Джулия Вольмут

Рассвет в моем сердце

Я пишу темные истории.

Но эта книга о том, что бывает,

когда наступает рассвет.

© Вольмут Д., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Плейлист

The xx – A Violent Noise

Christina Perri – Head Or Heart (full album)

Bon Jovi – All About Lovin’ You

playingtheangel, гнилаялирика – лавбомбинг

Звери – Запомни меня

Bon Jovi – It’s My Life

MOTELBLVCK, наше последнее лето – Стеклянный гроб

Bon Jovi – You Give Love A Bad Name

Bon Jovi – Livin’ On A Prayer

Red – Not Alone

Bon Jovi – Someday I’ll Be Saturday Night

гнилаялирика – соседи (prod. by fear magazine)

Bon Jovi – Always

Bon Jovi – She Don't Know Me

Bon Jovi – Postcards From The Wasteland

Red – Start Again

Пролог

Яна

Никто не понимает,

Почему я не бегу так быстро,

как только могу.

(с) Christina Perri, «Run»

Осень, 2014. Лондон

– Можете идти, мисс… – Детектив-инспектор сделал паузу, всматриваясь в мои водительские права. – Мисс… – Темные брови полицейского соединились на переносице, а густые усы смешно дернулись, как у Рокфора из мультфильма «Чип и Дейл».

Я хохотнула, и обладатель усов нахмурился. Думать о мультике сейчас действительно дико. Защитная реакция? Да, наверное, так.

– Воронцова, – подсказала я тихим голосом. – Во-рон-цо-ва.

– Вр-р-рнцова, – протянул детектив-инспектор и отдал мне документы.

Обижаться на коверканье русской фамилии не имело смысла. Удивительно, что англичанин хоть как-то смог ее выговорить.

– Вы свободны, – добавил полицейский и отошел переговорить с констеблем.

Молодой парень, веснушчатый и угловатый, до сих пор не мог прийти в себя после увиденного, и детектив-инспектор по-отцовски положил ладонь ему на плечо. Парень вздрогнул. Он стоял посреди кабинета в окружении дорогой темной мебели, высоких книжных полок и документов, разлетевшихся по ковру, но смотрел только на багровые пятна – они были всюду. Кровь забрызгала кожаный диван, светлые обои, корешки книг…

Я отвернулась. Подташнивало. Констебль пробормотал что-то и выбежал из кабинета. Для молодого служащего это было чересчур, ему бы штрафы за парковку выписывать, а не…

Воспоминания едва не прорвались, чтобы затопить паническим ужасом, но я отмахнулась. Нет во мне больше эмоций. Никаких. И мне жаль этого парня. Именно констебль услышал крики, вызвал подкрепление…

Я натянула на плечи мягкий плед. Хотелось спать, очень. Защитная реакция дубль два? Я посмотрела на документы, которые мне вернул детектив-инспектор: с фотографии улыбалась брюнетка, у нее родинка под бровью, пирсинг в носу, губы бантиком, а также сильно – да, сейчас я это признаю – накрашены серые глаза.

Сверкнула молния, и я посмотрела в окно. Едва узнала девушку в отражении – она совсем не похожа на беспечную девицу из моего паспорта. Бледный призрак со взлохмаченными темными волосами – вот кто я теперь. Серые глаза под стать лондонскому небу потемнели, утратили блеск. Губы красные, но не из-за помады: разбиты, с багровыми корочками.

Не в силах смотреть на жалкое зрелище, я прислонила руку к лицу – она пахла кровью. За два года в Лондоне я чувствовала запах металла чаще собственных духов, а посмотрев на пальцы, увидела в трещинках коричневые пятна.

«Кровь отмывается плохо», – говорил Доминик. Много раз говорил. Меньше следов – меньше времени, чтобы убрать последствия. «Никто не должен узнать», – вот что еще он говорил. Никто не должен узнать, никто не должен, не должен узнать, никто не, никто.

Я вскочила.

Детектив-инспектор оторвался от заполнения отчета. Он ждал, что я скажу. Впервые с момента, когда полиция приехала по вызову, я произнесу что-то кроме своей фамилии. Язык не поворачивался, горло сдавило. «Мой муж не виноват», – все, что мне следовало сказать. Четыре слова.

Вместо четырех слов произнесла всего два, повторив шепотом фразу детектива-инспектора:

– Вы свободны.

Но облегчения не почувствовала.

Константин

Сними эти цепи с меня.

Ты держала мое сердце в заложниках.

Милая, освободи его.

Твоя ложь не может скрыть того, что я вижу.

Я лучше останусь один.

(с) Bon Jovi, «Breakout»

Осень, 2014. Москва

– Пошла ты! И ты, и твои заказчики, и твоя галерея.

– Костя…

Я скинул ее руку со своего плеча. Случайно задел черно-угольные локоны, и Мария ойкнула. Мое сердце сжалось, и я забыл о гневе, клокотавшем внутри. Сбивчиво забормотал:

– Мария, прости, я не хотел, прости.

Она погладила волосы, словно они были живыми, и сверкнула глазами цвета крепкого чая. Когда улыбка коснулась ее алых губ, мой гнев вернулся. Он пульсировал. Он поднялся по грудной клетке к горлу. Обжег и отрезвил.

Мария снова собиралась меня уговорить! Убедить. Сломать.

Я выругался. Поганое чувство, если сейчас же не уйду, то взорвусь, и ничем хорошим это не закончится. Но разве может стать еще хуже?

– Костя, извинись перед Гончаровым.

Да, хуже стать может.

Я вцепился пальцами в волосы – они склеились из-за масляной краски: часто дергал их, когда рисовал. Это помогало сосредоточиться, быть в моменте. Наверняка сейчас мои светлые пряди окрашены в яркий цвет.

Я содрал ногтями засохшую краску: темно-зеленая, как мои глаза. Сегодня я рисовал портрет, но не свой, а обрюзгшего бизнесмена – ему хотелось вновь увидеть себя молодым. Жалкое зрелище.

– Ты понимаешь, что натворил? – Мария сладко пела, словно сирена, даже отчитывая и пытаясь пристыдить. – Костя…

Я засмеялся. О да, я прекрасно понимал, что натворил. Люди в кабинете подумали: у Константина Коэна поехала крыша. Клянусь кисточками, так и было! Я скромный парень из глубинки. Молодой гений-самоучка, за моими плечами только помощь сельского художника. И я счастлив до усрачки: работаю в столице, в самой известной частной галерее России. Я благодарен меценатам: мое искусство покупают и вешают на стены. Но давно уже не испытываю приятных эмоций от любимого дела. Никаких, честно говоря, эмоций. А сегодня… Сегодня будто кто-то отвесил мне невидимую оплеуху.

И я испортил картину. Мария планировала продать портрет вроде бы за миллион рублей. Не знаю точную сумму, мне достается процент. Но о деньгах я в тот момент не думал. Я увидел заплывшее жиром лицо бизнесмена, «Ролекс» на его запястье, костюм известной марки явно не по фигуре… и услышал мерзкий голос: «Что это, Мария? Твой мальчик нарисовал красиво… Но мне хотелось увидеть что-то в стиле художника, как там его… в Милане… на выставке…»

Привычное безразличие вдруг стало яростью. Внезапной, давно забытой. Я схватил картину и надел ее на голову этому ублюдку. Пусть сам рисует как «в Милане», как «на выставке».

Холст с треском прошелся сквозь лысый череп и осел на шее. Рисунок был разорван точно посередине. Безвозвратно испорчен. А мне нисколько не было жаль потраченных усилий – их и так не ценили. Никому не интересно, сколько души я вложил в свою работу, сколько бессонных ночей потратил на создание уникального портрета в своей технике. Им плевать на мои чувства, а значит, я перестану заботиться об их доходах. Гребаные два года я ломал себя, подстраивался, исполнял приказы ради… чего? Мне некогда тратить деньги. Мои суставы болят, а зрение упало: я рисовал по восемнадцать часов в день. Мое сердце…

Я посмотрел на Марию. Мое сердце рвалось галопом, когда я смотрел на нее: оливковая кожа, миндалевидные темные глаза, полные губы, точеная фигура. Она не расставалась с красной помадой и деловыми костюмами. А я не расставался с ней. И подарил ей столько работ, столько денег, столько… себя.

– Пойми, – я смотрел на нее, мою богиню, и просил о снисхождении, – это убивает меня. Все, что ты просишь, все, что я делаю, – голос ломался, крошился, как краска, которую я содрал с волос, – убивает меня.

– Костя… – Она дотронулась до моей щеки.

Я ненавидел ходить небритым и подравнивать недельную щетину, но Мария считала, что так я выглядел мужественнее. Ей нравилось трогать мое лицо, но сейчас прикосновение вдруг показалось раскаленным утюгом, и я перехватил тонкое запястье. Слегка сжал. Мария опять ойкнула, но в этот раз я проигнорировал манипуляцию: я знал, что не причиню ей боль. Никогда не смогу нанести серьезный вред. В отличие от нее, я не был способен играть с чувствами.

Поэтому разжал пальцы и сказал:

– Талант становится тяжелой ношей, когда на нем стремятся заработать. Прости.

– Костя!

Она повторяла мое имя снова и снова. Гипнотизировала. Сводила с ума. Ее нежное «Костя?», когда о чем-то просит, ее с придыханием «Костя…», когда мы в постели, ее требовательное «Костя!», когда она чего-то добивается. Но впервые я не отреагировал. Тогда Мария склонила голову, и пара слезинок сверкнули у основания ее пушистых ресниц.

– Костя, ты ведь делаешь это ради нас. Чтобы нам было хорошо.

Нам? Мне давно не было хорошо.

Марионетка с золотыми руками. Вот кто я. Не гений. Не прорыв. Я инструмент. Подписал контракт – сделку с дьяволом – и верил, что стремительно лечу к успеху. Мне понадобилось два года, чтобы понять: Константин Коэн никогда не был на вершине. Он…

Я был в аду.

Не сказав ни слова, я направился к выходу из кабинета.

– Ты… ты потеряешь все, Константин! – Как холодно и чуждо. Слова ударили в солнечное сплетение. Так разбивается сердце? А голос Марии похож на вьюгу: – Подумай, от чего отказываешься. Хорошо подумай.

Я обернулся.

Мария стояла ровно, но притопывала каблуком. Волновалась? Она теряла не только художника, она теряла своего мужчину. Мария скривилась, цокнула языком. Переживала? Или показывала, где мое место?

– Потеряю все, ладно. Зато я буду свободен.

Глава 1

Но должен же ветер перемениться.

Глядя в окно на мир мечтаний,

Я вижу, как мое будущее ускользает.

(с) Christina Perri, «Burning Gold»

Яна

Осень, 2016. Москва

Я ненавидела выходные. Они напоминали о времени, которое я стремилась забыть. Ночные клубы, громкая музыка, липкие тела, алкоголь, мужчины, похоть… Я. Совсем другая я. Беспечная. Глупая.

Но мои подруги не знали ту Яну. Каждый субботний вечер они звали меня развеяться, а я стойко держала оборону.

– Яна, пошли! – Настя предприняла очередную попытку уговорить, чтобы я изменила планы. – Какой счастливый человек захочет провести субботу дома? В двадцать три года! В Москве!

– Интроверт, например. – Я выдавила слабую улыбку.

Подругу снова ждал провал: на уговоры я не велась, на шантаж тоже. Казалось, всегда было так, как сейчас: дом, работа, дом, работа. А все, что происходило раньше, – не моя жизнь. Воспоминания давно поблекли. Интересный фильм о золотой молодежи, но я давно досмотрела до титров.

– Ты не можешь снова мне отказать! – Настя сильнее вцепилась в дверной косяк, всем видом демонстрируя: мне ее не выгнать.

Настойчивая, уверенная в себе, яркая блондинка. Ее реальность – это многочисленные поклонники, шумные тусовки и горячие сплетни. Иной раз, когда я смотрела на Настю, я словно видела в отражении прошлую Яну и очень надеялась, что судьба к подруге будет благосклоннее, чем ко мне.

– Опоздаешь в понедельник, а твой начальник – тот еще фрукт, – попыталась я воззвать к здравому смыслу.

Мы работали в рекламном агентстве, но я радовалась, что в разных отделах. Моим начальником в отделе аналитики был друг детства, а Насте в маркетинге достался напыщенный индюк.

– Ее начальник… – ахнула Карина и перекинула через плечо темные волосы. – Как он горяч… – Моя вторая подруга демонстративно обмахнула себя ладонью и прикусила тонкую губу.

Я помнила Карину скромницей без чувства стиля: мы вместе учились в университете. Теперь Карина из студентки-тихони превратилась в модную девушку – прямо-таки Золушка! К тому же не уступала по внешним данным моделям с подиума и, конечно, стремилась наверстать упущенное веселье. Я помогла Карине подобрать гардероб, так мы и сдружились. После возвращения из Лондона я думала, что таким образом смогу стать прежней. Захочу.

– Не понимаю, чем тебе нравится Ковалев, – скривилась Настя. – Мой начальник – сноб и придурок.

– Вовсе нет! Он стильно одевается, он горячий, веселый и…

– И не обращает на тебя внимания!

– Потому что я из другого отдела! – запротестовала Карина. – Но когда мы пьем кофе в столовой, он всегда мил со мной…

– Конечно, ты ему рассказываешь все сплетни компании.

Подруги снова начали спорить о мужиках, как две кошки в мартовский период, а я стремительно теряла терпение. Почему они упорно пытаются меня с кем-то свести? Быть одной – это мой выбор! Осознанный. Почему все зациклены на отношениях? Стабильность, самодостаточность – вот что важно.

– Все, идите, – я указала на дверь, – мне надо сделать отчет.

– Отчет? – Настя округлила голубые глаза. – Ты серьезно? В субботу вечером – отчет?

– Я даже не начинала… – Пришлось неловко развести руками в ответ на претензию. Мне нравилось работать с цифрами, нравилась спокойная рутина, отвлекающая от мыслей.

– Не будь у тебя этой отговорки, ты бы придумала другую, – проворчала Карина. – Отчет! Пф…

Я сделала вид, что не расслышала их язвительных комментариев и начала аккуратно толкать подруг к выходу. Они не сдвинулись с места. Стояли на высоких каблуках и возвышались надо мной, как башни из «Москва-Сити». На их фоне я была жалкой пятиэтажкой. Поэтому и опасалась их злить, а то схватят и утащат в такси – сил хватит.

– Яна, попробуй. – Настя медленно, словно психически нестабильную, уговаривала меня. – Ты молчаливая, серьезная, грустная…

– Ты хотела сказать «скучная»? – уточнила я.

– Вовсе нет! – На лице Насти мелькнула боль. – Мы понимаем, милая, но… прошло два года. Попытайся жить дальше. Он не стоит того, чтобы ты…

– Я живу, – вырвалось истеричными нотками. Я спрятала подбородок в широком вороте. Честно, совсем не хотелось менять уютный свитер на узкое платье. – Повышение скоро, а в отпуске поеду на конференцию…

– Мы о мужчинах, Воронцова! – не выдержала Карина и залилась краской. Настя ткнула подругу в бок, но Карина бестактно выпалила: – У тебя два года не было свиданий! Хватит бояться…

Злость желчью поднялась к горлу. Я знала, подруги хотят помочь. Но мне не нужна их помощь. Ничья помощь и ничье внимание.

– Я не боюсь мужчин, – холодно отчеканила, – я их ненавижу.

– А Ваня? – робко спросила Настя и покраснела. – Он хороший…

– Он мой друг. Я знаю его с детства. – Нахмурившись, я пыталась игнорировать печальную статистику «друзей-мужчин». Ваня, несмотря на габариты боксера, очень добрый, словно плюшевый мишка. – Ему я доверяю, и у нас нет и не может быть никаких романтичных отношений.

Настя и Карина понуро кивнули. Ура! Этот раунд я выиграла.

– Спасибо за заботу, правда. Увидимся в понедельник.

Прежде чем подруги успели возразить, я выпроводила их на лестничную клетку и захлопнула дверь. Они что-то сказали, а потом я услышала, как стучат каблуки их шпилек в направлении лифта.

Устало выдохнув, я захватила с кухни кружку с зеленым чаем и направилась в комнату. Когда Настя и Карина ворвались ко мне домой со своими идиотскими затеями, я собиралась пить чай и есть печенье. И работать над отчетом, конечно. Грустно признавать, но мне и правда немного одиноко и некуда тратить свободное время. Пора завести кота.

Телефон издал сигнал. Я поставила кружку на журнальный столик и потянулась за мобильником. Сердце, как обычно при звонках и СМС, заколотилось быстрее обычного. Я не дышала, пока тянулась к тумбочке. А испытав облегчение, что это всего лишь рассылка журнала, выругалась. Мода, сплетни, гороскопы… Все это опять принадлежит другой Яне. Я кликнула «отписаться». Чай остывал и… Ладно, посмотрю этот выпуск.

Я задержалась на блоке с модой – ого, бархат в тренде! – пролистнула статьи про отношения и секс, усмехнулась над названием теста («Какое вы комнатное растение?»), по диагонали прочитала гороскоп и светские сплетни. На последней странице оказалась реклама книги «Теория о частицах души» Карла Дьютера[1]. «Родственные души? Их больше, чем две! Вы обязательно отыщете свою частичку!» – гласил заголовок.

– Ага, делать мне нечего. – Я съела печеньку и хмыкнула. Даже интересно, какой бред придумал очередной инфоцыган.

«Доктор философии Карл Дьютер выдвинул свою теорию о бессмертии души. По его словам, душа – огромная субстанция. Она расщеплена на частицы и бесконечно путешествует по разным телам. Их судьбы бывают поразительно схожи. Такие люди могут жить в абсолютно разных условиях, обладать разной внешностью, характером, возрастом, мировоззрением, но обязательно есть что-то, что их объединяет. Между частичками особая связь. Они приходят в одно и то же место. Они тянутся друг к другу, как молекулы, а в трудные времена могут помочь друг другу.

Когда частички воссоединяются, то люди испытывают чувство безопасности, сравнимое с возвращением домой после долгих странствий. Им весело вместе, им хорошо вместе. Это связь на высшем уровне».

– Что он несет…

Как наивным дуракам и дурочкам поможет его книга? Даст волшебный компас? Локатор на поиск частиц?

«Таким образом, Карл Дьютер считает, что у каждого из нас есть больше одного „предназначенного нам человека“ и больше шансов найти настоящую любовь. Более того, философ предполагает, что именно одна из частичек – самая подходящая – и есть наша родственная душа. Без своей „частички“ человек может сбиться с пути, а другие его отношения часто заканчиваются неудачно и могут причинить боль…»

Я выключила телефон. Кто верит в это дерьмо?! Люди сами причиняют друг другу боль. И никакие там «частички» не способны спасти от того, что мы выбираем не тех и обжигаемся. Я нахмурилась. Волна злости снова поднималась к горлу, но я спешно загасила ее. Горящим шаром злость осела в груди. Не нужны мне никакие частички, свидания, родственные души и прочее! Оставьте. Меня. В покое!

Но теория не выходила из головы. Вдруг в мире живет человек, с которым у нас схожи судьбы? Тогда мне его искренне жаль.

– «Это связь на высшем уровне…»

Я прикусила язык. Гадко на душе. Грустно. Я недовольна тем, как живу? Вряд ли повлияли подруги – они регулярно пытаются промыть мне мозги. Однажды пришли ко мне домой с красавчиком из «Тиндера»! Мол, одевайся, Яна, все устроено. Я рассмеялась, вспомнив тот случай, но хандра быстро вернулась, а грудную клетку словно придавило камнем. Дело не в подругах. Статья подарила мне самое обманчивое и беспощадное чувство – надежду. Глупости! Общая душа… связь на высшем уровне…

Мной – всего на секунду – овладело сожаление: вдруг я упускаю что-то важное? Вдруг, пока пью чай, жизнь проходит мимо? Моя судьба, тот, кто меня понимает, идет по улице, заглядывает в окна? А я на десятом этаже, и мы никогда не встретимся.

Сделав большой глоток чая, я поморщилась – ледяной! – и поставила кружку на столик. Ну их – и судьбу, и любовь! Я закрыла глаза, досчитала до пяти, открыла глаза: все в порядке. Внутренний голос замолчал, а я вернулась в хрупкую гармонию. Два года назад я перестала воспринимать окружающий мир как нужный мне. Зарывшись с головой в учебу, а позже в работу, я выстроила стены и не собиралась никого впускать. Замо´к заржавел и не открывается.

Прошел час, а я так и не приступила к отчету. Сидела, пялилась в монитор, пока ноутбук гудел, будто журил за бездействие. Я понимала: бесполезно. Не получалось сосредоточиться! Любимые цифры в этот раз не остановили ворох мыслей.

«Вдруг может быть иначе…»

Нет-нет-нет. Если моя судьба, моя частичка, и существует, мне плевать. Он – мужчина. А значит… Я скрипнула зубами. Для него лучше, если мы никогда не встретимся.

Обжигающая волна поднялась по пищеводу. Я прислонила руку к шее, пытаясь остудить кожу. Когда эмоции захлестывали меня, я радовалась, что рядом никого нет. Особенно мужчин, которым хотелось причинить вред. Я стиснула кулаки. Воздух. Надо на воздух. Захлопнув крышку ноутбука, я вскочила с дивана и переоделась.

«Прогулка в одиночестве, – думала я, наматывая на шею сиреневый шарф. – Мне станет легче. Всегда становится легче. Надеюсь, никто не попадется на моем пути…»

Я застегнула пальто.

«Или кому-то впервые не повезет?» – В карман я кинула складной ножик.

Мне нравилась поздняя осень. В десять вечера уже немноголюдно и тихо для шумной столицы. Ветер кружил опавшие листья, трепал волосы, протяжно выл, действовал на нервы. Не хватало музыки в наушниках, но лишиться слуха – значит быть уязвимой, а это рискованно в темное время суток. Стук моих каблуков – отличный саундтрек. Изредка проносились автомобили, а прохожие, хмурясь, спешили спрятаться от непогоды в подъездах. Я шла в противоположную от дома сторону, направляясь в парк.

С неба падали редкие капли дождя. Я всматривалась в лица людей, бросала им вызов. Никто не отвечал на мой взгляд. Правильно, бойтесь.

Подняв до подбородка ворот свитера, я спрятала руки в карманы светло-бежевого пальто. Потрогала гладкую сталь, едва не поранив палец. Сердце пропустило пару лишних ударов, и я стиснула кратоновую рукоять.

Холодное оружие стало моей отдушиной. Я пробовала многое: и психотерапию, где меня заставляли повторять «Я не виновата», и агрессивный спорт – Ваня пытался затащить меня в боксерский зал. Мне не понравилось. Ваня и другие потные мужики бились на ринге, обсуждая своих кумиров: Майка Тайсона, Мухаммеда Али, Джека Льюиса[2]. Каждый из парней проводил часы в студии бокса, оттачивая приемы. Надрать кому-то из них задницу казалось заманчивым, но я знала, что, как бы ни тренировалась, я по природе слабее. А мне нельзя быть слабее. Я уверена в одном: против холодного и огнестрельного оружия не помогут кулаки. Но идею купить пистолет я отмела сразу: на ствол нужно разрешение, и я боялась покалечить кого-то случайно. С ножом проще. Приятнее. Безопаснее.

В парке я встретила только собачников и влюбленную пару. От последних меня зазнобило, и я свернула на узкую тропинку. Когда я приехала из Лондона, то случайно отыскала в парке уединенный уголок и назвала его «местом силы» – там наедине с собой я забывала о прошлом. Слух обострился, пока я бежала до поляны. Среди высоких деревьев и пары тусклых фонарей спрятался мраморный мост: он дугой перекинулся через искусственно вырытый пруд. В ночи вода казалась темно-фиолетовой.

Я не помнила, сколько раз приходила сюда и сколько времени бесцельно вглядывалась в дно водоема, но отчетливо помнила, что прежде никогда не встречала на мосту другого человека. Порой казалось, я попадаю в магический портал и оказываюсь в ином мире. Но мое секретное место больше не было секретным. Мужчина, опершись руками о перила моста, задумчиво смотрел на воду.

Я спряталась за дерево и тайком, насколько позволял свет фонаря, разглядывала незнакомца. Он молод. Наверное, не старше двадцати пяти. Он высокий, широкоплечий, стройный. Он, отметила я по старой привычке, стильно одет – в черное пальто и вязаный белый свитер.

Мне бы уйти, но…

Он достал из кармана сигареты, закурил. Пальцы изящные, длинные, покрыты серебряными кольцами; эти пальцы, вероятно, не знали тяжелой физической работы. Творческая личность? Музыкант? Романтик, раз стоит тут, в одиночестве, на моем мосту.

Незнакомец затянулся сигаретой, и оранжевый огонек у его лица стал ярче – я подалась вперед под импульсом любопытства. Волосы у парня светлые, до подбородка, и чуть вились на концах. Он загорелый, начисто выбрит и… привлекателен.

Пожар поднялся по моей шее к щекам. Карина назвала бы это состояние «гормональной тревогой»: незнакомец, определенно, в моем вкусе, а значит, я в опасности.

Он вдруг провел большим пальцем по острой скуле и вновь обхватил губами сигарету… Надо бежать! Но я разглядывала ломаный изгиб его губ, прямой нос, а глаза… темные. Карие или зеленые?

Он будто почувствовал мой взгляд и поднял голову, всматриваясь в даль. Я тут же отскочила, прислонилась спиной к дереву. Черт! Грудь резко вздымалась, в ушах гудело. Зажав рот, я приглушила сбитое дыхание. Черт! Если бы Настя и Карина видели меня – хохотали бы весь вечер. Как школьница перед популярным парнем! Пускаю слюни, позабыв о правилах. Но есть в нем что-то…

«Между частичками особая связь. Они приходят в одно и то же место. Они тянутся друг к другу, как молекулы…»

Серьезно? Именно сейчас вспоминаю глупую статью?

Он – мужчина. В первую очередь, он мужчина.

Я прикрыла глаза. Шаги? Или показалось?

Рот наполнился слюной, ладони липкие, а пальцы сомкнулись на рукоятке ножа. Уйти? Это мое место, как бы по-детски ни звучало.

Выглянув из своего укрытия, я прищурилась: незнакомец смотрел в сторону. Луна пробивалась сквозь листву, и я вновь бесстыдно его разглядывала. Он красивый. Других слов не найти. Не смазливый, не брутальный. По-благородному красивый. «В твоем вкусе», – голос той, прошлой Яны, прозвучал насмешливо. И, разумеется, правдиво.

Незнакомец потушил сигарету о перила. Надеюсь, он уйдет. Но парень остался на мосту, вглядываясь в темную гладь пруда. Его успокаивало мое место. А мне сегодня покоя не найти. Я скрипнула зубами. Что же делать?

Вести с ним диалог я не собиралась. Прогонять – тем более. Я представила – в теории, – что смогу заговорить с мужчиной. Вздернуть подбородок, рявкнуть: «Проваливай!»

В легких резко кончился воздух, как и всегда бывало, когда я замечала мужчину ближе, чем на соседней улице. С виду этот незнакомец безобиден. Вот именно, с виду. Бежать. Бежать. Бежать! Но я крепче стиснула рукоять ножа. Нет. Бояться следует ему.

Проглотив ком в горле, я покинула укрытие. Будто вышла на сцену, но вместо софитов – тусклые фонари. Затылок тут же запульсировал: очевидно, незнакомец меня заметил. Если он умный и у него есть хоть капля инстинкта самосохранения, ко мне он не подойдет. А если ему дорога жизнь, и вовсе ретируется, когда увидит, что я собираюсь делать.

Вдох. Выдох. Я погладила кору старинного дуба, отвернулась и сделала пару шагов вперед, как дуэлянт. Досчитала до трех. Резко повернулась, достала из кармана нож. Вдох. Выдох. Метнула им в дерево: нож с гулким свистом пролетел несколько метров и застрял в стволе. Да! С первого раза! Точно в цель! А в плоть лезвие войдет мягче…

Я помотала головой.

Незнакомец, а вернее, безумец, стоял на мосту и наблюдал за мной. Он не ушел. Точно безумец! Или чокнутая я, раз остаюсь на поляне? Наедине с мужчиной. Продемонстрировав ему хороший способ меня убить. Страх подкатился к горлу, мешая вдохнуть. Убить! Во рту сухо, в голове пульсировала кровь. Идиотка! Бегом я пересекла расстояние до дерева и вытащила нож. Пальцы холодные, мокрые. Я могу за себя постоять, я могу…

Тяжелые шаги. Совсем рядом.

