Герберт Уэллс

Дверь в стене

© С. А. Антонов, составление, перевод, примечания, 2024

© А. М. Бродоцкая, перевод, 2024

© Н. А. Дехтерева (наследники), перевод, 2024

© Е. В. Матвеева, перевод, 2024

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2024

© А. Н. Круглов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, составление, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

История из двадцатого столетия

Для развитых умов

1

С тех пор уже миновали годы…

Изобретатель закончил свои дни на чердаке. Слишком гордый, чтобы принять пособие по бедности от прихода, он проел всю свою одежду, выковырял из стен своего жалкого жилища всю штукатурку и сжевал ее до последнего кусочка, изгрыз ногти до самых лунок – и умер.

Груда костей – вот и все, что осталось от тела, когда его обнаружили: при жизни Изобретатель придерживался чересчур строгой диеты, в которой оказалось чересчур много извести.

Но хотя Изобретатель был мертв, Мысль его продолжала жить.

Ее подхватила коммерческая предприимчивость, коей английская нация обязана своим величием и своим местом в авангарде армий прогресса. Исаак Мелуиш – представитель обеспечительного капитала, заимодавец, которому покойный за тринадцать шиллингов шесть пенсов заложил права на изобретение, – учредил закрытое акционерное общество «Тише-едешь-дальше-будешь» и пустил патент в дело.

Идея заключалась в следующем.

Локомотив нового типа. Колеса вращаются под действием электричества, которое генерирует динамо-машина, которая в свою очередь работает от вращения колес. Очевидно, что такая машина получает чрезвычайно мощную и устойчивую движущую силу, стоит лишь придать ей начальную скорость, каковую была призвана обеспечить встроенная пневматическая система.

Исаак Мелуиш развил этот замысел: он взял за основу метрополитен и идею динамо-машины и напечатал объявления о выпуске акций, куда искусно вплел уйму влиятельных персон, так что они стали лицами его рекламной кампании. Затем началась продажа акций, и вся затея обрела зримые черты практически осуществимого предприятия.

«Столичной и Окружной железной дороге»[1] задумка Мелуиша сулила второе рождение. На смену оксидам мышьяка и сернистому газу, которые подтачивали здоровье лондонцев, предстояло прийти воздуху, насыщенному озоном. У больных отныне не будет нужды отправляться на взморье – регулярные поездки в метро теперь могут дать не меньший целительный эффект.

Тоннели будут освещены и украшены.

Более того, акции компаний, связанных с новым предприятием, взлетят до небес и останутся там, подобно Илие-пророку[2].

Августейшие особы приобрели акции и даже частично их оплатили.

Проведение новой идеи в жизнь было решено отметить национальным праздником. Планировалось, что первый поезд – с почетными пассажирами – совершит поездку по Внутреннему кольцу. Единственный владелец и ведущий актер театра «Лицеум»[3] должен был исполнить разом все роли, которые играл прежде, притом взимать со зрителей плату не предполагалось. В Хрустальном дворце[4] шли приготовления к банкету для сливок британского общества, а в Альберт-холле[5] – к благодарственному молебну для широких слоев населения.

Приближалось 19 июля 1999 года.

Во всех сердцах царили легкость и беспечность.

И вот наступило 19 июля 1999 года.

Главный зал Хрустального дворца ослеплял огнями иллюминации и поражал пышностью убранства. Все самые одаренные, красноречивые, успешные и преуспевающие заняли места за банкетным столом. На галереях теснились несметные толпы посредственностей, выложивших по полгинеи за привилегию поглазеть, как едят великие мира сего. В числе приглашенных на торжественную трапезу было девятнадцать епископов в вечернем облачении, четыре принца со своими переводчиками, двенадцать герцогов, одна эмансипированная дама, президент Королевской академии, четырнадцать именитых профессоров, один настоящий ученый того же звания, семьдесят тщательно отобранных настоятелей, президент Материалистического религиозного общества, популярный комик, тысяча шестьсот четыре известных негоцианта, торговавших оптом и в розницу тканями, шляпами, бакалеей и чаем, член парламента (из среды рабочих-реформистов), почетные директора едва ли не всей вселенной, двести три биржевых маклера, один граф (восседавший на видном месте), который однажды сказал нечто необычайно умное, девять графов с Пикадилли, сказать что-либо умное не способных, тринадцать графов-спортсменов, семнадцать графов-торговцев, сто тринадцать банкиров, один фальшивомонетчик, один врач, дюжина театральных администраторов, Бладсол – величайший романист, один инженер-электрик (из Парижа), без счету директоров электрических компаний, их дети и внуки, кузены и кузины, племянники и дяди, родители и друзья, несколько светил юриспруденции, два рекламных подрядчика, сорок один производитель патентованных лекарственных средств, «лорды, члены парламента, спирит, прорицатель, заграничные музыканты, офицеры, капитаны, гвардейцы и прочие».

Один из великих держал речь. До публики на галереях доносилось лишь «бу-бу-бу-бу-бу». Сидевшие за столом слышали: «…мало знаем… жжж… инициатива… смелые действия человечества (громкие аплодисменты)… согласитесь со мной в том, что (тсс!) взбираясь на недоступные вершины… нет, более того. Пробиваться сквозь них, покорять их (бурные овации)… бу-бу-бу… (бурная и продолжительная овация)… жжж… (неистовые овации. Тсс!)… отвага – но разумная отвага, смелость, но… жжж… жжж…»

Примерно в таком духе великий человек продолжал разглагольствовать, когда сэру Исааку Мелуишу подали телеграмму. Он взглянул на нее, сделался бледно-лилового цвета и рухнул под стол.

Там мы его и оставим.

2

А произошло вот что.

Почетные пассажиры собрались возле поезда. Среди них были августейшая особа с телохранителем, премьер-министр, два епископа, несколько популярных актрис, четыре генерала (из министерства внутренних дел), разного рода чужеземцы, личность, связанная, судя по ее виду, с военно-морским флотом, министр просвещения, сто двадцать четыре паразита, состоявшие на государственной службе, один идиот, глава министерства торговли, некто в костюме, банкиры, еще один идиот, лавочники, фальшивомонетчики, театральные декораторы, третий идиот, директора и так далее и тому подобное (по образцу предыдущего собрания). Почетные пассажиры заняли места в вагонах. Сжатый воздух запустил машину, и поезд набрал большую скорость. Научный руководитель проекта с улыбкой обратился к августейшей особе: «С вашего позволения, мы сначала проедем по Внутреннему кругу и осмотрим декор». Все шло как нельзя лучше.

Никогда еще добросовестное стремление августейшей особы интересоваться всем на свете не было столь очевидным. Его величество настаивал – именно настаивал – на том, чтобы научный руководитель показал ему двигатель и подробно все растолковал.

– Все, что я вам продемонстрировал, – отечественного производства, – сказал в завершение осмотра научный руководитель, маленький болтливый человечек. – Вам, несомненно, известна превосходная фирма Шульца и Брауна (в тысяча девятьсот двадцатом году они перенесли производство в Пекин ввиду дешевизны тамошней рабочей силы); так вот, каждая деталь сделанного ими механизма прочна и надежна. Теперь я должен объяснить вам, как работает тормозная система. Нужно заметить, что автор первоначального проекта планировал снабдить машину большим запасом сжатого воздуха. Я внес в его замысел некоторые изменения. Сила вращения колес не только запускает динамо-машину, но и нагнетает воздух для следующего пуска. Собственно говоря, с момента старта и до момента остановки никакой внешней энергии машине не требуется, и ее работа ровным счетом ничего не будет нам стоить. И коли уж зашла речь об остановке, ничто не остановит меня в моем намерении показать вам, как действуют тормоза.

И научный руководитель, самодовольно улыбнувшись при мысли о том, как удачно он сострил, огляделся по сторонам. Судя по всему, он не увидел того, что искал, поскольку его взгляд стал более нетерпеливым.

– Беддели, – спросил он, слегка покраснев, – где включаются тормоза?

– Чтоб я знал! – отозвался Беддели. – Вот эти ручки, что я принял за тормоза, отвалились, едва я до них дотронулся. Видать, гипсовые, для декору были приделаны.

После этих слов лицо научного руководителя начало стремительно менять цвета – от стронциево-красного до таллиево-зеленого.

– Тормоза сломаны, – сказал он, обращаясь к августейшей особе, и добавил тихо и отчетливо, как человек, который старается унять волнение: – Взгляните на манометр.

– Полагаю, я увидел достаточно, благодарю вас, – отозвался августейший собеседник. – И предпочел бы ни на что больше не смотреть. Я хотел бы выбраться отсюда, если возможно. От такой высокой скорости мне не по себе.

– Ваше величество, мы не можем остановиться, – пустился объяснять научный руководитель. – И более того, согласно показаниям манометра, у нас два выхода: либо мы удвоим скорость движения, либо разлетимся на куски, так как давление сжатого воздуха непрерывно растет.

– В этих непредвиденных и чрезвычайных обстоятельствах, – произнес великий человек, смутно припомнив свою речь на открытии одной из парламентских сессий, – целесообразнее всего, вероятно, увеличить скорость, и притом безотлагательно.

В Хрустальном дворце меж тем царил переполох – банкетный зал стал полем битвы гостей, торопившихся забрать свои шляпы. Речистый проповедник в Альберт-холле сыпал расхожие банальности о ниспосланном свыше процветании страны, но, получив телеграмму, продолжил проповедь словами «Vanitas vanitatum»[6]. Из этих двух центров смятение медленно, но верно распространялось вширь и с выходом вечерних газет охватило всю Англию.

3

Что следовало сделать?

Что можно было сделать?

Можно было поднять этот вопрос в парламенте, но сей руководящий орган не смог собраться на заседание из-за неожиданного отсутствия спикера, который находился в пресловутом поезде. Народный сход на Трафальгар-сквер, где намеревались обсудить создавшееся положение, был без лишних церемоний разогнан с применением новейших средств.

А обреченный поезд тем временем продолжал все быстрее и быстрее описывать круги по Внутреннему кольцу. Утром 20 июля наступила развязка.

Между вокзалом Виктория и Слоун-сквер поезд сошел с рельсов, со страшной силой пробил стену тоннеля и стал мало-помалу застревать в хитросплетенной подземной сети водопроводных, газовых и дренажных труб. Повисла ужасающая тишина, которую нарушал лишь грохот домов, обрушавшихся слева и справа от места катастрофы. А потом воздух сотряс неимоверной силы взрыв.

От большинства пассажиров не осталось и следа. Августейшая особа, однако, благополучно приземлилась в Германии. Ушлые дельцы вредоносными облаками, сулящими мор и неурожай, опустились на сопредельные страны.

1887

Видение из прошлого

В знойный июльский день, уже переваливший за середину, я, протащившись три часа по старой римской дороге – прямой, усеянной песчаником и очень пыльной, – добрался до подножия крутого холма и, изнемогая от усталости, огляделся в поисках тенистого места, где можно было бы отдохнуть. Возле дороги я приметил узкую тропинку и, пройдя по ней, набрел на темный сосняк, углубился в него, раздумчиво прилег под деревом и вскоре заснул. И надо же – мне привиделся сон.

Мне приснилось, будто я мчусь сквозь быстро меняющееся пространство и слышу, как голос, похожий на порывы проносящегося по лесу ветра, говорит: «Отправляйся в прошлое… в прошлое». Затем полет прекратился, и какая-то сила опустила меня на землю.

Хотя я, как и прежде, лежал под деревом, вокруг был уже не сосняк, а обширная равнина, простиравшаяся до самого горизонта во все стороны, кроме одной, где вдалеке вздымался в прозрачное небо вулканический пик. Между мной и этим пиком виднелось широкое тихое озеро, поверхность которого рябил легкий бриз. Ближний берег был низкий и болотистый, на противоположном прямо из воды поднимались крутые утесы. Позади открывалась гряда невысоких холмов, а за ними вырисовывался тот самый пик. Равнину устилал мох, вид которого был мне незнаком, как и порода деревьев, купами росших повсюду. Впрочем, я не долго разглядывал местную растительность – мое внимание почти сразу привлекло странное создание, чей облик вызвал у меня живейшее любопытство.

По болотистой береговой кромке медленно брела какая-то рептилоподобная тварь, грузная и нескладная. Меня она не замечала, ибо отвернула голову в другую сторону. Колени существа почти касались земли, что делало его поступь в высшей степени неуклюжей. Поднимая ногу, чтобы сделать шаг, оно самым нелепейшим образом выворачивало ступню назад. Понаблюдав за ним некоторое время и так и не уразумев смысла этих движений, я начал склоняться к мысли, что единственная их цель – оставлять следы в грязи (занятие, показавшееся мне странным и бесполезным).

Радея об интересах науки, я попытался определить природу этого существа; но я привык идентифицировать животных исключительно по костям и зубам, а в данном случае это было невозможно – кости скрывала плоть, исследовать же его зубы мне помешала некоторая робость, о которой я ныне сожалею.

Немного погодя нескладная тварь принялась неспешно поворачиваться ко мне, и увиденное удивило меня больше, чем все прочие гротескные ее черты, подмеченные ранее: у этого поразительного создания было три глаза, один из которых находился посреди лба. Оно глянуло на меня всеми тремя – так, что, охваченный необыкновенным страхом, я задрожал и сделал тщетную попытку переместиться во времени на столетие или около того вперед. И когда эта тварь наконец снова обратила свой жутковатый взор на озеро, я испытал непритворную радость. В то же мгновение существо издало звук, подобного которому я никогда дотоле не слышал и, хочется верить, никогда впредь не услышу. Этот звук навсегда впечатался в мою память, но я не смогу – и даже не стану пытаться – подобрать слова, способные донести до моих читателей внушаемый им ужас.

Едва этот звук успел замереть, озерная гладь всколыхнулась, и над водой появились головы множества созданий, подобных первому. Все они быстро поплыли к нему и выбрались на берег; и затем мне довелось наблюдать самую удивительную особенность этих существ – а именно способность общаться между собой посредством звуков.

И вот тут, к сожалению, я вынужден рассказать о величайшей потере для науки, ибо, опомнившись от удивления, вызванного разговором этих странных созданий друг с другом, я вдруг сообразил, как, проанализировав устройство их поясничных позвонков, можно установить, что они владеют членораздельной речью. Но увы! Позднее я безуспешно пытался восстановить в памяти цепочку своих тогдашних умозаключений, которые могли бы оказаться чрезвычайно полезными при изучении различных ископаемых форм. Сколько ночей без сна я провел, стараясь это припомнить, но все оказалось тщетно! Полагаю, суть метода была в том, чтобы обнаружить особую связь позвонков со спинным мозгом, спинного мозга – с головным и головного мозга – со способностью к речи.

Но вернемся к моему сну. Изумление, которое я испытал поначалу при виде всяческих странностей, к этому моменту уже прошло; посему я ничуть не удивился, обнаружив, что понимаю разговор этих тварей, хотя мне трудно судить, была ли то телепатия или же нечто другое.

Стоя на берегу (или, точнее, опустившись на колени – эти позы в их случае мало отличались друг от друга), существа явно приготовились внимать философским рассуждениям своего собрата, увиденного мною раньше остальных. Они расположились полукругом возле него, а он, степенно и, как мне показалось, торжественно прикрыв средний глаз, принялся вещать следующим образом:

– О идюл, – (это обращение я истолковал как родовое имя тех, за кем наблюдал), – возрадуйтесь тому, что вы идюл, и втройне возрадуйтесь тому, что вы ылгна[7], – (это я истолковал как название местного племени), – взгляните на чудесный мир вокруг и осознайте, что он создан для нас. Взгляните на пласты породы, обнажившиеся на склоне вот того утеса и запечатлевшие прошлое этой Земли, многие века, в течение которых она медленно готовилась к появлению нас – венца всего сущего, наиблагороднейших созданий из всех, что когда-либо рождались или родятся на свет.

В этом месте его речи слушатели неистово заморгали средним глазом – я принял это за аплодисменты и знак одобрения.

– Оцените наше сложение – и вы увидите, как далеко мы ушли в своем развитии от всех прочих живых существ. Поразмыслите об удивительном и сложном устройстве наших зубов; вспомните, что только мы наделены двумя разными способами дышать на различных стадиях нашей жизни; что наш средний глаз развит в такой степени, какая недоступна низшим животным. Подумайте обо всем этом и возгордитесь. – (Вновь последовало неистовое моргание средним глазом.) – И если мы таковы сейчас, разве не вправе мы ожидать, что и будущее расположено к нам? Во все грядущие эпохи мы будем населять эту землю, тогда как низшие формы жизни уступят нам свое место и сгинут без следа. Этот мир навеки наш, и мы будем неуклонно двигаться к бесконечному совершенству. – (Конвульсивное моргание средним глазом, сопровождаемое странными фыркающими звуками.)

Эти нелепые претензии на столь высокое положение, высказываемые философствующей амфибией, которая во всех отношениях стояла много ниже, чем я, до поры до времени изрядно меня забавляли. Но в этот момент я не выдержал, стремительно выступил вперед и заявил:

– О глупое создание! Ты мнишь себя венцом творения? Так знай же, что ты – всего-навсего жалкое земноводное; что ваша раса не вечна и всего через несколько миллионов лет – по меркам геологической хронологии это сущий пустяк – исчезнет с лица земли; что постепенно от вас произойдут – и превзойдут вас – более высокие формы жизни; что вы существуете в этом мире лишь для того, чтобы подготовить его к приходу этих высших форм, которые в свою очередь подготовят его к явлению великолепной расы разумных и обладающих душой созданий, чье дальнейшее шествие к бесконечному совершенству будет длиться бессчетное множество веков, – расы, к которой я…

Но тут я начал сознавать, что мое красноречие пришлось не по нраву слушателям и они начали медленно, но верно надвигаться на меня. Тот, кому незнакомы (а кому из моих читателей знакомы?) чувства, которые испытываешь, находясь под прицелом трех глаз, расположенных на одной голове, вряд ли поймет, что я ощутил, когда на меня уставилось целое стадо трехглазых тварей, мало-помалу подбиравшихся ко мне все ближе и ближе. Оцепенев от страха, я не мог ни шагу ступить, ни издать хотя бы звук. Неспешно – так неспешно, что чудилось, будто они не двигаются вовсе, – эти твари наступали на меня, ни на миг не отводя в сторону своего пристального, ужасающего взгляда. Они обступали меня все теснее, их огромные пасти были открыты, – казалось, они вот-вот сокрушат меня мощными челюстями. В тот момент, когда они уже готовились схватить меня, я сделал отчаянное усилие… и проснулся. Надо же! Это был только сон.

Я не мешкая поднялся со своего импровизированного ложа под деревом (уже наступил вечер, и в роще становилось все холоднее) и быстро направился через холм к ближайшей железнодорожной станции, радуясь, что сумел вернуться целым и невредимым в более дружелюбную обстановку современной эпохи.

1887

Уолкот

В имении Уолкота был канун Рождества. Протяженная гостиная по большей части тонула в глубокой тени, и лишь благодаря мелькавшим здесь и там тусклым огонькам отраженного света можно было понять, где находятся столы, вазы, стулья и кресла. Перед широким камином стоял невысокий защитный экран. Временами за ним вспыхивало красноватое мерцание, сопровождаемое шипением и треском поленьев, и наполняло зримой жизнью призрачную комнату, высоких белых кариатид по бокам просторного входа и бронзовую фигуру Сатаны возле рояля. Когда неверные тени двигались, казалось, будто эта фигура шевелится и делает знаки воздетой вверх рукой, а сластолюбивые кариатиды улыбаются. Часы, невидимо тикавшие в густом сумраке над каминной полкой, пробили одиннадцать вечера – гулко и настойчиво. К тому моменту, когда их бой прекратился, трепещущие огоньки за экраном погасли, ночная мгла проворно поглотила смутно видимую красную комнату, и шевелящийся Сатана вкупе с ухмыляющимися вратами утонули во тьме.

В дальнем углу гостиной началось движение, раздался шорох, а затем резкий щелчок и тихое позвякивание, как будто стронули с места цепь. Потом все стихло, кроме шипения и ворчания плавящейся смолы поленьев в очаге. Одно из них издало тонкий, внезапно оборвавшийся свист – точно мальчишка, напуганный жутковатой тишиной ночи.

– Ш-ш-ш, – внезапно прозвучало в углу – точно эхо шипения в камине. – Ш-ш-ш. О Эдвин!

Алые языки пламени вновь нервно взметнулись вверх. Расплывчатое пятно в углу оказалось птицей на жердочке, тускло блеснула золоченая цепь. Бронзовая фигура кивнула, ее искаженная исполинская тень на стене присела и подпрыгнула, кариатиды у входа зловеще ухмыльнулись и моргнули. Часы с сокрушительной неумолимостью четко отсчитывали секунды. Затем откуда-то извне донеслись неуверенные шаги.

Под массивной дверью появилась тончайшая золотистая линия; дверь распахнулась, и порог гостиной переступили двое лакеев с серебряными канделябрами в руках, а за ними показались и другие фигуры.

Когда свет, проникший внутрь, обнажил изящество шелка и бархата, белизны и позолоты в убранстве комнаты, распутницы, перестав ухмыляться, затаили дыхание и замерли, а воздетая рука Сатаны зависла в нерешительном ожидании. И часы тоже умолкли, словно насторожившись. Поверх циферблата выступила из темноты фигурка седого Времени, размахивающего своей косой, – безжалостное, расчетливо-неторопливое и наводящее ужас олицетворение неизбежности. Все вокруг сделалось реальным, ярким и отчетливым. В углу на причудливой жердочке сидел, щурясь на свет, серый попугай.

Лакеи церемонно прошли в гостиную, водрузили канделябры на круглый столик, отодвинули каминный экран и переставили полированный стол поближе к очагу. Меж тем в комнату вошли трое богато одетых джентльменов.

– Эта комната намного лучше, Эдвин, – сказал один из них, двигаясь неторопливо и держа руки в карманах. Это был светлокожий румяный юноша, облаченный в роскошный атласный костюм вишневого цвета с благородной кружевной отделкой. Тот, к кому он обращался, был старше, выше ростом и темнее лицом, но одет не менее пышно. – Не понимаю, кузен, почему ты был против того, чтобы прийти сюда, – продолжал он. – Думаю…

– Теперь это уже не важно, Клод, – перебил тот, кого юноша назвал кузеном; его голос явственно свидетельствовал о давешней досаде, перешедшей в беспокойство. – Я был под впечатлением от одной мимолетной фантазии. Теперь все в порядке… теперь, когда мы здесь, все в порядке. Вицелли, где ты сядешь?

– Вицелли, – подхватил юноша, – ты уже видел нашего попугая? Прелюбопытная птичка… онемела от горя с тех пор, как… как кузен Гарри преставился.

Вицелли помедлил, раздумывая, кому первым делом отвечать, потом произнес, обращаясь сразу к обоим:

– Там. Нет.

Этот человек с маленькими глазками и тонкими чертами лица был много старше и степеннее своих спутников.

– Да, онемела от горя, – повторил Клод. – Полли! Милый Полли! – воскликнул он, приближаясь к птице. – Видишь, Вицелли, он не отзывается.

Попугай поднял одну лапку, распрямил толстые пальцы, щелкнул клювом и склонил голову к когтю.

– Полл, царапка Полл… Полагаю, Вицелли, вы уже слышали полторы сотни вариаций нашей загадочной семейной истории. Чего только не плетут об этом!

– Карты готовы, Клод, – известил Эдвин, меж тем как лакеи, завершив все приготовления, незаметно удалились. – Прошу садиться.

Вицелли перевел взгляд с Эдвина на Клода, взял первую колоду карт и провел пальцами по торцам.

– Та же игра, само собой, – сказал он Эдвину.

Клод сел за стол, слегка отодвинув стул, чтобы продемонстрировать вышивку на своем жилете.

– Передай вон тот графин, Вицелли, – попросил он. – Где мои карты? О Фортуна, Фортуна!.. Вицелли слишком учтив, чтобы говорить про сэра Гарри, – продолжил он чуть погодя, наливая себе из графина, – я имею в виду, в нашем присутствии.

– Сними ты, Клод, – предложил его кузен.

Вицелли принялся сдавать карты. Потом, спокойно глянув на Эдвина, произнес:

– Я мало что слышал об этой истории. Сэр Гарри счел нужным исчезнуть потому… потому что проигрался в карты?

Эдвин утвердительно кивнул.

– Это единственно возможное объяснение, какое приходит в голову… Мы ждем, Клод, – нервно заметил он, словно желая сменить тему разговора.

– Вздор, – бросил Клод, делая ход. – Мы оба знаем, что это не так. Сэр Гарри никогда не играл в карты.

Услышав это категоричное опровержение, Эдвин побледнел и бросил злобный взгляд на кузена. Похоже, он был до крайности раздражен его заявлением.

– Ты мало что знаешь об этом, Клод, – возразил он.

– Я знаю, что сэр Гарри никогда не играл в карты.

– Насколько мне известно, играл. Вот черт! – Эдвин сделал ход не той картой. – Так, так! Я бы хотел, Клод, чтобы ты воздержался от попыток затеять спор во время игры.

– А кому загорелось спорить? Уж точно не мне! Сэр Гарри никогда не играл.

Последовало неловкое молчание. Игра продолжалась в полной тишине. Затем Клод выпил, облизнул губы и повернулся к Вицелли.

– Нет, Вицелли, исчезновение сэра Гарри не было бегством от карточных долгов. В конце концов, мы почтенная семья. Мне кажется… – на лице юноши появилось весьма глубокомысленное и доверительное выражение, а в глазах Эдвина мелькнула тревога, – в этом деле замешана женщина.

У Эдвина побагровело чело, но в остальном выглядел он спокойным.

– Незнакомая колода, Вицелли. Вот почему мне не везет, в этом все дело. У меня в голове все так запуталось и смешалось, словно…

– Словно в гниющем трупе, – ввернул Клод, беря реванш за недавнюю пикировку.

Повисла еще одна напряженная пауза. Эдвин явно ощущал себя не в своей тарелке.

– Я и правда никогда не слышал подробностей этого дела, – сказал Вицелли, забирая выигранные ставки; его узкие глазки с видимым удовлетворением наблюдали за возрастающей рассеянностью одного кузена и опьянением другого. – В нем было нечто странное?

– Нет, все было восхитительно просто, – ответил Клод. – Передай мне графин. Спасибо. Вот два бесспорных факта. Первый: сэр Гарри был. Второй: его нет. И кстати, в день, когда он исчез, этот попугай лишился дара речи. Это все. Между прочим, ты последним видел своего брата, Эдвин. Расскажи нам об этом.

Эдвин побелел и стал совершать ходы не думая.

– Карты нынче заколдованы, не иначе, – процедил он сквозь зубы, проигнорировав замечание Клода.

– Боже мой, Эдвин! – выпалил неугомонный Клод. – Да ведь сегодня ровно год! Вицелли, нынче же двадцать четвертое декабря, канун Рождества? Ну конечно. Ровно год с того дня, когда сэра Гарри видели последний раз. Вицелли, а призраки не…

– Давай сменим тему, Клод. Эти разговоры не дают сосредоточиться на игре, – почему-то заметно нервничая, перебил Эдвин.

– Дорогой мой! Это в высшей степени ценная мысль… для тебя… насчет годовщины. По прошествии года ты сможешь… как это называется?.. вступить в права на управление наследством.

Эдвин с силой забарабанил бледной рукой по столу и притворился, будто изучает кружева на манжете.

– Ты мешаешь игре, Клод.

– Перед нами, – продолжал Клод, с нарочито заговорщицким видом обращаясь к Вицелли, – хитрый лис, Виц. В самом деле, ты хитрый лис, Эдвин, раз прибегаешь к подобным приемам. Это так, к слову. Так вот, этот самый Эдвин всегда прикидывается раздосадованным и уязвленным, когда речь заходит об исчезновении сэра Гарри. А на деле ему от этого – сплошная выгода. Тебе следует знать, что сэр Гарри собирался жениться; счастливая девушка, счастливый день, все решено. Если бы он женился и родил наследника, бедный старина Эдди остался бы не у дел. А теперь он почти баронет – вскоре станет баронетом, я полагаю.

– Ты в самом деле был последним, кто его видел? – спросил Вицелли, испытующе глядя на Эдвина.

Тот облизнул пересохшие губы и посмотрел в глаза Вицелли. Он заговорил, и казалось, что он крайне осмотрительно подбирает слова:

– В канун прошлого Рождества я оставил своего брата здесь, в этой комнате, сидящим перед вот этим камином, примерно в одиннадцать вечера. Примерно… да, примерно в одиннадцать… должно быть, так… – Эдвин невольно перевел взгляд на часы. – Лакей, спавший внизу в буфетной, услышал над головой звук удара и болтовню попугая. Я… я был уже в постели и вообще ничего не слышал. На следующее утро сэр Гарри исчез. Все вокруг было как обычно – то есть я имею в виду, ни здесь, ни где-то еще не виднелось ни намека на какой-либо беспорядок. С тех пор…

– Виц, дружище, передай бутылку. Вероятно, здесь не обошлось без вмешательства дьявола, – произнес Клод. – Говорю же – преставился.

– Для меня случившееся – не повод шутить, – недовольно произнес Эдвин и облегченно выдохнул, когда Вицелли снова обратил взгляд на карты. – Он исчез…

– Без четырех полночь, – перебил Клод. – И сегодня суббота. Вицелли, если мы продолжим играть до воскресенья, мы ведь узреем дьявола, не так ли? Интересно, он похож на здешнего бронзового Сатану? Возможно, он вернет сэра Гарри обратно.

– Замолчи, ради бога! – воскликнул Эдвин в крайнем возбуждении. – Ты знаешь, как тяготит меня его исчезновение; я бы душу прозакладывал, чтобы найти сэра Гарри – или его тело…

– О Эдвин!

Эдвин стал мертвенно-бледным.

– Что это было? Это ты сказал, Вицелли? Ты слышал что-нибудь?

Вицелли выглядел слегка удивленным.

– Я ничего не говорил, но, думаю, что-то слышал.

– Я нет, – заявил Клод. – Вицелли, без двух минут двенадцать. Что произойдет в полночь, если мы продолжим игру?

– Карты красной масти превратятся в карты черной масти, и наоборот, – сухо отозвался Вицелли, – а фигуры на картах обратят лица к тебе. Только и всего. Ничего запредельно ужасного. Что с тобой, Уолкот, почему ты не делаешь ход?

– Что ты так пристально рассматриваешь в пламени свечи? – недоуменно спросил Клод. – Можно подумать, что ты увидел там дурное предзнаменование. Не тревожься. До полуночи еще одна минута.

Эдвин, со странной дрожью и одышкой, ответил:

– Я… ничего, ничего. Просто фантазия. Я всегда фантазирую… Вы ничего не видите? Брр, как оно дергается и борется за жизнь! Еще не умерло. Затихнет оно когда-нибудь? Я имею в виду пламя.

Он был бледен как привидение, на лбу блестел лихорадочный пот. Он дернулся в сторону свечи, словно пытаясь схватить ее, потом испуганно и пытливо посмотрел на Вицелли, дотронулся до лба, а затем принялся перебирать карты.

– Свеча мигает потому, что на ней скопился нагар. Только шея… то есть фитиль… пылает багряным, и…

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Медленно и торжественно басовитые куранты пробили полночь.

Едва замер гул последнего удара, Эдвин с громким криком отвращения отшвырнул карты.

– Лицо, – воскликнул он, – лицо – с черным языком, вывалившимся наружу! Карты, валеты и короли, белые лица и побагровевшие шеи. Каким безумцем я был, что пришел сюда – в эту комнату – сегодня вечером! Вы глупцы! Это шутка! Болваны, на что вы уставились?

Никто не произнес ни слова в ответ. Вицелли внезапно скрестил на груди руки и наклонился над столом в сторону Эдвина. Клод торопливо схватил свои карты, испуганно глянул на них и, несколько успокоившись, повернулся к кузену.

Воцарилась тишина, а затем ее прорезал, наполнив собой пространство гостиной, низкий, нездешний, проникновенный голос – страдающий и задыхающийся:

– О Эдвин! О матушка! Пощади меня, пощади меня! Ох!

Его жалобный вскрик завершился протяжным рыдающим стоном.

У Клода волосы встали дыбом. Вицелли не шелохнулся и не сказал ни единого слова. Эдвин сидел, сминая в кулаке карты, опустив голову, моргая, с перекошенным ртом, – словно ожидал приговора.

Посреди устрашающего безмолвия торжественно тикали часы. Бронзовый Сатана выжидательно замер за спинами собравшихся, кариатиды с затаенной тревогой смотрели вглубь комнаты. Тень от воздетой руки Сатаны угрожающе нависла над поникшей тенью Эдвина. Попугай переместился на своей жердочке, звякнула цепь. Со стуком упала на пол карта. Потом они услышали бесплотный голос, заставивший Вицелли и Клода невольно бросить взгляд на мертвенно-бледное лицо Эдвина:

– А!.. Тайное убежище священников в башне…

То был голос Эдвина, но это произнес не Эдвин.

Еще одна жуткая пауза, продлившаяся минуту – или час. Затем глаза Эдвина осмысленно блеснули. Он в ярости вскочил, уронив стул, и стремительно сделал три шага к попугаю. Птица издала зловещий крик и забила широкими серыми крыльями. Вицелли схватил Эдвина за руку, и они встали друг против друга.

– Это судьба, – произнес Вицелли. – Ты должен покориться. Мы знаем… достаточно.

Пауза, за ней – взволнованный шепот.

– Да, я убил его – здесь – год назад, в канун Рождества. Глупо было приходить сюда, особенно в этот вечер! Мы напились и поссорились. Он преграждал мне путь к богатству, а его богатство отбирало у меня мою Энни. Он издевался надо мной. Как я ненавидел его в ту минуту! Я с размаху ударил его кочергой, повалил на пол, напрыгнул на него и задушил. В заброшенной башне есть потайная комната, где когда-то скрывались от преследований католические священники. Только он и я знали о ней. Он там, изъеденный крысами, превратившийся в мумию… Вицелли, отпусти хоть на миг мою руку.

Он повернулся и теперь видел лица обоих.

Внезапно свет упал на его рапиру. Она взметнулась, попугай перекувырнулся и, обезглавленный, повис на цепи; еще один взмах – и Эдвин пошатнулся, упал ничком, перекатился по полу и, испустив вздох, остался недвижим – равнодушный к любви, ненависти и греху. У его ног лежала голова попугая, в его клюве еще слабо подрагивал мясистый язык.

Пламя свечей трепыхалось, словно от дуновения ветра, на стене причудливо дергался призрачный Сатана. Над мраморной каминной полкой размахивало косой седое Время, безжалостно и неустанно свершая свой необратимый труд.

1888–1889

Человек с носом

Всякий раз, когда я смотрю на твою физиономию,

я вспоминаю об адском пламени и о богаче,

который при жизни всегда одевался в пурпур,

ведь он там в своем одеянии так и пылает,

так и пылает!..[8]

– Мой нос – проклятие всей моей жизни!

Человек помоложе, сидевший по соседству, встрепенулся.

Дотоле эти двое не разговаривали. Они занимали противоположные концы скамейки на каменистой вершине Примроз-хилл[9], откуда открывался вид на Риджентс-парк. Дело было поздним вечером. Вдоль тропинок на склоне холма пролегли желтые пунктирные линии из световых столбиков; тусклой полосой посеребренной зелени протянулась Альберт-роуд – это переливалось между деревьями сияние газовых фонарей; за нею расстилался загадочный мрак парка, а еще дальше, там, где рдеющая медь неба переходила в желтый туман, начиналось великолепие оживленных улиц квартала Мерилебон. Грозную черноту крайних домов на Альберт-террас хаотично прорезáли освещенные окна. В вышине сверкали звезды.

Оба молчали, уйдя каждый в собственные мысли, и были друг для друга всего лишь смутными темными силуэтами – покуда один из них не счел нужным подать голос и открыть свою тайну.

– Да, – произнес он после паузы, – мой нос всегда стоял у меня на пути, всегда.

Человек на противоположном конце скамейки, похоже, не расслышал предыдущей реплики, но теперь он во все глаза уставился сквозь сгущавшийся сумрак на соседа-коротышку, который повернулся к нему лицом.

– Не вижу никаких изъянов – нос как нос, – заметил он.

– Будь сейчас посветлее, увидели бы, – возразил собеседник. – Впрочем, это поправимо.

Он порылся в кармане и что-то извлек оттуда. Раздался скрип, не гаснущая на ветру спичка вспыхнула зеленоватым фосфоресцирующим светом, и на фоне этой вспышки мир вокруг стал еще темнее.

На минуту повисла выразительная пауза.

– Ну? – спросил человек с носом, придвинув выдающуюся часть лица к свету.

– Видал и похуже, – отозвался его сосед по скамейке.

– Сомневаюсь, – заупрямился человек с носом, – а если и так, это слабое утешение. На форму обратили внимание? А на размеры? У него же разные крылья: одно вздыбленное, другое покатое, как склоны горы Сноудон[10]. Торчит посреди физиономии, точно птичник внутри крытой галереи. А цвет!

– Ну, строго говоря, он не сплошь красный.

– Само собой – там есть и пурпур, и синева, и «лазуритовый тон, как у жилки на груди Мадонны»[11], в одном месте – даже сероватая бородавка. Да что уж – это вообще не нос, а первобытный хаос, притороченный к моему лицу! Но поскольку он воткнут там, где полагается быть носу, окружающие бездумно признают его за таковой. То, что венчает мое лицо, – это брешь в совершенном здании мироустройства, забытая Творцом глыба необработанного материала. В нее заключен мой настоящий нос – подобно тому как статуя заключена в глыбу мрамора до тех пор, покуда в должный час она не обретает свободу. В следующей жизни… Впрочем, этого нельзя предсказать наперед. Что ж, ладно… Я редко завожу речь про свой нос, дружище, но в самой вашей позе мне почудилось что-то участливое, а меня нынче тянет поговорить. Проклятый нос! Но я, наверное, утомил вас, всунув его поперек ваших мыслей?

– Если разговор про нос облегчает ваши страдания, то прошу вас, продолжайте, – предложил носатому джентльмену собеседник, который, судя по его чуть дрогнувшему голосу, принял услышанное близко к сердцу.

– Тогда я скажу, что мой нос напоминает мне о фальшивых носах, которые нацепляют на себя в дни карнавала даже самые унылые люди, дабы предаться остроумному и жизнерадостному веселью. Этого достаточно для всеобщего ликования. Подозреваю, тот или иной англиканский епископ тоже как ни в чем не бывало носит на физиономии подобный бутафорский нарост. А вообразите-ка ангела в таком гриме! А если бы на вас сейчас напялили такое – вам бы понравилось? Подумайте, каково это: ухаживать за девушкой, выступать на митинге или величаво умирать – с таким носом, как у меня! Подружка открыто смеется над вами, публика глумливо гогочет, палач, давясь от хохота, с трудом находит в себе силы запалить ваш жертвенный костер. Ей-богу, я не шучу! Не однажды я поднимал бунт и клятвенно восклицал: «Я избавлюсь от этого носа!»

– Но что вы можете сделать?

– То-то и оно, что ничего, таков мой удел. А самое печальное – это сознавать, что мое положение, при всем его трагизме, невероятно комично. Одному Богу известно, как я буду радоваться, когда карнавал жизни завершится и я наконец расстанусь с этой штуковиной. Пагубнее всего она сказывается на делах амурных. Мне ведь не чужды утонченные, нежные чувства, и здоровье у меня в порядке. Но что сможет увидеть во мне женщина, кроме моего носа? Она захочет прочесть любовь в моих глазах – а их загородит он, во всей своей безразмерной красе. Я обречен на то, чтобы предаваться любовным утехам в инквизиторском капюшоне с прорезями для глаз, – и даже под ним будет вовсю топорщиться эта продолговатая шишка. Я читал и слышал от других – и вполне могу представить себе, – как прелестно женское лицо, светящееся любовью. Но эта темница плоти способна вмиг остудить самое пылкое сердце.

Монолог резко оборвался, сменившись громкими, яростными проклятиями. Молодой человек, сидевший на соседней скамейке в обнимку с девушкой, вскинулся и произнес: «Эй, потише!»

– Мне, разумеется, и в голову не приходило, – заговорил собеседник носатого джентльмена, – что красный нос – источник таких несчастий, но теперь, когда вы…

– Мне показалось, вы сумеете понять. Этот нос сопровождает меня всю мою жизнь. Нынешнюю форму он приобрел еще в школьные годы, а вот теперешний цвет пришел уже позже. Меня обзывали пятаком, Назоном[12], Цицероном[13], хоботом, шнобелем. С годами он наливался все больше и больше, и мое будущее становилось все более трагическим. Любовь, которая только и придает смысл человеческой жизни, для меня – книга за семью печатями. Одиночество! Я возблагодарил бы небеса за… Но нет! Даже слепая женщина распознала бы его форму на ощупь.

– Но ведь, кроме любви, – задумчиво возразил более молодой собеседник, – существует и многое другое, ради чего стоит жить, – например, труд на благо общества. Неказистый нос ничуть ему не помеха. Некоторые люди находят, что труд куда важнее любви. Только не подумайте, что, говоря это, я не сопереживаю вашим невзгодам.

– Это вполне ясно уже по вашему тону. Ваши слова выдают, насколько вы еще молоды. Мой дорогой юный друг, труд – бесспорно, отличная штука, но поверьте, это недостаточный стимул. В нем нет услады. Вам еще предстоит это узнать. А кроме того, меня одолевают несказанная потребность любить, иметь рядом понимающую душу – и несказанная горечь оттого, что я одинок. Я догадываюсь, что вы не одобряете моего ропота, – но, украдкой наблюдая за окружающими в различных ситуациях, я знаю также, что лишь по-настоящему тонкая и артистическая натура способна проявить сочувствие к ближнему, которое так меня подкупает. Я много наблюдаю за людьми – пожалуй, даже чересчур много, – и поверьте дотошному антропологу-любителю: ничто так не выдает характер человека, как его поза в сумерках, когда, ему мнится, его никто не видит. Вот вы сидите, и ваш черный силуэт четко вырисовывается на фоне неба. О! А вот сейчас вы напряглись. Но вы не кальвинист. Друг мой, самое лучшее в жизни – это ее услады, а лучшая из услад – это любить и быть любимым. А тут – этот злосчастный нос! Что ж, есть немало других удовольствий, пусть и не столь восхитительных. Когда смеркается, я могу ненадолго забыть об этом пугале. Весна прекрасна, над холмами Даунза[14] чудесный воздух; лежишь среди вереска и любуешься на звезды в вышине. Даже лондонское небо к ночи окрашивается в более мягкие цвета, хотя край его все еще пламенеет. Днем тень от моего носа гуще и темнее. Но нынче вечером мне невесело – и все из-за того, что ожидает меня завтра.

– А что ожидает вас завтра? – спросил тот, что был помоложе.

– Меня ожидают новые знакомства, – объяснил человек с носом, – и любопытные взгляды, в которых смешиваются изумление и жалость и которые я слишком хорошо знаю. Моя кузина – мастерица устраивать званые ужины – пообещала гостям мой нос в качестве изюминки вечера.

– Да уж, ситуация хуже не придумаешь, – заметил собеседник.

Вновь воцарилось продолжительное молчание. Через некоторое время человек с носом поднялся и зашагал во тьму, что окутывала склон холма. Молодой человек наблюдал, как незнакомец исчезает в ночи, и тщетно спрашивал себя, чем можно утешить душу, на которую судьба наложила столь тяжкое бремя.

1894

Побег из семьи

– Твоя жена нас не замечает? – спросила мисс Хокинс.

– Полагаю, что нет, – ответил мистер Габбитас. – Разговаривает с тем теософом[15].

Теософ был стройным молодым человеком родом из Индии, а его шевелюра, должно быть, вела происхождение из Судана. Миссис Габбитас – дама с умным лицом и профилем римской статуи – отличалась поверхностным глубокомыслием. Она с явным интересом слушала индуса. Посему мисс Хокинс снова повернулась к Габбитасу.

– В общем, я так больше не могу, – сказал Габбитас.

– Говори потише, – попросила мисс Хокинс.

– Я не могу так больше, любимая, – повторил Габбитас, стараясь вложить как можно больше нежной страсти в хриплый шепот.

– Что же нам делать? – спросила мисс Хокинс.

– Бежать, – ответил Габбитас. – Бросим все и уедем куда-нибудь, где солнечный кли…

– Тише! – оборвала его мисс Хокинс. – Идут сюда, будут просить меня спеть. Я скоро. Обожди немного.

Мистер Габбитас отпустил ее от себя со всей учтивостью, на какую только был способен в сей судьбоносный момент, и нашел место у стены, откуда можно было лицезреть профиль возлюбленной.

– Ужасно умна, – сказал своему другу изящный молодой человек, стоявший слева от него.

– И добродетельна, – заметил его приятель. – Но это неправильно. Она должна позволить себе какую-нибудь маленькую… фривольность. Одним пением интересен не будешь.

– Она это понимает, – заметил изящный молодой человек. – Она достаточно умна. Будет некое приключение…

– Боже мой! Подозревать мою прелестную маленькую Минни в подобных помыслах… – пробормотал себе под нос Габбитас. – Решительно невозможно это слушать. – И он поспешно занял другое свободное место у стены.

Вскоре он уже с чувством бесконечного облегчения шептал Минни:

– Как же приятно снова быть с тобой! Итак, любимая, скажи откровенно, сможешь ли ты, решишься ли… сбежать со мной? Если б ты только знала, как я тоскую по тебе, как душа моя жаждет… – (Очень громко.) – Я замечательно провел время!

Последняя фраза была произнесена, поскольку кто-то неожиданно возник прямо за спиной мисс Хокинс.

– Ушли, – сказал Габбитас. – Скажи мне, любимая, поскорее. Прошепчи. Решишься? – (Пауза.)

– Ради тебя, – еле слышно прошептала мисс Хокинс, потупившись.

Габбитас воспринял это как согласие.

– Моя милая, только моя! Теплый климат благотво… Здесь слишком жарко, не находишь?

– Что тебя беспокоит?

– Миссис Габбитас на меня поглядела. Кажется, хочет домой. Теософ ее оставил.

Проницательный наблюдатель не преминет заметить, что муж, замысливший сбежать от жены, пускай у нее скорее одухотворенное, нежели красивое лицо и она склонна к философствованию, обязательно будет испытывать угрызения совести. И Габбитас испытывал. Даже в браке, прочность которого обусловлена главным образом меркантильными соображениями, необходимость совместного проживания невольно порождает привычку считаться с чувствами друг друга.

– Вечер удался на славу, дорогая, – заметил Габбитас. – И сэндвичи подавали отменные.

– Да, – отозвалась миссис Габбитас, обращая на мужа мечтательный взор. – Сэндвичи отменные и антураж. И музыка. Вечер несказанно хорош.

– Рад, что тебе настолько понравилось, дорогая.

Миссис Габбитас загадочно улыбнулась. Ее вдруг обуяла нежность.

– Дорогой муж, – произнесла она.

«К чему это? – подумал Габбитас. – Она ведь не станет ни о чем допытываться?» А вслух согласился:

– Да, дорогая.

– Ты всегда был хорошим мужем, дорогой.

– Да уж, – пробормотал Габбитас, а затем громко произнес: – Всегда.

– Можешь поцеловать меня, дорогой.

Габбитас сделал то, что было велено. За этим ничего не последовало. Оказав мужу милость, миссис Габбитас удалилась в свой уголок. Значит, ничего не заподозрила. Габбитас испытал огромное облегчение. Да, прежде она не разговаривала с ним в такой манере. Что ж, если подобные приливы чувствительности продолжатся, будет еще один повод сбежать.

Не раз и не два, а гораздо больше за эти две недели миссис Габбитас приходила в то же самое нежное настроение. Несколько реплик крайне удивили Габбитаса. Однако он продолжал собирать вещи в своей комнате, поскольку был человек решительный.

– Она не может знать, – сказал он себе, провожая супругу взглядом после одного из таких разговоров. – Узнала бы – подняла бы шум. Определенно. Ее нрав мне хорошо знаком. А эта новая манера почерпнута из какого-нибудь современного романа. Бедная старушка Мимси!

Проходя мимо спальни супруги, он бросил на нее беглый взгляд и на минуту остановился, ибо ему показалось, что Мимси стоит на коленях подле кровати и плачет. Однако, присмотревшись, он понял, что жена просто складывает одежду в корзину, и со спокойной душой направился вниз по лестнице.

Минуло пять дней с последнего из этих примечательных разговоров, и Габбитас оказался на Саутгемптонской платформе вокзала Ватерлоо, с грудой дамских и мужских баулов и все возрастающим ощущением собственной неправоты. Мисс Хокинс являла собой очаровательное сочетание робости и хладнокровия.

– Здесь заканчиваются Лондон и респектабельность, – заметил Габбитас.

– И начинается жизнь, дорогой, – ответила мисс Хокинс.

– Вот наш багаж, – сказал Габбитас.

Рядом с их внушительной поклажей располагалась чья-то еще, похожая. Внимание Габбитаса привлек маленький саквояж, который показался ему знакомым.

– Это мой? – спросил он у носильщика.

– Миссис Да Коста, – прочел тот на бирке. – Следует в Лиссабон.

– Тогда не мой, – констатировал Габбитас. – И все же это как-то… странно. Надо проследить, чтобы наши места не заняли, милая.

У двери вагона спиной к ним стоял какой-то человек – явно иностранец: слишком пушистая у него была шевелюра. Англичанин бы такую не выставлял на всеобщее обозрение. При их приближении человек обернулся.

Какое-то время они с Габбитасом вопросительно смотрели друг на друга.

– Мистер Джамасджи Ганпат, – наконец произнес Габбитас.

Мистер Ганпат, выдающийся теософ, непонимающе уставился на него. С мгновение он выглядел испуганным. Затем его лицо просветлело. Он приподнял краешек шляпы.

– Мистер Габбитас и мисс Хокинс!

Слегка отвернувшись, мисс Хокинс выдернула торчавшую нитку из дорожного пледа.

– Мы направляемся в Саутгемптон, – сказал Габбитас, вернув себе утраченное самообладание. – Вместе. Нужно встретить миссис Габбитас.

– Действительно! – Взгляд мистера Ганпата переместился к двери зала ожидания. Индус заметно нервничал. – Не знаете ли вы?.. – начал он. – Полагаю, я должен… мне лучше… Сожалею. Простите. – Неожиданно он повернулся и поспешил прочь.

– Правильно сделали, что поздоровались, – сказал Габбитас. – Он так нервничает. Что-то заподозрил? Шокирован? Ой!

Не успел Ганпат добраться до двери зала ожидания, как она открылась. Оттуда в сером дорожном платье вышла светловолосая дама с римским профилем и нежно ему улыбнулась.

– Мимси! – договорил Габбитас.

– Миссис Габбитас! – воскликнула мисс Хокинс.

При виде встревоженного лица Ганпата улыбка миссис Габбитас улетучилась. Она поглядела за его спину и слабо вскричала:

– О, мой бедный Джордж!

Затем она увидела мисс Хокинс.

– Вы?!

– Займите свои места! – воззвал кондуктор. – Просим занять места!

– Полагаю, в сложившихся обстоятельствах нам лучше сесть в поезд и объясниться, – сказал Габбитас, которому не принесли облегчения ругательства вполголоса.

Спустя минуту четверо крайне удрученных и примолкших людей уже отъезжали от вокзала Ватерлоо в вагоне первого класса. Начинать подобные разговоры всегда трудно. В Воксхолле миссис Габбитас решилась заговорить.

– Это совершенно нелепо! – резко выпалила она. – И глупо! И с этим теперь ничего не поделать.

– Дорогая, я чувствую ровно то же самое, – очень медленно произнесла мисс Хокинс, не поднимая взгляда и отрывая волнистую полоску от обертки.

– Это даже не романтичный скандал, – продолжала миссис Габбитас со слезами в голосе. – Ничего оригинального. Это просто смешно. Ужасно! Чудовищно!

Все четверо погрузились в молчание.

– Не думаю, – сказал мистер Ганпат, нервно хихикнув, – что… это смешно.

Все снова задумались.

Когда миновали Клапем, мистер Габбитас прокашлялся.

– Ну?.. – спросила миссис Габбитас.

– Надо выбираться из этой передряги, – начал Габбитас. – Мы с Ганпатом должны драться…

– Нет, – возразил Ганпат. – С нами дамы! Никаких поединков.

– Мы могли бы подраться, – продолжал Габбитас. – Но я не очень понимаю, по какому поводу.

– Совершенно верно, – согласился Ганпат. – Повода нет. – Он одобряюще улыбнулся миссис Габбитас.

– Репутация дам не должна пострадать, – сказал Габбитас.

– Опять же верно, – сказал Ганпат, оживляясь. – Послушайте. Я придумал. Вот как мы поступим. Миссис Габбитас и мисс Хокинс поедут с нами до Саутгемптона. Вполне пристойно, не правда ли? Дослушайте до конца. Потом мы разделимся. Мы с вами, мистер Габбитас, направимся в Париж. Хорошая ведь идея? Мы давно собирались посмотреть Париж. Вы, моя… то есть мадам… вы, мадам, едете с мисс Хокинс. Вы едете в… едете в…

– Лиссабон, конечно, далеко, но он указан на багаже.

– Да-а, – задумчиво протянула мисс Хокинс, разрывая бумажные полоски на квадратики. – Это разумно. Я, само собой… я не против. Теперь не против.

– Замечательно. А что вы скажете, Габбитас?

– Совершеннейшая путаница, – сказал тот, поглядев на мисс Хокинс.

Мисс Хокинс подняла взгляд и, как показалось Габбитасу, еле заметно кивнула. Он повернулся к Ганпату.

– Очень хорошо, так и поступим.

– Мы все были глупцами, – сказала миссис Габбитас. – Полными глупцами.

– Насколько я понимаю, тут все хороши, – заметил ее муж.

– В этом вагоне вообще нет невинных жертв, – констатировал мистер Джамасджи Ганпат.

– А теперь, раз все улажено, давайте поговорим о чем-нибудь другом, – предложила миссис Габбитас.

– Кудряшки, – отозвалась мисс Хокинс, складывая обрывки в две кучки у себя на коленях. – Кудряшки, дорогая, снова входят в моду.

1894

Увлечение Джейн

Из своего кабинета, где я сижу и пишу эти строки, я слышу, как наша Джейн спускается по лестнице, таща за собой половую щетку и совок для мусора, которые громко стучат о ступеньки. В прежние дни под аккомпанемент этих инструментов она нередко напевала псалмы или британский гимн, но с недавних пор умолкла и даже стала более тщательно исполнять свои обязанности. Было время, когда я мысленно молил о такой тишине, а моя жена, вздыхая, мечтала о подобной рачительности – теперь же, обретя желаемое, мы отнюдь не испытывали от этого ожидаемого удовольствия. Сказать по правде, я бы втайне обрадовался (хотя, возможно, признаваться в этом – слабость, недостойная мужчины), если бы Джейн снова затянула «Дейзи»[16] или разбила тарелку – разумеется, не из лучшего зеленого сервиза Юфимии; это означало бы, что ее хандра миновала.

А ведь как нам хотелось ничего впредь не слышать о кавалере Джейн – до тех пор, пока это не случилось на самом деле! Она всегда была горазда поболтать о том о сем с моей женой, и они нередко вели беседы на кухне на самые разные темы – беседы столь увлекательные, что я иногда оставлял дверь кабинета открытой (дом у нас небольшой) и присоединялся к разговору. Но с того момента, когда появился Уильям, ни о чем другом речь уже не заходила: Уильям то, Уильям это, а когда мы думали, что эта тема уже полностью себя исчерпала, Уильям воскресал вновь. Они были помолвлены уже три года, однако при каких обстоятельствах она с ним познакомилась и как случилось, что она настолько к нему прикипела, мы не знали. Я предполагаю, что их знакомство произошло на перекрестке, где преподобный Барнабас Бокс завел обычай проводить службу под открытым небом после воскресной вечерни. Юные амуры, по обыкновению, слетаются, как мотыльки на пламя свечи, на свет керосинового факела, вокруг которого собрались желающие предаться пению гимнов Высокой церкви. Я так и вижу Джейн, которая стоит там и поет, временами дополняя память воображением, вместо того чтобы готовить нам ужин, и Уильяма, который подходит к ней и говорит: «Добрый вечер!» – и она отвечает: «И вам добрый вечер!» – и затем, когда необходимые приличия соблюдены, между ними завязывается беседа.

Вскоре Юфимия, верная своей дурной привычке болтать с прислугой, узнала о его существовании.

– Он очень достойный молодой человек, мэм, – сказала Джейн. – Вы даже представить себе не можете насколько.

Проигнорировав этот оскорбительный намек на ее неосведомленность, Юфимия продолжила расспрашивать Джейн об Уильяме.

– Он служит младшим приказчиком у Мэйнарда, торговца тканями, – продолжала Джейн, – и получает восемнадцать шиллингов – почти фунт – в неделю, мэм; и когда старший приказчик уйдет на покой, Уильям займет его место. Он из очень хорошей семьи, мэм. Не из рабочих. Его отец держал зеленную лавку, мэм, и у него была маслобойня, и он дважды объявлял себя банкротом. А одна из сестер Уильяма сейчас в приюте для умирающих. Это отличная партия для меня, мэм, – заключила девушка, – я ведь сирота.

– Так вы с ним помолвлены? – спросила моя жена.

– Нет, мэм; но он копит деньги, чтобы купить мне кольцо с амефистом.

– Что ж, Джейн, когда вы будете должным образом помолвлены, можете приглашать его сюда по воскресеньям и чаевничать с ним на кухне, – предложила жена.

Ибо моя Юфимия считала своим долгом проявлять к служанкам поистине материнскую заботу.

Вскоре появилось кольцо с аметистом – Джейн носила его повсюду и даже выставляла напоказ, наловчившись так выгибать палец, чтобы этот залог любви бросался в глаза. Старшая мисс Мейтленд была удручена этим обстоятельством и сказала моей жене, что служанки не должны носить кольца. Но Юфимия заглянула в справочник «Ответы на любые вопросы»[17] и в «Книгу о домашнем хозяйстве» миссис Мозерли[18] – и не нашла там запрета на сей счет. Так что этот маленький символ любви, добавлявший Джейн счастья, остался при ней.

Сокровище ее сердца показалось мне «весьма достойным молодым человеком», как любят выражаться иные почтенные люди.

– Уильям, мэм, – неожиданно сказала Джейн как-то раз с плохо скрываемым самодовольством, пересчитывая бутылки с пивом, – Уильям, мэм, трезвенник. Да, мэм, и он не курит. Курить, мэм, – только сор разводить, – с видом знатока заметила она. – Не говоря уж о напрасной трате денег. И о запахе. Впрочем, некоторые люди, я думаю, не могут без этого обойтись…

Поначалу Уильям имел довольно захудалый вид. Он носил черный пиджак из магазина готового платья, у него были серые водянистые глаза и цвет лица, приличествующий человеку, чья сестра находится в приюте для умирающих. Юфимии он не нравился – с самого первого его визита в наш дом. О его хваленой респектабельности свидетельствовал зонтик из альпаки[19], с которым он никогда не расставался.

– Он ходит в особенную церковь, – сказала однажды Джейн. – Его папа, мэм…

– Его… кто, Джейн?

– Его папа, мэм, принадлежал к Англиканской церкви; но мистер Мэйнард – член Плимутского братства[20], и Уильям считает, что ему тоже полезнее посещать их службы. Когда у мистера Мэйнарда выдается свободная минутка, он подходит к Уильяму и дружески беседует с ним – учит, как использовать остатки бечевки и как спасти душу. Он всегда очень внимателен к Уильяму, мэм, и следит за тем, чтобы он правильно спасал свою душу.

Вскоре мы услышали, что старший приказчик в магазине Мэйнарда получил расчет, а Уильям занял его место и теперь получает двадцать три шиллинга в неделю.

– Он теперь начальник над служащим, который развозит товар, – сообщила Джейн, – а ведь тот женат и у него трое детей.

И она с гордостью пообещала выхлопотать у Уильяма возможность первоочередной доставки наших заказов, сделанных в магазине Мэйнарда.

После этого повышения благосостояние кавалера Джейн стало стремительно расти. Однажды мы узнали, что мистер Мэйнард дал Уильяму книгу.

– Это «Помоги себе сам» Смайлса[21], – пояснила Джейн, – и это не шутка. Там рассказывается, как преуспеть в жизни, и то, что Уильям прочел мне из нее, было восхитительно, мэм!

Юфимия со смехом рассказала мне об этом – и неожиданно посерьезнела.

– Знаешь, дорогой, – призналась она, – Джейн сказала мне кое-что, что мне не понравилось. Она примолкла на минутку, а потом вдруг говорит: «А ведь Уильям, мэм, стоит много выше меня, не так ли?»

– Не вижу ничего особенного в этой фразе, – ответил я, хотя впоследствии мои глаза открылись.

Примерно в ту же пору воскресным вечером я сидел за письменным столом – возможно, я читал какую-то приятную книгу, – когда что-то промелькнуло мимо окна. Я услышал позади удивленное восклицание и, обернувшись, увидел, что Юфимия стоит сложив руки на груди и вытаращив глаза.

– Джордж, – благоговейно прошептала она, – ты видел?

Затем мы заговорили наперебой:

– Цилиндр!

– Желтые перчатки!

– Новый зонтик!

– Может быть, мне это почудилось, дорогой, – сказала Юфимия, – но его галстук очень напоминает твой. Сдается мне, Джейн постоянно дарит ему галстуки. Совсем недавно она в разговоре со мной обронила: «У хозяина такие красивые галстуки, мэм», и в этом сквозил явный намек и на другие детали твоего костюма. Он копирует все твои обновки.

Влюбленные еще раз прошлись под нашими окнами, отправляясь, как у них повелось, на вечернюю прогулку. Они шли под руку. Джейн прямо-таки сияла от гордости и счастья, несмотря на то что новые белые ситцевые перчатки явно доставляли ей неудобство, а уж Уильям в цилиндре был сама элегантность!

Счастье Джейн в этот день достигло своего пика. Воротившись с прогулки, она сказала Юфимии:

– Мистер Мэйнард недавно разговаривал с Уильямом, мэм, и сказал, что во время следующей распродажи он будет обслуживать покупателей, совсем как другие молодые служащие в магазине. И если справится, то при первой же возможности его сделают продавцом. Теперь он должен во всем походить на джентльмена, мэм; и если не сможет, то, как он сам говорит, только из-за недостаточного старания. А у мистера Мэйнарда на него большие планы.

– Он далеко пойдет, Джейн, – заключила моя жена.

– Да, мэм, – задумчиво отозвалась девушка, – он далеко пойдет.

И вздохнула.

Неделю спустя, за чаем, я засыпал Юфимию вопросами:

– Женушка, в чем дело? Почему это воскресенье отличается от всех прочих? Ты сменила шторы на окнах или переставила мебель? Если так, то я не могу уловить разницу. Или ты сделала другую прическу и не предупредила меня? Что-то вокруг изменилось, но, хоть убей, не пойму, что именно.

И моя жена ответила донельзя трагическим тоном:

– Джордж, дело в том, что Уильям сегодня не пришел! А Джейн сидит наверху и горько рыдает.

После этого наступило временное затишье. Джейн, как я уже говорил, прекратила петь и стала крайне бережно обращаться с хрупкими предметами в доме – обстоятельство, которое моя жена сочла очень печальным знаком. В следующие два воскресенья служанка отпрашивалась с работы, «чтобы прогуляться с Уильямом», и Юфимия, не имевшая привычки выпытывать чужие секреты, оба раза дала ей выходной и воздержалась от каких-либо вопросов. В обоих случаях Джейн возвращалась домой раскрасневшаяся и с весьма решительным видом. Наконец пришел день, когда ее прорвало.

– У меня пытаются отбить Уильяма, – выпалила она ни с того ни с сего срывающимся голосом, посреди разговора о кухонных скатертях. – Да, мэм. Она модистка и умеет играть на пианино.

– А я думала, – сказала моя жена, – что вы ходите с ним гулять по воскресеньям.

– Я ходила не с ним, мэм, а за ним. Я долго шла рядом с ними и в конце концов заявила ей, что он мой жених.

– Ну и ну, Джейн, в самом деле? И что же они?

– Они и ухом не повели, держались так, словно я какое-то пустое место. Тогда я сказала, что ей это даром не пройдет.

– Прогулка выдалась не из приятных, Джейн.

– Ни для кого из троих, мэм… Хотела бы я уметь играть на пианино, – продолжала Джейн. – Но как бы то ни было, я не позволю ей отбить его у меня. Она старше его, и волосы у нее хотя и золотистые, но не до самых корней, мэм.

Кризис наступил в первый понедельник августа – банковский выходной день[22]. Мы не знаем точно подробностей разыгравшейся битвы – до нас дошли лишь те разрозненные сведения, которые сообщила нам бедняжка Джейн. Она вернулась домой вся в пыли, возбужденная, пылая гневом.

Насколько я понял, модистка, ее мать и Уильям отправились на экскурсию в Музей искусств в Южном Кенсингтоне. Так или иначе, Джейн подошла к ним где-то на улице и спокойно, но твердо заявила свои права на того, кого она – вопреки мнению, сложившемуся в современной литературе, – считала своей неотъемлемой собственностью. Подозреваю, она даже зашла несколько дальше и обняла его. Но противники подавили ее своим сокрушительным превосходством: они «кликнули кеб». Произошла «сцена». Уильям был с трудом вырван из рук получившей отставку Джейн и втащен в пролетку своей будущей женой и будущей тещей. При этом прозвучали угрозы привлечь бывшую невесту «к ответственности».

– Бедная моя Джейн! – воскликнула жена, кроша телятину с такой яростью, словно это был Уильям. – Им должно быть стыдно! Не надо больше думать о нем. Он вас недостоин.

– Нет, мэм, – сказала Джейн. – Он просто слабохарактерный. Но виной всему – эта женщина. – Джейн не хватало духу произнести имя «этой женщины», равно как и признать ее «девушкой». – Не понимаю, что творится в головах у некоторых женщин, если они способны отбить у молодой девушки жениха. Но что толку говорить об этом – только тяжелее становится.

С того дня наш дом отдыхал от Уильяма. Но ожесточенность, с которой Джейн мыла порог и подметала полы в комнатах, убеждала меня в том, что это еще не конец истории.

– Мэм, могу я завтра пойти на свадьбу? – спросила она однажды.

