон в беззвучный режим. А затем и вовсе поставил номер Марго на блокировку.

Надо идти. Все уже собрались. Он откинул волнистую прядь со лба, расправил плечи и решительно шагнул к двери. В голове заиграла песня из забытого голливудского фильма:

Bye, bye, love

Bye, bye, happiness

Hello loneliness…[1]

А дальше он не помнил.

Рекомендуем книги по теме

Парадокс Тесея

Анна Баснер

Фаюм

Евгений Кремчуков

Ночные дороги. Возвращение Будды. Великий музыкант

Гайто Газданов

Восьмидесятый градус

Елена Попова

Сноски

1

Прощай, любовь. Прощай, счастье. Здравствуй, одиночество… (песня 1957 года из фильма «Весь этот джаз» 1979 года).

Content

Нижельская Ольга
Пианисты

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Эпилог

Рекомендуем книги по теме

Сноски