Если до этого мое сердце билось как заведенное, то теперь оно замерло. Затаилось. Конечности налились свинцом, и я потерялась в пространстве. Всего на секунду позволила панике взять первенство. Эй, нож в моей руке. Жизнь этого парня зависит от моего решения.

Полгода я приходила на поляну. Тренировалась. Прицеливалась. Ждала момент, когда беспечный пьяница или самовлюбленный придурок забредет сюда и начнет распускать руки. Спровоцирует.

Как же они любят говорить: «Виновата сама!», «Оказалась не в том месте и не в то время!». Вот и он, этот красивый блондин, виноват сам. Повторю: он красивый. И жаль, что он оказался глупым.

Я повернулась и метнула нож в ту сторону, где, как мне казалось, стоял незнакомец. Самооборона и дорогие адвокаты – я все продумала.

Нож вновь со свистом рассек воздух. Я зажмурилась и перестала дышать. В фантазиях момент триумфа рассматривала в деталях и смаковала подробности. Но в реальности едва уговорила себя распахнуть веки.

Когда я открыла глаза, незнакомец стоял от меня в трех шагах, под фонарем. Свет падал парню на макушку, подсвечивая медовые волосы. Его пальто было распахнуто, демонстрируя подтянутое, худое тело, а ладони спрятаны в карманах темных джинсов. Его зеленые (все-таки зеленые!) глаза ничего не выражали, будто моя выходка – это что-то обыденное, недостойное его реакции.

Я посмотрела парню за спину. Нож попал в дерево. Лезвие слегка выглядывало из коры и насмешливо поблескивало в лунном свете.

– Обычно я не промахиваюсь.

Блефовать – все, что мне оставалось.

В ответ ждала агрессии и, очевидно, насилия. Я безоружна. Я напала на него. Но не могла решить: я расстроена или обрадована неудачей?

Незнакомец медленно облизал губы… и бросился к дереву. Через секунду у него будет мой единственный козырь. И тогда… Тогда этот парень сделает со мной все, что пожелает. Но я приросла к земле, выбрала из всех реакций самую невыигрышную – замри. Так все и кончится. Я опять зажмурилась, до боли закусив губу. Два года назад все должно было кончиться именно так. От судьбы не уйдешь.

– Это твое?

Его голос был таким же медовым, как и цвет волос. Тягучим. Красивым. И… Безразличным?

На раскрытой ладони парень протягивал мне нож.

– Мое. – Я убрала оружие в карман и сразу почувствовала себя лучше.

Ну и дурак! Видел же, на что я способна, могла и пырнуть. До сих пор могу. Но почему-то не хочу. Его спокойствие ввело в ступор. Если незнакомец и боялся, то не подавал виду. Он проследил за моими действиями и по-доброму усмехнулся. Для него я не была опасной. Глупо было рассчитывать, что хрупкую девчонку что-то спасет. Даже если это «что-то» с острым лезвием.

Когда незнакомец полез в карман, я снова напряглась и стиснула нож.

– Интересное у тебя хобби. – Парень медленно достал из джинсов пачку сигарет. – Будешь?

– Что за гадость? – бросила я, рассматривая непонятную марку сигарет.

Первое правило – не разговаривать с мужчинами. Второе правило – не злить мужчин. Третье правило – убегать от мужчин. Почему сегодня я нарушила все?!

– Повежливее. Ты могла меня убить.

– А ты будто против! – вырвалось у меня.

Незнакомец дернул плечами. Ветер распахнул его черное пальто: поношенный свитер, местами в дырках, потертые джинсы, явно много раз стиранные, стоптанные кеды с разноцветными шнурками… Я гадала, кто он такой, а он поднял голову и, чуть щурясь, задумчиво смотрел на фонарь. Зелень его глаз будто покрыта ледяной коркой равнодушия. Да что с ним? Постоянно встречает девиц, которые метают в деревья – и в людей – ножи?

– Я курю кретек[3]. Хочешь попробовать?

Его голос звучал отстраненно и чуть хрипло.

– Нет, спасибо. – Я поспешила на мост.

После тренировки по моему расписанию следовала медитация. Я смотрела на пруд, слушала звуки природы и не собиралась менять традицию из-за чудаковатого парня.

Он следом пошел на мост, встал неподалеку, сохранив уважительную дистанцию. До меня ветром донесся аромат – не дешевых сигарет, как я ожидала, а каких-то пряностей. Запах кретека смешался с парфюмом: лимон и бергамот. Обычно меня бесили мужские духи, но его запах оказался приятным, с кислинкой.

Я провела ладонью по своему носу – от холода тот наверняка покраснел, – поправила шарф и посмотрела на листья клена: они медленно плыли по воде, скрываясь под мостом. Этот сумасшедший хочет стоять рядом? Пожалуйста. Мне все равно. Я думала о работе, о своих планах, о правилах… Но мысли упорно возвращались к незнакомцу. Он меня не боялся. И, самое невероятное, я не боялась его.

«Когда частички воссоединяются, то люди испытывают чувство безопасности, сравнимое с возвращением домой после долгих странствий».

Статья промыла мне мозги! О чем я вообще думала, когда поднялась на мост, а не убежала, сверкая пятками? Мы одни, и, если я закричу, меня никто не услышит. Фонари светили тускло, и, если я побегу, рискую свернуть шею. А главное, я никому не сказала, где меня искать. Идеальная цель маньяка! И нож ему принесла. Давай, убивай. Но парень совсем не похож на маньяка. Хотя… все маньяки не похожи на маньяков.

Я не могла объяснить, почему мне спокойно.

– Видишь звезды? – Он положил ладони на перила и посмотрел на небо.

Я запрокинула голову.

– Не видно тут звезд, – ответила чуть погодя. – Небо затянуто тучами.

– А я вижу звезды, – сказал упрямо, как мальчишка.

– Вранье.

Его легкий смешок заставил меня вздрогнуть. По телу словно разлилась теплая волна, и я вцепилась в мост, едва не поломав ногти.

– Красота в глазах смотрящего. – Он повернул ко мне голову. – Не спугнуть бы вдохновение…

Теперь я видела звезды: золотые крапинки искрились в его глазах. Он смотрел пристально, разглядывал, смущал. Как смущал бы любую девушку.

Обычную девушку.

– Почему смотришь? – выпалила я.

– Прикидываю, в какой позе ты лучше смотришься.

Воздуха стало чересчур много, и я поперхнулась. Очередной похотливый мудак! Я перестала на него смотреть и стиснула нож в кармане. Шестое чувство меня подвело. Ублюдок! В доверие попытался втереться!

– Эй-эй! – Проследив за моей рукой, парень воскликнул: – Не надо опять покушаться на мою жизнь, черт возьми. Я художник!

– Ага. Читаешь форумы для пикаперов? – проворчала я, нахмурив брови. – Отвали по-хорошему. Тебе светит только нож в печень.

Незнакомец заткнулся, но с моста не ушел. Продолжил стоять, смотреть и действовать на нервы. Художник! Я могла представить, как он держит кисточку длинными пальцами, макает в палитру, водит по холсту… Почему в моей голове это звучит так сексуально?

– Я художник, честно. – Его голос надломился, выдавая волнение.

Я молчала, и парень добавил:

– По крайней мере, был когда-то художником. Рисовал, понимаешь? – Он поводил рукой в воздухе, изображая кисть.

– Понимаю, – выдавила я.

– Глупо получилось. – Один уголок его губ был приподнят выше, делая улыбку кривоватой и особенно обаятельной. – «В какой позе смотришься». Я сам себе хочу треснуть по роже.

Так тресни. И проваливай. Но вслух я ничего не сказала.

Меня вновь привлекли его глаза. Они не улыбались, когда улыбался он. Казалось, в них навсегда что-то застыло. Заледенело.

На пару минут парк погрузился в тишину. Где-то вдалеке мчались редкие автомобили, напоминая, что мы в городе. И не одни во всем мире. Поразительно, но я тоже не спешила уходить с моста, а собеседника прогоняла лишь мысленно. Словно не всерьез.

– Анфас.

– Что? – Я обернулась на его голос.

– Нарисую тебя в анфас, – уверенно повторил он и достал свои отвратительные папиросы. Закурил, зажал между зубами сигарету и протянул мне руку: – Константин.

– Яна, – ответила быстрее, чем подумала.

Бесит, что у моего имени нет полной формы. Он представился официально, а я… я будто рада знакомству. Это вовсе не так!

Константин изучал меня, медленно поглощая дым, и протягивал руку. В любой другой момент я бы проигнорировала его жест. В любой другой момент я бы не стояла с ним рядом. Но он смотрел так, будто в его голове не было ни одной гнусной мысли. А в моей?..

Я быстро пожала горячую и слегка шершавую ладонь.

– Ты сказал, что «был когда-то» художником. Что значит «был»?

Константин смутился. Надо же, самоуверенному пофигисту трудно говорить о себе?

– Пару лет назад… – Он медленно облизал губы. – Я бросил все. Абсолютно все. – Его голос стал жестким, как засохшая кисть. – Бросил карьеру, Москву… Это моя жертва во имя свободы. Честно говоря, не думал, что когда-нибудь снова смогу рисовать. Но ты… – Он скользнул по мне взглядом. – Подарок судьбы! Твой портрет станет моей лучшей работой. Моей первой работой за долгие годы. Я увидел тебя и… Мне хочется вернуться к рисованию. Дать живописи еще шанс.

Он говорил с неподдельным восторгом, и я завидовала его страсти к искусству. Я любила цифры, но подобного трепета не испытывала.

А Константин мечтательно добавил:

– Карандаш… или масло. Ты не против мне позировать?

– Извини. – Я отрицательно помотала головой. Волосы ударили по щекам, и лицо вспыхнуло от одной мысли – провести несколько часов наедине с малознакомым парнем. – Не получится, – тихо добавила я. Ладонь, сжимавшая в кармане нож, вспотела.

Константин изменился: потух, стал серьезнее. И эта серьезность прибавила на его гладком лбу пару морщинок. Интересно, сколько Косте лет? На вид не более двадцати пяти. А когда он задумчиво выдохнул облако дыма, мне показалось, что ему намного больше. Он проницательный и мудрый. Он узнал мои секреты, а главное, узнал причину, из-за которой я отказалась позировать. Почему приходила сюда. Зачем пыталась его убить.

Я открытая книга, в то время как Константин оставался интригующей обложкой. Прочистив горло, я объяснила:

– Не напал на меня здесь, чтобы увести в свою квартиру и…

– Господи боже! – Он отшатнулся, словно я влепила ему пощечину. – Ты в своем уме?! Я говорю о написании картины, о живописи, а ты – о сексе. Озабоченная? Я хотел предложить встретиться днем в парке, чтобы я провел время за мольбертом, а ты – на мосту. Но если это намек на большее…

– Что?! – Я едва не сломала каблук, резко дернув ногой.

Константин ухмыльнулся и убрал бычок в карман пальто.

– Интересная у тебя, однако, прелюдия, Яна. Острая.

Мое лицо наверняка напоминало красный блин.

– Художники как гинекологи. Всякого насмотрелись, – спокойно объяснил Костя, не обратив внимания на мою реакцию. – Позировать домой я тебя не зову, расслабься. Мне достаточно общественного парка.

Либо он первоклассный психопат, либо я для него – объект, уровень красивого пейзажа. Что ж, успокаивает. Но вдруг все-таки психопат?

– Я тебя раньше тут не видела. – Сменить тему – правильный выбор, а то заговорит зубы и окончательно усыпит бдительность.

– Мое любимое место, – ответил Костя.

– Мое тоже. Почему мы не пересекались?

– Я не сказал, что приходил сюда вчера, позавчера или месяц назад. – Он подмигнул мне. – Вопрос был как часто, а не как давно. Два года назад я приходил сюда каждый вечер.

– Почему перестал?

– Почему… – Он замолк. Я смутила его? – Все меняется.

Уж мне-то не знать…

– Честно говоря, я не собирался возвращаться. – Костя поправил ворот свитера, будто тот его душил. – Я не понял, за что любят Москву.

– Неблагодарные вы, приезжие, – ответила с обидой. – Оскорбляете, возмущаетесь, а все равно едете! Чтобы ругать мой дом?

Костя опешил. Вскинул бровь.

– Приношу извинения за грубость, москвичка.

– Принято.

Я хохотнула и провела ладонями по щекам: не ожидала, что когда-нибудь снова улыбнусь. Из-за художника-красивого-пофигиста!

Он придвинулся ко мне ближе, как будто случайно.

– Теперь я понимаю, зачем я вернулся в столицу.

– И зачем? – вырвалось из моей груди со смехом.

– Нарисовать тебя.

– Ой, хватит уже… – Я закатила глаза. – Что ты делаешь в парке ночью?

– «Сон – пустая трата времени»[4], – хрипло пропел Константин. Его тембр идеально подходил для рок-баллад.

– Bon Jovi?

– Знаешь старичка Джона[5]?

– Знаю. Но музыку слушаю редко.

– Почему? – изумился Костя. – Не могу представить свою жизнь без музыки. – Он достал из кармана запутанные белые провода наушников.

Я замялась. Не говорить же ему правду.

– Боюсь не услышать что-то важное…

– Например, как незнакомка кидает нож?

Смех согрел грудную клетку. Константин, напротив, притих. Он посмотрел на мои губы, и я инстинктивно облизала их.

– Чудесно, – пробормотал Костя и отвернулся к пруду. Слишком резко, я не успела перехватить его взгляд и понять, что он имел в виду.

Когда он вновь достал сигареты, я смогла разглядеть марку. Вот почему сигареты странно пахли! Они с гвоздикой. И еще похрустывали, как старые поленья. Кретек. Не самый лучший. Крепкий до одурения. Дешевый до безобразия. Я считала, курить подобную дрянь – себя не уважать. Поэтому достала из кармана пальто крепкие сигареты приличной марки. Я курила редко, но привыкла носить пачку в кармане рядом с ножом.

Не колеблясь, я протянула сигареты Константину.

– Спасибо, – вежливо сказал он. – У меня свои есть.

– Разве это сигареты? – Я досадливо хмыкнула. – Тебя обманули.

Константин рассмеялся в голос. На его впалых щеках появились ямочки. Он провел ладонью по волосам и прочел этикетку:

– С гвоздикой. Может, все-таки? – Я помотала головой, а Костя серьезно добавил: – В этом суть гребаной свободы – делать что душе угодно, не вспоминая о нормах и принципах. Нарушать собственные правила и совершать смелые поступки. – Он цокнул языком, помолчал и хрипло закончил: – А я свободен. Чертовски свободен.

В его голосе… грусть? Он не рад свободе? Не могу поверить. Это же мечта! Принадлежать себе. Делать что хочешь. Наверное, ему повезло с родителями, раз он мог осознанно выбирать дешевые сигареты и носить потрепанные вещи. Гулять по ночам, не думая о работе и обязанностях. Не оглядываться на чужое мнение и флиртовать с незнакомым человеком, не боясь осуждения. Я, запертая в воображаемую клетку, ему завидовала. Свободен. От плохих воспоминаний, внутреннего контроля, правил…

Но в моем случае риск слишком велик.

Константин достал зажигалку, собирался прикурить, и я не выдержала:

– Извини, не могу видеть, как весь вечер ты куришь это отвратительное месиво. Уверена, ты не получаешь от процесса удовольствия, что бы там ни говорил! – с вызовом заявила я и вновь достала из кармана сигареты. Протянула Константину пачку: – Возьми.

Что со мной? Указываю мужчине, что ему делать. Могу ведь разозлить его.

Но, похоже, Константин не умел злиться. В его глазах поблескивали смешинки, подсвеченные светом от фонаря. Какой же он… пофигист!

Вскинув бровь, перевел взгляд на пачку и сказал:

– Хорошо, Яна. – Его губы дрогнули в легкой улыбке, а мое сердце ухнуло вниз. Как мягко он произнес «Яна». – Твоя взяла.

Когда его пальцы потянулись к сигаретам, то коснулись моей руки. Ненавязчиво, случайно, а мой мозг не сразу провел параллель с возможным насилием. Напротив, беззаботная часть меня взбунтовалась: «Ты поэтому хотела дать ему пачку? Чтобы он дотронулся до тебя?» Хитрая, хитрая Яна…

– Нет! – воскликнула я.

Сигареты упали на мраморную кладку, и Костя нагнулся, чтобы поднять пачку. Выпрямившись, он внимательно посмотрел в мою сторону. Сквозь его безмятежность пробивался интерес и волнение. За меня?

Константин вытащил сигарету, прикурил и сказал:

– Мою свободу похитили. Браво, Яна. Ты должна мне рисунок.

– Я рисовать не умею.

Шучу? Флиртую?!

Константин сипло засмеялся, а я покраснела. «Им весело вместе, им хорошо вместе». Опять идиотская статья лезет в голову! Но Костя вызывал у меня чувства, которые, я думала, никогда больше не смогу испытать. Он был харизматичен и красив, поэтому интересен. Он был вежлив и спокоен. По крайней мере здесь, на мосту, создавалось ощущение безопасности рядом с ним. Также Костя излучал загадочную свободу, о которой я начала грезить. Было необычно не испытывать напряжения в обществе едва знакомого человека, пусть я все еще держала в кармане нож.

Костя мало говорил о себе. Я тоже не спешила раскрывать карты, да и раскрывать нечего: моя жизнь в последние годы не слишком разнообразна. И мы болтали о всяких глупостях. Я узнала, что Костя любит дешевые сигареты, дорогую выпивку и вареные овощи. Пару месяцев он жил у моря, ночь – его любимое время суток, а песни Bon Jovi напоминают ему о брате. Константин с упоением рассказывал, как променял стабильность на путешествия, скольких людей встретил, столько всего видел. Я же давно не видела ничего дальше своего офиса и этого парка.

– Все равно нарисую тебя. – Костя подмигнул и достал кретек – неисправим! – Яна, ты напомнила мне, каким бывает вдохновение. Ты, похоже, в силах меня спасти.

Одной фразой он вернул меня на землю. Оттуда, с облаков, где просто Яна общалась с просто Костей. Без туманного завтра, без обманчивого «возможно». Спасти. Я не могу никого спасти. Я себя-то не могу спасти!

– Спасибо за приятные слова, но… – Как бы мягко, без последствий, исчезнуть из его жизни? Ком в горле мешал закончить фразу.

Константин нахмурился.

– У тебя кто-то есть?

Я потеребила шарф. Легче соврать. Да, у меня есть муж. Он ревнив, агрессивен, тоже блондин… Я помотала головой. Лгать Косте, этому простодушному и доброму парню, совершенно не хотелось. Не хотелось и прекращать общение с ним. Но мало ли чего я хочу? Мое прошлое – уродливые шрамы. Мое доверие к людям уничтожено.

– Я осознанно выбрала одиночество. Ты не можешь меня нарисовать.

Константин засмеялся:

– Почему ты воспринимаешь все так… пошло?

Он близко. Еще шаг, и сможет наклониться к моему лицу. Я не делаю шаг назад?..

Костя отчеканил:

– Мы свободные люди, Яна, нет ничего криминального в том, что я хочу изобразить тебя на холсте. Позировать пару часов – все, чего я прошу. Все, что мне нужно. Могу отдать тебе рисунок.

Он порывался коснуться меня, но я втянула с шумом воздух, и его рука зависла в миллиметре от моего плеча.

– Ты убедилась, что я не маньяк?

– Думаю над этим, – поддразнила я, сделав несмелый вдох. Мои страхи сильнее моих желаний. Реакции тела сильнее мыслей. Я отстранилась и твердым тоном произнесла: – Мы не увидимся снова. Желаю тебе найти новую музу. Ты неплохой парень, я надеюсь…

Он скривил губы.

– Не обольщайся. Я не собирался тебя соблазнять. Я не заинтересован в отношениях, а секс на одну ночь предпочитаю не мешать с работой. – Константин пощелкал пальцами. – Как ты сказала? «Осознанно выбрала одиночество»? Поддерживаю. Любовь – проклятье. Дальше гребаного рисунка никогда бы не зашло, поверь. – Звучало грубо. Но даже когда он злился, то был в равновесии. Ни на децибел не повысил голос. – Муза не стоит моего сердца, Яна. Со мной ты в безопасности.

«Со мной ты в безопасности», – фраза, которую мечтает услышать каждая девушка. Но почему… прозвучало так, будто он меня оскорбил? В уголках глаз – слезы.

Я упрямо смахнула теплые капли. Какого черта мне больно?! Я ведь добивалась, чтобы он отстал.

Хмуря брови, Костя наклонился. Его губы щекотали мои горячим дыханием. И все внутри сжалось. Запылало. Не страх, нет… Иное.

– Ко мне вернулось вдохновение, я его не упущу.

– Поздравляю, – просипела я, – меня это не касается.

Он посмотрел на мои губы. Коснулся своих. Медленно провел по нижней, а я зачем-то представила, как эти пальцы касаются меня в разных местах. Нежно, трепетно… или напористо. Рвано выдохнула. Это все воздержание, это все его внешность.

Константин усмехнулся. Его лицо все еще слишком близко. Он провел носом по моим волосам и опалил ухо дыханием:

– До встречи, Яна.

Отстранился. Обогнул меня.

Костя спустился с моста, насвистывая песню Bon Jovi. Его высокая стройная фигура постепенно скрылась среди деревьев. А я стояла и смотрела чудаку-художнику вслед.

«Это связь на высшем уровне», – опять вспомнились слова философа-шарлатана.

«Они приходят в одно и то же место».

Я нашла мост сама!

«Их судьбы бывают поразительно схожи».

Ему сделали больно? Его уничтожили? Ни за что не поверю. Константин – самоуверенный пофигист. Наверняка у него нет отбоя от поклонниц, а о разбитом сердце он только слышал. Подкат в стиле «Я тебя нарисую» явно с пикаперского форума. Ведутся же! Наверняка девчонки ведутся на его легенду «Благодаря тебе я снова пишу картины, моя муза». И я почти повелась! Не могу поверить. Два года выстраивала стены, доказывала самой себе, как мне нравится моя жизнь. И вдруг один зеленоглазый блондин пошатнет мой привычный мир?

Закурив, я заторопилась прочь из парка.

Нет. Мы не похожи. Я не хочу встретить его снова.

Или хочу?

Глава 2

Я заблудился, потом нашел тебя.

Никогда не думал, что это произойдет

таким образом.

Я показал тебе свое сердце,

Оставил его незащищенным.

Как вор в ночи, ты украла его.

(с) Bon Jovi, «Love Lies»

Константин

Осень, 2016. Москва

Суббота и воскресенье – мои нелюбимые дни недели. Честно говоря, мне, безработному, так-то плевать, я не встаю раньше обеда. Но по выходным большинство людей остается дома, а Москва уже встретила меня сюрпризом: сосед снизу начал день с русского рэпа. Не то чтобы я нетерпим к чужим музыкальным вкусам, но, черт побери, девять утра!

Мои запросы просты: мне нужна только ты.

Человека исправит боль и могила,

А миром правят любовь и дебилы[6].

Не-а, только дебилы.

Зевая, я скатился с матраса. Спал на полу, и на паркете ощутил, как басы колонок отдались дрожью во всем теле – бодрит сильнее кофе, рекомендую! Включу-ка этому умнику сегодня в полночь These Days[7].

Я встал и потянулся, разминая спину. Взъерошил волосы. Отыскал среди неразобранных вещей чистую футболку.

Ночевал я на чердаке, обустроенном под лофт, в новостройке спального района, и не ожидал, что стены (и пол) настолько тонкие.

Зевнул снова. Я жутко хотел спать и врезать соседу, но вспомнил вечер… Ладно, Яна стоила того, чтобы не выспаться. Я огляделся. Комната, она же спальня, она же кухня, завалена вещами: вчера, в третьем часу ночи, я устроил хаос, пытаясь впервые за два года что-то нарисовать и не расплескать на одежду вино. Пустая бутылка звякнула, когда я споткнулся об нее по дороге к столу. Выругавшись, расчистил поверхность от смятых черновиков, взял альбомный лист и посмотрел на рисунок трезвым взглядом: четкие линии, хорошая анатомия. Мои руки помнили, как держать карандаш.

Но все же набросок есть набросок. По памяти, грубыми штрихами. Для серьезной работы, достойной авторства Константина Коэна, потребуется несколько часов, а в идеальном случае – несколько дней наедине с музой. Рисовать по памяти и с натуры – разный опыт, как смотреть на фотографии других стран или путешествовать самому. При работе с натурой я словно видел истинное «я» того, кто мне позировал. Смущение, радость, предвкушение. Все эти эмоции передавались и мне, а я как проводник перенаправлял их на холст. За это мое творчество полюбили.

Яна удивляла необычной энергией, тем и зацепила меня. Она словно перекрытый камнем родник. Ее глаза, серые, грозовые, раньше наверняка были светлыми, возможно, голубыми, и блестели как драгоценные камни. Но ее небо затянуло тучами.

Что скрывает моя муза? Почему приходит метать нож в дерево? Как говорил Фицджеральд: «Дайте мне героя, и я напишу вам трагедию». Плоть. Кровь. Суть. Вот что отличает обыденную работу от искусства. Писатель выворачивает наизнанку себя, а художнику доступны иные пути – чужие души. Сломленные. Прекрасные.

Я воспользуюсь Яной? Пусть так. Свою душу я закрыл, поэтому не блефовал: у нас не могло быть никакого совместного будущего. Рад, что в этом Яна со мной согласна. Мне жаль, если она вдруг начнет на что-то надеяться. Но… Что не сделаешь ради искусства.

Правда же?

Я вернусь. Триумфально. По остывшему пеплу.

Осень, 2014. Москва (Через три часа после разговора с Марией)

Я бродил из комнаты в комнату, как раненый тигр. Моя клетка в элитном жилом комплексе, на высоте двенадцатого этажа, с дорогой мебелью и видом на Арбат. Я посмотрел в панорамное окно. Насмешка судьбы… Мог легко представить, как по старому Арбату сейчас бродил девятнадцатилетний мальчишка. Его пальцы перепачканы краской, из кармана торчат кисти, а к груди он прижимает складной мольберт. Очередной день провинциального художника. Все изменила одна встреча. Сладкие слова: «Хочешь, покажу тебе новый мир?» Моргнул – два года спустя я тут, на высоте во всех смыслах. Купался в роскоши: каждый день новая одежда, вкусная еда, секс с красивой женщиной, искусство…

Я ударил ребром ладони о стекло. Прочное. Прочнее, чем мои нервы.

Сегодня я все потерял. Какая жалость. Или нет? В последний раз смотрю на огни столицы, а на моих плечах – рубашка от знаменитого дизайнера. Я достал из кармана брюк пачку. И курю сигареты премиум-класса тоже в последний раз.

Щелкнув зажигалкой, прикурил. Усмехнулся. Ну и представление устроил! Костик, что рисовал прохожих на Арбате и питался «Дошиком», как тебе такое? Поверь, Костик, я не сожалею. Ты никогда не стремился к богатству. Тебе нравилось получать похвалу, ее похвалу. Но… Любая краска рано или поздно высыхает.

Выкурив сигарету, я сгреб вещи и кинул их на кровать. Что мне пригодится? Что я мог забрать? На адреналине не осознавал, в какую передрягу попал. Мной был подписан контракт. С огромной неустойкой. С безумными последствиями. Спасибо судьбе – или Дима подсуетился? – всего на четыре года. Осталось два. Мне следовало исчезнуть, раствориться в воздухе, умереть… Я скрипнул зубами. Они отнимут все: квартиру, которая не была по-настоящему моей – только на бумаге; Москву – тут я не прижился; коллекцию картин – то, что успел нарисовать за время работы-рабства. Забирайте. Подавитесь. Мне не жаль ничего. Кроме…

Сердце рвано ударило о ребра. Кроме… любви. Я собрал спортивную сумку и сел посреди коридора, освещаемый луной и оживленным шоссе. Провел ладонью по лицу – чертова щетина, колется. Вскочив, дошел до ванной и посмотрел в зеркало: лопнули сосуды на белках – три дня я спал урывками, дорисовывая картину, – а волосы склеены краской и гелем. Пропустив сквозь зубы воздух, я растрепал светлые пряди. Коснулся подбородка… Пошло оно все!

Я достал триммер, которым аккуратно подравнивал растительность на лице, поставил настройку «под ноль» и сбрил к чертовой матери всю щетину. Свобода! Я провел ладонью по лицу, снова и снова. Покрасневшая гладкая кожа.