– Ты полагаешь, это будет разумно? – задала встречный вопрос жена, без труда догадавшись, о чьей свадьбе идет речь.

– Мне хотелось бы увидеть его в последний раз, – объяснила Джейн.

– Дорогой, – заговорила жена, впорхнув ко мне в комнату спустя двадцать минут после ухода служанки, – Джейн вынула из обувного ящика все наши старые сапоги и туфли, сложила их в мешок и отправилась на свадьбу. Но она же не собирается…

– У Джейн закаляется характер, – ответил я. – Давай надеяться на лучшее.

Лицо Джейн, когда она вернулась, было бледным и как будто окаменевшим. Вся обувь, похоже, так и осталась у нее в мешке, при виде которого моя жена вздохнула с облегчением – как оказалось, преждевременно. Мы услышали, как Джейн поднялась по лестнице и с нарочитым шумом убрала сапоги на место.

– Очень много народу было на свадьбе, мэм, – сказала она немного погодя самым будничным тоном, когда чистила картофель на нашей маленькой кухне, – и с погодой им повезло.

Она продолжила перечислять другие подробности церемонии, явно избегая говорить о главном.

– Все было в высшей степени представительно и мило, мэм; только вот ее отец был одет не в черный фрак и вообще выглядел не к месту, а мистер Пиддингкуэк…

– Кто?

– Мистер Пиддингкуэк… ну, Уильям, мэм… он был в белых перчатках и в сюртуке как у священника, с прекрасной хризантемой в петличке. Он смотрелся так элегантно, мэм! В церкви был постелен красный ковер, как для благородных господ. И говорят, мистер Пиддингкуэк дал клерку целых четыре шиллинга, мэм. И приехали они не на извозчике, а в настоящем экипаже. А когда они вышли из церкви, их осыпáли рисом, а две ее сестрички разбрасывали увядшие цветы. Кто-то кинул им под ноги туфлю, ну а я швырнула сапог…

– Сапог, Джейн?

– Да, мэм. Я метила в нее, а попала в него. Да, мэм, со всего маху. Глаз ему подбила, наверное. Я только один и швырнула, продолжать духу не хватило. И мальчишки вокруг заулюлюкали, когда сапог прилетел ему в лицо.

Пауза. Потом Джейн добавила:

– Мне жаль, что я попала в него.

Снова пауза. Яростная чистка картофеля.

– Он всегда стоял немножко выше меня – вы это знаете, мэм. А потом его увели.

Картофель был очищен безукоризненно. Джейн резко поднялась, вздохнула и со стуком поставила миску на стол.

– Мне наплевать, – заявила она, – наплевать. Он еще пожалеет о своей ошибке. А мне поделом! Очень уж высоко я с ним занеслась. Нечего было нос задирать. И я рада, что все так закончилось.

Моя жена в это время находилась в кухне, следя за тем, как готовится какое-то сложное блюдо. Должно быть, после рассказа о метании сапога ее карие глаза смотрели на бедную Джейн с некоторой тревогой. Но думаю, ее взор уже смягчился к тому моменту, когда Джейн встретилась с нею взглядом.

– О мэм, – воскликнула Джейн удивительно изменившимся тоном, – подумайте только: ведь все могло получиться! Я могла быть так счастлива! Мне следовало бы знать… но я не знала… Вы так добры, мэм, что позволяете мне говорить с вами… мне так тяжело сейчас, мэм… та-ак тяжело…

Сдается мне, Юфимия настолько забылась, что позволила Джейн вдоволь порыдать, приникнув к ее плечу. Хвала небесам, моя жена позволяет себе отступать от принципа «никогда не роняй достоинства», и, выплакавшись, Джейн теперь выполняет свою работу по дому уже без прежнего ожесточения.

Сказать по правде, в последнее время между нею и служащим из мясной лавки что-то намечается – однако это не имеет отношения к моему рассказу. Впрочем, Джейн еще молода, а время и перемена обстоятельств – великое дело. У каждого из нас есть свои горести, но в горести, от которых нельзя утешиться, я не особенно верю.

1894

Как Гэбриел стал Томпсоном

После заключения брачного союза события развиваются по девяти возможным сценариям. Все постматримониальные истории так или иначе укладываются в эти девять схем. Характеры действующих лиц и специфические детали могут сколь угодно различаться, но в целом любая история лишь подтверждает справедливость указанной классификации. Просто потому, что каждая из сторон брачного союза мысленно произносит одну из трех формул.

Формула первая: «Не так я себе это представлял(а), но все будет хорошо» (консенсус).

Формула вторая: «Не так я себе это представлял(а), но надо приноровиться» (компромисс).

И наконец, третья: «Не так я себе это представлял(а), и мне этого не вынести» (катастрофа).

Парные сочетания трех перечисленных формул дают девять возможных вариантов, которые в своей совокупности охватывают весь диапазон брака.

Наиболее интересные истории – с точки зрения сюжета – сулит формула номер три, в какой бы комбинации она ни выступала: тому, кто занял такую позицию, остается одно из двух – убить или сбежать. Номер один в сочетании с самим собой выражается в тошнотворном зрелище прилюдно целующихся супругов. Номер два, сам по себе или на пару с первым номером, – смертная скука. В подобных историях нет никаких острых ощущений; в лучшем случае они обеспечат красивый закат. Молодая пара бестолково суетится, покупает мебель, наносит визиты и принимает гостей, не замечая, как золотые облака их романтической поры, которые они утянули за собой в совместную жизнь, мало-помалу тускнеют. Настанет день, когда они посмотрят вокруг и скажут (вслух или про себя), что небеса погасли и мир холоден и печален. Перемена происходит так медленно и неприметно, что они часто даже не догадываются о масштабах утраты.

Но как прекрасна добрачная пора с ее восторженными взлетами, пока эфемерида[23] нашей фантазии еще не исчерпала отпущенный ей срок! Как сверкает мир! Только неискушенным вéдома беспредельная сила неискушенных. Сколько дел впереди – никто до нас не брался за них; а россказни о тех, кто потерпел поражение или умер, для нас пустой звук. Какой амбициозный студент не просиживал часами за беседой с понимающим другом, хвастаясь своими великими замыслами и сочувственно внимая хвастовству товарища? Хвастливые мечты о будущем скрепляют юношескую дружбу, точно так же как хвастливые воспоминания о прошлом сплачивают стариков. Только у первых внутри божественный жар чувств, а у вторых холодное пепелище.

Мой друг Гэбриел мог бы служить прекрасной иллюстрацией романтической поры жизни. Его полное имя – Гэбриел Томпсон, но я неспроста называю его тогдашнего просто Гэбриел[24]. У него были золотистые волосы до плеч и чистое, безбородое, ангельское лицо; его душу переполняла любовь к справедливости и великим делам; наши повседневные разговоры вертелись вокруг идеи радикально – путем нескольких элементарных мер – реформировать все общество. Однако впоследствии мне пришлось переименовать Гэбриела в Томпсона. Отсюда и заглавие рассказа: это история компромисса, история о том, как были подрезаны крылья, как Гэбриел лишился своего архангельского оперения и перестал парить в вышине.

Хорошо помню тот вечер, когда Гэбриел сказал мне, что влюблен. Перед этим мы обсуждали таинственную женскую душу, пленяющую сердца мужчин: Гэбриел – с божественным жаром чувств, я – намного холоднее и сдержаннее. Относительно означенного пламени должен честно признаться: во мне всегда было что-то от саламандры[25]. Впрочем, довольно скоро Гэбриел спикировал с заоблачных высот и перешел к конкретным вещам. Пока он взахлеб, в несвойственной ему нервозной манере, углублялся в детали, я испытал не один укол ревности. Ни имен, ни дат он не упоминал.

– Она красива? – спросил я, отметив некоторую скупость его восторгов по этой линии.

– Не в общепринятом смысле…

– Дурнушка?

– Господи, нет! У нее самая подлинная красота, какая только есть на свете, – красота чувств. Ты должен поговорить с ней. – Он восхищенно закатил глаза.

– Образованная?

– Она мало читала, но при этом невероятно проницательна. Несколько раз, пока я пытался осторожно нащупать путь, чтобы подвести ее к тому или иному из наших прогрессивных воззрений, она, так сказать, сама устремлялась мне навстречу. Я с удивлением обнаружил, что в тиши своего провинциального городка она много о чем размышляла и пришла практически к тем же умозаключениям, к каким пришли и мы с тобой, хотя имели перед ней колоссальное преимущество.

– Должно быть, она сообразительна?

– О да! Такое тонкое понимание – и такая чистота ума!.. Ничего подобного я еще не встречал. Сейчас она по моему совету читает Рёскина[26]. Говорит, он открыл ей глаза. Многое из того, о чем она смутно догадывалась, у него нашло законченное выражение. Надо будет познакомить ее с Карлейлем[27], а там – Вордсворт[28], Браунинг…[29]

Он разливался соловьем. Она «стопроцентная» женщина! (Гэбриел очень упирал на это качество.) И совершенно согласна с ним: место женщины – дома. И у нее нет ни малейшего желания участвовать в голосовании. (В то время Гэбриел остро переживал размолвку с мисс Гоуленд, медичкой, убежденной сторонницей избирательного права для женщин[30].) Эта чудо-девушка почтет за счастье (он не сомневался) аккомпанировать его песне, служить «приложением к его жизни», быть его «добрым ангелом», его «оруженосцем», покуда сам он по зову своей души ведет борьбу за лучший мир. Ну а он… Он будет ей учителем, слугой (в том смысле, в каком король – слуга народа) и верным рыцарем.

Меня снедала ревность. Всего два месяца назад мы с ним единодушно решили, что мир нуждается в новой Реформации, и я уже примерял на себя роль Эразма, а Гэбриел – Лютера[31]. Совсем недавно два юных реформатора, покуривая трубку, торжественно поклялись друг другу идти к великой цели рука об руку, и что же? Все забыто! Теперь изволь выслушивать излияния о небывалой, прямо-таки уникальной ипостаси женственности. Меня интересовали исключительно ее несовершенства, нет-нет да и проступавшие сквозь его панегирик. Впервые за все время нашего знакомства Гэбриел, с его светлым ликом, сияющими глазами, выразительными жестами и бойкостью речи, вызывал во мне только досаду и скуку. В те дни я был очень привязан к нему и мечтал добиться признания в сотрудничестве с ним. И совершенно упустил из виду женский фактор, пока Гэбриел о нем не напомнил.

Возможно, в тот же вечер – или вечером позже, вечером раньше – любовное увлечение Гэбриела обсуждалось другой дружеской парой.

– Что ж, моя дорогая, по-моему, Гэбриел – очень милое имя, – сказала одна.

– Погоди, душа моя, – сказала вторая, подняв очаровательный пальчик в знак серьезности момента, – скажи мне, только честно, что ты о нем думаешь.

– У него симпатичный профиль. Уговори его отпустить усы.

– И укоротить волосы, хотела ты сказать – но побоялась. Минни, ты слабохарактерная! Да, вид у него пока не очень мужественный, но он ужасно умный. Все время что-то пишет, представляешь? И забрасывает меня книгами – хочет, чтобы я прочла, а они такие трудные, просто кошмар. Скоро буду жутко ученая.

– Наверное, интересно иметь умного мужа, по-настоящему умного и знаменитого: все бегают за ним, просят дать автограф, всякое такое… Ты в мою сторону и не посмотришь, зачем тебе жена какого-то виноторговца! Забудешь меня, бросишь, вычеркнешь из списка живых…

– Ты сможешь навещать меня, душа моя, – в те дни, когда я буду отбывать домашнюю повинность. А если серьезно, Минни, я чувствую, что меня ждет ужасно счастливая жизнь. Ты знаешь, Гэбриел собирается делать всякие научные исследования, а я могу переписывать набело его труды и проводить для него разные эксперименты, короче говоря, помогать ему. Вот увидишь, он у меня в два счета станет членом Королевского общества![32] Будет давать представления на званых вечерах, как тот красавчик с колбой – помнишь? – мы с тобой еще гадали, что он там колдует… Тень Гэбриела отлично смотрелась бы в профиль на белом экране.

– А он у тебя не социалист, или анархист, или бог знает кто еще?

– В наши дни таковы все молодые люди, которые хоть что-то собой представляют. Это вроде заразной болезни, душа моя, – вроде кори от ума. Лично я из-за таких пустяков не стала бы думать хуже о молодом человеке. С равным успехом можно пенять ему за то, что он курит трубку, а не сигары или сигареты и отказывается носить перчатки. Погоди, посмотришь на Гэбриела через годик, после того как я над ним поработаю.

– Уж такая наша женская доля, – вздохнула Минни. – Сколько сил уходит у нас на огранку и шлифовку этих грубых алмазов, а когда они заиграют и засверкают, вся слава достанется им одним! Но если бы не мы, джентльмены перевелись бы в мире.

– Ну нет, душенька, Гэбриел – прирожденный джентльмен.

– Необработанный, моя дорогая! Ты только что сама призналась.

Так они щебетали, уютно устроившись в миленьких креслицах.

Задолго до свадьбы наша доморощенная Далила обрезала ему волосы[33]. Гэбриел все реже наведывался ко мне, а однажды вечером заявил, что, по его наблюдению, чем меньше он курит, тем больше ясности у него в мыслях. К тому же от курильщика вечно разит табаком.

С тех пор Гэбриел пропал для меня, и его место занял Гэбриел Томпсон. В один памятный день мне явился своего рода «фантазм живого человека»[34] – призрак блондина с напомаженными усами, в добротном сюртуке и светлых перчатках. И это мой пророк – завитой и надушенный! Секунду пометавшись между мной и книжными полками, призрак испарился, и я тотчас понял, что мой Гэбриел – великий реформатор – потерян для меня навсегда. Вскоре мне доставили визитные карточки счастливой четы.

Я знаю, что светские правила требуют нанести визит молодоженам, как только они устроятся в своем новом доме и обставят его новой мебелью. Так я и поступил, с тайным сарказмом обрядившись в старый вельветиновый пиджак. Миссис Томпсон не преминула заметить, что вид у меня «совсем богемный». Мне оставалось уповать на совестливость Томпсона. Я в лоб спросил его про новую Реформацию. За него ответила жена: он страшно занят своими исследованиями. Томпсон бросил на меня взгляд, полный немой мольбы не развивать эту тему. Но во мне не было сочувствия к Томпсону. Не он ли вероломно убил и похоронил в себе моего Гэбриела – моего пророка? И я пустился рассуждать о социальных язвах, о настоятельной потребности в народных вождях – обо всем, что входило в круг наших излюбленных тем. Мало-помалу мой Гэбриел пробудился в Томпсоне – и заговорил:

– На этот счет есть один пассаж в «Сезаме и Лилиях»…[35] в той книге, милая, которая тебе так понравилась. Как там сказано? Я уверен, ты знаешь. А, вот же книга!

Томик лежал на столе среди множества других, купленных им для нее в качестве полезного чтения, и я припомнил, что эта книжица «открыла ей глаза». Он взял томик в руки и начал перелистывать в поисках нужной цитаты.

Я невольно пожалел беднягу – страницы были не разрезаны. Он уставился на книгу так, словно отказывался понимать смысл этого неопровержимого факта. Потом вернул ее на место – вернее, грохнул ею по столу и в придачу позволил себе пару крепких словечек.

– Гэбриел! – воскликнула его жена.

Я встал, чтобы откланяться. Но Гэбриел закусил удила:

– Ты даже не раскрыла книгу, а мне говорила, что прочла ее!

Миссис Томпсон любезно повернулась ко мне:

– Уже уходите?

И я оставил их наедине.

Можно сказать, что таким образом они наконец-то узнали друг друга. Прежде каждый ломал комедию, изображая идеальный объект чужих мечтаний, и вдруг – занавес, представление окончено. До этой минуты миссис Томпсон повторяла за Гэбриелом его суждения, лишь бы угодить ему, а он старался быть джентльменом – согласно ее понятиям. Но злосчастная книга прервала этот фарс.

Выходя за дверь, я услышал, как она начала:

– Не думала я, Гэбриел, что на втором месяце нашего брака ты будешь груб со мной!

А он в ответ:

– Зачем ты притворялась, что прочла мою книгу?

Полагаю, она притворялась, чтобы угодить ему, хотя не знаю, привела ли она этот довод. А между тем для «стопроцентной женщины» довод абсолютно пригодный, прекрасно объясняющий любую маленькую ложь.

Думается, дискуссия между супругами затянулась. Суммируя взаимные претензии, можно сказать следующее: каждый из них связал себя брачными узами с чужим человеком, по ошибке приняв его за кого-то придуманного, никогда не существовавшего. Столь серьезное, хотя и весьма распространенное осложнение от каждого из двоих требует всегда учитывать чувства другого и проявлять взаимную уступчивость. Однако в данном случае все было иначе: супруги разговаривали на повышенных тонах и их диалог завершился домашним громом, то бишь хлопаньем дверей. При этом миссис Томпсон от начала до конца сохраняла выдержку и рассудительность, тогда как Гэбриел бегал взад-вперед, швырял книги на пол – в общем, рвал и метал.

Он-то воображал, что женитьба – не более чем идиллический эпизод и вскоре он благополучно вернется к заветной мечте о новой Реформации: он, Гэбриел, в первых рядах борцов за светлое будущее, ну а жена… жена будет вдохновлять и поддерживать его, иногда помогать добрым советом. И вдруг все рухнуло. Сперва он попытался выместить на ней свое жестокое разочарование, но, сраженный ее вежливой холодностью, избрал жертвами книги, ковер и входную дверь.

Миссис Томпсон была страшно уязвлена его абсурдной несдержанностью – особенно ее задевало то, что он совершенно не берет в расчет присутствие слуг, которые слышат их ссору. Она поневоле спрашивала себя, что они подумают. Кроме того, она опасалась, как бы он в своем нынешнем умонастроении не совершил опрометчивый или смехотворный поступок. В сильном беспокойстве она решила обсудить эту неприятность с Минни, свежеиспеченной женой виноторговца.

– Я прямо сказала ему: глупо ожидать, что я прочту все книги, которыми он завалил дом, можно подумать, у меня других дел мало. Что тут началось, моя дорогая, ты не поверишь: как он ругался, как оскорблял меня! И в довершение всего спросил, зачем же я, зная о его великой миссии в мире, вышла за него, если я не та, за кого себя выдавала. Я ответила, что ни за кого себя не выдавала, и, если уж на то пошло, это он умело притворялся джентльменом, и я доверилась ему, полагая, что он и впредь будет вести себя как джентльмен. А он чуть ли не со слезами на глазах начал кричать, что напрасно надеялся обрести во мне верную сподвижницу, как будто не сегодня завтра собирается ехать миссионером за тридевять земель. Ума не приложу, для чего эти глупые, пустые разговоры. В общем, Минни, если бы я и впрямь обошлась с ним ужасно, он навряд ли мог бы яростнее на меня ополчиться. Поднять такой шум только из-за того, что я не прочла его дурацкие книжки! Знай я, какую сцену он устроит, прочла бы все до единой, от корки до корки! Ты не представляешь, как я корю себя за то, что не разрезала страницы.

Так объяснила подруге свою домашнюю ситуацию миссис Томпсон.

Во избежание поспешных суждений Минни внимательнейшим образом выслушала ее целых два или три раза подряд, прежде чем отважилась предложить свое сочувствие или совет.

– Он несомненно заслуживает порицания, моя дорогая, но женам всегда нелегко. А после твоих переживаний недолго и слечь!

– Этим бы все и кончилось, если бы я не держала себя в руках.

– Ты образец выдержки. Он недостоин тебя. Хотя, дорогая, если бы ты слегла… к тому времени, когда он вернется… слегла всерьез, не просто с головной болью, а так, чтобы весь дом ходил на цыпочках… у него, возможно, хватило бы совести устыдиться. Ты чересчур храбришься. Если муж встречает достойный отпор, он только пуще злится. Они все одинаковы – не выносят, когда им говорят правду в лицо, сразу начинают кричать и обзываться. Но твой Гэбриел – да и любой нормальный мужчина – не посмеет добить лежачую.

– Впору пожалеть, что у меня крепкое здоровье, – сказала миссис Томпсон, пока еще не улавливая прелести этой свежей идеи.

– Сейчас ты вся на нервах, бедняжечка, – пояснила Минни, – и нервное возбуждение держит тебя на плаву. Но очень скоро наступит реакция, помяни мое слово.

И точно: едва миссис Томпсон дошла до дому, как обещанная реакция наступила. Полная сочувствия и отчасти посвященная в хозяйкины трудности горничная помогла ей подняться по лестнице в спальню. В доме поспешно задернули все шторы и воцарилась гробовая тишина.

Гэбриел между тем прибежал ко мне.

– Ничего не желаю знать, – сразу предупредил я. – Я не гожусь в посредники между мужем и женой – в особенности такой, как миссис Томпсон.

– Бога ради, не сыпь мне соль на рану! Я жестоко обманут. Полюбуйся на меня: двадцати пяти лет от роду, а все воздушные замки уже рухнули. Дело ведь не только в «Сезаме и Лилиях» – после свадьбы я постоянно на чем-нибудь ловлю ее. Эта книга… как назло, при тебе!.. просто стала последней каплей. Напрасно я надеялся, что жена будет мне другом и помощником. Ее помыслы мелочны и тщеславны, она все время юлит, изворачивается… Заурядная светская кокетка. О какой пользе для других, о каком благе для себя самого можно говорить, если связался с такой никчемной женщиной?

И так далее. Он все больше распалялся. Я не хотел подливать масла в огонь, но своим молчанием, каюсь, скорее выражал свою солидарность с ним. Потом он ненадолго замолчал – и вдруг ни с того ни с чего вскочил, отшвырнув стул к стене.

– Мне этого не вынести! – вскричал он, воспроизведя, как, несомненно, заметил внимательный читатель, формулу номер три. – С какой стати ошибка длиною в три месяца должна искалечить и погубить целую жизнь? Я отказываюсь жить с ней. Уеду за границу. Что мне обряды и обеты! Это все пустое, если связывает меня по рукам и ногам, не дает реализовать отпущенные мне возможности. Говорю тебе – я расстанусь с ней. Да разве на ней я женился? Нет, я избрал в жены свой идеал, но эта женщина – не мой идеал!

Левой рукой он схватил свою шляпу, потом выпрямился и правую руку протянул мне. В ту минуту он был великолепен, как юный герой.

– Гэбриел, – сказал я, в последний раз назвав его по имени, – тебя постигло горькое разочарование. Но я не советчик в таких делах. Законную силу брака, как и силу земного притяжения, ни один уважающий себя человек не ставит под сомнение. Что бы ты ни решил – в добрый час!

– Поговорка «стерпится – слюбится» не про меня, – объявил Гэбриел и с тем вышел, гордо вскинув голову; и втайне я благословил его.

Подойдя к дому, он заметил, что все окна зашторены, но, по мужскому обыкновению, не осознал глубокого символизма этой приметы. Он постучал в дверь – твердо, требовательно. Миссис Томпсон в своей комнате наверху торопливо убирала капор с глаз долой – эта счастливая мысль пришла ей в голову как нельзя вовремя.

Горничная бесшумно впустила его. Увидев на ее лице похоронное выражение, он немало удивился: девица была жизнерадостная и отнюдь не тихоня.

– Ах, сэр, пожалуйста, – шепотом сказала она, протягивая ему мягкие шлепанцы для ванной, – наденьте вот эти. Хозяйке нынче очень худо.

– Да? Что такое? – спросил Гэбриел своим обычным голосом, не желая растерять воинственный дух.

– Она слегла, сэр, рухнула как подкошенная, сразу как вы ушли, – с упреком, еле слышным шепотом сообщила горничная и, вручив ему шлепанцы, засеменила прочь, оставив его, так сказать, наедине со своей совестью.

Само собой разумеется, горничная не обмолвилась о визите миссис Томпсон к Минни. С минуту Гэбриел стоял в растерянности, не зная, что и думать, потом сел на стул и тихо переобулся. Он не был готов к такому повороту.

Какое-то время он сидел, уткнувшись взглядом в сброшенные башмаки; мысли его разбегались. Вероятно, решительное объяснение придется теперь отложить. Экая досада! Затем в нем пробудился рыцарский дух. Возможно, он в запальчивости не рассчитал силу удара. В конце концов, она всего лишь слабая женщина. А он-то хорош… Примчался домой с намерением сразиться с ней, сокрушить ее, как будто она огнедышащий дракон! Без сомнения, он вел себя чересчур агрессивно. Хотя во время их ссоры она держалась с завидным хладнокровием… Впрочем, женщины – он где-то читал – умеют скрывать свою боль, даже если стрела попала в цель. Что, если она все-таки любит его? Он вспомнил свои горькие, обидные, злые обвинения. Не хватил ли он через край?

Он встал и на цыпочках пошел наверх – взглянуть на нее. Фатальное решение!

Жена лежала на кровати одетая, с закрытыми глазами, в комнате царил полумрак. Ее бледные щеки были влажны, длинные ресницы слиплись от слез. Ее волосы – густые, шелковистые (волосы были ее главным достоянием) – разметались по подушке. В одной руке она сжимала флакончик с нюхательной солью, другая безвольно простерлась ладонью кверху. На лице ее застыло страдальческое выражение, – по-видимому, она долго плакала, пока, обессилев от рыданий, не забылась тяжким сном. Гэбриел не мог поверить, что это несчастное, хрупкое существо – то самое, которое каких-то десять минут назад вызывало его праведный гнев.

И тут моего Гэбриела, как я догадываюсь, захлестнула волна великодушия. Должен признать – хоть это мучительно для меня, – что в тот миг, забыв о своем высоком долге перед человечеством, он явил себя истинно человеком. Не ее ли совсем недавно он с нежностью заключал в объятия? Не она ли доверила ему счастье всей своей жизни? Гэбриел был не из тех интеллектуалов-догматиков, которые во имя некой всепоглощающей, фанатичной идеи способны обречь самого близкого человека на муки ада. Он искренне считал, что жена помешает ему раскрыть свой потенциал, и прямо заявил об этом, отнюдь не предполагая довести ее до нервного срыва. Бедная девочка!.. Вон и волосы растрепались… Бедная, бедная Сесси!.. Новую Реформацию как ветром сдуло, унесло в неведомую даль, где она обратилась в едва различимую песчинку.

Жена тяжело вздохнула во сне и со слезою в голосе простонала: «Ох, Гэбриел!»

Он сам не понимал, отчего давеча так рассердился. Бедная девочка говорит с ним во сне! Новая Реформация исчезла напрочь. Полный раскаяния, он опустился на колени возле кровати и взял жену за руку. Глаза ее медленно раскрылись. Она посмотрела ему в лицо и поняла, что одержала победу.

– Я вел себя по-скотски, – прочувствованно сказал он, этот апостол раскрепощения мужчин.

– Гэбриел, – слабо прошептала она, – Гэбриел, милый… – И глаза ее вновь закрылись.

– Я вел себя по-скотски, – повторил он.

– Гэбриел, – сказала она, – обещай мне кое-что.

– Все, что угодно, милая!

– Обещай, что ты никогда больше не будешь разговаривать с этим гадким человеком.

«Гадкий человек» – это она про меня! И что бы вы думали, любезный читатель? Гэбриел, не далее как десять минут назад покинувший мой дом с клятвой «свобода или смерть» на устах, – обещал ей!

Вот вам простая, без прикрас история о том, как Гэбриел стал Томпсоном – как я навсегда потерял своего Гэбриела. Меня вместе с новой Реформацией похоронили под закладным камнем супружеского компромисса, и, несмотря на прозвучавшую из уст Гэбриела формулу номер три, никакой катастрофы не случилось. С того дня прошло немало времени, и мы с Томпсоном неоднократно сталкивались на проезжих и пешеходных путях, но – после провала моей первой попытки заговорить с ним – ни слова друг другу не сказали. От одного общего знакомого я знаю, что Томпсон пребывает в полнейшей уверенности – весьма любопытный образчик метаболии[36] памяти! – будто бы я подговаривал его бросить жену.

После той ссоры здоровье миссис Томпсон сделалось чрезвычайно капризным. Объясняется это тактической необходимостью. Томпсон всегда и во всем вынужден проявлять мягкость и осмотрительность. Он регулярно сопровождает жену в церковь – у них скамья в первых рядах, среди почетных прихожан, – и безропотно исполняет все обряды. Однако его научная деятельность отчего-то продвигается вяло, и он все еще не принят в Королевское общество, зато получил несколько прибыльных патентов. У него один из лучших домов в Патни-Хилл[37], и миссис Томпсон, стоически преодолевая капризы своего здоровья, устраивает блестящие приемы в саду. С Минни она раздружилась: во-первых, у той обнаружилась склонность к притворству, а во-вторых, она живет в одном из самых невзрачных домишек в районе Аппер-Ричмонд-роуд.

Если верить слухам, Томпсон в обществе апатичен, в делах раздражителен. Здоровье его подорвано непомерным употреблением сигар.

1894

Божество Динамо

Главный смотритель трех динамо-машин, которые жужжали и дребезжали в Кемберуэлле[38], обеспечивая работу электрической железной дороги, был родом из Йоркшира, и звали его Джеймс Холройд. Этот грузный рыжий верзила с кривыми зубами был неплохим электриком, но большим любителем виски. В существовании высших сил он сомневался, зато верил в цикл Карно[39]; Шекспира читал, но нашел, что тот не слишком силен в химии. А его помощник был родом с таинственного Востока, и звали его Азума-зи. Сам же Холройд звал его Пу-Ба[40]. Холройду нравилось держать помощника-черномазого, поскольку тот терпел, когда ему давали пинка (была у Холройда такая привычка), не лез в механизмы и не пытался узнать, как они устроены. Холройд никогда бы не подумал, что некие странные свойства негритянского ума могут подтолкнуть помощника к прямому контакту с венцом нашей цивилизации, хотя под конец у него появились на этот счет некоторые подозрения.

Этнографическая наука затруднилась бы определить национальность Азума-зи. Пожалуй, его следовало бы отнести к негроидному типу, хотя волосы у него были скорее волнистые, чем кудрявые, а нос имел переносицу. Более того, кожа у него была не черная, а, пожалуй, коричневая, а белки глаз желтые. Широкие скулы и узкий подбородок делали его лицо по-змеиному треугольным. Голова тоже примечательной формы: затылок широкий, а лоб узкий и низкий, как будто мозг у него повернули задом наперед по сравнению с европейским. Ростом он похвастаться не мог, а знанием английского – тем более. При разговоре он издавал всевозможные странные звуки сомнительной ценности, а его нечастые слова были словно бы перекованы и украшены резьбой, что придавало им геральдическую гротескность. Холройд пытался выяснить, каковы его религиозные представления, и читал ему лекции (особенно после виски) о вреде суеверий и опасности миссионеров. Однако от обсуждения своих богов Азума-зи уклонялся, даже если его понуждали пинком.

Азума-зи явился в Лондон в белых, но скудных одеждах прямиком из топки парохода «Лорд Клайв», который доставил его из Стрейтс-Сеттлментс[41], а может быть, и из более дальних краев. Он еще в юности услышал о величии и богатствах Лондона, где все женщины белые и прекрасные и даже уличные попрошайки и те белые, и вот он прибыл с только что заработанными золотыми монетами в кармане, чтобы отправлять службы в этом святилище цивилизации. День его прибытия выдался пасмурным: небо было серое, ветер разносил по грязным улицам мелкую морось, однако Азума-зи отважно окунулся в полный развлечений мир Шедуэлла[42] и вскоре вынырнул оттуда с пошатнувшимся здоровьем, в европейском костюме, без гроша в кармане и практически бессловесной тварью, если не считать самых необходимых выражений, – после чего и угодил в рабство к Джеймсу Холройду, чтобы тот тиранил его в ангаре для динамо-машин в Кемберуэлле. А тиранить было призванием Холройда.

В Кемберуэлле стояли три динамо-машины с двигателями. Две, которые были там с самого начала, – маленькие; а та, что побольше, была новая. Маленькие машины умеренно шумели, ремни гудели на шкивах, щетки то и дело жужжали и трещали, а воздух между полюсами монотонно сотрясался – ух, ух, ух. У одной машины расшаталось крепление, отчего весь ангар ходил ходуном. Но большая динамо-машина полностью заглушала эти звуки ровным гулом своего стального сердечника, заставлявшим гудеть некоторые железные детали. Из-за всего этого у любого, кто заходил в ангар, кружилась голова – от бух-бух-буханья двигателей, от вращения огромных колес, от ритмичного движения клапанов, от неожиданных выбросов пара, а главное – от густого, неумолчного, нарастающего шума работы большого динамо. С технической точки зрения этот шум был недостатком, но Азума-зи полагал, что так чудовище являет миру свое могущество и царственность.

Если бы было возможно, мы бы сделали так, чтобы читатель слышал гул, царивший в ангаре, все время, пока читает, сопроводили бы свою историю эдаким аккомпанементом. Это был ровный поток оглушительного гвалта, из которого ухо выхватывало то один звук, то другой – прерывистое фырканье, оханье и бульканье паровых двигателей, сосущие вздохи и глухие удары поршней, тупое содрогание воздуха при вращении спиц гигантских маховых колес, стоны, издаваемые кожаными ремнями, когда они то натягивались, то ослабевали, и недовольное ворчание малых машин, а поверх всего – тромбонная нота большого динамо, которая становилась неразличимой, когда слух уставал от нее, а потом украдкой вновь просачивалась в сознание. Пол под ногами не желал стоять прочно и спокойно – вечно дрожал и шатался. Это было беспокойное место, где даже мысли начинали метаться дикими зигзагами. И все три месяца, пока шла большая забастовка механиков, Холройд, который был штрейкбрехер, и Азума-зи, который был просто бесправный негр, не покидали этой суеты и свистопляски и даже спали и ели в деревянной хибарке между ангаром и воротами.

Вскоре после появления Азума-зи Холройд прочитал ему проповедь о своей большой машине. Чтобы его было слышно в стоявшем вокруг гуле, ему приходилось кричать.

– Только погляди на нее! Да все твои языческие идолы ей в подметки не годятся! – воскликнул Холройд.

Азума-зи глядел. На миг голос Холройда заглушил грохот, а потом Азума-зи услышал:

– Сотня человек полегла… Двенадцать процентов на обыкновенную акцию!.. Просто божественно!

Холройд гордился своей большой машиной и распинался перед Азума-зи о ее размерах и мощности, пока неисповедимые цепочки мыслей и неумолчное верчение и гул не сошлись вместе в кудрявом черном черепе. Холройд весьма живописно обрисовал десяток-полтора способов погибнуть от машины, а один раз даже дал Азума-зи отведать удара током, чтобы продемонстрировать ее отменные свойства. После этого во время передышек в работе – это была тяжелая работа, поскольку делать приходилось не только свою, но и основную часть работы Холройда, – Азума-зи садился и наблюдал за большой машиной. Щетки то и дело искрили и плевались голубыми молниями, на что Холройд ругался, но в остальном все было гладко и ритмично, как дыхание. Ремень с визгом пробегал по валу, а позади тотчас раздавался самодовольный удар поршня. Так и жила машина круглые сутки в этом большом просторном ангаре, а Азума-зи и Холройд прислуживали ей – и была она не узницей, не рабыней, которая двигала корабль, как другие машины, знакомые Азума-зи (не более чем пленные демоны хитроумного британского Соломона)[43], а машиной, которая царствовала. Две меньшие машины Азума-зи презирал, поскольку они не могли с ней сравниться, а большую окрестил про себя Божеством Динамо. Те были капризные и часто выходили из строя, а эта оставалась непоколебима. Какая же она была огромная! Как плавно и безмятежно работала! Даже будды, которых он видел в Рангуне[44], и те были не такие величавые и спокойные, и они были неподвижные – а она живая! Громадные черные катушки вертелись, вертелись, вертелись, кольца крутились под щетками, а низкий гул самой большой катушки словно умиротворял все вокруг. И странно действовал на Азума-зи.

Азума-зи не особенно любил работать. Он предпочитал сидеть и смотреть на Божество Динамо, пока Холройд отлучался, чтобы уговорить сторожа сбегать за виски, хотя Азума-зи полагалось быть не в ангаре для динамо-машин, а за двигателями, и более того, если Холройд обнаруживал, что негр отлынивает, то лупил его куском толстой медной проволоки. Азума-зи подходил к колоссу вплотную и стоял рядом, запрокинув голову и глядя туда, где бежал поверху мощный кожаный приводной ремень. На ремне была черная заплатка, которая периодически возвращалась, и Азума-зи почему-то нравилось наблюдать, как она под весь этот грохот и лязг исправно проходит над ним снова и снова. А вместе с ее круговоротом вертелись и странные мысли в его голове. Дикари, как считают люди ученые, верят, что душа есть и у камней, и у деревьев, а ведь машина в тысячу раз живее камня или дерева. К тому же Азума-зи был, в сущности, еще дикарем – налет цивилизации на нем сводился к перемазанному костюму, синякам и угольной пыли на лице и руках. Его отец поклонялся метеориту, а кровь его предков, вероятно, обагряла широкие колеса Джаггернаута[45].

Азума-зи пользовался любой возможностью, какую только давал ему Холройд, потрогать и погладить большую динамо-машину, которой был зачарован. Он начищал и натирал ее, покуда металлические детали не начинали ослепительно сверкать в проникавших снаружи солнечных лучах. При этом его охватывало таинственное чувство служения божественному. Он подходил ближе и нежно прикасался к вращающимся катушкам. Боги, которым он поклонялся, остались далеко-далеко. А своих лондонцы прятали.

Наконец эти смутные ощущения стали отчетливее и сначала оформились в мысли, а затем воплотились в действия. Однажды утром Азума-зи вошел в ревущий ангар, церемонно поклонился Божеству Динамо, а потом, когда Холройд отлучился, подошел и прошептал рокочущей машине, что он ее раб, и вознес ей молитву, чтобы она смилостивилась над ним и избавила его от Холройда. В этот миг в открытые двери содрогавшегося машинного ангара упал солнечный луч, что бывало нечасто, и Божество Динамо, ревущее, крутящееся, все озарилось бледно-золотым светом. И тогда Азума-зи понял, что служение его угодно Божеству. Теперь ему стало уже не так одиноко, а ведь в Лондоне он был очень, очень одинок. С тех пор, даже когда у него изредка выдавалось свободное время, он торчал в ангаре.

Когда Холройд снова обидел его, Азума-зи отправился прямиком к Божеству Динамо и прошептал: «Ты всему свидетель!» – и машина словно бы ответила ему гневным жужжанием. После этого Азума-зи стал замечать, что всякий раз, когда Холройд входит в ангар, динамо звучит как-то иначе.

– Божество мое не спешит, – сказал себе Азума-зи. – Этот болван еще недостаточно нагрешил.

И он ждал и смотрел, когда же настанет день возмездия. Однажды в машине случилось короткое замыкание; дело было после полудня; Холройд неосторожно полез в механизм, и его довольно сильно ударило током. Азума-зи видел из-за двигателя, как механик отпрыгнул и обругал провинившуюся катушку.

– Он предупрежден, – сказал себе Азума-зи. – Божество мое, как видно, очень терпеливо.

На первых порах Холройд старался привить своему «ниггеру» элементарные представления о работе динамо-машины, чтобы тот мог иногда подменять его в ангаре. Но когда он заметил, как Азума-зи вертится вокруг чудовища, у него появились подозрения. Он смутно ощутил, что помощник «что-то затевает», и, решив, что это Азума-зи умастил провода маслом, которое в одном месте растворило изоляцию, издал приказ, который и огласил, зычно перекрыв окружающий гвалт:

– Даже не суйся к большой динамо-машине, Пу-Ба, а то семь шкур с тебя спущу!

Кроме того, именно потому, что Азума-зи нравилось находиться рядом с большой машиной, Холройд счел разумным и правильным не подпускать его к ней.

В тот раз Азума-зи повиновался, но потом его застали отбивающим поклоны перед Божеством Динамо. За это Холройд выкрутил ему руку и пнул, когда тот повернулся, чтобы уйти. Через некоторое время, когда Азума-зи стоял за двигателем и смотрел в спину ненавистному Холройду, в гуле машин в ангаре проступил новый ритм, прозвучавший очень похоже на четыре слова его родного языка.

Трудно сказать в точности, что такое сумасшествие. Мне сдается, Азума-зи сошел с ума. Наверное, неумолчный лязг и жужжание динамо-машин в ангаре смешали и перепутали его скудные познания с обширными запасами всевозможных суеверий и в конце концов вызвали что-то сродни безумию. Так или иначе, когда безумие подсказало Азума-зи, что надо принести Холройда в жертву кумиру-динамо, эта мысль наполнила его странным волнением и восторгом.

В ту ночь два человека и их черные тени были единственными, кто оставался в ангаре. Он освещался одной большой дуговой лампой, которая мерцала и вспыхивала лиловым. За динамо-машинами лежали черные тени, шаровые регуляторы двигателей вращались, переходя из света во тьму, а поршни стучали громко и мерно. Мир за открытыми дверями ангара казался невероятно смутным и далеким. А еще там царила мертвая тишина, поскольку грохот механизмов гасил все наружные звуки. Вдалеке маячил черный забор двора, за ним – серые очертания зданий, а над всем этим раскинулась темная синева неба с мелкими блеклыми звездами. Внезапно Азума-зи пересек ангар, в центре которого бежали под потолком кожаные ремни, и скрылся в тени большой машины. Холройд услышал щелчок, и жужжание зазвучало иначе.

– Что ты там мудришь с переключателем? – удивленно вскрикнул он. – Я же тебе говорил!..

Тут азиат надвинулся на него из тени, и Холройд увидел выражение глаз Азума-зи.

Миг – и они яростно схватились перед большим динамо.

– Ах ты, башка кофейная! – пропыхтел Холройд, когда коричневая ладонь сжала его горло. – Держись подальше от контактных колец!

Еще миг – и ему подставили подножку, и он пошатнулся и рухнул навзничь на Божество Динамо. Холройд инстинктивно ослабил хватку и отпустил противника, пытаясь спастись от машины.

Посыльный, которого спешно прислали со станции узнать, что стряслось в ангаре, встретил Азума-зи возле сторожки у ворот. Азума-зи пытался что-то объяснить, но посыльный ничего не разобрал из бессвязной английской речи негра и бросился в ангар. Машины работали, издавая привычный гул, на первый взгляд все было в порядке. Однако в воздухе висел странный запах паленого волоса. Потом посыльный увидел на передней части большой машины какую-то непонятную бесформенную массу и, приблизившись, опознал изуродованные останки Холройда.

Посыльный на миг замер и уставился на него. Потом увидел его лицо и невольно зажмурился. Резко развернулся, прежде чем открыть глаза, чтобы больше не видеть Холройда, и выбежал из ангара попросить совета и помощи.

Когда Азума-зи увидел, как умер Холройд в тисках большой динамо-машины, он несколько забеспокоился из-за последствий своего поступка. И вместе с тем случившееся странным образом воодушевило его – он уверился, что Божество Динамо благоволит ему. И к тому времени, когда он встретил человека, пришедшего со станции, и инженера, который, примчавшись на место происшествия, сразу сделал очевидный вывод о самоубийстве, план в уме Азума-зи уже сложился. Этот инженер едва заметил негра, разве что задал ему несколько вопросов. Видел ли он, как Холройд покончил с собой? Азума-зи втолковал ему, что был у топки двигателя, откуда ничего не видно, и только услышал, как динамо-машина зажужжала по-другому. Допрос прошел легко, поскольку не осложнялся никакими подозрениями.

Сторож поскорее накрыл изуродованные останки Холройда, которые электрик снял с машины, скатертью в пятнах от кофе. Кому-то пришла в голову дельная мысль вызвать врача. Инженера в основном заботило, чтобы динамо снова заработало: в душных тоннелях железной дороги уже застряли семь или восемь электропоездов. Азума-зи отвечал на вопросы тех, кто имел право или наглость зайти в ангар, но иногда понимал их неправильно, и в конце концов инженер отправил его обратно к топке. За воротами двора, естественно, собралась толпа – в Лондоне толпа по непонятным причинам всегда толчется день-другой там, где произошел несчастный случай, – и два-три журналиста умудрились просочиться в ангар, а один даже добрался до Азума-зи, но инженер вытолкал их взашей, так как сам был репортером-любителем.

Наконец тело унесли, и общественный интерес пропал вместе с ним. Азума-зи сидел у своей топки тише воды ниже травы, и снова и снова виделась ему в раскаленных углях фигура, которая сначала бешено дергалась, а потом замирала. Спустя час после убийства всякий, кто заглянул бы в ангар, обнаружил бы, что там все по-прежнему, как будто ничего примечательного не произошло. Через некоторое время чернокожий выглянул из закутка возле топки и увидел, что Божество Динамо жужжит себе рядом с меньшими собратьями и маховики все вертятся, а пар в цилиндрах ухает – бум, бум – в точности как раньше. Словом, с технической точки зрения произошел самый пустячный сбой, всего-навсего временное падение напряжения. Только теперь вместо коренастого Холройда по полосе света на дрожащем полу под ремнями между паровыми двигателями и динамо-машинами бродили худая фигура инженера и его узкая тень.

– Разве не угодил я своему Божеству? – неслышно спросил Азума-зи из своего темного угла, и большая динамо-машина откликнулась звенящей нотой, чистой и полнозвучной. И когда Азума-зи посмотрел на огромный жужжащий механизм, странное очарование, несколько отступившее после гибели Холройда, нахлынуло на него с новой силой.

Азума-зи никогда не видел, чтобы человека убивали так быстро и безжалостно. Огромная гудящая машина уничтожила жертву, ни на секунду не нарушив ровного ритма своей работы. Воистину это было могущественное божество.

Ничего не подозревавший инженер стоял спиной к Азума-зи и что-то чиркал на клочке бумаги. Его тень лежала у ног чудовища.

Может быть, божество динамо-машин еще не насытилось? Его раб был готов услужить ему.

Азума-зи украдкой шагнул вперед, затем замер. Инженер вдруг перестал писать, прошел по ангару к дальней машине и начал рассматривать ее щетки.

Азума-зи помедлил, потом бесшумно скользнул в тень рядом с переключателем. И стал ждать. Вскоре послышались шаги инженера – он возвращался. Остановился на прежнем месте, не подозревая, что кочегар съежился в трех шагах от него. Внезапно большая динамо-машина зашипела, и в следующий миг Азума-зи набросился на него из темноты.

Сначала инженера обхватили вокруг туловища и швырнули в сторону большой машины, но он ткнул противника коленом, пригнул его голову руками, вывернулся из объятий и отскочил прочь от чудовища. Чернокожий не мешкая снова схватил его, ударил в грудь кудрявой головой, и они пыхтели и шатались, казалось, целую вечность. Наконец инженер был вынужден вцепиться в черное ухо зубами и яростно укусить. Азума-зи жутко взвыл.

Они покатились по полу, и чернокожий, то ли вырвавшись из сжатых зубов, то ли расставшись с частью уха – тогда инженер еще не знал наверняка, – попытался задушить его. Инженер безуспешно пытался нащупать, за что уцепиться, чтобы отбиваться ногами, когда, к его радости, раздались торопливые шаги. В следующий миг Азума-зи отпустил его и метнулся в сторону большой динамо-машины. Сквозь ровный гул послышалось шипение.

Железнодорожный служащий, вошедший в ангар, замер, глядя, как Азума-зи хватается за оголенные концы провода, – и вот тело негра пронзила ужасная судорога, и он неподвижно повис на машине с перекошенным лицом.

– Вы появились как нельзя более вовремя! – проговорил инженер, сидя на полу. Он посмотрел на тело, которое еще подрагивало. – Как видно, не самая легкая смерть, зато быстрая.

Служащий неотрывно смотрел на тело. Он вообще был тугодум.

Наступила тишина.

Инженер неловко поднялся на ноги. Задумчиво ослабил пальцами воротничок и покрутил головой туда-сюда.

– Бедняга Холройд! Теперь все понятно.

Затем он почти что механически прошел к переключателю в тени и пустил ток обратно на питание железной дороги. И как только он это сделал, машина отпустила обугленное тело и оно ничком рухнуло на пол. Катушка динамо-машины взвыла громко и чисто, и поршни замолотили по воздуху.

Так безвременно оборвался культ Божества Динамо – едва ли не самая недолговечная религия на свете. Однако же и она может похвастаться и одним мучеником, и одной человеческой жертвой.

1894

Катастрофа

Магазинчик не приносил дохода. Понимание этого факта созрело незаметно. Уинслоу не относился к тем людям, кто враз выводит истину путем точных арифметических подсчетов. Она как будто уже гнездилась в его уме, а он постепенно с ней свыкался. Все факты сложились воедино и привели его к этому убеждению. Вот четыре половинных отрезка кретона[46], нетронутых, если не считать пол-ярда, взятого кем-то на обивку табурета. А вот шертинг[47] по четыре и три четверти пенса – Бандервач на Бродвее продает такой по два и три четверти, что, в сущности, ниже цены. (Бандервач, разумеется, может себе позволить такие щедроты!) А чепчики для горничных хорошо разбирают, надо пополнить запас. Это напомнило Уинслоу о его единственном поставщике, оптовой конторе «Жуль, Нич и Граббит». Кстати, что там с их счетом?

Уинслоу в задумчивости застыл за прилавком, на котором стояла большая зеленая коробка. Светло-серые глаза слегка округлились; бесцветные неприглаженные усы досадливо дернулись. Уже много дней подряд он плыл по течению, не задавая себе лишних вопросов. Уинслоу направился к обшарпанной кассе-конторке в углу. У него была слабость: он обслуживал покупателя и выписывал чек за прилавком, а потом нырял за кассу и деньги получал там, словно сомневаясь в собственной честности. Длинным и костлявым указательным пальцем он провел по яркому календарику с рекламной надписью: «Хлопок Клэк прослужит век!»

– Одна… две… три. Три недели и один день. – Уинслоу оторопело поглядел на календарь. – Март! Всего три недели и один день. Да быть того не может!

– Чай готов, дорогой! – позвала миссис Уинслоу, открывая занавешенную белой шторкой стеклянную дверь, которая соединяла магазин с квартирой.

– Минутку, – отозвался супруг и начал отпирать кассу.

В магазин шумно ввалился пожилой джентльмен в пальто с меховой оторочкой. Он весь раскраснелся и был явно чем-то раздражен. Миссис Уинслоу тотчас ретировалась.

– Уф! – выдохнул пожилой джентльмен. – Носовой платок.

– Сию секунду, сэр, – сказал Уинслоу. – В какую цену?..

– Уф! – повторил пожилой джентльмен. – Носогой платог, побыстгее!

Уинслоу засуетился и достал две коробки.

– Эти, сэр… – начал он.

– Бугто жестяные, – проворчал посетитель, щупая упругую льняную ткань. – Мне высмогкаться, а не на погляд.

– Тогда, может, ситцевый? – спросил Уинслоу.

– Сколько? – поинтересовался джентльмен из-за платка.

– Семь пенсов, сэр. Что-нибудь еще? Галстуки, подтяжки…

– На кой черт! – выругался джентльмен, роясь в боковом кармане, и наконец извлек полкроны.

Уинслоу огляделся в поисках чековой книжечки с металлической пластиной и листком копировальной бумаги – он хранил ее в разных местах, в зависимости от обстоятельств. Однако, поймав на себе взгляд посетителя, кинулся к конторке и выдал сдачу, вопреки порядкам, установленным в магазине.

Приход покупателя всегда пробуждал в душе Уинслоу своего рода приятное волнение, но открытый ящик конторки напомнил о неурядицах. Обдумать их он не успел. В стеклянную дверь тихонько постучали. Поверх шторки на него смотрела Минни. Чаепитие давало возможность хотя бы на время избавиться от неприятных мыслей. Уинслоу закрыл ящик, запер его и направился в маленькую гостиную.

Однако озабоченность его не покидала. Три недели и один день! Вперившись в баночку с джемом, он необычайно большими кусками поглощал хлеб с маслом, а на попытки Минни завести разговор отзывался рассеянно. Над столом, казалось, нависли зловещие тени Жуля, Нича и Граббита. Рассудок Уинслоу отказывался мириться с мыслью о скором разорении, которая становилась все более отчетливой и почти осязаемой, кристаллизуясь из многодневных смутных тревог. Все сводилось к одному конкретному факту: на его счету в банке осталось тридцать девять фунтов, и ровно через три недели господа Жуль, Нич и Граббит, эти хваткие дельцы, одевающие молодых щеголей, востребуют с него восемьдесят фунтов.

После чая заходили один-два посетителя, но купили всего ничего: немного муслина и клеенки, подмышники, тесьму, пару чулок. Чувствуя, что тяжкая забота затаилась в темных углах магазина, Уинслоу раньше обычного зажег три лампы и принялся раскладывать отрезы ситца – эти механические действия отвлекали его от дум. На шторке двигалась тень Минни – та перелицовывала платье, сидя за столом в гостиной. После ужина Уинслоу прогулялся, заглянул в христианский клуб, но, не найдя, с кем поговорить, вернулся домой и лег спать. Минни уже была в постели. И там же поджидала его тяжкая забота. Прогнать ее не получалось, и около полуночи Уинслоу окончательно отчаялся уснуть.

Давеча он уже провел несколько ночей в ее обществе, однако на этот раз все было гораздо хуже. Первыми заявились Жуль, Нич и Граббит, которые грозно требовали вернуть восемьдесят фунтов, а ведь это огромная сумма для того, чей начальный капитал составлял всего сто семьдесят. Образы кредиторов окружили его с трех сторон и отступать, вестимо, не собирались. Уинслоу вглядывался в темноту, тщетно надеясь, что оттуда придет спасение. Может, устроить распродажу, сбыть все почти за бесценок? Вдруг эта затея каким-то чудом окажется удачной и принесет хоть какую-то прибыль, несмотря на бросовые цены? Но тут к осаде присоединился торговый дом «Бандервач Лимитед», располагавшийся по адресу: Бродвей, 101, 102, 103, 105, 106, 107. Уинслоу вспомнил длинное, как гусеница, здание с целой батареей витрин и товарами, продающимися чуть выше стоимости. Где ему тягаться с таким заведением? Да и что распродавать? Он принялся мысленно проводить ревизию запасов. Чем приманить покупателей? На ум приходили все тот же черный и желтый кретон в зелено-голубой цветочек, злополучный шертинг, блеклые ситцы, остатки разномастной галантереи, третьесортные перчатки с четырьмя пуговицами… И с этим-то никчемным товаром он выйдет против Бандервача, Жуля, Нича, Граббита и всего жестокого мира, что стоит за ними? С чего он решил, будто кто-то в здравом уме польстится на такое? Зачем выбрал этот товар, а не другой? Неожиданно Уинслоу осознал всю силу своей ненависти к коммивояжеру из «Жуль, Нич и Граббит». Потом отчаянно предался самоуничижению. Он слишком много потратил на кассу. Какая вообще в ней надобность? Он вдруг ясно увидел в ней олицетворение своего тщеславия. А лампы?! Пять фунтов! Неожиданно Уинслоу вспомнил о плате за магазин и квартиру и ощутил почти физическую боль.

Он со стоном перевернулся на другой бок и смутно узрел в темноте очертания плеч миссис Уинслоу. Мысли его приняли иное направление. Он вдруг остро осознал, как его ранит бесчувственность Минни. Муж изводится от беспокойства, а она спит как дитя. Зачем он вообще женился? Уинслоу ощутил горькую досаду, которая сопровождает вынужденное бодрствование в предрассветные часы. Этот белый холмик плеча показался ему обузой, лишней ответственностью, чем-то, от чего нет никакого толку и помощи. Какие все-таки мужчины глупцы, что женятся! Безмятежный сон Минни вызывал у него невероятное раздражение, и Уинслоу чуть не поддался порыву разбудить жену и объявить, что они «разорены». Ей придется вернуться к дяде, который всегда его недолюбливал. Собственное же будущее рисовалось Уинслоу весьма туманно. Тому, кто открыл свой магазин и прогорел, крайне сложно опять получить должность приказчика. Уинслоу начал воображать себе предстоящие поиски нового «места под солнцем», скитания по торговым домам с бесчисленными письмами-прошениями. Как же он ненавидит их писать! «Сэр, в ответ на ваше объявление в „Христианском мире“…» Ему мерещилась бесконечная череда неурядиц и разочарований и в итоге – пропасть нищеты.

Позевывая, Уинслоу оделся и пошел открывать магазин. День еще не начался, а он уже устал. Поднимая ставни на окнах, Уинслоу спрашивал себя, какой в этом толк. Что ни делай, конец неизбежен. Яркое утреннее солнце высветило видавшие виды рассохшиеся половицы c зазубринами, обветшалый подержанный прилавок и полную безнадежность предприятия. Все эти шесть месяцев Уинслоу представлял в своих грезах магазинчик с красивой витриной, счастливую супружескую чету, скромный, но достойный доход. А теперь он неожиданно очнулся от мечтаний. Чуть отпоровшаяся тесьма, которой был обшит его черный, еще вполне приличный сюртук, зацепилась за дверную щеколду и надорвалась. Отчаяние Уинслоу тут же превратилось в гнев. Он постоял, трясясь от злости, потом дернул тесьму, оторвав ее еще больше, и отправился к Минни.

– Вот, погляди! – воскликнул он с безграничным укором в голосе. – Надо хоть немного обихаживать мужа.

– Я не заметила, что тесьма оторвалась, – жалобно отозвалась Минни.

– Ты никогда не замечаешь вовремя, – бросил Уинслоу явно несправедливый упрек. – А потом становится слишком поздно.

Минни неожиданно посмотрела ему в глаза.

– Я сейчас же пришью, Сид, если хочешь.

– Сперва позавтракаем, – пробурчал Уинслоу. – Всему свой черед.

За завтраком он погрузился в раздумья, а Минни с беспокойством наблюдала за ним. Он заговорил только раз, да и то чтобы сообщить, что яйцо тухлое. Это было неправдой, да, слегка залежалось – она купила полтора десятка по шиллингу за штуку, – но еще довольно сносное. Уинслоу недовольно отодвинул от себя тарелку, съел ломоть хлеба с маслом, но потом снова принялся за яйцо, тем самым признав свою неправоту.

– Сид, ты нездоров? – спросила Минни, когда супруг встал, собираясь идти обратно в магазин.

– Вполне здоров. – Он посмотрел на нее как на врага.

– Значит, есть что-то еще. Сид, ты сердишься из-за тесьмы? Прошу, скажи, в чем дело. Ты был такой же вчера за чаем и за ужином. Значит, не из-за тесьмы.

– Теперь всегда таким буду.

Минни с мольбой поглядела на него.

– Так в чем же дело?

Такую возможность нельзя было упускать. Уинслоу постарался сообщить плохие новости с наибольшим драматическим эффектом.

– В чем дело?! – переспросил он. – Я столько сил положил, и вот чем все кончилось. Вот в чем дело! Если я не заплачу кредиторам из «Жуль, Нич и Граббит» восемьдесят фунтов ровно через три недели… – (пауза), – наше имущество пустят с молотка. С молотка! Вот в чем дело, Мин! Мы пойдем по миру.

– О Сид!.. – начала Минни.

Уинслоу захлопнул за собой дверь. Ему ненадолго полегчало оттого, что он переложил на жену хотя бы половину своих страданий. Он принялся протирать и без того чистые картонки, затем заново сложил отрез кретона, который и так был безукоризненно сложен. Все это проделывалось в состоянии мрачного смирения, с видом мученика, угодившего в жернова судьбы. Во всяком случае, никто не скажет, что причина его фиаско кроется в недостаточном усердии. Он так старался все просчитать, экономил, трудился! И вот итог! Его душу раздирали сомнения. Провидение и Бандервач не могли сговориться! Быть может, это «испытание», ниспосланное свыше? Эта новая мысль оказалась крайне утешительной. Все утро он сохранял вид праведника, чья душа лишь закаляется в горниле страданий.

Во время обеда, за картофельным пирогом, Уинслоу внезапно вскинул взгляд. Минни внимательно наблюдала за мужем. Лицо ее было бледным, глаза покраснели. К горлу Уинслоу подступил странный ком, и мысли его потекли в ином направлении.

Он отодвинул от себя тарелку и рассеянно посмотрел на Минни. Затем встал, обогнул стол и молча опустился подле нее на колени. Она все так же смотрела на него.

– О Минни! – воскликнул он, и неожиданно она поняла, что примирение достигнуто, и обняла его, а он стал всхлипывать.

Уинслоу плакал у нее на плече, как маленький мальчик, сокрушаясь о том, что он-де подлец, женился на ней и довел ее до такой жизни, что ему и пенни нельзя было доверить и что все это – его вина, а он «так надеялся». Высказав все это, он в голос застонал. А Минни, сама тихонько плача, гладила его по плечам, ласково приговаривая: «Ш-ш-ш!» – когда он рыдал особенно громко, и понемногу этот выплеск отчаяния иссяк. Неожиданно раздался пронзительный звон колокольчика над дверью, и Уинслоу пришлось вскочить на ноги и снова вести себя как подобает мужчине.

Теперь, после этой сцены, супруги обсуждали «обстоятельства» за чаем, за ужином, перед сном и вообще во всякую свободную минуту. Говорили торжественным тоном, глядя куда-то перед собой; их лица при этом делались сосредоточенными и будто застывали. Беседы эти по большей части ни к чему не приводили, однако оба черпали в них некоторое успокоение. «Ума не приложу, что делать», – обычно заключал Уинслоу. Минни старалась отыскать светлые стороны в том, что мужу снова придется поступить на службу, – ведь у них еще, возможно, будет ребенок. Ей понадобится все ее мужество. И дядюшка наверняка снова поможет, по крайней мере в критический момент. Бедным родственникам не до гордости. И вообще, «неизвестно, как все повернется». Так она обычно говорила.

В числе прочего они тешили себя надеждой на резкий наплыв покупателей.

– Может быть, удастся выручить фунтов пятьдесят? – предположила Минни. – Тебя уже знают, должны же хоть сколько-то доверять.

Супруги обсудили эту мысль и, допустив, что в «Жуль, Нич и Граббит» согласятся на отсрочку, принялись устанавливать минимальную сумму, которая устроит контору. На следующий день после откровения Уинслоу, за чаем, они на целых полчаса повеселели и даже посмеялись над своими страхами. Для начала даже двадцать фунтов будет достаточно. Затем надежда на то, что господа Жуль, Нич и Граббит проявят милосердие к бедному лавочнику, вдруг улетучилась, и Уинслоу вновь погрузился в отчаяние.

Он то и дело оглядывал обстановку и прикидывал, сколько за нее можно выручить. Шифоньерка еще ничего, и есть старый столовый сервиз, доставшийся Минни от матери. Следующим предметом раздумий стали крайние средства, способные отсрочить роковой день. Уинслоу где-то слышал выражение «купчая крепость», в котором звучала некая успокоительная основательность. Так почему бы не «обратиться к ростовщикам»?

В четверг днем произошло приятное событие. В магазин пришла маленькая девочка с образцом ситца, и Уинслоу отыскал у себя ткань с точно таким же рисунком. Прежде таких совпадений не случалось – слишком скудны были запасы товара. Уинслоу тотчас отправился рассказать об этом Минни. Упоминаем здесь об этом, чтобы читатель не вообразил, будто Уинслоу постоянно пребывал в отчаянии.

В следующие несколько дней он открывал магазин поздно. Что проку вставать вовремя, когда утеряны сон и всякая надежда? Но в пятницу, когда он вошел в еще темное помещение, случилось нечто странное. Узкая полоска света из-под рассохшейся двери высветила на полу какой-то темный продолговатый предмет. Уинслоу нагнулся за ним. Конверт с широкой траурной каймой. Адресован жене. Значит, умер кто-то из ее родственников, возможно, дядя. Уинслоу слишком хорошо знал старика, чтобы надеяться на наследство. Придется облачиться в траур и поехать на похороны. Умирать – как это бессердечно по отношению к родным и близким! Перед мысленным взором Уинслоу промелькнула череда картинок – он всегда мыслил образами. Понадобятся черные брюки, креп, перчатки – ничего этого в магазине нет, – а еще надо будет раскошелиться на дорогу и закрыть магазин на весь день.

– Боюсь, у меня дурные новости, Минни, – сказал Уинслоу.

Опустившись на колени перед камином, жена раздувала огонь. На ней были грубые перчатки и старый чепец, под который она прятала волосы от пыли, когда хозяйствовала по утрам. При виде конверта Минни охнула и сжала побледневшие губы.

– Дядюшка? – Она взяла письмо и посмотрела широко раскрытыми глазами на Уинслоу. – Почерк незнакомый!

– Штемпель Халла[48], – сказал Уинслоу.

– Да, штемпель Халла. – Минни медленно распечатала конверт, достала письмо, нерешительно перевернула и посмотрела на подпись. – Это от мистера Спейта!

– Что он пишет? – спросил Уинслоу.

Минни начала читать и вскрикнула. Письмо выпало у нее из рук, она осела на пол и закрыла лицо руками. Уинслоу подобрал письмо.

– «Случилась ужасная трагедия, – прочел он. – Вчера вечером труба мельхиоровой[49] фабрики обрушилась прямо на дом вашего дяди, и все, кто там был, погибли на месте: ваш дядя, кузина Мэри, кузены Уилл, Нед и служанка. Все до единого тела изуродованы так, что их трудно узнать. Пишу вам, прежде чем вы прочтете эту прискорбную новость в газетах…»

Уинслоу выронил письмо и ухватился за каминную полку, чтобы не упасть.

Все мертвы! Перед глазами, подобно видению, промелькнули семь коттеджей, сдававшихся внаем по семь шиллингов в неделю каждый, дровяной склад, две виллы и руины хозяйского дома, которые что-нибудь да стоят. Вызвать в душе ощущение утраты не получалось. Все это должно было отойти тетке Минни. Все мертвы! Уинслоу невольно начал подсчитывать: «Семь на семь, на пятьдесят два, разделить на двадцать», но арифметика ему сейчас не давалась – цифры разбегались, как ребятня, играющая в пятнашки. Двести фунтов или сто? Уинслоу поднял с пола письмо и дочитал до конца.

«Поскольку вы ближайшая родственница…» – писал мистер Спейт.

– Как ужасно! – прошептала Минни, наконец поднимая взгляд.

Уинслоу посмотрел на нее и торжественно кивнул. В голове проносилось множество мыслей, но даже столь сдержанному в проявлении чувств человеку, как он, было понятно, что ни одна из них не годится в качестве ответа.

– Такова воля Божья, – выдавил он из себя после продолжительной паузы.