Я рассмеялся, но заметил флаконы духов – мои и Марии. Взял «Гуччи», открыл крышку. Аромат восточных пряностей. Ее аромат. Я зажмурился. Почему она не здесь? С момента, как мы повздорили, прошло три часа. Три. Гребаных. Часа. Она злится? Она меня разлюбила? Эта мысль ударила в солнечное сплетение, и я, аккуратно убрав духи на место, вышел из ванной. Эйфория, будто анестезия, покидала тело. Часть меня жаждала, чтобы Мария вернулась. Уговорила меня. Околдовала темными очами и сладкими речами. Я бы вновь запустил пальцы в ее черные локоны, а губы… сладко-кислые, как вишня, я бы долго целовал.

Мария не приходила. Разочаровалась? Разлюбила меня?

Нет. Она не могла так поступить.

Я взял телефон. Ноль пропущенных вызовов. Это ошибка. Мы неправильно друг друга поняли. Обязательно поговорим. Помиримся. Куда я уеду? Идиот! Я же люблю ее. Не смогу без нее. Мария подарила мне все…

Я вновь посмотрел на Арбат и увидел в стекле на фоне города свое отражение. Сутулый, маниакально проверяю телефон и жду, как верный пес. Я расправил плечи. Да, я любил Марию. Она моя первая женщина. Моя богиня, ради которой я рисовал бы до полного истощения.

Она ради меня даже не поборола свою гордость.

Значит, это финал. Подхватив сумку, я оставил за дверью молчаливый телефон и свою прошлую жизнь.

Улица встретила освежающей прохладой. Ветер ерошил волосы, пробирался под куртку. Выкинул бы проклятую джинсовку – очередной подарок Марии, – но октябрьским вечером в столице холодно.

Москва не мой город. Шумная. Лживая. Вряд ли вернусь, когда кончится контракт. Я думал о деревне, скучал по размеренному сельскому темпу, но к себе домой приехать не мог. Я бы застрял в области, как в трясине. Брат меня предупреждал. Не оглядывайся, Костик.

Мурашки рябью по позвоночнику. Проклятый ветер.

Я включил музыку в плеере, шел в сторону вокзала и думал, куда бы поехать, поэтому не сразу заметил тень. Кто-то преследовал меня от дверей подъезда, но я понял это, только когда меня настигли в пустом переулке.

Удар. Подножка. Я не сориентировался и упал на колени. Наушники выпали, оказались в луже. Что за?.. Попытался повернуть голову, рассмотреть нападавшего, но тень ударила меня ботинком в живот. Осязаемая, надо сказать, тень. Из легких выбило весь воздух.

Меня решили ограбить именно сейчас? Да я везунчик! Самое время покупать лотерейный билет! Новый удар пришелся в солнечное сплетение.

– У меня нет денег! – проорал сквозь боль. – Только шмотки и плеер!

Нападавший никак не отреагировал. Он пару раз пнул меня – и перестал. Надоело? Понял, с меня нечего взять? Я медленно убрал от лица руки. Парень, высокий, весь в черном. Его лицо скрыли капюшон и медицинская маска. Я оперся о мокрый асфальт, пытаясь встать.

Снова удар в грудную клетку – я завалился на спину, едва успев приподнять голову. Сотрясение мозга явно не входило в мои планы.

– Чего ты, мать твою, хочешь?!

Он наклонился, придавив меня ботинком к земле. В нос ударил древесно-восточный аромат с нотами кардамона. Такой же, как у меня.

– Это за Марию, – прохрипел парень.

Что-то сверкнуло в лунном свете. Я прищурился. Это же не…

– Су-у-ука! – заорал я, когда боль волнами расползлась по пальцам.

Нападавший занес над головой и снова опустил на мою ладонь железный молоток. Второй рукой он крепко держал мое запястье.

Хруст. Оглушительный. Опустошающий.

Все внутри рухнуло в бездну. Я перестал сопротивляться. Моя правая рука… мой инструмент… мой способ познавать мир. Ладонь пульсировала, сломанные кости горели огнем, но я стиснул зубы. Не кричать. Не реагировать. Сука. Сука. Сука! Они меня унизили, уничтожили, но я не доставлю им удовольствия слышать мои стоны или мольбы. Из последних сил я держался. А молоток дробил мои кости, делал из пальцев фарш.

В тот момент я смирился, что никогда не смогу рисовать.

Осень, 2016. Москва

Я сжал ладонь в кулак и постепенно разжал пальцы. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Каждый палец исправен, как гребаные швейцарские часы. Я вытер со лба пот. Воспоминания – липкая пленка, тахикардия и злость. Мозгу плевать – эй, прошло два года! Я будто снова пережил ту боль и отчаянье.

Нападавший убежал, оставив меня в луже крови. Его шаги стихли, и я заорал во все горло, до сорванных связок. Оказалось весело спустя полчаса говорить в травмпункте шепотом. Но и так все понятно. Кровавое месиво вместо правой ладони красноречивее слов.

Несколько недель я ходил с забинтованной рукой. Несколько месяцев не сжимал без тремора вилку и просыпался от кошмаров. Но время лечит. Кости срослись, нервы восстановились. Врач торжественно заявил, что я все могу. К тому моменту у меня не осталось ни гроша в кармане, все ценные вещи были проданы, а жил я в убогой коммуналке на окраине Питера.

Окей, могу. Но что дальше? Как не вспоминать тот ад, что я пережил? Как не думать о Марии и ее прихвостнях, рисуя картины? Как. Мне. Жить?! Я пытался. Честно, пытался. Пришел на Невский, поставил мольберт.

«Нарисуете мою девушку?» – отлично помню, спросил темнокожий парень. Я тогда удивился, откуда он в Северной столице?

Но парень удивился сильнее, когда я, пару раз обмакнув кисть в краску, не смог приступить к заказу. Смотрел на пустой холст. В горле пересохло. Поднес кисточку – и рука дрогнула, остался смазанный след. Я выругался. Взял карандаш. Ладно. Начну с наброска. Фаланги пальцев тут же заныли. Я выронил карандаш и долго смотрел на то, как он катился по асфальту, по воле ветра направляясь к воде. Темнокожий парень и его подруга посидели немного, переглянулись и ушли.

«Проблема в голове, – твердили врачи. – Вы абсолютно здоровы, Константин. Психосоматика». Но меня преследовали фантомные боли. Или призраки прошлого? Так или иначе, попытки рисовать заканчивались одинаково неудачно. Я не мог нарисовать ничего серьезнее карикатурной паутины из линий и штрихов. Я думал, творить мне не суждено.

А вчера встретил Яну.

Осень, 2016. Москва (Вчерашний день)

Говорят, полезно возвращаться туда, где ничего не изменилось, чтобы понять, как изменился ты сам. Я приехал в Москву и отметил: да, столица осталась городом высоких зданий и хмурых карьеристов. В парке я увидел нескольких парней в костюмах – они смотрели в ноутбук. Составляли бизнес-план или обсуждали стратегию? Скукота!

Растянувшись на скамейке, я отдыхал от часа пик в метро. Пятнадцать минут на кольцевой ветке утомили сильнее, чем сутки в поезде.

Я не понимал, зачем вернулся в мегаполис – доказать, что могу? – но отлично помнил, почему сбежал: мне хотелось свободы, и я выгрыз ее зубами. Теперь… Я официально освобожден от контракта с корпорацией «Пейнт». Мог не скрываться, не прятаться. Пожертвовал имуществом и сбережениями, связями и здоровьем, но это детали, мелочи. Главное, я свободен. Правда, я совершенно не знал, что делать с так называемой свободой. Рисовать я не мог. Другой работы у меня не было. Свободен ли я? Одинок, финансово нестабилен, потерян. Всегда должна быть цель, а свобода – финал всех целей. Я достиг финала. Есть ли у меня будущее?

Я наблюдал, как солнце стремилось за горизонт, окрашивая небо в оранжево-розовый оттенок. Вот бы нарисовать этот закат… Пальцы дрогнули, они помнили: мне нравилось водить кистью по холсту, смешивать цвета, подмечать детали… Но за желанием не последовали действия, и я отмахнулся. Можно ли разучиться творить? Можно ли перестать гореть делом всей жизни?

– Черт побери! – Я злился на свою беспомощность.

Два года скитаний, несколько городов, сотни лиц, тысячи закатов – и ни одной картины. Ни наброска. Я ничтожество, я потерял вдохновение. Да-да, раньше смеялся над банальной отговоркой. Но оказалось, отсутствие музы – лучшее оправдание для бездействия.

Думал, если вернусь туда, где меня сломали, выйдет «исцелиться», но поездка оказалась бессмысленной. Воспоминания о прошлом отравляли воздух. Куда мне податься? В Евпаторию путь закрыт, для Ксандра я хотел быть удачным примером. Поэтому решил искать новое пристанище, а пустые надежды оставить в Москве наивному «Костику».

На мое плечо опустилась рука, а мужской голос воскликнул:

– Константин Коэн! Вот так сюрприз! Не ожидал увидеть тебя снова!

Я повернул голову… М-да. Верно говорят, Москва – большая деревня. Я видел перед собой Эдуарда Ковалева, «правую руку» Марии. Ковалев чуть склонил голову, и рыжеватая челка упала ему на хитрые глаза. Поправив деловой костюм за несколько десятков тысяч рублей, Эдуард смотрел на меня с пытливым интересом.

Я поморщился. Представил очередную сплетню: «Константин Коэн вернулся! Что ему нужно в Москве?! Влез в долги? Продал почку? Стал наркоманом? Приехал вымаливать прощение! Ах, примет ли его Мария…»

– Привет, Эду-а-а-ард. – Я улыбнулся, а живот свело от ненависти. Едва сохраняя спокойный тон, я бросил: – Что тут делаешь? Ты же на вечеринках и в офисе на пожизненном. Точно! За Марией ходишь как хвост? Она тут? – Я демонстративно оглядел парк, а по вискам заструился пот.

Представил, что из-за деревьев выйдет она. Когда-то любимая. Навсегда первая. Ради нее я вернулся? Нет, разумеется, нет. Но из песни не выкинуть слов.

– А что ты делаешь в Москве, Коэн? Деньги кончились? – холодно спросил Эдуард. – Не оглядывайся. Ее тут нет. – На его худом веснушчатом лице сверкнула улыбка, теперь неприкрыто фальшивая. – Вроде ты в бегах.

– Не делай из меня Тэда Банди. Банк я тоже не грабил, чтобы скрываться. Всего-то не захотел плясать под вашу дудку.

– Ты понимаешь, о чем я. – Ковалев совсем не изменился. Так же смотрел, будто я его главный соперник, так же использовал древесно-восточный аромат с нотами кардамона.

Я стиснул зубы. Нет. Прошлое меня не волнует.

– Вам на совете директоров посудачить не о чем? – состроив гримасу, поинтересовался я. Вдох-выдох! – Насколько помню, вы всегда находили, чем себя развлечь. Например, кто в этот раз смухлюет с налогами и заберет в карман выручку от продажи моей картины.

Эдуард смутился, а я, победно хмыкнув, вскочил со скамейки, чтобы уйти. Я работал на «Пейнт» несколько лет, прежде чем послать к черту контракт, и мне хватило времени, чтобы понять: бизнес в России бывает грязным. То, что я встретил Эдика в первый день в Москве, чертовски разозлило. На мне маячок? Или судьба издевается? Лучше Эдуарду свалить. Иначе я за себя не ручаюсь.

– Подожди.

Не ручаюсь.

Эдуард схватил меня за локоть, а я посмотрел на него таким убийственным взглядом, что он не только отпустил мое пальто, но и отошел на пару шагов.

Залебезил:

– Всем интересно, как ты жил, где работал, рисуешь картины или бросил. Мария не злится, клянусь! Она волнуется…

– Держу пари, вы делали ставки, как скоро я сдохну, – перебил я и достал телефон, чтобы найти недорогие билеты. Куда угодно, подальше отсюда. Мне бы замолчать, ретироваться, но я устал держать в себе боль, поэтому заговорил: – Мои счета заморозили, ни в одной галерее не хотели видеть старые работы, у меня не было дома, друзей, семьи… – Я прикрыл глаза. Помолчал. – Но я выжил. Воскрес, мать вашу. Поцелуйте меня в зад!

У Эдуарда округлились глаза. О да, я не тот сельский парень, которого Мария подобрала на улице, я не поведусь на сказку «Ты войдешь в историю как великий художник». Я в глазах компании «Пейнт» рабочая сила. Винтик в системе. Безусловно, заменимый. Нужный лишь из-за безотказности. Я выполнял коммерческие заказы, получал жалкие проценты и горстки ее любви. С меня довольно.

Эдуард растерялся. До выходки с разорванной картиной я, счастливый из-за востребованности, со всем соглашался. Верная марионетка. А мое неповиновение ввело его в ступор. Ковалев рассчитывал, я упаду на колени и буду молить, чтобы меня взяли обратно? Конечно, ему интересно, рисовал ли я и как много, потому что в таком случае адвокаты отнимут мои работы и присвоят компании – юридически все мое творчество за четырехлетний контракт принадлежит Марии. Я принадлежал Марии. Теперь – нет.

Ковалев думал, как бы меня уколоть, или что бы там ни было в его затуманенных прибылью мозгах, но меня осенило: фантомные боли в пальцах, нежелание рисовать… Я отказывался творить для них. Встреча с Эдиком все-таки принесла пользу. Я осознал: все дерьмо закончилось, новые работы принадлежат мне и тем заказчикам, которых я сам выберу. Но осознание и свобода – этого мало. Как мне вернуть самого себя?

– Ты загорел. Завидую, Коэн, – наконец выдал Ковалев.

Я закатил глаза и вернулся к поиску билетов. Калуга? Звучит неплохо.

– Эдуард, мы закончили? Если решу потратить время впустую, выберу посмотреть телевизор. Ариведерчи.

Что я буду делать в Калуге? Найду свою музу!

Эдуард вновь схватил мой рукав. Темные глаза прищурились, губы сжались в тонкую полоску. Ни следа показательной вежливости.

– Костя, мне по хрену на твое отношение ко мне и компании, но Мария…

Я пропустил сквозь зубы воздух, а Эдуард добавил голосу мягкости:

– Она любила тебя, эгоистичный ты засранец.

В грудной клетке затрепетало волнение. Мария помнит обо мне! Я в ее мыслях. Сожалеет ли она, что разбила сердце наивного художника?

– Ты ее подставил. Нам пришлось открыть дочернюю фирму…

Я прыснул от смеха. Нет. Единственное, о чем Мария, вероятно, сожалеет, – что я нарушил ее планы. Огромные деньги и молодой любовник – и то и то в один миг уплыло из ее цепких рук, как уплывает по реке маленький, но гордый кораблик.

Отдернув руку, я сам схватил Эдуарда за лацкан пиджака. Принюхался.

– М-м-м… Кардамон.

– Мария подарила парфюм, – гордо ответил Ковалев.

– Знаю. – Со всей силы я ударил его ногой в колено. Эдик заорал, согнувшись. – Прекрасно знаю, – повторил сквозь зубы. – Ну? – Схватил за волосы, заставил на меня смотреть. – Без молотка не такой смелый, да? – Я зло усмехнулся и врезал Ковалеву в челюсть.

– Не понимаю… – Эдуард доковылял до скамейки и рухнул, держась ладонью за лицо. – Не понимаю, о чем ты, Коэн. Ты больной. Лечись!

Я расхохотался. О да, я его узнал. Этот запах… этот голос… Псина Марии, он собирался лишить меня способности рисовать, а по итогу подарил волю к жизни. В минуты отчаянья ненависть подпитывала, придавала сил. Я знал, что рано или поздно вернусь к творчеству, и это станет идеальной местью.

Наклонившись к его лицу и вкладывая в слова все отвращение, что накопилось за долгие годы, я сказал:

– Я знаю, чего ты добиваешься, Эдик. И не собираюсь быть марионеткой. Все кончено. Ищите другого идиота с розовой ватой вместо мозгов. А Мария… – Я сглотнул горечь. – Мария использует тебя, придурок. Еще раз подойдешь – я тебе глаза выколю. Кисточкой.

Не дожидаясь ответа, я ушел прочь. Холодало, густые сумерки окутали город, морозный ветер лез под свитер. Гордо подняв голову, я шагал в глубину парка. Во всех смыслах оставляя «Пейнт» позади.

Погруженный в мысли, я бесцельно бродил по узким тропам. Уйду далеко? Не найду дорогу назад? Отлично. Других планов все равно нет. Билеты в Калугу я отменил, а вместо отъезда в другой город договорился о съеме жилья. Встреча с Эдуардом чертовски разозлила, и теперь побег из Москвы казался поражением. Нет, я останусь и докажу, что смогу зарабатывать на картинах без «Пейнт». Без Марии. Без давления.

Нужно перебороть фантомные боли и найти музу. Всего-то.

Ноги привели меня к пруду: переброшенная через сверкающую гладь мраморная кладка обсидианового цвета была густо осыпана желто-коричневой листвой. Безлюдно, тихо.

Я поднялся на мост и встал недалеко от фонаря – он потрескивал, изредка мигая. Вокруг раскинулись деревья с редеющими кронами. Мое отражение в темной воде рябило от ветра, как плохо настроенный телевизор. Я моргнул – и увидел себя прежнего. Ностальгия комом в горле. Защипало глаза. Точно. Единственное место в Москве, где я был свободен, даже находясь в тисках контракта.

Я вдохнул осенний воздух и провел рукой по поверхности перил; пальцы намокли и похолодели. Ничего не изменилось. Но изменился я. В голове заиграл мотив одной из песен Bon Jovi. Два года назад песня стала последней каплей. Драйв и смелость старичка Джона передались и мне. Тут, на мосту, я решил бросить работу в «Пейнт». Уйти в никуда.

– «Я жил, я любил, я потерял», – тихо пел, вглядываясь в прозрачную гладь. Руки потянулись к сигаретам. Я закурил, вдыхая пряный вкус табака, и продолжил напевать: – «Я расплатился по счетам, детка…»[8]

Взгляд. Внимательный. Любопытный. Я ощутил его, но не смог найти обладателя. Надеюсь, Эдуард не проследил за мной, иначе завтра утром труп этого засранца найдут в пруду. Я жадно курил, злился, думал: ну, выйди! Покажись! Кто ты? Затушив сигарету, посмотрел на полную луну, а когда повернул голову, обладатель взгляда будто меня услышал. Услышала.

Я ее увидел.

Худенькая фигурка в кремовом пальто. Шоколадные локоны спадали на плечи, каблуки высоких сапог проваливались в мягкую землю, сиреневый шарфик колыхался на ветру. Но девушка не замечала неудобств и не смотрела в мою сторону. Вздернув подбородок, она шла прочь от дерева, в центр поляны. Что она… Я не успел закончить мысль. Девушка достала из кармана нож – и бросила в дерево. Вау! Ловкая! Она взглянула на меня, и я застыл, пораженный: в глазах с приподнятыми уголками блестела сталь. Необычная форма, интересный оттенок из полутонов страха и дерзости.

Девушка ринулась к дереву, забрала нож и стояла, не двигаясь. Думала, я нападу на нее? Отниму оружие? М-да, фанатка криминальных сводок. Пожалуй, подойду и спрошу, все ли у нее в порядке.

Стоило мне покинуть мост, дойти до фонаря и встать рядом с незнакомкой, в мою сторону полетел нож, едва не срезав несколько прядей у моих висков. Вж-ж-их! Хрусть! Врезался в дерево.

Мне следовало испугаться. Наорать на нее. «Идиотка, ты чудом меня не убила! Кто кидает нож с закрытыми глазами?! Ты хотела убить или оставить меня инвалидом?! Первый вариант гуманнее!» Но я не испугался. Странное, противоестественное инстинкту самосохранения чувство. Возможно, дело в миловидной внешности или в расширенных от страха зрачках, когда она открыла глаза и поняла, что промахнулась. Испугалась необратимых последствий? Ее импульсивный поступок продиктован реакцией «бей». Обычно девушки выбирают «беги» или «замри». И «замри» стало ее второй реакцией. Брюнетка опасалась меня, напряглась всем телом. Она определенно боялась за свою жизнь и будто сама стала эмоцией страха.

Не думая, повторит ли незнакомка выходку, я вернул ей нож, пошутил немного. Пусть расслабится. Насилие никогда не входило в мои планы.

А в книге моей жизни перевернули страницу. Закончились твои скитания, Костя. Цепкие пальцы судьбы задели душу, пропустив холодок, и согрели. Я ощутил себя иначе. По-новому. Шестое чувство, о котором любят говорить поклонники эзотерики, дало знак.

Моя муза. Это она.

В облике городской леди. Я мог легко представить: у нее стабильная работа, квартира в многоэтажке, отношения со скучным коллегой, у которого рельефный пресс и напрочь отсутствует чувство юмора. У нее, наверное, тоже. Она обыденность. Очередная серьезная бизнес-леди. Что она забыла на мосту? И чем привлекла мое внимание?

Я помотал головой, а она в то время уже шагнула на мраморную кладку. Звала последовать за ней? Я направился в ее сторону, но, помня о выходке с ножом, встал на расстоянии. Попытался завести беседу, поговорил о звездах. Приземленная… Чем она цепляет? Меня тянет к ней, как магнит – железку. Или это игры голодного воображения? Я мечтал о вдохновении, вот и выкрутил фантазию на максимум… Нет. Она определенно живая, но застыла, словно статуя. А за всей шелухой – деловой стиль, высокие каблуки, аккуратный макияж, волны длинных волос – я рассмотрел, какой она могла бы быть. Бледная, худенькая, а черты лица мягкие. В другой жизни незнакомка – это эльфийка в воздушном платье, с цветами в волосах и с дудочкой в руках. Она широко улыбается, и уголки ее губ доходят до заостренных ушей. Беспечная, веселая, смелая.

Незнакомка отвернулась, а я продолжил ее разглядывать: представил на зеленой лужайке где-то в лесах Средиземья[9]… и на холсте.

В Москве нашлось что-то прекрасное для меня! Кто-то. Вселенная просит прощения за встречу с Эдуардом? Я посмеялся бы, но решил сосредоточиться. Передо мной шанс вернуться к живописи, и я его не упущу. Нарисую ее вздернутый носик и локоны – темные, как шоколад. Покажу через цвета масляных красок все оттенки леса, а бледную кожу незнакомки окрашу в розовый, подчеркну глубину асфальтовых глаз, а губы… ее губы…

– Почему смотришь? – спросила она.

Звонкий голос! Или перелив колокольчиков?

– Прикидываю, в какой позе ты лучше смотришься.

Я сразу понял, какую глупость выдал мой затуманенный вдохновением мозг: зрачки брюнетки в изумлении расширились, а щеки стали пунцоветь. Но что бы ни было дальше, я не жалел, разглядывая ее смущение. Румянец ей подходил и красиво бы смотрелся на холсте, теперь я в этом уверен.

Брюнетка опустила ладонь в карман, и я вспомнил о ноже. Второй раз она может не промахнуться, поэтому я лихорадочно думал над достоверным ответом. В итоге выложил все как есть: рассказал, что я художник, или был им когда-то, и мои слова не имели ни пошлого, ни агрессивного подтекста. Признаю, я придурок. Но вовсе не опасный. Ей повезло, что на мосту оказался я, а не какой-нибудь… Эдуард. Он-то наверняка опасен.

Незнакомка поддержала беседу. Ее губы приняли линию аккуратного полумесяца, когда она улыбнулась, и мое сердце предательски дрогнуло. Эй, лживый орган, угомонись!

Я закурил. Представился. Протянул, как идиот, руку. Она подойти боялась, неужто ответит на мой жест? Поколебавшись, назвала свое имя – прекрасную эльфийку звали Яна. Поколебалась сильнее – я видел, как в нерешительности дернулись уголки ее губ. И все-таки она пожала мою руку. Маленькие тонкие пальчики. Мне не хотелось отпускать ее ладонь, я вдыхал пряный дым, давился, заполнял легкие, но не думал отстраниться. Невидимый поток энергии медленно, по крупицам наполнял мою творческую батарейку. Нарисую мою городскую нимфу. Обязательно.

Спустя пару секунд Яна разжала пальцы. Она стояла, опершись о край перил, смотрела на воду, а перед моими глазами вновь предстал пустой холст, на котором постепенно вырисовывались черты лица сероглазой брюнетки. Я рисовал в воображении, не имея при себе ни красок, ни карандашей. Рисование как езда на велосипеде: будто и не бросал любимое дело. Мне надо лишь убедить Яну позировать. Несколько часов, безлюдный парк…

Но Яна ответила твердым отказом. Я нахмурился. Думал, она примет предложение хотя бы из кокетливой вежливости – так поступили бы многие девушки. Но Яна отнекивалась, дерзила. Боялась? Вряд ли меня. Казалось, ей вполне комфортно в моем обществе… Ох, она посчитала, что так завуалированно я планирую затащить ее в постель! Фу, какая пошлость. Для подобных целей есть другие дамы. Доступные и не сожалеющие. Яна точно не из таких. Для нее даже разговор на мосту будто что-то серьезное. А мне точно не нужно «что-то серьезное». Ни сейчас, ни потом.

Сигарета без фильтра почти догорела и стала жечь пальцы. Я затушил окурок и пошутил – острая прелюдия намекала на симпатию.

– Я тебя раньше тут не видела, – сказала Яна.

Перевела тему? Прелесть!

Улыбнувшись, я вспомнил ночи, когда, расположив этюдник на мосту, пел песни и творил. Восторгался происходящим: мой талант востребован! Старался не вспоминать, что группа Bon Jovi ассоциируется с братом. А если и вспоминал, то думал, как Дима гордился бы мной. В то время я был уверен, что на своем месте. Добрался до вершины. Я был наивен, я был влюблен…

– Что ты делаешь в парке ночью?

Я ответил строчкой из песни «All About Lovin’ You»[10]. Нет-нет, сердце, не начинай. Никакой романтики. Ладно. Я влюблен в ночь, это правда. Будто все вокруг замирает, и становится легче дышать. Я считал, лучше бодрствовать, чем проводить чарующие ночи в постели за просмотром абсурдных картинок, что именуются снами. Другое дело день: на улице шумно и солнце слепит глаза, или ливень, под которым ты вынужден бежать куда-то и зачем-то. Безумный ритм жизни, от которого я прятался в кровати.

Оказалось, Яна знает Джона Бон Джови. Но представить Яну на концерте старичка Джона или на любом другом рок-концерте у меня не получилось. Там отрыв! Безумие! Яна не впишется. Вот классическая музыка – это ее. Но выяснилось, что Яна вообще не слушает музыку. Хм…

Ее смех был заразителен, а приоткрытые губы манили. В моей голове проскользнула дерзкая мысль: какие губы Яны на вкус? Отбросив нелепое желание поцеловать ее, я отвернулся, наслаждаясь абсолютной тишиной. Яне нельзя видеть в моих глазах ничего лишнего, чтобы я видел ее без брони – улыбчивую, оттаявшую от волнений и тревог.

Под кожей неровно бился пульс, требуя-таки сделать очередную глупость, и я поспешил успокоиться порцией никотина. Курить вредно! И когда-нибудь я брошу пагубную привычку. Но сейчас я достал сигареты. Аромат гвоздики и крепкий табак всегда приводили меня в чувство.

Сначала я решил, что Яна не курит, поэтому ей неприятен вид моего кретека, но, проследив за тем, как я убрал зажигалку в карман пальто, она достала пачку «Мальборо» и протянула мне.

Я плохо представлял Яну с сигаретами, а воображение у меня, надо заметить, отличное. Ха. Сказочное существо с вредной привычкой? Интересно. Не все идеально, что мы идеализируем, я-то знаю.

Яна пыталась доказать, что ее сигареты лучше, а я рассказал ей, как понимаю свободу. Лицо моей новой знакомой посветлело, она словно услышала о святом Граале. «Свобода». Красивое слово. Обманчивое. Если без романтизации, то свобода – та же мечта, что и все остальные: о семье, детях, своем жилье, новой машине и прочих земных благах. Интригует лишь процесс. Но, осуществив мечту, мы в лучшем случае испытаем удовлетворение. В худшем – разочарование, желая большего.

Первые месяцы свободы, несмотря на травму и разбитое сердце, принесли мне радость: я путешествовал, перебивался случайными заработками и жил для себя. Но без рисования, без близких рядом я заскучал и сбился с курса. Теперь наивно поверил, что вдохновение в лице Яны подарит мне истинную свободу: баланс между творчеством и рутиной. Гармонию. Я надеялся влететь с ноги в мир искусства и сотворить массу шедевров, принадлежавших только мне.

– Возьми.

Яна вновь полезла в карман пальто и достала пачку дорогих сигарет.

Я усмехнулся. Наверное, Яна учительница. У нее, так сказать, профессиональная деформация – доказать свою правоту и убедить поступить так, как говорит она.

Бунтарский дух во мне торопился спорить, но я его осадил. Милашка-эльфийка, оказывается, строгая дама! Посмотрев на пачку, я согласился. Давно не курил приличные марки, это правда. Ради разнообразия и улыбки моей музы сделаю исключение.

Яна судорожно глотала воздух, пока я тянулся к сигаретам. Между нами, едва знакомыми друг другу людьми, искрилась химия, отчетливое влечение, но я тушил его, как сигареты о воду в консервной банке. Яна нужна мне для других целей. Яна неприкосновенна. А коснувшись тоненьких пальцев, вдруг испытал мощную потребность узнать ее ближе, поддаться порыву, перейти грань. Яна если и испытала подобное, то не подала виду. С ее губ сорвалось громкое, отчаянное «Нет!». Она выронила пачку, сжалась, отступила. Первый крючок – что-то из прошлого повлияло на нее? Не заострив внимания на ее реакции, не задавая вопросов – всему свое время, – я поднял пачку, закурил. Шутка. В таких случаях всегда спасает шутка.

– Мою свободу похитили. Браво, Яна. Ты должна мне рисунок.

Думал, стушуется. Пожалел о сказанном, но Яна вновь меня удивила. Дерзко вздернув подбородок, она стрельнула серыми глазами:

– Я рисовать не умею.

Смех вырвался из моего рта, согревая изнутри и слегка растопив лед беседы, – я еще на шаг приблизился к тому, чтобы узнать мою музу. Понять ее. Нарисовать.

Мы долго говорили. Темы словно находились сами собой. Родственные души? Я не верил в подобный бред. Но фактом было то, что разговаривать с Яной мне намного интереснее, чем со многими знакомыми. С ней я нашел гораздо больше тем, чем, например, с Эдуардом, хотя мы знали друг друга намного дольше.

Яна мало говорила о себе, я тоже не спешил открывать главы своей судьбы. Внутри теплилась надежда, что у нас будет много времени восполнить пробелы в изучении биографий друг друга, да и мои ошибки, свойственные юнцу в большом городе, не понравились бы Яне. Не то чтобы я стыдился прошлого, но давно не ассоциировал себя с тем мальчишкой.

О Яне за вечер я узнал немного: она работала в отделе аналитики рекламного агентства, любила французское кино и черный кофе без сахара, знала английский и французский языки. Про возможные отношения или подруг она умолчала. Я не стал настаивать или давить на нее. Отчего-то был уверен, что у нас будет уйма времени наедине.

– Все равно нарисую тебя, – завел я старую песню. Объяснил, почему для меня так ценно встретить ее, вдохновиться ей.

Яна вновь смутилась, поблагодарила… и начала протестовать – упрямо, отчаянно. Я рассмеялся, взлохматив свои волосы. Будто я тащил ее в постель! Или это скрытое желание? Намеки? Я был абсолютно сбит с толку.

«Осознанно выбрала одиночество», – сказала она и потеребила шарф. Хмурилась, будто пыталась убедить в словах саму себя. Человеку нужен человек – твердят все, твердит природа. Мы племенные создания, нам нужна стая. Но… лучше ей узнать правду. Честность – хороший фундамент для деловых отношений. И если Яна кокетничает, ей стоит сейчас же прекратить. Моя выдержка не железная, а ее привлекательность глупо отрицать.

– Муза не стоит моего сердца, Яна. Со мной ты в безопасности.

Хрупкие мостики, которые мы выстроили, беседуя несколько часов, вмиг рассыпались. Забавно, на реальном мосту мы обрушили мосты метафоричные. Но не сожгли, верно? Есть шанс. Пусть я, вместо того чтобы разбить лед, сам провалился под воду. Барахтаясь в ее безразличии, я забыл про уважительную дистанцию, подошел, сказал:

– Ко мне вернулось вдохновение, я его не упущу.

– Поздравляю, – хрипло, сбитым дыханием.

Эльфийка… Тело говорит за тебя. В первые минуты, когда ты бросила в меня нож, тело диктовало тебе: «бойся», а в последние минуты, перед тем как я ушел, твое тело закричало: выкручивай на максимум разум, прячься в коконе травм, отрицай, но…

Ты прошла точку невозврата. Ты задела художника. Ты навсегда останешься в его памяти. На его холсте.

– До встречи, Яна.

От темных волос исходил цветочный аромат. Я медленно вдохнул, заполняя легкие до отказа, чтобы вспоминать. Чтобы найти ее по запаху, как собака. Откуда же ты такая взялась, Яна… Словно послана мне судьбой.

Направляясь прочь от моста, я сломал пополам несколько сигарет в попытке обуздать досаду. Мне не нарисовать Яну по памяти. Мне нужно, чтобы она позировала. Мне необходимо, чтобы она открылась.

Рисунок – отражение души, такова моя философия. В коммерции оказалось тяжело творить. Заказчики просили: «Нарисуйте как тот известный художник», «Вот фотография, добейтесь стопроцентного сходства». Тайно я мечтал о своей выставке, где никто бы не диктовал мне, как правильно рисовать, а мои работы принимали бы и любили. Портрет Яны мог стать началом смелого движения к цели. Душа моей музы, определенно, интересна. Жаль, спрятана за семью замками. Чтобы создать шедевр, достойный имени Константина Коэна, я должен найти все ключи. Открыть все двери. Что думает Яна? Мне все равно. Эгоизм свойственен творческим людям. Но я верю, что Яне нужна свобода.

В лофте я позволил эмоциям утихнуть: выплеснул их в непонятную мазню маслом – с детства мой любимый способ успокоиться и не разбить что-нибудь, тем более на съемной квартире.

Остыв, всерьез задумался: «Зачем мне искать новых встреч с девчонкой, раз она отказывается идти на контакт? Хочу ли я растопить Снежную королеву? Или мне поискать другую музу?»

Я выругался. Нет, черт возьми. Другая муза мне не нужна. Впервые с болезненного разрыва я кем-то заинтересовался. Не только физически. Не чтобы потешить эго или снять напряжение. Мне льстили ее смущение и дерзость, ее тайны и острый язык, и мне мало короткой встречи. Впервые за годы мне мало. А главное, Яна не похожа на Марию.

Я двигался вперед.

– Соберись, Коэн, – приказал, глядя на отражение в зеркале – взъерошенный и растерянный. Художник. Приятно вновь считать себя творцом. – Ты нарисуешь ее. Ты убедишь ее, чтобы она стала твоей музой.

Отражение согласилось. Оно хотело вновь увидеть Яну. А я… тоже хотел ее увидеть. Я плохо запомнил черты ее лица, мне бы взглянуть на сероглазую брюнетку всего раз…

– Ложь.

Я заметил (или почувствовал): Яна хотела что-то получить от меня. Я не против, но ей придется отдать что-то взамен. Яна восхитилась мной, но по-иному, не так, как остальные. Мой талант не волновал ее. Моя внешность не была главной причиной. Совсем иное…

Моя свобода? Моя… душа?

Глава 3

За тихой маской неопределенности

Я жду света, словно дождя с небес,

И я снова потеряна.

(с) Christina Perri, «Sea Of Lovers»

Яна

Осень, 2016. Москва

Солнце пробивалось в кабинет офиса сквозь жалюзи с тем же упорством, с которым мысли о встрече на мосту лезли в мою голову. Все воскресенье я била себя по рукам, чтобы не искать в интернете информацию о Косте, и не смогла сосредоточиться на работе. Я приготовила еду на неделю вперед, посмотрела залпом второй сезон «Американской истории ужасов» и пришла в офис без готового отчета. Хуже всего, что все оказалось зря! Лучи играли солнечными зайчиками на стенах, а я, наклонившись к монитору, читала статью: «Талантливый художник Константин Коэн заключил контракт на четыре года с компанией „Пейнт“». Что ж, не обманул. Он и правда художник.

В понедельник я проснулась радостная: наконец-то новая неделя! Смогу загрузить себя работой и выбросить из памяти зеленые глаза, кривоватую обаятельную улыбку и шепот: «До встречи, Яна». Но, когда включила компьютер, пальцы сами – клянусь, сами! – вбили в поисковик «Константин», «художник», «Москва».

На экране замелькали десятки ссылок. Я сделала глоток кофе, открыла статью авторитетного журнала про искусство… и не смогла закрыть. В сотый раз за утро рассматривала фотографию: Константин Коэн стоял посреди конференц-зала и гордо держал свою картину. Он, молодой парень в потрепанном пальто, с неаккуратной прической и счастливой ухмылкой, казался неуместным на фоне стерильно-белых стен и панорамных окон. Выделялся Костя и среди других людей на фото: они, в деловых костюмах, смотрели в объектив хмуро, а он – по-мальчишески наивно.

Я вглядывалась в фотографию: у Константина такие же светлые волосы, впалые скулы, широкие брови, но глаза… на фото два изумрудных огонька сияли, а в ночь на мосту – тускло светились.

Статью я не прочитала, снова и снова возвращаясь к снимку. Сравнивала подростка с фотографии и реального мужчину из парка. Всего четыре года прошло, а Коэн сильно изменился. Любопытство щекотало мне ребра: что случилось? Почему он бросил успешную карьеру и для чего выбрал в музы меня?

Я встрепенулась. Какая разница! Не мои заботы, а он – пофигист и эгоцентрик.

Нахмурившись, я закрыла браузер и уставилась на пустую страницу с заголовком «Отчет». Что-то в Константине зацепило и меня… Загадочная «свобода». Забытое, казалось бы, чувство безопасности. Подумав немного, я снова открыла статью, сохранила фотографию на рабочий стол компьютера и почистила историю браузера.

– Тут ночуешь, а?

Заглянув за монитор, я увидела в дверях кабинета Ивана Солнцева – самого близкого мне человека в сумасшедшем доме, то есть в нашем офисе. Да простят меня Настя и Карина.

– Доброе утро, Воронцова! – прогудел Ваня низким басом.

Мой темноволосый и коренастый друг детства мог бы озвучивать медведя. «Кто-о-о ел из моей тарелки?» – представила я фразу из сказки «Три медведя», сказанную его голосом, и не удержалась от смеха.

– А настроение у тебя отличное, – заметил Ваня. Его голубые глаза блеснули: вот она, Янка, с которой он лазил по дачным заборам. Бесстрашная хохотушка.

– Привет. – Я смутилась и начала копаться в бумагах. Все, выкидываю из головы красивого художника, встречу на мосту, мое любопытство. Живу дальше, как всегда. – Не видел факс? В пятницу должен был прийти от Котова Валентина Михайловича, – поинтересовалась я у Вани, всем видом показывая, что думаю только о работе. Это же правда. Так должно быть.

– Не видал. – Друг повесил пиджак на спинку стула, стащил с моего стола «Сникерс» и плюхнулся на свое место – стул боязливо скрипнул. Ваня, закинув руки за голову, беспечно добавил: – Я единственный, кто сегодня опоздал, потому за Марию не беспокойся. Настроение у нее терпимое, а Эдика я вообще не видел. Не день, а лафа!

Ваню я слушала вполуха, свернув страницу «Ворда» и вновь наткнувшись среди папок на рабочем столе на фото из статьи про компанию «Пейнт». Сердце пропустило удар: даже на маленькой иконке улыбка Константина привлекала внимание и навевала навязчивые воспоминания – как близко он стоял, как шумно вдыхал сигаретный дым, как его губы касались моих волос… Ну каким образом тут работать! Я застонала и выпустила из рук документы – листы веером разлетелись по кабинету.

– Яна? Обидел кто? – В голосе Вани сквозило беспокойство.

Я вскочила, чтобы собрать документы, и отвернулась, пряча от друга вспыхнувшие щеки. Надеюсь, он не пялится на мой зад, пока я ползаю на коленях.

– Никто не обидел, я могу за себя постоять. – Вернувшись на свое место, я собрала листы в аккуратную стопку. Отложила подальше. Прикусила щеку изнутри. Нет. Зазнайка-художник лишил меня покоя! Может, если утолю любопытство, то смогу забыть о нем? Подняв взгляд на озадаченного Ваню, я спросила: – Знаешь что-нибудь о Константине Коэне?

Гениально! Спросить у всезнающего интернета? Не-е-ет. Показать другу, что меня впервые за два года заинтересовал мужчина? Вуаля! Да и как Ваня мне поможет? Его интересуют футбол, бокс и книги по философии – последнее, на мой взгляд, для того чтобы впечатлять девушек. «Мы предназначены друг другу и бла-бла-бла». Подмывало спросить у Солнцева про теорию «частиц души», но тогда я бы доказала себе, что верю в бредни шарлатана, а это абсолютно точно не так.

Ваня приоткрыл рот и приподнял брови домиком, напоминая мишку, которому посулили бочонок с медом. Я бы рассмеялась, не будь мне так неловко. И Солнцев туда же! Ладно подруги, им я и не собиралась рассказывать о встрече на мосту – они бы сразу принялись сводить меня с Коэном. Помогли бы, все узнали бы о нем, да в малейших деталях, но и ему бы про меня все выложили. Но Ваня!.. Где его беспристрастность?

Вздохнув, я максимально спокойно добавила:

– Яна Воронцова интересуется мужчиной. Шок-контент. Но сразу изменю ход твоих мыслей: интерес спортивный. Я поспорила с Настей.

Вру и не краснею! Костя определенно меняет мою жизнь. Но к лучшему ли?

– Поспорила? – недоверчиво переспросил Ваня.

Я кивнула, а друг усмехнулся:

– Понятно, Яна. Узнаю у Насти про эдакий спор, спасибо за отличный предлог позвонить ей.

Черт! Я и забыла, что месяц назад на корпоративной вечеринке Ваня весь вечер крутился вокруг моей подруги. Узнала я об этом от Карины, сама на вечеринку, разумеется, не пошла. Я думала, что Ване просто было скучно на корпоративе: алкоголь он не пил. Но, оказывается, до сих пор вспоминал эффектную блондинку из отдела маркетинга. Насте мой друг не особо понравился: он, по ее словам, недостаточно успешен… но чертовски целеустремленный, в этом я уверена. Он обязательно ей позвонит.

А мне влетит за придуманный спор! Надеюсь, информация того стоит и Ваня что-то знает: он давно в бизнесе.

– Как, говоришь, его зовут? – деловым тоном уточнил друг.

– Константин Коэн. Художник, работал на компанию «Пейнт». Они занимаются продажей картин.

– О, да ты сама нехило справилась, – подтрунил Ваня, разминая пальцы. – Мне бояться за Коэна? У тебя замашки сталкера.

Захотелось кинуть в Солнцева чем-нибудь тяжелым. Вместо этого я широко улыбнулась и попросила:

– Ванечка, ну вспомни что-нибудь. Или у Эдуарда спроси.

– Не буду отвлекать Ковалева, сам справлюсь!

Прекрасно, этого я и добивалась: Ване только повод дай с кем-нибудь посоревноваться. В данном случае, в добывании информации.

– Коэн… Коэн… – бормотал друг, потирая широкий лоб.

На миг Ваня затих, и я испугалась, что перенапрягла моего далекого от искусства (как, собственно, и я сама) друга.

– Коэн! Это же который Константин! – Ваня вскинул руками, изображая непонятный, но явно радостный жест, а следом вскочил и весело пропел: – Би-и-инго! Янка, би-и-и-инго!

– Бинго, – пробормотала я, усаживая Ваню обратно в кресло. – Тише, а то из соседнего отдела прибегут узнать, почему мой начальник сходит с ума. Так что ты вспомнил?

– Константин Коэн приехал в Москву из какого-то поселка. Ему вроде лет девятнадцать было. Не поступил на бюджет, но это не помешало ему подписать контракт с компанией «Пейнт». Его, не подведи меня память, на Арбате нашли, он там уличным художником работал. Давно это было…

– Четыре года назад, – вставила я.

Ваня присвистнул: «И это знаешь?!»

– Короче. – Ваня, видно, расстроился: он не сказал мне ничего интересного, типичные факты из интернета. Развернув «Сникерс», друг хмыкнул: вызов принят. – Два года прошло, и Костя Коэн послал все к чертям собачьим. Поговаривают, были у него неразрешимые разногласия с владелицей компании. – Друг поиграл бровями, а меня отчего-то бросило в жар.

– Сплетник, – шутливо сказала я. Но это ведь правда: мужчины любят слухи не меньше, а порой и больше, чем женщины. Когда я пыталась заниматься боксом, то не раз слышала, как суровые потные мужчины перемывали косточки и друзьям, и женам. Я улыбнулась воспоминаниям и попросила: – Давай конкретнее, без домыслов, ты не Малахов[11].

– Или это ревность, Янка? – отбил мой подкол Ваня. – Ладно, если по фактам, то Костя уехал из Москвы. Исчез, как в воздухе растворился.

– Подожди. – Я нахмурилась. – У него же был контракт?

– Ага! Поэтому несладко пришлось компании. Более того скажу: на Коэне они деньги-то и делали. Был парень золотой жилой для них. Вернее, руки у него золотые. Когда Костя деру дал, «Пейнт» чудом не разорилась и до сих пор концы с концами еле сводят. Грандиозный скандал! – Ваня в два укуса доел батончик и, вытерев рот от шоколада, спросил: – Ну а кто «Пейнт» руководит, угадаешь?

Я пожала плечами.

– Начальница наша! Мария Исмаиловна! Ей поэтому пришлось в срочном порядке рекламное агентство открывать, чтобы детище осталось на плаву. Сильно ее Коэн подставил. Творческая личность… – Ваня вдруг задумался. – Яна, а какое тебе дело до Кости? Мальчишка этот безумный, небось, в Европу сбежал, и след его простыл. А для спора художник-скандалист – так себе кандидат. Я думал, вы на красавчика из «Тиндера» спорить будете. Ну или на Эдика в крайнем случае.

Я поморщилась. На Эдуарда Витальевича Ковалева, начальника отдела маркетинга, я бы спорила в последнюю очередь. Во-первых, он совсем не в моем вкусе. Во-вторых, Карина повыдирала бы мне волосы.

Я попыталась увести разговор о споре:

– Ого, Вань. Спасибо! Ты «Википедия» и журнал «Сплетник» в одном флаконе.

Поверить не могу, что наша начальница руководит «Пейнт». Гламурная женщина в деловом костюме и с неизменно-красной помадой слабо ассоциировалась у меня с искусством и… с Костей. Непримиримые разногласия?.. Я решила позже проверить информацию в интернете.

– Не очень похоже на спор, Янка.

– А про Марию Исмаиловну ты уверен? – гнула я свою линию разговора. Костя сбежал, понятно. Но почему? Он показался мне беспечным пофигистом, но все же… Подставил стольких людей, был вынужден скрываться, потерял авторитет и деньги… Должна быть веская причина. – Я думала, у Марии Исмаиловны только наше агентство.

– Ну посмотри в великом «Яндексе», – обиделся Ваня. – Я больше ничего не скажу! А в спор твой не верю!

– Прости-прости. Слушаю внимательно. – Я одарила «мишку» заискивающей улыбкой. – Ты мне очень-очень помогаешь выиграть спор!

Ваня насупился, сделал вид, что занят документами, а потом махнул огромной ладонью и снова заговорил. Ему, наверное, самому интересно вместо работы поговорить о делах начальницы и талантливом художнике.

– Паренек этот… горы сворачивал. Но я бы ни с кем его не сравнил. Самобытный он! В фирму, где я тогда работал, привезли его картину. Повесили в вестибюле. По сей день помню, что на картине нарисовано было: морская пучина, затонувший корабль, сундук с сокровищами. – Ваня улыбнулся. – Косте бы это… как оно называется… выставки свои открывать! Гастроли по миру устраивать! А он коммерческие заказы выполнял. Портреты бизнесменов, реплики известных полотен. Тьфу! А эта картина… Из его раннего творчества, до «Пейнт». Как сейчас помню, смотрел я на морской пейзаж, и он словно оживал. Представляешь? – Ваня ахнул. – Мне казалось, я чокнулся, настолько реалистичная картина! Будто это… в другое измерение манит. Фотографии не такие яркие и наполненные жизнью, как та картина. Жаль, безумно жаль Коэна…

– Ты говоришь о нем так, словно он умер, – пробормотала я, испытывая что-то вроде гордости за то, что Константин захотел видеть меня своей музой. Я предполагала, что новый знакомый талантлив, но настолько… Ладно, теперь он может быть и наглым, и эгоцентричным. Маэстро же!

– Умер не умер, а дело свое бросил. – Голос Вани наполнился грустью. Друг тихо добавил: – Как в воду канул. Ну, мое мнение, в Европу он уехал и правильно сделал. Там его по достоинству, небось, оценят. И авось увидим мы его работы.

Я прикусила язык, чтобы не рассказать: Костя тут! В столице! Собирается рисовать мой портрет! Но отчего-то эта информация казалась личной, сокровенной. Делиться ей даже с другом детства мне не хотелось.

– Считаю, зря он подписал контракт с «Пейнт», – сделал вывод Ваня. – Душу продал. Знаешь ты Марию… Не кудесница, а искусительница. Напела сладких речей. Потому как ей что нужно? – Ваня поморщился. – Деньги, деньги. А он молодой был, из деревни. Мария его одевала в красивые шмотки и держала в новостройке на привязи, будто он неведомая зверушка! – Ваня ударил кулаком по столу. – Творца! Художника! Ну и не смог он исполнять чужие приказы. Летел к солнцу, Икар с душой нараспашку…

– И сгорел, – подытожила я.

– Да, верно. Чтобы не засудили за невыполнение контракта, скрылся. Мария ориентировки давала в прессу… в полицию… Будто Костя преступник какой-то. – Друг пошмыгал носом, расчувствовался. – Он пацан всего-то! Преступник, блин. Скажут же…

Я задумчиво посмотрела в монитор. Понятно, почему Константин сбежал: свободный художник не выдержал натиска коммерции. Но зачем Коэн вернулся?

– Спасибо, Вань, ты мне очень помог.

Тепло волнами растеклось по телу. Согрело. Давно я не разговаривала с Ваней о чем-то, кроме работы. А раньше, в юности, мы часами болтали обо всем на свете, у нас не было секретов. Но, когда я вернулась из Лондона, лучшим решением показалось закрыться. Прежней я быть не могла. А сейчас, душевно болтая с другом, почувствовала: прежней мне, конечно, не быть, но нынешней мне не все желают зла.

– Давай на ланч пойдем в бар, закажем твои любимые ребрышки?

Ваня если и удивился, то не подал виду. Он ухмыльнулся и кивнул:

– С удовольствием, Янка.

Что же получается? Константин Коэн помогает мне на расстоянии. Наверное, я должна ему рисунок.

– Хм… – Ваня взял со своего стола календарь с котиками и полистал. – Контракт-то закончился! Упыри эти, небось, забрали у него все имущество и финансы, а значит, брать нечего с него, и Костя мог вернуться в Москву. – Хмурясь, Ваня добавил: – Но я бы не вернулся. Пока Мария тут, пока «Пейнт» существует… не будет ему покоя. – Друг обратился ко мне: – Ты довольна? Помог я тебе обойти Настю в споре?

Я кивнула. Теперь понятно, почему мы не встречались на мосту ранее. Я приехала в Москву два года назад, а Костя в то время уезжал из Москвы. Вероятно, мы могли быть в одном аэропорту: я сходила с трапа, а Костя, напротив, взмывал на самолете в небо. «Их судьбы бывают разительно схожи». Мы оба сбежали… чтобы вернуться.

– Такой вот бизнес бывает суровый и такие ранимые творческие души. – Друг вернулся к документам. – Заболтался я. Работать надо.

– Подожди! – Я вскочила. – Ты общался с Коэном лично? Видел его? Если бы он вернулся… ты бы захотел с ним увидеться?

Я не понимала до конца, почему мне интересно вновь и вновь говорить о художнике, но Константин заполнил пустоту в моей душе, и я осознала, что впервые за долгие месяцы меня не беспокоило внутреннее напряжение, оно словно отошло на второй план. Еще плюс в копилку знакомства.

– Воронцова, я видел Костю пару раз, да и то мельком. Наши компании сотрудничали, а потом я перешел к Марии сюда, в рекламную фирму. – Ваня почесал лохматый затылок. – Не говори о Коэне, как о рок-звезде. Он не Фредди Меркьюри. Он просто мальчик из провинции. На него давили взрослые дядьки и тетки, их целью было поживиться на его таланте, использовать и выкинуть на свалку. Думаю, любой бы сбежал.

– Рок-звезда, – повторила я, медленно опустившись в кресло. Улыбнулась. – Нет, не Меркьюри. Он русский Джон Бон Джови.

– Чего?

– Ничего, – отмахнулась я и посмотрела на монитор. Щелкнула мышкой, открыла фото из статьи и долго смотрела в счастливые зеленые глаза Кости. Юный художник светился, а его погасили. Использовали. Точно. Он был лампочкой, и они включали его, чтобы он творил и приносил прибыль. – Жесток и тесен мир…

Прежде чем Ваня понял, о чем я, в кабинет без стука ворвался Эдуард. Кроме должности в маркетинге он также был негласной правой рукой Марии. Высокомерный сноб в дорогом костюме не считал работников офиса за людей, но ругаться с ним было опасно, поэтому я старалась не попадаться Ковалеву на глаза, а простосердечный Солнцев и вовсе считал главу маркетинга приятелем.

– О чем беседуете в разгар рабочего дня? – спросил Эдуард, но в его взгляде читалось: «Мне плевать, я могу слоняться по офису без дела и портить вам, смертным, настроение».

– Да так… – Я подняла глаза и вздрогнула от удивления: челюсть Ковалева опухла, и на ней сверкал огромный синяк. Кто бы его ни отделал, жму руку.

– Яна вдруг заинтересовалась искусством.

Предатель. Сдал меня, лишь бы самому не влетело!

– Искусством? – переспросил Эдуард. Он подошел к моему столу. В последнюю секунду я успела скрыть с монитора фотографию Константина, заменив ее фоном рабочего стола. – О чем Иван говорит, Воронцова?

– Я о том, что Яну наконец-то заинтересовало что-то помимо работы. Круть же? Пойдем вместе на ланч? – Взрослый, качок, а наивный, как дитя!

Я закатила глаза. Ваня, пойми: эгоистичный подлиза тебе вовсе не друг! Если вы пьете кофе по пятницам, это не значит, что с ним можно делиться всеми секретами.

– Нет, спасибо, – сдержанно ответил Эдуард.

– Фиг тебе, а не номер Насти, она поменяла симку! – Я злобно глянула на друга.

– Эй… – протянул Ваня.

– Это еще что? – Эдуард смотрел в мой монитор.

Я забыла закрыть фотографию? Нет, закрыла… Но иконка-то осталась. Разглядеть сложно, но Ковалев обратил внимание на снимок. Вот блин!

– Ничего, – ответила я.

– Это Коэн? – допытывался Эдуард. – Открой.

Пришлось подчиниться. Я щелкнула мышкой, и на моем мониторе вновь показалась фотография молодого счастливого Константина.

– Так светится! Знал бы он, что его ждет, – вздохнул Ваня.

Я и не заметила, как Солнцев подошел и тоже уставился в мой компьютер.

– М-м-м, кто-то про работу говорил, – попыталась я прогнать коллег, но оба только ближе наклонились к экрану, разглядывая Коэна.

– Видел его недавно, – бросил Эдуард. В голосе я отчетливо услышала неприязнь. – Такой же мальчишка, одурманенный свободой. Идиот. – Ковалев опустил взгляд на стол, изучил мои документы – что он в них ищет?! – и презрительно фыркнул: – Годы идут, а Коэн не умнеет.

Я скрипнула зубами. Неясно, откуда взялась злость и заполонила все внутри. Если Эдуард работает с Марией, значит, он мог работать на компанию «Пейнт», и, если он имел дела с Константином, я прекрасно понимаю, почему Коэн сбежал. Надеюсь, перед уходом он как следует треснул Ковалева по самодовольной роже.

Нестерпимо захотелось ответить что-нибудь резкое, обидное, грубое, наплевав, что Эдуард может устроить мне несладкую жизнь в компании. Но я стушевалась, когда, откопав на моем столе сложенный пополам лист, Ковалев довольно ухмыльнулся и произнес:

– Воронцова, это все, что вы сделали за выходные? Я бы на вашем месте задумался о дальнейшей судьбе в нашей компании. Вы показываете высшую степень некомпетентности, не выполняя порученную вам работу.