– Как же это ужасно! – повторила Минни. – Тетушка, милая тетушка… Тед… бедный дорогой дядюшка…

– Такова воля Божья, Минни, – с чувством сказал Уинслоу.

Оба надолго замолчали.

– Да, – медленно произнесла Минни, задумчиво глядя на конверт, что обугливался в камине; огонь давно потух. – Да, видимо, такова воля Божья.

Супруги многозначительно переглянулись. В эту минуту любое упоминание о наследстве, выговоренное одним из них, вызвало бы ужасное негодование у другого. Минни отвернулась к потухшему камину и принялась медленно разрывать старую газету. Как бы ни были тяжелы утраты, а о делах насущных забывать нельзя. Уинслоу глубоко вздохнул и, стараясь ступать тише, подошел к двери, распахнул ее, и яркий свет потоком хлынул в темный магазинчик. Призраки Бандервача, Жуля, Нича и Граббита рассеялись, как ночная мгла от лучей восходящего солнца.

Спустя несколько минут совершенно приободрившийся Уинслоу уже открывал ставни. В кухне весело потрескивал огонь, на нем подпрыгивала маленькая кастрюлька – Минни решила сварить два яйца: не только мужу, но и себе. Сама она накрывала на стол шумно и с подчеркнутой живостью. Да, их постиг неожиданный и страшный удар, однако человеку следует стойко переносить выпадающие на его долю земные горести. Только к обеду супруги решились заговорить о коттеджах.

1895

Наш маленький сосед

Первая встреча с нашим маленьким соседом случилась во время осмотра дома, который мы намеревались снять. Необычный домик этот утоплен вглубь холма, так что более массивный его склон, облицованный изнутри кирпичом, загораживает здание с севера и с востока и возвышается над печными трубами. Перед домом разбит сад, который с двух сторон ограничен высокой кирпичной стеной, доверху увитой мощными жгутами плюща, а с третьей – изгородью из бирючины и дорогой. За домом вровень с крышей расположен другой садик, куда со двора ведут кирпичные ступени. Увидев над его дощатым забором конек крыши и трубы, мы и узнали о существовании соседа.

Моей супруге приглянулось это своеобразное жилище. Дом был, так сказать, с изюминкой.

– Этот необычный верхний садик так мил, – заметила она. – На будущий год засажу его красными и белыми маками.

– Соседский сад подступает прямо к стене, – сказал я. – Фасад нашего дома так близко, что можно, заглянув в печную трубу, узнать, что у нас на ужин. Это, пожалуй, недостаток. Сад плодовый, с яблонями и сливами.

Я проследовал к дощатому забору и обнаружил, что верхняя его часть густо утыкана гвоздями. И что сам забор слишком высок, чтобы заглянуть поверх него.

Мы спустились по крутым ступенькам обратно, и Мариана пришла в восторг при виде холла. Она поклеит желтые обои, снизу покрасит стены коричневой краской и повесит две акварельные миниатюры Беркета Фостера[50] – фамильную ценность, доставшуюся ей от тетушки.

Наконец мы снова вышли в сад перед домом.

– Лучше устроить газон на месте клумб, – предложил я.

– Сад переделать не сложно, – ответила супруга. – Главное – этот роскошный плющ не трогать… – Она осеклась, затем произнесла странно изменившимся голосом: – Джордж, за нами следят.

Я тотчас взглянул на жену. Она испуганно смотрела на высокую стену, что нависала над домом и садом. Проследив за ее взглядом, я впервые узрел нашего маленького соседа.

Тот почти успел ретироваться, так что я заметил только плечо, уши и затылок. Одет наблюдатель был в голубоватое пальто, с виду старое и засаленное. По кривизне плеча я заключил, что он горбун. На вроде бы безволосой голове красовалась черная ермолка.

Мариана сдвинула брови.

– Ужасное существо!

– Я не вполне его разглядел, – признался я.

– Он глазел на нас.

– Интересуется будущими соседями, полагаю.

– Но ты видел его физиономию?

Не очень-то приятную, судя по выражению лица Марианы.

– Мельком, – сказал я. – Он что… рябой? Нет. Альбинос?!

– Он ужасен, – ответила Мариана.

– Не будем отвлекаться. Кажется, мы обсуждали газон и скамейку.

– Не нравится мне его лицо, – проговорила Мариана и снова посмотрела наверх. Выбитая из колеи, она какое-то время не могла обсуждать переустройство сада, а лишь повторяла, что наш маленький сосед – уродливое мелкое существо. Чтобы отвлечь ее от мыслей о соглядатае на стене, мне пришлось сделать вид, будто я сомневаюсь в необходимости буфета. Сполна воспользовавшись моей неуверенностью в этом вопросе, Мариана тут же вернулась к прежней теме.

– Ты ведь узнаешь, кто он? – дважды спросила она. – Не нравится мне такое соседство.

Итак, я спросил у комиссионера, что за джентльмен в голубом пальто глядел на нас со стены.

Комиссионер вздрогнул и уставился на меня.

– Сложный вопрос. И вряд ли он в моей компетенции.

Тогда я поинтересовался, кому принадлежит соседний участок.

– Его фамилия, кажется, Аното, – сообщил комиссионер. – Истинный джентльмен, насколько я могу судить.

– Живет один? – спросил я.

– Нет, с братом, – ответил комиссионер и, видя мою настойчивость и желая упредить дальнейшие расспросы, пояснил: – Возможно, его-то вы и видели. Ходит в чем-то голубом. Невысокий джентльмен, сутулый и… совсем без волос. Он… словом, он страдает недугом. С рождения. Но, уверяю вас, вполне безобиден. Решительно ничем вас не потревожит. Крайне печальная доля у бедняги: не выходит за пределы участка, иначе деревенские мальчишки его изведут. Но его брат очень хорошо с ним обращается, очень-очень хорошо. Он ни разу не причинил вреда ни единому существу.

– И все же он мне не нравится, – снова сказала Мариана по дороге на железнодорожную станцию.

Я прочел Мариане лекцию о милосердии, поскольку по меньшей мере в одном вопросе она проявляет жестокосердие: не выносит отталкивающую убогость. Трагизм, сопутствующий телесной нескладности, не дается ее пониманию. Она отшатывается от немытых попрошаек, калек и вообще от любого свидетельства физического страдания. Притом она готова пожалеть промокшего под дождем котенка или милую мертвую канарейку. На это я и не преминул ей попенять.

Мариана прекратила дискуссию сугубо женским замечанием:

– Если бы ты видел, как он таращился на меня, то был бы иного мнения.

Впервые я как следует рассмотрел карлика уже после переезда. Из лондонского мебельного магазина привезли Марианин буфет, и я вышел к воротам.

– Ишь как уставился, – заметил один из грузчиков в зеленом суконном фартуке.

Я понял, о ком он говорит, только когда вскинул голову и взглянул на стену.

Да уж, нашего соседа нипочем нельзя было счесть привлекательным малым. Полагаю, особое безобразие ему придавали кривые зубы, отвисшая и вывернутая нижняя губа и покрасневшие глаза. Подробнее описать его наружность у меня, увы, не получится. Он с ухмылкой наблюдал за нашим переездом; лицо, скривившееся в слюнявой усмешке, определенно не вызывало симпатии.

Признаюсь, я испытал нервное потрясение – так, по крайней мере, назвал бы это наш маленький преданный соглядатай. Вдобавок я, пожалуй, ощутил раздражение оттого, что за нами следят. Но я тут же устыдился своего желания отказать этому несчастному, неразумному и всеми отвергнутому существу в невинном развлечении, коим для него являлся приезд соседей, и в качестве компенсации за невольный порыв помахал ему шляпой, как если бы приветствовал дитя.

Он осклабился, что выглядело отнюдь не привлекательно, и замахал руками в ответ – очень длинными руками, по крайней мере для столь короткого тела. И вместо приветствия разразился грубой пародией на человеческую речь. Под эти неразборчивые звуки я повернулся и последовал в дом за грузчиками.

Снова выйдя на улицу, я краем глаза глянул на карлика. Он все еще размахивал руками. Мне подумалось, что с моей стороны было довольно глупо его раззадоривать, и я сделал вид, будто не замечаю его присутствия.

Весь день, однако, меня не оставляли мысли о несчастном бессловесном существе с помраченным рассудком, которое через забор, тянущийся вдоль высокой стены, пыталось объяснить мне свои бессвязные мысли, подать неведомый знак, и я ощущал угрызения совести за то, что отвернулся от него. По правде говоря, его нелепая внешность и повседневные условия его жизни захватили мое воображение. Я представлял себе, как он бродит от одного забора с гвоздями к другому в маленьком саду, которым ограничен его мир, и, приписывая ему собственные чувства, ужасался тоскливости такого существования. В тот вечер он, к огромному облегчению Марианы, не показывался, но наутро снова был на своем посту, и я в порыве человеколюбия помахал ему рукой.

Днем я свел знакомство с деревенским доктором по фамилии Мортон.

– У вас в соседях будет пугало из семейства Аното, – заявил он. – Уже видели? Жутко, что оно начнет за вами подглядывать. – Доктор говорил о нашем маленьком соседе, как о какой-то зверушке. – Насколько мне известно, ему двадцать три или двадцать четыре года, но пять-шесть лет назад он выглядел точно так же. Я дважды навещал его во время припадков. Его брат не в своем уме, иначе не держал бы это существо рядом с собой, а отправил бы в лечебницу. Полагаю, оба страдают какой-то врожденной патологией. У существа тоже тот еще характерец, однажды оно укусило меня за палец. Своего же врача, представьте себе! – Доктор помолчал, потом продолжил: – Аното отдал в его распоряжение комнату, которая выходит окнами в сад, и весь сад, кроме участка за кухней, который он обнес забором. Однажды я попенял ему на это, но он ответил, мол, в братце течет благородная кровь Аното и он не собирается запирать его в лечебнице, где доктора и санитары будут над ним измываться и проводить опыты во благо науки. В общем, спровоцировал спор о врачебной профессии, больницах, вивисекции и таким образом отвлек меня от разговора о пугале.

– Полагаю, это существо везде ощущало бы себя одинаково, – заметил я, подражая манере речи доктора.

– В том-то и дело, что нет, – возразил Мортон. – Я считаю, что оно опасно.

– Чушь! – воскликнул я, хотя от убежденного тона доктора мне стало не по себе. – Он ведь ни разу не совершил ничего плохого. Или совершил?

– Нет, – сказал Мортон. – Это всего лишь мое предположение. Но видите ли… В юном возрасте он, насколько я знаю, бывал в деревне. Мальчишки дразнили его и приводили в ярость. Тогда и случился первый припадок. После этого его перестали выпускать из дому, и он невзлюбил одну из служанок, да так сильно, что той пришлось уволиться. Это престранное дикое создание, и доверять ему нельзя. Не просто недоразвитый альбинос, а настоящий атавизм. Одна из попыток природы подпустить в нашу жизнь дикое, первобытное начало. Окружающие считают, что это существо способно лишь на невинный лепет, однако у него определенно имеется по-своему работающий разум. Равно как и собственные надежды и желания, пусть столь же убогие и отталкивающие, сколь и его наружность. Высокого забора с гвоздями и сада недостаточно, чтобы их сдержать.

– Нет, – возразил я, отказываясь соглашаться с ходом его мыслей. – Я думаю, бедняге и так досталось от жизни.

Воротившись домой, я увидел, что страдалец, о котором мы беседовали с доктором, находится на своем посту. Я помахал ему шляпой, но он лишь свесился пониже, словно силясь разглядеть нашу гостиную.

Мариана встретила меня в холле.

– Как картины, пришлись к месту? – спросил я.

Вид у жены был обеспокоенный.

– Прогони его, – попросила она. – Он все утро там торчит.

– Он безобиден, – сказал я. – Ты драматизируешь.

– Нет, Джордж. Не выношу его. Он кривляется и строит рожи… – К глазам Марианы подступили слезы.

Я открыл парадную дверь, намереваясь погрозить кулаком маленькому соседу. Но он исчез.

Все это произошло в первые два дня нашей жизни в новом доме. Я полагал, что мы привыкнем к соседу, или ему надоест наблюдать за нами, или Мариана поймет, что он безобиден. Сам я демонстрировал дружеское расположение и каждый раз махал ему шляпой или рукой. Но в следующие две недели ситуация только ухудшилась, и наконец я начал думать, что беспокойство Марианы сказывается на ее нервах. Она держалась подальше от окон и страшилась выйти за порог – ведь это означало, что придется пройти по саду под присмотром нашего маленького соседа. Перед сном Мариана несколько раз переспрашивала меня, все ли дверные засовы и оконные щеколды я задвинул, и я заметил, что с наступлением темноты она пугается теней в собственном доме. Я заразился ее антипатией, и в конце концов один лишь вид живой горгульи сделался мне противен. Раньше я радовался ясной погоде, теперь же с нетерпением ждал дождливых дней, которые прогоняли соседа прочь с наших глаз.

Наконец все это стало невыносимым, и я нанес визит Аното, но его не оказалось дома. Не застав его и во второй раз, я написал ему письмо. Он оказался сварливым человеком и заявил, что не понимает, что мы можем возразить против того, что его брат гуляет в собственном саду. Я снова отправился к нему, однако ничего не добился. Он отказывался взглянуть на ситуацию с нашей точки зрения. Да, со стороны его брата невежливо пялиться на нас, но мы должны быть снисходительны к его недугу. На это я ответил, что моя жена очень встревожена.

– Но вы же не можете винить меня в причудах вашей супруги, – ответствовал Аното с сардонической усмешкой.

Тогда я предложил заплатить за постройку забора повыше. Аното покачал головой.

– Не вижу причин, почему из-за вас я должен лишаться вида на окрестности, – заявил он.

Дома мне было доложено о новой проделке несносного маленького монстра. Мариана гуляла в верхнем садике, как вдруг хорошо знакомая физиономия соседа возникла по ту сторону ограды, среди яблоневых ветвей, за которые тот уцепился своими длинными конечностями.

– Он был так близко, – сказала Мариана. – Не помню, как я сбежала по ступенькам.

В тот вечер я начал демонстрировать враждебное отношение к возмутителю нашего спокойствия. Топал ногой, грозил кулаками и кричал: «Убирайся!» Карлик ухмылялся, издавал все те же ужасные нечленораздельные звуки, но, похоже, понял, что я не шучу, поскольку принял сконфуженный вид и исчез – причем так резко, как будто спрыгнул на четвереньки. Вскоре, освежая чайные розы перед домом, я вдруг сообразил, что могу довольно действенно использовать опрыскиватель, если сосед опять доставит мне беспокойство.

Следующее происшествие я не могу описать в точности – хотя бы потому, что мне так и не удалось узнать все подробности. По всей видимости, они были крайне неприятными. Я находился в кабинете, а супруга в спальне. Я услышал крик и поспешил туда. Мариана стояла на коленях подле кровати и была готова вот-вот лишиться чувств. Я мельком успел заметить, как с оконного карниза сорвалось нечто, похожее на темную птицу. Мариана пришла в себя, и я пустился ее расспрашивать. Насколько мне удалось понять, ей в окне внезапно предстала перевернутая физиономия нашего гадкого маленького соседа. Резкое появление чьего-то перевернутого лица, даже симпатичного, само по себе малоприятно. Очевидно, сосед перебрался к нам по плющу и свесился вниз, держась за него своими длинными руками.

Должен признаться, как только я привел Мариану в чувство и уразумел суть дела, мое сострадание к этому инкубу испарилось. Я был в ярости и несколько опасался того, что еще он может выкинуть. Подобное было мне внове. Судя по всему, мелкая бестия лишь сейчас додумалась задействовать плющ в своих сомнительных и отнюдь не желанных попытках искать нашего общества – или же, скорее, общества моей супруги. Я отправился к Марвину, адвокату, а после – снова к Аното. Адвокат подтвердил, что мои претензии обоснованны, и, возможно, спустя некоторое время… Я вышел из кабинета, чертыхаясь.

Дома я схватился за топор и принялся рубить самый толстый стебель плюща в углу между домом и кирпичной стеной. В разгар моих трудов сверху раздался хорошо знакомый гортанный хохот. Тогда я принес из дому опрыскиватель.

Мелкая тварь с выражением дьявольской злобы на физиономии угрожающе замахала своими обезьяньими конечностями.

– Значит, быть войне, – сказал я и струей из опрыскивателя ударил прямо в лицо незваному гостю.

Вода, стекавшая с уголков рта, который кривился в безобразной ухмылке, придавала карлику еще больше сходства с горгульей.

Он спрыгнул, на этот раз точно приземлившись на четвереньки, и скрылся из виду.

Посреди ночи меня разбудила Мариана. Она сидела на постели и к чему-то прислушивалась. Сплю я крепко и уже собирался рассердиться на то, что мой сон прервали, как вдруг за окном зашелестели листья плюща.

– Не бойся, малышка. – Я встал и принялся шарить вокруг в поисках спичек. Наверное, в тот момент я был способен на убийство.

За окном послышался треск, затем такой звук, будто по стеклу провели скомканной бумагой. Эта краткая возня завершилась глухим ударом и хриплым стоном.

Синеватый отсвет спички выхватил из темноты помертвелое от ужаса лицо Марианы. Я бросился к ней, и она схватилась за меня, слишком испуганная, чтобы заплакать.

– Не оставляй меня одну! Не уходи!

Мы замерли, озаренные неровным светом свечи. В саду раздался скулящий звук, который сменился всхлипами. Потом все смолкло.

Я изо всех сил пытался успокоить Мариану, но до рассвета она не отпускала меня, даже не разжимала рук. В этом ожидании, которое казалось нескончаемым, мы, прижавшись друг к другу, молча просидели остаток ночи. Когда утренний свет наконец набрал силу, Мариана мало-помалу высвободилась из моих объятий и уснула. Я убедился, что ей ничто не угрожает, спустился в холл, отпер входную дверь и выглянул наружу.

Огромный стебель плюща был вырван из стены, а почти у самых моих ног лежало мертвое тело нашего маленького соседа. Между лопатками у него виднелся окровавленный треугольник лезвия; по дорожке из гравия растеклось в сторону клумбы алое пятно.

Преодолевая отвращение, я перевернул труп. Из его груди торчала рукоятка большого ножа, похожего на хлебный. Должно быть, маленький сосед спускался по плющу с ножом в руке, но сорвался и упал прямиком на острие.

Утро было ясным и свежим; мир нежился в розовых лучах зари. Недолго поразмыслив, я решил пойти к соседям и позвать Аното.

Так закончилась история о нашем маленьком соседе. Когда Мариана проснулась, труп уже убрали, кровь впиталась в гравий. Я постарался как можно аккуратнее рассказать супруге о происшедшем. Она ничего не знает про нож и думает, что наш маленький мучитель сломал шею, – смерть, как говорится, ничуть не менее ужасная. И все же, чтобы избавить Мариану, а заодно, пожалуй, и себя от гнетущих воспоминаний, нам пришлось, к некоторой выгоде находчивого хозяина дома, отказаться от обязательств по договору и съехать. Больше всего я опасался, что воспоминание о маленьком монстре серьезно скажется на здоровье Марианы, которое тогда не отличалось крепостью, но мои страхи, к счастью, не оправдались.

1895

Эликсир Уэйда

Уэйду завидовали. Семнадцать лет подряд ему сопутствовал успех – не тот банальный успех, который складывается из череды счастливых случайностей, а настоящий, честно заработанный; успех как результат целенаправленных усилий; успех как награда за волю и мастерство. Уэйд отлично владел пером, удачно женился (его избранница была звездой сезона – первая красавица и наследница большого состояния), выиграл выборы при нулевых шансах на победу и, хотя был беден и незнатен, в конце концов получил высокий пост в одном из прогрессивных «радикальных» министерств – единственный в этом ведомстве представитель непривилегированных слоев общества. Разумеется, все прочие бедные и незнатные политические деятели, сносно владевшие пером, считали его возвышение игрой слепого случая. Правда же состояла в том, что Уэйд был на редкость талантлив и полностью заслуживал признания.

И сейчас, сидя перед камином и глядя на раскаленные угли, он в душе соглашался с такой оценкой. Его левая рука лежала на столе, пальцы сжимали прозрачный пузырек с ярко-фиолетовой жидкостью.

– Волшебное средство! – лениво улыбнувшись, сказал он старине Мэннингтри. – Могу лишь догадываться, что намешано в этом Бальзаме Успеха.

– Сколько ни гадайте, все равно не поверите, когда я открою секрет, – ответил Мэннингтри.

Воцарилось уютное молчание – подлинный критерий дружбы, – когда на смену утомительному пинг-понгу слов приходит доверительное одиночество вдвоем. Уэйд мысленно окинул взглядом минувшие семнадцать лет и остался доволен. Назавтра ему предстояло внести в парламент всеми осмеянный билль о запрете наготы в искусстве. Билль дурацкий, никто и не рассчитывал, что он пройдет, однако за ним стояла одна очень серьезная и влиятельная парламентская фракция. Уэйд догадывался, почему сомнительную миссию поручили именно ему: вероятно, это комплимент его дару вдохновенной неискренности. Никто, кроме Уэйда, не сумел бы искусно соединить блеск парадокса (к которому серьезная фракция невосприимчива) и строгую принципиальность (которой эта фракция ожидает). В заведомо проигрышной ситуации Уэйд намеревался ошеломить своих оппонентов великолепным спектаклем, молниеносными переходами от шутливых эскапад к увещеваниям и обратно, создающими, если можно так выразиться, эффект двухцветного переливающегося шелка-хамелеона[51]. Он точно знал, как надо действовать. А на вторник у него назначена встреча с тремя депутациями, враждебно настроенными друг к другу, по вопросу о подпольном казино Райнера. Уэйд не сомневался, что быстро разделается с ними и все будут довольны. В среду ужин с премьер-министром… Какой трепет испытал бы он перед столь знаменательным событием двадцать лет назад, с улыбкой подумал Уэйд. Дальше четверг – поистине великий день. В четверг он поднимется еще на одну ступень в глазах миллионов людей – в четверг он сотрет Брауна в порошок. Он ни секунды не сомневался, что сотрет в порошок Брауна, дерзнувшего ставить палки в колеса международной политики правительства. Возможно, правительство допустило пару просчетов в каких-то второстепенных делах – Уэйд не был главой внешнеполитического ведомства, – но оппозиция допустила куда больший просчет, натравив Брауна на него, Уэйда. «А ведь двадцать лет назад!..» – снова подумал он и попытался представить, что бы вышло из его намерения стереть в порошок Брауна двадцать лет назад.

И тут мы вплотную подошли к сути рассказа. Как ни удивительно, восемнадцать лет назад Уэйд считал себя законченным неудачником: к тридцати одному году он ничего не достиг. И ладно бы не пытался! Только все попытки оканчивались провалом. Понимающие люди отмечали его незаурядный ум; знаменитый критик, случайно разговорившись с ним, обнаружил в нем задатки гениальности; и его сестры продолжали верить в него. Вот и все. Прибавьте к этому кембриджский диплом (без отличия), третье место в шахматном турнире, опубликованный роман, разошедшийся тиражом две тысячи экземпляров, сборник критических статей, печальный опыт в качестве лектора высших курсов и никем не замеченную пробу сил в местной политике. Нельзя сказать, что это совсем ничего, но и ничего такого, что предвещало бы портфель кабинетного министра в возрасте сорока восьми лет. Уэйд ласково посмотрел на пузырек в руке.

В те далекие дни Уэйд нигде не имел успеха, даже в обществе. Его беда была в том, что ему не хватало твердости духа; иначе говоря, он страдал от неискоренимых сомнений. Пожилые дамы находили его приятным, но робким юношей, а современные молодые особы за глаза называли размазней. Его натура, как в зеркале, отражалась в манере говорить: бесконечные паузы и заминки с вкраплениями светлых мыслей, выраженных через пень-колоду. Его роман в рукописи представлял собой живое, увлекательное повествование; в корректуре Уэйд сгладил все углы и спрямил сюжетные линии, и в итоге никто не оценил его оригинального замысла. Большой знаток шахмат, он проиграл турнир, если верить ему, из-за несносного запаха чеснока, который распространял вокруг себя немец Швах, завоевавший титул чемпиона. В тридцать Уэйд уже готов был сдаться и ограничить свои интересы холостяцкими утешениями: естественная история, любительские шахматы, изящные литературно-критические эссе… Казалось, только это, а отнюдь не место в кабинете министров уготовила ему судьба.

Избавление явилось нежданно в лице старины Мэннингтри, семнадцать или восемнадцать лет назад – в бильярдной. Выполняя несложный карамболь[52], Уэйд на волосок промахнулся; с досады он крякнул, но вертевшееся на языке словцо, хотя и вполне безобидное, привычно проглотил.

– Вот-вот, – прокомментировал Мэннингтри.

– Простите?.. – отозвался Уэйд; в ту пору он вечно просил у всех прощения.

– Да, несомненно, – пробормотал Мэннингтри; он натирал мелом свой кий, не спуская с приятеля критического взгляда. – Вы очень любопытный случай, Уэйд.

Уэйд не выносил, когда его разглядывали.

– В каком смысле? Надеюсь, речь не о болезни?

– Речь о врожденной патологической диспропорции, – сказал Мэннингтри. – Если мне позволительно – только между нами… в нарушение профессионального этикета – вторгнуться в ваши херувимские пределы и высказать некоторые соображения…

– Уодди уверяет, что я здоров как бык, – перебил его Уэйд.

Мэннингтри, кряхтя, уселся боком на край бильярдного стола, изогнулся и прицелился.

– Знаете, Уэйд… – (щелк: карамболь!), – …я давно наблюдаю за вами. Не без интереса! Этот ваш Швах, например, – ведь он не сильнее вас. Я изучил его шахматные партии. – Мэннингтри по-прежнему сидел на столе, вероятно весь уйдя мыслями в шахматы. – Будь я проклят! Вы запросто могли разделать его под орех.

– Я и сам так думал, – согласился Уэйд, – только…

– Вот-вот! – снова прокомментировал Мэннингтри. – То-то и оно!

– Вы о чем? – не понял Уэйд. – Я хотел пожаловаться на чесночный дух…

– И покривили бы душой. Дело вовсе не в чесноке, а в диспропорции между вашим характером и вашими возможностями. Наверняка вам это и без меня известно. Вы же постоянно выбиваете почву у себя из-под ног. В самую неподходящую минуту на вас накатывает сомнение и не дает вам нанести точный удар. Вы терпите поражение за поражением только потому, что в решающий момент пытаетесь осторожничать. «А вдруг промахнусь?» – мелькает у вас в голове. Любой, у кого мелькнет такая мысль, непременно промахнется. Вот что убивает ваше деятельное начало, лишает его живого духа, превращает в бесполезный труп. Если бы не это, Уэйд…

– То что?

– Вы добились бы блестящих успехов. Не сочтите за лесть – я глубоко убежден, что у вас выдающиеся способности.

– Но не выдающийся характер, – с улыбкой продолжил Уэйд. – А жаль!

– Все не так безнадежно, уверяю вас. За способности отвечает мозг, за характер… Хм, это скорее вопрос физиологии – кровообращения, пищеварения… Иначе я не стал бы говорить с вами. – Он помедлил. – Не в моих правилах бередить душу безнадежному больному.

Уэйд молча смотрел на доктора. Он не был готов к такому разговору. Отступив от стола и критически оглядев его, Уэйд заметил:

– У вас отличная позиция.

Мэннингтри спустился на пол и перешел на другую сторону.

В следующие несколько минут ни один не проронил ни слова. Мэннингтри с хорошим счетом завершил свою серию. Уэйд слегка откашлялся и прервал молчание:

– До сих пор мне не приходило в голову рассматривать свою нерешительность в разрезе болезни. Но я отлично понимаю, о чем вы говорите. Я сотни раз переживал подобные состояния, хотя никогда не смог бы описать их так четко, как это сделали вы. Да, в последнюю минуту мне начинает казаться, что я все испорчу, и, разумеется… Будь я проклят, если мое предчувствие хоть раз обмануло меня! Животная самоуверенность этого немца, Шваха, не оставила мне никаких шансов. И с каждым годом становится только хуже. Стоит мне взяться за какое-нибудь дело, как я начинаю предвкушать неизбежный миг сомнения, и все идет прахом. В школе я еще не был таким, хотя… в выпускном классе начал мазать по мячу. Однако, повторяю, я считал это своим душевным изъяном.

– Нервы, – изрек Мэннингтри, – солнечное сплетение.

– Так вы всерьез думаете?..

– Да, – подтвердил Мэннингтри, – тут прямая связь с физиологией. Не спрашивайте почему – я не знаю, но есть одно лекарство…

– Пилюля уверенности! – подсказал Уэйд.

– Не угадали – не пилюля, а жидкость. Алкалоид… главным образом. Как бы то ни было, это средство, вне всяких сомнений, помогает выровнять психическую колею, чтобы вас не трясло на ухабах: оно в зародыше давит вредную мысль, которая, не успев родиться, ставит вам палки в колеса. И вместо: «Ох, боюсь… как бы опять не оплошать… не испортить…» – вы твердо скажете себе: «Я смогу!»

– Даже не верится, – проронил Уэйд.

– Перед вами излечившийся, – с поклоном ответил Мэннингтри и невозмутимо продолжил партию.

– Невероятно! – вымолвил Уэйд, прервав очередную паузу в разговоре.

– Итак?

– Пожалуй, я бы испробовал ваше лекарство.

– К сожалению, это вряд ли возможно.

– Но я думал, вы рассказали мне для того…

– Я не смогу смешать его для вас, не знаю всей формулы, – объяснил Мэннингтри. – У меня самого осталось совсем чуть-чуть, на крайний случай. Оно попало ко мне весьма необычным… Девяносто восемь – партия!

– Но вы же надеетесь пополнить запас? Иначе…

– Надеюсь, – признал Мэннингтри, возвращая кий на стойку и на секунду задержав взгляд своих маленьких умных глаз на лице Уэйда. – И если мне повезет, я охотно поделюсь с вами. – Он умолк, оценивающе воззрившись на собеседника. – Только, – с нажимом предупредил он, – это не то лекарство, которое вам продадут за гинею и еще скажут спасибо.

Мэннингтри несколько мгновений задумчиво смотрел на Уэйда, потом без слов повернулся и, заложив руки за спину, медленно вышел из бильярдной с видом человека, которого внезапно одолели сомнения, правильно ли он поступил. Уэйд в изумлении провожал его взглядом.

…Нынче вечером Уэйд вспомнил тот давний разговор так живо, словно он состоялся вчера. Вспомнил, как искал встречи с Мэннингтри, чтобы выпытать у него подробности о чудодейственном лекарстве. Сперва Мэннингтри пошел на попятную, дескать, чего не сболтнешь после доброго ужина, и вообще, упомянутый алкалоид практически недоступен. Рецепт изобрел ученый доктор из Сальпетриера[53], который некоторое время назад скоропостижно скончался. Хотя, возможно, еще не все потеряно… снадобье где-нибудь всплывет, Мэннингтри повсюду ищет его, ведь оно определенно помогает… В ходе этой беседы, вселявшей одновременно разочарование и надежду, Уэйд, как никогда остро, ощутил свою беспомощность и никчемность. Затем Мэннингтри начал туманно намекать на скорую удачу, и Уэйд уже не скрывал своего нетерпения, а Мэннингтри только посмеивался и в очередной раз остужал его пыл. В конце концов Уэйд взмолился. В азарте погони за вожделенным снадобьем он позабыл о своем изначальном недоверии и принялся умолять Мэннингтри назвать ему условия, ибо он чувствует, знает, что этот эликсир для него – эликсир жизни! Он буквально не давал проходу Мэннингтри.

– Для вас это и впрямь живая вода, – подтвердил тот. – Только представьте: наконец покончить с колебаниями, перейти из разряда бессловесных зрителей в касту ведущих актеров, главных персонажей в драме общественной жизни…

– Любые условия! – воскликнул Уэйд.

– Вы обещаете держать меня в курсе всех перипетий своей карьеры, если мне удастся добыть это средство? А мне теперь кажется, что сумею.

– Охотно!

– И подпишете обязательство выплатить мне семь тысяч фунтов, как только получите портфель министра?

– Портфель министра!..

– Именно. Вы же не какой-нибудь чокнутый гений, так что министерский портфель вам обеспечен.

Больше Мэннингтри ничего не потребовал. Цена была приемлемая, учитывая оговорку касательно карьерного взлета. По правде говоря, из-за бесконечных проволочек Уэйд уже начал подозревать, что ему предложат какое-нибудь постыдное, чудовищное условие. Он тут же ударил по рукам с Мэннингтри и через несколько дней принял первую дозу.

Так семнадцать лет назад он впервые вкусил успеха, впервые в жизни устремился прямо к цели, не сомневаясь, что добьется своего, – и одержал победу; и с тех пор одерживал одну победу за другой. Его словно подменили. Он стал действовать быстро, решительно и умело, за ним закрепилась репутация человека исключительной силы воли. Потому что единственное, чего ему прежде недоставало, – это уверенность в себе.

И теперь обновленный Уэйд сидел в курительной комнате своего творца. Уэйд – влиятельный государственный муж, которого и превозносили, и хулили, и ненавидели, который был центром столкновения тысяч интересов, который играл совершенно особую роль в непрерывно развивающемся романе политической жизни.

– Кабы знать… – задумчиво начал Мэннингтри, нарушив затянувшееся молчание.

– Что? – отозвался Уэйд.

– Сумеете ли вы обойтись своими силами? – И он бросил взгляд на пузырек с эликсиром.

– Ну нет, увольте! – с улыбкой ответил Уэйд.

– Волшебное средство.

– Поистине!

– Оно сделало вас другим человеком. Впрочем, будем справедливы: оно лишь сняло с вас футляр и явило того человека, каким вы могли быть всегда. Вернуло вам силу духа… характер… уверенность.

– Именно, – кивнул Уэйд.

– Что ж…

– Да?

– Пожалуй, признаюсь. Это чудодейственное средство, Уэйд, ваш эликсир успеха, – дистиллированная вода.

– Что?

– Дистиллированная вода, для пущей убедительности подкрашенная.

– Вы хотите сказать, что это лекарство, этот алкалоид, сделавший меня тем, что я есть, всего-навсего…

– Дистиллированная вода. Ну или – по меньшей мере пару раз – обычная питьевая вода… из Нью-Ривер[54].

– Вы хотите сказать…

– Я все сказал.

Мэннингтри стряхнул в камин длинный столбик сигарного пепла. Он уже раскаивался в своем признании.

Уэйд судорожно вздохнул и оторопело уставился на него. Повисла неловкая пауза. Скосив свои проницательные глазки, старый доктор внимательно наблюдал за пациентом, потом сердито буркнул что-то себе под нос.

Уэйд встал и облокотился на каминную полку. В его взгляде читался неподдельный ужас.

– Как же так! – не выдержал он. – Ничего не понимаю. В сущности, Мэннингтри, вы говорите, что все эти годы дурачили меня?

Мэннингтри раздраженно бросил сигару в огонь – осознание непоправимой ошибки пришло к нему слишком поздно.

После долгого молчания Уэйд произнес, в упор глядя на Мэннингтри:

– Выходит, я семнадцать лет балансировал на краю пропасти.

– Не будь я последним идиотом, – сказал Мэннингтри, – не проболтайся под влиянием расслабляющей атмосферы курительной, вы балансировали бы и дальше. У меня на миг вылетело из головы, каким вы были когда-то. В это трудно поверить, глядя на абсолютно здорового и процветающего человека.

– Простая вода!

– С красителем. Да не стойте вы и не смотрите так на меня, Уэйд! Успокойтесь, сядьте и послушайте, что я вам скажу. Давайте взглянем на вещи трезво. Ясно как божий день, что вы наделены исключительными талантами, но всегда страдали неуверенностью. Вы словно родились с идеей фикс, с мыслью «у меня не получится», и она неотвязно преследовала вас, буквально гипнотизировала… Обычная история с так называемыми слабыми людьми. Однажды при мне человеку под гипнозом сказали, что он не может переступить прочерченную мелом черту на полу, – и он действительно побоялся ее переступить! Такова сила искусного внушения. Полагаю, с вами произошло примерно то же самое. Хм… Вы склонны к заниженной самооценке, поэтому какие-то неизбежные в молодости промахи заставили вас окончательно разувериться в себе и превратили в жалкую щепку на волнах жизни… Пока я не занялся вами.

– То есть?

– Я вас загипнотизировал. Фактически. Вы семнадцать лет жили под гипнозом, Уэйд! Да, в сущности, это самый настоящий гипноз. Я внушил вам убеждение – и льщу себя мыслью, что внушил умело, – будто бы некое лекарство, которое я обещал добыть для вас, превратит ваше «не могу» в «смогу». Но сперва вас нужно было обработать. Если бы я дал вам снадобье сразу после того, как впервые упомянул о нем, – в бильярдной Мюрше, если мне не изменяет память, – вы отнеслись бы к нему скептически, приняли бы разок, пожали плечами и остались бы прежним. Но я сделал его почти недоступным, заставил вас всеми фибрами возжелать его и долго тянул время, словно не хотел удовлетворить ваше желание… Вы же помните? И только когда я убедился, что ваш скепсис совершенно развеялся в горячке охоты и нетерпеливого ожидания, вы наконец получили заветный эликсир. И вцепились в него.

– Иными словами, заглотил наживку, – резюмировал Уэйд.

– При таком отношении, Уэйд, вам конец. Сами подумайте: вы брались за сложнейшие дела и у вас все получалось, черт возьми! Столько лет без единого проигрыша! Не будьте тряпкой, не выпускайте удачу из рук. Неужели непонятно, что вы просто-напросто реализовали свой потенциал? Все в вашей власти, продолжайте в том же духе…

– Если бы я мог сохранить веру в себя… – сказал Уэйд, понуро глядя на огонь. – Если б мог… – Он сдвинул брови. – Какого дьявола вы рассказали мне?.. – (Мэннингтри пристально смотрел на него.) – Вера! – продолжал Уэйд. – Знаете, я сейчас предавался воспоминаниям. С верой в себя я горы сворачивал… А оказалось, что это не более чем талисман, глупая фикция вроде одной из свинцовых мадонн короля Людовика или грошового амулета из Монте-Карло. С верой в себя я… – Он запнулся и, помолчав, с хмурой улыбкой сказал Мэннингтри: – Беда в том, что еще не все горы свернуты, некоторые только-только пошатнулись. И сейчас они всей тяжестью давят на меня. Сумею ли я?..

– Друг мой, вы тот же, кем были четверть часа назад. И точно так же способны…

– Вы забываете, что один кирпичик в кладке наполовину выбит, – поправил его Уэйд, – и, возможно, это краеугольный камень!

Снова долгое молчание, глубокая задумчивость, испытующий взгляд.

– Бог вам судья! – внезапно воскликнул Уэйд срывающимся голосом. – Зачем вы сказали мне? Простая вода! Подо мной вновь разверзлись пучины, о которых я уже забыл и думать. Воображаю, как вы смеялись над моей самоуверенностью! И что теперь? В любую минуту моя речь утратит непринужденность и остроту. Я перестал спотыкаться только потому, что верил, что не споткнусь. А вы взяли и отсекли мою веру. Я чувствую себя как лунатик, которого разбудили в тот миг, когда он влез на крышу с нагромождением башен и щипцов и застыл на самой верхотуре.

Он поднес руку ко лбу.

– Ба! – сухо отозвался Мэннингтри. – Пустые страхи… Что за фантазии? Конечно, мне надо было помалкивать. Но завтра в парламенте вы и не вспомните…

– Пустые страхи! Ну нет, вы сыграли со мной злую шутку. И не пытайтесь делать хорошую мину при плохой игре. Что, как не пустые страхи, мешало мне быть другим в те далекие дни? Вода!.. Естественно, отныне я снова буду во всем сомневаться – естественно! Вы усадили меня на качели, толкнули за край пропасти – и перерезали веревки. Черт побери! Эта проклятая речь завтра… и в четверг! Ох, Мэннингтри!.. – Уэйд заплакал.

В порыве бессильной ярости он схватил пузырек и с силой швырнул его в огонь, так что стекло разлетелось вдребезги. Потом повернулся к двери. Мэннингтри вскочил.

– Уэйд! Стойте! Я пошутил. Это действительно лекарство, а не…

Уэйд обернулся, глянул доктору в глаза и, криво улыбнувшись дрожащими губами, сказал:

– Слишком поздно, Мэннингтри. Второй раз ваша шутка не пройдет.

И он вышел из комнаты, напоследок обреченно махнув рукой.

Старый доктор стоял, опираясь рукой о каминную полку, и рассеянно смотрел на обитую байкой дверь: громко хлопнув, она еще несколько секунд подрагивала, пока не замерла. Мэннингтри тяжко вздохнул, опустился в кресло и уставился на огонь с красными искрами стеклянных осколков.

– Какой бес дернул меня проткнуть гнойник? – пробормотал он наконец. – Отчего мы бездумно совершаем поступки, которые ведут к катастрофе?

Докурив вторую сигару до половины, он вслух заметил:

– Тем не менее этот воздушный шар никогда не взлетел бы, не заполни я его газом. По крайней мере, бедняга прожил семнадцать счастливых лет. Но теперь ему крышка. Представляю, что он устроит, какой поднимется вой!.. Придется все списать на инфлюэнцу. Или переутомление. Кто бы мог предположить, когда он сидел вот тут и размышлял… Собранный, твердый как скала!.. Неисправимый трус! Надо же, без стопроцентной гарантии успеха он ничто… Боже меня упаси от таких разрушительных страхов!

1895

Поллок и поро

Первая встреча Поллока с поро[55], воином-жрецом из тайного союза, произошла в деревушке, расположенной на болотистом берегу в устье лагунной реки за полуостровом Тернера[56]. В тех краях женщины славятся красотой – они принадлежат к народу галлинас[57] с легкой примесью европейской крови, впрыснутой в жилы африканцев еще во времена Васко да Гама[58] и английских работорговцев. Кстати, у поро, скорее всего, тоже имелась добавка европеоидной крови. (Забавно, если вдуматься, что кто-то из наших соотечественников мог бы отыскать родню среди людоедов острова Шербро[59] или кровожадных всадников-софа[60].) Во всяком случае, он повел себя точь-в-точь как ревнивый итальяшка – всадил женщине нож в сердце и чуть было не отправил на тот свет Поллока, который едва успел дулом своего револьвера парировать молниеносный удар, нацеленный на его дельтовидную мышцу: нож отлетел в сторону, и пуля угодила туземцу в руку.

Поллок выстрелил снова и промахнулся, пробив в тонкой стене хижины новое окошко. В дверях поро резко пригнулся и гневно зыркнул на Поллока из-под руки. На фоне яркого прямоугольника солнечного света мелькнуло его запрокинутое кверху лицо – и потрясенный англичанин, еще дрожавший от нервного возбуждения, остался один в полумраке хижины. Все происшествие заняло считаные секунды – меньше, чем рассказ о нем.

Женщина была мертвехонька. Удостоверившись в этом, Поллок подошел к выходу и выглянул наружу. В глаза ударил ослепительный свет. Несколько экспедиционных носильщиков, сбившись в кучу возле своих шалашей, смотрели в его сторону с немым вопросом: как понимать эту пальбу? За спиной у мужчин пролегала широкая черная полоса берегового ила, дальше – зеленая ковровая дорожка из папирусов[61] и болотной травы, а еще дальше – свинцовая лента реки. На другом берегу, тая в голубой дымке, маячил мангровый лес. В деревне, словно приплюснутой к земле, за едва выступавшей над камышами оградой, никаких признаков беспокойства не наблюдалось.

Поллок опасливо выбрался из хижины и пошел к реке, то и дело оглядываясь. Но поро исчез. В руке Поллок нервно сжимал револьвер.

Один из носильщиков двинулся ему навстречу и, приблизившись, показал рукой на заросли кустарника позади хижины, в которых скрылся поро. Поллок и сам знал, что свалял большого дурака, но кто мог ждать такого исхода! Теперь хоть лопни с досады, ничего не исправишь. А главное, придется все рассказать Уотерхаусу – добродетельному, осмотрительному, до противного правильному Уотерхаусу, – который не упустит случая высказать ему свое неудовольствие. Проклятье! Будь оно все неладно – и его невезение, и педант Уотерхаус, и особенно западный берег Африки! Лично он, Поллок, уже по горло сыт этой экспедицией… Одновременно в глубине его сознания не унималась тревога: куда мог запропаститься чертов поро? Как сквозь землю провалился.

Возможно, читателя шокирует тот факт, что Поллок совершенно не расстроился из-за свершившегося на его глазах убийства. За последние три месяца, пока их лагерь стоял выше по течению реки Киттам[62], он видел столько зверств, мертвых женщин, сожженных хижин и высушенных солнцем трупов после набегов конницы софа, что чувства его притупились. Сейчас Поллока беспокоило только одно: как бы за этой неприятностью не последовали другие.

Обругав чернокожего, который посмел что-то спросить, Поллок вошел в палатку под апельсиновыми деревьями, где лежал Уотерхаус, с мерзким чувством провинившегося – ни дать ни взять школьник в кабинете директора!

Уотерхаус еще спал после приема хлородина[63]. Поллок уселся рядом на ящик, закурил трубку и стал ждать, когда начальник проснется. Палатка была завалена оружием и утварью – всем, что Уотерхаус раздобыл у аборигенов-менди и еще не успел упаковать для отправки на каноэ в Сулиму[64].

Наконец Уотерхаус проснулся, потянулся, прислушался к ощущениям и решил, что, пожалуй, вполне здоров. Поллок налил ему чаю. За чаем, сперва поговорив о том о сем, Поллок описал инцидент с нападением.

Уотерхаус не просто высказал свое неудовольствие – он рвал и метал:

– Только законченные идиоты вроде тебя не считают чернокожих за людей!.. Стоило мне на один день заболеть, и ты угодил в очередную гнусную историю. Третий раз за месяц провоцируешь ссору с туземцем, и все тебе мало – теперь напросился на месть. Ухитриться перейти дорогу поро! Они давно уже точат на тебя зуб из-за того идола, на котором ты нацарапал свое дурацкое имя. Поро – самые мстительные черти на свете! Ты… ты позоришь цивилизацию. А еще из приличной семьи!.. Да чтобы я после этого снова связался с каким-нибудь бессовестным, безмозглым молодым прохвостом…

– Но-но, потише, – огрызнулся Поллок, – не надо нервничать.

От его непробиваемой наглости Уотерхаус прямо-таки поперхнулся. Он вскочил на ноги и, собрав остатки самообладания, отчеканил:

– Довольно, Поллок, с меня хватит. Возвращайся домой. Я и так нездоров, а из-за тебя…

– Побереги нервы, – оборвал его Поллок, уставившись в пространство перед собой. – Я сам не прочь уехать.

Уотерхаус немного успокоился и сел на походный табурет.

– Ладно. Я не хочу ссориться, Поллок, просто чертовски обидно, когда подобные выходки путают все твои планы. Так и быть, провожу тебя до Сулимы – прослежу, чтобы ты благополучно сел на корабль…

– Не надо, – буркнул Поллок, – как-нибудь сам доберусь. Поеду один.

– Недалеко уедешь, – мрачно заметил Уотерхаус. – Ты не знаешь законов поро.

– Я даже не знал, что эта девка – собственность какого-то поро. Откуда мне было знать? – насупившись, сказал Поллок.

– Да, не повезло тебе, но что сделано, то сделано. Хочешь ехать один? Давай! Посмотрим, как с тобой расправятся. Ты, видно, не понимаешь всевластия секты поро в этой стране. Поро здесь и закон, и религия, и конституция, и медицина, и магия… Поро назначают вождей. Наша инквизиция на пике своего могущества в подметки не годилась здешним шарлатанам. Твой приятель-поро легко может науськать на нас Авахале, местного вождя. Хорошо хоть наши носильщики из другого племени. Но лагерь все равно придется перенести… Черт побери, Поллок!.. В любом случае тебе надо уносить ноги, пока сюда не явился твой поро.

Уотерхаус задумался и, судя по всему, пришел к неутешительным выводам. Он взял ружье и, выходя из палатки, бросил Поллоку через плечо:

– На твоем месте я бы сейчас не высовывался. Пойду разузнаю что да как.

Оставшись один, Поллок ударился в размышления.

– Я был рожден для цивилизованной жизни, – печально констатировал он, набивая трубку. – И чем скорее вернусь в Лондон или Париж, тем лучше для меня.

Взгляд его упал на запечатанную коробку, в которую Уотерхаус сложил купленные в стране менди отравленные стрелы без оперения.

– Жаль, прострелил мерзавцу руку, а не сердце или печень, – злобно пробормотал Поллок.

После долгого отсутствия Уотерхаус вернулся в палатку, но на расспросы Поллока отвечал скупо. По всей видимости, этот поро занимает высокое положение в тайном обществе. Деревня не осталась безучастной к происшествию, но опасности для экспедиции пока нет. Чертов колдун, несомненно, скрылся в буше. Он великий шаман.

– Разумеется, он что-то замыслил, – заключил Уотерхаус и надолго погрузился в молчание.

– Да что он может? – беспечно спросил Поллок.

– Надо выручать тебя из беды! Я нюхом чую: что-то варится, иначе все не было бы так тихо-мирно, – поразмыслив, сказал Уотерхаус.

Поллок спросил, что он имеет в виду.

– Например, пляску вокруг черепов, возле медного котла с вонючим варевом.

Поллок требовал подробностей. Уотерхаус отделывался общими фразами, Поллок настаивал. Наконец Уотерхаус потерял терпение и, когда Поллок в двадцатый раз спросил, что такого ужасного сделает поро, раздраженно воскликнул:

– Мне-то откуда знать! В хижине он попытался убить тебя без затей, если можно так выразиться. Теперь, насколько я понимаю, придумает что-то поизощреннее. Скоро увидишь. Я не хочу раньше времени пугать тебя. Возможно, все это глупые сказки.

Вечером, сидя у костра, Поллок снова начал исподволь подводить разговор к таинственным методам поро. Разгадав его хитрость, Уотерхаус устало сказал:

– Пойдем-ка спать, завтра нам вставать ни свет ни заря. И тебе нужно быть готовым ко всему.

– Ну хотя бы намекни – чего мне ждать от него?

– Понятия не имею. Поро – народ изобретательный. У них в запасе целая уйма трюков. Но об этом пусть лучше тебе расскажет наш бронзовый Шекспир.

В темноте за хижинами что-то вспыхнуло, следом раздался громкий хлопок – и над ухом Поллока просвистела глиняная пуля. По крайней мере, ничего загадочного, подумал Поллок. Сидевшие поодаль, вокруг своего костра, полусонные чернокожие и мулаты мигом вскочили на ноги, и кто-то наугад пальнул во тьму.

– Ступай в укрытие, – не шелохнувшись, тихо скомандовал Уотерхаус.

В круге света от огня Поллок выпрямился во весь рост и вынул револьвер. Открытого поединка он не боялся. Хотя… Кто окутан тьмой, тот одет в броню. Последовав мудрому совету Уотерхауса, Поллок ушел в палатку и лег.

Спал он урывками, всю ночь донимали тревожные сны. Сквозь сумбур сновидений назойливо проступал один постоянный мотив: перевернутое лицо поро, каким Поллок увидел его, когда туземец, покидая хижину, пригнулся и глянул назад из-под руки. Странно, что этот мимолетный образ так прочно засел в памяти. Кроме того, Поллока беспокоила непонятная боль в суставах.

Когда в белесой пелене раннего утра начали грузиться на каноэ, возле стопы Поллока откуда ни возьмись возникла торчащая из земли, еще подрагивающая стрела с шипами на древке. Носильщики без особого рвения прочесали близлежащие заросли, но никого не поймали.

После двух красноречивых предупреждений команда экспедиции явно склонялась к тому, чтобы держаться подальше от Поллока, тогда как сам Поллок впервые в жизни мечтал затесаться среди черномазых. Из двух больших каноэ одно Уотерхаус целиком отвел для себя, и Поллоку, несмотря на естественное желание скоротать время в пути за дружеской беседой с соотечественником, пришлось занять место в другом. Мало того что его усадили спереди и оставили там одного, Поллоку еще стоило больших усилий заставить туземцев – не питавших к нему ни малейшей симпатии – держаться середины реки, по меньшей мере в сотне ярдов от обоих берегов. Однако он все-таки уломал Шекспира, мулата из Фритауна[65], перебраться на его конец каноэ и рассказать о тайном союзе поро. После тщетных попыток отвертеться Шекспир исполнил просьбу белого – и не только без тени робости, но даже с известным смаком.

Время шло. Каноэ проворно скользило по ленте лагунной реки между покачивающимися на воде плодами африканского фикуса[66], поваленными деревьями, листьями папируса и винной пальмы[67]. Слева темнел болотистый мангровый лес; иногда с той стороны доносился рокот атлантического прибоя. Шекспир на своем странно смягченном, невнятном английском рассказывал про колдовские чары поро: как те наводят порчу и люди без видимой причины сохнут и угасают; как насылают страшные сны и демонов; как они до смерти замучили «сыновей иджебу»[68]; как похитили из Сулимы белого торговца, который нанес обиду члену секты, и как выглядел труп этого белого, когда его обнаружили. После очередного сочного рассказа Поллок чертыхался себе под нос: куда смотрят миссионеры, почему допускают подобные безобразия – и почему бездействуют британские власти, если взялись управлять дикарями в Сьерра-Леоне? К вечеру приплыли на озеро Каси, согнав с островка, где устроились на ночлег, десятка два крокодилов.

На следующий день экспедиция прибыла в Сулиму, и в воздухе повеяло морским бризом, но ближайшей оказии в порт Фритауна нужно было ждать пять дней. Рассудив, что Поллок теперь в относительной безопасности – и к тому же в зоне неоспоримого влияния британского Фритауна, – Уотерхаус простился с ним, а сам со всей своей командой двинулся назад в Гбемму.

В Сулиме Поллок близко сошелся с Перерой, единственным белым торговцем, постоянно проживавшим в этом городе, – настолько близко, что фактически не расставался с ним. Малорослый тщедушный Перера, португальский еврей, успевший какое-то время пожить в Англии, был немало польщен дружбой англичанина.

В первые два дня ничего особенного не происходило. Поллок и Перера часами дулись в наполеон[69] (из всех карточных игр только эта была известна обоим), и Поллок задолжал Перере. Но уже вечером второго дня он получил весть о прибытии в Сулиму старого знакомца-поро, доставленную весьма неприятным способом: плечо ему расцарапал кусочек отшлифованного железа. Пульнули издалека, и самодельный снаряд растерял по дороге убойную силу. Тем не менее смысл послания был предельно ясен. Всю ночь Поллок просидел в гамаке, не выпуская из руки револьвера, а наутро в общих чертах поведал другу англо-португальцу о своих злоключениях.

Перера воспринял его признание более чем серьезно. Он хорошо изучил местные обычаи.

– Вы должны понимать: это пессональная претенсия. Личная месть. Он спешит, потому что вы уезжаете. Никакие черные и получерные не будут сильно мешать ему – пока не заплатите. Если случайно встретите его, стреляйте. Может быть, убьете. Хотя он тоже может убить. – Помолчав, Перера прибавил: – Есть еще одна вещь… мажия, колдовство. Конечно, я в это не верю… невежество, предрассудки… Однако не радует думать, что где-то далеко от вас в полнолуние черный человек пляшет вокруг костра и посылает вам дурные сны… Вам снятся дурные сны?

– Снятся, – признался Поллок. – Все время вижу перевернутую голову этого мерзавца – она ухмыляется и скалит зубы, точь-в-точь как тогда, в хижине… Голова придвигается ко мне вплотную, потом снова удаляется, почти исчезает вдали – и опять надвигается! В сущности, ничего страшного, но во сне я цепенею от ужаса. Странная штука – сны. Вроде как сам знаешь, что это только сон, а пробудиться не можешь.

– Наверное, просто фантазия, – подбодрил его Перера. – Еще мои негры говорят, будто поро любят посылать змей. Не видели недавно змей?

– Видел одну. Не далее как нынче утром убил гадину на полу возле гамака. Едва не наступил, когда вставал!

– А! – удовлетворенно воскликнул Перера, но, спохватившись, заверил товарища: – Конечно, случайное совпадение. Однако на вашем месте я смотрел бы в два глаза. Или вот другой знак – если кости болят.

– Я считал, что это из-за болотных миазмов, – удивился Поллок.

– Возможно, возможно. Давно болят?

И тут Поллок вспомнил, что впервые почувствовал боль в суставах в ночь после происшествия в хижине.

– Мое мнение, что он не хочет убить вас, – заключил Перера, – по крайней мере пока. Говорят, цель поро – запугать, отнять от человека покой через колдовство, и покушения, и приступы реуматизма, и страшные сны, и другие фокусы, чтобы он сам не хотел больше жить. Конечно, это только слухи, не обращайте внимания… Однако интересно, что еще придумает поро.

– Я должен первый что-нибудь придумать, – сказал Поллок, угрюмо глядя на колоду засаленных карт, которую Перера раскладывал на столе. – Такое положение для меня оскорбительно. Какой-то черномазый шарлатан будет ходить за мной по пятам, стрелять в меня, когда ему заблагорассудится, нарочно портить мне жизнь!.. Может быть, козни поро приносят неудачу в игре? – Он с подозрением посмотрел на Переру.

– Очень может быть, – добродушно согласился Перера, тасуя карты. – От поро всего можно ждать.

В тот же день после обеда Поллок убил двух змей, заползших в его гамак; кроме того, комнату наводнили полчища рыжих муравьев, прежде сравнительно малочисленных. До крайности раздраженный всем этим, Поллок решил сделать деловое предложение одному головорезу-менди, который давно был у него на примете. Менди предъявил Поллоку короткий стальной кинжал и продемонстрировал, как полагается перерезáть горло, – от его демонстрации Поллока бросило в дрожь. Учитывая некоторые резонные опасения туземца, Поллок в качестве вознаграждения посулил ему двустволку с богато украшенным затвором.

Вечером, когда Поллок и Перера, по обыкновению, играли в карты, головорез-менди ввалился к ним с тюком из местной цветастой ткани, насквозь пропитанной кровью.

– Нет! – поспешно крикнул Поллок. – Не здесь!

Но было поздно: туземец, которому не терпелось получить от Поллока обещанную награду, уже развязал окровавленный тюк и сбросил на стол голову мстителя-поро. Прочертив на картах алую полосу, голова свалилась со стола на пол и откатилась в угол, где замерла макушкой вниз, устремив на Поллока свирепый неподвижный взгляд.

Едва мертвая голова шмякнулась на карты, Перера вскочил как ужаленный и с перепугу застрекотал по-португальски. Менди поклонился и, комкая в руке кроваво-красную тряпку, решительно потребовал:

– Ружо!

А Поллок, словно завороженный, все смотрел назад, на голову в углу: выражение мертвого лица было точно такое, как в его ночных кошмарах. Ему почудилось, что от этой картины у него в мозгу что-то щелкнуло.

Перера наконец вспомнил про свой английский:

– Вы приказали убить его?.. Вы не сами убили его?

– Еще чего не хватало! – ответил Поллок.

– Но тогда он не сможет это отменить.

– Отменить – что? – не понял Поллок.

– И мои карты испорчены!

– Что отменить? – снова спросил Поллок.

– Вы должны прислать мне новую колоду из Фритауна. Там продают карты.

– Ладно… Так что отменить?

– Ничего, обычное суеверие. Уже не помню. Негры говорят, что если колдун… он же был колдун… Ай, ерунда… Нужно было заставить поро отменить заклятье – или самому убить его… Глупости, конечно.

Поллок тихо выругался, по-прежнему не сводя глаз с головы в углу.

– Чего уставился?.. Это невыносимо! – Он подскочил к голове и пнул ее.

Она откатилась на несколько ярдов и снова замерла в прежнем положении – макушкой в пол, – с ненавистью глядя на него.

– Какой он страшный, – заметил англо-португалец, – просто урод. Они нарочно делают себе такие лица, для этого есть спесиальные маленькие ножи.

Поллок хотел было снова пнуть голову, но тут менди тронул его за плечо.

– Ружо? – повторил он, беспокойно озираясь на отрезанную голову.

– Два – если заберешь отсюда эту дрянь.

Туземец замотал головой и жестами объяснил, что ему нужно одно ружье, которое он заработал и которое с благодарностью примет. Ни уговоры, ни угрозы Поллока ни к чему не привели. К счастью, у Переры нашлось ружье, с которым он готов был расстаться (за тройную цену). Получив свое, головорез-менди удалился. Между тем взгляд Поллока против его воли снова обратился к жуткому трофею на полу.

– Удивительно, как голова все время стоит верхом вниз, – с натужным смешком заметил Перера. – Наверное, тяжелый мозг. Есть такие куклы – у них внутри свинец, поэтому не лежат на боку, всегда стоят. Унесите его, теперь не надо бояться. Карты испорчены… Во Фритауне один человек продает карты. Унесите сейчас, здесь уже как помойка. Вы должны были сами убить его.

Поллок собрался с духом и поднял мертвую голову. Он решил отнести ее к себе и немедля похоронить: пока копает могилу, голова повисит на крюке для лампы.

Поллок был уверен, что подвесил голову за волосы, но, должно быть, впопыхах ошибся: вернувшись за ней, он обнаружил, что голова висит волосами вниз, а шеей кверху.

Перед закатом он закопал голову поро у северной стены своей хижины, чтобы в потемках, когда будет возвращаться от Переры, не идти мимо могилы. Укладываясь спать, Поллок убил двух змей. И посреди ночи его вдруг словно подкинуло: что-то негромко постукивало и скреблось по полу. Он бесшумно сел в гамаке и сунул руку под подушку, где лежал револьвер. Раздался грозно-ворчливый рык. Поллок выстрелил наугад. Кто-то пронзительно взвизгнул, и в синеватом дверном проеме мелькнула темная тень.

– Собака! – выдохнул Поллок, вновь опускаясь на подушку.

Проснулся он еще до рассвета от какого-то свербящего беспокойства. Опять эта ломота в костях. Некоторое время он смотрел в потолок на копошение рыжих муравьев. Когда стало понемногу светать, его взгляд скользнул за край гамака и остановился на полу: там смутно вырисовывалось что-то темное. Он отпрянул, да так резко, что гамак накренился и выкинул его на пол.

Всего в шаге от себя он увидел на полу голову поро, вырытую из земли собакой: нос сильно пострадал. Сейчас ее облепили муравьи и мухи. По странному совпадению голова опять стояла верхом вниз, и в обращенных на него исподлобья глазах было прежнее дьявольское выражение.

Несколько минут Поллок сидел не в силах ни шевельнуться, ни отвести взгляд от кошмарного зрелища. Потом встал, обогнул голову – стараясь держаться как можно дальше – и выскочил наружу. Ясный свет зари, шелест листьев, последние ласковые дуновения ночного бриза с суши и пустая яма со следами собачьих лап – все это несколько привело его в чувство.

О своем новом приключении Поллок рассказал Перере как бы в шутку – так рассказывают страшные сказки.

– Зря напугали собаку! – заметил Перера, неубедительно вторя шутливому тону Поллока.

Следующие два дня, оставшиеся до парохода, Поллок провел в попытках избавиться от докучного трофея. Преодолевая отвращение, он отнес голову к устью и бросил в лиман – считай что в море. Каким-то чудом она не стала добычей крокодилов, и ее вынесло приливом на илистый берег реки выше по течению. Там голову подобрал сметливый араб-полукровка: он прямиком направился к Поллоку и Перере и предложил им купить ее в качестве диковинного сувенира. Близилась ночь, араб все не уходил, постепенно сбавляя цену, пока ему отчасти не передался страх, который его товар почему-то внушал двум образованным белым людям. В конце концов он смирился с неудачей и, проходя мимо хижины Поллока, зашвырнул туда свою бесполезную находку, так что утром англичанина ждал сюрприз.

Поллок впал в настоящее исступление. Сколько можно это терпеть, надо сжечь проклятую башку! Недолго думая он тут же, на рассвете, пока солнце не раскалило воздух, отправился в путь и, выбрав безлюдное место, соорудил погребальный костер. Его труды прервал гудок маленького колесного парохода, продвигавшегося по фарватеру в сулимском баре[70]; пароход следовал из Монровии[71] в Батерст[72]. «Слава тебе Господи!» – возблагодарил небеса Поллок, когда до него дошел смысл спасительного звука. Дрожащими руками он поднес спичку к хворосту, бросил сверху голову и помчался укладывать саквояж и прощаться с Перерой.

Через несколько часов Поллок с чувством неимоверного облегчения смотрел, как плоское болотистое побережье Сулимы отдаляется от него, на глазах сокращаясь в размерах. Фарватер, прорезавший длинную полосу прибоя, с каждой минутой становился все уже, пока пена не сомкнулась в сплошную белую линию, отсекая Поллока от всех его бед и тревог. Постоянный гнетущий страх начал мало-помалу утихать. В Сулиме, где воздух был насквозь пропитан верой в неодолимые злые чары духа Поро, Поллок и сам проникся суеверным ужасом перед великой беспощадной силой, от которой нигде нельзя укрыться. Но теперь царство воинов-поро превратилось в ничто – в черную закорючку между морем и тающими вдали сизыми холмами страны менди.

– Прощай, поро, – промолвил Поллок, – прощай навек. И никаких «до свидания»!

Капитан вышел на палубу, остановился рядом с Поллоком, пожелал ему доброго вечера, свесился за фальшборт и сплюнул в пену за кормой – по-видимому, в знак того, что между своими церемонии ни к чему.

– Я тут на пляже подобрал одну диковину, – сообщил он, – никогда не подозревал, что в этой части океана развлекаются такими штуками.

– Любопытно, что бы это могло быть?

– Вяленая голова, – сообщил капитан.

– Что?!

– Человеческая голова… скорее копченая. Явно принадлежала одному из колдунов-поро – физиономия вся изукрашена насечками. Эй, что это с вами? Ничего? С виду не слабонервный, а вон как позеленели… Черт, дошло! Вы не выносите качки. Угадал? Прямо в лице переменились, ей-богу!.. Да, так эта голова, про которую я начал рассказывать, оказалась со странностями. Я поместил ее вместе с разными гадами в банку со спиртом у себя в каюте – спирт всегда у меня под рукой для подобных курьезов, – и будь я проклят, если голова сама собой не перевернулась вверх тормашками! Эй, да что с вами?

Поллок издал дикий крик, вцепился себе в волосы и побежал к кожуху гребного колеса – не иначе как с намерением прыгнуть за борт, – потом вдруг опомнился и повернулся лицом к капитану.