На миг я опешила от его наглости. Я всегда выполняю работу в срок! Соблюдаю дедлайны! Беру задачи на дом! Никогда не опаздываю! Да он… Да как… Упивался властью и не скрывал свое особое положение. Мерзкий жук!

Но работа была для меня слишком важна, была моим смыслом, моей соломинкой, поэтому я негромко сказала:

– Эдуард Витальевич, это черновики. Отчет готов, я как раз собиралась идти в кабинет Марии Исмаиловны, чтобы отдать работу лично ей.

Эдуард сник.

– Гм, понятно, – пробормотал он. Бросив взгляд на притихшего Ваню, потом на меня, Ковалев направился к дверям, крикнув напоследок: – Работайте, хватит разглядывать фотографии неудачников!

За ним закрылась дверь, и я негромко выругалась.

– Ты честно все сделала? – изумился Ваня.

Я покачала головой:

– Но ты мне поможешь, верно? Ты только что меня подставил.

Ваня захохотал. Я не держала на друга зла: он боялся потерять хорошее место руководителя и упустить возможности для карьеры. Выслуживание – одна из его обязанностей, к большому сожалению.

И все-таки мой друг гений. Не прошло и двадцати минут, как он, довольно улыбаясь, протягивал мне папку с готовым отчетом. Неловко брать чужой труд и выдавать за свой, но из-за рассеянности после встречи с Константином я выполняла свои обязанности не так усердно. Вернее, совсем не выполняла – минус в шкалу знакомства. А плюсов все равно больше.

– Как мне тебя отблагодарить? – спросила я, буквально сияя от счастья. – Помог с Коэном, теперь с работой…

– Не стоит. – Ваня заулыбался, показывая ряд белых зубов. – Но если приз спора – шоколад, я жду плитку у себя на столе. И новый номер Насти!

– Спора? – не поняла я.

– Так и знал, что ты наврала, Воронцова! – Солнцев сложил руки на мускулистой груди. – Ладно, будешь умолять меня простить тебя позже, когда доставишь Марии документы и избежишь очередных упреков Эдуарда.

– Я, получается, Красная Шапочка! – хихикнула, вскочив со стула. – Как бы доставить документы, чтобы по дороге не съел волк, а в домике, то есть в кабинете, не притаилась замаскированная под бабушку волчиха?

Под веселый гогот Вани я направилась в сторону лифта, поправляя блузку и моля Всевышнего, чтобы начальницы не было на месте и я тихо положила документы ей на стол.

Пританцовывая, я шла по коридору и напевала «It’s My Life»[12]. Я по-прежнему не была готова купить наушники, но вспомнила, как прекрасна музыка: она меняет настроение, придает энергию, заставляет чувствовать. Музыка вновь ассоциируется у меня с чем-то хорошим. С кем-то.

Для Константина песни Bon Jovi были чем-то большим, чем репертуар любимой музыкальной группы, и любопытство съедало меня. Костя впервые влюбился под песни Джона Бон Джови? Или нашел свою первую музу?

От мысли, что у него были музы до меня, щеки загорелись. Это что… ревность? Я помотала головой. Усмехнулась. Пора признаться хотя бы себе, что о второй встрече я думаю, а вечером снова пойду на мост.

Интересно, Константин придет? Или уехал в другой город?

«Ко мне вернулось вдохновение, я его не упущу».

Сверкая от внезапной радости, я зашла в лифт и нажала на кнопку.

– Подождите!

Улыбка медленно сползла с моего лица. Парень в деловом костюме несся по коридору и пытался знаками показать, чтобы я задержала лифт. Он собирался ехать со мной?! Дыхание сбилось, и я начала быстрее нажимать на кнопку липкими пальцами. Ну же! Давай! Закрывай дверцы! Идиотская машина!

– Спасибо, – сказал парень, ловко протиснувшись между створками.

Те закрылись, оставив нас наедине в маленьком помещении.

– Не за что, – проворчала я и отодвинулась к стене.

Лифт поехал наверх. Чертовски. Медленно. Поехал.

Я прислонила к груди папку с отчетом. Все хорошо. Я в безопасности. Кончиками пальцев отыскала в кармане брюк нож и стиснула рукоять. Вдохи медленные. Глубокие. Но сердце стучит предательски быстро. Я сверлила взглядом попутчика: молодой, симпатичный, темноволосый. Совсем не похож на Доминика. И на меня не смотрит – уставился в телефон. «Не все пытаются тебе навредить», – повторяла, как мантру. Выпрямив спину, пыталась расслабиться. С Костей же провела несколько часов на мосту, наедине. Было хорошо.

Может, случайная встреча «излечила» нас? Константин Коэн снова начнет рисовать, а я смогу находиться рядом с мужчинами без панической атаки? Беседа на мосту – лучшая психотерапия!

– О, нам на один этаж. – Попутчик убрал телефон в карман и слегка улыбнулся. Его карие глаза сверкнули золотом в тусклых лампах. – Ты из какого отдела? – спросил и придвинулся ближе. – Меня Олег зовут.

А мне стало нечем дышать. Вдохи рваные. Поверхностные. Я молчала, смотрела на него, стискивала рукоять ножа в кармане. Защипало глаза: я редко моргала, боясь упустить любое микродвижение. Прозевать опасность.

Олег притоптывал ботинком в нетерпении. Я посмотрела выше: руки он спрятал в карманах… Вдруг у него тоже есть оружие? Он улыбается, но что означает его улыбка? Насмехается надо мной? Я в ловушке?

Аромат густого мужского парфюма вызвал тошноту. Запахи, как и музыка, хранят воспоминания. Пара нот песни или шлейф духов – и воспоминания вырываются из сундука памяти. Переносят в лучшие – или в худшие – моменты нашей жизни. Мозг дорисовывает картинку: добавь к аромату парфюма железный запах крови. Своей крови.

Я посмотрела на табло, на закрытые дверцы лифта… Продержаться. Немного.

– А ты скромная. – Олег слегка склонил голову, разглядывая меня с неприличным любопытством. – Не видел тебя… В столовой бываешь?

Покачав головой, я до синяков на пояснице прижалась к поручню лифта. Цифры на табло менялись медленно, лениво. Рот наполнился вязкой слюной. Еще три этажа, и я выйду отсюда. Все будет нормально. Олег говорил и говорил, пытался шутить, а я не могла даже посмотреть на него. Пальцы скользили по рукоятке ножа, соскальзывали, не слушались.

Лифт звякнул, остановился. Я ринулась к дверцам, игнорируя факт, что этаж не мой. Пойду по лестнице! Поползу, если придется. Главное – покинуть лифт.

Створки открылись – из коридора в кабину хлынули люди. Пять мужчин, громко переговариваясь, не обращали внимания ни на кого вокруг. Они не взглянули на испуганную меня. Заполнив все пространство, выбрали нужный им этаж, а меня пихнули обратно, к стене лифта. В объятия Олега.

Он не растерялся, поймал за талию.

– Так ехать намного приятнее, – прошептал мне на ухо.

Мужчины не смотрели в нашу сторону, увлеченные беседой.

– Да, Коль, переговоры…

Фраза утонула в шуме. Олег усмехнулся, изображая неловкость, но провел ладонью по моему бедру вполне ловко. Я издала что-то вроде стона-всхлипа. Его парфюм. Его тело, мускулистое, сильное. Его флирт, наглый, напористый – в любую минуту мог стать агрессией. Я закрыла глаза.

Встреча на мосту не стала моей психотерапией.

Надеюсь, Константину повезло больше.

Осень, 2014. Лондон (За час до приезда полиции)

– Comme un ouragan, qui est passé sur moi, l’amour a tout emporté, – вторила я песне из магнитолы, отбивая пальцами ритм по приборной панели.

Мне нравился французский язык, и я представила, как могла сейчас гулять по залитому солнцем Парижу, есть круассаны и делать фотографии на фоне Эйфелевой башни.

Но в лобовое стекло барабанил дождь – типичная для Лондона погода, и дворники едва справлялись с агрессивными каплями. Да, в Париже явно было бы лучше…

Я посмотрела на водителя и хихикнула. Нет. К черту Париж. Тогда бы я не встретила Доминика. Мой муж – ох, как горячо звучит! – смотрел на дорогу, сосредоточенно сдвинув на переносице брови. Пряди его светлых волос выбились из зачесанной назад прически. Тонкие губы приоткрыты, а на воротнике белой рубашки блестят капельки воды.

За всю дорогу Доминик не проронил ни слова. Я потерла запястье, за которое он схватил меня, чтобы увести с вечеринки, и решила петь еще громче и фальшивее – обычно мое дурашливое поведение его забавляло:

– Vision d’image, d’un voyage qui s’achève…[13]

Я прикрыла глаза, отдаваясь всей душой музыке.

Удар. Резкий. Внезапный. На секунду мне показалось, мы попали в аварию – я отлетела в сторону, ударившись плечом о дверцу. Прежде чем открыла глаза, удар обрушился на мое лицо. Щека вспыхнула. Нет. Это точно не авария.

– Заткнись, Яна! – рявкнул Доминик.

Через пелену слез я видела, как он выключил музыку и поехал быстрее – нам оставалось не более пяти минут до ворот дома. В салоне под аккомпанемент капель дождя я слушала, но не узнавала голос мужа:

– Шлюха! – Он толкнул меня снова, и я ударилась головой о стекло. – Плясала… шлюха! А сейчас песенки слушаешь! Веселишься! Шлюха.

– Доминик…

– Я проиграл! Гребаная сука! Опять проиграл в рулетку! А ты танцевала там… будто тебе насрать!

Он резко затормозил, шины скрипнули. Автомобиль застыл посреди пустой дороги. Меня качнуло влево, а через секунду сильные пальцы оказались на моей шее.

– Доминик!

Я вцепилась в его руку.

Ярость сделала голубые глаза похожими на штормовое море. Мне нравилось море… Шум волн дарил умиротворение, но я подумала, что утону. Умру здесь, в машине. Задохнусь.

Дзинь!

«Вы почти приехали», – оповестил навигатор.

Сигнал вернул Доминика в реальность. Он разжал пальцы. Помотал головой, выругался, вновь завел автомобиль. Я закашляла, глотая воздух. Что с ним такое? Да, он бывал груб, особенно когда расстраивался после азартных игр, но… всерьез… никогда… Он не причинил бы мне вреда.

Это какая-то ошибка.

Я опасливо поглядывала на мужа, потирая шею и восстанавливая дыхание. Доминик ничего не сказал. Он припарковался, вышел, хлопнул дверцей и направился к особняку. Мы жили в пригороде.

Я пошла следом, аккуратно ступая по мокрой лужайке. Завтра потребую вафли и кофе в постель! Что с ним сегодня? Да, мы ругались. Да, он бывал груб. Мог накричать, схватить, нечаянно толкнуть. Но… не более того. Или я на многое закрывала глаза? Синяки, ссадины… Это случайности. Я не из тех, кто терпит абьюз. Родители меня не так воспитали. Произошло недоразумение, и только. У Доминика сдали нервы.

Я коснулась шеи и сама чуть ее сжала. Дура. Сама виновата. Танцевала и веселилась, когда он играл в рулетку. А в машине что! Идиотка. Заслужила. Знаю, как болезненно он воспринимает поражения. Я веселилась, решив, что имею на это право.

– Яна, – позвал Доминик, когда мы вошли в дом. – У тебя остались на счету деньги? Мне надо отыграться.

Я помотала головой.

– Ты потратил все… все, что у меня было. Прости…

Удар. С размаху, с кулака.

Я упала в паркет и не сразу поняла, что произошло, почему из губы закапала кровь. Запоздало вскрикнула: он уже тащил меня за волосы в кабинет – там отличная звукоизоляция, да и за шумом дождя наши соседи ничего не услышат. Страх колотил до дрожи, лицо горело. Я стала вырываться и сломала ногти, пытаясь тормозить ими о деревянный пол. Я кричала, плакала, я не верила, что подобное происходит со мной. С нами. Мы были идеальной парой. Или нет? Я отбивалась и опять кричала, взывая к его, моего мужа, здравому смыслу.

Но мы больше не ехали в машине. Рядом не было навигатора, который бы отвлек внимание Доминика. Мой крик – точно не сигнал остановиться. Мой крик подпитывал его желание продолжать и выпустить на волю всю агрессию.

Принц стал чудовищем. Или всегда им был?

Небо за окном плакало вместе со мной, а молния освещала комнату вспышками, позволяя разглядеть на ладонях кровь.

Во рту привкус ржавого железа. Опухли губы. Но боль казалась притупленной, ее подменил страх. Забившись под стол в кабинете, я боялась дышать. Когда-то особняк был моим сказочным замком, теперь – клеткой. Пахло деревом и книгами, но из-за слез заложенный нос едва различал запахи. Все внутри меня замерзло, оцепенело, и это пугало, ведь боль испытывают живые люди. А я? Живая? Он… меня?..

Никогда прежде Доминик так сильно меня не бил. Я привыкла замазывать тональным кремом синяки и отмывать кровь от случайных падений, но сегодня… Я потрогала губу: она стала в три раза больше. Что, если в этот раз он не рассчитал силу? Он сказал сегодня: «Я убью тебя». Он как будто мечтал навсегда запереть мою душу здесь.

Я проведу вечность в его кабинете, одна, в темноте? От подобной мысли слезы просились наружу, капали и холодили раны. Я зажала ладонью рот, а второй рукой сделала порез на запястье ножиком для писем. Получилась неглубокая царапина, слишком тряслись руки. Смерть пугала меня, пусть и пару лет назад я, глупая девчонка, звала и кричала, чтобы смерть скорее меня забрала. Но сегодня… я хотела что-то почувствовать. Я жива! Только в моменты отчаянья так сильно ценится жизнь.

Я почувствовала легкое покалывание, мягкое, почти нежное, когда рубиновая кровь стекала из пореза. И поняла: я тут, в своем теле, в Лондоне. Но в другой раз… может повезти меньше. Или не повезти вовсе. Доминик – акула. Он вкусил кровь. Он не остановится. Сегодня удача благосклонна ко мне, но даже у кошек жизни не бесконечны. Чем я лучше?

Ему удалось обмануть меня, но шанс спастись еще есть.

Крепко закрыв заплаканные глаза, я будто увидела себя со стороны: слабая, кроткая, зависимая от обстоятельств. Идеальная жертва, о которой недолго будут скорбеть. Едва ли искренне. На моих похоронах скажут: «Виновата сама. Она легко могла уйти. Она могла…» Бесконечные обвинения сквозили бы меж слов сочувствия, как пронырливый сквозняк. Заслужила. Заслужила? Точно нет! Каким образом я могла так подумать?! Я гора ошибок. Но не заслужила подобного. Никто не заслуживает подобного.

Всхлип вырвался из груди и смешался со стуком капель за окном, вывел меня из состояния покорности перед своей судьбой. Я всхлипнула снова, смахнула капли крови с пореза и вылезла из-под стола. Встала, пошатнулась, поправила волосы, что прилипли к мокрым щекам. Интересно, смогу ли я говорить? Горло саднило. Я нашла телефон и набрала 999.

Сейчас и проверим, насколько желание свободы сильнее страха.

Осень, 2016. Москва

Ты больше не имеешь власти надо мной!

– Ай! Сука!

Я открыла глаза. Во рту опять привкус железа: сильно прикусила губу. Облизав кожу, я опустила взгляд. Ох, черт. Мой нож упирался Олегу в грудную клетку. Благо не лезвием, а рукояткой. Мы вновь стояли вдвоем – остальные покинули лифт.

– Что творишь, идиотка?! – заорал Олег и попытался выбить нож.

Лезвие скользнуло по ладони, и я ощутила острую боль. Значит, я жива. Перевернув оружие правильной стороной, направила его на Олега.

– Отошел. Быстро.

– Ты больная?! – взвизгнул он. – Я ментов сейчас вызову!

По стенке я достигла дверей и шагнула из лифта в коридор.

– Скорую лучше вызови. Себе, – ответила холодно.

До кабинета Марии оставалось шагов десять, когда я полностью успокоилась. Переключилась на работу. За это я и любила свою новую реальность, в которой есть место только переживаниям о том, примет ли начальница мой отчет.

Чем ближе я подходила к кабинету, тем отчетливее слышала голоса за дверью. Я застыла в замешательстве. Если войду сейчас, избегу фраз «Воронцова, вас можно ждать вечность. Так трудно сделать работу вовремя?» или «Вы задумывались, куда пойдете, если потеряете свое место?», но вдруг беседа чрезвычайно важная? Я обязательно услышу в свой адрес: «Воронцова, вас учили стучаться? Неужели ваше воспитание настолько убогое, что вы не можете подождать несколько минут?!»

Не найдя верного решения, я притаилась у двери. По голосам узнала: говорили Мария и Эдуард. Главные люди в компании. Люди, знакомые с Константином. А речь, кстати, шла о нем. Поэтому беседа увлекла меня настолько, что я напрочь забыла о правилах хорошего тона. Например, не вторгаться в частную жизнь начальников.

– Маш… – голос Эдуарда взволнованно дрожал. – Этот щенок… Коэн… Он действительно вернулся. Слухи подтвердились. Я видел его в парке.

– Заметно, – усмехнулась Мария. Она, вероятно, имела в виду его распухшую покрасневшую челюсть. – Встреча оказалась теплой.

– Маша, ты только скажи, и я повторю то, что сделал в переулке.

Я подняла брови. Начальница и подчиненный друг с другом на «ты»? А как же профессиональная этика? И что значит «повторю»? Эдуард причинил Косте вред? Эта мысль забурлила в моем животе огненным комом.

– Не надо, Эдик, – ответила Мария. Ее каблуки стучали по паркету: начальница ходила кругами.

Я представила, словно двери не было, как скривились от недовольства ее губы в неизменно красной помаде: Мария всегда так делала, когда ее кто-то злил.

– Попробуем по-хорошему. Костя соскучился, раз осмелился приехать.

– Мне больно говорить тебе… – Ковалев замолчал.

Прислонившись ухом к двери, я замерла.

– Ну? Хватит тянуть интригу, – нетерпеливо отозвалась Мария.

– Коэн не собирается возвращаться в «Пейнт».

Повисла пауза. Щека болела от жесткого дерева, но я продолжала стоять, прижимаясь к двери и наплевав на риск быть пойманной. Они говорили о Константине! Что они собираются с ним сделать? Наказать за то, что бросил их? Или чего похуже…

– Что он тогда делает в Москве? – зашипела Мария. – Кем он себя возомнил? Неблагодарный мальчишка.

– Не то слово! – с обидой воскликнул Эдуард. – Коэн не захотел со мной разговаривать. Он сказал, что ни за что не будет на тебя работать. Упрямый сопляк.

– Ты же понимаешь, что нельзя его просто отпустить? – приторно-сладким голосом спросила Мария. – Костя ускользнул от меня однажды, и я не смогла найти ему достойную замену. Да, контракт закончен, но мы можем… нет, мы заставим Костю заключить новый.

На несколько секунд за дверью кабинета повисло молчание, нарушаемое лишь жужжанием кондиционера. Я едва держала себя в руках. Заставим!

– Он не хочет слушать тебя? – задумчиво спросила Мария.

– Именно, – согласился Эдуард. – Компания «Пейнт» ему не нужна.

– Я знаю, что ему нужно. Меня он послушает.

Как же это было сказано… Мария уверена в своей правоте и неотразимости. Откуда у нее столько влияния на Костю? Если только они не…

Каблуки начальницы стали ближе. Намного ближе.

Самое время исчезнуть, и побыстрее.

Сдача отчета отошла на второй план. Я собиралась ретироваться, но только сделала шаг назад, из кабинета выбежала Мария, обматывая вокруг шеи пестрый шарф. Начальница быстрым шагом направилась к лифтам, чудом не сбив меня с ног внушительной грудью. В последнюю минуту я успела отскочить к стене, при этом выронив папку, – документы рассыпались по полу, но я не дернулась.

Мария идет к Косте? Мозаика из увиденного в интернете, услышанного от Вани и подслушанного от приторной парочки никак не собиралась в цельную логичную картинку. Что общего у Константина и Марии – молодого творца и взрослой бизнесвумен? Почему Мария уверена, что Костя ее послушает? Он вернется в «Пейнт»? Зачем в таком случае разрывал контракт? Для чего врал мне на мосту? О потере вдохновения, о свободе. А главный вопрос… Какое. Мне. Дело? Костя мог повзрослеть и понять, что мечтами сыт не будешь.

Но его заинтересованность мной… Его желание нарисовать именно меня казалось вполне искренним. Надо предупредить Костю!

Я повернулась, чтобы последовать за начальницей, не беря во внимание, что сейчас середина рабочего дня. Отчет, выговор… Это неважно. Я Шерлок Холмс и Робин Гуд в одном лице. Не позволю одурачить творца!

Но меня остановил самодовольный голос:

– Лучше поздно, чем никогда. Верно, Воронцова? И как давно вы здесь стоите? Могу с полной уверенностью предположить, что вы подслушивали мой конфиденциальный разговор с Марией Исмаиловной. Не будете отрицать? Или посмотрим видео с камер наблюдения?

Я застыла, не в силах обернуться.

Мне конец.

Глава 4

Вы читаете мою жизнь, словно сказку.

Я видел мечту, Страны Оз не существует.

Но у меня есть мозги и сердце,

И храбрость, которую я не растеряю.

(с) Bon Jovi, «I Believe»

Константин

Зима, 2014. Москва

Волнение отдавалось дрожью в пальцах, но я стиснул кулак и постучал костяшками о дверь кабинета. Второй рукой покрепче обхватил холст. Волнение поднялось к горлу, ком мешал глотать.

Марии понравится? Она оценит мою работу? Засияют ли ее темные глаза так же ярко, как в моменты, когда я выполнял заказы по четкому техническому заданию?

Я услышал стук каблуков за дверью и выпрямился. Несмело улыбнулся. Представил: она меня расцелует, а мою картину предложит коллекционеру или сразу отправит в галерею…

– Костик? – Темные брови Марии взметнулись вверх. – Мы планировали эту встречу?

Ах, всегда занятая, всегда в делах! Моя девушка – важная шишка. Она владеет фабрикой звезд для художников, компанией «Пейнт».

– Привет, – ответил на выдохе. Капли пота щекотали верхнюю губу, и я вытер кожу свободной от холста ладонью. – Нет, я просто… тут… – От предвкушения не смог найти слов и дал ей картину. – Посмотри, – попросил шепотом. – Вдруг кому-то… кому-то из заказчиков понравится.

Мария приоткрыла рот, но сразу же улыбнулась.

– Пойдем, – указала на кабинет.

Она направилась к столу, прижимая к груди мою новую картину. Я скромно сел на диванчик и положил ладони на колени. Спустя полтора года работы в «Пейнт» мне все еще неловко приходить в офис. Я же… Костик. Из деревни. А Мария чувствовала себя здесь как рыба в воде – я вздрогнул от сравнения. Все, что связано с водоемами, вызывало неприятную дрожь. Отмахнулся, сосредоточился: Мария села на стул и принялась медленно разворачивать от бумаги холст.

Напряжение било по вискам. Я отвернулся и оглядел кабинет: панорамные окна, минимум светлой дорогой мебели, стерильная чистота. Год назад Мария купила похожую по дизайну квартиру и сказала, что это лучшее вложение моих средств. Но я до сих пор не смог до конца переехать из съемного лофта-студии. Мне нравилось творить в маленьком пространстве, видеть разбросанные по полу кисточки и банки из-под газировки, а еще там холодильник в шаговой доступности.

– Что это? – прервала поток моих мыслей глава «Пейнт».

Она выбросила крафтовую бумагу в ведро под столом и рассматривала картину.

Я подскочил, подпрыгнул – глупый мальчишка! – осадил себя и максимально спокойно подошел к Марии. Чтобы создать картину, я потратил свой выходной и, преодолев нелюбовь к зиме, пять часов провел на Воробьевых горах. Рисовал Москва-реку, заснеженные холмы, улыбчивых прохожих. Я едва не присвистнул от восторга – в лучах солнца масляные краски переливались, и пейзаж выглядел живым, объемным.

Но Мария ничего больше не сказала. Она отпустила края, и холст с грохотом упал на ее рабочий стол.

– Мы сможем продать картину? – растерявшись, задал самый идиотский вопрос. Дубина, надо было сначала спросить, довольна ли она.

Мария медлила с ответом, а я любовался ее профилем: аккуратные черты, нос с легкой горбинкой, пухлые губы и длинные черные ресницы; солнце ласкало ее загорелую кожу и играло бликами на волосах. Она – произведение искусства. Почему же не разрешает нарисовать себя?

– Дорогой, – наконец ответила моя Богиня, – ты на это потратил весь день? – Она повернулась, смотрела тяжелым взглядом. – Я просила тебя изучить работы Георге Виртосу[14].

Сглотнув горькую слюну, я прошептал:

– Виртосу неповторим, у него уникальный стиль. Его картины продаются в сорока странах мира…

– Вот! Нам нужна его картина.

Вопрошающий взгляд Марии согревал, и я невольно улыбнулся в ответ. Мне всегда становилось хорошо, когда она радовалась из-за меня. На секунду я забыл, зачем пришел, а Мария грациозно поднялась со стула и коснулась ладонью моей щеки:

– Ты талантливее этого… Виртосу в миллион раз. Я уверена, ты сможешь повторить его стиль, и наш заказчик останется доволен.

Я оторопело заморгал.

– А моя картина? Я плохо нарисовал?

Ладонь Марии на моем лице дрогнула.

– Красиво, очень! Дорогой! – похвалила Мария и похлопала меня по щеке. Ее пальцы скользнули ниже, по небритому подбородку, и, достигнув пуговиц рубашки, быстро расстегнули две верхних. Мария с придыханием заговорила: – Сосредоточься на том, что я говорю тебе делать. Ты же знаешь, что это, – она ткнула длинным красным ногтем в мой пейзаж, – коммерчески не успешно. В «Пейнт» рисуют на заказ реплики знаменитых картин. Желание заказчиков – закон. Пусть думают, что мы достаем для них бесценный раритет. А твой… рисунок. Повесь его в гостиной квартиры. Когда, кстати, ты переедешь?

Вместо ответа я неопределенно пожал плечами. Занятый придумыванием оправдания, почему мне неуютно в московской высотке, я на секунду потерял нить разговора. А вспомнив, зачем я здесь, с сожалением посмотрел на картину. Не буду же я рыдать, как девчонка! Подумаешь, не понравилось, что я нарисовал. Значит, не таким красивым вышел пейзаж. Буду стараться лучше. И однажды…

– Твои работы обязательно оценят, солнышко, – заверила Мария. – Но сначала мы должны заработать много денег. Чтобы потом ты мог творить в удовольствие. Сейчас ты стараешься для нас, – ее губы почти касались моих, – для меня и тебя.

Голова закружилась. От ее пряно-восточного аромата, от ее ловких пальцев – она продолжала расстегивать мою рубашку, – от манящего выреза ее кофты… Проследив за моим взглядом, Мария улыбнулась и положила мою ладонь на аккуратную половинку своей груди. Я сжал пальцы – Мария застонала. Все вылетело из головы, уступив место влечению, восхищению, любви. Моя. Эта женщина – моя. Она ведет меня к успеху. Знает больше. Понимает лучше. Я в Москве благодаря Марии. Я счастлив.

– Иди сюда, – она скинула с моих плеч рубашку, – поцелуй меня.

Я с готовностью наклонился к ее красным губам. Забыл обо всем.

Ну и что? Хрен с ней, с этой картиной! Мелочи. Глупости. Даже в гостиной моей новой квартиры эта бездарная работа недостойна висеть.

Осень, 2016. Москва

Утро без русского рэпа? Сосед меня балует! Ах да, сегодня же понедельник.

Я потянулся, предвкушая пять дней тишины и покоя. Но стук в дверь напомнил: выспишься, Костя, на том свете. Честно говоря, «стук в дверь» – мягкое определение, точнее сказать: барабанная дробь. А дверь-то железная, и звон разлетался по всему лофту.

Не до конца проснувшись, я перекатился с матраса и, глотнув красного полусладкого из открытой бутылки, поплелся искать одежду. Глянул на циферблат. Полдень?! За дверью – будущий труп. Я не привык вставать рано, учитывая мой образ жизни, а полдень – это рано.

Взлохматив волосы, попытался вспомнить, во сколько я лег. Кажется, в десять утра. В эти выходные я рисовал – много, запойно, забывая о сне и еде, – поэтому события стерлись из памяти. Как в былые времена, я не принадлежал себе. Холст, карандаш, муза, вино – все, что я помнил.

Надев спортивные штаны, я не отыскал среди вещей чистую футболку и ринулся навстречу незваному гостю. Пусть любуется на мой голый торс и заспанную злую морду. Интересно, кто это пришел?

На секунду представил, что меня отыскала Яна и встретит со словами: «Нарисуйте мой портрет, о, великий Константин Коэн!» Я рассмеялся своим мыслям. Ага, мечтай, идиот. Наверное, кто-то ошибся дверью. Никому из знакомых я не говорил, что вернулся в столицу и поселился на чердаке многоэтажного дома.

Лофт мне нравился. Скитаясь, я побывал в сотнях мест и жил в разных квартирах и домах, но жилье на последнем этаже – самое уютное пристанище, напоминает мою первую мастерскую в деревне…

Я отмахнулся от счастливо-горьких воспоминаний. Подумал о квартире на Арбате, в которой жил до так называемого бегства: просторная, с дорогим ремонтом и шикарным видом. Зимой я все же переехал и прожил в высотке до осени, задыхаясь от роскоши. Любой был бы счастлив настолько кардинальной перемене условий, но я казался себе самозванцем во дворце. Стены давили, и, наверное, это стало последней каплей к побегу.

Скромный лофт, в котором я сейчас поселился, достался мне за мизерные деньги и нравился гораздо больше квартиры в центре города. Двуспальный матрас на полу, полки на стенах, деревянный стол для работы и барная стойка вместо обеденного, пара столешниц и табуреток, ржавый холодильник и давно не использованная плита – вот и все мое жилище, не считая дверей в маленькую ванную и на крышу. Я обустроил лофт под свой вкус: разбросал везде холсты, краски, кисточки, карандаши и другие сокровища свободного художника.

Процитирую Эйнштейна: «Только дурак нуждается в порядке – гений господствует над хаосом». Да, это я. К тому же дом находился недалеко от моего любимого мраморного моста в парке, а на крышу я мог подниматься в любое время, чтобы перекурить или посмотреть на редкие для столицы звезды.

Тук-тук-тук!

Я выругался. Голова болела, во рту сухо. Бутылки звенели под ногами, пока я добирался до входной двери. Я не алкоголик (все алкоголики так говорят, но я мог остановиться), дело было в том, что меня преследовал образ Яны. Навязчивый и почти живой. Я сопротивлялся, набрасывал на бумагу ее черты, но в итоге всегда бросал карандаш в дальний угол комнаты: ненавидел рисовать по памяти. Мне нужно видеть ее. Чувствовать.

Поэтому я, наполняя желудок дешевым вином, искал информацию о Яне. Безрезультатно: я не знал ее фамилию. Хм. А если бы она захотела, то легко бы меня нашла. Я гребаная знаменитость. Дэвид Копперфильд[15] в мире искусства. Но спряталась Яна, да так, что не найти. Я вводил в поисковик все подряд: «Яна», «рекламное агентство», «красивая девушка», «приехала из Лондона» – ничего не давало результатов.

Самое паршивое, что Яна меня не искала. Ей незачем. И это выводило из равновесия. Я злился, рисовал, снова злился, а образ сероглазой брюнетки не покидал, словно яркое видение. Поэтому я сходил в круглосуточный магазин и взял еще вина. Не придумал ничего лучше, чем напиться. Может, Яна покинет мои мысли. Я пил редко, и на пару бутылок организм отреагировал чересчур бурно – тошнотой и провалами в памяти. Яну, кстати, я не забыл.

Спотыкаясь, дошел до двери, в которую не переставали колотить. Не уходят же! Сняв засов, я потянул тяжелую дверь влево: поддалась не с первого раза, а когда отъехала с громким лязгом, я выглянул в коридор. Чтобы не ослепнуть от дневного света, прикрыл глаза ладонью.

– Мать вашу, человек не имеет права на отдых в собственном доме?! – проворчал я.

– В собственном доме, Костик? Но твой дом не здесь.

Когда я посмотрел на гостя… гостью, то растерял всю злость. Все эмоции. Всего себя. Я отшатнулся и слабо выдавил:

– Мария?

Вихрь давно забытых чувств едва не сбил с ног. Я же вылечился, я давно свободен! Но смотрел, приоткрыв рот. Она стояла напротив окна, словно ангел в лучах солнца… Мария улыбнулась – неизменная красная помада исказилась в кровавом полумесяце. Я вспомнил: она вовсе не ангел. Она дьявол. А я вернул свою душу.

– Что тебе надо?

Хотя чему я удивляюсь? Эдуард болтун, а финансовые возможности Марии позволили бы ей найти меня даже в канализации. Осторожность, частое перемещение по России и поддельные документы спасали мою задницу от представителей компании «Пейнт», но я устал прятаться. Я был готов к встрече и жалел только о том, в каком виде Мария меня застала: сонный, небритый, с похмелья, и черт-те что надел.

Собственный голый торс смутил, я скрестил руки на груди.

Мария молчала, оценивая свою бывшую игрушку. Годы не повлияли на владелицу «Пейнт». Она была по-прежнему красива и сексуальна, пленяла ароматом дорогих духов, томным взглядом карих глаз и внушительным декольте. Черные кудри спадали до груди, а короткое платье подчеркивало привлекательные изгибы. Образ соблазнительницы дополняли высокие сапоги, белоснежное пальто и шелковый шарф.

Принарядилась для встречи? Показать, что она по-прежнему купается в роскоши? И я мог жить так же, если бы не ушел.

Это разозлило. Втянув сквозь стиснутые зубы воздух, я едва успокоил бешеное сердцебиение. Неужели за два года она не нашла нового мальчика, который…

– Эдуард не соврал.

Мария разговаривала со мной, как и всегда, сладким голосом. Но я слышал не журчание райского нектара, а неприятный скрип сахара. Мария собиралась коснуться моих волос, я отпрянул. Поймав воздух, она усмехнулась.

– Годы сделали тебя взрослее… и горячее.

Она посмотрела на мой голый торс, и я сильно пожалел, что не надел футболку.

– Ты как дорогое вино, да, Костик? – Мария без приглашения прошла в квартиру, за ней тянулся шлейф «Гуччи» и лжи.

– Меня зовут Константин, – сказал я, пытаясь не реагировать на вырез ее платья. Я нахмурился, холодно бросил: – Это мое полное имя. Для тебя я Константин Коэн. Зачем ты пришла?

– Ну, не злись. – Она распахнула шторы, озарив комнату светом.

Мария повернулась, состроила глазки и надула губы. И на миг стала чертовски милой, ранимой, прекрасной. Я вспомнил, почему полюбил ее… когда-то… очень давно.

Она подошла и пропела:

– Я здесь, ты здесь. Какая разница, что будет потом?

– Большая, – отрезал я и попятился к столу. Как ей хватает совести приходить! Флиртовать! Делать вид, что ничего не было! Будто она не уничтожила меня во всех аспектах: как человека, мужчину, творца. – Я доходчиво объяснил в разговоре с Эдуардом свое мнение по поводу компании «Пейнт».

– Я не Эдуард.

– Вижу. – Я смотрел на гостью без тени улыбки. – У него хватило мозгов понять и отвалить. А чего хочешь ты? Трахнуть тебя? Матрас там, раздевайся. – Я выплюнул слова, вздрогнув. Никогда прежде не осмеливался разговаривать с Марией в подобном тоне. Юный глупый Костя боготворил свою женщину, и от нее не ускользнули перемены.

– Все-таки ты другой…

– Да, я поумнел.

Чем дольше Мария находилась рядом, тем меньше в ней оставалось очарования. По крупицам исчезала магия, в которую я когда-то слепо верил. Мне было с кем ее сравнить. Главный показатель – теперь я не видел Марию на холсте. То, что за два года отношений она не позволила мне нарисовать ее портрет, заводило, бросало вызов: я думал, что недостоин, но оказалось…

Я посмотрел на морщинки в уголках ее глаз, там собрался некрасивыми полосами тональный крем. Изобразив ее на холсте, я бы показал, как стремительно ускользает ее молодость. И власть надо мной.

Оттолкнувшись от стола, я подошел к Марии вплотную, усмехнулся:

– Можем по-быстрому, в одежде.

– Что ты несешь?! – возмутилась она. Поморщилась. – «Трахнуть». Где ты жил все это время? В притоне?

– Разве я неправ? – парировал с презрением. – Этим мы и занимались. Я трахал тебя, а ты – мою душу.

– Что ж… – без былого кокетства сказала Мария. – Ты точно поумнел.

– Держу пари, Эдуард сказал, что нет.

Бывшая огляделась, брезгливо хмурясь. Она, наверное, хотела присесть, но кроме матраса и пары ободранных табуретов садиться было некуда, а это явно ниже ее королевского достоинства.

Вздохнув, Мария осталась стоять, а в ее глазах сверкнул недобрый огонек.

– Ну и? – Я игнорировал жар на своих щеках и указал в сторону: – На матрасе? На полу? На письменном столе? – Я схватил ее за руку, стиснул запястье. Наклонился и выпалил ей в губы: – На большее ты не годишься.

Холод в голосе не вязался с пожаром в сердце. Два года назад я так сильно полюбил Марию, что ненависть стала всепоглощающей, отравляя мой талант, мое настоящее и, как я думал, мое будущее. «На большее ты не годишься», – считала она, отмахиваясь от моих работ и заставляя повторять известные картины, копировать стили, выдавать свое за чужое. Она хотела, чтобы я был похож на нее, а я сопротивлялся. Выбрал лучше сгореть, чем погаснуть. Что ж, я восстал из пепла, обрел свободу. Но ненависть… боль… едкие чувства заполнили мое выжженное сердце, и свобода оказалась горькой.

Вчера у меня появился шанс…

– Константин, я хочу, чтобы ты вернулся в «Пейнт». – Покладистый тон и флирт уступили деловому тону. Мария поняла, что я не поведусь на ее соблазнение и сдернула маску: вновь планировала использовать мечтательного художника! Она заговорила о своих намерениях прямо и серьезно: – Мы терпим убытки, мне пришлось открыть другую фирму. А ты, смотрю, тоже небогато… существуешь.

Я уставился на нее, вскинув бровь. Серьезно?

– Я серьезно.

Она так ничего и не поняла.

– Убирайся. – Я устало покачал головой и поднял с пола бутылку красного вина. – Я серьезно.

Мария коротко хохотнула, словно над забавной шуткой. Стиснув бутылку в кулаке, я тоже засмеялся, но весело мне не было. Охренеть! Мне нужна машина времени, чтобы съездить по лицу наивному влюбленному Костику. Но у меня было только настоящее, в котором она до сих пор считала, что я принадлежу ей. Ну, я приехал в Москву доказать, как Мария ошибается.

Вопреки просьбе, Мария направилась в иную от выхода сторону – к мольберту. Гордость – смотри, я могу творить! Без твоей помощи, вопреки! Ярость – не смотри, мать твою, на мое творчество. Мое!

– Эдуард предупреждал, что ты поведешь себя как подросток, но я настойчиво прошу, чтобы ты подумал над моим предложением, – сказала Мария, рассматривая на холсте лучший черновик. – Мы можем пересмотреть условия, дать тебе больше свободы. Подумай, что ты теряешь. – Она посмотрела в мою сторону. – Деньги, славу… и меня.

Я открыл рот, чтобы послать ее к черту, но Мария отвернулась, провела длинными красными ногтями по холсту и забормотала:

– Подожди. Это… Это…

– Никто. – Отлепив от пола ноги, я поставил бутылку на стол, пересек лофт и схватил рисунок. Чудом не порвал, до головной боли, до бешеного пульса разозлившись. Я прохрипел: – Под мостом сдохну, но не вернусь. Уходи, или я выведу тебя силой.

Но Мария не слушала, она будто забыла, зачем пришла. Ее взгляд был прикован к портрету в моих руках. Смело назвать портретом зарисовку, карандашный черновик, но уже что-то получилось, и я собой гордился.

Яна, слегка грустная, ранимая, смотрела на меня с альбомного листа. Ее взгляд помог моей душе вернуть недостающий винтик. Потерянную деталь. Что-то, благодаря чему я противостоял сегодня призракам прошлого.

Крепче сжав рисунок, я ревниво скрутил лист в трубочку. Найду Яну, и набросок станет полноценной работой. Шедевр от Коэна.

По заинтересованному взгляду Марии я понял: она увидела в работе потенциал. А потенциал для нее равно кругленькая сумма. Я усмехнулся:

– Теперь мои картины достойны твоего внимания?

– Это же Воронцова, – вдруг сказала Мария, чем неслабо меня озадачила. Дело не в деньгах? Глава «Пейнт» возмущенно спросила: – Почему ты ее нарисовал?

– Что? – переспросил я.

Мария знает Яну? Нет. Откуда? Они совсем не похожи.

– Яна Воронцова. Почему ты нарисовал эту девчонку?

– Какая разница? – бросился я в атаку. Шестеренки в мозгу крутились, я тщетно пытался выстроить услышанное в логическую связь. – Тебе-то что?

Мария не ответила. Внутри меня все сжалось.

– Ничего. – Она улыбнулась. – Красивая работа. Красивая девушка. Я даю тебе время подумать, Костя. Сделай правильный выбор.

Развернувшись на каблуках, Мария покинула мою квартиру.

Я ринулся к двери, чтобы закрыть ее, и невольно подслушал разговор.

– Эдуард, вызови в мой кабинет Яну Воронцову. Да. Срочно. Ах? Ты уже говорил с ней? И она… Прекрасно! Замечательно!

Я схватил металлическую ручку и со всей силы закрыл дверь. Лязг оглушил. На мгновение. А лучше бы навсегда. Кровь прилила к лицу. Легкие горели от глубоких частых вдохов. Рисунок по-прежнему был в моих руках, и я развернул лист. Долго смотрел в грустные серые глаза… Нет. Отказываюсь верить, что у Яны и Марии есть что-то общее. Яна не может быть такой, как Мария. Я много раз ошибался в людях, но…

– Черт!

Элементарно. Тебя, Костик, в очередной раз одурачили! А ты ждал чего-то иного от Москвы? Тебя поджидали, придурок ты безмозглый! Все было подстроено. Конечно, как иначе она бы нашла мой любимый мост. Яна работает на Марию. Решила выслужиться? Офисная марионетка. Но Яна умная, она не действовала в лоб, как Эдик. Яна заинтересовала меня и проникла в мысли, чтобы я расслабился, вдохновился и… начал творить.

Я обессиленно зарычал. Пальцы заболели: слишком сильно стиснул ими рисунок. Глупый провинциальный художник. Ничего не изменилось. «Пейнт» не собирались играть по-хорошему. В их глазах я собственность Марии, несмотря на конец контракта. Яна помогает мне? Она такая же, как столичные акулы. Нет, она хуже, потому что умело притворяется. Превосходная актриса!

Не ведая, что творю, я порвал рисунок и швырнул куда-то в угол. Москва вновь стала городом, где мои надежды разбили и уничтожили. Я поверил, что прекрасная незнакомка разглядела мою душу, но… Константина Коэна вновь обвели вокруг пальца.

Схватив бутылку вина, я бросил ее об стену. Послышался звон, осколки усыпали пол, и алая жидкость залила красивое лицо Яны Воронцовой.

Лето, 2013. Москва

Старый Арбат – любимое место многих художников. Здесь песни уличных музыкантов не смолкают до глубокой ночи, а ветхие здания соседствуют с многоэтажками. Широкая улица в центре Москвы не сразу понравилась приезжему парню. Он восхитился архитектурой, но испугался людей и шума.

Первую неделю Костя прятался в углу, у стены Цоя, прижимая к груди краски и кисточки – вдруг отберут? – краснел от смущения и немного от страха.

Но в столице все было иначе: если в деревне многие смеялись над его «глупым увлечением мазней», то в Москве на Костю никто не обращал внимания. Он был невидимкой. К тому же неудачником: в училище поступить не удалось, не прошел по баллам. Он думал, что сможет подзаработать, но, застенчивый по натуре, никак не мог решиться и предложить вечно куда-то спешащим прохожим свои картины.

Костя приходил на Арбат и раз, и два, и три. Но всегда возвращался в хостел ни с чем. Деньги заканчивались. Пора бы назад, в деревню – ну не для него вся эта столичная жизнь! Останавливало то, что тетя Люба и дядя Коля поверили в него и отдали часть своих сбережений. Стыдно их подводить. А Дима… Он точно не оценит трусость младшего брата.

Однажды, в очередной день на Арбате, другой уличный художник сжалился и пригласил Костю сесть рядом. Вскоре художник сильно пожалел о содеянном: будь то любители живописи или случайные зеваки, не смыслящие в искусстве, все шли к Косте. Они купили все картины, что он привез, и просили рисовать: по натуре, по фото, по воспоминаниям. Они уходили счастливые, а Костя накопил денег и смог переехать из хостела на маленький уютный чердак. Спустя пару недель Константин почувствовал каждой клеточкой тела, что значит «предназначение». Таким образом можно и год продержаться, чтобы снова попытать удачу и поступить.

«Или ну их, идиотов? Что они понимают!» – подумал спустя три месяца успешной работы и отказался от идеи тратить время на учебу. «В поле» оказалось интереснее. Слава бежала вперед Кости, пару его картин даже взяли в независимую галерею. А Костик из провинции стал Константином Коэном – лучшим художником на Арбате.

Погода сегодня чудесная, музыканты играли песню из репертуара группы «Звери», прохожие останавливались около стенда с картинами, а Константин искренне верил, что сегодня опять уйдет с пустыми руками и полными карманами. Он гордо рассматривал красный берет, подаренный Питером Монро, его другом и тоже «арбатским» художником.

Питеру (вернее, Пете Иванову, вслед за которым Костя решился на псевдоним) вчера исполнилось двадцать шесть. Они праздновали до утра и приехали на Арбат ближе к вечеру. Питер, как и Константин, любил вести ночной образ жизни. Он упорхнул из родительского гнезда в пятнадцать лет, перебивался случайными заработками, ночевал то тут, то там, много путешествовал и никогда не унывал. «Не в деньгах счастье, а в свободе!» – повторял Питер, сверкая голубыми, почти бесцветными глазами.

Питер подарил Константину берет и сказал, что любой уважающий себя художник должен носить парижский аксессуар, – сам Монро красовался в темно-синем, прилично полинявшем берете, из-под которого виднелись редкие светлые волосы. Питер рисовал авангардные картины, что-то непонятное, но шедевральное (по мнению Пети, конечно). Он не собирался прогибаться под систему, несмотря на то, что его картины редко покупали. Питеру нравилось тусоваться с художниками и самовыражаться через искусство – остальное приложится, так говорил он сам.

Костя надел берет и покрутил маленькое зеркало, рассматривая свое отражение: теплый красный цвет отлично сочетался с золотистыми волосами и легким загаром. Коэн словно вернулся из Франции, где представлял свою выставку. Ах, мечты… Костя был уверен, что совсем скоро его ждет великое будущее – и выставки, и признание.

– Спасибо, солнышко. Отличная работа, – похвалила Константина седая дама. Она с обожанием посмотрела на Костю и перевела взгляд на рисунок: на холсте художник изобразил пушистого белого кота с довольной мордой. Старушка вновь радостно заохала.

Да, успех точно где-то рядом, витает в воздухе. А пока Костя терпеливо рисовал котов. Правда, он давно сбился со счету, сколько четвероногих пушистиков у пожилой дамы и какого кота он рисовал сейчас.

– «Солнышко» опять сорвал джекпот, – спародировал скрипучий голос женщины Питер, когда та ушла. – Так держать, Коэн!

Константин кисло улыбнулся. Когда его начнут воспринимать всерьез? Ему больше нравилось, если покупали его картины, а не просили что-то нарисовать на заказ. Часто ему хотелось взвыть от скуки, но воодушевляли мысли, что когда-нибудь мимо пройдет известный критик, или владелец картинной галереи, или редактор журнала об искусстве. Он восхитится талантом Кости и откроет для него все доступные двери.

– Арсен, быстрее иди сюда!

Сквозь громкую музыку, разговоры прохожих, щебет птиц и шум автомобилей Константин расслышал женский голос. Коэн обернулся и застыл с кисточкой в руках.

В лучах закатного солнца к нему направлялась пара: брюнетка тянула за руку скучающего мужчину. Но о спутнике Константин сразу забыл. Его поразила красота незнакомки: волосы черные, словно уголь, глаза темные, а фигура изящная и гибкая, будто перед ним танцовщица. На ней длинная юбка и короткий топ, а в ушах – сережки-кольца.

Костя застыл, пораженный, но брюнетка даже не взглянула в его сторону. Подойдя, она сосредоточенно рассматривала картины, время от времени приподнимая тонкие брови.

Аромат пряных духов вскружил Косте голову. Сердце забилось быстро, лоб покрылся пленкой пота, а улыбка прочно приклеилась к лицу. Что с ним?! Прежде Костя не испытывал ничего подобного и не знал, как поступить. Ему следовало предложить нарисовать ее портрет или рассказать о своих картинах, но он молчал и любовался восточной красавицей.

– Мальчик, ты слышишь меня?

Костя моргнул. Незнакомка смотрела ему в глаза… с желанием? Он покачал головой. Совсем на солнце перегрелся. Да, Костя вызывал – вернее, его работы – восхищение, но желание… Куда ему до нее, неземной.

– Мария… – Такой же смуглый и черноволосый спутник, может быть, ее брат, закатил карие глаза. Ему точно неинтересна живопись. – Нам пора.

– Подожди, – цыкнула Мария.

А ей искусство нравилось, и Константин обрадовался: значит, она чуткая натура.

Мария снова посмотрела на Костю: он продолжал стоять, стиснув в руке кисточку.

– Мальчик, как давно ты рисуешь? – обратилась к нему, словно к пятилетнему ребенку.

Где-то недалеко ухмыльнулся Питер. Будь он неладен! Костя ощутил горечь во рту – он-то восхитился Марией как женщиной, она его привлекала, но для нее он… «мальчик». Но ее голос звучал ласково и мелодично. Располагал в себе. «Значит, не все потеряно», – воодушевился Костя.

– С трех лет, – ответил он.

– Замечательные картины! – Мария потерла руки и улыбнулась. – Ты учишься в школе?

– Спасибо. – Костя, завороженный, не сразу заметил: кисточка выпала из его пальцев, липких и влажных, и покатилась к ногам Марии. – Нет, я окончил школу.

– Прекрасно, – улыбнулась Мария. Она присела, подобрав длинную юбку, и подняла кисточку. Протянула Косте.

При близком рассмотрении восточная красавица оказалась старше, чем он подумал. Но возраст ее ничуть не портил. «Она похожа на Монику Беллуччи с ее томным взглядом, красивым лицом, женственными формами», – подумал Костя.

А Мария совсем перестала замечать своего спутника. Она подошла – на губах Костя ощутил ее теплое дыхание – и ласково улыбнулась. Пусть Константин был выше, но Мария будто смотрела на него с небес. Богиня.

– Ты же понимаешь…

– Константин, – подсказал он, непрерывно смотря в черные глаза. Ее голос звучал волшебной флейтой, за которой хотелось идти.

– Понимаешь, Костя, грех зарывать талант в землю, или, в твоем случае, хоронить на улице. – Она коснулась пальцем щеки Коэна, будто согревая через прикосновение его сердце. – Хочешь, покажу тебе новый мир? Ты заработаешь миллионы, тобой будут восхищаться, и при этом ты продолжишь заниматься любимым делом.

Разве он мог отказаться? Разве хотел? Предложи Мария всего рубль за общение с ней, он бы, не раздумывая, согласился. Но Мария предлагала ему больше: его мечты станут реальностью, и, если она будет рядом, он готов идти за ней хоть на край света.

Константин закивал, не веря удаче. Вот она! Его мечта ожила. Лучше, чем в фантазиях, – он представлял в роли своего спасителя владельца галереи, пузатого манерного старика, по стереотипам из фильмов. Мария же оказалась мечтой в профессиональном плане – у нее, оказывается, своя компания! – и также его идеалом женщины.

Константин закивал. Он промолчал, не сказал ей, что не любит сокращение своего имени – оно слишком напоминает о прошлом. Ладно, он будет «Костей». Будет кем угодно для нее. Художником. Мальчиком. Инструментом. Он сделает все, что она ему скажет.

Берет съехал набок, а через мгновение и вовсе упал на асфальт. Мария засмеялась, но по-доброму, а Константин стыдливо насупился. Как глупо! Детский маскарад! Зачем он вообще напялил идиотский берет?!

Когда Мария протянула руку, Константин тут же протянул свою в ответ. Ее ладонь была теплой и нежной. Его – шершавой и липкой. Юный художник радовался, что прекрасная богиня ведет его в новый мир.

В мир, где ему предстояло потерять себя и сломаться.

Глава 5

И я помню все слова, что ты сказал:

Любовь – это просто искра,

которая начинается в твоем сердце

И заканчивается в голове.

(с) Christina Perri, «Lonely Child»

Яна

Осень, 2016. Москва

Воздух словно покинул помещение. Мне точно нечем дышать в просторном кабинете начальницы – именно туда меня настойчиво пригласил Эдуард Ковалев. Отказ, разумеется, не принимался.

– Воронцова, что вы делали в коридоре?

Помощник начальницы указал на стул.

Ноги тряслись, и я поспешно села. Эдуард закрыл дверь, одернул пиджак и скрестил руки за спиной. Прямо-таки мафиози. «Только скажи, и я повторю то, что сделал в переулке», – вспомнились его слова, сказанные Марии в этом кабинете.

Я заерзала и негромко объяснила:

– Собиралась отдать документы. – Показала пустую папку: Ковалев не позволил мне собрать рассыпанные по коридору листы. Ему слишком хотелось отчитать любопытную сотрудницу. Или узнать, что она, то есть я, услышала?

Мысли вернулись к Косте. Часть меня волновалась за своенравного художника, но другая – рациональная – возмущалась тем, как легко из-за него я забыла принципы и вляпалась в крупные проблемы! Работа на первом месте, и точка. Какое мне дело, что с Коэном, если на кону мое место в компании?!

Сглотнув, я тихо добавила:

– Я принесла отчет…

– Принесли отчет? – Ковалев в два шага преодолел расстояние между нами. В темных глазах и громком голосе сквозило наслаждение происходящим: он упивался моей растерянностью, смущением, позором. – Что еще вы делали? Подслушивали, Воронцова. Как школьница!

Я молчала, сминая край папки. В носу закололо, и я прикусила губу, отвлекаясь на боль. Нет, плакать не буду. Эдуард Ковалев – акула: почувствует кровь и уничтожит.

– Мне надо отлучиться в отдел маркетинга, – лениво бросил Эдуард. – Мы не закончили. Ждите здесь. – И он с гордым видом вышел из кабинета.

То, что думаю я, начальника, разумеется, не волновало.

Мое беспокойство за место в компании уступило злости. Какого черта я оказалась втянута в разборки сбежавшего принца-художника, злой королевы-начальницы и советника-подхалима? Кто я в этой сказке? Остаться бы зрителем: я по жизни зритель, и меня устраивает спокойное существование… Но вразрез здравому смыслу я поняла, что не могу держаться в стороне и наблюдать, как принца снова хотят заточить в башне, заковать в кандалы и заставить рисовать. Будь что будет, но я скажу Константину о планах Марии и Эдуарда. Каблуками я в нетерпении отбила несвязный ритм. Когда Эдуард закончит показательное выступление, я отпрошусь у Вани и побегу на мост – вдруг Константин там, ну… живет?

Главное – не дать повод выписать мне штраф. Выговор – неприятно, незаслуженно, но все-таки не смертельно.

Чтобы успокоиться, я обратилась к фактам: итак, я отличный специалист, я не сделала (и не услышала) ничего противозаконного, а Ваня как прямой начальник выскажется в мою защиту. Расправив плечи, я приготовилась выслушать лекцию о своем ужасном поведении, будто я правда школьница, и убежать из кабинета.

Более чем через полчаса Эдуард вернулся в кабинет и вальяжной походкой направился в мою сторону. Вдруг зазвонил телефон. Банальная мелодия айфона не позволила нашей беседе начаться. Эдуард нахмурился, достал мобильный и посмотрел на экран. Впалые щеки слегка порозовели, Ковалев тут же забыл обо мне и отошел к окну.

Следовало бы воспользоваться моментом и закрыть дверь с другой стороны – а то опять обвинят в шпионаже! – но я трусливо вжалась в спинку стула. Эдуард же сказал мне оставаться здесь. Или… мне просто любопытно?

Затаив дыхание, я прикинулась статуей. Может, позвонил Ваня? Он наверняка потерял меня. Я усмехнулась и представила: друг ворвется в кабинет начальницы с криками «Свободу Яночке!».