– Эй, там! – гаркнул капитан. – Джек Филипс, смотри, чтоб он не приближался ко мне! Стоять! Ни шагу вперед, мистер! Что с вами творится? Вы в своем уме?

Поллок поднес руку к виску. Объяснять что-либо было бесполезно.

– Боюсь, иногда на меня находит, – виновато сказал он. – Головная боль. Ни с того ни с сего. Прошу великодушно простить. – Он был белый как полотно и весь в испарине.

В ту минуту Поллок ясно осознал, насколько рискованно давать окружающим повод усомниться в своем здравомыслии, и попытался как можно скорее вернуть расположение капитана: терпеливо отвечал на сочувственные вопросы и покорно внимал советам – даже подержал за щекой ложечку чистого бренди. Выправив ситуацию, Поллок проявил большой интерес к частному коммерческому предприятию капитана – торговле заморскими редкостями. А тот, успокоившись, вновь принялся в подробностях описывать голову поро. В продолжение всего разговора Поллок боролся с навязчивой идеей, будто пароход прозрачен, как стекло, и он отчетливо видит у себя под ногами капитанскую каюту, и запрокинутое кверху лицо, и страшный неотступный взгляд.

Короче говоря, на пароходе Поллоку пришлось чуть ли не тяжелее, чем в Сулиме. Днем нужно было постоянно сдерживаться, чтобы не выдать себя, хотя голова поро занимала все его мысли и повсюду ему мерещилась. По ночам его изводил прежний кошмарный сон, возвращавшийся снова и снова, пока Поллок отчаянным усилием воли не заставлял себя проснуться – с ощущением, что в горле застрял беззвучный хриплый крик и все тело парализовано страхом.

В Батерсте Поллок пересел на пароход до Тенерифе, оставив позади реальную голову поро, но не свои ночные кошмары и ноющую боль в костях. В Тенерифе Поллок снова пересел – на кейптаунский лайнер, – однако мертвая голова не оставляла его в покое. Он пробовал отвлечься на карты, попытался освоить шахматы, даже начал читать книжки, хотя от выпивки благоразумно воздерживался. Все впустую – в любой округлой тени, в любом темном шарообразном предмете, попавшем в поле его зрения, ему чудилась голова: он ясно видел ее! Поллок хорошо понимал, что его предательски обманывает собственное воображение, тем не менее иногда ему казалось, будто и судно, на котором он плывет, и пассажиры, и матросы, и бескрайний океан – будто все это лишь жиденькая, призрачная завеса между ним и адской реальностью; а колдун-поро, то и дело просовывающий сквозь завесу свое дьявольское лицо, и есть реальность, единственная и неоспоримая. Тогда Поллок вскакивал и начинал ощупывать первые попавшиеся предметы, пробовать что-то на вкус или на зуб, подносить к руке горящую спичку или колоть себя иголкой.

Так, в беспрерывной молчаливой борьбе со своим воспаленным воображением, Поллок достиг берегов Англии. Он сошел с корабля в Саутгемптоне, на поезде доехал до Лондона и с вокзала Ватерлоо отправился кебом прямо в Корнхилл – уладить дела в банке. И пока он наедине беседовал с управляющим, отрезанная голова, словно экзотическое украшение, свисала с каминной доски из черного мрамора, роняя на решетку капли крови. Поллок своими ушами слышал приглушенный стук капель и своими глазами видел красные потеки на решетке.

– Красивый папоротник, – одобрительно кивнул управляющий, проследив за его взглядом. – Правда, из-за него решетка быстро ржавеет.

– Очень, – обрадовался Поллок, – очень красивый папоротник! Да, кстати… Вы не посоветуете мне доктора… специалиста по нервным расстройствам? У меня случаются… как это?.. галлюцинации.

Голова зашлась в диком хохоте. Поллок удивился, что управляющий ничего не замечает. А изумленный управляющий не сводил глаз с его лица.

Записав адрес доктора, Поллок вышел на Корнхилл-стрит. Кебов было не видно, и он пешком пошел на запад, в конец улицы, где попытался перейти через дорогу на оживленном перекрестке возле резиденции лорд-мэра. Задача, надо сказать, не из легких даже для бывалого лондонца – кебы, грузовые и почтовые фургоны, кареты, омнибусы текут там нескончаемым потоком; для вновь прибывшего из малярийного безлюдья Сьерра-Леоне разобраться в этой кутерьме и не сойти с ума практически невозможно. Но если ко всему вышеперечисленному прибавить скачущую, словно каучуковый мяч, голову, которая лезет вам под ноги и оставляет на земле алые пятна крови, надеяться на благополучный исход тем более не приходится. Стараясь не наступить на чертову башку, Поллок прыгал то на одной ноге, то на другой и наконец в бешенстве пнул ее. В следующую секунду он получил страшный толчок в спину и взвыл от жгучей боли в руке.

Как потом выяснилось, оглоблей омнибуса его опрокинуло наземь и три пальца на левой руке попали под копыто – те самые три пальца, которые во время стычки в хижине он отстрелил у колдуна-поро. Прохожие извлекли Поллока из-под лошади и обнаружили в раздробленной кисти смятую записку с адресом доктора.

На день-другой все прочие ощущения отступили перед сладковато-едким запахом хлороформа, болезненными, но не вызывавшими боли манипуляциями, обездвиженностью и неспособностью самостоятельно есть и пить. Потом поднялась температура, Поллока стала мучить жажда – и ночные кошмары возобновились. Только тогда он по достоинству оценил дарованную ему короткую передышку.

– Если бы мне раздробило не пальцы, а череп, с наваждением было бы покончено раз навсегда, – изрек Поллок, задумчиво разглядывая подушку, принявшую в полумраке форму головы.

Улучив удобную минуту, Поллок рассказал доктору о своем расстройстве. Он вполне отдавал себе отчет в том, что сходит с ума и самому ему с этим не справиться. Доктору он представил дело так, будто бы стал свидетелем ритуального обезглавливания в Дагомее[73] и с тех пор его преследует видение отрубленной головы. Докладывать, как все было на самом деле, он не собирался. Доктор сдвинул брови и, поразмыслив, осторожно спросил:

– Скажите, какое место отводилось в вашем детстве религиозному воспитанию?

– Весьма незначительное, – ответил Поллок.

По лицу доктора пробежала тень.

– А вы что-нибудь слышали о чудесных исцелениях в Лурде?..[74] Хотя, возможно, никакого чуда в них нет.

– Боюсь, исцеление верой не для меня, – сказал Поллок, скосив взгляд на темную подушку: ужасные черты покрытого шрамами лица исказила безобразная гримаса.

Доктор сменил тактику и неожиданно заговорил бойко и уверенно:

– Все это пустые фантазии. К слову, как раз тот случай, когда вера могла бы помочь. У вас типичное нервное переутомление – то сумеречное состояние души, когда человеку мерещится бог знает что. Вы пережили тяжелое потрясение и не сумели от него оправиться. Я приготовлю вам микстурку для укрепления нервной системы и прежде всего головного мозга. Да, и в обязательном порядке – свежий воздух, прогулки, движение!

– Не гожусь я для исцеления верой, – упрямо повторил Поллок.

– Тогда нам тем более нужно сделать упор на восстановление жизненного тонуса. Поезжайте туда, где здоровый воздух. Шотландия, Норвегия, Альпы… на ваш вкус.

– Скажите еще в Иерихон, – отозвался Поллок, – по следам Неемана![75]

Однако, едва кости на руке срослись, Поллок предпринял попытку отбросить свой скептицизм и воспользоваться советом доктора. Стоял ноябрь. Почему бы не поиграть в футбол, подумал Поллок. Только ему все время казалось, что он гоняет по полю озлобленную голову, норовившую перевернуться макушкой вниз. Соответственно, игрок из него был никудышный. Он вечно бил наугад, содрогаясь от ужаса, а когда его ставили в ворота и мяч летел ему в руки, истошно орал и уворачивался. Скандальные слухи, в свое время вынудившие Поллока уехать из Англии искать удачи в тропиках, ограничили круг его общения сугубо мужской компанией, но, по мере того как странности в поведении Поллока становились заметнее, мужчины тоже начали избегать его. Между тем к зрительным галлюцинациям прибавились слуховые: голова то и дело огрызалась, заговаривала с ним. Поллок панически боялся, что если схватит призрачное видение, то ощутит под пальцами не какой-нибудь домашний предмет, как бывало раньше, а самую настоящую отрезанную голову! Наедине с собой он то вслух поносил ее, то высмеивал, то умолял. Пару раз, несмотря на постоянный самоконтроль, он обратился к ней в присутствии посторонних. Неудивительно, что Поллок все чаще ловил на себе подозрительные взгляды – своей домохозяйки, горничной, камердинера.

В начале декабря Поллока навестил кузен Арнольд, его ближайший родственник, в надежде услышать какое-то вразумительное объяснение; но изжелта-бледное осунувшееся лицо и настороженный прищур Поллока говорили сами за себя. Просто Поллоку в ту минуту привиделось, будто кузен держит в руке не шляпу, а перевернутую голову горгоны, которая глумливо скалит зубы и своим чудовищным взглядом пытается отнять у него разум.

Однако он все еще был полон решимости бороться до конца. Взяв велосипед, Поллок по обледенелой дороге отправился из Уондсворта в Кингстон – и с ужасом обнаружил, что рядом катится голова поро, оставляя за собой темный след. Он стиснул зубы и налег на педали. На спуске к Ричмонд-парку призрачная голова неожиданно выкатилась вперед и метнулась под переднее колесо. Не успев ничего сообразить, Поллок резко повернул, вылетел из седла на груду камней и сломал левое запястье.

Конец наступил в рождественское утро. Всю ночь его лихорадило, повязка на руке горела огнем, сны были еще страшнее и явственнее, чем раньше. В холодном, призрачном, неверном свете, который предшествует восходу зимнего солнца, Поллок сел в постели и увидел на полке, где вечером стоял бронзовый сосуд, ненавистную голову.

– Я знаю, что это бронзовый горшок, – сказал он, уже чувствуя стужу сомнения в сердце.

Вскоре сомнение стало нестерпимым. Поллок медленно вылез из-под одеяла, дрожа от озноба, подошел к бронзовой посудине и поднял руку. Сейчас он убедится, что воображение опять сыграло с ним злую шутку, и прикоснется к гладкой поверхности бронзы, которую ни с чем не спутаешь. Промедлив целую вечность, его пальцы легли на исполосованную шрамами щеку поро. Поллок судорожно отдернул руку. Итак, он дошел до последней черты: теперь и осязание изменило ему.

Поллока трясло, перед глазами все вертелось в каком-то мутном круговороте. Он, точно слепой, наткнулся на кровать, задел босыми ступнями свои туфли, потом на ощупь добрался до туалетного столика, достал из ящика бритву и, зажав ее в кулаке, сел на кровать. В зеркале напротив он увидел свое лицо, мертвенно-бледное, изможденное, полное тоски и отчаяния.

В памяти унылой вереницей пронеслись вехи его недолгого земного пути. Нелюбимый дом, ненавистная школа, беспутная юность, циничный разврат, падение за падением… Сейчас, в бледном свете зари, его жизнь предстала ему во всей своей неумолимой наготе, как отвратительный сгусток себялюбия и глупости. И вот итог: злосчастная хижина, стычка с поро, бегство на каноэ в Сулиму, головорез-менди и его окровавленный тюк, исступленные попытки избавиться от проклятой головы и болезненные галлюцинации. Да, галлюцинации! Он отлично знал это. Всего лишь галлюцинации. На какой-то миг Поллока вновь поманил луч надежды. Оторвавшись от зеркала, он перевел взгляд на подставку для бронзового сосуда – перевернутая голова осклабилась в мерзкой гримасе… Непослушными пальцами забинтованной руки Поллок нащупал на шее пульсирующую жилку. Утро было на редкость холодное, стальное лезвие показалось ему ледяным.

1895

Le mari terrible[76]

– Вы такой чуткий, – сказала она и задумчиво прибавила: – И с вами всегда можно без утайки поговорить о личных неурядицах.

Я спросил себя, следует ли воспринимать ее слова как провокацию. Угостился пирожным, на вид не слишком приторным.

– Вы самая загадочная особа из всех, кого я встречал, – обронил я совершенно невинное замечание, уместное в любом разговоре с женщиной.

– Неужели меня так трудно понять? – удивилась она.

– Еще как. – Откусив пирожное, я обнаружил, что оно напичкано чем-то вроде жирного клейстера. (И почему женщины так горазды устраивать мне эти малоприятные сюрпризы? Я на всю жизнь наелся сладкого лет двадцать назад.)

– С чего бы это? – поинтересовалась она, улыбнувшись самой лучезарной из своих улыбок.

Уверен, она находила наш диалог весьма утонченным.

– О! – произнес я, взмахнув пирожным. – Вы подбиваете меня препарировать вас.

– И что же?..

– Как раз это мне не под силу.

– Какой же вы насмешник! – сказала она с ноткой разочарования в голосе. Она всегда так говорит, когда наша беседа соскальзывает в бесповоротно дурашливое русло, – а по-другому у нас еще не бывало.

Я ощутил непреодолимое желание ответить ей псевдоцитатой на латыни – языке, который кажется мне наиболее созвучным ее натуре.

– Malorum fiducia pars quosque libet[77], – сказал я, понизив голос и многозначительно глядя ей прямо в глаза.

– Ах! – воскликнула она, слегка зардевшись, и принялась подливать кипяток в заварочный чайник, игриво наблюдая за мной из-под руки.

– Это одно из самых проницательных суждений, когда-либо высказанных о родстве душ, – заметил я. – Вы согласны?

– Родство душ – удивительная вещь. И очень ценная.

– Вы говорите так, – я кашлянул в ладонь, – словно вам знакомо чувство одиночества.

– Можно быть одинокой даже в толпе. – Она обернулась к шестерке людей, что сидели неподалеку, разбившись на пары.

– Мне тоже… – начал было я, но тут к нам приблизился Хопдангл с чашкой в руке и с видимым намерением задержаться у стола. Он принадлежит к породе «славных мальчиков» и забавно пыжится, стараясь держаться как взрослый. Затем подошел Гиффенс.

– Знаете, меня всегда ужасно интересовало ваше творчество, – нарочито громко сказала она мне, когда на пороге гостиной возник – черт бы его побрал! – ее муж.

По сравнению с ним любое пугало выглядело бы приличнее: укороченный коричневый пиджак и уютные домашние туфли; три пуговицы жилета, как обычно, расстегнуты.

– Чай еще остался, Милли? – спросил он и, подойдя к нам, уселся в кресло возле стола. – Как поживаешь, Делалун? – приветствовал он джентльмена в углу и затем, располагаясь поудобнее, отчего кресло жалобно скрипнуло, бросил мне: – Чертовски жарко, Беллоуз.

Она снова подлила кипятку в чайник. (И почему у очаровательных замужних женщин всегда такие мужья?)

– Да, очень жарко, – отозвался я.

Повисла неловкая пауза. Но он был из тех толстокожих людей, которых подобное ничуть не смущает.

– Так вы тоже работаете с аргоном?[78] – поинтересовался я, зная, что он занимается какими-то химическими исследованиями.

Он тотчас пустился объяснять мне премудрости периодической системы. Жена подала ему чаю, встала и, отойдя к гостям, затеяла с ними беседу об автотипии[79].

– Да, – ответил я невпопад, совершенно его не слушая.

– «Нет» было бы уместнее, – назидательно произнес он. – Вы витаете в облаках, Беллоуз. Не влюбились, часом, – в вашем-то возрасте?

Сказать по правде, мне еще нет тридцати, но моя шевелюра уже успела приметно поредеть, и, возможно, поэтому он неизменно видел во мне своего сверстника. Однако ему следовало бы знать, что в наши дни намечающаяся лысина – просто признак возмужалости, не более.

– Слышишь, Милли, – возгласил он через всю комнату, – ты уже отобрала Беллоуза для своей коллекции, а?

Вздрогнув, она огляделась по сторонам, и я увидел затравленное выражение в ее глазах.

– Для благотворительной ярмарки? – уточнила она. – Пока нет, дорогой. – Во взоре, который она метнула на него, мне почудилась немая мольба; потом она опять повернулась к гостям.

– У моей благоверной есть две характерные черточки, – сообщил он. – Она прирожденная поэтесса и прирожденный коллекционер. Считаю своим долгом предупредить вас об этом.

– Я не знал, что она сочиняет стихи.

– Я имею в виду скорее поэтичность мышления, склонность видеть величие в траве и блеск славы в полевых цветах[80], так что весь мир предстает перед нею фантастически преображенным.

– Вот как!

Я почувствовал, что она смотрит на нас с тревогой. Он, разумеется, ни о чем не подозревал. Но я постарался убедить себя, что он просто мелет вздор.

– Ее влекут образы блистательных представительниц женского пола – героические, боготворимые, загадочные: Клеопатра[81], Мессалина[82], Беатриче[83], Мадонна и так далее.

– Так она пишет…

– Нет, примеряет на себя роли. В этом и заключается подлинная поэзия женщин и детей. Особенно ей удается роль Клеопатры – жрицы платонической любви, всегда разной, всегда окруженной сонмом поклонников. У нее поразительные способности к выдумке. За неимением Ромео она не моргнув глазом использовала бы для своих целей Фальстафа[84]. Она ни перед чем не остановится, чтобы разбить сердце солдата. Уверяю вас, Беллоуз…

Я услышал за спиной шелест ее платья.

– Налей мне еще чаю, – сказал он ей. – Милли, ты неверно поняла мои слова про твою страсть к коллекционированию.

– А что ты тут нагородил про Клеопатру? – спросила она, как мне показалось, с преувеличенно суровым видом.

– Да, возмутительно! – притворно повинился он. – Так вот, насчет коллекционирования. Беллоуз…

– Вам непременно нужно посетить нашу ярмарку, – перебила она.

– Буду счастлив, – с воодушевлением согласился я. – Где и когда?

– Насчет коллекционирования… – снова начал он.

– Мы устраиваем ее в пользу одного чудесного приюта для сирот в Уимблингеме, – пояснила она и в красках описала мне предстоящее благотворительное мероприятие.

Он осушил вторую чашку чая и попросил третью.

Тут две девушки стали прощаться, и это отвлекло внимание хозяйки.

– Она коллекционирует тайных поклонников – и, должен признать, весьма в этом поднаторела, – заявил он.

– Джон, – обернулась она к нему, – ты не мог бы поведать мисс Смитерс все те занимательные факты, связанные с аргоном?

Он залпом допил третью чашку и с безропотным послушанием вышколенного мужа покинул кресло. Она тотчас вернулась к чайной церемонии.

– Вам долить? – спросила она. – Надеюсь, Джон не успел поделиться с вами своими странными фантазиями на мой счет. Он порой говорит в высшей степени несуразные вещи. С недавних пор возомнил, что ему удалось вывести формулу моего характера.

– Хотелось бы мне ее вывести, – пробормотал я со вздохом.

– И теперь при каждом удобном случае он объясняет окружающим мое внутреннее устройство, словно я какой-то механизм. «Коллекционер скальпов» – вот, полагаю, его излюбленная фраза. Он вам такое говорил? Вы не находите, что это просто ужасно с его стороны?

– Но ведь он вас совсем не понимает! – сказал я, не вполне улавливая в ту минуту смысл его слов.

Она вздохнула.

– Я испытываю к вам, – как нельзя более многозначительно произнес я, – искреннюю симпатию… – Я запнулся, потом продолжил: – Бесконечную симпатию.

– Сердечно благодарю вас, – столь же многозначительным тоном отозвалась она.

Я не мешкая встал, и мы пожали друг другу руки, словно две родственные души заключили между собой безмолвный договор.

Однако позже, когда я припомнил слова ее мужа, меня стала тревожить странная фантазия – будто бы ее губы при прощании тронула едва заметная торжествующая улыбка. Полагаю, его откровения слегка отравили мой ум. Разумеется, я не хотел бы видеть себя среди великого множества избранных счастливцев – славных пожилых джентльменов, славных мальчиков, участливых и остроумных мужчин лет тридцати, добрых малых, одаренных мечтателей и самоуверенных позеров, – которые аккуратно, точно каштаны в конкерсе[85], насажены (да простится мне этот вульгаризм!) на ее веревочку. И все же насмехаться над гостями жены – невообразимо дурной тон с его стороны. Она переносит это с поистине ангельским терпением. Само собой, вскоре я опять с нею увижусь, и мы поговорим о нас. Лишь неожиданно возникшие дела помешали мне отправиться к ней в минувший вторник.

1895

Печальная история театрального критика[86]

Я был (и сейчас вы узнаете, почему более уже не являюсь) Эгбертом Крэддоком Камминсом. Это имя все еще существует. Я все еще (к несчастью!) театральный критик в «Огненном кресте». Кем я стану в ближайшем будущем – не знаю. Я пишу эти строки в большой тревоге и смятении. Перед лицом ужасных невзгод, грозящих мне, я сделаю все возможное, чтобы быть понятым. Вам придется запастись терпением. Когда человек столь быстро утрачивает собственную личность, он испытывает естественные трудности при попытке выразить свои мысли. Я сумею объяснить все в одну минуту, как только мне удастся ухватить нить повествования. Так, с чего же начать, хотел бы я знать? А, вот оно! Мое покойное «я» – Эгберт Крэддок Камминс!

В былые дни мне было бы неприятно писать что-то, настолько переполненное моим «я», насколько это обещает настоящий рассказ. С этими «я», выглядывающими из него спереди и сзади, он напоминает исполненного очей зверя в Апокалипсисе – подозреваю, того, что с головой тельца[87]. Однако, с тех пор как я стал театральным критиком и начал изучать творчество мастеров – Г. и С., Дж. Б. Ш., Дж. Р. С.[88] и других, мои вкусы сильно переменились. Все с тех пор переменилось. Но по крайней мере, это рассказ обо мне самом – так что у меня есть некоторое оправдание. И право же, в этом нет никакого эгоцентризма, поскольку, как уже говорилось, с того времени я успел стать совершенно другим человеком.

Те былые деньки!.. Я был тогда довольно симпатичным малым, немного застенчивым, предпочитал костюмы серого цвета, носил скромные усики, обладал «интересным» лицом, слегка заикался (эту черту я перенял еще в детстве от школьного приятеля). Я был помолвлен с очень хорошенькой девушкой по имени Делия. Она придерживалась современных взглядов на жизнь, курила папиросы и находила меня человечным и оригинальным – за это я ей и нравился. Считала, что я похож на Лэма, – вероятно, потому, что он сильно заикался[89]. Отец ее слыл большим авторитетом в области филателии. Делия прочла уйму книг в библиотеке Британского музея. (Этот Британский музей – превосходное место для того, чтобы завязать отношения с какой-нибудь любительницей литературы: почитайте Джордж Эджертон[90], Джастина Хантли Маккарти[91], Гиссинга[92] и прочих.) Мы любили друг друга на свой особый интеллектуальный лад и лелеяли самые радужные надежды. (Все это давно в прошлом.) Отец Делии питал ко мне симпатию, потому что я всегда выказывал заинтересованное внимание, когда он заговаривал о марках. Матери у нее не было. Воистину, передо мной открывались в высшей степени блистательные перспективы, о каких только может мечтать юноша.

В те времена я не посещал театров. Моя тетушка Шарлотта перед смертью настоятельно рекомендовала мне не делать этого. А потом Барнаби, редактор «Огненного креста», сделал меня – несмотря на мои судорожные попытки увильнуть – театральным критиком. Этот цветущего вида здоровяк с копной черных вьющихся волос на огромной голове и умением убеждать поймал меня на лестнице, когда я шел повидать Уэмбли. Он только что пообедал и выглядел еще более энергичным, чем всегда.

– Привет, Камминс! – воскликнул он. – Вы-то мне и нужны!

Он ухватил меня то ли за плечо, то ли за воротник, то ли еще за что-то, протащил по маленькому коридору в свой кабинет и там швырнул через корзину для бумаг в кресло.

– Прошу садиться, – сказал он.

После этого он пробежал в другой конец кабинета, вернулся с какими-то розовыми и желтыми билетами и всучил их мне.

– «Опера комик», – пояснил он, – в четверг; в пятницу – «Серрей», в субботу – «Фриволити»[93]. Кажется, все.

– Но… – начал я.

– Рад, что вы свободны, – перебил он и, схватив со стола гранки, углубился в чтение корректуры.

– Я не вполне понимаю, – произнес я.

– А? – вопросил он во весь голос, так, словно полагал, что я уже ушел, и испугался, услышав мою реплику.

– Вы хотите, чтобы я написал рецензии на эти пьесы?

– Да, напишите что-нибудь… А вы думали, я дал вам это для развлечения?

– Но я не умею.

– Вы держите меня за дурака?

– Да я ни разу в жизни не был в театре!

– Непаханая почва!

– Да говорю же, я ничего в этом не смыслю.

– То, что надо. Свежий взгляд. Никаких предрассудков. Никаких штампов. У нас живая газета, а не склад старья. В этой редакции нет места механической журналистике. А в вашей честности и принципиальности я уверен…

– Но я могу не справиться…

Он внезапно схватил меня и выставил из кабинета.

– Идите и поговорите об этом с Уэмбли, – услышал я напоследок. – Он вам объяснит.

Донельзя растерянный, я застыл в коридоре, но тут Барнаби снова высунулся, буркнул: «Я забыл вот про этот», сунул мне в руку четвертый билет (на этот же вечер, начало через двадцать минут) и захлопнул дверь у меня перед носом. Выражение его лица было совершенно спокойным, но я успел перехватить его непреклонный взгляд.

Я терпеть не могу спорить. Решив принять его предложение и стать (себе на погибель) театральным критиком, я медленно побрел по коридору к Уэмбли. Этот Барнаби обладает поразительным даром убеждения. За время нашего приятного знакомства, длящегося уже четыре года, ему почти всегда удавалось склонить меня на свою сторону. Возможно, конечно, я чересчур податлив; мне, несомненно, свойственно приспосабливаться к обстоятельствам. Воистину, всеми бедами, выпадавшими мне на долю, я обязан своей злополучной впечатлительности. Я уже упоминал о легком заикании, которое перенял в детстве у школьного товарища. Впрочем, я уклонился от темы… Я взял кеб и поехал домой переодеться.

Не стану утомлять читателя описанием того, что я думал о публике, присутствовавшей на премьере, – рассказ об этом странном собрании я приберегу для своих мемуаров, вкупе с постыдной историей о том, как во время антракта я заблудился в лабиринте обитых красным бархатом коридоров и вынужден был смотреть третий акт с галерки. Однако не могу не поделиться тем, как сильно поразила меня игра актеров. Не забывайте, что дотоле я жил тихой, замкнутой жизнью, никогда не посещал театр и вдобавок чрезвычайно впечатлителен. Рискуя повториться, я тем не менее должен еще раз подчеркнуть все эти обстоятельства.

Первым делом я испытал чувство глубокого изумления, не лишенного оттенка тревоги. Большинство людей, знакомых с театром с юных лет, не осознают крайней неестественности сценического действа. Они привыкли к причудливым жестам, преувеличенным чувствам, выспренним речам, мелодичному фырканью, страдальческим воплям, свирепым взорам, кусанию губ и тому подобной эмоциональной символике, принятой на сцене. Мало-помалу она превращается для них в язык глухонемых, который они без труда воспринимают, одновременно слушая диалог. Но для меня все это было в новинку. Пьеса именовалась современной комедией, предполагалось, что в ней выведены англичане, однако одеты актеры были по нынешней американской моде, и я стал жертвой вполне естественного заблуждения, подумав, что они пытаются изображать на сцене живых людей. Удивленно озираясь на зрителей справа и слева от меня, я, как все свежеиспеченные театральные критики, ощутил себя исполнителем великой миссии по реформированию искусства драмы. После торопливо проглоченного ужина я отправился в редакцию писать колонку, которая оказалась испещренной пометками «абзац» (как и все мои материалы) и пылала негодованием. Барнаби пришел от нее в восторг.

Но заснуть в ту ночь мне не удалось. Мне мерещились актеры – актеры, метающие грозные взгляды, актеры, бьющие себя в грудь, актеры, вскидывающие руки с растопыренными пальцами, актеры, горько улыбающиеся и отчаянно хохочущие, актеры, в безнадежности падающие ниц и умирающие самым дурацким образом. Встал я в одиннадцать утра с легкой головной болью, прочел свою заметку в «Огненном кресте», позавтракал и вернулся к себе в комнату, чтобы побриться. (Это вошло у меня в привычку.) Затем произошло нечто странное. Я никак не мог найти бритвы. Внезапно мне пришло в голову, что накануне я не вынул ее из чемодана.

– А! – произнес я, стоя перед зеркалом, и добавил: – Привет!

При мысли о чемодане я совершенно непроизвольно выбросил вперед левую руку, растопырив пальцы, а правой схватился за нижнюю часть груди. Я всегда ясно отдаю себе отчет в своих действиях. Но этот жест поразил меня своей необычностью, и я повторил его, уже для собственного удовлетворения.

«Странно!» – подумал я и, несколько озадаченный, занялся чемоданом.

Побрившись, я принялся перебирать в памяти подробности действа, увиденного минувшим вечером, и, стоя перед трюмо, развлек себя подражанием наиболее вычурным жестам Джеффри.

– Право же, можно подумать, что это болезнь, – сказал я. – Сценическая пляска святого Вита[94]. (В каждой шутке скрывается немало правды.)

Если я верно помню, после этого я отправился к Уэмбли, а затем в Британский музей на ланч с Делией. Мы обсудили наши планы на будущее в свете моего нового занятия.

Однако это занятие было началом моего падения. С того дня я поневоле сделался завсегдатаем театров и практически незаметно для себя начал меняться. Вскоре после жеста, предшествовавшего бритью, я поймал себя на том, что самым церемонным образом раскланиваюсь при встрече с Делией и на старомодный, придворный лад склоняюсь к ее руке. Заметив это, я тотчас выпрямился и ощутил сильную неловкость. Помнится, Делия посмотрела на меня с любопытством. Затем в редакции, когда Барнаби задал мне вопрос, на который я не смог толком ответить, я обнаружил, что изображаю «нервозность», прикусывая пальцы. В другой раз, во время какой-то пустячной размолвки с Делией, я схватил себя за лоб. В обществе я подчас принимал важный и напыщенный вид – точь-в-точь как делают актеры! Я пытался удерживаться от этого – никто не чувствовал так остро отъявленную нелепость актерских манер, как я, – но продолжал снова и снова!

В конце концов я начал смекать, что это означает. Я понял, что актерская игра слишком сильно воздействует на мою тонко организованную нервную систему. Знаю, я всегда был чересчур подвержен влиянию обстоятельств. Вечер за вечером я сосредоточенно внимал условным позам и интонациям, и в результате мои речь и поведение постепенно стали меняться. Я поддался заразительной склонности к подражанию. Вечер за вечером мои гибкие нервы запечатлевали – и сохраняли – всё новые удивительные жесты и преувеличенные эмоции. Моей индивидуальности грозило полное исчезновение под густым слоем театрального лака. Как-то ночью, когда я сидел в одиночестве, мне почудилось, что мое новое «я» скользит по комнате, ломаясь и оживленно жестикулируя. Оно хватало себя за горло, растопыривало пальцы, выворачивало ноги при ходьбе, как образцовая марионетка. Оно принимало одну позу за другой. Это напоминало заводной механизм. Я незамедлительно сделал безуспешную попытку прекратить свою театральную деятельность. Но Барнаби, когда я встретился с ним, без умолку болтал о бракоразводном процессе Полиуиддла и не дал мне даже слова вставить насчет того, что меня волновало.

А затем и Делия начала держаться со мной иначе, чем прежде. Из наших отношений исчезла былая непринужденность. Я чувствовал, что перестаю ей нравиться. Я ухмылялся, дурачился, хмурился, принимал перед ней тысячу разнообразных поз – и с безмолвной мукой в душе сознавал, что делаю это постоянно. Я снова попытался подать в отставку, но Барнаби заговорил об X, Y и Z в «Нью ревью», дал мне выкурить крепкую сигару и тем самым наголову разбил мои планы. А затем я, подражая пластике Ирвинга[95], отправился в Ассирийскую галерею[96], чтобы встретиться с Делией, и это ускорило наступление кризиса.

– О! Дорогая! – воскликнул я с такой живостью и таким волнением в голосе, каких никогда в жизни не испытывал, пока не избрал – себе на беду – поприще театрального критика.

Делия довольно холодно протянула мне руку, пристально вглядываясь в мое лицо. Я приготовился сопровождать ее – с новообретенным изяществом движений.

– Эгберт, – произнесла она, не трогаясь с места, и задумалась. Потом посмотрела на меня.

Я ничего не сказал. Я догадывался, что последует дальше. Я старался быть прежним Эгбертом Крэддоком Камминсом, тем Эгбертом с неуклюжей походкой и застенчивой искренностью, которого она любила, но, вопреки своим усилиям, чувствовал себя каким-то новым существом, существом с кипящими страстями и загадочной неподвижностью, непохожим на людей, – кроме тех, что обитают на сцене.

– Эгберт, – сказала она, – вы перестали быть самим собой.

– Ах! – Я невольно схватился за грудь и отвернул голову, как это обыкновенно делают люди на сцене.

– Ну вот! – продолжала она.

– Что вы имеете в виду? – спросил я выразительным шепотом (вы знаете, как они это делают), повернулся к ней с недоуменным видом, опустив правую руку, а левую положив на лоб. Я вполне ясно сознавал, чтó она имеет в виду. И ясно сознавал всю театральную неестественность своего поведения. Но я ничего не мог с собой поделать. – Что вы имеете в виду? – повторил я каким-то хриплым шепотом. – Я вас не понимаю!

По ее лицу было заметно, что я ей не нравлюсь.

– Зачем вы все время ломаетесь? – сказала она. – Мне это не по душе. Раньше у вас не было такой привычки.

– «Не было такой привычки»! – медленно произнес я дважды, озирая галерею быстрым, ищущим взглядом, а затем торопливо добавил: – Мы одни. Слушайте же! – Я наставил на Делию указательный палец и сверкнул на нее глазами. – На меня наложили проклятие.

Ее рука стиснула зонтик.

– На вас кто-то дурно влияет, – возразила она. – Вам нужно избавиться от этого. В жизни не видела, чтобы человек так переменился.

– Делия! – воскликнул я, сбиваясь на патетический тон. – Сжальтесь надо мной! О Делия! Сжаль… тесь надо мной!

Она окинула меня критическим взором.

– Не понимаю, чего ради вы продолжаете валять дурака, – сказала она. – Как бы то ни было, я не могу знаться с человеком, который ведет себя подобным образом. В среду вы сделали посмешищем и меня, и себя. Не буду скрывать: вы не нравитесь мне таким, каким стали. Я согласилась встретиться с вами здесь, чтобы сказать об этом, ведь это, пожалуй, единственное место, где мы можем поговорить наедине…

– Делия! – пылко воззвал я, сжав руки так, что суставы пальцев побелели. – Уж не думаете ли вы…

– Думаю, – ответила она. – Женская доля и в счастливые минуты довольно печальна. Но с вами…

Я хлопнул себя по лбу.

– Что ж, прощайте, – сказала Делия бесстрастным голосом.

– О Делия! – воскликнул я. – Только не это!

– Прощайте, мистер Камминс, – повторила она.

Невообразимым усилием воли я овладел собой и дотронулся до ее руки. Я попытался что-то сказать ей, что-то объяснить. Она взглянула на мое судорожно дергавшееся лицо и вздрогнула.

– Я вынуждена так поступить, – произнесла она тоном, не оставлявшим никакой надежды, отвернулась и стала быстро удаляться по галерее.

Боже! Я любил Делию, и теперь мою душу разрывал крик боли – безмолвный, не находивший выхода, ибо мое новообретенное «я» уже успело изрядно окостенеть.

– Про-ощай! – сказал я наконец, глядя ей вслед. Как я ненавидел себя за это!

Когда она скрылась из виду, я мечтательно повторил: «Про-ощай!» – и в отчаянии посмотрел по сторонам. Потом с исполненным муки воплем потряс в воздухе сжатыми кулаками, пошатнулся, прислонился к пьедесталу какой-то крылатой статуи и, подрагивая плечами, закрыл руками лицо. Одновременно внутренний голос говорил мне: «Осел!» – и я с трудом смог убедить дежурившего в музее полисмена, чье внимание привлек мой страдальческий крик, что я не пьян, а всего лишь почувствовал себя дурно.

Однако даже это великое горе не избавило меня от моей роковой участи. И я сам, и все вокруг видят: я день ото дня становлюсь все более «театральным». И никто не сознает с такой мучительной остротой, как я, кричащую нелепость всех этих сценических приемов. Тихий, нервный, но приятный в общении Э. К. Камминс стремительно исчезает. Я не в силах спасти его. Меня несет, точно увядший лист, гонимый мартовским ветром. Даже мой портной проникся хаосом, в который вверглась моя душа. Он наделен особым даром чувствовать, чтó мне идет. Весной я заказал ему скромный серый костюм, а он всучил мне ослепительно-синий и вдобавок оторочил брюки тесьмой. А мой парикмахер упорно пытается сделать мне завивку.

Я начинаю все больше сближаться с актерами. Я их терпеть не могу, но только в их обществе мне удается не чувствовать себя белой вороной. Их разговоры теперь – мои разговоры. Я обнаруживаю в себе все возрастающую склонность к драматической краткости, к пропускам и паузам, к знакам препинания в виде поклонов и поз. Барнаби тоже заметил это. Вчера я обидел Уэмбли, назвав его «милым мальчиком». Я страшусь конца, но не могу избежать его.

Нельзя не признать: мое «я» стерлось. Прожив юные годы серо и уединенно, я попал в театр бледным наброском человека, существом, состоящим из неясных очертаний и полутонов, которые безнадежно пожухли на фоне ярких красок сцены. Немногие отдают себе отчет в том, насколько манера говорить, походка и жесты зависят от подражания. Мне и раньше случалось слышать о людях, заразившихся театром, но я полагал, что это фигура речи. Я в шутку именовал это болезнью. Однако это не шутка. Это самая настоящая болезнь – и я болен ею в тяжелой форме! В глубине души я протестую против разрушения моей личности – но тщетно. Три с лишним часа в неделю я вынужден проводить в театре, внимая той или иной новой пьесе, и искусство драмы все сильнее сжимает на мне свою жуткую хватку. Я стал держаться столь напыщенно и выражать свои эмоции столь профессионально, что, как уже говорил в начале этого рассказа, сомневаюсь, я ли веду себя подобным образом. Я подобен ядру, которое все больше сжимается под давлением этой непрестанно утолщающейся театральной скорлупы. Я чувствую себя аббатом короля Иоанна, облаченным в свинцовую ризу[97].

Сказать по правде, я раздумываю, не отказаться ли мне от борьбы, не оставить ли этот печальный мир обыденной жизни, к которой я так плохо приспособлен, не переменить ли фамилию Камминс на какой-нибудь актерский псевдоним, завершив тем самым свое самоуничтожение, и не отправиться ли – напялив обноски из костюмерной и дав волю ужимкам, позерству и претенциозности – на сцену. Похоже, мое единственное прибежище – «держать зеркало перед Природой»[98]. Ибо, должен признаться, в повседневной жизни, похоже, никто уже не считает меня здравомыслящим человеком. Убежден, что только на сцене люди станут воспринимать меня всерьез. Этим все и закончится. Я знаю, что все закончится именно этим. И тем не менее… признаюсь откровенно… все то, что отличает актера от обычного человека… я ненавижу. Я по-прежнему в целом согласен с моей тетушкой Шарлоттой, убежденной, что театральное представление недостойно внимания, а тем более участия человека с чистой душой. Даже сейчас я готов оставить стезю театрального критика и попытаться отдохнуть. Но мне никак не удается одолеть Барнаби. На мои заявления об отставке он не обращает внимания, полагая, что писать своему редактору несовместимо с журналистской этикой. А когда я прихожу к нему, он угощает меня очередной толстой сигарой и виски с содовой, и затем что-то неизменно мешает мне объясниться с ним начистоту.

1895

Препарат под микроскопом

За окнами лаборатории застыла влажно-серая пелена тумана, а внутри газовые лампы с зелеными абажурами, расставленные по противоположным концам длинных узких столов, источали вокруг тепло и желтоватый свет. На каждом столе стояло по паре стеклянных банок с исковерканными останками раков, мидий, лягушек и морских свинок, на которых успели попрактиковаться студенты; вдоль стены напротив окон тянулись полки с обесцвеченными заспиртованными органами; над ними висела череда анатомических рисунков отменной работы в рамках из светлой древесины, а ниже выстроились рядком шкафчики кубической формы. Все двери лаборатории были обшиты черными панелями, которые служили классными досками; на них виднелись полустертые схемы, напоминавшие о занятиях, что проходили здесь накануне. В лаборатории было пусто – если не считать демонстратора, сидевшего у двери препараторской, и тихо – если не считать непрерывного приглушенного жужжания и пощелкивания микротома-качалки[99], за которым упомянутый демонстратор работал. Однако раскиданные вокруг предметы свидетельствовали о том, что здесь недавно побывала толпа студентов: сумки, блестящие футляры с инструментами, большая схема, прикрытая газетой, и изящно переплетенный экземпляр «Вестей ниоткуда»[100] – книги, до странности неуместной в этой обстановке. Все это студенты побросали в спешке, торопясь занять места в находившемся по соседству лекционном зале, откуда теперь из-за плотно прикрытой двери доносилось размеренно-невнятное бормотание профессора.

Вскоре сквозь закрытые окна глухо донеслись удары часов на башне часовни: пробило одиннадцать. Щелканье микротома прекратилось; демонстратор посмотрел на часы, встал, сунул руки в карманы и не спеша направился к двери лекционного зала. На миг он замер, прислушиваясь, и тут его взор упал на томик Уильяма Морриса. Он взял его в руки, взглянул на заголовок, усмехнулся, раскрыл, прочел на форзаце имя владельца, пролистнул страницы и вернул книгу на место. Почти тотчас мерное бормотание лектора смолкло, затем внезапно раздался согласный стук карандашей, брошенных на пюпитры, шум, шарканье, гул голосов. Потом кто-то уверенным шагом приблизился к двери, та начала открываться и вдруг застыла, как будто входившего задержали каким-то вопросом.

Демонстратор повернулся, медленно прошел мимо микротома и скрылся за дверью препараторской. Одновременно из лекционного зала, с тетрадками в руках, начали выходить студенты – сначала один, потом еще несколько; кое-кто проследовал к столам, другие собрались гурьбой у порога. Это была крайне разношерстная компания – ибо, в то время как Оксфорд и Кембридж все еще противились робким предложениям допустить в их стены представителей разных сословий, Научный колледж[101] на многие годы опередил Америку: престиж его был весьма высок, а стипендии, доступные соискателям независимо от возраста, обеспечивали даже большую социальную пестроту, чем шотландские университеты. На курсе обучался двадцать один студент, но добрая половина их задержалась в лекционном зале, чтобы задать профессору вопросы, скопировать с доски схемы, пока их не стерли, или рассмотреть вблизи образцы, которые лектор подготовил в качестве иллюстративного материала. Среди девяти вошедших в лабораторию были три девушки; одна из них, хрупкая блондинка в очках и серо-зеленом платье, всматривалась через окно в туман, а две другие – здоровые, невзрачного вида девицы – развернули и напялили на себя коричневые полотняные передники, используемые во время препарирования. Из лиц мужского пола свои места заняли двое: бледный чернобородый человек, который в прошлом был портным, и миловидный румяный юноша лет двадцати в хорошо сидящем коричневом костюме – молодой Уэддерберн, сын окулиста Уэддерберна. Прочие столпились у двери лекционного зала: низкорослый горбун в очках уселся на гнутый деревянный табурет, двое других – приземистый молодой брюнет и белобрысый краснолицый юноша – привалились бок о бок к сланцевой раковине, а четвертый стоял напротив них; он-то в основном и поддерживал разговор.

Фамилия четвертого была Хилл. Это был крепко сложенный малый, сверстник Уэддерберна, бледный, с темно-серыми глазами, волосами неопределенного цвета и приметными неправильными чертами лица. Заложив руки глубоко в карманы, он разговаривал громче, чем это было необходимо. Воротничок его пообтрепался и был пересинен стараниями не слишком прилежной прачки, костюм явно куплен в магазине готового платья, на боковой стороне башмака возле самого носка виднелась заплата. Разговаривая или слушая своих собеседников, он то и дело оглядывался на дверь лекционного зала. Они обсуждали удручающее завершение только что прослушанной лекции – последней в курсе «Введение в зоологию». «Продолжить свой род – вот смысл существования высших позвоночных», – меланхолически заявил лектор, изящно завершив таким образом свой очерк сравнительной анатомии. Горбун-очкарик с шумным одобрением повторил эти слова, обращаясь к белобрысому юноше и явно подбивая его начать одну из тех бессодержательных пространных дискуссий обо всем на свете, которые почему-то очень занимают студенческие умы.

– Возможно, таково и наше предназначение… Я допускаю это настолько, насколько об этом может судить наука, – сказал белобрысый, принимая вызов. – Но есть ведь и нечто, что выше науки.

– Наука, – убежденно произнес Хилл, – это системно организованное знание. Идеи, которые не встроены в систему, никому не нужны. – Он и сам не понимал, высказал умную мысль или сморозил глупость, пока не увидел, что его слова восприняли серьезно.

– Никак не возьму в толк, материалист Хилл или нет, – изрек горбун, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Только одно может быть выше материи, – не задумываясь ответил Хилл, почувствовав, что на сей раз сумеет высказаться яснее; кроме того, он спиной ощутил чье-то присутствие в дверях и заговорил чуть громче, чтобы вошедшая студентка его услышала. – И это – иллюзия, будто есть что-то выше материи.

– Наконец-то вы явили нам свое кредо, – сказал белобрысый. – Иллюзия, значит? Все наши стремления к чему-то большему, чем животное существование, к чему-то за пределами нашей физической природы… Как же вы, однако, непоследовательны! Взять, например, этот ваш социализм. С чего вас так заботит всеобщее благо? Какое вам дело до нищего в канаве? Зачем вы подсовываете эту книжку, – он кивком указал на томик Уильяма Морриса, – всем и каждому в лаборатории?

– Девушка, – вполголоса произнес горбун и с виноватым видом оглянулся.

Кареглазая девушка в коричневом платье, держа в руке свернутый передник, вошла в лабораторию и остановилась по другую сторону стола, вполоборота наблюдая за собравшимися и прислушиваясь к их спору. Не удостаивая вниманием горбуна, она поочередно поглядывала то на Хилла, то на его собеседника. Хилл выдал, что знает о ее присутствии, лишь тем, что изо всех сил старался это скрыть; впрочем, она разгадала его уловки, и ей это польстило.

– Не понимаю, – сказал он, – почему человек должен жить как скотина только из-за того, что не ведает ничего выше материи и, следовательно, не надеется прожить более ста лет.

– А почему бы и нет? – спросил белобрысый студент.

– А почему да? – парировал Хилл.

– А какая ему от этого выгода?

– Вот все вы, верующие, таковы. Вам непременно подавай выгоду. Разве человек не может доискиваться справедливости ради самой справедливости?

Воцарилась тишина. Потом белобрысый, делая большие паузы, чтобы выиграть время, ответил:

– Но… видите ли… выгода… когда я говорю о выгоде…

Тут ему на выручку пришел горбун с вопросом. Это был совершенно несносный член Дискуссионного клуба, донимавший всех своими вопросами, которые неизменно сводились к требованию дать точную формулировку тому, о чем шла речь.

– А что такое, по-вашему, справедливость? – осведомился он на этот раз.

Хилл внезапно почувствовал, что теряет душевное равновесие, но тут как нельзя более вовремя к нему подоспела помощь в лице лаборанта Брукса, выплывшего из препараторской с несколькими только что умерщвленными морскими свинками, которых он держал за задние лапки.

– Вот и последняя порция материала для опытов в этом семестре, – объявил юноша, до сих пор хранивший молчание.

Брукс обошел лабораторию, швыряя по паре свинок на каждый стол. Остальные студенты, издали учуяв поживу, толпой хлынули в лабораторию из лекционного зала, толкаясь в дверях; спор немедленно прекратился – все поспешили занять свои места, чтобы выбрать себе образец получше. Раздался лязг ключей о кольца, из личных шкафчиков явились на свет инструменты для препарирования. Хилл уже стоял возле своего стола, из его кармана торчал футляр с набором скальпелей. Девушка в коричневом платье шагнула к нему и, перегнувшись через стол, вполголоса произнесла:

– Я вернула вашу книгу, мистер Хилл, вы видели?

Все то время, что Хилл находился в лаборатории, он отлично знал, что девушка здесь, и успел обратить внимание на книгу; тем не менее он предпринял неуклюжую попытку притвориться, будто заметил томик Морриса только теперь.

– Ах да, – сказал он, беря книгу со стола. – Вижу. Вам понравилось?

– Мне хотелось бы обсудить ее с вами… как-нибудь.

– Конечно, – согласился Хилл. – Я буду рад. – Он смущенно запнулся. – Вам понравилось?

– Книга замечательная. Правда, я кое-что не поняла.

Неожиданно послышался какой-то причудливый гортанный звук. Это подал голос демонстратор. Он стоял у доски, готовый дать рутинные наставления, и, по своему обыкновению, решил установить тишину, прибегнув к чему-то среднему между мычанием и трубным ревом. Девушка в коричневом нырнула на свое место, которое располагалось прямо перед местом Хилла; Хилл же, мгновенно забыв про нее, достал из ящика стола тетрадку, торопливо перелистал, выудил из кармана огрызок карандаша и приготовился делать подробные заметки во время предстоящей демонстрации. Ибо демонстрации и лекции – это библия студента колледжа. Книгами же, за вычетом написанных профессором, можно – и даже желательно – пренебречь.

Хилл был сыном сапожника из Лендпорта[102], и ему посчастливилось заполучить государственную стипендию, случайно перепавшую Лендпортскому техническому колледжу. Теперь он жил в Лондоне на одну гинею в неделю и находил, что при должной экономии этой суммы хватает даже на одежду (то есть на смену целлулоидного воротничка[103]), чернила, иголки, нитки и тому подобные вещи, необходимые всякому светскому человеку. Это был его первый год в Лондоне и первый учебный семестр, но в Лендпорте смуглолицый старик уже успел утомить завсегдатаев местных пивных хвастливыми рассказами о сыне-«профессоре». Хилл был энергичный юноша, исполненный невозмутимого презрения к духовенству любой конфессиональной принадлежности, а также благородного стремления переделать мир. Он рассматривал образование как блестящую возможность осуществить это. Читать он начал в семь лет и с тех пор запоем читал все, что попадалось под руку, без разбора. Его жизненный опыт ограничивался островом Портси и приобретен был главным образом на оптовом складе при обувной фабрике, где Хилл работал в дневное время, окончив семь классов средней школы. Он обладал недюжинными ораторскими способностями, которые уже получили признание в Дискуссионном клубе колледжа, заседавшего в металлургическом зале на первом этаже, среди дробильных машин и макетов шахт, и всякий раз, намереваясь взять слово, он поднимался с места под неистовый грохот пюпитров. Хилл находился в том чудесном эмоциональном возрасте, когда будущее представляется просторной долиной, открывающейся путнику в самом конце узкого перевала, долиной, сулящей удивительные открытия и грандиозные победы, и пребывал в счастливом неведении насчет того, что его возможности ограничены – и не только незнанием французского и латыни.

Поначалу его интересы делились поровну между занятиями биологией в колледже и социальным и теологическим теоретизированием, которому он предавался с чрезвычайной серьезностью. Вечерами, когда большая библиотека при музее была уже закрыта, он сидел на кровати в своей комнатушке в Челси и, закутавшись в пальто и обмотавшись шарфом, переписывал конспекты лекций либо просматривал протоколы вскрытий, покуда Торп не вызывал его снаружи свистом (к жильцам мансарды хозяйка посетителей не пускала) и они не пускались бродить вдвоем по призрачным, блестевшим в свете газовых фонарей улицам. Приятели вели беседы наподобие той, что пересказана выше: об идее Бога, о справедливости, о Карлейле[104], о преобразовании общества. В полемическом задоре Хилл порой обращался не только к Торпу, но и к случайным прохожим – и подчас терял нить рассуждений, засмотревшись на миловидное накрашенное личико, устремившее на него многозначительный взгляд. Наука и справедливость! Впрочем, с недавних пор в его жизни как будто появился и третий интерес, и он стал замечать, что его внимание то и дело обращается от судьбы мезобластических сомитов[105] или возможных назначений бластопоры[106] к кареглазой девушке, которая сидела на ряд впереди него.

Она училась платно и, чтобы побеседовать с ним, спускалась с невообразимых социальных высот. У Хилла душа уходила в пятки, стоило ему подумать о том, какое воспитание она, вероятно, получила и какими знаниями, должно быть, обладала. Впервые она обратилась к нему с просьбой разъяснить строение крылоклиновидной кости кроличьего черепа, и он обнаружил, что по крайней мере в вопросах биологии ему нечего стыдиться. Потом они, как и все молодые люди, которым достаточно любого повода, чтобы начать общение, заговорили о том о сем, и, пока Хилл обрушивал на нее социалистические идеи (какой-то инстинкт подсказал ему воздержаться от прямых нападок на религию), девушка собиралась с духом, чтобы приступить к его эстетическому воспитанию, как она это про себя называла. Она была на год или два старше его, хотя Хилл не задумывался об этом. «Вести ниоткуда» явились первой ласточкой, за которой последовал взаимный обмен книгами. Хилл придерживался нелепого принципа «не тратить времени» на стихи, что, по ее мнению, было ужасным недостатком. Однажды в перерыве между занятиями, забежав в маленький музей, где экспонировались скелеты, и застав Хилла тайком поедающим в одиночестве булочку (его обычный обед), она удалилась, а затем вернулась и с лукавым видом протянула ему том Браунинга[107]. Студент, стоявший к ней боком, неуклюже взял книгу левой рукой, так как правой держал булочку. Позднее он вспоминал, что его благодарность прозвучала не столь радостно и членораздельно, как ему бы того хотелось.

Это произошло после экзамена по сравнительной анатомии, за день до того, как двери колледжа заперли, распустив студентов на рождественские каникулы. Лихорадочная зубрежка перед первым испытанием ненадолго потеснила в сознании Хилла прочие интересы. Как и сокурсники, он гадал, каков будет результат, и с удивлением обнаружил, что никто не усматривает в нем потенциального претендента на Гарвеевскую памятную медаль, присуждавшуюся по итогам этого и двух последующих экзаменов. Примерно в то же время Хилл начал видеть соперника в Уэддерберне, которого он прежде едва замечал. За три недели до экзаменов Торп и Хилл по обоюдному согласию прекратили свои ночные прогулки, а квартирная хозяйка последнего объявила ему, что не может снабжать его такой прорвой керосина за обычную плату. Он принялся бродить вечерами возле колледжа с узенькими шпаргалками в руке, на которых были перечислены конечности раков, черепные кости кроликов, вертебральные нервы[108] и тому подобное, и вскоре сделался сущим бедствием для встречных прохожих.

Потом наступила естественная реакция: во время каникул Поэзия и кареглазая девушка всецело завладели мыслями Хилла. Еще не объявленные результаты экзамена казались ему теперь чем-то второстепенным, и его удивляло отцовское волнение на сей счет. Учебника по сравнительной анатомии в Лендпорте он при всем желании не сумел бы сыскать, а покупать книги ему было не по карману; зато поэзии в библиотеке имелось предостаточно, и Хилл сполна удовлетворил свою жажду. Он пропитался напевными размерами Лонгфелло[109] и Теннисона[110], укрепил свой дух Шекспиром, обрел родственную душу в Поупе[111] и наставника в Шелли[112] и устоял перед соблазнительными голосами таких сирен, как Элиза Кук и миссис Хеманс[113]. Только от Браунинга он воздержался, поскольку надеялся получить остальные томики от мисс Хейсман, когда вернется в Лондон.

Пока он следовал со съемной квартиры к колледжу с томиком Браунинга в блестящем черном портфеле, его ум теснили различные соображения касательно поэзии, возвышенные и неопределенные. Хилл даже сложил об этом небольшую речь, а потом другую, чтобы украсить момент возвращения книги. Утро выдалось на редкость славное для Лондона: ясное, морозное, на небе ни облачка, в воздухе легкая дымка, смягчающая очертания окрестностей, теплые солнечные лучи, проникая между домами, заливали освещенную сторону улицы золотом и янтарем. В холле он снял перчатки и расписался, но пальцы его так закоченели, что вместо характерного росчерка, который он себе выработал, получился какой-то неловкий зигзаг. Где бы он ни был, перед его мысленным взором стоял образ мисс Хейсман. Обернувшись к лестнице, Хилл увидел группу студентов, взволнованно топтавшихся у доски объявлений. Не исключено, что там был вывешен список биологов. Мигом позабыв о Браунинге и мисс Хейсман, Хилл затесался в толпу. Протиснувшись вперед и прижавшись щекой к рукаву человека, стоявшего на ступеньку выше, он сумел наконец прочесть: «Разряд 1: Х. Дж. Сомерс Уэддерберн, Уильям Хилл», а дальше шел второй разряд, до которого нам сейчас нет дела. Примечательно, что он не дал себе труд поискать фамилию Торпа в списке физиков, а проворно выбрался из толпы и направился вверх по лестнице, испытывая странное смешанное чувство превосходства над убожеством всего остального человечества и острой досады из-за успеха Уэддерберна. Наверху, в коридоре, когда он вешал пальто на крюк, демонстратор зоологического кабинета, молодой выпускник Оксфорда, втайне считавший Хилла завзятым «зубрилой» самого низкого пошиба, как нельзя более сердечно его поздравил.

Возле лаборатории Хилл на миг остановился, чтобы перевести дух, а затем отворил дверь. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что все пять студенток уже расселись по своим местам, а Уэддерберн, еще недавно такой застенчивый, с элегантной непринужденностью прислонился к окну и, поигрывая кисточкой шторы, беседует со всеми девушками разом. Надобно заметить, что Хилл тоже мог бы смело и даже покровительственно заговорить с одной из девушек, более того, произнести речь перед целой гурьбой девушек; но держаться столь свободно и с таким достоинством, так умело защищаться и отражать выпады собеседниц ему было бы не под силу, и он это понимал. Поднимаясь по лестнице, он готов был проявить к Уэддерберну великодушие, пожалуй, даже выказать восхищение, сердечно и не таясь пожать ему руку как сопернику, с которым провел всего один раунд. Однако до Рождества Уэддерберн никогда не заводил бесед в «девичьем углу» лаборатории. Туман безотчетной тревоги в душе Хилла мгновенно сгустился в острое чувство неприязни к Уэддерберну, и, вероятно, эта перемена отразилась у него на лице. Когда Хилл прошел на свое место, Уэддерберн небрежно кивнул ему, а остальные переглянулись. Мисс Хейсман мельком посмотрела на него и потупилась.

– Не могу согласиться с вами, мистер Уэддерберн, – сказала она.

– Поздравляю вас с первым разрядом, мистер Хилл, – произнесла девушка в очках и в зеленом платье, поворачиваясь к нему и приветливо улыбаясь.

– Пустяки, – отозвался Хилл, не сводя глаз с Уэддерберна и мисс Хейсман и сгорая от любопытства узнать, о чем они говорят.

– Мы, жалкие второразрядники, так не думаем, – продолжала девушка в очках.

О чем там вещает Уэддерберн? Что-то об Уильяме Моррисе! Хилл не ответил девушке в очках, и улыбка на ее лице погасла. Ему было плохо слышно, и он никак не мог найти удобный повод «встрять» в их диалог. Чертов Уэддерберн! Хилл уселся, открыл портфель, раздумывая, не вернуть ли мисс Хейсман сию же минуту, у всех на виду, томик Браунинга, но вместо этого вынул новую тетрадь для записи краткого курса основ ботаники, который студентам предстояло прослушать в ближайший месяц. Тут из лекционного зала показался полный, грузный человек с водянисто-серыми глазами на бледном лице – профессор ботаники Биндон, приехавший на два месяца из Кью; потирая руки и улыбаясь, он в благожелательном молчании прошествовал через лабораторию.

Последующие шесть недель Хилл жил очень интенсивной и весьма непростой эмоциональной жизнью. Его внимание было в основном приковано к Уэддерберну – о чем мисс Хейсман не подозревала. В относительном уединении музея, где они немало говорили о социализме, Браунинге и на более общие темы, мисс Хейсман сообщила Хиллу, что недавно встретила Уэддерберна в гостях и что «у него наследственная одаренность, ведь его отец – известный специалист по глазным болезням».

– Мой отец – сапожник, – ни селу ни к городу брякнул Хилл и тут же ощутил, что эти слова не делают ему чести.

Однако эта вспышка зависти не задела мисс Хейсман; она сочла, что эта зависть связана с нею. А Хилла терзало сознание собственной ограниченности перед Уэддерберном, чье превосходство представлялось ему несправедливым. Подумать только: этому выскочке повезло отхватить себе именитого папашу – и ему ставят это в заслугу, вместо того чтобы должным образом вычесть у него энное количество баллов в счет дарованного судьбой преимущества! И в то время как Хилл пытался честно завоевать внимание мисс Хейсман неуклюжими речами про искромсанных морских свинок, этот Уэддерберн, зайдя с какого-то черного хода, пробрался на ее социальные высоты и пустился болтать с нею на изысканном светском жаргоне, оставлявшем Хиллу самое большее роль слушателя, но никак не собеседника. Собственно говоря, он не особенно жаждал играть эту роль. Кроме того, ему казалось бестактностью и издевательством со стороны Уэддерберна, что тот изо дня в день приходил на лекции с идеально свежими манжетами, одетый с иголочки и гладковыбритый, являя собой образец совершенства. К сказанному следует добавить, что поначалу Уэддерберн притворялся скромным и малозаметным, позволив Хиллу возомнить себя бесспорной звездой курса, – а затем в одночасье затмил его своей персоной, раздувшейся самым неприличным образом. И в довершение всего этого Уэддерберн демонстрировал все возраставшую склонность вмешиваться в любой разговор, в котором участвовала мисс Хейсман, и притом осмеливался (и даже искал малейший повод) пренебрежительно пройтись по социализму и атеизму. Его поверхностные, но меткие и исключительно действенные выпады в адрес социалистических лидеров провоцировали Хилла на весьма неучтивые ответы, и тот в конце концов возненавидел изысканное самомнение Бернарда Шоу, золотые обрезы и роскошные обои Уильяма Морриса и восхитительных в своей нелепости идеальных рабочих Уолтера Крейна[114] – возненавидел едва ли не так же, как ненавидел самого Уэддерберна. Темпераментная полемика в лаборатории, стяжавшая Хиллу славу в предыдущем семестре, выродилась в мелочные и постыдные препирательства с Уэддерберном, которые стали опасными для его репутации, и он не уклонялся от них только из смутного чувства задетого честолюбия. Он отлично знал, что в Дискуссионном клубе вчистую разгромил бы Уэддерберна под оглушительный грохот пюпитров. Но тот упорно избегал заседаний Дискуссионного клуба, а стало быть, и разгрома, отговариваясь тем, что он «поздно обедает». Какое отвратительное позерство!

Не стоит думать, будто все это виделось Хиллу в столь примитивном и пошлом свете. Его отличала врожденная склонность к обобщениям, и потому Уэддерберн был для него не столько личным противником, сколько типическим явлением, характерным представителем своего класса. Экономические теории, долгое время хаотично бродившие в уме Хилла, внезапно обрели стройную и определенную форму. Весь мир заполонили Уэддерберны – бесцеремонные, изящные, элегантно одетые, умеющие поддержать разговор и безнадежно посредственные: Уэддерберны-епископы, Уэддерберны – члены парламента, Уэддерберны-профессора, Уэддерберны-землевладельцы – все как один с полным набором словесных клише и язвительных афоризмов, за которыми можно укрыться от матерого полемиста. А в каждом, кто был плохо одет, будь то сапожник или кебмен, Хилл ныне видел живого человека и брата, товарища по несчастью. Так он стал своего рода защитником всех отверженных и угнетенных, хотя окружающим казался просто-напросто самоуверенным, дурно воспитанным молодым человеком, притом не способным кого бы то ни было защитить. За вечерним чаем, возведенным студентками в традицию, снова и снова возникали стычки, из которых Хилл выходил с горящими щеками и истерзанной душой, и от членов Дискуссионного клуба не укрылось, что в его речах появились новые, саркастически-горькие нотки.

Теперь читатель поймет, насколько важно было для Хилла, хотя бы только ради блага человечества, сокрушить Уэддерберна на предстоящем экзамене и затмить его в глазах мисс Хейсман; он также поймет, какого рода заблуждению (весьма нередкому среди женщин) поддалась эта девушка. Противостояние Хилла и Уэддерберна, который неприметно отвечал взаимностью на плохо скрываемую воинственность противника, она истолковала как дань ее неописуемому очарованию; она была Прекрасной Дамой на этом поединке скальпелей и карандашных огрызков. К тайной досаде своей близкой подруги, она даже испытала угрызения совести, так как была неглупой девушкой, читала Рёскина[115] и современные романы и ясно сознавала, сколь сильно деятельность мужчины зависит от поведения женщины. Хилл никогда не заговаривал с ней о любви, однако мисс Хейсман приписывала это его необыкновенной скромности.

Чем меньше времени оставалось до второго экзамена, тем бледнее становился Хилл, подтверждая упорные слухи о том, что он интенсивно работает. Его можно было встретить в хлебной лавке возле станции метро «Южный Кенсингтон», где он поедал булочку с молоком, уткнувшись взглядом в лист бумаги, густо испещренный заметками. К зеркалу в его комнатушке были прикреплены бумажки со всевозможными сведениями о стеблях и бутонах, над умывальником висела диаграмма, которую он изучал всякий миг, когда мыло не щипало глаза. Он пропустил несколько собраний Дискуссионного клуба, зато чаще прежнего виделся с мисс Хейсман в спокойной обстановке – в просторных залах соседнего художественного музея, в маленьком музее на верхнем этаже колледжа, а то и просто в коридорах. Особенно часто они встречались в забитой коваными сундуками маленькой галерее рядом с архивом иллюстраций, и там Хилл, польщенный доброжелательным вниманием девушки, беседовал с ней о Браунинге и поверял ей свои личные амбиции. Она обнаружила в нем такое бесспорное достоинство, как полное отсутствие какой-либо корысти. Он совершенно невозмутимо относился к перспективе прожить всю жизнь, имея годовой доход менее чем в сотню фунтов. Но он твердо решил направить свои усилия на то, чтобы сделать мир более пригодным для жизни и тем самым снискать всеобщее признание. Его ориентирами на избранном пути были Брэдлоу[116] и Джон Бёрнс[117] – бедные, даже нищие, но притом великие люди. Впрочем, мисс Хейсман находила эти примеры неудачными с точки зрения эстетики, которую она ассоциировала (сама того не осознавая) с красивыми обоями и драпировкой, книгами в нарядных обложках, изящными туалетами, концертами, вкусно приготовленными и изысканно поданными блюдами.