Эдуард услышал мой смешок и недовольно покосился, а я потупила взгляд, осознавая, что снова, в этот раз невольно, подслушивала разговор.

– Да! – рявкнул в трубку Ковалев, но тут же смягчился: – Да, Мария. Верно. Что? Как? Не… Я – нет. Вы уверены? – Ох, надо же, при свидетеле он сдерживает теплые чувства.

Эдуард внимательно слушал Марию. Натянулся, словно струна, возможно, и не дышал вовсе, а на выдохе воскликнул:

– Не может быть! Откуда?! – Он искоса глянул на меня, и я почувствовала неприятную дрожь. Что происходит? – Понял. Разберусь.

«Только скажи, и я повторю то, что сделал в переулке».

Я до белых костяшек стиснула край папки, тревога так же сдавила горло. Это «разберусь» относится ко мне? Почему я вообще осталась в кабинете? Подслушать беседу? Но ради чего? Ради… Константина? Свалился на мою голову творец, черт его побери.

– Эдуард Витальевич? – осторожно спросила я.

Интуиция подсказывала: ничего хорошего ждать не стоит.

– Воронцова… – протянул начальник, расхаживая по периметру кабинета, словно тигр в тесной клетке. Он убрал телефон в карман брюк и саркастично спросил: – Каким образом вас, аналитика и технаря, заинтересовала живопись? Определенного художника.

– Карина посоветовала! – выпалила я. Не нужно быть ясновидящей, чтобы догадаться, о каком художнике пойдет речь.

Я вновь разозлилась на Ваню: если бы Ковалев не подошел к моему столу, то не увидел бы на мониторе фотографию Кости, а я могла бы сейчас прикинуться дурочкой. Но, увы, мы оба – и я, и Эдуард – понимали, что Константин Коэн будто красная тряпка для основателей компании. Костя важен для «Пейнт», а я… При чем тут я?

– Почему вы спрашиваете? – Нож в кармане начал жечь ногу через ткань брюк. Эдуард Ковалев никогда не пугал меня, мы слишком редко контактировали, но сейчас я впервые осознала: мы находимся наедине.

Во рту пересохло, и я сбивчиво объяснила:

– Посмотрела его картины… и… стало интересно, как он выглядит… этот… художник.

– Картины? – усмехнулся Эдуард. Его улыбка напоминала оскал, начальник, очевидно, ни на секунду мне не поверил. – Ладно, отбросим игру в кошки-мышки, Яна. Ответьте на вопрос: вам известна цель приезда Константина Коэна в Москву?

Эдуард Ковалев не отличался чувством такта, и ему быстро надоело ходить вокруг да около. Он решил загнать в угол, руководствуясь как раз таки игрой в кошки-мышки. Я же точно чувствовала себя мышонком, который попал в ловушку.

Быстро моргая, наверняка выдала волнение, но ответила твердо:

– Нет, я не знаю, зачем он приехал. – Оказалось просто: я говорила правду. Но подслушанный разговор придавал ситуации темные оттенки. – Почему вы думаете, что мне известно что-то о Константине… Коэне?

Эдуард промолчал. Когда он полез в карман, я инстинктивно сжала пальцами бедро, прощупывая нож. Но Ковалев всего лишь достал из брюк зажигалку, серебряную «Зиппо», откинул крышку и уставился на огонь. Пламя танцевало, подрагивая от сквозняка.

– Хм… – Эдуард резко защелкнул зажигалку и сказал: – Недавно я узнал, что вы с Коэном знакомы. У меня к вам предложение, Яна. – Мое имя прозвучало ядовито, но дальнейшие слова – чистый цианид. – Если вы убедите Коэна работать на нас, я прощу вам то, что вы оказались не в то время и не в том месте. Я также помню, как вам хочется получить рекомендацию на стажировку в Цюрихе. Мария Исмаиловна вам это обеспечит. Вы получите и прибавку к зарплате. В ином случае… – Он многозначительно посмотрел на меня. – Я сделаю вашу жизнь невыносимой.

«Только скажи, и я повторю то, что сделал в переулке».

Бегущей строкой в голове – эта фраза. Стискивает ребра.

– Что вы имеете в виду? – просипела я. – Вы мне угрожаете?

Эдуард оскалился.

– Как говорится, предупреждаю.

Волна негодования накрыла, будто цунами. Я вскочила со стула. Не смогла найти слов. Начальник угрожал мне, одному из самых добросовестных и неконфликтных сотрудников! Шантажировал увольнением, давил на больное: работа – вся моя жизнь. А стажировка… Я около полугода просила Марию дать мне соответствующие рекомендации.

Эдуард терпеливо ждал, плохо скрывая ухмылку.

Он принес мне на блюдце заветную мечту, а в ответ попросил всего-то предать незнакомца… Стремление к стабильности боролось с совестью. Работа важна для меня, слишком важна. Я вспомнила теплую улыбку Кости, блеск вдохновения в его зеленых глазах и восторг в медовом голосе, когда он говорил о рисовании. Константин казался счастливым там, на мосту. И слишком поломанным для своего возраста. Они доломают его окончательно.

Нет. Константин останется свободным, раз того хочет.

– Вы не имеете права ставить условия. Мой начальник – Иван Солнцев.

Металл в моем голосе произвел эффект взрыва бомбы. Вспомнив Костю, я вспомнила и его смелость.

Ковалев отшатнулся, явно не ожидая сопротивления от бесконфликтной сотрудницы.

– Хорошо. – Он собрался и вздернул острый подбородок. – Давайте вызовем сюда Ивана? Спросим, что он думает?

Я опустилась на стул и стиснула край папки. Незачем втягивать друга в интриги и разборки. Незачем портить ему карьеру – свою я уже испортила. И меня это не волновало. Факт того, что мне не видать ни повышения, ни стажировки, ни стабильной зарплаты, был вытеснен эмоциями.

Пока я боролась со слезами, Эдуард добавил:

– Понял вас. Советую написать заявление об уходе по своему желанию и никогда не приближаться к Константину Коэну, иначе, поверьте, на вас ни одна приличная фирма не посмотрит. Пойдете в фастфуд кричать «Свободная касса!».

– Что? – выдавила полушепотом. Накинься он на меня с кулаками, я бы удивилась меньше, чем от спокойного тона. Его слова не были блефом! – За что вы меня увольняете?! Я всегда выполняю задачи в срок, ни разу не опоздала, брала работу на дом… – Внутри бурлило негодование, и я позабыла о возможных последствиях. Несправедливость – и за себя, и за Коэна – привела к тому, что я взорвалась: – Вы ставите себя выше других, Эдуард Витальевич! Распустили хвост, как самодовольный павлин. Тут у вас безграничная власть, но вне стен компании… Вы напыщенный индюк! Обычный! Индюк! Я видела Костю всего один раз в жизни. Всего один!

– Костю? – передразнил Эдуард, но от меня не скрылось, как он побледнел и затеребил ворот рубашки. – Нет, Яна, вас никто не увольняет. Вы уходите по собственному желанию. Две недели можете не отрабатывать.

Я рассмеялась над абсурдом ситуации. Моя жизнь летит под откос, а мне весело. С плеч будто упала лавина. Оказалось, перестать держать эмоции под контролем, поддаться порыву, высказать, что думаю, и не бояться реакции мужчины – это лучше, чем бросать нож в дерево!

– К-хм… Сегодня вы не принесли отчет в указанный срок. – Эдуард не сдерживал ликования. – Ах да, вы его вообще не принесли!

Он прекрасно знает, что отчет я принесла, но не успела отдать. Я скрипнула зубами. Индюк.

– Поэтому, Воронцова, – невозмутимо продолжил Эдуард, – вы свободны. Зарплату за месяц вам выдадут. Всего доброго.

Он указал на дверь. Я вскочила и покинула кабинет с гордо поднятой головой и отчаянно колотящимся сердцем. Я уничтожу их конторку! Они утонут в негативных отзывах, а если потребуется, то в судебных исках!

На свой этаж я прибежала, упрямо вытирая щеки. Слезы злости не так унизительны, но все равно раздражают. Слезы – это слабость.

Шмыгая носом, я придумывала коварный план мести и сгребала со своего стола все, что там было: канцелярию, открытки, конфеты. Все то, чем я жила последний год, уместилось в сумку.

– Янка? – показался из-за монитора Ваня. – Что-то случилось?

– О да! – сдавленный из-за слез голос перешел на фальцет. – Ты ищешь нового сотрудника! Поздравляю!

– Чего? – не понял друг.

– Ухожу из компании!

– Ты… что?

Я засмеялась – иначе реагировать на этот цирк невозможно – и могла понять негодование друга. Новость «Яна Воронцова увольняется» так же невероятна, как если бы на Землю вторглись инопланетяне, а я добровольно улетела бы с ними, чтобы стать жертвой зловещих экспериментов.

– Эдуард меня уволил, – объяснила я, не вдаваясь в подробности, и убрала в сумку кружку с эмблемой «Все монстры – люди». Фраза из любимого сериала[16] точно описывала происходящее. – Я не сдала отчет вовремя, и мы повздорили.

«Слава богам, не дошло до поножовщины», – я усмехнулась, представив, как наматываю на лезвие кишки жалкого подонка.

– Уволил? Чего-чего?! – взревел Ваня. Он вскочил со стула и ломанулся к выходу. – Втащу ему, мать его за ногу! Охренел совсем!

Ваня открыл дверь кабинета, едва не снеся ее с петель, и столкнулся на пороге с Эдуардом. Коллеги схлестнулись взглядами. Солнцев был выше Ковалева на голову и смотрел сверху вниз, грозно стиснув кулаки. На секунду я испытала что-то схожее с восторгом, когда представила: друг вспыльчиво ринется в драку и отомстит за меня. Но перед Ваней не деревенские задиры, а правая рука основательницы компании. Для Солнцева стычка может кончиться так же плохо, как для меня – неповиновение.

– Эй! – Я вклинилась между ними. – Спокойно. Я уже собираю вещи.

– Отлично, – ответил Ковалев, и мне самой захотелось врезать ему по самодовольной роже – а что, мне терять нечего. – Вас ждут в отделе кадров.

– Ах ты чмырь!

– Не надо, Ваня. Он того не стоит.

Эдуард ухмыльнулся презрительной фразе и слегка наклонился, окутав меня ароматом кардамона. Я вздрогнула от вторжения в личное пространство, но не отстранилась. Горячее дыхание щекотало мне ухо:

– Ты можешь все исправить. Предложение в силе. Просто делай, что я говорю, и все будет в порядке.

Другой голос. Звучит хрипло. На английском. Доминик.

– Яна? Мы договорились?

Нет.

Я подняла взгляд на Эдуарда. Он все еще стоял близко. Я видела порезы от бритья на его щеке и подергивающийся уголок губ. Осознание вызвало ураган внутри: Ковалев угрожал мне, но боялся. Я – угроза.

– Нет, – повторила вслух. – Я отказываюсь.

Он не сможет помыкать мной. Никто больше не сможет.

Ваня в замешательстве крутил головой. Сегодня я вспомнила, что друг детства поможет мне в любой трудный момент. Зря я сторонилась Вани, когда вернулась из Лондона. Он на моей стороне. Но это не его битва.

Стиснув ремень сумки, я посмотрела Эдуарду в глаза – карие, вспыхнувшие негодованием, – но видела другие – голубые, пронизанные холодной яростью. Мои пальцы заболели от хватки, и я разжала ладонь.

– Этот мальчик… Константин Коэн. – Я улыбнулась, когда Ковалев прищурился, а его ноздри презрительно дернулись. – Он давно не мальчик, он мужчина. В нем гораздо больше достоинства, чем когда-либо было в вас, Эдуард Витальевич. Я с радостью уйду из компании. Работа – не вся моя жизнь, я ошибалась. И мне, к слову, приятно быть музой.

Эдуард сверкнул глазами. Он понял: я могу повлиять на Константина Коэна. И оттого приятнее осознавать, что желаемое компания «Пейнт» не получит. С моей помощью уж точно.

На ватных ногах я вышла из кабинета и направилась в отдел кадров. Внутри зияла дыра, приправленная злостью. Но злость внезапно была устремлена не на подхалима Ковалева или стервозную начальницу, а на Коэна, который, того не ведая, разрушил мое спокойное существование. Из-за случайной встречи на мосту в меня отлетело, как рикошетом. Хорошо же жилось! Приходила, работала, уходила. Не думала ни о чем другом. Никаких вариантов. А Константин – мастер вносить смуту: сначала свою жизнь пустил под откос, и за мою принялся.

Сердцем я понимала, что художник ни в чем не виноват. Мы оба ни в чем не виноваты. Были пешками, но взбунтовались, отказались играть по правилам. Он – два года назад, я – сегодня. Но во мне не было его смелости. Я потеряла работу, в которую могла спрятаться, как в уютный кокон. Работа – единственное, что спасало меня от призраков прошлого.

Теперь… Что будет со мной теперь?

Осень, 2014. Лондон (Через два часа после приезда полиции)

В канцелярском магазине на окраине Лондона раздался звон дверного колокольчика. Пожилой продавец отвлекся от чтения газеты и поднял седую голову – он едва расслышал приход посетителя из-за стучащих по окну капель. Дождь усилился, размыл дороги, прогнал всех по домам.

«Интересно, что понадобилось девушке в моем магазине в столь поздний час? Погода скверная, улицы пусты, а сам я считаю минуты до окончания смены. Почему ей не сидится дома? Что-то случилось?» – думал продавец, разглядывая хрупкую брюнетку.

Она явно была расстроена: серые глаза покраснели, кончик курносого носа опух, а светлое пальто небрежно застегнуто. Туфли промокли, темные волосы растрепались, с зонта на пол капала вода.

Девушка громко разговаривала по телефону:

– Нет, я не скажу, где нахожусь! – Ее тонкие брови соединились на переносице, придавая лицу не столько грозное, сколько отчаянное выражение. – Я не хочу видеть Доминика! Никогда! – воскликнула она, отряхивая зонт от капель.

«Наверное, поругалась с любовником и заглянула в мой магазинчик, чтобы переждать плохую погоду и согреться – покупка тетради или ручки не входит в ее планы», – решил продавец. Он дернул плечами и продолжил читать газету. Ему-то все равно, готов составить ей молчаливую компанию.

Но мыслями то и дело возвращался к гостье. Продавец отметил, что брюнетка ухоженная и носит брендовую одежду – у его дочери такая же сумочка, и копить на нее пришлось несколько месяцев. Продавец усмехнулся: будь поблизости бутик, девушка ни за что не посетила бы его канцелярскую дыру. Что ж, он не в обиде.

Девушка тем временем подошла к прилавку – стук ее каблуков стал ближе. Продавец поднял глаза: незнакомка продолжала разговор по телефону. На ее лице было слишком много косметики, но губу – разбитую, покрытую едва зажившей корочкой – замаскировать не удалось. Продавец напрягся, готовясь, если что, вызвать полицию. Но брюнетка его не замечала.

Она говорила по телефону, и звонкий голос дрожал, как китайские колокольчики на ветру:

– Нет, Эрика. Я не поеду к Доминику в больницу. Я подала документы на развод… Да. В полиции обещали, что нас разведут в одностороннем порядке в ближайшие дни. Нет. Ни за что! Он не изменится, Эрика. Я не верю в сказки. Прощай!

Мобильный телефон полетел в сумочку, а гостья, тяжело вздохнув, обратилась к продавцу:

– Извините за эту сцену. У вас есть черная гелевая ручка и тетрадь? – Она коротко хохотнула. – Господи! Наверняка есть. Дайте, пожалуйста. Эта синяя тетрадь подойдет.

Продавец смутился и мысленно обругал себя за пренебрежительное отношение к незнакомке. Она выглядела потерянной и разбитой, а он, в силу возраста и предрассудков, решил, что она капризничает со своим парнем.

– Все в порядке?

– Да, – тихо отозвалась она. – Простите, я спешу.

Продавец положил на прилавок тетрадь и ручку. Брюнетка расплатилась крупной купюрой, убрала в сумочку покупки, вежливо попрощалась и покинула магазин. Ночь и завеса дождя поглотили хрупкий силуэт. Продавец даже не успел вернуть сдачу…

«Господь, убереги ее от боли», – обратился он к Всевышнему и, тяжело вздохнув, включил телевизор.

– «Сегодня у нас в гостях доктор философии Карл Дьютер. Он выдвинул свою теорию о бессмертии души…»

Осень, 2016. Москва

Я пришла на мост первой. Первой? С чего я решила, что Константин придет? Наверное, надеялась. Мне нужно его предупредить. Он в опасности! Я усмехнулась. О да, только поэтому, конечно, я спешила к пруду. Сердце предательски ускорило ритм, когда я представила, что вновь увижу дерзкую улыбку художника и услышу его голос: «Ты чертовски смелая, моя муза».

У меня было много времени, чтобы подумать над произошедшим, пока я бродила по тихим московским улочкам. Для большинства людей потеря работы не конец света. Но для меня увольнение – катастрофа, а офисная жизнь – стабильность, в которую я пряталась. Нашла что-то, что могла контролировать. Оказалось, контроль был иллюзией. Слишком много переменных. Встреча на мосту со своенравным Константином Коэном, интриги начальников, загадочная свобода… Вот бы жить, как Константин, не оглядываться на чужое мнение и не бояться неопределенности будущего.

Смог бы он научить меня? Этому вообще можно научиться?

Я облокотилась о перила моста, рассматривая свое отражение в зеркальной глади: заплаканная, испуганная… безработная. Но внутри слабым огоньком горела надежда. Константин напомнил: я жива. Не потому, что хочу причинить кому-то боль. Не потому, что ненависть меня подпитывает. Даже после всего плохого Константин Коэн смог вернуться с гордо поднятой головой и снова творить. Я не злилась на него. Я им вдохновлялась.

– Что ты здесь делаешь?

Я вздрогнула.

Он пришел. Поднялся по мосту, подошел, встал рядом. На Косте было то же черное пальто из грубой шерсти и потертые джинсы. В правой руке пачка дешевых сигарет с гвоздикой, а в левой – полупустая стеклянная бутылка пива. Светлые волосы растрепаны, под глазами синяки, на лице легкая небритость, челюсть напряжена. От меня не скрылось его плохое настроение и помятый вид.

Я опоздала? Он принял предложение Марии?

– Вали, хочу побыть в одиночестве.

Я поперхнулась воздухом. Да, в первую встречу Коэн не блистал манерами, но казался добродушным. Сейчас он был грубым и колючим. По телу пронеслась дрожь, напомнив о худших моментах в моей жизни. Я потянулась за ножом, но быстро опустила пальцы. Нет. Костя не такой. Я знаю, он не причинит мне боль. Физическую, по крайней мере.

Вцепившись в перила моста, я нарочито спокойно сказала:

– Этот мост общий. Он такой же твой, как и мой.

Хриплый смешок.

– Я не претендую на мост. Я просто не хочу тебя видеть. – Он сделал глоток из бутылки и уставился на пруд, игнорируя мои бесполезные попытки скрыть боль и понять, что происходит. Радость от встречи покидала мое тело с каждым его словом. – Повторю вопрос: что ты здесь делаешь, Яна?

– То же, что и ты.

– Собираешься выпить пива, а следом утопиться в пруду? – серьезно спросил и отсалютовал бутылкой. – Думал, что я один такой.

Его равнодушный тон, сведенные на переносице брови, закрытая поза – я смотрела на Константина, и сердце пронзали острые иглы. Я переживала за него, будто за близкого человека.

– Ты в порядке? – спросила тихо, стремясь утешить. – Мария, она…

– Прибежала, собачонка? – перебил. – Я не поведусь.

– К чему ты…

Он повернулся, убрал сигареты в карман и окинул презрительным взглядом. Я отступила назад. Горло сдавил спазм. Ничего не понимаю…

– Хватит притворяться. – Снова выпил из бутылки. – Знаю, чего ты хочешь и зачем пришла. Но ее план провалился, так и передай.

– Кому передать? – Я в замешательстве царапала словами горло.

– Начальнице твоей, кому же еще! – Он помотал головой, словно не в силах поверить в происходящее. Но сюрреалистичным этот разговор казался мне. – Жаль тебя.

– Хватит! – Я оттолкнулась от перил и отошла на безопасное для него (или меня?) расстояние. – Ты хоть понимаешь, чем я ради тебя пожертвовала?

Коэн с явным негодованием фыркнул. Ему-то что обижаться? Это он поломал мой идеально выстроенный план на ближайшие десять лет!

– Да чего ты злишься, Яна? Раскрыл твой маленький секрет?

Это стало последней каплей. Сострадание и радость от встречи отошли на второй план. Обида, злость и агрессия – мои верные спутники.

– Прекрати ломать комедию, Коэн! Из-за тебя страдают люди! – Защипало глаза. Я идиотка: отстаивала его, потеряла место в компании, пришла сюда, чтобы поговорить, а он… обвиняет меня невесть в чем! – Сам разбирайся со своими проблемами. Я ни в чем не виновата!

– Ошибаешься! – перебил он, выругался, стиснул зубы. Несколько секунд смотрел на пруд, а когда повернулся, во взгляде Кости читалась тихая боль, словно от него долгое время отрезали по кусочку, и сейчас он стоял передо мной, покромсанный, бессильный. – Все из-за тебя, – прошептал он. – Я думал… Черт возьми, я решил, что впервые за долгое время заинтересовался девушкой, назвал ее своей музой. Вернулся к рисованию! А ты… такая же! Как Мария, как Эдик… Нет. Ты хуже. – Костя ударил кулаком по перилам. – Мария не строит из себя пай-девочку.

– Ты снова рисуешь?

Из всей гневной тирады, обидной и несправедливой, я зацепилась за хорошее. Ругала себя за мягкотелость, но искренне за него порадовалась.

Он не ответил. Поставил броню.

– Что ты говоришь, Костя? Неужели у нее снова получилось проникнуть в твою голову? Или ты без ума от бездушных стерв?! – выкрикнула я, сдерживая слезы. – Тогда нам правда не по пути! Я тоже думала, что встреча на мосту приведет к чему-то хорошему. А в итоге из-за ваших разборок я лишилась работы!

Константин изменился в лице:

– Подожди… не Мария сказала тебе идти на мост? Ты не с ней заодно?

Мне захотелось его стукнуть.

– Сегодня поступило такое предложение, но я отказалась. Мария – моя начальница в рекламном агентстве. Была. И я много нового узнала о тебе, Константин Коэн из компании «Пейнт». – Пропустив сквозь стиснутые зубы воздух, я тихо добавила: – За это поплатилась должностью… и покоем.

– Ты отказалась помогать Марии? – недоверчиво уточнил он.

Господи! Настолько всесильной она была в его памяти. Послать к черту Марию в мировоззрении Кости, вероятно, подвиг.

– Я идиот… – пробормотал Коэн. Презрение сменилось замешательством. Словно воробей, он спрятал шею в воротнике пальто.

– Однако. – Усмехнувшись, я объяснила: – Мария уволила меня. Вернее, это сделал Эдуард, но я уверена, что без ее активного участия не обошлось.

– Хм… Он уволил тебя днем?

Я кивнула.

– Вот стерва. – Константин полез в карман пальто за сигаретой. – Да, наверное, ты права, в твоем увольнении есть моя вина. Мария видела портрет. Я… нарисовал тебя. По памяти.

Что-то дрогнуло – тихо, но уверенно. Я отмахнулась. Приятно, не более.

– Да. Они думают, что я в курсе, зачем ты приехал в Москву. А я понятия не имею зачем!

– Я тоже, – спокойно ответил Костя.

– Из-за нее, – подсказала я.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь. – В его голосе зазвенело отчаянье. Костя так и не закурил. Он сломал сигарету, будто демонстрируя, что с ним сотворили в «Пейнт». – Такие люди, как Мария… От них сложно уйти. И я… В общем, я пришел попрощаться. – Константин обвел взглядом пруд. – С этим местом. И с тобой, наверное… – Он сделал глоток пива и тихо добавил: – Мне нужно уехать из Москвы. Точки я расставил… оставаться незачем.

На меня словно вылили ведро воды. Константин отвернулся и, выпрямив спину, пошел по мосту, размахивая бутылкой. Так просто? Он приехал, перевернул мою жизнь и собирался исчезнуть?

Я вздрогнула, ощутив пустоту. И страх. Как мне быть? Куда двигаться? Я безработная. Я одинокая. От паники сдавило легкие. Едва знакомый человек стал ближе и понятнее подруг, и я могу потерять его… потерять шанс на свободу.

– Подожди!

Константин обернулся.

– Подожди, – повторила я, догнав его. – Послушай…

– Не надо, – оборвал он с улыбкой-извинением на губах. – Не надо меня останавливать. Соболезную насчет работы.

– Нет, я…

– Твою ж мать, Яна! – выкрикнул Коэн, отшатнувшись. Я и не заметила, что подошла близко. – Может, я поведу себя как мальчишка, но я не хочу слушать тебя! Оставь меня в покое! Ради чего, позволь узнать, мне оставаться? Чтобы «Пейнт» донимали меня? Или другие компании попытались заработать на моем искусстве? Или мне вернуться на чертов Арбат и рисовать котиков до старости? В Москве у меня нет будущего.

Он, творческий человек, все чувствовал острее. В его глазах сквозь боль пробивалась просьба о помощи. Костя нуждался во мне не меньше, чем я в нем. Мы были нужны друг другу – две песчинки из разных миров. Мы боялись довериться судьбе, но, возможно, доверимся друг другу.

– У меня тоже нет будущего в Москве, – сказала я. – Ты талантлив. Не позволь им победить. Стань тем Константином Коэном, которого я встретила на мосту. Смелым и уверенным в своих силах. Ты талантлив…

– Да? – Он подавился воздухом, закашлялся и запустил пальцы в светлые волосы. Взъерошил волнистые пряди и продолжил: – Знаешь, сколько раз мне говорили о таланте?! Она говорила! Но я проклят. Проклят, пойми же! Мой талант… мои картины… столько боли от них. Из-за них.

Я сглотнула.

– Так попробуй… придать иной смысл своим картинам. Твори во имя свободы. – Последнее слово обожгло мне язык. – «Пейнт» не достанут тебя, если ты не позволишь. Мария не посмеет пойти против.

Секунду Константин молчал, недоверчиво щурясь.

– Да, – выдавил он, глотнув пива. – Ты права. Я не позволю.

Его взгляд опустился на мои губы: он долго смотрел на них, а я смотрела на него, красивого и сильного духом. Мы молчали. Время замерло. Только наше дыхание и журчание воды нарушали тишину в безлюдном парке. Костя сделал шаг в мою сторону. Еще один. И еще. Наклонился, и его дыхание защекотало мне губы. Часть меня затрепетала, предвкушая, мечтая, чтобы он меня поцеловал. Но я не позволила этой части одержать верх. Сами по себе пальцы нащупали нож, и я достала оружие из кармана. Поднесла к подбородку Константина, слегка касаясь его кожи острым лезвием.

– Отойди.

Коэн отступил и посмотрел на нож. Улыбался дерзко, вздернул бровь. Как и в первую встречу, он меня не боялся. Безумец. А мое тело словно окаменело, запястье заболело от того, как сильно я сжимала рукоять.

Глаза Кости голубые. Я моргнула. Нет, снова зеленые. Черт возьми, я…

– Я…

Слова застряли в горле. Я убрала нож в карман.

– Извини, я… Извини.

Костя не ответил. Бутылка выпала из его пальцев и разбилась. Он проигнорировал звон стекла, а я вздрогнула. Когда Костя подошел и обнял меня, я задрожала сильнее. Слезы размыли мост. Константин не боялся очередного моего выпада, не боялся меня. И в его объятиях, обнаженная душой, я потерялась – где я? кто я? – вернулась в тот день, когда отключила эмоции, чтобы выжить. Удивительно, но в хрупкой безопасности рядом с едва знакомым художником я позволила себе быть слабой. Слезы холодили щеки, а хрипы драли горло. Его объятия казались правильными, словно мы – я и он – собрались в идеальную картину. Я обняла плечи Кости, тихо всхлипывала. Он ничего не говорил. Ждал и гладил по спине.

Если Константин в самом деле поставил точку с компанией «Пейнт», то добился полной свободы во всех аспектах, а значит, он добудет свободу для меня.

Я успокоилась, вытерла щеки и сказала ровным голосом:

– Предлагаю заключить сделку. Ты можешь меня нарисовать. Я буду тебе позировать. Но хочу кое-что взамен.