Наконец настал день второго экзамена, и профессор ботаники, человек щепетильный и добросовестно относившийся к делу, переставил местами все столы в длинной узкой лаборатории, дабы пресечь списывание, водрузил на один из них стул и усадил на него демонстратора (где тот, по его словам, ощутил себя кем-то вроде индуистского божка), повелел ему следить, чтобы студенты не жульничали, и с никому неведомой целью повесил снаружи на дверь табличку, гласившую: «Вход воспрещен». И все утро с десяти до часу перо Уэддерберна пронзительно скрипело наперекор перу Хилла. А перья остальных, как неутомимая свора гончих, старались поспеть за вожаками, и ближе к вечеру повторилось то же самое. Уэддерберн держался еще спокойнее, чем обычно, а у Хилла день напролет горело лицо, карманы его пальто топорщились от учебников и тетрадей, с которыми он не расставался до момента последней проверки экзаменатором. Назавтра была назначена практическая часть экзамена, когда студентам предстояло делать срезы и идентифицировать препараты. Утренние часы повергли Хилла в уныние, поскольку он знал, что сделал чересчур толстый срез, а во второй половине дня пришло время для определения таинственного образца.

Это был один из любимых тестов профессора ботаники, суливший, подобно подоходному налогу, вознаграждение тому, кто сумеет смухлевать. На предметный столик микроскопа устанавливался препарат – маленькая стеклянная пластинка, которая удерживалась на месте посредством легких стальных зажимов и которую, согласно инструкции, запрещалось передвигать. Каждый студент в свой черед подходил к микроскопу, зарисовывал препарат, записывал в экзаменационную тетрадь, что он увидел, и возвращался на место. Так вот, сдвинуть препарат с места, случайно прикоснувшись пальцем к пластинке, было делом одной секунды. Запрет профессора объяснялся просто: объект, который требовалось идентифицировать, представлял собой срез ствола определенного дерева и в заданном положении был трудноопознаваем – но стоило чуть-чуть сдвинуть пластинку, и в поле зрения наблюдателя тотчас попадали другие участки среза, позволявшие мигом его опознать.

Хилл приступил к тесту, возбужденный возней с красящими реагентами; он уселся перед микроскопом на маленький табурет, повернул зеркало, чтобы на препарат попадало больше света, и затем машинально, повинуясь привычке, передвинул предметное стекло. В то же мгновение он вспомнил о запрете, не отрывая рук от пластинки, возвратил ее на прежнее место – и замер, как в столбняке, сообразив, чтó натворил.

Затем он украдкой огляделся по сторонам. Профессор куда-то вышел из лаборатории, демонстратор восседал на импровизированной трибуне, читая «Ежеквартальник микробиологии», остальные студенты были заняты и сидели к Хиллу спиной. Стоит ли ему признаться в своем проступке прямо сейчас? Он совершенно ясно понял, что за образец находится перед ним. Это была «чечевичка», характерный препарат бузины. Озираясь на сосредоточенных сокурсников, Хилл заметил, как Уэддерберн вдруг обернулся и с подозрением посмотрел на него. Умственное возбуждение, которое в последние два дня поддерживало сверхъестественную работоспособность Хилла, вылилось теперь в необычайное нервное напряжение. Его экзаменационная тетрадь лежала перед ним. Не записывая ответа, а прильнув одним глазом к окуляру микроскопа, он начал торопливо зарисовывать препарат, лихорадочно раздумывая над внезапно воздвигшейся перед ним замысловатой моральной дилеммой. Следует ли ему опознать препарат? Или лучше оставить вопрос без ответа? В этом случае Уэддерберн, вероятно, займет первое место. Можно ли теперь утверждать, что Хилл не определил бы препарат, если бы не сместил пластинку? Конечно, не исключено, что его соперник не распознал «чечевичку». А что, если Уэддерберн тоже сдвинул предметное стекло? Хилл взглянул на часы. У него было еще четверть часа на то, чтобы принять решение. Он взял со стола тетрадь, сгреб в кулак цветные карандаши, при помощи которых обычно иллюстрировал свои ответы, и вернулся на место. Джон Бёрнс и Брэдлоу, эти сияющие ориентиры, вылетели у него из головы.

Он перечитал свои записи, после чего погрузился в размышления, грызя ногти. Теперь его признание выглядело бы подозрительным. Он должен одолеть Уэддерберна. В конце концов, убеждал себя Хилл, он бросил беглый взгляд на остальную часть препарата непроизвольно; это было чистой случайностью, чем-то вроде вдохновения свыше, а не преимуществом, добытым неправедным путем. Извлечь из подобной случайности пользу – куда менее бесчестно, чем, веря в действенность молитвы, ежедневно молиться о ниспослании первого разряда, как это делает Брум. «Осталось пять минут», – сказал демонстратор, сворачивая журнал и внимательно оглядывая аудиторию. Хилл следил за стрелками часов, пока до конца экзамена не осталось две минуты; тогда он раскрыл тетрадь и с деланой беспечностью (и горящими ушами) написал под рисунком слово «чечевичка».

Когда объявили результаты второго экзамена, оказалось, что Уэддерберн и Хилл поменялись местами в списке; девушка в очках, знакомая с демонстратором в частной жизни (где он был вполне обычным человеком), сообщила, что по итогам двух испытаний Хилл набрал 167 баллов из 200 возможных и тем самым опередил соперника на один балл. Все до некоторой степени восхищались им, невзирая на его репутацию «зубрилы». Однако поздравления сокурсников, возросшее расположение со стороны мисс Хейсман и даже явное понижение ставок Уэддерберна были отравлены тяготившим Хилла воспоминанием. Сперва он ощутил удивительный прилив энергии, и его речи на заседаниях Дискуссионного клуба опять преисполнились звуками триумфального шествия демократии; он напряженно и плодотворно занимался сравнительной анатомией, его эстетическое воспитание тоже продвигалось вперед. Но перед мысленным взором Хилла вновь и вновь вставала, как наяву, одна и та же сцена: жалкий трус ловчит с предметным стеклом.

Ни одна живая душа не видела того, что он сделал; он также был убежден, что никакая высшая сила этого не видела, ибо не верил в ее существование; и тем не менее случившееся его угнетало. Воспоминания не умирают – они всего-навсего истощаются, когда их не тревожат, однако, если их непрерывно тревожить, они крепнут и входят в рост, принимая разнообразные, подчас причудливые формы. Любопытное дело: поначалу Хилл не сомневался, что сдвинул пластинку без всякой задней мысли, но с течением времени он стал путаться в воспоминаниях и в конце концов уже сам не знал (хотя и уверял себя, что знает), был ли его жест таким уж непроизвольным. Не исключено, впрочем, что терзавшие его болезненные уколы совести возникли вследствие неправильного режима питания: завтрак, нередко поглощавшийся второпях, днем – булочка и лишь после пяти вечера, если находилась свободная минута, – перекус сообразно имеющимся средствам, обычно в каком-нибудь трактире в закоулке неподалеку от Бромптон-роуд. Порой он баловал себя трехпенсовыми или шестипенсовыми изданиями классиков, что, как правило, требовало временного воздержания от картофеля или котлет. Регулярное недоедание, как известно, с неизбежностью влечет за собой приступы самоуничижения, сменяющиеся эмоциональным подъемом. Но помимо этого, Хилл испытывал стойкое отвращение ко лжи, которое ему с ранних лет привил ремнем и бранью богохульный лендпортский сапожник. Насчет убежденных атеистов я готов решительно заявить одно: они могут быть – и частенько бывают – глупцами, людьми, нечувствительными к разного рода нюансам, ниспровергателями святынь, грубиянами и законченными негодяями, однако ложь дается им с великим трудом. Если бы это было не так и они имели бы хоть какое-то представление о компромиссе, они стали бы просто не слишком усердными прихожанами.

Вдобавок ко всему прочему, пресловутое воспоминание отравляло отношения Хилла с мисс Хейсман. Теперь, когда она выказывала ему явное предпочтение перед Уэддерберном, Хилл понял, что и сам увлечен ею, и в ответ на ее знаки внимания начал робко ухаживать за нею; однажды он даже купил букетик фиалок, сунул его в карман и потом смущенно вручил девушке этот подарок, уже утративший свежесть и полуувядший, в галерее, полной старинных железных раритетов. Проступок на экзамене отравил ему и другую радость жизни – обличение нечестности капиталистического строя. И в довершение несчастий случившееся отравило его победу над Уэддерберном. Прежде Хилл был убежден в своем превосходстве над соперником и злился только из-за отсутствия всеобщего признания; теперь же его душу разъедала мрачная догадка, что это превосходство – мнимое. Он попытался было найти себе оправдание в стихах Браунинга, но безуспешно. Наконец, движимый, как это ни странно, теми же побуждениями, которые толкнули его на бесчестную уловку, он отправился к профессору Биндону и без утайки рассказал ему все как было. Поскольку Хилл был стипендиатом, не платившим за обучение, профессор Биндон не предложил ему сесть, и юноше пришлось исповедоваться, стоя перед профессорским столом.

– Прелюбопытная история, – изрек профессор Биндон, собираясь с мыслями и гадая, как этот инцидент может отразиться на нем самом, и затем дал волю своему гневу: – История из ряда вон, так сказать. У меня не укладываются в голове ни ваш поступок, ни ваше признание. Вы из тех студентов… В Кембридже о таком даже подумать было бы… Да, полагаю, мне следовало это предвидеть… зачем вы сжульничали?

– Я не жульничал, – протестующе произнес Хилл.

– Но вы только что заявили обратное.

– Мне казалось, я объяснил…

– Одно из двух: вы либо сжульничали, либо нет…

– Я же сказал, что сделал машинальное движение рукой.

– Я не метафизик, я служитель науки и признаю только факты. Вам было запрещено сдвигать предметное стекло. Вы его сдвинули. Если это не жульничество…

– Будь я жуликом, – возразил Хилл с истерической ноткой в голосе, – неужели я пришел бы сюда и рассказал вам обо всем?

– Ваше раскаяние, конечно, делает вам честь, – признал профессор Биндон, – но не отменяет самого факта.

– Не отменяет, сэр, – ответил Хилл, в полном самоуничижении сдавая позиции.

– Но даже сейчас это создает нам уйму неприятностей. Экзаменационный список придется пересматривать.

– Полагаю, что так, сэр.

– Ах, вы полагаете? Само собой, его придется пересмотреть. И я не вижу способа пропустить вас, не пойдя на сделку с совестью.

– Не пропустить меня?! – вскричал Хилл. – То есть вы меня провалите?

– Таково общее экзаменационное правило. Иначе во что это все превратится? А чего еще вы ожидали? Вы же не хотите избежать ответственности за свой проступок?

– Я думал, что, возможно… – Хилл осекся, затем продолжил: – Вы меня провалите? Я надеялся, что, если расскажу вам все, вы просто аннулируете баллы, начисленные за этот тест.

– Это невозможно! – воскликнул Биндон. – К тому же это все равно позволило бы вам обойти Уэддерберна. Аннулировать баллы за тест! Ишь ты! Официальные правила ясно гласят…

– Но я ведь сам признался, сэр.

– В правилах ничего не сказано о том, каким образом должно быть выявлено нарушение. Они просто предусматривают…

– Это будет для меня полным крахом. Если я провалю этот экзамен, мне не продлят стипендию.

– Вам следовало подумать об этом раньше.

– Но, сэр, войдите в мое положение…

– Я не могу ни во что входить. Профессора в этом колледже – машины. Правила запрещают нам даже выдавать рекомендации студентам при их поступлении на службу. Я – машина, и вы привели меня в действие. Я должен…

– Это очень жестоко, сэр.

– Возможно.

– Если провал неизбежен, мне не остается ничего иного, как не мешкая отправиться домой.

– Это уж как вы сочтете нужным. – Голос Биндона слегка смягчился. Он понимал, что поступил несправедливо, и хотел подсластить горькую пилюлю, не отказываясь при этом от своих прежних слов. – Как частное лицо, – продолжил он, – я полагаю, что ваше признание существенно уменьшает вашу вину. Но вы уже запустили машину, и теперь ей предстоит следовать своим ходом. Я… я очень сожалею о вашем провале.

В приливе противоречивых чувств Хилл не нашелся с ответом. Он вдруг отчетливо, точно наяву, увидел перед собой изборожденное глубокими морщинами лицо старого лендпортского сапожника – своего отца.

– Боже! Ну и глупец же я! – порывисто воскликнул он.

– Надеюсь, – сказал Биндон, – случившееся послужит вам уроком.

Любопытно, однако, что, говоря это, они имели в виду не одну и ту же глупость.

Наступило молчание.

– Я хотел бы денек подумать, сэр, и потом я сообщу вам… ну, об уходе из колледжа, – сказал Хилл, направляясь к двери.

На следующий день место Хилла пустовало. Девушка в очках и в зеленом платье, как обычно, первой принесла новость. Она подошла к Уэддерберну и мисс Хейсман, когда те обсуждали представление «Мейстерзингеров»[118].

– Вы уже слышали? – спросила она.

– О чем?

– О жульничестве на экзамене.

– Жульничестве? – переспросил Уэддерберн, внезапно покраснев. – Каком именно?

– Тот препарат…

– Сдвинут? Не может быть!

– И тем не менее. Срез, который нам запретили трогать…

– Вздор! – воскликнул Уэддерберн. – Как бы не так! И как они это обнаружили? И кого подозревают?

– Мистера Хилла.

– Хилла?

– Мистера Хилла.

– Нет… неужто нашего непорочного Хилла? – продолжал Уэддерберн, приободрившись.

– Я в это не верю, – сказала мисс Хейсман. – Как они узнали?

– И я не верила, – ответила девушка в очках. – Но теперь я знаю это наверняка. Мистер Хилл сам пришел к профессору Биндону и признался.

– Подумать только! – покачал головой Уэддерберн. – Уж кто-кто, а Хилл!.. Впрочем, я никогда особо не доверял этим филантропам по убеждению…

– Вы совершенно уверены? – срывающимся голосом перебила его мисс Хейсман.

– Совершенно. Ужасно, не правда ли? Но, с другой стороны, а чего вы ожидали от сына сапожника?

И тут мисс Хейсман удивила девушку в очках.

– Не важно. Я все равно в это не поверю, – заявила она, и ее смуглое лицо зарделось. – Не поверю до тех пор, пока он сам мне это не скажет – с глазу на глаз. Да и тогда вряд ли поверю. – И, резко повернувшись спиной к девушке в очках, она направилась к своему месту.

– И все же это правда, – сказала девушка в очках, с улыбкой глядя на Уэддерберна.

Но Уэддерберн ничего ей не ответил. Воистину, она была из тех людей, кому, похоже, на роду написано не получать ответов на свои реплики.

1896

История покойного мистера Элвешема

Я записываю эту историю не в расчете на то, что в нее поверят, а чтобы подсказать следующей жертве способ спасения – если оно возможно. Как знать, вдруг кто-нибудь сумеет извлечь для себя пользу из моего несчастья. Мое же собственное положение безнадежно – я это ясно понимаю и до некоторой степени приготовился принять свою участь.

Зовут меня Эдвард Джордж Иден. Я родился в Трентеме[119], в Стаффордшире, где мой отец занимался садоводством. В трехлетнем возрасте я потерял мать, в пятилетнем – отца, и тогда меня усыновил Джордж Иден, мой дядя. Он был человек одинокий, самоучка, и его хорошо знали в Бирмингеме как способного журналиста; он дал мне изрядное образование, воодушевил мечтой преуспеть в обществе и незадолго до кончины, случившейся четыре года назад, завещал мне все свои средства, которые после уплаты положенных сборов составили около пятисот фунтов. Я был в ту пору восемнадцатилетним юнцом. Отписывая мне деньги, дядя советовал потратить их на завершение образования. Я уже избрал для себя профессию врача и вскоре благодаря посмертной щедрости родственника и собственной победе в конкурсе на стипендию стал студентом медицинского факультета Университетского колледжа Лондона[120]. Жил я в то время на верхнем этаже дома номер 11-а по Юниверсити-стрит, в бедно обставленной и продуваемой насквозь комнатушке, окно которой выходило на задний двор магазина Шулбреда[121]. Эта комната служила мне и гостиной, и кабинетом, и спальней – я берёг каждый шиллинг и старался избегать ненужных трат.

Я собирался отнести прохудившиеся ботинки в мастерскую на Тоттенем-Корт-роуд и тут-то впервые повстречал того желтолицего старичка, с которым ныне так неразрывно сплелась моя жизнь. Он стоял на краю тротуара и с нерешительным видом всматривался в номер на двери, как раз когда я ее открыл. Тускло-серые, с краснотой под веками глаза старичка уставились на меня, и его нерешительность тотчас сменилась дружелюбным выражением лица, покрывшегося при этом сеточкой морщинок.

– Вы появились вовремя, – сказал он. – Я забыл номер вашего дома. Здравствуйте, мистер Иден!

Меня несколько удивили непринужденность и осведомленность, сквозившие в его обращении: прежде мне ни разу не доводилось сталкиваться с этим человеком. Кроме того, я ощутил легкую досаду оттого, что меня застали с ботинками под мышкой. От него не укрылось, что я не слишком расположен общаться.

– Гадаете, кто я, черт побери, такой, не так ли? Ваш друг, будьте покойны. Я видел вас раньше, хотя вы не видели меня. Где бы мы могли побеседовать?

Я заколебался. Мне не хотелось, чтобы незнакомый человек видел мою убогую комнатушку наверху.

– Может быть, пройдемся по улице? – предложил я. – К сожалению, я не могу… – Я жестом пояснил, чтó имею в виду.

– Годится, – сказал старичок и огляделся по сторонам. – Куда же именно?

Я поставил ботинки за входную дверь.

– Послушайте, – внезапно произнес он, – мое дело того не стоит. Давайте вместе позавтракаем, мистер Иден. Я стар, очень стар, изъясняюсь с трудом, и голос у меня тонкий, а этот уличный шум…

Уговаривая меня, он положил свою щуплую, слегка дрожавшую руку мне на предплечье.

Я был молод, и пожилой человек вполне мог угостить меня завтраком, однако это внезапное приглашение ничуть меня не обрадовало.

– Я предпочел бы… – начал я.

– Но предпочел я, – перебил он, ухватив меня под руку, – и мои седины заслуживают некоторого уважения.

Я уступил и отправился вместе с ним.

Он повел меня в ресторан Блавитского[122]; я шел неторопливо, стараясь приноровиться к его шагу. Во время завтрака, самого вкусного из всех, что мне доводилось отведать в жизни, он уклонялся от моих наводящих вопросов, зато я смог получше его рассмотреть. У него было чисто выбритое, худое, морщинистое лицо, иссохшие губы, приоткрывавшие ряд вставных зубов, редкие и довольно длинные седые волосы, покатые, согбенные плечи; он казался мне невысоким – хотя, по правде говоря, большинство людей кажутся мне таковыми. Наблюдая за ним, я не мог не заметить, что и он с любопытством изучает меня, каким-то жадным взглядом перебегая с моих широких плеч на загорелые руки, а затем вновь на веснушчатое лицо.

– А теперь, – произнес он, когда мы закурили по сигарете, – мне необходимо объяснить вам суть моего дела. Должен сказать, что я стар, очень стар. – Он ненадолго умолк. – Случилось так, что у меня есть деньги, которые мне нужно передать по наследству, но я бездетен, и оставить их некому.

У меня мелькнула было мысль о надувательстве, и я решил быть начеку, дабы сохранить то, что осталось от моих пятисот фунтов. Он меж тем продолжал распространяться о своем одиночестве и о том, как трудно ему должным образом пристроить свои деньги:

– Я перебирал в уме разные планы, связанные с благотворительными обществами, стипендиями, библиотеками, и наконец пришел к выводу, – тут старик вперился взглядом в мое лицо, – что необходимо подыскать молодого человека, честолюбивого, чистого сердцем, бедного, здорового телом и духом и, коротко говоря, сделать его своим наследником, дать ему все, что у меня есть. – Окончание фразы он произнес дважды и затем продолжил: – Так чтобы он разом избавился от всех невзгод и затруднений, в которых закалялась его личность, и обрел независимость и положение в обществе.

Я постарался изобразить на лице равнодушие и с откровенным лицемерием произнес:

– И вам нужна моя помощь, возможно, мои профессиональные услуги, чтобы найти такого человека?

Старик улыбнулся, глядя на меня поверх сигареты, и я рассмеялся этому молчаливому разоблачению моего незатейливого притворства.

– Какой успех мог бы ждать этого человека! – воскликнул он. – Меня снедает зависть при мысли о том, что я накопил богатство, которое будет тратить другой… Но я, разумеется, поставлю ряд условий. К примеру, наследнику придется принять мою фамилию. Нельзя же ожидать, что получишь все, не дав ничего взамен. И прежде чем отписать ему состояние, мне необходимо узнать его жизнь во всех подробностях. Он должен обладать отменным здоровьем. Мне нужно знать о его наследственности, о том, как умерли его родители – и их родители, досконально изучить его моральные принципы…

Я уже втайне поздравлял себя, но с последними его словами мое ликование несколько улеглось.

– Правильно ли я понимаю, – начал я, – что это я…

– Да, – решительно перебил он. – Вы. Вы.

Я ничего не ответил. Воображение у меня разыгралось вовсю, и даже мой врожденный скептицизм не способен был с ним совладать. Я не испытывал и малой толики благодарности и не знал, что сказать и какие следует подобрать слова.

– Но почему именно я? – изрек я наконец.

Он сообщил, что слышал обо мне от профессора Хаслара, и тот аттестовал меня как здорового и порядочного молодого человека, а старик хотел по возможности оставить свое состояние тому, в чьих физических и моральных качествах можно не сомневаться.

Такова была моя первая встреча со старичком. Он не открыл ничего насчет самого себя, сказал, что покамест не хочет называть свое имя, и, получив от меня ответы на некоторые вопросы, расстался со мной на выходе из ресторана. Я заметил, что, расплачиваясь за завтрак, он извлек из кармана пригоршню золотых монет. Его настойчивость касательно телесного здоровья кандидата в наследники показалась мне странной. Согласно нашему уговору я в тот же день обратился в страховую компанию с ходатайством о страховании моей жизни на крупную сумму, и всю следующую неделю врачи-консультанты этой компании обследовали меня с ног до головы. Но и это не удовлетворило старичка, и он настоял на том, чтобы я прошел повторный осмотр у именитого доктора Хендерсона. Только в пятницу после Троицы он наконец принял решение. Было уже довольно поздно – около девяти вечера, – когда его приход отвлек меня от химических уравнений, которые я зубрил, готовясь к переводному экзамену. Старик стоял в коридоре под тусклой газовой лампой, на лице его отражалась причудливая игра теней. Он как будто ссутулился еще больше, чем в нашу первую встречу, и щеки его слегка впали.

– Дело обстоит удовлетворительно, – заговорил он дрожащим от волнения голосом, – вполне, вполне удовлетворительно. В этот знаменательный вечер вы должны отужинать со мной и отпраздновать ваше… вступление в свои права. – Тут старик закашлялся. – И долго ждать вам не придется, – добавил он, вытирая губы платком и крепко сжимая мою кисть своей длинной сухопарой рукой. – Определенно, долго ждать не придется.

Мы вышли на улицу и подозвали кеб. Я как сейчас помню каждый эпизод того вечера: стремительное, легкое движение экипажа, живой контраст света газовых и масляных ламп и электрических огней, толпы людей на улицах, ресторан на Риджент-стрит, в который мы приехали, и великолепный ужин, что нас там ждал. Поначалу я смущался от взглядов, которые хорошо одетый официант бросал на мой непритязательный костюм, и не знал, куда деть косточки от маслин, но затем шампанское разгорячило мне кровь и я обрел былую уверенность. Старик сперва заговорил о себе. Кто он такой, я узнал еще в кебе: моим новым знакомым оказался Эгберт Элвешем, знаменитый философ, имя которого мне было известно со школьной поры. Казалось невероятным, что тот, чей ум оказал на меня мощное влияние в столь ранние годы, человек, олицетворявший сам дух мысли, обернулся вдруг простоватым дряхлым старичком. Полагаю, всякий молодой человек, неожиданно очутившийся в обществе известных персон, ощущает некоторое разочарование – сродни тому, что испытывал я в тот вечер. Старик тем временем заговорил о будущем, которое, по его словам, ожидало меня вскоре, когда пересохнет слабый ручеек его жизни, о домах, литературной собственности и денежных вложениях; я и не подозревал, что философ может быть так богат. Он наблюдал за тем, как я ем и пью, и в глазах его украдкой мелькала зависть.

– Как сильно в вас желание жить! – воскликнул он и затем со вздохом (мне показалось, то был вздох облегчения) добавил: – Что ж, ждать вам осталось недолго.

– Да, – ответил я, чувствуя, как кружится голова от шампанского, – пожалуй, у меня есть будущее, и весьма славное будущее – благодаря вам. Я буду иметь честь носить вашу фамилию. Но у вас есть прошлое – прошлое, которое стоит всего моего будущего.

Он покачал головой и улыбнулся – как мне почудилось, с полупечальной признательностью за мое льстивое восхищение.

– Будущее, – сказал он. – А скажите по правде, променяли бы вы его на мое прошлое?

Официант подошел к нам с ликерами.

– Пожалуй, вы не откажетесь принять мою фамилию, мое положение, но неужели вы согласились бы – по своей воле – принять и мои годы? – продолжал старик.

– Вместе с вашими успехами, – учтиво ответил я.

Он опять улыбнулся.

– Два кюммеля[123], – обратился он к официанту и сосредоточился на бумажном пакетике, который ранее извлек из кармана, а затем произнес: – Этот час после ужина – время, предназначенное для пустяков. Вот вам образчик моей философии – один из тех, что остались неопубликованными.

Дрожащими желтыми пальцами он развернул пакетик: внутри было немного розоватого порошка.

– Здесь… – сказал он. – Хотя нет, вы сами должны догадаться, что это. Но киньте всего лишь щепотку этого порошка в кюммель – и он превратится в райский напиток.

Наши взгляды встретились, и я увидел нечто загадочное в глубине его больших серых глаз.

Меня несколько покоробило, что этот великий ученый уделяет такое внимание добавкам к ликерам. Но я сделал вид, что очень заинтересован его слабостью, поскольку выпил уже изрядно, чтобы опуститься до столь грубой лести.

Он разделил порошок поровну между нашими стаканами и, внезапно поднявшись с удивительным, необычным достоинством в движениях, протянул мне руку. Я сделал ответный жест, и мы чокнулись.

– За скорое обретение наследства, – сказал он и поднес стакан к губам.

– Нет-нет, – поспешно ответил я. – Только не за это.

Он остановился, держа стакан у подбородка, и пристально посмотрел мне прямо в глаза.

– За долгую жизнь, – произнес я.

Старик помедлил, как будто колеблясь.

– За долгую жизнь! – сказал он с внезапным взрывом смеха, и, глядя друг на друга, мы осушили стаканы.

Он неотрывно смотрел мне в глаза, и, по мере того как я пил, мной завладевало какое-то необычайно сильное чувство. С первого же глотка в голове у меня началась дикая суматоха – мне чудилось, я ощущаю почти физическое колыхание в своем черепе, а в ушах моих поднялся неистовый гул. Я не чувствовал вкуса ароматного напитка, окатившего мою глотку, – я видел только серые глаза старика, глаза, взгляд которых цепко впился в мои. Поглощение ликера, умственное смятение, шум и сумятица в голове, казалось, длились бесконечно долго. По краю сознания скользили, тут же исчезая, причудливые смутные тени полузабытых событий. Наконец старик рассеял эти чары. Громко выдохнув, он опустил свой стакан и поинтересовался:

– Ну как?

– Восхитительно, – ответил я, хотя и не почувствовал вкуса ликера.

Голова у меня кружилась, и я сел. В мыслях моих царил хаос. Потом сознание прояснилось, и я начал воспринимать окружающее в мельчайших подробностях, словно видел все в вогнутом зеркале. Поведение моего спутника как будто изменилось, стало нервным и торопливым. Он вынул часы и, морщась, взглянул на них.

– Семь минут двенадцатого! А я сегодня вечером должен… семь… двадцать пять… вокзал Ватерлоо! Мне нужно уйти немедля.

Старик потребовал счет и принялся с видимым усилием надевать пальто. Ему на помощь пришли официанты. Спустя минуту он уже сидел в кебе, а я прощался с ним, стоя возле экипажа и все еще испытывая странное ощущение детальной ясности, точно я… как бы это сказать… не только смотрел, но и чувствовал сквозь перевернутый бинокль.

– Этот напиток… – начал мистер Элвешем, приложив руку ко лбу. – Мне не следовало предлагать его вам. Завтра у вас будет раскалываться голова. Погодите секунду. Вот. – И он протянул мне плоский конвертик наподобие тех, в которых продают слабительное. – Растворите это в воде и выпейте перед сном. Тот порошок был наркотиком. Но помните: выпить это надо не раньше, чем вы отправитесь спать. От этого ваш ум прояснится. Вот и все. Еще раз вашу руку… Преемник!

Я пожал его дрожавшую кисть.

– До свидания, – произнес старик, и по его поникшим векам я понял, что и он несколько сомлел от своего мутящего разум напитка.

Внезапно встрепенувшись, он вспомнил еще о чем-то, порылся в нагрудном кармане и извлек оттуда другой пакет, на сей раз цилиндрической формы, размерами и контурами напоминавший бритвенный станок.

– Вот, – сказал он. – Чуть не забыл. Не вскрывайте его, покуда я не приду к вам завтра. Но возьмите сейчас.

Пакет оказался такой увесистый, что я едва не уронил его.

– Хорошо! – ответил я, и он улыбнулся мне через окно, меж тем как кебмен легонько стегнул кнутом дремавшую лошадь.

Белый пакет, который дал мне старик, был скреплен красными печатями с обеих сторон и посредине.

– Если там не деньги, – сказал я себе, – то или платина, или свинец.

Я крайне осторожно опустил пакет в карман и, все еще чувствуя головокружение, пошел домой сквозь толпу гуляющих по Риджент-стрит и по темным закоулкам, пролегавшим за Портленд-роуд. Я очень живо помню, какие диковинные ощущения испытывал во время этой прогулки. Я сохранял ясность сознания в достаточной мере, чтобы заметить причудливое состояние своего ума и задаться вопросом, не было ли выпитое мной снадобье опиумом – средством, совершенно мне незнакомым. Мне нынче трудно описать, сколь необычным было мое тогдашнее состояние; в общих чертах его можно определить как умственную раздвоенность. Проходя по Риджент-стрит, я пребывал в странном убеждении, что это вокзал Ватерлоо, и меня так и подмывало войти в здание Политехникума[124], словно в вагон поезда. Я протер глаза: передо мной была Риджент-стрит. С чем это можно сравнить? Ну представьте себе искусного актера, он спокойно глядит на вас, потом делает гримасу – и вот это уже другой человек! Не будет ли слишком вычурным сказать, будто мне почудилось, что с Риджент-стрит в тот миг случилось нечто подобное? Затем, когда я убедился, что это все та же Риджент-стрит, в сознании моем неожиданно всплыли и стали сбивать меня с толку какие-то фантастические воспоминания. «Тридцать лет назад, – подумал вдруг я, – мы с братом поссорились на этом месте». Тут я разразился смехом, к удивлению и удовольствию сборища ночных бродяг. Тридцать лет назад меня еще не было на свете, и у меня никогда не было брата. Порошок, несомненно, легко вызывал умственное помрачение, ибо горькая тоска об утраченном брате не отпускала меня. Когда я оказался на Портленд-роуд, расстройство рассудка приняло иной характер. Я начал сравнивать нынешний вид улицы с прежним и припоминать когда-то располагавшиеся на ней магазины. Спутанность и беспокойство мысли довольно легко объяснить, если вспомнить о выпитом мной ликере, но меня озадачивали эти на удивление яркие иллюзорные воспоминания – и не только те, что вкрались в мой мозг, но и те, что норовили ускользнуть. Остановившись у магазина живой природы Стивенса, я силился припомнить, что связывает меня с его владельцем. Мимо проехал автобус – и это прозвучало как грохот проходящего поезда. Я как будто нырнул в темный глубокий колодец в поисках воспоминаний.

– Конечно, – сказал я в конце концов, – он ведь обещал дать мне завтра трех лягушек. Как я мог забыть?

Развлекают ли сейчас детей туманными картинами?[125] Среди тех, что я помню, была одна, где вначале появлялось нечто вроде смутного призрака, который потом рос и сменялся другим. Точно так же теперь мне казалось, будто мои призрачные новые ощущения ведут борьбу с прежними, привычными для меня.

Я шел по Юстон-роуд в сторону Тоттнем-Корт-роуд, растерянный и слегка испуганный, и едва ли замечал, что следую странной дорогой, – ведь обычно я пересекал по пути целую сеть закоулков. Свернув на Юниверсити-стрит, я понял, что запамятовал номер своего дома. Лишь огромным усилием воли я вспомнил номер 11-а, да и то мне словно бы кто-то подсказал его – но кто именно, я забыл. Я старался привести мысли в порядок, перебирая в памяти происходившее за ужином, однако – хоть убейте! – не мог представить себе лицо человека, который меня угощал. Мне являлись только блеклые очертания – так видишь собственное отражение в оконном стекле. На месте мистера Элвешема я, впрочем, и видел самого себя, сидящего за столом, с блестящими глазами, разомлевшего и говорливого.

– Надо принять тот второй порошок, – сказал я себе. – Это становится невыносимым.

Ища свои спички и свечу, я сунулся не в ту часть передней, а потом засомневался, на каком этаже находится моя комната.

– Я пьян, – констатировал я. – Определенно. – И, словно в подтверждение этой мысли, без всякой причины споткнулся о ступеньку лестницы.

На первый взгляд моя комната показалась мне незнакомой.

– Что за вздор! – пробормотал я, оглядываясь по сторонам. Усилием воли мне как будто удалось вернуться в действительность, и странная фантазия сменилась привычной обстановкой. Вот хорошо знакомое зеркало, за край рамы которого засунуты мои записи о свойствах белков, вот моя повседневная одежда, как всегда раскиданная по полу. И тем не менее во всем этом чувствовалось что-то нереальное. Я не мог отделаться от засевшего в голове нелепого убеждения, будто нахожусь в поезде, только что остановившемся на какой-то незнакомой станции, и глазею в окно вагона. Пытаясь избавиться от иллюзии, я крепко сжал руками спинку кровати. «Может быть, это ясновидение, – подумалось мне. – Надо будет написать в Общество психических исследований»[126].

Я положил запечатанный сверток на туалетный столик, сел на кровать и начал снимать ботинки. Казалось, картина моих нынешних ощущений написана поверх другой и та настойчиво старается проступить сквозь первую.

– Черт побери! – воскликнул я. – Я что, спятил или впрямь нахожусь сразу в двух местах?

Наполовину раздевшись, я высыпал порошок в стакан. Он зашипел в воде, окрасив ее в флуоресцентный янтарно-желтый цвет. Я выпил все до дна, и, не успел я лечь, мой ум успокоился. Едва коснувшись щекой подушки, я провалился в глубокий сон.

Пробудившись внезапно, я обнаружил, что лежу на спине. Во сне мне мерещились какие-то диковинные твари. Каждому, вероятно, знакомы такие гнетущие, тревожные сновидения, которые продолжают странным образом тяготить человека даже наяву. Во рту у меня чувствовался необычный привкус, руки и ноги затекли, по коже пробегал озноб. Я лежал неподвижно, не поднимая головы от подушки, и ждал, что отчужденность и страх, возможно, пройдут и мне снова удастся вздремнуть; но вместо этого непонятные ощущения только нарастали. Поначалу я не замечал, что вокруг меня что-то не так. Комната была едва освещена, практически тонула во тьме, и мебель проступала в виде смутных пятен абсолютной черноты. Натянув одеяло на лицо до самых глаз, я всматривался во мрак.

Мне взбрело в голову, будто кто-то проник ко мне в комнату и украл пакет с деньгами, но, немного полежав и стараясь ровно дышать, чтобы вызвать сон, я понял, что это всего лишь плод моего воображения. Однако меня не отпускала тревожная уверенность: что-то случилось. С трудом оторвав голову от подушки, я вперил взор в темноту. Причины своего беспокойства я не понимал. Я вглядывался в тусклые очертания предметов и по большей или меньшей плотности мрака угадывал, где находятся шторы, стол, камин, книжные полки и так далее. Затем что-то в расположении этих темных пятен показалось мне непривычным. Может быть, кровать повернута изголовьем в другую сторону? Вон там должны быть полки с книгами, но там неясно высилось нечто мертвенно-бледное и ничуть на них не похожее, – да и для рубашки, брошенной на спинку стула, оно было чересчур велико.

Преодолевая ребяческий страх, я сбросил одеяло и свесил ноги со своей низкой кровати; но, вместо того чтобы коснуться пола, они едва достигли кромки матраса. Я сделал, так сказать, вторую попытку – придвинулся к краю кровати. Возле нее на сломанном стуле должны были находиться свеча и спички. Я протянул руку и… не нащупал ничего. Пошарив в темноте, я наткнулся на какую-то тяжелую и плотную занавесь, зашуршавшую, когда ее коснулись мои пальцы. Я ухватился за нее и потянул на себя; оказалось, что это полог над изголовьем моей кровати.

Теперь я окончательно проснулся и начал осознавать, что нахожусь в незнакомой комнате. Я был озадачен. Я попытался мысленно восстановить обстоятельства минувшего вечера и с удивлением обнаружил, что помню все как нельзя более отчетливо: ужин, передачу пакетиков, мои гадания касательно того, опоили меня или нет, медлительность, с которой я раздевался, прохладу подушки в тот момент, когда я коснулся ее разгоряченной щекой. Внезапно я засомневался: было ли это накануне или днем раньше? Так или иначе, комната была мне незнакома, и я понятия не имел, как в ней очутился. Туманный бледный силуэт становился все бледнее, и я догадался, что это окно, а возле него – темный овал туалетного зеркала, где отражался тусклый свет зари, проникавший сквозь шторы. Я встал – и поразился необычному чувству слабости и неуверенности, которое при этом испытал. Вытянув перед собой дрожащие руки, я медленно двинулся к окну, но все же наткнулся на стул и ушиб колено. Я пошарил вокруг зеркала (которое оказалось очень широким и украшенным изящными латунными подсвечниками), чтобы найти шнурок от шторы. Шнурка я не отыскал, но случайно поймал пальцами кисточку шторы, и та, щелкнув пружиной, поднялась.

Из окна мне открылся совершенно неведомый вид. Ночь выдалась пасмурная, и сквозь серую пелену кустистых облаков едва пробивались робкие лучи рассвета. У самого горизонта облачный покров был окаймлен багряной полосой. Ниже все тонуло в полумгле: дымчатые холмы, расплывчатая громада домов с остроконечными башенками, деревья, похожие на чернильные пятна, а под окном – сплетение темных кустов и бледно-серые дорожки. Все выглядело столь незнакомым, что на миг мне почудилось, будто я все еще сплю. Я ощупью исследовал туалетный столик: похоже, он был сделан из полированного дерева и довольно затейливо обставлен – там находились хрустальные флакончики и щетка для волос. Кроме того, на блюдечке лежала какая-то странная вещица подковообразной формы, с гладкими твердыми выступами. Ни спичек, ни подсвечника я отыскать не смог.

Я снова обвел взглядом комнату, и теперь, когда штора была поднята, неясные призраки предметов, составлявших интерьер, выступили из темноты: внушительная кровать с пологом и камин с широкой белой полкой, отливавшей мраморным блеском.

Я прислонился к туалетному столику, закрыл и снова открыл глаза и попытался собраться с мыслями. Все происходящее выглядело слишком реальным, чтобы счесть это сном. Я был готов поверить, что от выпитого накануне странного напитка в моей памяти образовался какой-то провал и что, возможно, я уже вступил в права наследства, а затем внезапно забыл обо всем случившемся с того момента, как на меня свалилось нежданное счастье. Может быть, ситуация прояснится, если я немного подожду? Однако воспоминание об ужине со старым Элвешемом оставалось необычайно свежим и ярким. Шампанское, внимательные официанты, порошок, напитки – я мог бы с уверенностью заключить пари, что все это было лишь несколько часов назад!

А потом произошло нечто столь заурядное и вместе с тем столь ужасное, что я и поныне содрогаюсь, обращаясь мыслями к той минуте. Я заговорил вслух.

– Как, черт возьми, я здесь очутился?.. – спросил я себя.

И голос был не мой!

Голос был не мой – он звучал много тоньше и иначе резонировал в моей черепной коробке, дикция была нечеткой. Стараясь успокоиться, я схватился одной рукой за другую – и ощутил хрупкую стариковскую кость под складками дряблой кожи.

– Несомненно, – произнес я тем жутким голосом, который неведомо как поселился у меня в гортани, – несомненно, это сон!

Быстрым, почти инстинктивным движением я сунул в рот пальцы. Мои зубы исчезли. Кончики пальцев нащупали только мягкие края сморщенных десен. От страха и отвращения мне сделалось дурно.

Я ощутил жгучее желание увидеть себя, чтобы немедля удостовериться в той ужасной, омерзительной перемене, какую претерпел мой облик. Пошатываясь, я добрел до каминной полки и принялся шарить по ней, ища спички. Тем временем из горла моего вырвался лающий кашель, и я плотнее запахнул толстую фланелевую ночную рубашку, которая, как оказалось, была на мне надета. Спичек я не обнаружил – и вдруг осознал, что руки и ноги у меня закоченели. Шмыгая носом, кашляя и, вероятно, слегка постанывая, я поплелся обратно к кровати. «Несомненно, это сон, – жалобно твердил я снова и снова, водворяя себя в постель, – несомненно, сон». В этом повторении одного и того же читалось старческое слабоумие. Укрывшись чуть ли не с головой одеялом и засунув дряблые руки под подушку, я вознамерился успокоиться и заснуть. Без сомнения, все это был только сон. Утром он развеется, и я проснусь сильным и бодрым, найду себя таким же юным и жадным до знаний, как и прежде. Я закрыл глаза, задышал ровнее и, когда это не помогло, начал не торопясь возводить в разные степени число три.

Однако то, чего я так сильно желал, не приходило. Заснуть я не мог. И моим сознанием все прочнее завладевала мысль о том, что постигшая меня перемена – это неумолимая реальность. Вскоре я заметил, что лежу широко раскрыв глаза, позабыв про степени числа три, и ощупываю сухощавыми пальцами сморщенные десны. Я действительно разом и совершенно неожиданно для себя самого превратился в старика. Каким-то непостижимым образом я проскочил через всю свою жизнь до самой старости; каким-то обманным путем меня лишили всего лучшего, что есть в жизни, – любви, борьбы, силы и надежды. Я зарылся лицом в подушку, стараясь убедить себя, что такие галлюцинации возможны. За окном неприметно, но неуклонно светало.

Наконец, отчаявшись уснуть, я сел в постели и огляделся по сторонам. Холодный полусвет позволял осмотреть комнату. Она была просторна и хорошо обставлена – лучше всех других комнат, в которых мне когда-либо доводилось спать. На маленькой стойке в нише стены смутно виднелись свеча и спички. Я сбросил одеяло и, ежась от сырости, неизбежной ранним утром даже в летнюю пору, встал и зажег свечу. Затем, дрожа так сильно, что гаситель для свечи задребезжал на своем зубце, я неверным шагом проследовал к зеркалу и увидел… лицо Элвешема! Я смутно предчувствовал это, но тем не менее увиденное было ужасно. Он и прежде казался мне физически слабым и жалким, но теперь, когда я увидел его одетым только в грубую фланелевую ночную рубашку, распахнутую и открывавшую тощую шею, теперь, когда это было мое собственное тело, – я не в силах описать его безнадежную дряхлость. Впалые щеки, беспорядочные пряди грязноватых седых волос, мутные слезящиеся глаза, дрожащие сморщенные губы, приоткрывающие влажную розовую полость рта и жуткие темные десны… Вы, пребывающие и сознанием, и телом в своем естественном возрасте, не в состоянии представить себе, что означало для меня это дьявольское заточение. Быть молодым, полным желаний и энергии юности, – и оказаться запертым и раздавленным в этой шаткой телесной развалине!..

Но я отвлекся от своего рассказа. Метаморфоза, которая со мной произошла, на какое-то время, по-видимому, повергла меня в полное смятение. Уже совсем рассвело, когда я несколько пришел в себя и ко мне вернулась способность рассуждать. Каким-то непостижимым образом я изменился, хотя как это было проделано, если не волшебством, сказать не берусь. Только теперь мне открылась дьявольская хитрость Элвешема. Я вдруг со всей очевидностью понял, что, так же как я оказался в его теле, он завладел моим телом, моей силой и, стало быть, моим будущим. Но как доказать это? Даже мне самому, когда я размышлял об этом, случившееся казалось столь невероятным, что у меня голова пошла кругом и я вынужден был себя ущипнуть, снова ощупать свои беззубые десны, опять посмотреться в зеркало и потрогать предметы вокруг – и только тогда смог трезво взглянуть в лицо фактам. А что, если вся моя жизнь была галлюцинацией? А что, если я на самом деле – Элвешем, а он – это я? А что, если Иден всего лишь привиделся мне во сне? Существовал ли вообще на свете какой-то Иден? Но, будь я Элвешемом, я бы помнил, где находился накануне утром, как называется город, в котором я жил, и те события, что предшествовали моему сновидению. Я барахтался в паутине разноречивых догадок, и мне пришло на ум странное раздвоение моих воспоминаний минувшим вечером. Но теперь сознание мое было ясным. У меня не возникало даже тени каких-либо воспоминаний, которые не имели бы отношения к Идену.

– Так и спятить недолго! – вскричал я своим новым, тонким голосом. Шатаясь, я поднялся, подтащил свое ослабевшее и отяжелевшее тело к умывальнику и окунул седую голову в таз с холодной водой. Потом, вытираясь полотенцем, я вновь принялся думать. Но это было напрасно. Вне всяких сомнений, я ощущал себя Иденом, а не Элвешемом. Но Иденом в теле Элвешема!

Родись я в какую-нибудь другую эпоху, я счел бы себя заколдованным и смирился бы со своей долей. Но в наше скептическое время не принято верить в чудеса. Здесь был налицо некий психологический фокус. И то, что проделали одно зелье и один пристальный взгляд, могут отменить другое зелье и другой пристальный взгляд – или какое-то иное средство в подобном роде. Людям и прежде случалось терять память. Но обмениваться воспоминаниями, как зонтиками!.. Я рассмеялся – и, увы, это был не здоровый смех, а хриплое старческое хихиканье. Я вообразил, как старик Элвешем потешается над моей плачевной участью, и меня охватил порыв несвойственного мне гнева. Я начал лихорадочно надевать на себя то, что валялось на полу, и, только завершив туалет, заметил, что облачен во фрачную пару. Открыв шкаф, я нашел там повседневную одежду – клетчатые брюки и старомодный шлафрок. Я водрузил на свою почтенную голову почтенную курительную шапочку[127] и, слегка покашливая от усердия, проковылял на лестничную площадку.

Было, вероятно, без четверти шесть; шторы на окнах были опущены, и в доме стояла тишина. Площадка оказалась просторной, широкая, устланная роскошным ковром лестница уходила вниз, в темный холл, приоткрытая дверь напротив позволяла разглядеть бюро, вращающуюся книжную этажерку, спинку рабочего кресла и многочисленные полки, забитые томами в изящных переплетах.

– Мой кабинет, – пробормотал я и поплелся через площадку. Но звук собственного голоса подал мне одну мысль, и, вернувшись в спальню, я вставил зубные протезы, которые без труда заняли свое привычное место.

– Так-то лучше, – сказал я, поскрежетал зубами и снова направился в кабинет.

Ящики бюро были заперты, откидная крышка его – тоже. Ключей в кабинете, равно как и в карманах брюк, я не обнаружил. Я опять проследовал в спальню и обшарил карманы фрака, а потом и всей прочей одежды, имевшейся в комнате. Меня одолевало нетерпение, и после моих розысков спальня, вероятно, приобрела такой вид, будто в ней побывали грабители. Я не нашел не только ключей – ни единой монеты, ни одного клочка бумаги, словом, ничего, кроме чека за вчерашний ужин.

На меня вдруг навалилась странная усталость. Я сел и уставился на разбросанную там и сям одежду с вывернутыми наружу карманами. Умоисступление, в котором я пребывал поначалу, прошло. С каждой минутой я все яснее сознавал, как досконально мой враг продумал свой план, и все отчетливее видел безнадежность собственного положения. Через силу поднявшись, я торопливо захромал обратно в кабинет. На лестнице служанка поднимала шторы. Полагаю, выражение моего лица ее изумило. Я закрыл за собой дверь кабинета и, схватив кочергу, атаковал запертое бюро. За этим занятием меня и застигли. Крышка бюро была расколота, замок взломан, письма извлечены из ящиков и разбросаны по комнате. В приступе старческой злобы я раскидал перья и опрокинул чернильницу. Вдобавок оказалась разбита большая ваза, стоявшая на каминной полке; как это случилось, мне неведомо. Я не нашел ни чековой книжки, ни денег, ни сколь-либо полезных указаний на что-то, что могло бы вернуть мне мое тело. В бешенстве я крушил ящики бюро, когда в кабинет ворвался дворецкий с двумя служанками.

Таковы подлинные обстоятельства моего превращения. Моим отчаянным признаниям никто не верит. Меня принимают за безумца, и даже сейчас я нахожусь под присмотром. Однако я пребываю в совершенно здравом рассудке, и, желая доказать это, я сел и записал в подробностях все, что со мной произошло. Пусть читатель сам решит, есть ли в логике или манере приведенного выше рассказа хоть намек на безумие. Я молодой человек, запертый в теле старика. Но всем вокруг этот неоспоримый факт представляется невероятным. Естественно, я кажусь сумасшедшим тем, кто в это не верит; естественно, я не знаю, как зовут моих секретарей, слуг и соседей, не знаю врачей, что приходят меня обследовать, не знаю названия городка, в котором нахожусь (где бы он ни был). Естественно, я чувствую себя потерянным в собственном доме и страдаю от множества различных неудобств. Естественно, я задаю в высшей степени странные вопросы. Естественно, я кричу и плачу и испытываю приступы уныния. У меня нет ни наличных денег, ни чековой книжки. Банк не признает моей подписи, поскольку у меня, полагаю, все еще почерк Идена, пусть и несколько изменившийся из-за слабости мышц. Люди, что присматривают за мной, не позволят мне самому пойти в банк; да, по правде говоря, в этом городке, вероятно, и банка-то нет, а мой текущий счет открыт в каком-то районе Лондона. Похоже, Элвешем скрывал от своих домочадцев имя своего поверенного – я ничего толком об этом не знаю. Элвешем, разумеется, усердно изучал психологию и психиатрию, и мои рассказы о случившемся лишь сильнее убеждают всех вокруг, что я сошел с ума от долгих раздумий над тайнами человеческой психики. Воистину, тождество личности – не более чем пустая фантазия! Два дня назад я был цветущим юнцом, у которого вся жизнь была впереди; а сейчас я – злобный старик, неопрятный, несчастный, отчаявшийся, блуждающий по огромному роскошному чужому дому под пристальными взглядами людей, которые боятся и сторонятся меня, как безумца. А Элвешем в Лондоне начинает жить заново в крепком молодом теле, с мудростью и знаниями, накопленными за семьдесят лет. Он украл мою жизнь.

Я плохо представляю себе, как такое стало возможным. В кабинете я нашел горы рукописных заметок, по большей части относящихся к психологии памяти; в некоторых из них содержатся вычисления или шифровальные знаки, решительно непонятные для меня. Отдельные пассажи указывают на то, что Элвешема занимала также философия математики. Насколько я понимаю, он переместил всю совокупность своих воспоминаний, составлявших его личность, из этого дряхлого иссушенного мозга в мой – и сходным образом перенес мои воспоминания в отвергнутую им телесную оболочку. Фактически мы поменялись телами. Но как подобный обмен стал возможен, я не в силах уразуметь. Всю свою сознательную жизнь я был материалистом, однако здесь мне неожиданно довелось столкнуться с явным случаем отделения духа от материи.

Я собираюсь осуществить один отчаянный эксперимент и, как только закончу писать, примусь за дело. Этим утром при помощи кухонного ножа, втихаря утащенного во время завтрака, мне удалось взломать потайной, но довольно приметный ящик в этом чертовом бюро. Внутри я не обнаружил ничего, кроме зеленого стеклянного флакончика с белым порошком. На горлышке флакона имеется ярлычок, на котором написано лишь одно слово: «Освобождение». Возможно – и даже весьма вероятно, – это яд. Я сознаю, что Элвешем подсунул мне яд, более того, я был бы уверен, что таким образом он намеревался разделаться с единственным свидетелем против него, не будь флакончик так тщательно припрятан. Этот человек фактически решил проблему бессмертия. Если не произойдет чего-то непредвиденного, он будет жить в моем теле, покуда оно не состарится, а затем отбросит его и, найдя себе новую жертву, присвоит ее силу и молодость. Памятуя о его бессердечии, я страшусь при мысли о том, как он станет от раза к разу набираться опыта, который… Как давно уже он перепрыгивает из одного тела в другое?..

Но я устал писать. Порошок, похоже, легко растворяется в воде… И не сказать, что раствор неприятен на вкус.

На этом рассказ, найденный на письменном столе мистера Элвешема, обрывается. Его бездыханное тело лежало между столом и креслом, отброшенным назад, очевидно, в предсмертных конвульсиях. Вся эта история была нацарапана карандашом, неровным почерком, ничуть не похожим на обычный аккуратный почерк покойного. Остается упомянуть еще два примечательных факта. Не подлежит сомнению, что между Иденом и Элвешемом существовала какая-то связь, поскольку все состояние последнего было завещано молодому человеку. Однако он не получил наследства. К тому моменту, когда Элвешем покончил с собой, Иден, как ни странно, был уже мертв. Сутками раньше на оживленном перекрестке Гауэр-стрит и Юстон-роуд его сбил кеб; смерть оказалась мгновенной. Так что единственного человека, который мог бы пролить свет на это фантастическое повествование, расспросить уже невозможно. И потому без дальнейших пояснений я оставляю приведенную выше необыкновенную историю на суд читателя.

1896

Сокровище раджи

Между Джейхуном и Бимабуром[128], что стоят на склонах Гималаев, между джунглями и высокогорьем, густо поросшим сосной и кедром, правил некогда мелкодушный раджа, о чьем невиданном сокровище собираюсь я поведать. Поговаривали, что несметным было то сокровище, ибо во всю бытность свою правителем раджа благоденствовал. Селение Миндапур[129] при нем за короткое время превратилось в город – и какой город! Приземистые глинобитные хижины, над которыми вознесся его дворец из нетесаного камня, сменились двухэтажными домами. В центре города, где раньше вел дела всего один торговец, вырос целый базар, подобно тому как в раковине устрицы вырастает жемчужина. На высоком берегу реки был выстроен богатый храм, и путь через ущелье стал безопасен. Теперь у колодцев собирались торговцы и факиры[130], разный люд непрерывно приезжал и уезжал, а дважды в сей город, скрытый за кедровыми лесами, даже наведывались белые миссионеры. Улочки заполонили домашние птицы, ребятня, маленькие рыжие собачки, а в воздухе завитали всевозможные запахи густонаселенного города. И вот в пору его наивысшего расцвета возникла легенда о сокровищах раджи.

То был дородный человек с землистым лицом, длинной, черной, но неуклонно седевшей бородой, толстыми губами и бегающими глазками. Он вел чрезвычайно благочестивую жизнь, однако как правитель действовал резко и непредсказуемо. Никто не смел ему перечить даже в мелочах. Голам Шах, визирь, был всего лишь слугой, исполнителем приказаний, а Самуд Сингх, придворный конюший, муштровал войско. Оба служили орудиями высшей воли господина, дубинками, которые он мог сломать, если того пожелает. Детей у раджи не было. Молодой кузен, Азим Хан, боялся его и лишь в самых сокровенных своих помыслах отваживался мечтать, чтобы раджа умер и дал дорогу наследникам.

Трудно сказать, когда поползли первые слухи о том, что раджа небольшого Миндапура копит сокровища. Никто не знает, кто и где впервые о том заговорил. Быть может, купцы, что приезжали к радже. Началось это задолго до истории с сейфом. Поговаривали, что раджа купил и спрятал рубины, а потом и золотые украшения, жемчуга да алмазы из Голконды[131] и всевозможные драгоценные камни. Даже заместитель верховного комиссара в Аллапуре[132] слыхал ту легенду. В конце концов она вернулась во дворец, и Азим Хан, кузен, наследник и номинальный главнокомандующий войска, и Голам Шах, главный министр, высказали друг другу свои догадки.

– У него есть что-то новенькое. Определенно есть, но мне он не показывает, – пожаловался Голам Шах.

Азим Хан хитро на него посмотрел.

– Я рассказал тебе то, что слышал. Сам я ничего не знаю.

– Расхаживает туда-сюда и напевает себе под нос, – задумчиво продолжал Голам. – Будто предвкушает удовольствие.

– Поговаривают, что это новые рубины, – мечтательно произнес Азим и повторил слово, ласкающее слух наследника: – Рубины.

– Все началось после приезда того англичанина, – сказал Голам, – три месяца назад. Здоровенный старик, но не морщинистый, как все старики, а краснолицый, волосы рыжие с проседью, гладкая кожа и выпирающее пузо. Напоминает слона или гору глины. А смех столь громкий, что на улицах останавливались послушать. Приехал, посмеялся, а когда уходил, они с раджой смеялись вместе…

– Кто же он? – спросил Азим.

– Наверное, торговец алмазами или рубинами. Есть такие у англичан?

– Я б его расспросил, коли увидел! – сказал Азим.

– Уехал с золотом, – прибавил Голам.

Оба умолкли. Со стороны водяной мельницы слышался мерный стук колеса да умиротворяющий гул голосов, который то усиливался, то затихал.

– После отъезда англичанина он и переменился, – снова заговорил Голам. – Прячет что-то в складках халата. Рубины, что ж еще!

– И закопать не приказал? – удивился Азим.

– Прикажет еще. Потом захочет выкопать и полюбоваться, – ответил умудренный опытом Голам. – Я подхожу к нему как можно незаметнее. Иногда совсем близко. Так он подпрыгивает на месте…

– Старый стал и нервный, – заметил Азим.

После некоторого молчания Голам вернулся к тому, что занимало все его мысли, и произнес, разглядывая свои перстни:

– До англичанина не было у нас нервных и старых раджей.

Итак, все это случилось еще до прибытия сейфа. А прибыл он в сундуке, какого прежде не видывали в Гималайских горах. Для слона он был слишком тяжкой ношей даже на равнине. Много дней груз находился в пути. В Аллапуре собралась целая толпа зевак, чтобы поглазеть, как сейф повезут по железной дороге. А в горы его поднимали слоны и огромное количество людей. Когда же этот сундучище открыли в приемной зале, внутри оказался огромный железный ящик. Молва гласила, что его выковали английские колдуны специально по заказу раджи, чтобы хранил тот свое сокровище во дворце и спал спокойно. Сейф был столь прочен, что об его углы сточились бы самые крепкие пилки, и столь надежен, что, пальни в него из пушки, ничего бы ему не сделалось. Запирался он на волшебный замок. Было некое слово, не известное никому, кроме раджи. Этим-то словом да маленьким ключиком, что висел у раджи на шее, и отпирался замок, а иначе – никак.

Раджа приказал встроить сейф в стену комнатки позади приемной залы. И ревниво наблюдал за работой. А после стал наведываться в комнатку каждый день, и, когда возвращался, глаза его блестели.

– Сокровища пересчитывает, – говорил Голам Шах, стоя за пустым троном.

С той поры раджа переменился. Дотоле хитрый и уклончивый, он стал вспыльчивым и прямолинейным. Суждения высказывал резкие, а вскоре приближенные заметили в его действиях несомненные признаки скупости. Более того, к радости Голама Шаха, раджа невзлюбил Азима Хана. Как-то раз принялся распекать его в приемной зале и необычно хриплым, но уверенным голосом не единожды повторил, мол, у Азима Хана жалкая душонка, которая и пол-анны[133] не стоит.

А когда в эти закатные дни правления раджи к нему приезжали купцы, он уединялся с ними в сокровищнице и говорил так тихо, что в приемной зале никто не мог ничего разобрать. Голам Шах, Азим Хан и примкнувший к тайному собранию Самуд Сингх обсуждали эти визиты с затаенной радостью.

– Там и вправду сокровище, – утверждал Азим. – Путники у колодца сказывали. Тибетские торговцы прослышали о богатствах и прибыли сюда с драгоценным товаром, а после уехали, никому ничего не сказав.

То и дело немой негр с равнин привозил радже тайные посылки.

– Новая драгоценность, – шептались в городе.

– Пчелка тащит мед в улей, – сказал Азим Хан, наследник раджи, сидя в покоях Голама Шаха. И поскольку был слишком труслив для заговорщика, добавил: – А мы подождем, подождем.

Даже некие странники с Декана[134] подробно сказывали о рубинах и сокровищах раджи. Однако тот был столь осторожен, что ни Азим Хан, ни Голам Шах ни разу не видели растущие груды драгоценностей в сейфе.

Раджа всегда наведывался в комнатку один и запирал дверь на два замка, прежде чем приблизиться к сейфу и произнести волшебное слово. Министры, советники и стражи за занавешенной дверью, переглядываясь, изо всех сил напрягали слух.

Изменилась не только манера раджи вести государственные дела, но и его внешность.

– Стареет. Да так быстро! Время почти пришло, – шептал Самуд Сингх.

Руки у раджи дрожали, походка бывала нетвердой, и память странным образом подводила. Идя из сокровищницы, он крепко хватался за занавесь, а на ступенях трона спотыкался.

– Глаза уж не те, – говорил Голам. – Глядите! Тюрбан набекрень. Сонный по утрам, еще до жары. И рассуждает, что дитя неразумное.

Было больно видеть, что резко дряхлеющий старец управляет целым народом.

– Он так еще с десяток лет протянет, – сетовал Голам Шах.

– Сокровища копит, а войску своему не платит! – возмущался Шер Али в караульной.

Это стало началом конца.

Умами воинов, мулл и евнухов завладела мысль о сокровище. Почему раджа не приказал закопать его понадежнее, как в свое время сделал его отец, и не расправился собственноручно с теми, кто исполнял приказ?

– Этот копит, потому что предыдущий раджа когда-то и его тоже провел, да только жизнь ему богатства не спасли, – со смешком сказал Самуд.

Голам Шах тем временем укреплял мятежные настроения: то там то сям шепнет, что, мол, вон у раджи какие сокровища, я сам видел.

Дворцовый переворот произошел неожиданно и быстро. Было условлено, что, как только старый одинокий раджа испустит дух, будет подан сигнал выстрелом из решетчатого окна гарема, и протрубят горны, и на площади перед дворцом сипаи[135] выстрелят из пушки в воздух. Убийство свершилось в темноте, если не считать маленького красного светильника в углу. Азим встал коленом на мертвого кузена, схватился за мокрую от крови бороду и для надежности перерезал ему горло. Это было так просто! И почему он столько ждал?! Азим вскинул в воздух руки, обагренные горячей кровью, радуясь тому, что наконец-то он – раджа, и по длинной галерее, освещенной слабым лунным светом, поспешил за Голамом, Самудом и евнухами в приемную залу.

Вдалеке прозвучал ружейный выстрел, и вскоре послышались первые звуки просыпавшегося города. У одного из евнухов был в руках железный прут, а у Самуда – пистолет. Он прострелил и сорвал замки сокровищницы, а евнух вышиб дверь. Все вбежали в комнатку, и никто не пропустил Азима вперед. Внутри было темно, и второй евнух неохотно пошел за факелом, опасаясь, что заговорщики откроют сейф без него.

Однако его беспокойство оказалось напрасным. Главным событием той ночи стало наглядное подтверждение непревзойденных достоинств, которыми обладают сейфы фирмы «Чоббс»[136]. Стычка между сипаями и простыми жителями Миндапура не заслуживает подробного рассказа. Упомянем лишь, что в народе нового раджу не любили. Заговорщики сняли ключ с шеи мертвого правителя и испробовали немало волшебных английских слов, которые знал Самуд Сингх. Даже такие, как «давай» и «черт возьми». Тщетно.

Наступило утро, но сейф оставался все так же надежно заперт и упорно хранил свою тайну. Деревянная рама была разнесена в щепки, от стены отбиты огромные куски камней, железная дверца испещрена вмятинами, а пол усеян искрошенными в труху пилками. Голаму понадобилась вся его находчивость, чтобы объяснить неудачу солдатам и муллам. Дело крайне трудное, ибо ни при каких иных обстоятельствах вознаграждение не требуется так быстро, как при государственном перевороте.

Несколько следующих дней весь Миндапур пребывал в напряжении. В одном сомневаться не приходилось: Азим Хан оказался никчемным правителем. Поначалу войско не поверило в невиданную прочность сейфа и в западной манере настаивало на том, что нужно проверить утверждения нового раджи. Запротестовал и простой люд, а затем гонец принес тревожную весть: из Аллапура едет новый заместитель комиссара в сопровождении своих солдат, дабы убедиться, что в Миндапуре действительно произошел государственный переворот, как сообщили Голам Шах и Самуд Сингх от имени Азима.

Новоиспеченный заместитель комиссара был совсем молодым человеком. Его лицо частично скрывал пробковый шлем, а душу переполняли рвение и желание отличиться; про сокровища ему тоже было известно. По его словам, он намеревался тщательно разобраться в ситуации. После этой удручающей новости был спешно созван тайный совет (без участия Азима) и задуман новый переворот, о котором новый раджа узнал только по звуку шагов за спиной и прикосновению холодного дула к шее.

Опытный царедворец Голам Шах и его верный солдат Самуд Сингх подготовились к приезду комиссара: у них было два трупа, несколько свидетелей и гладкая версия событий. Кроме Азима, они застрелили неугодного командующего миндапурских сипаев. Комиссару было сказано, что Азим устроил заговор против раджи и поднял вооруженный мятеж, но его подавили те, кто любил раджу так же, как Голам Шах и Самуд Сингх, и в Миндапуре вновь воцарился мир. А Голам пояснил, что Азим ожесточенно сопротивлялся, ранил его, Голама, в приемной зале и тогда Самуд застрелил Азима.

Заместителю комиссара, не вполне владевшему миндапурским диалектом, пришлось принять все это на веру. Слухи о том, как все было на самом деле, распространялись в окружении заместителя, среди простых людей, во дворце, да и по всему городу. Правда грозила вот-вот выплыть наружу, однако четыре дня заместитель комиссара оставался в неведении. А Голам с Самудом шныряли повсюду, нашептывая, суля богатство, как только удастся выпроводить заместителя комиссара. Но уже разошлась молва, что Голам с Самудом открыли сейф и перепрятали сокровище, а сейф снова заперли. И любопытные глаза жадно следили за ними отовсюду так же, как раньше следили за раджой.

– Этот город нам больше не подчиняется, – высказал Голам Шах свои опасения Самуду. – Все с ума посходили из-за сокровища. Богатств Голконды не хватит, чтобы их усмирить.

Заместитель комиссара не хотел выглядеть легковерным и стал исподволь наводить справки (насколько это было возможно на английском языке), но ничего не сумел прояснить. Огромный сундук? Голам и Самуд тоже про него слыхали, но где он, не знают. И легенды о сокровище слыхали, и не раз. Может, оно и впрямь существует.

Обладай заместитель комиссара научным складом ума, он заметил бы, что в приемной зале подозрительно долго – слишком долго, если верить их рассказу, – пахнет порохом, исследовал бы смежные помещения и обнаружил бы маленькую сокровищницу с вырванными замками, непонятно на чем державшимся потолком и грозно торчавшим из полуразрушенной стены сейфом, который никому не открыл своих сокровищ. А еще понял бы, что перевязанная рука Голама Шаха – последствия не героизма, проявленного во время стычки, но тайных взрывных работ, выполненных слишком неумело.

Итак, представьте себе ситуацию: заместитель комиссара, отправляющий из дворца недостоверные сведения своему начальству и ожидающий распоряжений, сейф, все такой же надежный и нерушимый, возмущенные заговорщики и Голам с Самудом, в отчаянии ожидающие, что недовольный ропот вот-вот достигнет ушей заместителя.

Ночью тот услышал звуки пилы и постукивание и, будучи человеком смелым, встал и в одиночку спустился в приемную залу. Ступал он тихо и держал пистолет наготове. Из-за двери, которую днем скрывала занавесь, шел свет. Заместитель комиссара пробрался в темноте к сокровищнице и заглянул внутрь. Голам с перевязанной рукой держал фонарь, а Самуд возился с отмычкой и какими-то ключиками. Оба были босиком, но в дорожной одежде.

Заместитель комиссара был крайне сообразителен для чиновника. Он снова скользнул в темноту, и спустя пять минут замешкавшиеся Голам и Самуд услышали быстрые шаги и увидели вспышку света. Голам со стоном вытянул вперед больную руку с фонарем, но было поздно. На пороге появился лейтенант Эрл в пижаме и сапогах, а за ним – солдаты с пистолетами и ружьями. Голам и Самуд попались. Самуд щелкнул затвором пистолета, но затем бросил оружие на пол, поняв, что он один против троих: Голам мало того, что с перевязанной рукой, так еще и в военном деле не особо сведущ.

Весть о государственной измене распространилась в городе, начались волнения, и с десяток представителей направились к заместителю комиссара, дабы сообщить ему о том, какое отношение Самуд и Голам на самом деле имеют к смерти раджи. Первым во дворец удалось попасть разгневанному факиру из поселения возле храма. Заместитель комиссара терпеливо его выслушал, стараясь уловить суть в потоке проклятий, лившихся из уст монаха.

– Исключительное дело, – заметил заместитель комиссара лейтенанту, оглядывая сокровищницу, которая выглядела так, будто дворец обстреляли из пушек, и побитый, но по-прежнему целый сейф. – Похоже, перед нами – ключ к разгадке.

– Ключ! – воскликнул лейтенант. – Как раз его-то и нет.

– Какое любопытное столкновение современности и старины, – продолжал заместитель. – Железный сейф и клад.

– Полагаю, следует послать человека в Аллапур и телеграфировать в «Чоббс», – предложил лейтенант.

Заместитель комиссара заявил, что именно это он и собирался сделать, а посему до получения инструкций относительно вскрытия секретного замка перед сейфом, позади него и по всей сокровищнице была выставлена стража.

Итак, тайные богатства раджи торжественно перешли во владение Британской империи, и когда в Шимле[137] узнали новости, то от души позавидовали приключениям заместителя комиссара. А поскольку быстрота и решительность, с которой он действовал, заслуживали похвалы, все сошлись во мнении, что Миндапур будет присоединен к округу, коим он ведает. Только живущий в Аллапуре грузный старик по фамилии Мак-Терк, что смеялся громоподобно, колыхаясь всем телом, и вел тайную торговлю с некоторыми местными правителями, не слыхал новостей последних дней, кроме того, что раджу убили, а заместитель комиссара отбыл из Аллапура. И не ведал Мак-Терк о конфискации сокровища – не ведал, к прискорбию, ибо это он продал радже сейф, помимо прочих ценностей, и, возможно, даже знал секретное слово, открывавшее замок.

Заместитель комиссара был неравнодушен к театру. И потакал своему пристрастию под предлогом того, что в общении с восточными людьми зрелищность имеет первостепенное значение. Он показательно заключил под стражу четверых злоумышленников, а когда пришли указания из «Чоббс», распорядился перенести сейф в приемную залу, дабы превратить его открытие в захватывающее действо. Заместитель комиссара восседал на троне, а инженер трудился над замком сейфа на ступенях, покрытых алым ковром.

В центре залы расстелили белую ткань. Это напомнило заместителю комиссара картину, на которой Александру Македонскому в Дамаске преподносили сокровища Дария[138].

– Там золото, – прошептал один из наблюдателей другому. – В сейфе что-то звякало. Мой брат помогал его заносить.

Инженер щелкнул замком. В глазах у всех зажглось острое любопытство.

Только заместитель комиссара, которого положение обязывало сохранять достоинство, восседал на троне с таким видом, будто олицетворял собой все величие Британской империи.

– Не может быть! – воскликнул инженер и захлопнул дверцу сейфа.

По зале пролетел встревоженный гул. Каждый спрашивал у соседа, что тот успел углядеть.

– Аспид! – выругался кто-то.

Утратив свою невозмутимость, заместитель комиссара вскочил на ноги.

– Что там?!

Инженер перегнулся к нему через сейф и прошептал два слова, первое из которых было бранным эпитетом.

– Что-что?! – резко переспросил заместитель комиссара.

– Стекляшки! – с сожалением прошептал инженер. – Разбитые бутылки. Сотни!

– Дайте посмотреть! – сказал заместитель комиссара, окончательно утрачивая величие.

– Виски, если не ошибаюсь, – принюхиваясь, сказал инженер.

– Проклятье! – выругался заместитель комиссара, ловя на себе насмешливые взгляды. – Э-э… Все свободны.

– Надо же, каким дураком он себя выставил! – крякнул Мак-Терк, которому не нравился заместитель комиссара. – Каким дураком! – Потом заметил: – Разгадка довольно проста, если знать, что было всему причиной.

– И что же? – спросил станционный смотритель.

– Тайный алкоголизм, – ответил Мак-Терк. – Бурбон. Я сам же раджу и угостил. Бедный старик не решался признаться в том, что выпивает! Миндапур – один из городов в Гималаях, где особенно много истовых приверженцев магометанской веры. Раджа и так всегда был скрытен и предавался своим занятиям в одиночестве. Вот и заказал себе сейф, где можно было бы прятать бутылки. А когда пустых скопилось слишком много, разбил, чтобы занимали поменьше места. Боже мой! Как я не догадался?! Когда заговорили о сокровище, мне и в голову не пришло связать одно с другим! А разгадка так проста! Паркинсон ни при чем! Битое стекло! Накопленное за несколько лет! Боже мой! Да я бы похудел на пару стоунов[139], лишь бы увидеть, как открыли сейф!

1896

Двойник мистера Маршалла

1

Среди многих любопытных случаев, которые мне – в ту пору деятельному члену Общества защиты аномальных явлений[140] – довелось расследовать, эпизод с призраком мистера Маршалла, явившимся викарию сассексвиллской[141] церкви преподобному Джорджу Бервошу и его помощнику преподобному Филипу Вендоверу, несомненно заслуживает отдельного рассказа. Примечательно уже то, что преподобный Джордж Бервош самолично известил наше научное общество об этом загадочном происшествии и представил, вопреки сложившейся практике, массу убедительных фактов.

Преподобный Джордж Бервош принадлежит к малочисленной армии разбросанных по стране ученых-любителей – священников, отставных военных, профессоров на отдыхе и дам-энтузиасток всякого звания и положения. Эти честные и бескорыстные рыцари спиритизма хотя и не имеют большого опыта работы со свидетельствами очевидцев, оказывают нам неоценимую услугу, возрождая почти исчезнувшую веру в реальность духовных сущностей. В нашем обществе преподобный был на хорошем счету благодаря своим экспериментам по передаче мыслей на расстояние.

Описанный им случай произошел в сочельник 1895 года, и сообщение мистера Бервоша было зачитано на январском заседании. Соответствующее расследование в Сассексвилле проводилось мной в апреле-мае.

Едва ли нужно объяснять читателям значение недавно вошедшего в английский язык слова «доппельгангер», напомню лишь, что оно подразумевает двойника: вы здесь и в то же время неожиданно являетесь своему приятелю или знакомцу в совершенно ином месте. Коротко говоря, доппельгангер есть фантазм живого человека. В наши дни многие достойные люди придерживаются мнения, будто подобные фантазмы возникают сплошь и рядом, зачастую, как и в том случае, который мне предстояло изучить, безо всякой видимой причины, словно по чьей-то нелепой прихоти. Итак, вышеупомянутый мистер Маршалл внезапно явился мистеру Бервошу и его помощнику и, будучи явно не в духе, обрушил на преподобного чудовищные, ничем не оправданные, бессвязные проклятия и угрозы, после чего так же внезапно исчез. Извлечь из его дикой выходки какой-либо символический смысл не представлялось возможным. Однако выглядел фантазм столь правдоподобно, а звучал столь оглушительно, что мистеру Бервошу и в голову не пришло усомниться в его реальности, несмотря на странное перемещение фигуры в пространстве, – как если бы человек не шел, а скользил над землей. И только когда непрошеный гость исчез из виду, у преподобного закралась мысль о призраке, ибо Маршалла как ветром сдуло и вокруг тотчас же воцарилась тишина. Действительно, это описание вполне согласуется с обычаями призраков, и всякий здравомыслящий человек именно так бы и рассудил.

Разумеется, для выяснения всех обстоятельств мне следовало перво-наперво посетить место действия и по возможности деликатно, но детально допросить мистера Бервоша и мистера Вендовера.

Преподобный Джордж Бервош занимает дом на холме, прямо над церковью; когда семейство его разрослось, он построил себе наверху, на том же склоне, небольшой, но удобный деревянный домик-студию, где уединялся поработать в тишине. Через вершину холма проложена пешеходная тропа; поравнявшись с калиткой возле студии, тропа круто сбегает вниз между живой изгородью пасторского дома и каменной церковной оградой и в конце концов приводит вас к кладбищенским воротам у проезжей дороги.

В сочельник мистер Бервош допоздна писал рождественскую проповедь – днем ему доставили посылку с литературой о привидениях и он принялся ее разбирать, – так что последнюю точку он поставил уже за полночь. Его помощник, с которым викарий держался исключительно по-приятельски, не чинясь, заглянул к нему на огонек выкурить трубку. Размечая завтрашнюю проповедь, викарий время от времени перебрасывался с ним словцом. В интересах дела следует упомянуть о том, что помощник викария, мистер Вендовер, был отъявленный скептик.

Когда все знаки и акценты были расставлены, викарий выпрямил спину, поднялся из-за стола и открыл входную дверь – посмотреть, какая погода на дворе. В ярком пятне света от распахнутой настежь двери он заметил в воздухе хлопья снега и хотел тут же сообщить об этом своему помощнику, но внезапно откуда ни возьмись перед его взором возник мистер Маршалл: тот стоял за калиткой, шатаясь, точно пьяный, и на лице его читалось сильнейшее возбуждение, словно он не находил слов высказать все, что у него накипело. Обретя наконец дар речи, он разразился потоком отборной и ничем не спровоцированной брани, употребляя такие гнусные и обидные выражения по адресу опешившего мистера Бервоша, что мне стоило большого труда убедить последнего во благо науки воспроизвести их для отчета.

Помощник викария узнал о появлении мистера Маршалла, когда услышал его злобную тираду. Он вскочил на ноги и из-за плеча своего начальника отчетливо разглядел мистера Маршалла. В следующее мгновение сквернослов пошатнулся и исчез в ночи так же внезапно, как и возник. Порыв ветра закружил хлопья снега, и дверь позади мистера Бервоша с лязгом захлопнулась. Мистер Бервош остался снаружи, а его помощник внутри.

В своем отчете Обществу психических исследований мистер Бервош привлек особое внимание к факту захлопнувшейся двери, усмотрев в нем доказательство квазиматериальной природы фантазмов: как иначе, вполне резонно замечает он, можно интерпретировать то обстоятельство, что исчезновение призрака повлекло за собой порыв ветра? Впрочем, вопрос этот прямо к делу не относится. Едва оправившись от изумления, мистер Бервош пошел к калитке, полагая, что Маршалл упал и лежит на земле, однако на тропе не было ни души – ни у калитки, ни выше по склону, ни ниже.

Вот, в сущности, и вся история с призраком, и сама по себе она, конечно, малоинтересна. Как я не преминул тогда же заметить, возможно, Маршалл, пребывая в нетрезвом состоянии, действительно проходил мимо, а его внезапное и якобы таинственное исчезновение объясняется просто тем, что он поскользнулся на обледенелой тропе. К тому же дверь захлопнулась, и все погрузилось во тьму, усилив эффект неожиданности. Тропа спускается вниз так круто, что путник, оступившись, легко может съехать по склону донизу в те считаные секунды, которые понадобились мистеру Бервошу, чтобы вновь открыть дверь. Надо сказать, мистер Бервош сам поначалу пришел к такому же выводу, и любой человек в здравом рассудке, полагаю, последовал бы его примеру.

Мистер Вендовер, конечно же, его в этом поддержал. Однако вследствие малообъяснимого сомнения, закравшегося в душу викария, преподобный Бервош при первой возможности призвал Маршалла – человека обыкновенно трезвого и добропорядочного – к ответу за непростительные оскорбления, которые тот позволил себе минувшей ночью. Викарий поступил бы так во всяком подобном случае, даже не имея и тени подозрения, что происшествие выходит за рамки обычных явлений, хотя, вероятно, не столь поспешно.

Возможность выразить свое неудовольствие представилась ему в Рождество, во второй половине дня. Чету Маршалл он застал за чашкой крепкого чая, и одно это в силу простой житейской логики наводило на мысль, что у мистера Маршалла с похмелья болит голова и потому он не в состоянии воздать должное пусть незатейливому, но наверняка тяжелому для печени рождественскому столу. Да Маршалл и сам с готовностью покаялся, что накануне выпил лишнего.

Однако, когда мистер Бервош принялся довольно темпераментно укорять его в богохульстве и сквернословии, Маршалл возмутился. Тут-то и вышла на свет необычайная сторона происшедшего. У Маршалла имелось неопровержимое алиби – прочное, как веревка для виселицы, – что в сочельник он и близко не подходил к домику викария; что вся история с его участием не имеет отношения к реальным обстоятельствам; что на деле примерно в половине двенадцатого ночи, то есть за полчаса до явления призрака, добросердечные соседи подобрали напившегося до потери сознания Маршалла в паре сотен ярдов от «Семи шипов», на руках отнесли домой – одолев добрых полторы мили, – а там бросили в кухне, словно куль, и было это в то самое время, когда его не менее пьяный двойник поносил викария чуть ли не в миле от дома Маршаллов.

Я проверил, как мне казалось, каждое звено в цепочке его алиби и ни в одном не нашел изъяна. Миссис Маршалл поведала мне, что накануне «умаялась» и легла спать пораньше, но в половине одиннадцатого мужа все еще не было, и на душе у нее стало неспокойно. Наконец, услыхав снаружи громкие голоса, она вылезла из теплой постели и подошла к окну. По ее словам, некто Тед Аппс, два брата по фамилии Дурган – один кузнец, другой часовщик – и еще мистер Хетерингтон, пекарь, вразвалку брели по дороге и горланили песни. С мистером Аппсом она была знакома. Отворив окно, она окликнула его и спросила, не видал ли он Маршалла.

Гуляки остановились и стали совещаться между собой. Все они твердо помнили, что Маршалл был с ними в «Семи шипах», и, если бы не ее вопрос, пожалуй, не заметили бы, что товарища уже нет среди них. В порыве сострадания к ее женской тревоге, преисполнившись благородного чувства взаимовыручки, которое все еще, слава богу, оживает в английской деревне рождественской порой, они вызвались вернуться за ним.

– Будет сделано, мисс-с Маршалл! – один за другим заверили ее они и повернули назад по длинной извилистой дороге к «Семи шипам», радуя святую ночь своей разноголосицей, в которой лейтмотивом звучало имя Маршалла. Как водится, по случаю праздника все были навеселе и продвигались, надо думать, нестройно, то растягиваясь вдоль дороги, то снова сбиваясь в кучу и попеременно выкликая Маршалла. Тем не менее они отлично запомнили подробности своей поисковой партии.

Опросив всех четверых, я скрупулезно восстановил ход событий. Картина складывалась предельно ясная.

– Всего в сотне ярдов от «Семи шипов» нашли его, – сообщил Дурган-кузнец. – Глядь: лежит, болезный, головой уткнулся в трухлявый забор, только ноги торчат… в белых портках… – (У мистера Маршалла была маленькая слабость: в любое время года носить необычайно светлые вельветовые брюки.) —…растопырились, как ножницы… Лежит, значит, без чувств. Пришлось всю дорогу тащить его на себе, ей-ей! Сам-то не то что стоять, «мама» сказать не мог.

Остальные слово в слово подтвердили его показания. Речь Маршалла была невразумительной и больше напоминала мычание. Даже если допустить, что он совершил невероятное и поднялся в гору к домику викария, придется также допустить, что за первым чудом последовало второе, ибо он очевидно не сумел бы внятно вымолвить никакое проклятие. В этом все свидетели были единодушны. И я со своей стороны полагаю, что его возвращение домой – по ночной дороге на плечах нетвердо ступавших товарищей – служит ярким доказательством его полнейшего бесчувствия.

– И вы ни разу его не уронили? – спросил я старшего из Дурганов.

– Как не уронить! – весело подтвердил Дурган. – Роняли, и не раз. Замучились его поднимать, ей-богу!.. – И он посвятил меня в любопытные подробности этого путешествия, как они ему запомнились.

Поскольку мистер Маршалл не держался на ногах, миссис Маршалл пришлось сойти вниз и отворить дверь, чтобы доброхоты внесли мужа в дом. Однако приличия не позволяли ей предстать перед мужчинами неодетой, и она запретила им переступать порог, пока не скроется наверху. Когда они наконец вошли, она протянула руку со свечой через балюстраду и сверху давала им указания – куда отнести и где оставить поклажу. Мистер Аппс, пребывая в приподнятом настроении, потребовал у хозяйки налить всем по рюмочке, но приятели, будучи потрезвее, его урезонили, и дружная компания удалилась, после чего миссис Маршалл снова спустилась по лестнице и заперла входную дверь. Судя по всему, через некоторое время мистер Аппс вернулся и начал барабанить в дверь, вновь требуя выпивки. Миссис Маршалл показала, что он докучал ей таким образом еще дважды или трижды и только потом угомонился и больше не приходил.

В своем рассказе она неспроста упирала на бесцеремонное поведение мистера Аппса, увязывая его с неприятной пропажей рождественских сосисок и сладких пирожков (на чем я вскоре остановлюсь подробнее). Мистер Маршалл напивался лишь изредка, а миссис Маршалл была дама тонная, вульгарности не терпела и пьяных, по женскому обыкновению, страшилась пуще огня, поэтому она наведалась в кухню, когда уже рассвело. Ее супруг еще не проспался и лежал в хмельном забытьи на коврике у очага, в лужице талой воды. И здесь нам пора подвести черту под совокупными алиби в деле мистера Маршалла – алиби несомненно убедительными. Полагаю, читатель не может с этим не согласиться.

Итак, налицо вопиющее противоречие между двумя равно правдоподобными историями. С одной стороны, два клирика, один из которых к тому же скептик и более того – язвительный критик «духоискателей», свидетельствуют, что в ночь под Рождество Маршалл был в одном месте; с другой стороны, четверо бесспорно заслуживающих доверия односельчан и собственная жена Маршалла не менее решительно утверждают, что он находился в совершенно ином месте. Я тщательно просеял и взвесил каждый обрывок показаний очевидцев и не нашел способа примирить обе версии иначе, как приняв точку зрения мистера Бервоша и поддержав его веру в доппельгангеров. О чем я и доложил ученому обществу. Все расследование заняло у меня семь дней, не считая дня приезда и дня отъезда.

Единственной возможной альтернативой такой точке зрения могло бы служить доказательство того, что викарий с помощником, несмотря на пылкие заверения мистера Бервоша, видели вовсе не Маршалла. Добрых три дня я потратил на поиски подходящего кандидата на роль лже-Маршалла – местного жителя, которого при беглом взгляде можно было бы с ним спутать, – но такового мне обнаружить не удалось. У Маршалла приметная внешность: замечательно длинный нос, румянец на щеках и большой рот. Да и одевался он своеобразно. С учетом того, что свет из домика викария падал прямо на лицо странного гостя, обознаться было бы мудрено. Словом, эта гипотеза никуда не годилась. Все указывало на таинственного двойника. Я искренне считал, что в двойничестве кроется наиболее вероятная разгадка сассексвиллского происшествия. За всю мою карьеру исследователя психических феноменов еще не было случая, чтобы оккультное явление получало столь обоснованное и неоспоримое доказательство.

И здесь я прошу читателя сделать паузу, чтобы мысленно вернуться к основным вехам этой истории – как я вам ее поведал – и, положа руку на сердце, ответить на вопрос: не кажется ли вам, что доказательство выглядит практически безупречным? Ни один сколько-нибудь сведущий в современных психических исследованиях человек не поставил бы под сомнение стройную версию только потому, что профанам она представляется надуманной и абсолютно бессмысленной.

Стоит ли говорить, что выводы, к которым я в итоге пришел, с энтузиазмом были встречены в нашем ученом обществе, – всегда приятно увериться в пользе собственного существования! От людей, посвятивших себя психическим исследованиям и за свое любопытство прослывших дураками и даже мерзавцами, напрасно было бы ждать чрезмерной придирчивости к добротно аргументированным результатам, а именно такие результаты я и представил. Этот случай, выражаясь грубо, но образно, мы швырнули в лицо нашим хулителям по всему миру, и мое выступление на майском заседании общества стало своего рода триумфом. А все доступные нам средства были брошены на то, чтобы побудить мистера Маршалла вновь явить своего двойника.

2

Я уже упоминал преподобного Филипа Вендовера в качестве очевидца сассексвиллской истории. Мистер Вендовер принадлежал к тому подавляющему и, увы, предвзятому большинству, для кого психические феномены не более чем выдумки. Он был молод, красив и атлетически сложен; до церковной должности в Сассексвилле он занимал место школьного воспитателя в Динчестере. Для завершения портрета следует отметить, что мистер Вендовер с удивительной легкостью пересыпал свою речь бойкими словечками, которые проникали подчас даже в его обращения к пастве с церковной кафедры. Все время, пока я разбирался в перипетиях дела о двойнике мистера Маршалла, он откровенно меня высмеивал, несмотря на то что в моем расследовании выступал одним из главных свидетелей. От его излюбленного выражения «собачья чушь» я готов был на стену лезть.

– Все это чушь собачья! – восклицал он в своей сварливо-благодушной манере. – Вы же взрослый человек, вроде бы разумный и образованный, а на что тратите себя? Гоняетесь за химерой допотопных суеверий в угоду когорте безмозглых старых дурней, окопавшейся в Лондоне! Какого лешего! Ладно бы еще у вас силенок не было, так ведь есть. Займитесь чем-нибудь стоящим!

– Послушайте, – возвращался я к своим баранам, – налицо факты…

– Ох, оставьте! Какие, к бесу, факты! Если вы про двойничество, то для меня это не факты, а бред сивой кобылы.

– Зато для меня факты – это факты, – возражал я.

– Вот заладил!.. Вы попросту проглядели какой-то изъян. Если факты служат доказательством несусветной чепухи, значит с ними что-то не так.

Я снова терпеливо излагал ему обстоятельства дела, чтобы обосновать свою позицию.

– Где тут изъян? – вопрошал я, разворачивая перед ним цепочку доказательств.

Однако он тотчас терял терпение и начинал беспардонно обрывать меня на каждом слове. Мол, у него нет ни времени, ни желания копаться в очередной высосанной из пальца истории с привидениями, когда заранее известно, что все это ахинея. В ответ я тоже повышал голос – не уступать же его нахрапу!

– Если у Маршалла есть двойник, пусть оба явятся сюда при свете дня, – твердил он.

Большей нелепицы невозможно представить, но он принимался развивать эту тему, обязуясь кормить и одевать обоих Маршаллов целый год из своего собственного скудного жалованья, и так далее в том же духе, и все с криком, не стесняясь в выражениях по адресу прощелыги-доппельгангера! Но потом, в самый разгар нашей свары, он внезапно умолкал и, свирепо уставившись на свою трубку, просил дать ему огоньку. «У вас не найдется спички?» – спрашивал он таким тоном, словно в отсутствии спички и крылась причина его буйства. По негласному уговору это означало конец перебранки. Я протягивал ему спичку, он разжигал потухшую трубку, отпускал какое-нибудь постороннее замечание, и мы мирно курили и беседовали о том о сем, как два родных брата. Яростная ссора, которая на взгляд стороннего наблюдателя с минуты на минуту грозила перерасти в потасовку, прекращалась в один миг, словно по щелчку пальцев. Его (и мои!) холерические всплески больше всего напоминали тропические ливни с громом и молнией.

Но продолжим. Однажды в мае, когда я уже вернулся в свое лондонское жилище на Мьюзеум-стрит и погрузился в изучение новых интересных свидетельств об опытах с магическим кристаллом, ко мне неожиданно нагрянул Вендовер. О его приближении я узнал по громыхающим шагам вверх по лестнице.

Вендовер ворвался в комнату с победоносным видом гонца, принесшего благую весть об окончательном триумфе здравомыслия. Запыхавшийся, как всегда громогласный, он бросил свой зонт на «заколдованную» софу, взятую мною для исследования, стукнул шляпой по планшетке для автоматического письма[142] и развалился в мягком кресле.

– Напоите меня чаем, милейший, – пророкотал он. – А после я открою вам истину. Ваш таинственный двойник! Ваш доппельгангер! Обыкновенный воришка, вот он кто!

Я постарался придать своему голосу недоверчиво-холодный тон – хотя слова его меня, признаюсь, огорошили – и поинтересовался, что он разумеет под воровством. И тогда Вендовер, энергично жестикулируя куском хлеба с маслом и шумно прихлебывая горячий чай, поведал мне подлинную историю о двойнике Маршалла.

– Вам известно, какой скандал разразился у нас из-за пропажи рождественских сосисок и пирожков миссис Маршалл? – начал он. – С ответными угрозами привлечь ее за клевету и так далее?

Еще бы я не помнил! Миссис Маршалл то и дело отвлекалась на этот побочный сюжет, из-за которого другой мой свидетель, а именно Аппс, сделался крайне подозрителен и несловоохотлив. Странное исчезновение с ее кухни приготовленных к сочельнику лакомств я расценил как досадную помеху в расследовании, и не более того.

Само происшествие меня мало заботило, но в целом я скорее разделял общее мнение местных жителей, подозревавших Аппса со товарищи. Учитывая их незатейливый, крестьянский склад ума, подобная шутовская кража вполне могла сойти у них за добрую рождественскую шутку.

– Какое отношение имеют пирожки к делу о двойнике? – удивился я.

– Самое прямое, – ответил Вендовер и с удовольствием допил свой чай, заговорщицки поглядывая на меня. – Старина Фрэнкс! – наконец многозначительно произнес он, отодвинул чашку и, подавшись вперед, дотронулся рукой до моего колена.

– При чем тут Фрэнкс? – не понял я, поскольку меньше всего подозревал старого греховодника в причастности к этой проказе.

– Он напился! – уточнил Вендовер. – Напился вдребезги – неделю назад, в «Семи шипах». А у тамошних выпивох возник жаркий спор вокруг животрепещущей проблемы пирожков и сосисок: крал их Аппс или не крал? Один приятель Аппса от возмущения вошел в раж и начал чихвостить миссис Маршалл: «Да кто не знает, что ее пирожки даже хуже ее сосисок, – на кой ляд их красть, такого добра никому даром не надо!» – «Так уж и никому, – икнув, возразил старина Фрэнкс и хитро подмигнул честной компании. – Ты за всех-то не говори».

На этом месте Вендовер прервал свой рассказ, посмотрел на меня, взял два куска хлеба с маслом и, сложив их вместе, широко раскрыл рот; откусив, он снова со значением на меня посмотрел.

– Позвольте, милейший, – сказал я, – и ради этого вы приехали из Сассексвилла?

– Ради этого и кое-чего еще: продолжение следует, – ответил Вендовер. Расправившись с остатками двойного бутерброда, он продолжил: – «Ты-то почем знаешь?» – удивился приятель Аппса. «Не твое дело», – огрызнулся старина Фрэнкс, сообразив, вероятно, что сболтнул лишнего. И после, несмотря на все попытки вытянуть из него еще что-нибудь, старик ни слова больше не сказал о пирожках миссис Маршалл.

– И что… – начал было я.

– Погодите, – остановил меня Вендовер. – Когда старина Фрэнкс удалился, довольно поспешно, между прочим, все принялись гадать, на что он, собственно, намекал. Уж не сам ли он позарился на пресловутые пирожки? Время от времени Маршалл нанимал его для разных подсобных работ, как всем известно, так не мог ли он в сочельник…

– Полно, досужие кабацкие сплетни…

– Погодите. Довольно скоро слух об этом шатком подозрении дошел до моих ушей, и честно признаюсь вам, я не придал ему большого значения и никоим образом не связал его с вашим доскональным расследованием. Да и кто стал бы обращать внимание на такой пустяк? Только на днях иду я себе мимо Маршаллова участка – и что вижу? Да ничего особенного – Маршалл (так я сперва подумал) сажает бобы. Стоит спиной ко мне, согнувшись до земли, и потому у меня перед глазами только то, что ниже пояса, и больше почти ничего. Я подошел к ограде и окликнул его с намерением потолковать о давешней краже. Он поднял голову, повернулся – и тут я понял свою ошибку. Это был вовсе не Маршалл, а наш герой Фрэнкс, который трудился на хозяйском огороде в хозяйских же старых штанах. Ага, заинтересовались? То-то! Бесспорно, если взять только голову и лицо, то между ними нет ничего общего, я первый готов это признать; но если посмотреть на… сзади… то сходство поразительное! Можно запросто обознаться.

– Но викарий… и вы тоже… вы оба говорили, что видели его лицо!

– Видели, видели и голос слышали. Но что касается других свидетелей в вашем деле… Сами понимаете – обильные возлияния, темная ночь…

Я немного растерялся. Вероятность подобной ошибки мне даже в голову не приходила. Меньше всего я ожидал подвоха с этой стороны! Конечно, четверо подвыпивших мужчин способны обознаться, но оставалась еще миссис Маршалл: даже если она не видела мужа вблизи ни вечером, ни в течение ночи, то уж наутро она его точно увидела!

– Вы ведь не думаете, будто я приехал поведать вам половину истории, – сказал Вендовер в ответ на мои возражения. – Ничуть не бывало! Я размотал весь клубок и нашел решение этой благословенной загадки. Понимаю, что вам неприятно будет убедиться в собственных просчетах, но ничего не поделаешь. Едва я подметил некоторое сходство между стариной Фрэнксом и Маршаллом, я понял, что не отступлю, пока не распутаю все от начала до конца. Сперва я отправился к Фрэнксу и завел неспешный разговор о наших приходских делах, а потом вдруг – раз! – хлопнул его по колену. «Мне все известно, Фрэнкс, голубчик ты мой, – заявил я. – Не отпирайся!» Мы с ним не первый день знакомы, и он только внимательно посмотрел на меня поверх очков эдак с полминуты. «Ни одна душа в Сассексвилле об этом не узнает, – заверил я его. – Клянусь честью. Но как ты изловчился выбраться из кухни в доме Маршалла, а его самого туда подложить?» Полагаю, он заметил азартный блеск в моих глазах. «Так ведь он, это, мистер Вендовер, забрался в сарайчик для лопат, прямо у бочки под стоком, – пояснил Фрэнкс, – а сапоги-то снял и поставил под смородиновый куст, да еще как аккуратно… Ну я давай его будить – не добудился. А ночь холодная, снег валит… Как оставишь человека на улице? Совести надо совсем не иметь». Теперь понимаете? – спросил меня Вендовер.

Я понимал даже слишком хорошо.

– Собутыльники притащили в дом Фрэнкса, полагая, что это Маршалл…

– …в то время как Маршалл ругался и богохульствовал, возвращаясь домой по тропе через холм.

– И когда Маршалл добрался до дому…

– …миссис Маршалл, свято веря, что муженек спит в кухне, то есть пребывает хоть и в свинском состоянии, однако в полной безопасности, никак не откликнулась на его попытки проникнуть в собственный дом: он мог сколько угодно колотить в дверь и ругаться почем зря – она нарочно обмотала голову тряпьем, чтобы заглушить шум, который, по ее разумению, устроил дебошир Аппс.

– Не повезло Маршаллу, – вздохнул я.

– Еще больше не повезло горе-расследователю, – поддел меня Вендовер и продолжил: – Когда Фрэнкс на рассвете пришел в себя, то подумал, что он в раю, – воистину нет большей отрады для души, чем непорочная совесть пред Богом и людьми![143] – ибо последним его ощущением за миг до полного забытья было предчувствие неминуемой смерти (дешевое пойло в «Семи шипах» разит наповал!), а первым после пробуждения – уверенность, что он таки умер. Представьте: сквозь заиндевевшее окно сочится лунный свет, кругом холодно, просторно и чисто, точь-в точь как должно быть в раю, – по крайней мере, у Фрэнкса сложилось похожее представление о загробном мире. К тому же, пошарив вокруг, он наткнулся на угощение – вот сосиски, а вот и сладкие пирожки!

Старина Фрэнкс, как это свойственно жителям сассекской глубинки, все понимает буквально. «В доме Отца Моего обителей много[144], и мне досталась чертовски удачная, в кои-то веки повезло», – примерно так описал Фрэнкс свои мысли. И только когда он на ощупь добрался до задней двери и открыл ее, чтобы ознакомиться с остальной частью своих новых владений, и за порогом неожиданно обнаружил Маршалла, в его помутневшем рассудке немного прояснилось и он начал смекать, что к чему. Оно и понятно: этот дом он куда лучше знал снаружи, чем изнутри. Дальнейшее вы легко домыслите сами.

– Ну и ну! – вымолвил я, пытаясь отыскать уязвимое место в его версии событий.

Эта новая версия была мне как кость в горле – ведь я успел обнародовать результаты своего расследования и прославился в нашем ученом обществе! Мой собеседник, развалясь в кресле, наблюдал за борьбой противоречивых чувств, отразившейся, вероятно, на моем лице.

– Доппельгангеры! – фыркнул несносный Вендовер.

Я встал. В сердцах схватил его шляпу и запустил ею в спиритические фотографии на противоположной стене. Не исключаю, что при этом я позволил себе пару крепких выражений. Затем швырнул в огонь планшетку и следом принялся за сообщения об опытах с магическим кристаллом, разложенные на письменном столе. Изорвав в клочья одни и скомкав другие, я разом успокоился и отошел от стола. Помощник викария уже держал наготове трубку.

– У вас не найдется спички, друг мой? – спросил он меня как ни в чем не бывало.

Пошарив в карманах, я взял спички с каминной полки и подал ему. После чего уселся в кресло у очага, снял с подставки одну из своих трубок и последовал его примеру.

1897

Каникулы мистера Ледбеттера

Мой друг мистер Ледбеттер – маленький круглолицый человек; природная кротость, которая читается в его лучистых глазах, благодаря толстым стеклам очков взмывает чуть ли не до небес, а низкий голос и размеренно-неторопливая манера говорить вызывают раздражение у раздражительных людей. Продуманная четкость речи и несколько нервозная склонность быть твердым и точным во всех жизненных вопросах, как значительных, так и не очень, выработались у него еще в те годы, когда он подвизался учителем в школе, и сохранились по сию пору, когда он служит викарием. Он убежденный клерикал, шахматист, и иные подозревают, что он втайне увлекается высшей математикой, – но все это скорее похвально, нежели интересно. Он словоохотлив и всегда сообщает собеседнику массу ненужных подробностей. Многие избегают разговоров с ним, считая его (если выражаться без обиняков) «занудой», и даже делают мне своего рода комплимент, удивляясь, чего ради я терплю его общество. Впрочем, не меньше людей дивится тому, что он поддерживает знакомство с таким неотесанным и недостойным субъектом, как я. Похоже, мало кто относится к нашей дружбе беспристрастно. Причина этому проста: никто толком не знает, что нас связывает и какая ниточка дружеских отношений тянется от меня – через Ямайку – в прошлое мистера Ледбеттера.

Насчет этого прошлого он проявляет сдержанность, полную затаенной тревоги. «Даже не представляю, что бы я делал, если бы все вышло наружу, – признается он в подобные моменты и повторяет озабоченным тоном: – Даже не представляю, что бы я делал». Сказать по правде, я сомневаюсь, что он стал бы что-то делать – разве только покраснел бы до самых ушей. Но об этом речь впереди; умолчу я пока и об обстоятельствах нашей первой встречи, поскольку конец рассказа должен следовать за началом, а не предшествовать ему, – таково правило, хотя меня порой и подмывает желание его нарушить. Началась эта история очень давно; в самом деле, прошло уже около двадцати лет с тех пор, как Судьба, провернув ряд хитроумных и удивительных маневров, образно говоря, вверила мистера Ледбеттера моему попечению.

Я жил тогда на Ямайке, а мистер Ледбеттер работал школьным учителем в Англии. Он был лицом духовного звания и уже заметно напоминал себя нынешнего: та же округлая физиономия, те же – или похожие – очки, та же легкая тень удивления на спокойном лице. Правда, когда мы только познакомились, он выглядел взъерошенным, воротник его можно было принять за влажный компресс на шее, и, возможно, именно это и помогло преодолеть естественную пропасть, разделявшую нас, – о чем, повторяю, я расскажу позже.

События, с которых началась эта история, произошли в городке Хизергейт-он-Си и пришлись на период летних каникул мистера Ледбеттера. Он прибыл туда ради отдыха, в котором очень нуждался, с блестящим коричневым чемоданом, украшенным инициалами Ф. У. Л., двумя парами белых фланелевых брюк и в новой, белой с черным соломенной шляпе. Само собой разумеется, он был воодушевлен тем, что вырвался на свободу, – ученики не вызывали у него профессионального энтузиазма. После обеда он разговорился с каким-то болтливым малым, который проживал в том же пансионе, где остановился по совету своей тетушки мистер Ледбеттер. Не считая мистера Ледбеттера, этот субъект был единственным мужчиной во всем доме. Они обсуждали прискорбное отсутствие в современной жизни чудес и приключений, моду на кругосветные путешествия, ничтожность понятия «расстояние», сведенного на нет повсеместным применением пара и электричества, вульгарность рекламы, разлагающее воздействие цивилизации на род человеческий и прочие подобные темы. Собеседник мистера Ледбеттера особенно красноречиво разглагольствовал об упадке мужества в людях, виной чему – привычка ощущать себя в безопасности, и мистер Ледбеттер довольно опрометчиво присоединился к его сетованиям. Упоенный восторгом освобождения от «служебных обязанностей» и, быть может, желая поддержать атмосферу холостяцкой вечеринки, мистер Ледбеттер усерднее, чем следовало бы, налегал на превосходное виски, которого предложил отведать болтливый субъект. Впрочем, он настаивает на том, что все же не напился.

Он просто стал разговорчивее, чем бывает в трезвом виде, и его суждения утратили свойственную им остроту. И после продолжительной беседы о славных былых временах, канувших в Лету, он в одиночестве вышел на улицу залитого лунным светом Хизергейта и побрел по каменистой дороге, которая поднималась между теснившимися с обеих ее сторон виллами.

Предавшись в разгар вечера сетованиям, он и теперь, шагая по безмолвной местности, все еще продолжал сетовать на судьбу, которая обрекла его на прозябание в жалкой роли школьного преподавателя. Какое прозаическое, затхлое, бесцветное существование он влачит! Из года в год – одна и та же безопасная, размеренная жизнь. Откуда тут возьмется мужество? Он с завистью думал об исполненной странствий эпохе Средневековья, такой близкой и такой далекой, о рыцарских приключениях, шпионах, кондотьерах[145] и всевозможных смертельных опасностях. И внезапно его охватило сомнение, странное сомнение, выплывшее из какой-то случайной мысли о пытках и совершенно разрушившее то умонастроение, в котором он пребывал в тот вечер.

Был ли он, мистер Ледбеттер, и впрямь настолько храбрым, как сам предполагал? Будет ли он и впрямь так уж доволен, если с лица земли исчезнут железные дороги, полисмены и безопасность?

Его болтливый собеседник с завистью говорил о преступлениях. «На свете остался лишь один истинный искатель приключений, – рассуждал он. – Это грабитель. Только представьте себе: он в одиночку ведет борьбу против всего цивилизованного мира!» И мистер Ледбеттер вторил его зависти: «Они-то умеют получать удовольствие от жизни! Они едва ли не единственные, кто это умеет. Вообразите, что это за чувство, когда залезаешь в чужой карман!» И он озорно смеялся.

Теперь, наедине с самим собой, мистер Ледбеттер был более откровенен и принялся мысленно сравнивать собственную храбрость с храбростью бывалого преступника. Он твердо вознамерился во что бы то ни стало разрешить для себя этот каверзный вопрос. «Я могу проделать все это, – сказал он себе. – Я ведь мечтаю об этом – просто не даю волю своим преступным наклонностям. Меня сдерживает моя нравственная стойкость». Однако, даже убеждая себя в этом, он продолжал сомневаться.

В какой-то момент мистеру Ледбеттеру случилось проходить мимо большой виллы, стоявшей особняком от прочих. Над скромным, легко одолимым балконом зияло чернотой широко распахнутое окно. В ту минуту мистер Ледбеттер почти не обратил на него внимания, но все же вид этого окна запечатлелся в его памяти. Он вообразил, как, согнувшись, взбирается на балкон и ныряет в таинственную темноту дома. «Ха! Ты не осмелишься», – сказал Дух Сомнения. «Мой долг перед ближними запрещает мне это», – сказало Самоуважение.

Было почти одиннадцать вечера, в приморском городке царила тишина. Весь мир дремал в лунном свете. Только где-то далеко вниз по дороге полоска света между оконными шторами говорила о том, что еще не все в округе отошли ко сну. Мистер Ледбеттер повернул обратно и не спеша поравнялся с виллой, где было открыто окно. Несколько минут он стоял у калитки, раздираемый противоположными желаниями. «А ну-ка, проверим, на что ты способен, – сказало Сомнение. – Дабы покончить с этими невыносимыми колебаниями, прояви смелость и войди в дом. Соверши кражу – просто так, в порядке опыта. Как бы то ни было, это не преступление». Мистер Ледбеттер очень тихо открыл и затем закрыл за собой калитку и юркнул в тень кустарника. «Это глупо», – сказала Осторожность. «Это было ожидаемо», – возразило Сомнение. Сердце мистера Ледбеттера билось учащенно, но страха он определенно не испытывал. Да, он не испытывал страха. Он простоял в тени довольно продолжительное время.

Влезать на балкон, само собой, следовало одним мощным рывком, так как он был ярко освещен луной и хорошо просматривался с улицы. Наличие трельяжа, обвитого редкими, но настойчиво тянувшимися вверх розами, делало подъем до смешного легким. А там можно укрыться в густой тени каменной вазы с цветами и рассмотреть поближе распахнутое окно – эту зияющую брешь в защитных укреплениях дома. Мистер Ледбеттер ненадолго притих, как окружавшая его ночь, а потом коварное виски перетянуло чашу весов и он ринулся вперед. Быстрыми, порывистыми движениями он вскарабкался по трельяжу, перекинул ноги через парапет балкона и, отдуваясь, присел в тени – все в точности так, как наметил. Его трясло, он задыхался, сердце сильно стучало в груди, но душа у него ликовала. Он готов был закричать во весь голос, радуясь тому, что почти не испытывает страха.

Пока он сидел там, скорчившись, ему пришла в голову удачная строка из «Мефистофеля» Уиллса[146]. «Я чувствую себя котом на крыше», – прошептал он. Возбуждение, вызванное риском, оказалось много приятнее, чем он ожидал. Ему стало жаль всех тех несчастных, у которых не было грабительского опыта. Ничего не случилось. Он находился в полной безопасности. И действовал как заправский смельчак!

А теперь – в окно, чтобы довершить начатое! Стоит ли рисковать? Окно располагалось над парадной дверью, и, по-видимому, за ним находилась лестничная площадка или коридор; мистер Ледбеттер не заметил ни зеркал, ни каких-либо иных примет спальной комнаты, равно как не обнаружил на втором этаже других окон, – так что едва ли там кто-то почивал. Некоторое время он сидел под карнизом, затем, привстав, заглянул внутрь. Совсем рядом стояла на пьедестале бронзовая фигура в человеческий рост, с распростертыми руками; в первый момент, струхнув, он отпрянул и юркнул обратно и только немного погодя осмелился снова высунуть голову над карнизом. Перед ним была просторная, тускло освещенная лестничная площадка; окно напротив было задернуто тонкой занавеской из черных стеклянных бусин; широкая лестница ныряла вниз, в темную пропасть, другой пролет вел наверх, на третий этаж виллы. Мистер Ледбеттер оглянулся через плечо: безмолвия ночи ничто не нарушало.

– Преступление, – прошептал он, – преступление! – После чего тихо и быстро перелез через подоконник в дом. Его ноги бесшумно ступили на меховой коврик. Да, он был настоящий грабитель!

Он присел, весь обратившись в зрение и слух. Снаружи донеслись шорох и беготня, и он на миг пожалел о своей затее. Короткое «мяу», шипение и возня вернули ему спокойствие, дав понять, что это всего лишь кошки. Он вновь расхрабрился и выпрямился. Похоже, в доме все уже спят. Совершить кражу со взломом – легче легкого, стоит только захотеть. Он был рад, что решился на это. Надо прихватить с собой какой-нибудь пустячный трофей – как подтверждение того, что он свободен от малодушного страха перед законом, – и выбраться назад тем же путем, каким он проник внутрь.

Он огляделся по сторонам, и внезапно в нем опять ожил критический дух. Грабители не ограничиваются простым вторжением в чужое жилище – они проникают в комнаты, они взламывают сейфы. Что ж… он не боится. Он не станет взламывать сейф – это было бы беспардонным неуважением к хозяевам дома. Но он отправится в комнаты, пройдет на верхний этаж. Вдобавок он убедил себя в том, что ему ничего не угрожает: даже в пустом доме не могло бы быть более успокоительной тишины. И все же ему пришлось сжать кулаки и проявить всю силу характера, чтобы осторожно начать восхождение по темной лестнице, на несколько секунд останавливаясь перед каждой новой ступенькой. Наверху оказалась квадратная площадка, на которую выходили одна открытая и череда закрытых дверей; в доме по-прежнему царило безмолвие. На мгновение он остановился, спросив себя, что произойдет, если кто-то из обитателей виллы вдруг проснется и выйдет из комнаты. За открытой дверью виднелась залитая лунным светом спальня, на постели белело несмятое одеяло. Он потратил три бесконечных минуты, чтобы прокрасться в эту комнату и взять там в качестве добычи кусок мыла – свой трофей. Повернул назад, собираясь спуститься еще более бесшумно, чем поднимался. Это было так же легко, как…

Тсс!

Шаги! Шорох гравия возле дома – затем скрежет замка, скрип открывающейся и почти сразу со стуком захлопнувшейся двери, звук чирканья спички в холле внизу. Мистер Ледбеттер оцепенел, внезапно осознав все безрассудство предприятия, в которое он ввязался. «Как же мне теперь, черт побери, выбраться отсюда?» – подумал он.

Пламя свечи ярко озарило холл, какой-то тяжелый предмет ударился о стойку для зонтиков, и на лестнице раздались шаги. Мистер Ледбеттер тотчас понял, что путь к отступлению отрезан. Он замер в жалкой позе кающегося грешника.

– Силы небесные! Какого же дурака я свалял! – прошептал он и опрометью кинулся через темную площадку в пустую спальню, которую только что покинул. Там он остановился и прислушался, весь дрожа. Шаги доносились уже с площадки второго этажа.

Скорее всего, он сейчас как раз в спальне этого полуночника, с ужасом подумал мистер Ледбеттер. Нельзя терять ни секунды! Он пригнулся возле кровати, возблагодарил небеса за широкий подзор, не мешкая прополз под его защиту и затаился там на четвереньках. Сквозь тонкую ткань замелькал свет приближавшейся свечи, вокруг хаотично заплясали тени – и замерли, когда свечу водворили на место.

– Боже мой, ну и денек! – произнес вошедший, шумно пыхтя, и, похоже, водрузил что-то увесистое на стол – судя по ножкам, письменный. Потом, невидимый, он подошел к двери и запер ее, тщательно проверил задвижки на окнах, опустил шторы и, вернувшись, очень грузно уселся на кровать.

– Ну и денек! – повторил он. – Боже! – И снова принялся пыхтеть. Мистеру Ледбеттеру показалось, что вошедший утирает платком вспотевшее лицо.

На незнакомце были прочные, добротные сапоги; тень от его ног, падавшая на подзор, наводила на мысль, что их обладатель чрезвычайно тучен. Немного погодя он снял с себя часть верхней одежды (как предположил мистер Ледбеттер, пиджак и жилет) и бросил ее на спинку кровати, после чего задышал менее шумно, словно остывая от недавнего разгорячения. Временами он что-то бормотал себе под нос, а один раз тихо рассмеялся. Мистер Ледбеттер тоже бормотал про себя, но ему было не до смеха. «Ситуации глупее нельзя придумать, – констатировал он. – Что же, черт побери, мне теперь делать?»

Он мало что мог видеть из-под кровати. Хотя ткань подзора и пропускала некоторое количество света, разглядеть что-либо через нее не представлялось возможным. Если не считать резко очерченных ног, тени на этом пологе были загадочны и сливались с витиеватым узором на ситце. Из-под края подзора мистер Ледбеттер смог различить полоску ковра и, осторожно пригнувшись и скосив глаза, обнаружил, что ковер этот тянется по всей ширине пола, доступной его взору. Ковер был роскошный, комната просторная и, судя по колесикам и завиткам на ножках мебели, превосходно обставленная.

Меж тем мистер Ледбеттер растерянно гадал, что ему предпринять. Единственным возможным выходом для него было дождаться, пока этот человек ляжет спать, и потом, когда он уснет, подползти к двери, отпереть ее и стремглав ринуться к балкону. Сумеет ли он спрыгнуть оттуда? Велик риск разбиться. Поняв, сколь мало у него шансов спастись, мистер Ледбеттер пришел в отчаяние. Он уже готов был высунуться наружу рядом с ногами этого джентльмена и, если понадобится, кашлянуть, чтобы привлечь его внимание, а затем с улыбкой извиниться и объяснить свое злополучное вторжение в нескольких толково подобранных словах. Вот только подобрать их оказалось непросто. «Мое появление здесь, сэр, несомненно, выглядит странно» и «Надеюсь, сэр, мое несколько двусмысленное появление из-под ваших ног» – вот и все, что ему пришло в голову.

Тут он задумался о возможных печальных последствиях. А если ему не поверят – что тогда? Неужто его безупречная репутация ничего не стоит? Бесспорно, с формальной точки зрения он был грабителем. Следуя этому ходу мысли, он взялся сочинять внятную защитную речь про «чисто формальное преступление», которое он совершил, – последнее слово подсудимого, – но в этот момент тучный джентльмен встал и начал расхаживать по комнате. Он открывал и закрывал ящики, и у мистера Ледбеттера мелькнула робкая надежда, что незнакомец раздевается. Но нет! Джентльмен уселся за письменный стол и принялся что-то выводить пером по бумаге, а затем рвать написанное. Вскоре мистер Ледбеттер почуял запах горящей бумаги верже[147], смешанный с ароматом сигары.

«Положение, в котором я находился, – рассказывал мне позднее мистер Ледбеттер, – было неудобным в самых разных отношениях. Поперечная перекладина кровати изрядно давила мне на голову, и я держал на руках непропорционально большую часть собственного веса. Через какое-то время я почувствовал, как у меня, что называется, одеревенела шея. От шероховатого ковра быстро закололо в руках. Колени под туго натянутыми брюками тоже заныли. В ту пору я носил воротнички повыше, чем теперь, – в два с половиной дюйма – и, сидя под кроватью, впервые заметил, что край воротника слегка натирает мне подбородок. Но хуже всего было то, что у меня зачесалось лицо, а избавиться от зуда я мог только посредством отчаянных гримас, – ибо, попытавшись поднять руку, я был напуган шуршанием рукава. Потом мне пришлось отказаться и от мимических движений, поскольку я обнаружил – к счастью, вовремя, – что из-за них мои очки сползли к кончику носа. Если бы они свалились, это, несомненно, выдало бы мое присутствие, но покамест им удавалось кое-как удерживаться – пусть косо и в неустойчивом равновесии. Вдобавок я подхватил небольшой насморк, и меня поминутно одолевало желание то чихнуть, то шмыгнуть носом. Словом, физические страдания вскоре вконец меня доконали – не говоря уже о крайней опасности той ситуации, в которой я очутился. И притом я не мог позволить себе даже пошевелиться».

Потянулись нескончаемые минуты, затем раздалось какое-то позвякивание. Мало-помалу оно стало ритмичным: звяк-звяк-звяк – и так двадцать пять раз; за ним послышались стук по столу и невнятный возглас обладателя толстых ног. Мистеру Ледбеттеру пришло на ум, что это звякало золото. Звяканье возобновилось, и моего друга охватило недоверчивое и все возраставшее любопытство. Если его догадка была верна, этот необыкновенный человек пересчитывал уже не первую сотню фунтов. Наконец мистер Ледбеттер не удержался и, крайне осторожно согнув руки, припал головой к самому полу, в надежде увидеть что-нибудь из-под края подзора. Он шевельнул ногами, пол слегка скрипнул. Звяканье тотчас прекратилось. Мистер Ледбеттер замер. Через некоторое время звуки донеслись снова. Потом они смолкли, и наступила тишина – только сердце мистера Ледбеттера, как казалось ему самому, стучало барабанным боем.

Ничто не нарушало безмолвия. Голова мистера Ледбеттера теперь покоилась на полу, и он мог видеть толстые ноги вплоть до голени. Они не двигались – человек поджал их, упершись носками сапог в пол. В спальне было тихо, необычайно тихо. Мистера Ледбеттера посетила безумная надежда, что с незнакомцем случился обморок или он внезапно умер, уронив голову на письменный стол…

Ничто не нарушало безмолвия. Что же произошло? Желание высунуться наружу сделалось непреодолимым. С превеликими предосторожностями мистер Ледбеттер протянул вперед руку и стал приподнимать подзор указательным пальцем выше уровня глаз. Вокруг по-прежнему царила тишина. Теперь он видел колени незнакомца, заднюю сторону письменного стола… и дуло тяжелого револьвера над столом, нацеленное прямо ему в голову.

– А ну-ка вылезай оттуда, негодяй! – спокойно и сосредоточенно произнес голос тучного джентльмена. – Вылезай! Сюда, живо! И без фокусов – вылазь немедленно!

Мистер Ледбеттер вылез, возможно, немного неохотно, но без фокусов и немедленно, как ему приказали.

– На колени, – скомандовал тучный джентльмен, – и руки вверх.

Подзор за спиной мистера Ледбеттера вновь упал, он выпрямился и поднял руки.

– Одет как священник, – сказал тучный джентльмен. – Будь я проклят, если ошибаюсь! И коротышка к тому же! Ты, негодяй! Какого черта ты заявился сюда? И какого черта залез под мою кровать?

Он, похоже, не ждал ответов и продолжил сыпать оскорбительными замечаниями по поводу внешности мистера Ледбеттера. Сам он тоже оказался не слишком высок, но выглядел куда сильнее мистера Ледбеттера; как и следовало ожидать по виду его ног, он был тучен, с довольно тонкими и мелкими чертами широкого бледного лица, которое завершалось двойным, если не тройным подбородком. Голос у него был несколько сиплый.

– Я спрашиваю, какого черта ты залез под мою кровать?

Мистер Ледбеттер с трудом выдавил из себя жалкое подобие улыбки. Кашлянул.

– Я вполне понимаю… – начал он.

– Что? Что за черт! Это мыло! Нет… не опускай руку, мерзавец!

– Это мыло, – подтвердил мистер Ледбеттер. – С вашего умывальника. Не сомневайтесь…

– Молчать, – приказал толстяк. – Я вижу, что это мыло. Подумать только!

– Позвольте мне объяснить…

– Не нужно ничего объяснять. Наверняка соврешь, да и времени у меня нет. О чем я хотел спросить? А! У тебя есть сообщники?

– Всего несколько минут, если вы…

– Сообщники у тебя есть? Черт бы тебя побрал! Если будешь болтать попусту, я тебя пристрелю. Так есть сообщники?

– Нет, – ответил мистер Ледбеттер.

– Врешь небось, – продолжал толстяк. – Но если соврал, поплатишься. Чего же ты меня не оглушил и не свалил с ног, когда я поднимался по лестнице? Как бы то ни было, ты упустил свой шанс. Надо же – залез под кровать! А теперь, как ни крути, ты пойман с поличным.

– Я не знаю, как мне доказать свое алиби, – изрек мистер Ледбеттер, желая продемонстрировать, что он человек образованный.

Повисла продолжительная пауза. Мистер Ледбеттер заметил, что на стуле рядом с его захватчиком лежит груда скомканных бумаг, а поверх нее – большая черная сумка и что стол усыпан пеплом и обрывками бумаги. А перед ними, аккуратно расставленные вдоль края стола, высились ряд за рядом столбики желтых монет – в сотню раз больше золота, чем мистеру Ледбеттеру когда-либо доводилось видеть в своей жизни. Их озаряли две свечи в серебряных подсвечниках. Пауза затягивалась.

– Довольно утомительно держать руки таким образом, – сказал мистер Ледбеттер с заискивающей улыбкой.

– Ничего, потерпишь, – отозвался толстяк. – Но вот что мне с тобой делать, я и сам не знаю.

– Я понимаю, что мое положение двусмысленно.

– О господи! Двусмысленно! Разгуливает здесь со своим собственным мылом, вокруг шеи – напыщенный пасторский воротник до самого подбородка! Ты отъявленный вор, вот ты кто, – вор, какого еще свет не видывал!

– Если быть абсолютно точным… – начал было мистер Ледбеттер, но тут его очки соскочили с носа и звякнули о пуговицы жилета.

Толстяк изменился в лице, в его чертах появилось выражение яростной решимости, в револьвере что-то щелкнуло. Он взялся за оружие двумя руками, затем посмотрел на мистера Ледбеттера и скосил взгляд на упавшее пенсне.

– Теперь-то курок взведен, – произнес толстяк, помолчав, и у него как будто перехватило дыхание. – Знаешь, что я тебе скажу: ты еще никогда не был так близок к смерти. Боже мой, я даже рад! Если бы курок оказался взведен, ты сейчас лежал бы здесь мертвец мертвецом.

Мистер Ледбеттер ничего не ответил, но почувствовал, что комната вокруг него закачалась.

– Что ж, осечка так осечка. Повезло обоим, что так вышло. Боже мой! – Толстяк шумно запыхтел. – Не стоит зеленеть из-за такой ерунды…

– Я уверяю вас, сэр… – с усилием произнес мистер Ледбеттер.

– И выход у нас только один. Если вызвать полицию, накроется маленькое дельце, которое я затеял. Так что это отпадает. Если тебя связать и бросить здесь, завтра все выплывет наружу. Завтра воскресенье, а в понедельник банк не работает – я рассчитывал на три свободных дня. Застрелить тебя – значит совершить убийство, что попахивает виселицей; и, кроме того, это загубит все дело на корню. Ума не приложу, что с тобой делать, – будь я проклят!

– С вашего позволения…

– Ты болтаешь точно настоящий пастор, разрази меня гром! Из всех воров ты… Ладно! Нет! Не позволю. Некогда. Если опять надумаешь трепаться – всажу тебе пулю прямо в живот. Понял? Но я кое-что придумал! Перво-наперво, старина, мы тебя обыщем – проверим, не прячешь ли ты при себе оружия… да, не прячешь ли оружия. И слышишь – когда я велю тебе что-то делать, не разводи болтовню, а выполняй, да поживее!

И со множеством хитроумных предосторожностей, продолжая целиться в голову мистера Ледбеттера, толстяк приказал ему встать и обыскал его, ища оружие.

– Ну и грабитель! – проворчал он. – Сущий дилетант. У тебя даже заднего кармана для револьвера нет. Нет, молчи! Заткнись немедленно!

Как только выход из положения был найден, толстяк, приставив револьвер к уху мистера Ледбеттера, потребовал, чтобы тот снял пиджак, закатал рукава и продолжил сборы, прерванные его появлением из-под кровати. С точки зрения толстяка, это было единственно возможное решение: если бы он занялся этим сам, ему пришлось бы выпустить из рук револьвер. Таким образом, даже золото со стола было упаковано руками мистера Ледбеттера. Эти ночные сборы выглядели весьма оригинально. Толстяк очевидно хотел распределить золото в своем багаже как можно незаметнее. А весило это золото немало. По словам мистера Ледбеттера, на столе и в черной сумке было около восемнадцати тысяч фунтов звонкой монетой. Еще было много маленьких рулонов из пятифунтовых банкнот. Каждую стопку монет в двадцать пять фунтов мистер Ледбеттер заворачивал в бумагу и аккуратно укладывал в коробку из-под сигар, которая отправлялась в дорожный чемодан, кожаный саквояж или шляпную картонку. Около шестисот фунтов были перемещены в жестянку из-под табака, уложенную в дорожный несессер. Десять фунтов золотом и несколько пятифунтовых банкнот толстяк рассовал по карманам. Время от времени он бранил мистера Ледбеттера за неповоротливость, торопил и спрашивал, который час.

Мистер Ледбеттер перетянул ремнями чемодан и саквояж и вернул толстяку ключи. Было уже без десяти двенадцать, и, пока часы не пробили полночь, тот приказал мистеру Ледбеттеру сесть на саквояж, а сам выжидательно уселся в безопасном отдалении на чемодан, держа револьвер наготове. Теперь он как будто пребывал в менее воинственном настроении и, немного понаблюдав за мистером Ледбеттером, позволил себе сделать несколько замечаний.

– Судя по твоей болтовне, кое-какое образование у тебя есть, – сказал он, раскуривая сигару. – Нет… не надо пускаться в объяснения. По одной твоей физиономии ясно, что это будет тягомотная история, а я сам довольно опытный враль, и чужое вранье меня не интересует. Так вот, говорю я, ты образованный. Ты это ловко придумал – нарядиться священником. Ты и среди образованных сойдешь за священника.

– Я и есть священник, – вставил мистер Ледбеттер, – или, по крайней мере…

– …Выдаешь себя за него. Знаю. Но тебе не стоило вламываться ко мне в дом. Ты не создан для грабежа. Ты, скажу тебе напрямик, – да тебе, наверное, и раньше это говорили, – ты трус.

– Знаете, – произнес мистер Ледбеттер, делая последнюю попытку объясниться, – это ведь тот самый вопрос…

Толстяк замахал на него рукой.

– Если ты занимаешься грабежом, то растрачиваешь свое образование впустую. Надо заниматься чем-то одним – либо подделкой, либо хищением. Я вот занимаюсь хищением. Да, хищением. Иначе откуда, по-твоему, у меня все это золото? А! Слышишь? Бьет полночь!.. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. В медленном бое часов есть что-то, что меня завораживает… Время, пространство – какие тайны они скрывают? Какие тайны… Однако нам пора выдвигаться. Вставай!

И, добродушно, но твердо подталкивая мистера Ледбеттера, он заставил его взвалить на спину несессер на веревке, перекинутой через голову, взвалить на плечи чемодан и, несмотря на протесты задыхавшегося пленника, взять в свободную руку кожаный саквояж. Нагруженный таким образом, мистер Ледбеттер начал с опаской одолевать ступеньки лестницы. Толстяк, подхватив пальто, шляпную картонку и револьвер, последовал за ним. По дороге он отпускал язвительные замечания насчет маломощности мистера Ледбеттера и помогал ему на поворотах.

– К черному ходу! – приказал он, и мистер Ледбеттер, шатаясь, потащился через оранжерею, оставляя в кильватере разбитые цветочные горшки.

– Не думай о черепках, – успокоил его толстяк. – Это к счастью. Будем ждать здесь до четверти первого. Можешь поставить вещи на пол. Ну!

Мистер Ледбеттер, едва дыша, рухнул на чемодан.

– Еще прошлой ночью, – выдавил он, судорожно ловя ртом воздух, – я спал в своей комнатушке и даже помыслить не мог…

– Не к чему посыпать голову пеплом, – сказал толстяк, разглядывая затвор револьвера, и принялся что-то напевать себе под нос. Мистер Ледбеттер хотел было заговорить, но не решился.

Вскоре раздался звонок, и мистера Ледбеттера отвели к черному ходу и велели открыть дверь. Вошел светловолосый мужчина в костюме яхтсмена. При виде мистера Ледбеттера он нервно вздрогнул и хлопнул рукой по заднему карману брюк. Тут он заметил толстяка.

– Бингем! – воскликнул он. – Кто это?

– Мое маленькое филантропическое развлечение – воришка, которого я пытаюсь перевоспитать. Только что застукал его под кроватью. С ним не будет хлопот. Трусливый осел. Он нам пригодится – понесет наши вещи.

Светловолосый поначалу воспринял присутствие мистера Ледбеттера с неодобрением, но толстяк его успокоил:

– Он заявился сюда один. Его не приняла бы к себе ни одна шайка на свете. Нет! Не вздумай опять болтать, бога ради!

Они вышли в темный сад. Плечи мистера Ледбеттера по-прежнему пригибал увесистый чемодан. Человек в костюме яхтсмена шел впереди с саквояжем и пистолетом; за ним следовал мистер Ледбеттер, подобный Атланту[148], а замыкал шествие мистер Бингем – как и раньше, с пальто, шляпной картонкой и револьвером в руках. Сад при доме вплотную примыкал к прибрежному утесу, откуда круто спускалась деревянная лестница, доходившая до купальни, которая смутно виднелась на берегу. На мелководье покачивалась лодка, а на песке напротив нее молча стоял невысокий человек с черным лицом.

– Дайте минутку, я все объясню, – сказал мистер Ледбеттер. – Смею вас уверить…

Ему дали пинка, и он умолк.

Мистера Ледбеттера заставили идти вброд с чемоданом, потом за плечи и волосы втащили в лодку. Всю ночь напролет его называли не иначе как «негодяй» или «грабитель». Но говорили эти люди вполголоса, и, даже случись рядом кто-нибудь посторонний, он бы не узнал о его унижении. Его перегрузили на яхту, управляемую какими-то странными неприветливыми азиатами, и то ли столкнули с трапа, то ли он сам с него упал в зловонное темное помещение, где провел много дней – сколько именно, он и сам не знает, так как потерял счет времени, когда у него началась морская болезнь. Его потчевали галетами и непонятными словами, поили водой с ромом, который был ему противен. Помещение днем и ночью кишмя кишело тараканами, а по ночам к ним присоединялись крысы. Азиаты опустошили его карманы и забрали часы, но мистер Бингем, когда пленник ему пожаловался, присвоил их себе. И несколько раз команда – пятеро ласкаров[149] (если они были ласкарами), китаец и негр – вытаскивали его оттуда и поднимали на корму, к Бингему и его приятелю, чтобы он играл с ними в криббидж, юкер, трехручный вист и слушал с заинтересованным видом их россказни и похвальбу.

Кроме того, его принципалы разговаривали с ним – так, как разговаривают с закоренелыми преступниками. Они не позволяли ему что-либо объяснить и недвусмысленно давали понять, что такого придурковатого грабителя в жизни не видывали. Они повторяли это снова и снова. Светловолосый был немногословен, но играл раздраженно; зато мистер Бингем после отъезда из Англии заметно успокоился и выказал склонность к философствованию. Он разглагольствовал о тайнах пространства и времени и цитировал Канта и Гегеля – по крайней мере, уверял, что цитирует. Иногда мистеру Ледбеттеру удавалось вставить: «Видите ли, тот факт, что я очутился у вас под кроватью…» – но его неизменно обрывали, приказывая снять карты, или передать виски, или сделать еще что-нибудь. После третьей неудачной попытки мистера Ледбеттера светловолосый уже чуть ли не ждал этого зачина и, едва заслышав его, разражался хохотом и со всей силы хлопал пленника по спине.

– То же начало, то же продолжение – старый добрый ты грабитель! – приговаривал он.

Так мистер Ледбеттер страдал довольно долго – должно быть, дней двадцать; но однажды вечером его сняли с борта яхты, поместили в лодку, снабдив запасом консервов в жестяных банках, и вскоре высадили на каком-то скалистом островке, где протекал ручей. Мистер Бингем отправился вместе с ним, по пути не переставая давал ему добрые советы и отмахивался от последних попыток своего спутника объясниться.

– Я ведь и правда не грабитель, – сказал мистер Ледбеттер.

– И никогда им не станешь, – подхватил мистер Бингем. – Тебе не дано быть грабителем. Рад, что ты начинаешь понимать это. Выбирая профессию, человеку следует изучить свой характер – иначе рано или поздно он потерпит поражение. Взять, например, меня. Всю жизнь я провел в банках – я сделал карьеру в банках. Я даже был управляющим банком. Но был ли я счастлив? Нет. А знаешь почему? Потому что это не соответствовало моему характеру. Я слишком склонен к авантюрам, слишком непостоянен. И я фактически забросил это занятие. Вряд ли я когда-нибудь снова буду управлять банком. Несомненно, они с радостью снова привлекли бы меня к делу; но я усвоил урок, преподанный мне собственным характером, – в конце концов усвоил… Нет! Впредь я нипочем не стану управлять банком.

А твой характер не подходит для преступных деяний – так же, как мой не подходит для честной жизни. Теперь, узнав тебя лучше, я не советую тебе заниматься даже подделкой. Возвращайся на добропорядочную дорожку, старина. Твое призвание – филантропия. С твоим голосом тебе самое место – в какой-нибудь Ассоциации содействия хныкающей молодежи или чем-то подобном. Подумай об этом.

У острова, к которому мы приближаемся, очевидно, нет названия, – во всяком случае, он не значится на картах. Можешь сам его изобрести, пока будешь сидеть там и размышлять над всем, что произошло в последнее время. Насколько я знаю, вода на острове вполне пригодна для питья. Это один из Гренадинских островов, которые в свою очередь входят в группу Наветренных островов[150]. Там вдалеке, в синей дымке, можно различить остальные Гренадины. Их великое множество, но бóльшую часть отсюда не разглядеть. Я часто задавался вопросом: для чего они существуют? Теперь, как видишь, я знаю ответ. По крайней мере этот создан для тебя. Рано или поздно какой-нибудь туземец, проплывая мимо, снимет тебя с острова. Тогда можешь говорить о нас все, что хочешь, ругать нас на чем свет стоит – нам нет дела до отшельника-гренадинца! Вот тебе полсоверена серебром. Не швыряй их на ветер, когда вернешься в цивилизацию. Если их потратить с толком, они помогут тебе начать новую жизнь. И не вздумай… Да не причаливайте вы к берегу, голоштанники, он и вброд доберется! Не трать свое драгоценное одиночество, которое тебе предстоит, на всякие дурацкие мысли. Распорядись им правильно – и оно станет переломной точкой в твоем жизненном пути. Не трать попусту ни денег, ни времени – и ты умрешь богачом. Мне жаль, но тебе придется самому донести еду до берега. Нет, тут неглубоко. К черту твои объяснения! Мне некогда. Нет и еще раз нет! Я не хочу слушать! Вон из лодки!

И наступившая ночь застала мистера Ледбеттера – того самого мистера Ледбеттера, который совсем недавно сетовал, что пора приключений миновала, – сидящим возле жестянок с консервами, уткнувшись подбородком в поджатые колени, и кротко глядящим сквозь очки на сияющее пустынное море.

Через три дня чернокожий рыбак подобрал его и отвез на остров Сент-Винсент, а оттуда мистер Ледбеттер на последние деньги добрался до Кингстона на Ямайке. Там он мог окончательно пойти ко дну. Он и сегодня не слишком практичный человек, а тогда был абсолютно беспомощен и не имел ни малейшего представления, что ему делать. Единственное, что пришло ему в голову, – это обойти всех священнослужителей в округе, чтобы занять денег на возвращение домой. Но выглядел он слишком неопрятно и изъяснялся слишком бессвязно, и потому его рассказ не вызвал у них доверия. Я повстречал его совершенно случайно. Дело было на закате, я брел после сиесты по дороге к батарее Данна – там-то я на него и наткнулся; на его счастье, меня одолевала скука, и весь вечер был в моем распоряжении. Он скорбно влачился в направлении города. Его удрученное лицо и грязные, пропыленные обноски, напоминавшие о священническом сане, привлекли мое внимание. Наши глаза встретились. Он помедлил в нерешительности.

– Сэр, – обратился он ко мне, с трудом переводя дыхание, – вы могли бы уделить мне несколько минут и выслушать историю, которая, боюсь, покажется вам невероятной?

– Невероятной? – повторил я.

– Именно, – живо подтвердил он. – Никто в нее не верит, как я ни стараюсь. Но уверяю вас, сэр…

Он умолк, ни на что не надеясь. Его тон заинтриговал меня. Этот человек вызвал у меня любопытство.

– Я самое несчастное создание на свете, – сказал он.

– И кроме всего прочего, вы не обедали? – догадался я.

– Да, – мрачно отозвался он. – Уже много дней.

– Тогда лучше рассказать все после обеда, – рассудил я и без лишних слов повел его в одно непритязательное местечко, где, как я знал, его костюм не вызовет нареканий. И там мистер Ледбеттер поведал мне свою историю – с небольшими пропусками, которые он впоследствии восполнил. Вначале я не особенно ему поверил, но, когда вино разгорячило его и исчез легкий оттенок угодливости, вызванный его невзгодами, сомнения начали таять. В конце концов я настолько убедился в правдивости услышанного, что устроил собеседника на ночлег, а на следующий день навел через своего ямайского банкира справки о банковском счете, на который указал мне мой новый знакомый. Вдобавок я повел его покупать белье и прочие вещи, необходимые джентльмену в быту. Тем временем пришло подтверждение его платежеспособности. Его поразительный рассказ во всем соответствовал истине. Не буду распространяться о том, что было дальше. Через три дня он отбыл в Англию.

«Не знаю, как Вас и благодарить, – так начиналось письмо, которое он отправил мне оттуда, – за Вашу доброту к совершенно незнакомому человеку. – И далее шли несколько фраз в том же духе. – Если бы не Ваша великодушная помощь, мне ни за что не удалось бы в должный срок вернуться к своим преподавательским обязанностям и немногие минуты нелепого безрассудства, вероятно, погубили бы меня бесповоротно. Сейчас, пытаясь объяснить, где я пропадал и откуда у меня такой загар, я безнадежно запутался в паутине лжи и уверток. Я довольно легкомысленно сочинил две-три разные истории, не осознавая, к каким серьезным последствиям это может привести. Рассказать правду я не осмеливаюсь. Я просмотрел в Британском музее некоторое количество юридических справочников, и теперь нет никаких сомнений, что я содействовал, потворствовал и помогал совершить тяжкое уголовное преступление. Как выяснилось, этот негодяй Бингем был управляющим Хизергейтского банка и ныне обвиняется в огромном хищении. Прошу Вас, пожалуйста, сожгите это письмо, сразу как прочтете, – Вам я доверяю безоговорочно. Хуже всего то, что ни моя тетя, ни ее знакомый – владелец пансиона, в котором я остановился, не верят мне, хотя я открыл им практически все. Они подозревают меня в чем-то позорном, но в чем именно – я не знаю. Тетя говорит, что простит меня, если я расскажу ей все. Но я и так рассказал ей все – и даже больше, чем все, однако ее это не удовлетворило. Разумеется, им не нужно знать всю правду, поэтому я представил дело так, будто меня подкараулили на берегу и заткнули рот кляпом. А тетушка хочет знать, почему это случилось и зачем меня увезли на яхте. Я не знаю, что ей ответить. Не подскажете ли Вы мне какое-то правдоподобное объяснение? Самому мне ничего не приходит в голову. Если бы Вы смогли написать мне два письма и я мог бы показать ей одно, из которого следовало бы, что я действительно был летом на Ямайке и попал туда, будучи ссажен с яхты, Вы оказали бы мне громадную услугу. Я и без того в неоплатном долгу перед Вами и, боюсь, никогда не сумею вернуть Вам его сполна. Но если благодарность…» – и тому подобное. В конце повторялась просьба уничтожить письмо.

На этом завершается необычная история каникул мистера Ледбеттера. Его размолвка с тетушкой длилась недолго. Пожилая леди простила его перед смертью.

1898

Долина пауков

Около полудня трое всадников обогнули излучину речного русла, и их взорам внезапно открылась очень широкая и просторная долина. Извилистый, трудноодолимый каменистый лог, по которому они так долго преследовали беглецов, перешел в широкий склон, и все трое не сговариваясь съехали с тропы, поднялись на пригорок и там, в тени оливковых деревьев, сделали привал; двое почтительно держались чуть позади третьего, в чьих руках была наборная серебряная уздечка.

Некоторое время они прочесывали жадным взглядом расстилавшуюся внизу местность. Она убегала вдаль, кое-где виднелись купы чахлого терновника, смутно угадывался пересохший овраг, что перерезáл пустошь, поросшую желтоватой травой. Пурпурное небо сливалось у горизонта с сизыми – возможно, покрытыми свежей зеленью – холмами, над которыми, словно поддерживаемые незримой рукой и как будто зависшие в синеве, высились заснеженные вершины гор, вздымавшиеся с северо-западной стороны все выше и смелее по мере того, как смыкались края долины. На западе беспредельная ширь мало-помалу терялась во мраке – там, судя по всему, начинались леса. Но трое всадников смотрели не на восток и не на запад – они упорно взирали на расстилавшуюся перед ними долину.

Первым заговорил сухопарый человек с рассеченной губой.

– Не видать, – произнес он, досадливо вздохнув. – Впрочем, у них был целый день форы.

– Им невдомек, что мы дышим им в спину, – заметил коротышка на белой лошади.

– Уж ей-то следовало догадаться, – с горечью бросил их предводитель, словно обращаясь к самому себе.

– Все равно им далеко не уйти – у них только один мул, и у девушки день напролет кровоточила нога…

Человек с серебряной уздечкой прошил собеседника яростным взглядом и рыкнул:

– Ты думаешь, я не заметил?

– Что ж, тем лучше для нас, – прошептал себе под нос коротышка.

Сухопарый с рассеченной губой сохранял бесстрастие.

– Они не могли выбраться из долины, – рассудил он. – Если мы поднажмем… – Он мельком глянул на белую лошадь и умолк.

– Черт бы побрал всех белых лошадей! – воскликнул человек с серебряной уздечкой и обернулся на ту, к которой относилось его проклятие.

Коротышка уставился на меланхолические уши своей лошади.

– Я сделал что мог, – выдавил он.

Двое других снова воззрились на долину. Сухопарый провел ладонью по шраму на губе.

– Вперед! – отрывисто приказал человек с серебряной уздечкой.

Коротышка встрепенулся и дернул за повод. Всадники повернули обратно к тропе, и мелкая дробь копыт рассыпалась по иссохшей траве.

Осторожно спустившись с длинного склона, они миновали заросли колючих корявых кустов и скопища каких-то рогатых сухих игольчатых веток, торчавших между камней, и оказались в низине. Здесь, среди остатков выжженной солнцем травы, что пробивались из скудной почвы, было трудно что-либо различить. Однако, припадая к шеям своих лошадей, напряженно всматриваясь в землю и часто спешиваясь, даже эти белые люди ухитрялись отыскивать следы беглецов.

Им попадались вытоптанные места, смятые и поломанные стебельки жесткой травы и временами – явственные отпечатки ног. Один раз предводитель заметил бурое пятно крови там, где, вероятно, прошла девушка-метиска, и вполголоса проклял ее за глупость.

Сухопарый держался ближе к предводителю, а коротышка на белой лошади следовал немного позади, погруженный в мир своих грез. Так они и ехали гуськом, не говоря ни слова, человек с серебряной уздечкой направлял путь других. Спустя какое-то время коротышка, очнувшись, обнаружил, что вокруг стоит необычайная тишина. Если не считать легкого всхрапывания и топота лошадей да скрипа амуниции, огромная долина пребывала в задумчивом молчании, напоминая нарисованный пейзаж.

Перед ним ехали его хозяин и напарник, оба напряженно подавались всем корпусом вперед и несколько влево и безучастно покачивались в такт с трусцой лошадей. Тени обоих всадников – причудливо вытянутые конусы – бесшумно двигались впереди них, а ближе маячила его собственная тень, округлая и скорченная. Он огляделся по сторонам. Что это пронеслось? Потом он вспомнил об эхе, отдающемся от склонов ущелья, и о непрерывном аккомпанементе, которым сопровождается падение увертливых голышей. Но только ли это?.. Стояло полное безветрие. Обширная тихая долина лежала в монотонном послеполуденном оцепенении под распахнутым пустым небом, и только в верхней ее части собралось хмурое облачко тумана.

Он выпрямился, подергал уздечку, сложил губы, чтобы издать свист, но вместо этого просто выдохнул. Повернулся в седле и некоторое время смотрел на узкий проход в горах, который они недавно покинули. По обе стороны – голые откосы, ни единого деревца, ни зверя – а тем более человека. Ну и глушь! И он принял прежнюю позу.

На мгновение он испытал радость: кривая пурпурно-черная ветка обернулась змеей и молниеносно скрылась в бурой траве. Все-таки в этой жуткой долине теплилась жизнь. А потом, к еще большей своей радости, он ощутил легкое дуновение, какой-то шепот донесся и тут же стих, и жесткий чернорогий куст на невысоком гребне слегка отклонился вбок, предвещая ветер. Коротышка лениво лизнул палец и поднял его вверх.

Резко осадив лошадь, чтобы не столкнуться с сухопарым, который остановился, ища следы, он поймал на себе взгляд хозяина и виновато отвел глаза.

Некоторое время коротышка проявлял показной интерес к преследованию. Затем, когда они двинулись дальше, он опять принялся изучать тень своего хозяина, его плечо и шляпу, что мелькали за силуэтом сухопарого. Они уже четыре дня тащились по богом забытым местам на краю света, чтобы в итоге оказаться здесь, в этой пустоши, почти без воды и с куском вяленого мяса в притороченных к седлу сумах, пробирались через скалы и горы, где не бывал никто, кроме тех беглецов, – и из-за чего?

Из-за какой-то девицы, обыкновенного своевольного ребенка! А ведь к услугам его хозяина были многолюдные города, полные девушек и женщин, которые могли удовлетворить самые низменные его желания! Так откуда такая сумасбродная страсть именно к этой, спрашивал себя коротышка, негодуя на весь мир, и облизывал почерневшим языком сухие губы. Так захотелось хозяину – вот и все, что он знал. Просто потому, что она попыталась сбежать от него…

Коротышка заметил, как разом наклонился ряд высоких перистых камышей, росших неподалеку, а потом завязки шляпы у него на груди затрепетали и вновь сникли. Ветер усиливался, приводя в движение этот оцепенелый мир, что само по себе было неплохо.

– Эй! – воскликнул сухопарый.

Все трое резко остановились.

– Что? – спросил хозяин. – В чем дело?

– Там, – пояснил сухопарый и указал вдаль.

– Что?

– Что-то приближается к нам.

Не успел он договорить, как какое-то животное желтой масти достигло вершины гребня и устремилось в их сторону. Это была большая дикая собака, она неслась в наветренную сторону, высунув язык, так уверенно и целеустремленно, словно не видела всадников на своем пути. Она бежала, вскинув нос, и, стало быть, не вынюхивала и не преследовала добычу. Зверь приближался, и коротышка нащупал рукой саблю.

– Она бешеная, – предположил сухопарый.

– Кричите! – выпалил коротышка и крикнул сам.

Собака поравнялась со всадниками и, когда коротышка угрожающе вытащил саблю, отклонилась вбок и промчалась мимо них. Коротышка проводил ее взглядом.

– Пены нет, – заметил он.

Человек с серебряной уздечкой какое-то время озирал долину.

– Вперед! – крикнул он наконец. – Какое нам до этого дело? – И дернул лошадь за поводья.

Неспособный разгадать непостижимую тайну собаки, убегавшей от ветра, коротышка погрузился в глубокие раздумья о человеческой природе. «„Вперед!“ – прошептал он себе под нос. – И почему кому-то дано говорить „Вперед!“ с такой невероятной повелительной силой? Всегда, всю свою жизнь, человек с серебряной уздечкой только и делает, что говорит это. А если я скажу так!..» – думал коротышка. Люди удивлялись, когда кто-то осмеливался не исполнить даже самых диких требований его хозяина. Эту девушку-метиску он, да и все вокруг считали безумной, едва ли не нечестивицей. Невольно ударившись в сравнения, коротышка принялся размышлять о сухопаром человеке с рассеченной губой; тот был таким же дюжим и смелым, как его хозяин, а возможно, еще смелее, и тем не менее его удел – повиновение, полное и беспрекословное…

Какое-то неприятное ощущение в руках и коленях вернуло его мысли к более прозаическим материям. Коротышка что-то почувствовал и, подъехав к сухопарому, спросил вполголоса:

– Ты заметил, что творится с лошадьми?

Спутник вопросительно глянул на него.

– Им не нравится этот ветер, – продолжал коротышка.

Человек с серебряной уздечкой обернулся к нему, и коротышка тотчас отстал.

– Не бойся, – подбодрил сухопарый.

Некоторое время всадники опять ехали молча. Двое впереди присматривались к следам, а замыкающий наблюдал за туманом, который, подползая все ближе и ближе, начал затягивать долину по всей ширине, и за поминутно крепчавшим ветром. Слева вдалеке коротышка заприметил вереницу каких-то темных фигур – вероятно, это дикие кабаны мчались через долину, – но он не сказал об этом своим спутникам, равно как и о беспокойстве, одолевавшем лошадей.

А потом он увидел первый и затем второй исполинский белый шар – огромные сияющие белые шары, что походили на гигантские пушинки чертополоха и, гонимые ветром, двигались всадникам наперерез. Эти шары парили высоко в воздухе, то опускаясь, то вновь поднимаясь, задерживались на миг и летели дальше. Их относило куда-то вдаль, однако само появление этих шаров встревожило лошадей пуще прежнего.

И еще через какое-то время коротышка увидел, как множество этих дрейфующих шаров – и чем дальше, тем больше – устремляется через долину в их сторону.

С пронзительным визгом на тропу выскочил громадный кабан; повернув голову, он секунду-другую разглядывал путников, а потом снова понесся вниз по долине. И тогда все трое остановились и замерли в седлах, всматриваясь в надвигавшуюся на них густеющую белую пелену.

– Если бы не этот чертополох… – начал предводитель.

Но тут один большой шар пролетел ярдах в двадцати от всадников. Как оказалось, он вовсе не был идеально круглым, а являл собой раскидистый, мягкий, клочковатый полупрозрачный ком, напоминавший схваченную за углы простыню, что-то вроде воздушной медузы, которая кувыркалась в вышине и, точно гирлянда, тянула следом длинные, похожие на паутину нити и ленты.

– Это не чертополох, – сказал коротышка.

– Мне не нравятся эти штуки, – пробормотал сухопарый.

Всадники переглянулись.

– Черт побери! – воскликнул предводитель. – Да их тут полным-полно. Если так и дальше пойдет, нам не проехать.

То инстинктивное чувство, что побуждает оленей выстраиваться в ряд при встрече с чем-то незнакомым и непонятным, заставило всадников повернуть лошадей против ветра, проскакать немного вперед и пристально всмотреться в приближающуюся летучую массу. Она перемещалась плавно и быстро, бесшумно вздымаясь и опадая, приникая к земле и опять высоко подскакивая, паря, – и при этом в ее продвижении сквозили идеальная согласованность и спокойная, неторопливая уверенность.

Справа и слева от всадников неслись передовые этой удивительной армии. Когда один из них, катившийся понизу, потерял форму и неспешно, словно нехотя распался на длинные спутанные ленты и полосы, все три лошади отпрянули и стали переминаться с ноги на ногу. Предводитель внезапно впал в неистовое нетерпение и разразился проклятиями в адрес летящих шаров.

– Вперед! – вскричал он. – Вперед! Какое нам дело? Что они могут нам сделать? Назад, к следу! – Он с бранью дернул поводья и повредил лошади губу, после чего яростно заорал: – Говорю вам, я пойду по тому чертову следу! Где след?

Осадив гарцевавшую лошадь, предводитель принялся искать в траве следы беглецов. Длинная липкая нить легла поперек лица всадника, серая лента обвила державшую поводья руку, и к затылку его побежало какое-то крупное, шустрое, многоногое существо. Предводитель глянул вверх и увидел, что один из белых шаров встал над ним словно на якорь и его свободные концы хлопают, точно паруса судна, совершающего поворот, – только без малейшего шума.

Он увидел – или ему почудилось – множество глаз, тесную толпу приземистых тел, продолговатые сочлененные конечности, словно отдающие швартовы, чтобы к нему причалить. На миг он оцепенел и, как опытный наездник, бессознательно сдерживал гарцевавшую на месте лошадь. Затем чья-то сабля плашмя скользнула по его спине, взметнулась у него над головой и обрубила летучий ком паутины, который неторопливо взмыл вверх и поплыл дальше.

– Пауки! – услышал предводитель голос сухопарого. – Эта штука полна больших пауков! Глядите – о боже!

Человек с серебряной уздечкой продолжал смотреть на улетавший шар.

– Глядите же!

Последовав призыву, предводитель увидел на земле полураздавленное красное туловище – хотя паук был при смерти, он все еще шевелил бесполезными теперь ногами. Потом, когда сухопарый указал ему на другой приближавшийся ком, он не мешкая выхватил саблю. Теперь вся долина напоминала побережье в клочьях тумана. Предводитель пытался собраться с мыслями.

– Скачем отсюда! – внезапно выкрикнул коротышка. – Скачем вниз по долине!

То, что произошло далее, напоминало сумятицу, что царит в разгар сражения на поле боя. Человек с серебряной уздечкой видел, как коротышка промчался мимо него, отчаянно рубя воображаемую паутину, видел, как он врезался в лошадь сухопарого и повалил ее наземь вместе с седоком. Его собственная лошадь понесла, и лишь через десяток шагов он смог ее сдержать. Он с опаской вскинул голову к небу, а затем вновь обратил взор на катавшуюся по земле лошадь и сухопарого – тот стоял рядом и рубил саблей рваную, трепетавшую серую массу, которая, распростершись над ними, обволакивала обоих. А на них надвигались плотным потоком все новые шары – надвигались стремительно и легко, как пушинки чертополоха, катящиеся через пустошь в ветреный июльский день.

Коротышка спешился, но не решился отпустить лошадь. Одной рукой он тащил упиравшееся животное, а другой вслепую рубил воздух. Щупальца второй серой массы запутались в ходе борьбы, и она мало-помалу тоже осела наземь.

Предводитель стиснул зубы, сжал уздечку, опустил голову и пришпорил свою лошадь. Та, что лежала на земле, перевернулась, на ее окровавленных боках замелькали тени, а сухопарый вдруг бросил ее и пробежал шагов десять, направляясь к хозяину. Полустреноженный серыми лентами, он бесцельно размахивал саблей, а те реяли за ним следом, и лицо его покрывала тонкая серая пелена. Левой рукой он колошматил что-то у себя на теле, после чего вдруг споткнулся и упал. Попробовал подняться, упал опять и внезапно страшно завыл: «О-о… О-о-о, о-о-о!»

И на сухопаром, и на земле вокруг него предводитель наблюдал огромных пауков.

Он как раз пытался подвести свою лошадь к этой кричащей, судорожно дергавшейся серой массе, когда услышал стук копыт и мимо него пронесся верхом коротышка – без оружия, припав животом к спине белой лошади и вцепившись в ее гриву. И вновь по лицу предводителя скользнула липкая серая нить. Казалось, что и над ним, и повсюду вокруг кружат эти бесшумные паутины, подбираясь все ближе и ближе…

Вплоть до дня своей смерти он так и не нашел объяснения тому, что произошло потом. Сам ли он повернул лошадь, или она по собственному почину последовала за другой? Достаточно сказать, что мгновением позже он уже скакал в галоп через долину, неистово крутя саблей над головой. А кругом крепчал ветер, и паучьи воздушные суда с их оснасткой и парусами, казалось, устроили за ним погоню.

Цок-цок, тук-тук – человек с серебряной уздечкой скакал сам не зная куда, с перепуганным лицом, постоянно косясь по сторонам и держа саблю наготове. А в нескольких сотнях ярдов от него, с волочившимся позади хвостом из порванной паутины, скакал коротышка на белой лошади, все еще не вполне твердо державшийся в седле. Камыши склонялись перед ними, задувал свежий и сильный ветер, и, оглядываясь, предводитель видел паутину, жаждавшую его поглотить…

Одна-единственная мысль владела им: избежать этой напасти, и потому он заметил зиявшее впереди ущелье, лишь когда его лошадь подобралась, чтобы сделать прыжок. Предводитель не успел сообразить, как нужно действовать, и только помешал животному: приник к лошадиной шее – и выпрямился, подавшись назад, в тот момент, когда было уже слишком поздно.

Но хотя, растерявшись, всадник и не смог правильно совершить прыжок, он по крайней мере не забыл, как следует падать. В воздухе к нему вернулись навыки бывалого наездника, и потому он отделался всего-навсего синяком на плече; лошадь же его, свалившись в ущелье, перевернулась, судорожно задергала ногами и затихла. А сабля предводителя воткнулась в твердую почву и переломилась пополам, как будто Фортуна разжаловала его из своих рыцарей, и отскочивший кончик клинка пролетел в каком-нибудь дюйме от его лица.

Он тотчас вскочил на ноги и, затаив дыхание от ужаса, воззрился на приближавшиеся шарообразные паутины. Попытался было спастись бегством, но потом вспомнил про ущелье и пошел обратно. Увернулся от одного из жутких шаров и быстро спустился по обрывистому склону туда, где его не мог застигнуть ветер.

Там, под прикрытием крутого берега пересохшего ручья, он может, сидя на корточках, наблюдать за странными серыми комьями, пролетающими наверху, до тех пор, пока не стихнет ветер и не появится шанс сбежать. Так он и сделал – и очень долго смотрел на причудливые клочковатые массы, тащившие свои ленты через узкую полоску неба.

Один из пауков случайно упал в ущелье возле него – вместе с ногами в нем было не меньше фута, а туловище оказалось размером с половину человеческой кисти. Поглазев немного на то, с каким чудовищным проворством паук ищет добычу и спасается бегством, предводитель подставил ему обломок сабли (пусть-ка укусит!), а затем поднял кованый сапог и раздавил тварь в лепешку. При этом он смачно ругнулся и потом некоторое время поглядывал себе под ноги и в небо, высматривая новую жертву.

Когда он наконец окончательно убедился, что пауки не смогут наводнить ущелье, то подыскал себе место поудобнее, сел и глубоко задумался, по своему обыкновению покусывая костяшки пальцев и грызя ногти. От этих раздумий его отвлекло появление человека, который вел под уздцы белую лошадь.

Задолго до того, как предводитель увидел этого человека, о его приближении оповестили стук копыт, спотыкающиеся шаги и спокойный голос, каким он обращался к лошади. Потом показался и сам коротышка – жалкая фигурка, за которой все еще волочился белый шлейф из паутины. Они не приветствовали друг друга ни словом, ни жестом. Коротышку переполняли усталость, стыд и, как следствие, безнадежная горечь; он подошел к хозяину вплотную и остановился. Тот слегка вздрогнул под взглядом своего слуги.

– Ну? – произнес он наконец, уже совсем не тем повелительным тоном, что прежде.

– Вы его бросили!

– Моя лошадь понесла.

– Знаю. И моя – тоже.

Он грустно рассмеялся в лицо хозяину.

– Я же говорю: моя лошадь понесла, – повторил былой обладатель серебряной уздечки.

– Оба трусы, – резюмировал коротышка.

Предводитель впился зубами в костяшки пальцев, думая о своем.

– Не называй меня трусом, – сказал он в конце концов.

– Вы – трус, как и я.

– Возможно. Существует предел, за которым всякого человека неизбежно одолевает страх. Я наконец познал свой страх – но, возможно, он не настолько силен, как твой. В этом и разница между нами.

– Мне и в голову не могло прийти, что вы его бросите. Минутой раньше он спас вам жизнь… Почему, собственно, вы – наш хозяин?

Предводитель снова принялся грызть костяшки пальцев; лицо его потемнело.

– Ни один человек еще не называл меня трусом, – медленно проговорил он. – Нет… Сломанная сабля лучше, чем ничего… Нельзя требовать от хромой белой лошади, чтобы она четыре дня тащила на себе двоих. Я ненавижу белых лошадей, но на сей раз выбора нет. Смекаешь?.. Сдается мне, пользуясь тем, что ты видел и навоображал себе, ты намерен подорвать мою репутацию. Такие, как ты, свергают королей. К тому же… ты никогда мне не нравился.

– Хозяин! – воскликнул коротышка.

– Нет, – отозвался тот. – Нет!

Коротышка сделал движение, и предводитель резко встал. С минуту, вероятно, они мерили друг друга взглядами. Над ними проплывали паучьи шары. Затем – шорох гравия под ногами, исполненный отчаяния крик, удар…

Ближе к ночи ветер утих. Когда садилось солнце, повсюду было ясно и тихо, и человек, у которого когда-то имелась серебряная уздечка, наконец очень осторожно выбрался пологим склоном из ущелья; но теперь он вел под уздцы белую лошадь, которая прежде принадлежала коротышке. Он не отказался бы вернуться и к своей лошади и снять с нее серебряную уздечку, но опасался ночи и крепчавшего ветра, который мог застигнуть его еще в долине; а кроме того, ему была отвратительна мысль о том, что он может найти лошадь в паутине с ног до головы, да еще и, пожалуй, неприглядно объеденной.

При мысли о паутине, обо всех опасностях, через которые он прошел, и о том, каким образом он сегодня спасся, этот человек нащупал на шее маленькую ладанку и на миг с глубокой благодарностью сжал ее в ладони. Одновременно он бросил взгляд вниз, в долину.

– Мною двигала страсть, – сказал он. – Теперь она получила воздаяние. И они, без сомнения, тоже…

И вдруг, далеко-далеко за лесистыми склонами по ту сторону долины, в ясной закатной дали он увидел тонкую струйку дыма.

Благостно-смиренное выражение на его лице тотчас сменилось гневом. Дым? Он развернул лошадь – и заколебался. И тут легкое дуновение с шелестом пробежало по окрестной траве. Поодаль, на камышах, колыхнулось изодранное серое полотно. Он посмотрел на паутину, потом перевел взгляд на дым.

– Может, это и не они, – наконец произнес он.

Но он знал, что это неправда.

Еще немного понаблюдав за дымом, он оседлал белую лошадь.

Ему пришлось прокладывать путь между просевшими скоплениями паутины. Почему-то земля была усеяна множеством мертвых пауков, а те, что уцелели, преступно пожирали своих собратьев. Заслышав топот копыт, они врассыпную кидались наутек.

Их время прошло. Без помощи ветра, способного перенести их по воздуху, или готовых саванов эти твари, при всем своем яде, не представляли для него никакой опасности. Время от времени он хлестал ремнем тех, которые, как ему казалось, подбегали чересчур близко. А один раз, заприметив целую стайку, что пересекала открытое место, хотел было спешиться и растоптать их сапогами, но удержался от искушения. Вновь и вновь он оборачивался и смотрел на дым.

– Пауки, – то и дело бормотал он. – Пауки! Что ж… в следующий раз мне придется сплести паутину.

1903

Правда о Пайкрафте

Он сидит в каких-нибудь десяти шагах от меня. Стоит мне только повернуть голову, и я вижу его. И когда наши взгляды сталкиваются – а это случается постоянно, – в его взгляде…

Это мольба, да еще с оттенком подозрительности.

Черт бы побрал эту подозрительность! Если б я хотел порассказать о нем, я б уж давным-давно это сделал. Но ведь я молчу, молчу – так пусть бы и жил себе с легким сердцем. Как будто может быть что-нибудь легкое в такой туше! Нет, кто поверит мне, вздумай я рассказать?

Бедняга Пайкрафт! Огромная, нескладная, живая масса жира. Самый толстый клубмен во всем Лондоне.

Он сидит за одним из клубных столиков в глубокой нише у камина и что-то уплетает. Что именно? Я осторожно оглядываюсь и ловлю его в тот миг, как он проворно приканчивает горячий пирожок с маслом, а сам впился в меня взглядом.

Да, черт его побери, буквально впился в меня взглядом!

Ну, Пайкрафт, с меня достаточно. Раз ты такой жалкий трус, раз ты ведешь себя, словно не полагаешься на мою порядочность, – получай! Прямо под взглядом твоих заплывших глаз я пишу все напрямик – всю чистую правду о Пайкрафте. О человеке, которому я помог, которого я прикрывал и который отплатил мне тем, что сделал для меня несносным пребывание в клубе – буквально несносным. И все из-за этой своей слезливой мольбы, из-за вечного немого призыва: «Не выдавай!»

И затем, почему он вечно ест?

Да, я пишу правду, всю правду и ничего, кроме правды.

Итак, о Пайкрафте… Я познакомился с ним в этой самой комнате. Я сидел совершенно один, втайне мечтая иметь побольше знакомых в клубе. И вдруг подходит он, этакая перекатывающаяся масса жира, плюхнулся в кресло возле меня, долго возился в нем, усаживаясь, потом так же долго возился со спичками, зажег наконец сигару и тогда только обратился ко мне. Я уж не помню, с чего он начал, кажется, что-то о спичках, которые никак не зажигаются, а сам все подзывал одного за другим проходивших мимо лакеев и им тоже толковал об этих спичках тонким, пискливым голосом. Но именно так завязалось наше знакомство.

Он болтал о всякой всячине и наконец перешел к спорту. А отсюда – к моему сложению и цвету лица.

– Вы, должно быть, хорошо играете в крикет, – заключил он.

Не спорю, я действительно худощав, меня, пожалуй, можно даже назвать тощим, и верно, что цвет кожи у меня темноватый, но, однако… Нет, я не стыжусь своей прабабушки – родом из Индии, но все-таки мне не нравится, когда первый встречный напоминает мне о ней намеками на мою внешность. Так что я с самого начала невзлюбил Пайкрафта.

Но он завел речь обо мне только для того, чтобы тут же перейти к собственной особе.

– Я уверен, – сказал он, – что вы не больше моего занимаетесь гимнастикой и, по всей вероятности, едите не меньше. – (Как все толстяки, он воображал, что ничего не ест.) – И тем не менее, – он кисло улыбнулся, – мы очень несходны.

И тут он пустился бесконечно разглагольствовать о своем ожирении: что он предпринимает против своего ожирения, что собирается предпринять против своего ожирения, что ему советовали предпринять против ожирения и что, как он слышал, предпринимают другие, страдающие таким же ожирением, как и он.

– A priori[151] считается, – сказал он, – что проблема питания может быть разрешена диетой, а проблема усвоения – медикаментами.

Это было угнетающе. Его болтовня душила меня. Мне стало казаться, что я сам распухаю, слушая его.

Изредка такое можно выдержать, но наступил момент, когда моей выдержке пришел конец. Пайкрафт совершенно завладел мною. Я уже не мог войти в клуб без того, чтоб он тут же не устремился ко мне. А иногда он даже усаживался и пыхтел возле меня, пока я завтракал. Мне казалось порой, что он положительно цепляется за меня. Он был надоедлив, прилипчив, но уже не настолько туп, чтоб ограничиться только моим обществом; нет, с самого начала я заметил нечто в его поведении – ну, словно он догадывался, что я мог бы… словно видел во мне слабую, единственную надежду на спасение, какой не видел ни в ком другом.

– Я готов отдать все на свете, только бы сбавить в весе, – начинал он обычно, – все на свете. – Он таращил на меня глаза из-за своих обширных щек и отдувался.

Бедняга Пайкрафт! Он только что позвонил лакею – несомненно, чтоб заказать вторую порцию пирожков.

И вот в один прекрасный день он открыл свои карты.

– Наша фармакопея[152], – сказал он, – наша западная фармакопея – отнюдь не последнее слово медицины. Вот на Востоке, мне говорили…

Он оборвал фразу и выпучил глаза. Мне почудилось, будто я стою перед аквариумом.

И вдруг я разозлился на него.

– Послушайте-ка, – сказал я. – Кто разболтал вам о рецептах моей прабабушки?

– Видите ли… – попробовал он уклониться.

– Вот уже целую неделю, всякий раз, как мы встречаемся – а мы встречаемся довольно-таки часто, – вы не перестаете весьма прозрачно намекать на мою маленькую семейную тайну.

– Ну, – сказал он, – раз уж дело пошло начистоту – да, признаюсь. Мне сообщил это…

– Паттисон?

– Не совсем, – промямлил он. И я понял, что он лжет. – To есть… да.

– Паттисон, – заявил я, – принял это средство на свой страх и риск.

Он сложил губы сердечком и поклонился.

– Рецепты моей прабабушки, – продолжал я, – весьма своеобразны. Мой отец почти взял с меня слово…

– Но он не сделал этого?

– Нет. Но он предупредил меня. Однажды он сам попробовал одно снадобье…

– Ах… Но как вы полагаете… А что, если… что, если среди этих рецептов есть…

– Это очень странные документы, – настаивал я. – Даже самый их запах… Нет, это невозможно!

Но, раз отважившись на такой шаг, Пайкрафт твердо решил добиться своего. Я всегда избегал подвергать его терпение излишнему испытанию. Чего доброго, накинется вдруг и просто раздавит. Признаюсь, я проявил слабость. Но он сам вынудил меня к тому, чтобы я наконец произнес: «Ну что ж, рискните!» История с Паттисоном, о которой я упомянул, была совершенно в другом роде. В чем она заключалась – к настоящему рассказу отношения не имеет, но, во всяком случае, я знал, что тот рецепт, который я дал ему тогда, был вполне безвреден. Об остальных я не был так осведомлен и в общем был весьма склонен сомневаться в их безопасности.

Но даже если Пайкрафт отравится…

Сознаюсь, идея отравления Пайкрафта показалась мне заманчивой.

В тот же вечер я достал из сейфа затейливый, странно пахнущий ящичек сандалового дерева и просмотрел шелестящие кожаные лоскутки. Джентльмен, писавший эти рецепты для моей прабабушки, имел, очевидно, слабость к коже самых разнообразных сортов, и почерк у него был неразборчив до крайности. Многое в этих записях я просто не понял и ни в одной из них не разобрался до конца, хотя в моей семье, с давних пор связанной с гражданской службой в Индии, из рода в род передается знание языка хинди. Но я довольно быстро разыскал тот рецепт, который, как я знал, должен был тут находиться, и какое-то время сидел на полу у сейфа, рассматривая странный клочок кожи.

– Послушайте, – обратился я к Пайкрафту на следующий день, вырывая рецепт из его жадных рук. – Насколько я разобрал, это средство для потери веса. – («Ах!..» – простонал Пайкрафт.) – Я не вполне уверен, но, кажется, я не ошибаюсь. И если хотите послушать моего совета, не пробуйте его. Потому что, знаете ли, заботясь о вашей пользе, Пайкрафт, я черню репутацию моей семьи, но мои предки по этой линии, насколько мне известно, довольно-таки таинственная публика. Понятно?

– Дайте мне его, – сказал Пайкрафт.

Я откинулся на спинку стула и попробовал дать волю воображению, но безуспешно.

– Скажите, бога ради, Пайкрафт, вы представляете себе, как будете выглядеть, когда похудеете?

Но урезонить его было невозможно. Я взял с него слово, что он никогда, ни при каких обстоятельствах, не заикнется больше в моем присутствии о своем отвратительном ожирении – никогда, а затем вручил ему кожаный лоскуток.

– Это мерзкое снадобье.

– Ничего, – ответил он и взял рецепт. И вдруг Пайкрафт вытаращил глаза. – Но… но… – запнулся он.

Он только что обнаружил, что рецепт написан не по-английски.

– Я переведу его вам, как сумею, – сказал я.

Я сделал все, что мог. После этого мы не разговаривали две недели. Едва он приближался ко мне, я хмурился и знаком предлагал ему удалиться, и он соблюдал наш уговор, но к концу второй недели он был так же толст, как и прежде. И наконец он не выдержал.

– Я должен с вами поговорить, – обратился он ко мне. – Это нечестно. Тут что-то не так. Никаких результатов. Вы зря наговорили на вашу прабабушку.

– Где рецепт?

Он осторожно вытащил его из бумажника.

Я пробежал рецепт глазами.

– Вы взяли тухлое яйцо?

– Нет. А разве это обязательно?

– Это само собой разумеется во всех рецептах моей бедной дорогой прабабушки: если качество составных элементов не указано, следует брать наихудшие. Она признавала только крутые меры. Но кое-что из составных частей может быть заменено, тут даны варианты. Вы достали вполне свежий яд гремучей змеи?

– Я достал гремучую змею у Джемрака[153]. Она стоила… она стоила…

– Это меня не касается. А вот этот последний ингредиент…

– Я знаю человека, который…

– Отлично. Так. Ну, я напишу вам эти варианты. Насколько я знаю хинди, это снадобье – одно из самых отвратительных. Между прочим, «собака» здесь может означать дворняжку.

В течение месяца после этого я постоянно видел Пайкрафта в клубе, все такого же толстого и озабоченного. Он продолжал блюсти наш договор, лишь иногда нарушая дух его унылым покачиванием головы. Затем однажды, уже выходя из клуба, он снова начал:

– Ваша прабабушка…

– Ни слова о ней, – предостерег я, и он умолк.

Я уже вообразил, что Пайкрафт бросил свои попытки, и даже раз видел, как он рассказывал о своем ожирении трем новичкам в клубе, возможно пустившись на поиски новых рецептов. И тут совершенно неожиданно я получил его телеграмму.

– Мистеру Формейлину! – проорал у меня над ухом мальчуган-посыльный.

Я принял телеграмму и тут же ее распечатал.

«Ради всего святого, приезжайте. Пайкрафт».

– Гм, – протянул я.

Сказать по совести, я был чрезвычайно доволен, что репутация моей прабабушки, очевидно, реабилитирована, и позавтракал в отличнейшем расположении духа.

У швейцара я узнал адрес Пайкрафта. Он занимал верхнюю половину дома в Блумсбери, и я отправился туда, как только допил кофе с ликером. Я ушел, даже не докурив сигары.

– Мистер Пайкрафт? – осведомился я у парадной двери.

Мне сказали, что мистер Пайкрафт болен: он не выходил уже два дня.

– Он ожидает меня, – сказал я. И меня проводили наверх.

Я позвонил у двери с маленьким решетчатым окном, выходившей на площадку.

«Напрасно он затеял все это, – сказал я про себя. – Кто ест по-свински, пусть и выглядит как свинья».

Какая-то особа вполне почтенного вида, с озабоченным лицом, в чепчике набок, пытливо оглядела меня через окно.

Я назвал себя, и она неуверенно открыла дверь.

– Ну-с? – спросил я, пока мы стояли в дверях квартиры Пайкрафта.

– Он сказал, что пусть приходит, если, значит, вы придете, – проговорила она, не проявляя ни малейшего намерения провести меня куда бы то ни было. И затем с загадочным видом добавила: – Он заперся, сэр.

– Заперся?

– Заперся еще со вчерашнего утра и никого к себе не пускает, сэр. И нет-нет да как начнет браниться!.. Ах, боже ты мой, боже ты мой!

Я уставился на дверь, на которую указывали ее взгляды.

– Заперся вон там?

– Да, сэр.

– Что с ним стряслось?

Она печально покачала головой.

– Он все приказывает, чтоб ему подавали побольше кушаний. Да потяжелей все просит. Я уж достаю что можно. И свинину-то, и пудинг на сале, и сосиски, и горячий хлеб, и все такое. Оставлю еду у дверей, а сама ухожу. Сэр, он ест прямо-таки ужасающе.

За дверью послышался пискливый возглас:

– Это вы, Формейлин?

– Это вы, Пайкрафт? – заорал я, подошел к двери и постучал.

– Скажите ей, пусть она уйдет.

Я исполнил поручение.

Затем послышалось какое-то странное постукивание по двери, как будто кто-то в темноте нащупывал дверную ручку, и затем знакомое пыхтение.

– Все в порядке, – сказал я, – она ушла.

Но дверь еще долго не открывалась. Я услышал, как повернулся ключ.

Затем голос Пайкрафта произнес:

– Войдите.

Я повернул ручку и открыл дверь. Разумеется, я ожидал увидеть Пайкрафта.

Но представьте себе, его там не было!

В жизни своей не испытывал я большего изумления. Моему взору предстала гостиная в неописуемом беспорядке: среди книг и письменных принадлежностей расшвырены тарелки, несколько стульев опрокинуто, но Пайкрафта…

– Все в порядке, дружище, заприте дверь, – снова послышался голос Пайкрафта. И тут я его обнаружил.

Он был наверху, у самого карниза над косяком двери, словно кто-то приклеил его к потолку. На лице его читались тревога и раздражение. Он пыхтел и ворочался.

– Заприте дверь, – повторил он. – Если эта женщина увидит…

Я запер дверь и уставился на Пайкрафта.

– Если что-нибудь сорвется, вы слетите вниз и сломаете себе шею, Пайкрафт, – сказал я.

– Если б я это мог! – пропыхтел он.

– Человек вашего возраста и веса, и чтоб занимался детской гимнастикой…

– Перестаньте, – простонал он, и лицо его приняло мученическое выражение. – Ваша проклятая прабабушка…

– Осторожнее! – предостерег я.

– Я вам сейчас все объясню. – и он опять принялся ерзать под потолком.

– На чем вы там держитесь?

И вдруг я понял, что он ни на чем не держится, что он просто парит под потолком, как оторвавшийся воздушный шар. Он опять начал ерзать, пытаясь отстать от потолка и спуститься ко мне.

– Это все ваш рецепт, – сказал он, отдуваясь. – Ваша пра…

– Полегче! – крикнул я.

Он несколько небрежно ухватился за раму гравюры, и она шлепнулась на диван, а Пайкрафт снова взлетел под потолок. Бедняга стукнулся, и тут я сообразил, почему он весь на наиболее выдающихся выпуклостях тела перепачкан мелом. Он начал спуск вторично, держась за выступ камина, и на этот раз дело пошло успешнее.

Зрелище было поистине необычайное: огромный, апоплексического вида толстяк спускается с потолка на пол.

– Это ваше средство… – проговорил он, – подействовало лучше, чем нужно.

– То есть?

– Потеря веса почти полная.

И тут я, разумеется, понял.

– Клянусь богом, Пайкрафт, – сказал я. – Вам нужно было средство от ожирения. А вы называли это весом. Ну да, вы называли это весом.

Признаться, я был в совершенном восторге. Пайкрафт положительно нравился мне в эту минуту.

– Дайте-ка я вам помогу, – предложил я, взял его за руку и стянул вниз.

Он дрыгал ногами, стараясь найти опору. Он напоминал мне флаг в ветреную погоду.

– Вон тот стол, – показал он мне, – он из целого красного дерева. Очень тяжелый. Если вам удастся засунуть меня под него…

Я так и сделал, и там он покачивался, как привязанный аэростат, а я стоял на коврике у камина и беседовал с ним.

Я закурил сигару.

– Расскажите, что случилось.

– Я принял его.

– Каково на вкус?

– Омерзительно.

Вероятно, они все такие. Взять ли их составные элементы, или все снадобье в целом, или его возможное действие – почти все рецепты моей прабабки кажутся мне по меньшей мере несоблазнительными. Я бы лично…

– Сперва я попробовал один глоток…

– Ну?

– Уже через час я почувствовал себя легче. Я решил принять все снадобье.

– Милейший Пайкрафт!..

– Я зажал нос, – объяснил он, – и становился все легче и легче… и ничего не мог с этим поделать.

Внезапно он дал волю страстям.

– Скажите на милость, ну что я должен теперь делать? – запищал он.

– Одно совершенно очевидно, – сказал я, – это то, чего вы не должны делать. Стоит вам выйти наружу, и вы полетите все выше и выше… – и я сделал соответствующий жест рукой. – Придется посылать Сантос-Дюмона[154], чтобы вернуть вас на землю.

– Может, действие снадобья прекратится?

Я покачал головой.

– На это лучше не рассчитывать.

И тут опять страсти его прорвались наружу, он наподдал ногой близстоявшие стулья и застучал кулаками по полу. Он вел себя, как это и следовало ожидать от такого огромного, тучного эгоиста при подобных затруднительных обстоятельствах, – иначе говоря, очень скверно. Он отзывался обо мне и моей прабабушке без малейших знаков уважения.

– Я не просил вас принимать это лекарство, – заметил я.

И, великодушно игнорируя оскорбления, которыми он меня осыпал, я уселся в кресло и начал беседовать с ним рассудительно и дружески.

Я указал ему, что он сам навлек на себя беду и что в этом даже можно усмотреть некую высшую справедливость. Он слишком много ел. Тут он стал возражать, и некоторое время мы дискутировали на эту тему.

Он становился шумлив и буен, и я отказался от мысли рассматривать случившееся с ним с этой точки зрения.

– Но, кроме того, – продолжал я, – вы погрешили против истины. Вы называли это не ожирением, что было бы справедливо и бесславно, но весом. Вы…

Он прервал меня, заявив, что признает все это. Но как быть теперь?

Я предложил ему приспособиться к новому состоянию. Тут мы подошли к делу практически. Я высказал уверенность, что ему будет нетрудно научиться ходить по потолку на руках…

– Я же не могу спать, – пожаловался он.

Ну, тут затруднений не было. Вполне возможно, пояснил я, прикрепить к потолку пружинный матрас, подвязать к нему тесемками простыню и подушку, а одеяло, вторую простыню и покрывало пристегивать сбоку на пуговицах. Я посоветовал ему довериться экономке, и после некоторых пререканий он согласился и на это. (Было прямо-таки наслаждением смотреть, как впоследствии эта славная леди с самым невозмутимым видом проделывала все эти изумительные переустройства.) Можно принести лесенку из библиотеки и все ставить на верхушку книжного шкафа. Кроме того, нам пришел в голову остроумный способ спускаться по мере надобности вниз: просто надо на верхних полках разложить тома Британской энциклопедии (десятое издание). Стоит только взять под мышку два-три тома, и вот он уже спускается вниз. И мы оба сошлись на том, что понизу, вдоль стен, следует сделать железные поручни, чтоб держаться за них, когда явится необходимость действовать в комнате на низком уровне.

Обсуждая все эти детали, я заметил, что отношусь к делу с неподдельным интересом. Я сам пошел к экономке и раскрыл ей истину. Почти без посторонней помощи я прикрепил к потолку перевернутую кровать. Я провел целых два дня в его квартире. Я очень умел и предприимчив, когда у меня в руках отвертка и клещи, и я сделал множество оригинальных приспособлений для Пайкрафта; переделал проводку, чтоб он мог доставать до звонка, перевернул все лампочки так, чтоб они светили вверх, и тому подобное. Вся процедура занимала меня чрезвычайно, и было приятно думать о Пайкрафте как о большой жирной мухе, которая переползает по потолку и по дверным косякам из комнаты в комнату, и понимать, что он уже никогда, никогда, никогда больше не появится в клубе…

И тут, знаете, моя роковая изобретательность погубила меня. Я сидел у его камина, попивая его виски, а он в своем излюбленном углу над дверью приколачивал к потолку турецкий ковер, как вдруг меня осенила идея.

– Клянусь богом, Пайкрафт, – воскликнул я, – все это совершенно лишнее!

И, не успев еще обдумать все последствия, я выпалил мою идею.

– Нижнее белье из листового свинца, – объявил я.

И непоправимое свершилось.

Пайкрафт принял мой проект почти со слезами. Снова быть как все… ходить по полу.

Я изложил ему весь замысел, прежде чем понял сам, чем мне это грозит.

– Купите листового свинца, понаделайте из него дисков, нашейте их на нижнее белье, сколько потребуется. Сделайте себе башмаки со свинцовыми подошвами, носите портфель, наполненный свинцом, – и все будет в порядке! Вместо того чтоб сидеть тут, как в тюрьме, вы сможете показаться на свет божий; вы сможете путешествовать…

Еще более счастливая мысль пришла мне в голову:

– И вам нечего бояться кораблекрушений. Вам достаточно будет выскользнуть из некоторых ваших свинцовых одеяний, взять в руку необходимый багаж и взлететь на воздух…

Расчувствовавшись, он выронил молоток, который пролетел на волосок от моей головы.

– Клянусь богом, – сказал он. – Ведь я же смогу бывать в клубе!

Меня словно ошпарило.

– Д-да… клянусь богом… – пролепетал я. – Да. Конечно, и в клубе.

Так он и сделал. И делает поныне. Вот он сидит позади меня и, клянусь жизнью, уплетает уже третью порцию пирожков с маслом. И ни одна душа в мире, кроме меня и его экономки, не знает, что фактически он ничего не весит. Что это просто нелепый жевательный аппарат, мыльный пузырь, niente[155], nefas[156], самый легковесный из людей. Вот он сидит и караулит, когда я закончу писать. Затем, если это ему удастся, загородит мне путь, устремится ко мне…

Он опять начнет рассказывать мне обо всем. Что он чувствует, и чего он не чувствует, и как иногда у него возникает надежда, что «это» понемножку проходит. И обязательно ввернет этаким заискивающим, приторным голоском:

– Секрет не выдавать, а? Ведь если кто узнает – какой стыд! Будешь, знаете, выглядеть дураком. Ползает по потолку и тому подобное…

А теперь – как бы улизнуть от Пайкрафта, который занимает исключительно выгодную стратегическую позицию между мной и входной дверью…

1903

Дверь в стене

1

Лайонел Уоллес рассказал мне о двери в стене месяца три назад в приватной беседе за ужином, и тогда я был под впечатлением, что он сам верит: все так и случилось на самом деле.

Он говорил с такой простодушной убежденностью, что заразил ею и меня, однако на следующее утро, проснувшись у себя на квартире и припомнив вчерашнее, я отнесся к истории совсем иначе. Лишенная обаяния его неспешного проникновенного голоса в приглушенном сиянии настольного абажура, которое выхватывало из таинственного полумрака наш далекий от обыденности уютный мирок со сверкающими бокалами и серебром на белоснежной скатерти, она казалась совершенно невероятной.

– Да это же мистификация! – воскликнул я. – Ловко, ничего не скажешь. Вот уж от кого не ожидал!

После, сидя в постели и прихлебывая утренний чай, я поймал себя на том, что стараюсь объяснить озадачивший меня привкус реальности в неправдоподобных воспоминаниях Уоллеса его попыткой передать… донести… воспроизвести – не могу подобрать точного слова – свои мысли и переживания, о которых по-иному не расскажешь.

Впрочем, теперь в такого рода объяснениях нет нужды. Всякие сомнения отпали, и я верю, как верил, когда слушал Уоллеса, что он искренне стремился открыть мне некую потаенную правду. Видел ли он что-то сам, или ему показалось, обладал неким бесценным даром или стал жертвой собственной фантазии – гадать не берусь. Даже обстоятельства его смерти, окончательно развеявшие мое неверие, не пролили на это свет.

Пускай читатель решает сам!

Не помню уже, что побудило к откровенности столь замкнутого человека, случайное ли мое замечание или упрек. Скорее всего, последнее – в связи с одним крупным общественным движением, когда он, по моему мнению, проявил слабость и не оправдал моих надежд.

Тут у него и вырвалось:

– Не до того мне было… – Он помолчал. – Да, не справился я… совсем о другом думал. Видишь ли, Редмонд, меня преследует нечто странное… нет, не духи или привидения. Оно мучает меня, томит, омрачает жизнь…

Он запнулся в смущении, которое свойственно нам, англичанам, в разговорах о чем-нибудь трогательном, печальном или прекрасном.

– Ты ведь окончил колледж Святого Ательстана? – спросил он, казалось, совсем некстати. – Так вот…

Он снова помолчал, после чего, вначале сбивчиво, а потом все непринужденнее, заговорил о главном секрете своей жизни – навязчивых воспоминаниях о неземной красоте и блаженстве, от которых сердце полнилось неутолимой тоской, а мирская жизнь казалась скучной и бессмысленной.

Теперь, когда я владею ключом к тайне Уоллеса, мне сдается, что о ней можно было догадаться по его лицу. У меня есть фотография, где удачно схвачена эта полная отрешенность. Помню слова женщины, которая горячо его любила: «Внезапно он теряет всякий интерес к окружающему, забывает, кто перед ним, словно ему ни до чего нет дела».

Однако время от времени интерес к жизни в нем все же пробуждался. Когда Уоллесу удавалось сосредоточиться, он достигал исключительных успехов. В самом деле, его карьера сплошь состояла из блестящих удач. Он давно превзошел меня на голову и достиг такого положения в обществе, о котором я не мог и мечтать.

Ему не исполнилось и сорока, но, говорят, будь он жив, занял бы высокий пост и, скорее всего, вошел бы в состав нового кабинета. В школе он превосходил меня безо всяких усилий, словно иначе и быть не могло. Учились мы почти все годы вместе в колледже Святого Ательстана в Западном Кенсингтоне. Поступали на равных, а окончил он в блеске наград и высоких оценок, значительно меня опередив, притом что и сам я успевал вроде бы неплохо. Тогда же, в школе, я и узнал впервые о той двери в стене, о которой во второй раз услышал от самого Уоллеса всего за месяц до его смерти.

Для него, во всяком случае, она была реальной дверью в мир бессмертных сущностей за реальной стеной – как я теперь совершенно убежден.

Появилась эта дверь в его жизни еще в раннем детстве, когда ему было лет пять или шесть. Помню, как во время своей исповеди он неторопливо и серьезно рассуждал, прикидывая точную дату.

– Там был дикий виноград, – говорил он, – весь багряный в янтарном солнечном свете, такой яркий на фоне белой стены. Я заметил его невзначай, сейчас уже не помню толком этот момент… А еще листья конского каштана перед зеленой дверью на чистом тротуаре – с желтыми и зелеными пятнами, но не бурые и не грязные, должно быть совсем недавно опавшие. Выходит, дело было в октябре… Я каждый год их высматриваю, так что знаю точно. Если все так, было мне тогда пять лет и четыре месяца…

По словам Уоллеса, он был развит не по годам: начал говорить необычайно рано и вел себя настолько благоразумно и по-взрослому, что пользовался большей свободой, чем многие семилетние и даже восьмилетние. Мать его умерла, когда ему было два года, и ребенок рос под присмотром не слишком строгой и бдительной гувернантки. Суровый и вечно занятой отец-юрист уделял сыну мало внимания, но возлагал на него большие надежды. Наверное, при всей одаренности мальчика жизнь казалась ему скучноватой, и вот однажды он отправился бродить по городу.

Как вышло, что взрослые упустили ребенка из виду, и по каким улицам Западного Кенсингтона он шел, с годами безнадежно стерлось из его памяти, но белая стена и зеленая дверь запечатлелись очень ярко.

От тех далеких дней осталось также воспоминание о странной притягательности той незнакомой двери, желании отворить ее и войти, которое возникло, едва он ее увидел. В то же время он был твердо убежден в неразумности, а может, и предосудительности такого поступка. И вот самое любопытное: он знал совершенно точно – если память не решила над ним подшутить, – что дверь не заперта и войти в нее можно свободно.

Мне как наяву представляется тот малыш перед таинственной дверью, которая и манит, и отталкивает. Почему, так и осталось непонятным, но он нисколько не сомневался, что отец очень рассердится, если ее открыть.

Уоллес описывал свои колебания чрезвычайно обстоятельно. Вначале он прошел мимо двери, сунул руки в карманы и принялся неумело, по-детски, насвистывать. Когда стена закончилась, потянулся ряд грязноватых захламленных мастерских. Запомнился двор, где валялись в беспорядке керамические трубы, водопроводные краны, листы свинца, рулоны обоев и жестянки с краской. Мальчик стоял, окидывая их рассеянным взглядом, но на самом деле страстно желая вернуться к зеленой двери.

Внезапно его охватило волнение, и, чтобы более не сомневаться, он сорвался с места и бросился назад со всех ног. Решительно толкнул дверь, шагнул вперед и дал ей захлопнуться за спиной. Так, в один миг, он очутился в том саду, что не давал ему покоя всю оставшуюся жизнь.

Уоллес тщательно и с видимым трудом подбирал слова, описывая свои впечатления.

– Сам воздух в саду бодрит и опьяняет, дает чувство легкости и благополучия, а кругом все сияет чистыми, изысканными красками. Едва оказавшись там, испытываешь невероятную радость, какая в нашем обычном мире случается только у молодых и счастливых, да и то изредка. В том саду все прекрасно… – Он помолчал, задумавшись. – Знаешь, – продолжал он с ноткой колебания, с какой рассказывают о неправдоподобном, – там были две большие пантеры – да-да, пятнистые такие! – но я совсем их не испугался. Вдаль тянулась широкая дорожка с мраморными бордюрами и цветниками по бокам, и по ней эти два огромных бархатистых зверя гоняли мяч! Одна пантера с любопытством подняла голову, подошла и с мурлыканьем потерлась своим мягким круглым ухом о мою протянутую ладошку. Говорю тебе, я стоял в волшебном саду! Простирался он далеко во все стороны, а на горизонте виднелись холмы. Бог знает куда подевался Западный Кенсингтон. Не знаю почему, но я чувствовал себя так, будто вернулся домой после долгой разлуки.

Как только зеленая дверь закрылась за мной, мгновенно забылись и улица с экипажами и торговыми повозками, усыпанная опавшими листьями, и наказы взрослых, и детские страхи, и сомнения, и осторожность – вся знакомая мне повседневная жизнь. Меня переполняли восторг и радостное ожидание чуда – ведь это и правда был совсем иной мир, теплее и лучше, чем прежний, озаренный непривычно мягким и ласковым светом. Чистая, ясная радость пронизывала воздух, а в небесной синеве плыли невесомые солнечные облака. Дорожка с буйными зарослями цветов по бокам так и манила вдаль. Я бесстрашно гладил пушистый мех пантер, играл с ними, чесал их за ушком, и звери, казалось, тоже радовались моему возвращению. Это ощущение родного дома было очень сильным, и, когда впереди появилась высокая красивая девушка, окликнула меня, подошла, с улыбкой приветствовала меня, подняла, расцеловала и затем повела за руку, я не испытал ни малейшего удивления, а лишь счастливую уверенность, что поступил верно и наконец вспоминаю о том главном и прекрасном, что так долго почему-то упускал из виду. За стройными побегами дельфиниума показались широкие ступени, и мы поднялись по ним на просторную аллею в тени старых величественных деревьев. Меж красноватых потрескавшихся стволов виднелись мраморные скамьи и статуи, а рядом порхали белые голуби, совсем ручные…

Пока мы шли по аллее, незнакомка ласково смотрела на меня – я хорошо помню ее милое лицо с тонко очерченным подбородком и тихий нежный голос, – задавала вопросы и рассказывала что-то приятное, вот только что именно, так и не удержалось в памяти… С дерева спустилась обезьянка-капуцин, очень чистенькая, с красновато-бурой шерсткой и добрыми карими глазами, побежала рядом, глядя на меня снизу вверх и улыбаясь во весь рот. Затем вспрыгнула мне на плечо, и так мы шагали дальше в самом лучшем расположении духа.

Уоллес вновь умолк, погрузившись в себя.

– А дальше? – спросил я.

– Я не так уж много запомнил. В тени лавров о чем-то размышлял древний старик, в кронах деревьев перекликались разноцветные попугаи. Широкой тенистой колоннадой мы прошли в чудесный дворец с прохладными фонтанами, пышным убранством и всем, о чем только можно мечтать. Было там и множество людей – одни запомнились смутно, другие яснее, но все прекрасные и добрые. Я сразу ощутил, непонятно как, что все они искренне меня любят и рады видеть, а их приветливые жесты и ласковые взгляды наполняли меня счастьем. Да… – Он ненадолго задумался. – Я нашел там друзей, что было очень важно для меня – я ведь был одиноким ребенком. Мы играли в чудесные игры на зеленой травяной лужайке возле солнечных часов, обрамленных цветами, и полюбили друг друга всей душой… Однако странное дело – самих игр я не помню, тут в моей памяти провал. Позднее, еще в детские годы, я часами, порою в слезах, пытался воскресить те минуты на лужайке, чтобы поиграть в одиночестве у себя в детской, но увы… Осталось лишь ощущение счастья и лица двух самых любимых друзей.

Потом… потом явилась темноволосая женщина со строгим бледным лицом и задумчивым взглядом – хмурая женщина в отливавшей пурпуром мантии и с книгой в руках. Поманила меня за собой и увела на галерею над главным залом. Товарищи по играм не хотели со мной расставаться, они перестали играть и печально смотрели вслед. «Возвращайся! – кричали они. – Возвращайся скорей!» Я поднял глаза на женщину, но она будто не слышала, ее нежное лицо оставалось все таким же строгим и непроницаемым. Она села на скамью, а я остановился рядом, готовясь заглянуть в книгу, которую она положила на колени. Женщина перелистывала страницы, и меня охватило изумление: книга была живая и рассказывала обо мне! Она показывала все, что случилось со мной с самого рождения.

Живая книга, понимаешь? Не просто нарисованные картинки, а настоящая жизнь!

Уоллес поджал губы, испытующе глядя на меня.

– Понимаю, – кивнул я, – продолжай.

– Да-да, самая настоящая, как она есть, – люди, события, все в движении. Там были и моя дорогая матушка, которую я почти не помнил, и отец, как всегда прямой и суровый, слуги, детская и привычные вещи. Парадный вход нашего дома и шумные улицы с вереницами экипажей. Я смотрел, не веря своим глазам. Поднимал на женщину пораженный взгляд, а затем вновь торопливо и жадно листал страницу за страницей… пока не увидел себя перед знакомой зеленой дверью в белой стене и не ощутил опять давешние притяжение и страх.

«Дальше, дальше!» – воскликнул я и хотел перевернуть страницу, но рука строгой хозяйки удержала мою ладошку.

«А дальше?!» – не унимался я, изо всех своих детских сил отталкивая холодные пальцы, и, когда в конце концов она уступила и страница перевернулась, женщина склонилась надо мной безмолвной тенью и поцеловала в лоб.

На новой странице не оказалось ни волшебного сада, ни пантер, ни прекрасной девушки, что вела меня за руку, ни товарищей по играм, так неохотно меня отпустивших. Передо мной открылась длинная серая улица Западного Кенсингтона в стылых осенних сумерках, когда еще не горят фонари. Там стоял я – маленькая жалкая фигурка – и плакал навзрыд, не в силах удержаться, потому что не мог вернуться к своим дорогим друзьям, что кричали вслед: «Возвращайся! Возвращайся скорей!» Да, там я и стоял. Не на странице ожившей книги, а на самом деле, посреди жестокой действительности. Чудесный сад и строгая материнская рука незнакомки, что пыталась меня удержать, исчезли бесследно – куда они подевались?

Уоллес снова прервался, глядя на огонь в камине.

– О, как мучительно было то возвращение! – прошептал он.

– А дальше? – спросил я спустя минуту-другую.

– Как же несчастен я был! Подумать только – вновь оказаться в этом унылом мире! Когда я до конца осознал, что случилось, горечь стала невыносимой. Никогда не забуду тот стыд и унижение от рыданий посреди улицы и позорное возвращение домой. Какой-то благообразный старичок в золотых очках остановился и окликнул меня, ткнув зонтиком: «Эй, ты что, потерялся, малыш?» – каково такое слышать лондонскому мальчишке пяти с лишним лет! Вдобавок старику зачем-то вздумалось привлечь к делу добродушного молодого полисмена, собрать толпу и препроводить меня домой со всей помпой. Так, всхлипывая, в страхе и смущении, я очутился на крыльце отцовского дома.

Вот, собственно, и все, что я могу припомнить о том чудесном саде, видения о котором преследуют меня всю жизнь. Разумеется, я не в силах передать словами его волшебную, яркую нереальность, столь отличную от привычной обыденности, но все происходило именно так. Если это был всего лишь сон, то совершенно необычайный сон наяву… Такие дела. Само собой, дома меня подвергли допросу с пристрастием – и тетка, и отец, и няня с гувернанткой – словом, все. Я отвечал честно, и отец впервые в жизни выпорол меня за ложь. А тетка в свою очередь наказала за злостное упрямство, когда я попытался настаивать на том, что говорю правду. В конце концов всем настрого запретили меня слушать и даже книги сказок у меня отняли, чтобы не распалять мое «слишком богатое воображение». Да-да, так и сделали! Мой отец придерживался старых традиций… Таким образом, история моего приключения была загнана внутрь, и мне оставалось лишь шептать ее по ночам в подушку, влажную и соленую от обильных детских слез. А к своим формальным и не слишком истовым молитвам я теперь прибавлял одну горячую просьбу: «Боже, дай мне увидеть во сне тот сад! Верни меня в мой сад, пожалуйста!» Я и впрямь часто видел его во сне… Не знаю, может, я что-то добавил или изменил – не так просто воссоздать из обрывков памяти детские впечатления, которые отделены от более поздних настоящей пропастью. С годами мне стало казаться невероятным, что я когда-нибудь расскажу кому-то о том чудесном мимолетном видении.

– А ты пытался вновь отыскать тот сад? – задал я очевидный вопрос.

– Нет, в те ранние детские годы – ни разу… во всяком случае, не помню. Теперь это кажется странным, но, думаю, после того злополучного происшествия за мной просто начали следить пристальнее. Искал, но гораздо позже, когда мы уже учились вместе с тобой. Трудно поверить, но на какое-то время я совсем о нем забыл – в восьми-девятилетнем возрасте. Помнишь меня в колледже Святого Ательстана?

– Еще бы!

– Разве было тогда похоже, что я лелею в душе тайную мечту?

2

Уоллес вдруг улыбнулся.

– Мы когда-нибудь с тобой играли в «Северо-Западный проход»?..[157] Нет, конечно, я тогда еще тебя не знал. Игра была из тех, – объяснил он, – в которые ребенок, наделенный живым воображением, готов играть с утра до вечера. Суть ее в том, чтобы найти «Северо-Западный проход» в школу. Прямой путь не составлял труда, но требовалось найти окольный – выйти из дому на десять минут раньше, двинуться куда-нибудь совсем в другую сторону и достичь цели в обход по незнакомым улицам. Как-то раз я заплутал в трущобах по ту сторону Кэмпден-хилла и уже опасался, что на сей раз опоздаю в школу и проиграю. Улочка выглядела тупиком, но в конце концов выход нашелся, и я с новой надеждой поспешил вперед. «Еще не все потеряно», – сказал я себе, минуя ряд чем-то странно знакомых убогих лавчонок… и на тебе! – очутился перед длинной белой стеной с зеленой дверью, что вела в волшебный сад.

Меня как обухом по голове ударило. Так, стало быть, это удивительное место – вовсе не сон?

Уоллес вздохнул.

– Моя вторая встреча с зеленой дверью хорошо показывает, насколько далека суматошная жизнь школьника от вечного досуга ребенка. Во всяком случае, на этот раз мне и в голову не пришло отворить дверь и войти. Я был поглощен одной-единственной мыслью – не опоздать в школу, иначе пострадала бы моя репутация примерного ученика. Конечно, был соблазн хотя бы заглянуть, как же иначе… Но все же, насколько я помню, дверь воспринималась скорее как очередное препятствие в игре. Тем не менее открытие страшно меня заинтриговало, и потом я думал о нем всю дорогу – но все же не остановился! Вытащил из кармана часы, обнаружил, что в запасе еще десять минут, и помчался вдоль белой стены. Дальше улица пошла под уклон, и начались уже знакомые места. До школы я добрался запыхавшись и весь в поту, но вовремя. Помню, как бросил на вешалку куртку и шапку… Нет, удивительно, да? Пробежал мимо зеленой двери и не вошел!

Он задумчиво глянул на меня.

– Я и не подозревал тогда, что ее не всякий раз можно найти. Школьная рутина плохо действует на воображение. Должно быть, мысль о том, что сад не столь уж далеко и я знаю дорогу к нему, меня радовала, но на первом месте были занятия. Хотя, боюсь, в то утро я был порядком рассеян и невнимателен на уроках, перебирая в памяти удивительных людей, которых скоро встречу снова. Как ни странно, я ничуть не сомневался, что они мне тоже обрадуются… Да, сад тогда представлялся мне всего лишь приятным местом, где хорошо проводить время, свободное от школы.

В тот день я так и не пошел туда, отложив это на завтра, когда нас должны были отпустить пораньше. Возможно, меня еще и оставили после уроков за невнимательность, и на окольный путь времени не было, – теперь уже точно не помню. Так или иначе, волшебный сад настолько овладел моими помыслами, что удерживать эту тайну в себе я больше не мог.

Я рассказал этому… как, бишь, его? На хорька смахивал, прозвище – Прилипала.

– Хопкинс, – подсказал я.

– Ну да, Хопкинс. Делиться с ним не очень хотелось, я чувствовал, что это неправильно, и все-таки не выдержал. Нам было из школы немного по пути, он болтал без умолку, и, не обмолвись я о волшебном саде, пришлось бы обсуждать что-нибудь еще, а мне тогда было просто невыносимо думать о другом. Вот я и проговорился…

Ну а он недолго думая выдал мой секрет. На другой день во время перемены меня с шуточками и вопросами обступило с полдюжины старшеклассников – конечно же, их обуревало любопытство. Там был здоровяк Фосетт – помнишь его? – а также Карнаби и Морли Рейнольдс. Может, и ты с ними? Хотя нет, я бы тебя запомнил…

У мальчишек вечно сумбур в голове. Вот и я, хоть и ненавидел себя втайне за болтливость, был польщен таким вниманием старших ребят. Особое удовольствие доставили мне слова Крошоу – старший сын композитора, помнишь его? – который признался, что лучшей выдумки в жизни не слыхал. И вместе с тем я сгорал от стыда за то, что раскрыл свою заветную тайну. А когда Фосетт грязно пошутил о той девушке… – Уоллес невольно понизил голос, вспоминая тот позор. – Я сделал вид, что не расслышал. Тогда вдруг Карнаби обозвал меня лгунишкой, и мы заспорили. Я заявил, что знаю, где зеленая дверь, и могу отвести их всех туда за десять минут. Карнаби тут же поймал меня на слове и потребовал это доказать или получить трепку. Если он когда-нибудь выкручивал тебе руку, ты поймешь мою ситуацию. Я клятвенно заявил, что мой рассказ – правда. Его авторитет в школе был незыблем, разве что Крошоу решался вставить словечко поперек. Короче, Карнаби добился своего. Я перепугался, разволновался, а в результате сглупил и, вместо того чтобы пойти на поиски волшебного сада в одиночку, повел за собой всю компанию. Щеки и уши горели от стыда и унижения, на глаза наворачивались слезы, а за мной топали шестеро грозных, издевательски-любопытных старшеклассников.

Однако белой стены с зеленой дверью мы не нашли.

– То есть?..

– То есть я не смог найти ее, как ни искал. Не нашел и позже, когда ходил один. Насколько помню, все школьные годы искал, но безо всякого успеха.

– А что одноклассники, сильно разозлились?

– Ужасно!.. За «бесстыдную ложь» Карнаби учинил надо мной настоящий трибунал. Помню, как я прокрался домой и тихонько поднялся к себе в спальню, чтобы скрыть зареванный вид. Уснул в слезах, но плакал не из-за Карнаби, а о потерянном волшебном саде, где так мечтал проводить свободные вечера, о добрых женщинах и ожидавших меня товарищах по играм, которым надеялся выучиться вновь, – таким чудесным и забытым играм… У меня не было сомнений, что, не проболтайся я…

Потом в моей жизни наступили тяжелые времена – ночные слезы и бесплодные мечтания днем. Целых два семестра я учился спустя рукава, оценки мои снизились. Помнишь? Ну конечно, как не помнить! Сам же опередил меня в математике, и мне пришлось снова взяться за зубрежку.

3

Мой друг долго смотрел в багровое сердце камина, затем вновь заговорил:

– Вновь я увидел зеленую дверь только в семнадцать лет. В третий раз она явилась мне, когда я ехал к Паддингтонскому вокзалу, чтобы получить в Оксфорде стипендию на обучение в университете. Дверь всего лишь промелькнула перед глазами. Перегнувшись через фартук[158] кеба, я курил сигарету и чувствовал себя, надо полагать, настоящим джентльменом. Как вдруг – стена и зеленая дверь, столь дорогая моей памяти и по-прежнему доступная!

Наши колеса простучали мимо – я был слишком изумлен, чтобы остановить кеб, и, только миновав стену и завернув за угол, ощутил знакомое раздвоение и внутреннюю борьбу. Постучал в маленькую дверцу в крыше и опустил руку в карман за часами. «Да, сэр?» – бодро откликнулся кучер. «Э-э… ничего, – ответил я. – Времени мало, поезжайте!» И мы покатили дальше…

В Оксфорд я поступил и вечером того дня, когда узнал об этом, сидел у камина в родительском доме в своем маленьком кабинете наверху. Похвала отца, столь редкая, и его разумные советы еще звучали у меня в ушах, а я курил свою любимую трубку – солидный «бульдог» истого джентльмена – и размышлял о двери в длинной белой стене. «Останови я кеб, не получил бы стипендии, – рассуждал я, – не попал бы в Оксфорд и перечеркнул все надежды на блестящую карьеру. Что ж, я стал лучше разбираться в жизни!» Сомнения еще одолевали меня, но все же я был уверен, что карьера стоит такой жертвы.

Пронизанный светом волшебный сад и дорогие сердцу друзья ничуть не потускнели в моих глазах, но казались чем-то далеким. Я собирался покорить мир, и передо мной отворилась другая дверь – к желанной карьере.

Уоллес вновь повернулся к огню. В алых отблесках пламени на его лице мелькнуло выражение решимости и упорства, но тут же исчезло.

– Ну что же, – вздохнул он, – карьере я не изменил. Работал много и усердно, однако то и дело грезил о чудесном саде… и еще четыре раза с тех пор видел зеленую дверь, пусть и мельком. Да, целых четыре раза! В те годы мир виделся мне таким ярким, интересным и значительным, открывал столько возможностей, что почти заслонил прежние воспоминания о саде. Кому придет в голову гладить пантер по пути на званый обед со знаменитостями и хорошенькими женщинами? Из Оксфорда я вернулся в Лондон подающим надежды юношей и кое-какие уже успел оправдать. Бывали, однако, и разочарования…

Дважды я был влюблен… Не буду останавливаться на подробностях, но однажды, направляясь к той, что сомневалась, осмелюсь ли я к ней прийти, я наугад срезал путь глухим переулком близ Эрлс-Корта и вдруг снова наткнулся на белую стену и знакомую зеленую дверь! «Как странно, – сказал я себе, – разве это место не возле Кэмпден-хилла? К моим детским видениям так же трудно вернуться, как пересчитать камни Стоунхенджа»[159]. И я пошел дальше – к своей вожделенной цели. Дверь не манила меня в тот день.

Правда, на какой-то миг мне захотелось подойти и проверить, хотя в глубине души я был уверен, что дверь откроется. Всего-то и требовалось сделать пару-тройку шагов в сторону, но это могло меня задержать, а опаздывать на свидание было нельзя – пострадала бы моя честь. Впоследствии я пожалел о своей пунктуальности – что стоило глянуть одним глазком и помахать рукой пантерам? К тому времени я уже научился не гоняться за недостижимым, однако все же был очень огорчен…

Затем потянулись годы упорного труда. Дверь долго не показывалась и лишь недавно вновь напомнила о себе. Вместе с тем у меня возникло ощущение, будто мой яркий и блестящий мир заволокла тусклая пелена. Я все чаще с тоской думал, что никогда больше не увижу волшебный сад. Возможно, виной всему утомление от работы, а может, так называемый кризис среднего возраста – не знаю. Так или иначе, яркие краски бытия, прежде наполнявшие меня энергией, вдруг померкли – и это в теперешней сложной политической ситуации, когда требуется напряжение всех сил. Странно, не правда ли? Но жизнь в самом деле стала казаться обременительной, а ее награды при ближайшем рассмотрении – ничтожными. С некоторых пор меня вновь мучительно тянет вернуться в волшебный сад… и ведь я видел, видел – еще трижды!

– Сад?

– Нет, только дверь. Видел – и не вошел!

Уоллес подался ко мне, и в его голосе зазвучала глубокая печаль:

– Трижды у меня был шанс – трижды! Я же дал клятву, что в следующий раз непременно войду и избавлюсь от всей этой пыльной суеты, от тяжкого гнета тщеславия, от пустой мишуры. Войду и не вернусь, на этот раз останусь… Поклялся, а когда обрел шанс, не воспользовался им.

За год я три раза проходил мимо – за этот последний год.

Первый раз – в день парламентского кризиса в связи с проектом выкупа арендных земель. Тогда правительство удержалось у власти с перевесом всего в три голоса. Ты помнишь? Никто с нашей стороны, да и бóльшая часть оппозиции не ожидали, что вопрос поднимут в тот вечер. Дебаты закончились пшиком, предстояло голосование. В тот вечер мы с Хочкиссом ужинали у его кузена в Брентфорде, чисто мужской компанией. Нас вызвали по телефону, мы взяли машину кузена и едва успели в парламент к сроку. А по пути проехали мимо моей двери в стене – бесцветной в лунном сиянии, но хорошо узнаваемой в желтом свете наших фар.

«Бог мой!» – вырвалось у меня.

«Что такое?» – спросил Хочкисс.

«Да нет, ничего!» – ответил я, и момент был упущен.

«Я принес большую жертву», – сказал я, входя, руководителю нашей партии. «Не вы один!» – бросил он на бегу.

Мог ли я тогда поступить иначе?..

Во второй раз шанс представился, когда мой отец лежал на смертном одре и я торопился сказать последнее «прости» суровому старику. Требования жизни вновь оказались превыше всего. Однако в третий раз, всего неделю назад, обстоятельства сложились по-иному, и я горячо раскаиваюсь, вспоминая об этом. Мы сидели с Геркером и Ральфсом… Теперь уже не секрет, как ты знаешь, что я поговорил с Геркером. Ужинали в ресторане Фробишера, и беседа вышла доверительной. Однако о моем возможном назначении в кабинет министров напрямую не упоминалось. Да-да, теперь уже все решено. Говорить пока не следует, но и скрывать это от тебя у меня нет причин… Спасибо, спасибо… но позволь мне досказать.

Тогда еще вопрос висел в воздухе, и мое положение было весьма шатким. Мне очень хотелось получить от Геркера определенный ответ, но мешало присутствие Ральфса. До конца ужина я поддерживал легкий, непринужденный разговор, изо всех сил стараясь не слишком явно касаться интересовавшей меня темы, – и оказался прав. Судя по поведению Ральфса в последующие дни, осторожность была необходима… Я знал, что Ральфс простится с нами, когда мы минуем Кенсингтон-Хай-стрит, тогда и можно будет удивить Геркера внезапной откровенностью. Такие приемчики иной раз бывают действенны… И вдруг в поле моего зрения вновь появилась белая стена, а впереди замаячила зеленая дверь.

Продолжая беседовать, мы миновали ее. Как сейчас вижу на стене темный силуэт Геркера – надвинутый на лоб цилиндр, выступающий нос и складки кашне, – а следом еще две тени, наши с Ральфсом.

Я прошел в каких-нибудь двадцати дюймах от двери. «Что будет, если попрощаться и войти?» – спросил я себя, но уж очень не терпелось поговорить с Геркером. И вопрос потонул в ворохе других одолевавших меня проблем. «Они решат, что я спятил, – подумал я. – А что скажет публика? „Таинственное исчезновение видного политика!“» Эта мысль перевесила – тысячи мелких светских условностей оказались сильнее.

Уоллес с грустной улыбкой повернулся ко мне.

– И вот я по-прежнему здесь. Да, здесь, – повторил он. – Возможность упущена. Трижды за последний год мне являлась волшебная дверь – приглашение в мир покоя, радости, непередаваемой красоты и такой любви, какая неведома никому на земле… Я отверг ее, Редмонд, и теперь все кончено…

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, знаю. Теперь мне остается лишь выполнять свою работу, решать все те же задачи, что так властно удерживали меня в судьбоносные моменты. Скажешь, я добился успеха, достойного зависти? Серая, пустая, надоедливая мишура! Вот он, мой успех!

Уоллес с силой сжал в кулаке грецкий орех и протянул мне ладонь с раздавленной скорлупой.

– Признаюсь тебе, Редмонд: боль этой потери уничтожает меня. Уже два месяца, даже два с половиной, я почти не работаю, если не считать самых неотложных дел. Мою душу терзает глубокая, безысходная печаль. А поздно вечером, когда меньше риска быть узнанным, просто брожу по улицам. Интересно, что подумали бы люди, узнай они, что министр, глава одного из самых важных департаментов кабинета, бродит в одиночестве, оплакивая чуть ли не в голос какую-то дверь в какой-то сад?

4

Как сейчас вижу бледное лицо Уоллеса и незнакомый мрачный огонь в его глазах. Сегодня вечером образ друга предстает передо мной особенно ярко. Я сижу, вспоминая его слова и интонации, а вчерашний выпуск «Вестминстер газетт» с заметкой о его смерти все еще лежит рядом на диване. Сегодня за обедом в клубе только и было разговоров что об Уоллесе и его загадочной кончине.

Тело нашли вчера рано утром недалеко от станции подземки в Восточном Кенсингтоне, в одной из глубоких траншей, вырытых для продолжения линии на юг. Опасное место огораживал забор, в котором для удобства рабочих, живущих неподалеку, прорезали небольшую дверь. Два бригадира не договорились между собой, и дверь осталась незапертой на ночь – в нее-то и вошел Уоллес…

Мой разум мутится от вихря вопросов, я теряюсь в догадках.

Вероятно, тем вечером Уоллес возвращался домой пешком, как нередко делал во время последней сессии парламента. Представляю его темную фигуру на опустевшей улице – как он бредет, одинокий, погруженный в себя. Быть может, в бледном электрическом свете станционных фонарей он принял грубый дощатый забор за белую стену? Или роковая незапертая дверь пробудила заветные воспоминания?

Да и в конце концов, существовала ли вообще та зеленая дверь в стене?

Трудно сказать. Я передал эту историю так, как поведал сам Уоллес. Иногда мне кажется, что он стал жертвой случайного совпадения: редкая, пусть и не уникальная галлюцинация привела его в оставленную по беспечности ловушку. Однако в глубине души я в этом не уверен. Можете считать меня суеверным дураком, но я почти убежден, что Уоллес и впрямь обладал неким сверхъестественным даром или чутьем, чем-то этаким, что указало ему под видом зеленой двери потайной ход в иной, лучший и невыразимо прекрасный мир. Вы скажете, что в конечном счете чутье подвело его, – но так ли это? Возможно, здесь мы прикасаемся к глубочайшей тайне, доступной одним визионерам, людям мечты и воображения. Для нас мир прост и ясен, мы видим лишь забор и траншею. В нашем обыденном представлении Уоллес безрассудно шагнул во тьму, в объятия смерти. Но так ли воспринимал их он сам?

1906

Великолепный костюм

Жил-был на свете человечек, которому матушка сшила великолепный костюм. Был этот костюм зеленый с золотом, из материи, сотканной до того искусно, что и словами не опишешь, какой нежной и тонкой она была, и к нему полагался шейный платок – оранжевый, пышный, завязанный под самым подбородком. А пуговицы сияли новизной, что твои звезды. Человечек был горд и доволен костюмом сверх всякой меры и, когда примерил его в первый раз, стоял перед продолговатым зеркалом в таком восторге и изумлении от обновки, что и глаз не мог оторвать.

Он хотел носить костюм везде и показывать его всем на свете. Он представлял себе все места, где когда-то побывал, и все края, которые ему описывали, и пытался вообразить, что бы он почувствовал, если бы немедля очутился во всех этих местах и увидел все эти края в своем блистательном костюме, и ему хотелось сей же час отправиться в нем на залитый жарким солнышком луг, поросший высокой травой. Лишь бы надеть его! Но матушка сказала ему: «Нет». Она сказала, что костюм нужно очень беречь, поскольку у человечка никогда не будет ничего столь роскошного, даже близко, нужно холить его, и лелеять, и надевать пореже, по самым торжественным случаям. Это его свадебный костюм, сказала она. И она взяла пуговицы и завернула их в папиросную бумагу, опасаясь, как бы не потускнели они и не утратили блеск и новизну, и приметала защитные лоскутки на локтях и обшлагах и везде, где костюм мог особенно легко попортиться. Человечку все это было как нож острый, он сопротивлялся, но что он мог поделать? И в конце концов ее предупреждения и уговоры возымели действие, и он согласился снять великолепный костюм и сложить его, чтобы сохранить все складочки в нужных местах, и спрятать. Это было почти то же самое, что вовсе его лишиться. Но человечек все время думал, когда же можно будет снова нарядиться в костюм, и о тех торжествах, на которые его когда-нибудь можно будет надеть без этих лоскутков, без папиросной бумаги на пуговицах, и носить его как есть, во всей его славе и неописуемом великолепии, не тревожась ни о чем.

Однажды ночью, когда человечку, по обыкновению, снился его костюм, ему пригрезилось, что он снял папиросную бумагу с одной пуговицы и обнаружил, что блеск ее слегка померк, и это во сне необычайно его расстроило. Он все начищал несчастную потускневшую пуговицу, все начищал, а она только тускнела еще сильнее. Человечек проснулся и лежал без сна, думая о блеске, который слегка потускнел, и о том, что бы он почувствовал, если бы настал тот торжественный случай (не важно какой), а одна пуговица случайно утратила бы толику своей первозданной свежести и блистательности, – и с тех пор целые дни напролет эта мысль не покидала его и огорчала несказанно. А когда матушка в следующий раз позволила ему надеть костюм, у него возникло искушение чуть-чуть подковырнуть клочок папиросной бумаги и посмотреть, действительно ли пуговицы сверкают по-прежнему ярко, и он едва не поддался этому искушению.

Он чинно шагал по дороге в церковь, обуреваемый этим неукротимым желанием. Ведь читателю надобно знать, что матушка иногда позволяла ему надевать костюм, всякий раз старательно повторяя свои предостережения, – например, по воскресеньям, в церковь и обратно, когда не собирался дождик, ветер не пылил и не было ничего такого, что могло бы повредить костюму; однако пуговицы должны были быть завернуты, а защитные лоскутки нашиты, и человечек должен был нести парасоль, чтобы держать костюм в тени, если солнце светило слишком ярко и угрожало его краскам. И после таких выходов человечек неизменно чистил костюм щеткой, бережно складывал его, как учила матушка, и снова прятал.

Да, он соблюдал все ограничения, которые установила матушка на ношение костюма, соблюдал их неуклонно, – пока одной удивительной ночью не проснулся и не увидел, как за окном сияет луна. Ему показалось, что и луна сегодня – не просто луна, и ночь – не просто ночь, и некоторое время он лежал в полудреме, но на уме у него была одна странная неотвязная мысль. А одна мысль потянула за собой другую, как всегда бывает с нежными шепотками в полумгле. А потом сон внезапно слетел с него, и он сел в своей постельке, и сердце у него колотилось быстро-быстро, а все тело с головы до пят била дрожь. Он решился. Понял, что теперь будет носить свой костюм как положено. У него не осталось никаких сомнений. Ему было страшно, ужас как страшно – но до чего же он был рад, до чего же рад!

Он поднялся с постели и немного постоял у окна, глядя в сад, залитый лунным светом, и трепеща при мысли о том, что сейчас сделает. Воздух был напоен тончайшим стрекотом цикад и шорохами, тишайшими возгласами крошечных живых существ. Человечек осторожно-осторожно прошел по скрипучим половицам, боясь разбудить спящий дом, к большому темному гардеробу, где лежал сложенным его костюм, и вынул его оттуда деталь за деталью, и бережно, но быстро-быстро сорвал всю папиросную бумагу и все приметанные лоскутки – и вот перед ним был костюм во всем своем совершенстве и великолепии, каким он впервые получил его из рук матушки, – как же давно это было. Ни одна пуговка не потускнела, ни одна ниточка не выцвела на драгоценном костюме, и человечек до того обрадовался, что прослезился, когда бесшумно, но торопливо надевал его. А потом он вернулся – тихо и быстро – к окну, выходившему в сад, и немного постоял там, сияя в лунном свете, и пуговицы его мерцали, словно звезды, а затем он выбрался на карниз и, стараясь издавать как можно меньше шороху, неловко спустился на садовую дорожку. Он постоял перед домом матушки, белым и почти столь же ясно видимым, как при свете дня, где на всех окнах, кроме окна его комнаты, были опущены шторы, словно веки на сонных глазах. Деревья отбрасывали на стену неподвижные тени, похожие на изысканные черные кружева.

При луне сад был совсем не такой, каким виделся днем, – ее свет вплетался в живые изгороди и тянулся призрачной паутиной от побега к побегу. Каждый цветок сиял белым или искрасна-черным, воздух трепетал от звона крошечных цикад и пения соловьев, невидимых в густых кронах.

В мире не было тьмы – только теплые загадочные тени, и все листья и шипы были окаймлены и очерчены радужными самоцветами росы. Ночь была теплее всех ночей на свете, и небо каким-то чудом стало одновременно и просторней, и ближе, и, несмотря на то что над миром воцарилась огромная луна цвета слоновой кости, на небосводе сияли россыпи звезд.

Человечек не закричал и не запел при виде всей этой безбрежной радости. Некоторое время он стоял, словно оцепенев от восторга, а потом тихонько вскрикнул странным голосом, раскинул руки и ринулся вперед, словно хотел разом обнять весь мир во всей его округлой огромности. Он не замечал аккуратно проложенных дорожек, деливших сад на квадраты, а мчался прямо через клумбы, сквозь мокрые, высокие, благоуханные травы, сквозь маттиолу, табак и заросли призрачной белой мальвы, сквозь густую полынь и лаванду, через большой островок резеды, которая была ему по колено. Он подбежал к высокой живой изгороди и прорвался через нее, и хотя ветви ежевики оставляли на нем глубокие царапины и выдирали нитки из его чудесного костюма, а шипы, репейники и колючки цеплялись за него и липли к нему, ему было все равно. Ему было все равно, ведь он знал, что именно так и надо носить его костюм, именно об этом он и мечтал.

– Я рад, что надел свой костюм, – сказал он. – Я рад, что носил его.

За живой изгородью он обнаружил утиный пруд – то есть днем это был пруд. А ночью это была гигантская чаша серебристого лунного света, вся звенящая от пения лягушек, чаша восхитительного серебристого лунного света, в извивах и крапинках удивительных узоров, и человечек сбежал в ее воды между тонкими черными камышами, по колено, по пояс, по грудь, и обеими руками шлепал по воде, чтобы пустить по ней черные и сверкающие волны, качающиеся, трепещущие волны, а между ними в сети перепутанных отражений, которые отбрасывали плакучие ивы на берегу, дрожали пойманные звезды. Человечек сначала шел, а потом поплыл – и вот уже очутился на том берегу и выбрался на него, волоча за собой, как казалось ему, не водоросли, а самые что ни на есть настоящие серебряные нити, длинные, мокрые, скатавшиеся в ком. И он двинулся дальше, сквозь преображенные заросли кипрея и нескошенную метельчатую траву на дальнем берегу. Так он вышел на большую дорогу, запыхавшийся, счастливый.

– Я неописуемо рад, что у меня нашелся наряд, подходящий для такого случая, – сказал он.

Большая дорога бежала под луной прямо, как летящая стрела, до самого края темно-синей бездны неба – белая, сверкающая дорога, с поющими по обе стороны соловьями, и по ней-то и двинулся человечек, то бегом, то вприпрыжку, то медленно, напитываясь радостью, в наряде, который сшила ему матушка нежными своими руками, не знавшими усталости. Дорога была вся в пыли, но для человечка это были сплошные мягкость и белизна, и по пути вокруг его мокрой, блестящей, спешащей фигурки вдруг запорхала огромная темная ночная бабочка. Поначалу человечек не обратил на бабочку внимания, а потом замахал на нее руками и пустился в пляс, а она кружила у него над головой.

– Пушистая бабочка! – воскликнул он. – Милая бабочка! И чудная ночь, чудеснейшая в мире ночь! Как ты думаешь, милая бабочка, великолепен ли мой наряд? Так ли он великолепен, как твои крылышки и все это серебристое одеяние земли и неба?

И бабочка кружила все ближе, ближе, и вот уже ее бархатные крылышки коснулись его губ…

А наутро его нашли мертвым, со сломанной шеей, на дне каменного колодца, и его великолепный костюм был немного забрызган кровью и весь в пятнах от водорослей из пруда, и пахло от него дурно. Но на лице человечка застыло такое счастье, что, если бы вам довелось увидеть его, вы бы поняли, что умер он по-настоящему счастливым, так и не узнав, что прохладное струящееся серебро – это всего лишь водоросли из пруда.

1909

Сноски

1

Уэллс переносит на столетие вперед ряд реалий и обстоятельств строительства лондонского метрополитена (старейшего в мире). В частности, «Столичная и Окружная железная дорога» – вымышленный гибрид (в реальности намечавшееся слияние не состоялось) двух железнодорожных компаний – Столичной и Окружной, – совместными усилиями осуществлявших в 1864–1884 гг. прокладку так называемого Внутреннего кольца – пролегающей через главные вокзалы Лондона спиралеобразной замкнутой линии метро, по которой поезда на паровозной тяге циркулировали во встречных направлениях (по «внешнему» и «внутреннему» кругу). Описанный далее банкет, возможно, намекает на торжественный прием в Мэншн-хаусе (резиденции лорд-мэра Лондона), который состоялся 1 июля 1871 г., за два дня до открытия одноименной новой станции Внутреннего кольца, и на котором присутствовал тогдашний премьер-министр Великобритании Уильям Юарт Гладстон (1809–1898), являвшийся одним из акционеров предприятия.

2

Илия — библейский пророк в Израильском царстве в IX в. до н. э.; по ветхозаветной легенде, был взят на небо в огненной колеснице, запряженной огненными конями (см.: 4 Цар., 2: 11).

3

Уэллс переносит в будущее вполне реальную персону своей эпохи – знаменитого британского актера-трагика Генри Ирвинга (наст. имя и фамилия – Джон Генри Бродрибб, 1838–1905), который прославился как исполнитель главных ролей в пьесах Уильяма Шекспира: Гамлета, Макбета, Отелло, Ричарда III и др. В 1878–1898 гг. Ирвинг возглавлял театр «Лицеум», расположенный в Вест-Энде (западной части Лондона), на Веллингтон-стрит, неподалеку от Стрэнда.

4

Хрустальный дворец — огромный выставочный павильон из стекла и чугуна, площадью более 90 000 м^2, возведенный в лондонском Гайд-парке ко Всемирной выставке 1851 г., а после ее закрытия демонтированный и перенесенный в 1854 г. в предместье Лондона Сиднем-Хилл; сгорел в 1936 г.

5

Альберт-холл – концертный зал в лондонском районе Южный Кенсингтон, один из самых престижных в стране и во всем мире; возведен в 1781 г. в память о принце-консорте Альберте, супруге королевы Виктории, скончавшемся десятилетием раньше.

6

Суета сует (лат.) – начало библейского изречения «Vanitas vanitatum omnia vanitas» («Суета сует – все суета». – Еккл., 1: 2, 12: 8).

7

Идюл, ылгна — инверсия слов «люди» и «англы» (в оригинальном тексте рассказа – «Nӗm» и «Nӗm of Dnalgne», то есть написанные в обратном порядке слова «men» и «men of England»).

8

В эпиграфе цитируются обращенные к Бардольфу слова сэра Джона Фальстафа из первой части (1595–1597, опубл. 1598) исторической дилогии Шекспира «Генрих IV» (1595–1598, опубл. 1598–1600; III. 3). Перевод Е. Бируковой.

9

Примроз-хилл – общественный парк с одноименным холмом в его центре, в лондонском боро Кэмден, открытый для посещений в 1842 г. К югу от него, по другую сторону Принс-Альберт-роуд, находится упомянутый ниже Риджентс-парк.

10

Сноудон – самая высокая (1085 м над уровнем моря) гора в Уэльсе, с шестью хребтами – крутыми и скалистыми на севере и востоке и пологими на юге и западе.

11

Неточная цитата из стихотворения английского поэта-романтика Роберта Браунинга (1812–1889) «Епископ заказывает себе гробницу в церкви Святой Пракседы» (1845, ст. 42, 45).

12

Назон (Naso) – третье из имен (родовое прозвище) знаменитого римского поэта Публия Овидия Назона (43 до н. э. – 17/18 н. э.) – фонетически близко к латинскому слову «nāsus» (нос), что уже при жизни автора «Любовных элегий» стало источником множества каламбуров. На античных изображениях Овидий нередко запечатлен в профиль с сильно выдающимся (вопреки реальности) носом.

13

Третье имя римского философа, политика и оратора Марка Туллия Цицерона (106–43 до н. э.) – Cicero – созвучно латинскому слову «cῐcӗr» (горох). Греческий историк Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» (Цицерон, гл. 1) высказывает предположение, что это прозвище первый в роду Туллиев получил из-за формы своего носа – широкого, приплюснутого и напоминавшего горошину с бороздкой на кончике. Он также сообщает, что Цицерон, несмотря на частые насмешки, гордился своим родовым прозвищем и однажды даже попросил вырезать вместо него горошину в подписи на серебряном дарственном приношении богам.

14

Даунз — протяженная, занимающая территорию нескольких графств (Серрей, Кент, Сассекс) гряда холмов на юго-востоке Англии.

15

Теософ – приверженец теософии, религиозного учения, у истоков которого стояла русская эмигрантка Елена Петровна Блаватская (1831–1891) – оккультистка, спиритуалистка, писательница и путешественница, в 1875 г. основавшая в Нью-Йорке Теософское общество.

16

«Дейзи» – «Дейзи Белл» («Велосипед для двоих»), популярная песня, написанная в 1892 г. британским композитором Гарри Дакром (1857–1922).

17

«Ответы на любые вопросы» — популярное пособие по домоводству под редакцией журналиста Роберта Кемпа Филпа (1819–1882), впервые опубликованное в 1856 г.; к 1888 г. совокупный тираж этой книги превысил 1 млн экз.

18

Вымысел автора.

19

Альпака – легкая натуральная ткань.

20

Плимутское братство – фундаменталистское религиозное движение протестантской направленности, зародившееся в 1829 г. в Плимуте. Адепты движения отстаивают идею боговдохновенности Библии, признают Святой Дух единственным авторитетом для христианина, а Слово Божие – единственным средством спасения души. В Англии общины «плимутских братьев» долгое время преследовались официальными властями.

21

«Помоги себе сам» (1866) – популярное в Викторианскую эпоху пособие по нравственному самосовершенствованию с многочисленными фактами из биографий знаменитостей, написанное шотландским публицистом и социальным реформатором Сэмюелом Смайлсом (1812–1904).

22

Имеется в виду законодательно установленный парламентским актом 1871 г. выходной день в банковских учреждениях Великобритании.

23

Эфемериды (поденки) – отряд короткоживущих крылатых насекомых.

24

Учитывая нижеследующее описание, прозрачная отсылка к образу архангела Гавриила.

25

Согласно поверьям, у саламандры настолько холодное тело, что она не горит в огне.

26

Джон Рёскин (1819–1900) – английский писатель, художник, теоретик искусства, литературный критик и поэт; оказал большое влияние на развитие искусствознания и эстетики второй половины XIX – начала XX в.

27

Томас Карлейль (1795–1881) – шотландский писатель, публицист, историк и философ.

28

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт, один из главных представителей «озерной школы» английского романтизма.

29

Браунинг — см. примеч. на с. 31.

30

Закон о народном представительстве, уравнявший женщин и мужчин в избирательных правах, был принят в Великобритании в 1928 г.

31

Мартин Лютер (1483–1546) – немецкий богослов, зачинатель и виднейший идеолог Реформации — идеологического и социально-политического движения в Европе XVI в., оппозиционного Римско-католической церкви. Вопреки утверждению рассказчика, упомянутый чуть выше нидерландский гуманист, писатель, филолог и теолог Дезидерий Эразм (Эразм Роттердамский, наст. имя и фамилия Герхард Герхардс; 1466/1469–1536) не был сторонником идей Реформации и в конце жизни остро полемизировал с Лютером, хотя его учение о свободе воли, подготовленные им издания богословских текстов и критика католичества в значительной мере предвосхитили протестантскую догматику.

32

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе – ведущее научное общество Великобритании, одно из старейших в мире; основано в 1660 г., утверждено королевской хартией в 1662 г.; играет роль британской Академии наук.

33

Аллюзия на ветхозаветную историю о Самсоне, лишившемся своей могучей силы после того, как филистимлянка Далила, усыпив его, остригла ему волосы (см.: Суд., 16: 4–19).

34

Отсылка к книге «Фантазмы живого человека» (1886), в которой ее авторы – ведущие члены Общества психических исследований (см. примеч. на с. 215) Эдмунд Герни (1847–1888), Фредерик Уильям Генри Майерс (1843–1901) и Фрэнк Подмор (1856–1910) – описывают более 700 случаев явления призраков и проводят мысль об их телепатической природе.

35

«Сезам и Лилии» – книга Рёскина, опубликованная в 1865 г. и включавшая в себя две лекции о предназначении мужчины и женщины: «Сезам: О сокровищах короля» и «Лилии: О садах королевы». В издании 1871 г. книга была дополнена третьей лекцией – «Тайна жизни и искусства».

36

Метаболия — в биологии глубокое преобразование строения организма или отдельных его органов в ходе индивидуального развития.

37

Патни-Хилл – район на юго-западе Лондона (на момент написания рассказа – одно из столичных предместий).

38

Кемберуэлл — жилой район на юге Лондона (ныне – на территории боро Саутуорк).

39

Цикл Карно — обратимый круговой процесс, представляющий собой идеальный рабочий цикл тепловой машины.

40

Пу-Ба – персонаж комической оперы «Микадо, или город Титипу» (1885), написанной популярным в конце XIX в. творческим тандемом драматурга и либреттиста Уильяма Швенка Гилберта (1836–1911) и композитора Артура Сеймура Салливана (1842–1900), совмещающий несколько должностей хитрый чиновник, чье имя стало нарицательным.

41

Стрейтс-Сеттлментс – в описываемую пору колония Великобритании в Юго-Восточной Азии на западе Малайского полуострова.

42

Шедуэлл – припортовый район в лондонском Ист-Энде, в Викторианскую эпоху – полукриминальный, изобиловавший борделями и опиумными притонами.

43

Соломон — легендарный правитель Израильского царства в 967–928 гг. до н. э. Согласно Библии, славился необычайной мудростью; традиционно считается автором ряда библейских книг. Образ царя Соломона с дохристианских времен и вплоть до позднего Средневековья связывался с властью над демонами, что нашло отражение в целом ряде гримуаров (книг по церемониальной магии), написанных от его имени.

44

Рангун (ныне Янгон) – крупнейший город (до 2005 г. – столица) Мьянмы (во времена Уэллса – Бирма, британская колония).

45

Джаггернаут – англизированный вариант имени Джаганнатха (санскр. Владыка мира), обозначающего в индуистской мифологии и религии одну из ипостасей бога Кришны, с которой связан древний ритуал Ратха-ятра (процессия колесниц); центральная его часть – проезд колесницы с деревянной статуей Джаганнатхи, символизирующий возвращение Кришны домой. В прошлом паломники, прибывшие на праздник Джаганнатха в город Пури, нередко добровольно бросались под колеса многотонных колесниц, веря, что ценой такой гибели освободятся от череды перерождений (сансары) и возвратятся в духовный мир. На Западе выражение «колесница Джаггернаута» стало синонимом слепой, идущей напролом силы.

46

Кретон — плотная жесткая хлопчатобумажная ткань из окрашенных в разные цвета нитей, дающих геометрический орнамент (клетки или полосы), иногда с орнаментальной набойкой.

47

Шертинг – разновидность хлопчатобумажной ткани полотняного переплетения; идет в основном на пошив рубашек, отсюда ее название (от англ. shirt – рубашка).

48

Халл – обиходное название портового города Кингстон-апон-Халл на востоке Англии (во времена Уэллса – в графстве Йоркшир, ныне – в церемониальном графстве Ист-Райдинг-оф-Йоркшир).

49

Мельхиор – сплав меди и никеля, созданный в 1819 г.

50

Майлз Беркет Фостер (1825–1899) – английский художник, акварелист, гравер, иллюстратор, мастер пейзажа (с налетом сентиментальности); огромной популярностью в поздневикторианской Англии пользовалось подарочное издание «Образы английского пейзажа» (1863) с черно-белыми ксилографиями Фостера в сопровождении стихов, написанных редактором журнала «Панч», драматургом и критиком Томом Тейлором после того, как знаменитый английский поэт Альфред Теннисон (1809–1892) отклонил заказ.

51

Шелк-хамелеон – так называемый шелк-шанжан, меняющий оттенок в зависимости от ракурса взгляда; такой эффект достигается посредством переплетения различных по цвету нитей уткá и основы.

52

Карамболь – в снукере и английском бильярде последовательное соударение битка с двумя другими шарами на столе.

53

Сальпетриер – старинная больница в 13-м округе Парижа; основана в 1656 г. как богадельня, в XIX в. стала крупнейшим в Европе клиническим центром изучения и лечения нервных расстройств, где практиковали именитые психиатры – Жан Мартен Шарко, Жиль де ла Туретт, Зигмунд Фрейд и др.

54

Нью-Ривер – искусственный канал для снабжения Лондона питьевой водой из рек Чадуэлл-спринг, Эмуэлл-спринг и Ли, прорытый в 1613 г.

55

Поро — внеэтнический ритуальный мужской союз в Сьерра-Леоне (Западная Африка), выполняющий роль тайной судебной коллегии в отношении всех связанных с ним племен.

56

Тернер — полуостров в Атлантическом океане на юге Сьерра-Леоне; в 1825 г. был оккупирован англичанами.

57

Галлинас – устаревшее европейское название западноафриканского народа ваи.

58

То есть в эпоху Великих географических открытий (XV–XVII вв.), к которой относится деятельность португальского мореплавателя Васко да Гама (1460/1469–1524), чьи экспедиционные суда неоднократно огибали Африку по пути в Индию и обратно.

59

Шербро – остров в Атлантическом океане у побережья Сьерра-Леоне.

60

Первоначально софа – профессиональные воины из бывших рабов, личная гвардия верховного правителя в древней империи Мали (Западная Африка).

61

Папирус — здесь: сыть папирусная – африканское многолетнее травянистое растение из семейства осоковых, высотой 4–5 м.

62

Киттам – река в Сьерра-Леоне, протяженностью около 50 км, впадающая в сеть лагун и ручьев, отделенных от моря полуостровом Тернера.

63

Хлородин – смесь хлороформа с морфином, применявшаяся во второй половине XIX в. для лечения ряда заболеваний, в частности малярии.

64

Сулима – город на юго-востоке Сьерра-Леоне; в XIX в. – торговый пост.

65

Фритаун – в описываемые времена столица британских колониальных владений в Западной Африке; с 1961 г. – столица независимого государства Сьерра-Леоне.

66

Африканский фикус (фикус циатистипула, африканское фиговое дерево, африканская смоковница) – распространенное в лесах тропической Африки вечнозеленое кустарниковое растение из семейства тутовых, высотой до 15 м, с сильно разветвленными побегами.

67

Винная пальма – различные виды пальм рода рафия, соцветия которых содержат сахаристый сок, идущий на изготовление вина.

68

Иджебу – один из субэтносов народа йоруба, населяющего юго-запад Нигерии, давший название доколониальному нигерийскому королевству Иджебу, основанному в XV в.

69

Наполеон (нап) – популярная в Великобритании конца XIX в. карточная игра.

70

Бар — наносная мель у берега моря, обычно в месте впадения реки.

71

Монровия – столица Либерии (в XIX в. – де-факто американской колонии).

72

Батерст – порт на юго-востоке Австралии, в штате Новый Южный Уэльс, на берегу реки Маккуори.

73

Дагомея – королевство в Западной Африке, на территории современных Бенина и Того, где долгое время практиковались человеческие жертвоприношения (совершавшиеся в основном посредством отсечения головы). К концу XIX в. стало французским протекторатом, а в 1904 г. вошло в состав Французской Западной Африки.

74

Лурд — город во французском департаменте Верхние Пиренеи, где в 1858 г. 14-летней местной жительнице Бернадетте Субиру, страдавшей астмой и туберкулезом, якобы неоднократно являлась Дева Мария, поведавшая ей о целебном источнике, который облегчил недуги девушки. Со временем вокруг грота Масабьель (места, где, по словам Бернадетты, и произошло «чудо») было выстроено святилище (санктуарий), а селение Лурд превратилось в город и один из крупнейших паломнических центров Европы, куда за исцелением по сей день приезжают миллионы страждущих верующих.

75

Аллюзия на библейский эпизод чудесного исцеления сирийского военачальника Неемана по слову пророка Елисея посредством семикратного погружения в воды реки Иордан, протекающей в 7 км к востоку от города Иерихон (см.: 4 Цар., 5: 1–19).

76

Несносный муж (фр.).

77

Бессмысленное сочетание латинских слов, никак не связанное с содержанием разговора: рассказчик просто морочит собеседнице голову.

78

На момент первой публикации рассказа (23 мая 1895 г.) аргон являлся научной новинкой: сообщение об открытии этого химического элемента было сделано британским физиком Джоном Уильямом Стреттоном (лордом Рэйли) на заседании Британской ассоциации физиков, химиков и естествоиспытателей в Оксфорде 7 августа 1894 г.

79

Автотипия — технология печати полутоновых изображений (фотоснимков, акварелей, масляной живописи и т. п.), основанная на их переводе в штриховые при помощи оптических растров – точек различных размеров и одинаковой насыщенности; была изобретена в 1878 г. и быстро получила распространение в газетной, а затем и в журнальной полиграфии.

80

Раскавыченная цитата из «Оды об откровениях бессмертия по воспоминаниям раннего детства» (1802–1804, опубл. 1807; ст. 179) Вордсворта (см. примеч. на с. 58).

81

Клеопатра VII Филопатор (69–30 до н. э., годы правления – 51–30 до н. э.) – последняя царица эллинистического Египта из македонской династии Птолемеев. С античных времен устойчивой, хотя и малодостоверной чертой ее культурного образа являются пышные пиры и празднества, переходящие в оргии.

82

Валерия Мессалина (17/20–48) – третья жена римского императора Клавдия, имя которой вошло в историю как синоним распутства.

83

Беатриче (Биче ди Фолько Портинари; ок. 1266–1290) – тайная платоническая возлюбленная и муза итальянского поэта Данте Алигьери (1265–1321), воспетая в его главных произведениях. Ее образ оказал огромное влияние на развитие темы платонической любви поэта к недоступной даме в европейской поэзии последующих веков.

84

Ромео и сэр Джон Фальстаф — персонажи пьес Шекспира: первый – заглавное действующее лицо трагедии «Ромео и Джульетта» (ок. 1595, опубл. 1597), второй – рыцарь-шут, обжора, бездельник и повеса, фигурирующий в исторической хронике-дилогии «Генрих IV» и комедии «Виндзорские насмешницы» (ок. 1597, опубл. 1602).

85

Конкерс – британский вид спорта, выросший из школьной игры, известной с середины XIX в. Плодом каштана (англ. concker) на конце пропущенной через него веревки длиной около 25 см игрок бьет по конкеру соперника. Поражение терпит тот из двух игроков, чей плод ломается первым.

86

Другое название рассказа – «Стершийся человек».

87

Ср.: «…и посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей…» (Откр., 4: 6–8).

88

За этими инициалами скрываются творческий союз Гилберта и Салливана (см. примеч. на с. 73), ирландский драматург, теоретик «новой драмы», публицист Джордж Бернард Шоу (1856–1950) и, возможно, английский драматург, прозаик, публицист Джордж Роберт Симс (1847–1922). В оригинальном тексте имеет место игровая перекличка инициалов: G. A[nd]. S., G. B. S., G. R. S.

89

Чарльз Лэм (1775–1834) – английский поэт, публицист, литературный критик эпохи романтизма, один из крупнейших мастеров жанра эссе в английской литературе. Сильное заикание воспрепятствовало его планам стать священником.

90

Джордж Эджертон – литературный псевдоним английской новеллистки Мэри Чавелиты Данн Брайт (1859–1945).

91

Джастин Хантли Маккарти (1859–1936) – ирландский писатель, историк, политик, член палаты общин в 1884–1892 гг.

92

Джордж Роберт Гиссинг (1857–1903) – английский прозаик-натуралист и литературный критик Викторианской эпохи, друг Уэллса.

93

«Опера комик», «Серрей», «Фриволити» — названия лондонских театров.

94

Пляска святого Вита, или хорея, – нервное заболевание, которое сопровождается непроизвольными, беспорядочными сокращениями мышц, судорожными подергиваниями конечностей, напоминающими пляску.

95

Ирвинг — см. примеч. на с. 7.

96

Ассирийская галерея – галерея в Британском музее, где выставлены барельефы и другие скульптурные изображения из Древней Месопотамии.

97

Отсылка к легенде о Джеффри, архидьяконе Нориджа, рассказанной в нескольких средневековых хрониках и вызывающей сомнения у историков более позднего времени. Вскоре после отлучения 6 октября 1209 г. английского короля Иоанна Безземельного (1167–1216, правил с 1199 г.) от церкви римским папой Иннокентием III архидьякон Нориджа на заседании суда казначейства в Вестминстере попытался внушить судьям, что они ввергают свои души в опасность, служа отлученному королю; узнав об этом, разгневанный Иоанн приказал арестовать архидьякона и заковать его в цепи; спустя несколько дней на него была надета свинцовая риза, под тяжестью которой он умер. Датировка этой истории, имена ряда участников, сведения о личности и занятиях Джеффри Нориджского и место его кончины существенно варьируются от источника к источнику.

98

Цитируется наставление Гамлета заезжим актерам перед сценой «мышеловки» в трагедии Шекспира «Гамлет, принц датский» (ок. 1601, опубл. 1603; III.2.21).

99

Микротом – прибор для получения тонких срезов органических тканей с целью последующего исследования под микроскопом. В данном случае имеется в виду изобретенный сэром Хорейсом Дарвином (сыном Чарльза Дарвина) микротом-качалка, в котором образец, покачиваясь, проходит вверх и вниз по дуге поперек неподвижно закрепленной бритвы.

100

«Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия» (1890) – социалистический роман-утопия Уильяма Морриса (1834–1896), английского художника, дизайнера интерьеров, издателя, писателя, мыслителя-социалиста, оказавшего значительное влияние на мировоззрение молодого Уэллса.

101

В Нормальной школе наук и Королевской школе горного дела в Южном Кенсингтоне (в 1890 г. переименованной в Королевский научный колледж) Уэллс учился с сентября 1884 по июнь 1887 г. Прототипом главного героя рассказа, несомненно, является сам автор, а прообразом мисс Хейсман – сокурсница Уэллса Элизабет Хили, с которой он до конца жизни состоял в интенсивной переписке.

102

Лендпорт – район в центре острова Портси, ныне – часть города Портсмут.

103

Целлулоидный воротничок – стоячий съемный воротничок, характерный атрибут мужской одежды того времени; создавал иллюзию обилия рубашек в гардеробе джентльмена.

104

Карлейль – см. примеч. на с. 58.

105

Сомиты (первичные сегменты, спинные сегменты) – участки, на которые разбивается мезобласт вторичнополостных животных.

106

Бластопора («первичный рот») – отверстие, через которое полость первичной кишки зародыша животного на стадии гаструлы сообщается с окружающей средой.

107

Браунинг – см. примеч. на с. 31.

108

Вертебральные нервы — то есть нервы, относящиеся к позвоночнику.

109

Генри Уодсворт Лонгфелло (1807–1882) – американский поэт и переводчик.

110

Теннисон – см. примеч. на с. 101.

111

Александр Поуп (1688–1744) – английский поэт-классицист.

112

Перси Биши Шелли (1792–1822) – английский поэт-романтик.

113

Элиза Кук (1818–1889) и Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английские поэтессы.

114

Уолтер Крейн (1845–1915) – английский художник, близкий к прерафаэлитам; участник чартистского движения, член Независимой лейбористской партии, приверженец левых политических взглядов, отстаивавший идею просвещения рабочих масс как средства социального прогресса.

115

Рёскин – см. примеч. на с. 58.

116

Чарльз Брэдлоу (1833–1891) – английский политический деятель и оратор, участник чартистского движения.

117

Джон Эллиот Бёрнс (1858–1943) – английский политический и профсоюзный деятель социалистического (позднее либерального) толка.

118

«Мейстерзингеры» – «Нюрнбергские мейстерзингеры» (1861–1867, пост. 1868), опера немецкого композитора Вильгельма Рихарда Вагнера (1813–1883).

119

Трентем – предместье города Сток-он-Трент в графстве Стаффордшир.

120

Университетский колледж Лондона был учрежден в 1826 г. под названием «Лондонский университет» в качестве альтернативы религиозным университетам – Оксфорду и Кембриджу – и стал самым первым университетом Лондона; в 1836 г. обрел статус колледжа реорганизованного Лондонского университета, в состав которого был включен также Королевский колледж Лондона.

121

Имеется в виду магазин фирмы «Джеймс Шулбред и Ко», открытый в 1820-х гг. по адресу: Тоттнем-Корт-роуд, 155, где продавались мебель и текстиль для предметов интерьера. В 1870-е гг. фирма начала продавать высококачественную мебель собственного дизайна и производства; прекратила существование в 1931 г.

122

Ресторан Блавитского – вымышленное заведение, название которого, однако, недвусмысленно ассоциируется с фамилией Е. П. Блаватской (см. примеч. на с. 36).

123

Кюммель (от нем. kümmel – тмин) – немецкий (по другим сведениям, голландский) крепкий бесцветный тминный ликер с небольшой добавкой семян аниса и различных трав.

124

Имеется в виду нынешний Вестминстерский университет, один из старейших университетов Великобритании; открыт на Риджент-стрит, 309, в 1838 г. под названием «Королевский политехнический институт», которое позднее несколько раз менялось; в период, к которому относится действие рассказа, именовался Политехникум Риджент-стрит (с 1881 по 1970 г.); в 1992 г. обрел статус университета. В 1848 г. к основному зданию института был пристроен театр, прославившийся зрелищными представлениями, которые устраивались с помощью волшебного фонаря (см. примеч. на с. 214).

125

Речь идет о популярных начиная с XVII в. (и особенно распространившихся в XIX столетии) представлениях, которые разыгрывались при помощи волшебного фонаря (лат. laterna magica) – прототипа современного диапроектора и предшественника кинопроекционного аппарата. Несколько таких устройств обеспечивали простейшую анимацию рисунков (а позднее – фотографий), нанесенных на стекло и проецируемых на стену, экран или клубы дыма, посредством постепенного перехода одного изображения в другое (отсюда их устойчивое именование «туманные картины»). Традиционный репертуар подобных представлений составляли религиозные и сказочные персонажи и сюжеты: призраки, чудовища, образы преисподней и т. п.

126

Общество психических исследований – квазинаучное общество, основанное в Лондоне в 1882 г. для изучения парапсихологических и оккультных феноменов.

127

Курительная шапочка, или шапка для отдыха, – популярный в Викторианскую эпоху мужской головной убор, приземистый цилиндр с кисточкой наверху; использовался в курительных комнатах для того, чтобы волосы курильщика по возвращении в общество дам не пахли табачным дымом.

128

Джейхун, Бимабур – вымышленные топонимы.

129

Миндапур – вымышленный населенный пункт, название которого, однако, напоминает о Миднапуре (Мидинипуре) – городе на востоке Индии, расположенном в штате Западная Бенгалия, много южнее Гималаев.

130

Факиры — здесь: индийские нищенствующие монахи.

131

Голконда — древняя крепость на высокой гранитной скале, ныне – в черте города Хайдарабада в индийском штате Телангана. В 1512–1687 гг. – столица Голкондского султаната, славившегося своими алмазами, которые добывались в богатейших местных алмазных копях, позднее иссякших.

132

Аллапур – вымышленный топоним, в котором, возможно, соединены названия индийских городов Алипур и Аллапер.

133

Анна – мелкая серебряная монета в Британской Индии достоинством 1/16 компанейской рупии.

134

Декан – плоскогорье во внутренней части полуострова Индостан.

135

Сипаи – в Британской Индии солдаты, рекрутированные из числа местных жителей.

136

Слегка видоизмененное название фирмы «Чабб кампани», учредители которой, братья Джеремайя и Чарльз Чабб, в 1818 г. получили премию в 100 фунтов, выиграв конкурс британского правительства на изобретение замка, неподвластного взлому. Их изделие оставалось непревзойденным до 1851 г.

137

Шимла – город на севере Индии, в описываемую пору – летняя столица Британской Индии; ныне – административный центр штата Химачал-Прадеш.

138

По-видимому, вымышленная картина, сюжет которой восходит к историческому эпизоду захвата дворца персидского царя Дария III войском Александра Македонского после битвы при Иссе (333 г. до н. э.).

139

Стоун – английская мера веса, равная 6,35 кг.

140

Общество защиты аномальных явлений – авторский вымысел, пародийно намекающий на Общество психических исследований (см. примеч. на с. 215).

141

Сассексвилл – вымышленный городок, ставший также местом действия рассказа Уэллса «История Платтнера» (1896); его реальный прототип – любимый автором городок Мидхерст в графстве Сассекс, где будущий писатель в 1881 г. в течение месяца работал помощником аптекаря, а в 1883–1884 гг. служил ассистентом-практикантом в начальной школе. В рассказе Уэллса «Яблоко» (1896) Мидхерст выведен под названием Холмвуд.

142

Автоматическое письмо, или психография, – в теории и практике спиритизма процесс письма, осуществляемого медиумом в состоянии транса с помощью специальной треугольной указки (планшетки), которая передвигается по доске с буквами якобы под влиянием потусторонней силы (на деле здесь имеет место так называемый идеомоторный эффект – контроль за мышечными действиями человека со стороны его подсознания).

143

Аллюзия на слова апостола Павла: «…посему и сам подвизаюсь всегда иметь непорочную совесть пред Богом и людьми» (Деян., 24: 16).

144

Ин., 14: 2.

145

Кондотьеры — в Италии XIV–XVI вв. предводители наемных военных отрядов на службе у отдельных государей и римских пап.

146

Речь идет о пьесе ирландского драматурга Уильяма Гормана Уиллса (1828–1891) «Фауст» (1885) – вольной адаптации первой части одноименной трагедии Иоганна Вольфганга фон Гёте.

147

Бумага верже – белая либо цветная бумага с видимой на просвет сеткой из частых полос, пересеченных под прямым углом более редкими полосами.

148

Аллюзия на мифологический образ титана Атланта, держащего на плечах небесный свод.

149

Ласкар – матрос-индус либо выходец из другой страны Юго-Восточной Азии.

150

Наветренные (Карибские) острова – восточная часть архипелага Малые Антильские острова в Карибском море, между Виргинскими островами и островом Тринидад. В южной их части находится цепь из более 600 вулканических Гренадинских островов, в том числе остров Сент-Винсент.

151

Априори, по умолчанию (лат.).

152

Фармакопея – собрание нормативных документов, регламентирующих требования к качеству лекарственных средств.

153

Чарльз Джемрак (наст. имя и фамилия – Иоганн Кристиан Карл Ямрах; 1815–1891) – знаменитый поставщик диких животных, владелец зверинца в Лондоне конца XIX в., по происхождению немец.

154

Альберто Сантос-Дюмон (1873–1932) – знаменитый французский воздухоплаватель бразильского происхождения, пионер авиации.

155

Ничто (ит.).

156

Нарушение правил (лат.).

157

«Северо-Западный проход» – намек на знаменитое одноименное навигационно-исследовательское предприятие: поиски северо-западного морского пути из Атлантики в Тихий океан, которые безуспешно велись европейскими купцами и путешественниками в XVI–XIX вв.

158

Имеется в виду кожаный ветровой щиток в передней части кеба, защищавший пассажира от непогоды и дорожной грязи.

159

Стоунхендж – древнее мегалитическое сооружение в графстве Уилтшир на юге Англии, один из самых известных археологических памятников в мире, представляющий собой комплекс из кольцевых и подковообразных рядов огромных, вертикально установленных камней (менгиров). Его подлинное назначение до сих пор остается загадкой; предполагается, что он использовался для религиозных церемоний и астрономических наблюдений.

Content

Герберт Уэллс
Дверь в стене

История из двадцатого столетия Для развитых умов

Видение из прошлого

Уолкот

Человек с носом

Побег из семьи

Увлечение Джейн

Как Гэбриел стал Томпсоном

Божество Динамо

Катастрофа

Наш маленький сосед

Эликсир Уэйда

Поллок и поро

Le mari terrible

Печальная история театрального критика

Препарат под микроскопом

История покойного мистера Элвешема

Сокровище раджи

Двойник мистера Маршалла

Каникулы мистера Ледбеттера

Долина пауков

Правда о Пайкрафте

Дверь в стене

Великолепный костюм

Сноски