Он кивнул и отступил на шаг – я смотрела на его сильные руки, ими он обнимал мою талию, и на приоткрытые губы, ими он мог меня поцеловать. Низ живота свело приятной судорогой.

– Ну и? Ты немного подвисла, – его позабавила моя реакция.

– Свобода, – отрывисто сказала я, тщетно пытаясь прогнать жар щек. – Научи меня. Покажи мне. Объясни, что это такое – свобода.

Я не в силах больше прятаться и бояться, я устала держать оборону, я боюсь, что причиню кому-нибудь вред, и мне нужна помощь! Но, конечно, вслух я этого не сказала.

Костя задумчиво потрогал подбородок.

– Научить тебя получать удовольствие от жизни? Без проблем!

– Одно условие.

– Ты уже поставила мне условие, – засмеялся он. – Могу я поставить хотя бы одно?

Я смущенно дернула плечами.

– Какое?

Готовилась к пошлости (или глупости), но Константин был серьезен:

– Выброси нож. Это твой первый шаг к свободе.

Я растерялась. Я… безоружная? Разум согласился, но тело боязливо сжалось, и я автоматически убрала ладонь в карман.

– Нет. Если рядом будут люди – нет.

Коэн подвис. Осознание постепенно стерло с его лица беспечное выражение. Да, он относится к категории «люди». Костя соединил брови на переносице и коротко кивнул.

– Понял. Но, может быть, у тебя получится не вспоминать о своей… игрушке, когда ты в безопасности?

Я никогда не бываю в безопасности.

– Ладно. Я перестану ходить в парк и кидать нож в дерево. Устроит?

– Более чем, – охотно кивнул Костя.

Мы замолчали. Я все пыталась свыкнуться с мыслью, что ввязалась в авантюру – поиски свободы, звучит сказочно и глупо. А! Кстати! Лучше бы новую работу искала!

– Что еще за условие? – вдруг вспомнил Константин.

Ах да… Забыла. Или не хотела говорить? Но надо максимально избежать сложностей. Это просто уговор. Ты – мне, я – тебе.

– Не влюбляться друг в друга.

Костя помолчал. Облизал губы, и я едва сдержала стон.

– Согласен.

Его ответ не подарил желаемого облегчения.

– Вот и отлично, – бросила я.

– Супер, – кивнул Костя.

– Замечательно.

– Потрясающе.

– Рада, что мы друг друга поняли.

– И я тоже рад.

В молчании мы выкурили по сигарете.

– Про твою работу… – Константин встал сзади меня. Опершись ладонями о перила с двух сторон, он наклонился и положил подбородок мне на плечо. Уха коснулся шепот: – На хер их всех.

Сердце грозилось пробить грудную клетку. Я мгновенно потеряла нить разговора. Его крепкое горячее тело, свежий аромат лимона, пряный запах сигарет и резкий оттенок алкоголя – голова закружилась. Константин заключил меня в ловушку, не позволив отстраниться или вытащить нож. Но мне и не хотелось. Я боялась дышать, но пульсация между ног доказывала: едва ли мной руководит инстинкт самосохранения. Костя так близко, я чувствовала спиной его грудную клетку и подкачанный торс. Близость будоражила.

– Пошли они, – добавил Коэн.

Я усмехнулась. Он привык жить здесь и сейчас, не задумываясь о будущем, не сожалея о прошлом. Мне же необходим план. Отпустить контроль? Немыслимо…

– Я серьезно.

Костя отстранился, и от внезапной пустоты стало физически больно. Когда я посмотрела на него, он улыбался, довольный то ли ходом своих мыслей, то ли моей растерянностью.

– Я всех послал и счастлив.

– Ты врешь, – пробормотала я.

– Нет. Эдуарда я послал в субботу, а сегодня утром разобрался с Марией. Сейчас – мысленно послал их обоих. – Он запустил руку в карман пальто, а вторую оставил на моей талии. – Не против, если я закурю?

Я покачала головой.

– Так вот… – Прикурив, он протянул сигарету мне.

Я сделала затяжку. А Костя прав: в кретеке есть особое очарование, и табак забавно похрустывает, как дрова в костре. Главное – не курить часто, слишком уж они крепкие.

– Давай, Яна. Пошли их. Вот это будет твой первый шаг к свободе.

Его слова как призыв к действию. Того я и хотела от нашего уговора, верно? Быть такой же свободной, как и он. Пусть и придется совершать глупости, я готова. В разумных пределах, конечно.

– Хорошо, – кивнула я и тихо пробормотала: – К черту.

– Громче! – Константин разомкнул руки, отобрал у меня сигарету и засмеялся. Его лицо сияло. – Пусть весь мир знает: Яна Воронцова посылает свое прошлое, свои переживания, своих дебильных работодателей к черту!

Он успел опьянеть от одной бутылки пива?

– К черту! – крикнул Константин, словно помогал мне решиться. – «Сейчас или никогда! Я не собираюсь быть просто лицом в толпе. Ты услышишь мой голос, когда я громко прокричу!»[17] – Он пел по-русски и фальшиво, но харизматично, будто он рок-музыкант, которому лень попадать в ноты. – «Это моя жизнь!»

Наверное, мне воздушным путем передалось его дурашливое поведение, потому что я закричала, перегибаясь через перила моста:

– К черту! К черту! К черту! – Мой крик эхом разлетелся по поляне.

– Всех! Пошли они! – подхватил Константин.

Он легко переключался с серьезного и сильного духом мужчины на эмоционального и независимого мальчишку. Я восхищалась Константином Коэном: в любом его образе – искренность.

– «Это моя жизнь!» И плевать! Слышишь, Яна? Плевать на всех! Они не отнимут этого! Никогда не отнимут у меня свободу!

Я залилась смехом, откидываясь назад. Его руки подхватили меня за талию и притянули к себе. Я повернулась к Косте лицом. Внутри будто образовался воздушный шар: он поднимал меня выше и выше над землей, оставляя проблемы, невзгоды, переживания и страхи очень далеко. Я отпускала контроль. Я сделала первый шаг к свободе.

Константин коснулся губами моей щеки, почти невесомо, но участив мое дыхание и сбив пульс. Хорошо. С ним хорошо…

– Нет, – жалостливый полушепот.

Я оттолкнула Костю, мечтая о его поцелуе. Но мое тело помнило все плохое. Мой разум знал, что я знакома с Константином всего пару дней.

– Яна?

– Пожалуйста… не надо.

Он отстранился, обеспокоенно хмурясь. Читает, словно открытую книгу. Скажет сейчас что-нибудь, что попадет в самое сердце. Разгонит, будто тучи, мои тревоги. Подарит свободу!

Но Костя молчал.

Я закусила губу. На языке – металлическая на вкус кровь.

– Прости, – сказал Коэн. – Эмоции… Я помню уговор. Прости.

Никакой «свободы» не существует. Мы всегда тащим за собой груз воспоминаний. Груз на наших плечах напоминает, как мы наивны.

– Мне нужно идти. – Горло сдавило. – Я… я, наверное, не смогу…

– Яна. – Костя поймал меня за запястье, согревая кожу теплыми пальцами. – Хочу показать тебе мой мир. Если вдруг ты решишь… продолжить. Обещаю, поцелуй не повторится. Я буду держать себя в руках.

Болезненно-приятная близость. И, казалось бы, нужные слова. «Поцелуй не повторится». Но я злилась, что оттолкнула его. Противоречиво сходила с ума. Черт… Мне психолог не помог разобраться. Исцелиться. Обрести свободу. Чего я жду от сломленного творца?

Костя склонил голову, и волнистые пряди упали ему на лоб. Потянувшись, я поправила неряшливую прическу, подрагивая всем телом от наплыва нежности.

Он отыскал музу во мне. Он снова, по его словам, творил. Я обязана выполнить свою часть сделки.

– Хорошо. Покажи мне свой мир. Встретимся в том же месте…

– …в то же время, – закончил Константин, улыбаясь.

Я не ответила. Теперь я безработная, и мысль, что придется провести целый день наедине с собой, пугала до дрожи. Последние два года я только и делала, что сбегала в рутину: училась, работала, помогала подругам налаживать личную жизнь – все что угодно, лишь бы перестать думать о своем прошлом и будущем. О настоящем, конечно, тоже. Я существовала по расписанию, как робот. Не оставалось ни времени, ни сил на самокопание.

– Яна?

Я подняла голову и посмотрела на Константина с мольбой во взгляде. Ты хорошо чувствуешь меня, ты понимаешь…

– Давай встретимся раньше, – он неуверенно потеребил воротник пальто, – и пообедаем. Как насчет итальянской кухни?

Читает мои мысли! Насквозь меня видит!

– В два? – спросил Костя.

Вспомнив о распорядке дня свободного художника и о его любви к ночному образу жизни, я поняла, что он идет на великий подвиг, предлагая встретиться днем, поэтому поспешила согласиться.

– С удовольствием. Запиши мой номер.

– Отлично. – На его лице сверкнула полуулыбка. – Тебя проводить?

– Нет. – Щеки вновь начали пылать, и я помотала головой. Изумилась, что за меня говорит не страх, а кокетливое смущение. – Мне недалеко. Спасибо… Спасибо за встречу. И за приглашение пообедать.

– Не только пообедать. Тебя ждет свободный вечер. – Он рассмеялся каламбуру. – Оденься удобно, – кивнул на мои деловой наряд и высокие каблуки.

Я улыбнулась в ответ. Почему прощаться так сложно?

Константин неловко помахал и зашагал прочь, напевая очередную песню Bon Jovi.

Глава 6

Я верю, что с каждым новым вздохом

Мы с тобой можем шепот превратить в крик.

(с) Bon Jovi, «I Believe»

Константин

Осень, 2016. Москва

– Every time I look at you, Baby, I see something new. That takes me higher than before. And makes me want you more[18], – пел я, направляясь прочь от моста.

В голове калейдоскоп из воспоминаний. В груди – что-то горячее.

Я едва не поцеловал Яну! В губы! И все-таки поцеловал – в щеку!

Эй… прием! Она – способ выйти из творческого кризиса. Она – муза. Она – не та девушка, которую можно целовать.

Вопреки сильному притяжению, мне не хотелось влюбляться в Яну. Мне вообще не хотелось влюбляться. Казалось, я давно не способен на искренние чувства, а у Яны сложная история за плечами. Нерешительность, колючесть, ранимость – все говорило за нее. Я обязан помочь моей музе обрести свободу – не ради портрета, не ради забавной сделки. Она вдруг, внезапно, стала дорога мне. Но Яна достойна лучшего – того, кто не выжжен изнутри.

Я не собираюсь стать тем, кто разобьет ее сердце.

Вдохновленный, в долгу у моей музы, я собирался излечить ее раны – меньшее, что я мог сделать для нее. И, разумеется, сгорал от любопытства. Какой она была раньше? Какой может быть? Надеюсь, скоро смогу увидеть. А потом… Я отпущу Яну, получив портрет и отдав свои знания. Сделка выйдет честной. Не будет никаких последствий для моего сердца, как не было их все те дни, что я жил без любви.

Лето, 2016. Евпатория

Блондинка. Высокая. Стройная. Лиза – или «Лиз», так ей больше нравилось, – приехала в Евпаторию с родителями. Дома ее ждал второй курс экономического и прекрасное будущее.

– О да, Костя… Да!

Но сейчас Лиз не думала ни об учебе, ни о родителях, ни тем более о будущем. Она стонала подо мной, прикусывая губы и выгибаясь. Ее золотистые волосы разметались по подушке, и я представил, как красиво смотрелось бы на холсте сочетание: обласканная загаром кожа, выгоревшие пряди, белые простыни…

Картинка смазалась. Пальцы дрогнули на упругих бедрах.

– Костя…

– Меня зовут Константин. – Я насадил ее на член сильнее.

Она ответила криком и сжала бедра. Ее оргазм пульсировал, поднимаясь по стволу до головки. Я пару раз скользнул по узким стенкам, излился в презерватив и скатился на кровать. Выдохнул, удовлетворенный.

На секунду. Всего на секунду мне удалось забыть, что я проклят.

– Можно я снова попробую тебя нарисовать?

Лиза застегнула белый лифчик и занялась поиском юбки. В комнате, маленькой, тесной и захламленной вещами хозяйки квартиры, трудно было отыскать даже мои шмотки, а в порыве страсти Лиз плохо запоминала, куда бросала свою одежду. В прошлый раз я нашел ее браслет под комодом.

– Опять позировать? – заныла Лиза. Она прекратила поиски, стянула трусики и прильнула ко мне, окутав ароматом фруктовой жвачки. – Давай лучше повторим…

– Пожалуйста.

– У меня в тот раз спина затекла! – возмутилась Лиз и хихикнула: – Как хорошо, что кончаешь ты быстрее… Но не слишком быстро.

Ее грязный рот не сочетался с ангельским личиком. Меня коробила пошлость, но радовал факт, что Лиза воспринимала «нас» как типичный курортный роман и не рассчитывала на что-то серьезное – это взаимно. И все-таки я не терял надежды, что однажды вернусь к творчеству. Я скучал по ощущению простого карандаша или деревянной кисти в своих пальцах, скучал по размашистым мазкам на холсте, скучал по свербящему предвкушению – скорее бы увидеть результат.

– Ложись на простыни, – скомандовал я. – Только волосы распусти. А после мы повторим столько раз, сколько пожелаешь.

– И в тех позах, что я выберу, – добавила Лиз, выполнив мои указания.

Я надел джинсы и занялся приготовлениями: поставил холст на мольберт, открыл краски. Когда вновь посмотрел на Лиз, она успела раздеться. Я хмыкнул: да, наверное, я самое интересное, что она нашла в маленьком курортном городке.

Пытаясь не отвлекаться на ее соблазнительную грудь и плоский живот, я пару раз мазнул по холсту желтым цветом. Планировал смешать краски так, чтобы получился оттенок, похожий на выгоревшие светлые пряди. Но получалась грязь, и сколько я ни пытался исправить цвет, становилось хуже. Уродство.

– Ну как там? – спустя… я посмотрел на наручные часы… минут двадцать спросила Лиз. – Сейчас засну. Ты заканчиваешь?

Я глянул на пестрое месиво, сдернул холст и взял следующий. Зарплата официанта в кафе – не те средства, которыми я мог бы разбрасываться, но я отчего-то поверил, что оно стоит того: рисовать сейчас на холсте, как в былые времена. Я старательно водил кистью, прорисовывал и дополнял. Вышло что-то… что-то похоже на то, что я видел на кровати перед собой. Но не похоже на работу художника – отвратительная анатомия, несочетаемые цвета, много клякс и кривых линий. Пятилетний ребенок нарисует лучше.

– Кост… – Лиз прикусила язык и попробовала снова: – Константин, ты извини, но мне пора. Мы сегодня с мамой едем на Розовое озеро, и все это… – Она указала на холсты и краски. – Возможно, это не твое. Ты позвони, если захочешь развлечься. Я в воскресенье уезжаю в Москву.

Она встала, оделась – и юбку нашла удивительно быстро – пригладила волосы, сверкающие золотом, абсолютно не похожие на те, что я нарисовал. Лиз неловко поцеловала меня в щеку и хотела уйти из комнаты, но я схватил ее за запястье.

Не уходи. Не бросай меня. Я все смогу.

– Еще пять минут, пожалуйста, – попросил шепотом.

Ее карие глаза отчего-то напомнили лисьи – хитрые и безжалостные.

– Мне некогда.

Я не ответил и сильнее стиснул ее запястье. Возвышался над ней. Лиз испуганно дернулась, вцепилась в мою руку, чтобы освободиться, но я лишь сильнее сжал ее кожу. Не уходи. Я талантлив. Я могу. Ты так сказала.

Моргнув, я перестал видеть Лизу. Она совсем не похожа на женщину, из-за которой я стал тенью, но я видел Марию.

Смотри, что ты сделала со мной. Довольна?

– Отпусти! – закричала Лиза. – Отпусти! Костя!

Я разжал пальцы, и Лиз потерла слегка покрасневшее запястье. Она смотрела на меня с ужасом. Эмоции… Теперь получится ее нарисовать?

Лиз попятилась к двери и, прежде чем уйти, сказала:

– Ты красавчик, но конченый псих!

Бушующие волны разбивались о скалы, окатывая мое лицо каплями-иголками. Я облизал губы. Соленые. Ночью по прогнозу обещали шторм.

Остро заточенный карандаш коснулся блокнота. Бесполезно. Море лечит? Романтичное вранье! Я размазал по лицу капли, и ранки от бритья защипало. Не понимаю, каким образом меня занесло в Евпаторию. Я терпеть не мог море и в принципе открытые водоемы. Приехал сюда три месяца назад, и ни разу не купался, только сидел на берегу: рассматривал волны, местных жителей, любопытных туристов. Их в городке немало: самый сезон. Я искал вдохновение, но тщетно. «Возможно, это не твое». Слова Лизы застряли в голове острым осколком. Неправда. Я умел рисовать, я знал, как рисовать. Я могу творить! Или… не могу?

– Мишель, аккуратнее! – крикнула девочке-подростку женщина с темными кудрявыми волосами. – Не заходи глубоко!

Девочка, на вид ей около пятнадцати, плескалась в воде. Мишель. Необычное для России имя, а дети бывают жестоки. Надеюсь, ее не дразнят. Для юного возраста у Мишель был задумчивый взгляд. Я попытался нарисовать ее глаза: зеленые, с золотыми крапинками, словно на лугу сверкает солнце. Говорят, глаза – зеркало души, и в моей груди что-то трепыхнулось: вот оно, вдохновение?.. Но карандаш не передал бы цвет, а краски я с собой не взял.

Поэтому изобразил глаза девочки черными, как бездонные колодца. Тьма. Идеальное описание моего таланта. Что держало хрупкую веру? Почему до сих пор не оставил попыток? Через рисование я понимал свой внутренний мир, познавал внешний. Но пора мне двигаться дальше. Выбрать реальность. То, как я повел себя с Лиз, – непростительно. Тьма текла по моим венам, мой дар отравлен, и я мог всерьез причинить кому-то вред.

Я осмотрел пляж, монотонно постукивая карандашом по чистому листу. Уехать бы… Но куда? Внимание привлекли двое мальчишек: они переговаривались, показывая пальцами на Мишель. Сначала я подумал, что они смеются над девочкой, но смеялся только один из них – коренастый и русоволосый. Второй парень, с черными волосами и в очках, поймал мой взгляд, растерялся, покраснел. О, как это знакомо, Дима тоже смеялся над моей нерешительностью, когда дело касалось девчонок.

Я не стал смущать подростка и посмотрел в блокнот. Дима… Ты ведь хотел, чтобы я рисовал, да? Нажимая на карандаш, я рискнул изобразить на листе первые чувства, неловкость, искренность. Вспомнить что-то хорошее, что-то… до нее. В груди свербело, кончики пальцев покалывало. Я хотел рисовать. Я очень хотел рисовать…

Бумага порвалась, так сильно я тыкал грифелем и выводил линии. Черные хаотичные линии. Я смял лист и убрал в карман. Достал сигареты.

Чертова Мария. Ты уничтожила все.

Осень, 2016. Москва

– Я посплю у тебя?

Питер уставился на меня заспанными светлыми глазами. Удивление сменилось обидой, и друг скрестил на груди костлявые руки.

– Тебе тоже привет, Константин. Хрен с тем, что я знать не знал о твоем приезде. Спасибо, что позвонил, обрадовал… Ах, черт, ты же не позвонил, ты просто заявился ко мне домой спустя пару лет молчания!

Я проигнорировал его сарказм и просочился в коридор «двушки». Родной запах масляных красок приятно щекотал ноздри. Монро не изменился, только волос на голове стало меньше, а морщин под глазами – больше.

Он закрыл за мной дверь и съязвил:

– Добро пожаловать.

После встречи с Яной я несколько часов бродил по центру города: мне нравилось, как Москва постепенно погружалась в ночь – улицы становились тише, позволяя представить, что я один в огромном мире. Когда начало светать, я поехал на станцию метро «Новогиреево», наивно надеясь, что Питер Монро никуда не переехал. После моего ухода с Арбата в компанию «Пейнт» я редко общался с Питером, но всегда оставался на связи. До минуты, когда решил сбежать из столицы. А теперь по крупицам возвращал то, что у меня отняли: творчество, город, друга. Также мне не хотелось идти в пустой лофт или, того хуже, встретить там Эдуарда или Марию.

– Я волновался, между прочим, – пробубнил Питер.

От стыда горели уши, но мне нечего было сказать.

Разлука с другом далась тяжело, но я боялся звонить Питеру: наверняка Мария подняла все связи, чтобы найти свою марионетку. Из-за меня Монро мог попасть в неприятности, и я решил не рисковать. Я помнил, на что способен Эдуард Ковалев. Исчезнуть, сменить номер, не оглядываться – лучшее, что я мог сделать. Спустя два года и один закрытый контракт я перестал бояться. В голове прочно поселились слова Яны: «Они не достанут тебя, если ты не позволишь». Не позволю.

Питер смотрел на меня с неприкрытой, но явно напускной обидой. Его тонкие губы всегда улыбались, оттого невозможно разобрать истинное настроение творца. Но в любом случае Монро не умел долго злиться. Отходчивый и добродушный, он проворчал:

– Придурок ты, Коэн.

В ответ я крепко обнял его сутулые плечи. К стойкому запаху красок примешался аромат мыла. От Питера пахло так же, он жил там же. И он все еще был моим другом.

На секунду Монро замешкался, но в итоге обнял меня в ответ, похлопал по спине, тихо добавил:

– Рад, что ты в порядке.

– Я хотел позвонить, – сказал, виновато улыбаясь.

– Не бери в голову. – Питер разомкнул объятия и помахал в сторону кухни. – Операция «Исчезновение из цепких лап Марии» прошла успешно?

– Типа того. Я свободен.

– Ты всегда был свободен, – философски заметил главный сторонник «свободы». – Эта сука уже приходила? Обещала небо в алмазах? Разуйся, Катька меня убьет! – Он указал на смешные тапочки с заячьими ушами.

Интересно, чье это розово-пушистое недоразумение? Питера или Кати? Мысли о девушке, с которой Питер познакомился пять лет назад и все еще был с ней, приятно согрели. Бывает же так!

Монро пошел на кухню вдоль узкого коридора. А я, отказавшись от тапочек, сбросил кеды и босиком прошлепал в ванную. Мыл руки и рассматривал в зеркале самого себя: усталый, но счастливый. Зеленые глаза блестели, двухдневная щетина не раздражала – не хотелось, как обычно, быстрее побриться, ведь ей нравилось, когда я оставлял на лице волосы. Интересно, каким я нравился Яне? Усмехнулся. Никаким, конечно же.

Свернув на маленькую в светлых тонах кухню, я спросил:

– Монро, я был плохим парнем и разбудил тебя?

Он глянул на часы – уродливые золотые стрелки показывали шесть утра – и поставил чайник. Питер рассмеялся, может, вспомнил: когда мы были уличными художниками и жили в одной квартире, он поддерживал мой необычный распорядок дня.

– Ладно, тебя не жалко. Надеюсь, Катя спит крепче.

– Я лег недавно, а Кати дома нет. – Питер выдавил улыбку и разлил по чашкам кипяток. В свою я положил пакетик зеленого чая, сел и кивнул, поощряя продолжать. – Катя опять ушла ночевать к Лене, – вздохнул друг и тоже бросил заварку в чашку. – Сказала, я никчемный маляр.

– Какой раз она говорит это, но все равно возвращается?

Несмотря на разногласия, Питер и Катя оставались вместе. Так выглядит любовь? Вместе, несмотря ни на что. Питер и Катя были взбалмошной творческой парой. Он художник, она поэтесса. И, определенно, они стоили друг друга.

– Сто сорок восьмой, – не оценив моего веселого тона, ответил Питер. Он сел и поерзал на табурете. – Зачем я женился?

– Любовь зла…

– Катя не коза!

– Она вернется. – Я потрепал друга по плечу.

Вспомнил Яну. Вот бы я встретил ее четыре года назад, до знакомства с Марией… Мое сердце тогда было открыто. Я машинально облизал губы, вспомнив бархатную кожу на щеке моей музы. В том поцелуе давно забытая мною нежность, стремление отдавать, а не получать. Оберегать. Любить?

– Опа! Коэн влюбился!

– Что? – Я дернул рукой, чудом не свалив со стола чашку.

– Ага. – Питер ухмыльнулся, он словно по-доброму злорадствовал – и в меня попала стрела Купидона.

Но, к его сожалению, это было не так. Просто сделка. Просто уговор.

– Не в Марию, надеюсь? – уточнил Питер, с хлюпающими звуками поглощая чай. – Второго внезапного исчезновения я не выдержу. Мне, кстати, тут сказали, что в Петербург из Сиднея приезжает владелец картинной галереи… – Монро увидел, как изменилось мое лицо, и спешно добавил: – Он покупает готовые картины и выставляет у себя в галерее. Никаких работ на заказ!

Я неопределенно пожал плечами.

– Он две недели в России, успеешь приехать и показать, на что способен. Если тебя в столице ничего не держит.

– Я подумаю, – ответил уклончиво.

«Ничего не держит?» Я нарисую Яну за пару дней, столько же времени мне понадобится, чтобы попробовать сломать ее барьеры и помочь выйти из зоны комфорта. Мы оба получим желаемое и разойдемся. Или… нет?

Я помотал головой. Пусть Питер был мне самым близким человеком, даже ему я не хотел рассказывать про Яну. Расскажу позже, когда она останется эфемерной тенью, приятным воспоминанием. Сейчас мне казалось, что встречи с Яной – мои сладкие видения обезумевшего от горя художника. И делиться ими я не собирался.

– Так… Зачем ты вернулся? – Питер понял, что я не готов раскрыть тайны своего сердца, поэтому сменил тему. В его вопросе сквозили другие: «Останешься? Или рискнешь испытать удачу в Петербурге?»

Я долго гонял по чашке заварку. Ох, я же постоянно думал о причинах приезда сюда. Когда истек срок контракта и я сел на поезд до Москвы, когда сошел с перрона на Павелецком вокзале, когда пришел в парк и встретил Яну, и когда вновь столкнулся с Марией…

– Константин?

– Они отняли у меня все, – сказал я. – Деньги, заработанные с продажи картин – всех картин, а не только которые я продал от лица «Пейнт». Они забрали мое имущество: квартиру в центре Москвы, дом родителей в деревне, личные вещи Димы… – Горло сжалось при упоминании брата. Я замолк и уставился на сколотую по углам плитку. Вновь заговорил, едва сдерживая дрожь в голосе: – Они забрали все, чтобы погасить неустойку за нарушение контракта. Я свободен, но я… У меня ничего нет.

Питер встал, подошел и положил руку мне на плечо. Слегка сжал, и по моему телу растеклось тепло. Я не один, не один, не один.

– Короче говоря, вернулся повидаться с тобой. – Улыбка получилась кривой, наверняка фальшивой, и на друга я смотрел сквозь размытую пелену. Питер скорчил гримасу, отчего кожа на его впалых щеках натянулась гармошкой. – И я хотел доказать себе, что смогу приехать в Москву с высоко поднятой головой. – Хлопнув в ладоши, я воскликнул: – Представляешь, они приходили ко мне, а я их послал!

Монро одобрительно закивал, но в его голубых глазах я заметил плохо скрытую печаль: он знал, что шрамы остаются. Он знал и кое-что еще, но боялся спросить. Поэтому я тяжело вздохнул и сказал сам:

– Нет, к нему я не ходил.

– А пойдешь? – словно ступая по тонкому льду, осторожно уточнил друг. – Константин, не обязательно вовсе…

– Пойду, – ответил эхом. – Конечно, пойду.

Мы помолчали. Питер сел обратно на табурет и допил чай. Я к своему не притронулся. Потери всегда остаются ранами и нарывают, воспаляются, стоит о них заговорить. Время не лечит. Я вспомнил Яну: мне нужно что-то хорошее в моей жизни. А она – очень и очень хорошее.

– Ладно. Спать пора. – Я поднялся с табурета. – На диван?

Питер кивнул, погруженный в мысли.

Пару часов спустя Питер снова был веселым и бодрым. Он прибежал в комнату, кинул в меня подушку и пропел:

– Коэн, Коэн, открой глазки! Как спалось?

– Издеваешься? – Я размял затекшую спину. – Сам пробовал спать на чудо-диване?

– Я знал, что больше всего ты скучал по моему диванчику! – В словах друга я не уловил сарказма и насторожился. Ему действительно нравится темно-зеленое нечто с выскакивающими пружинами?

Питер быстро забыл про диван, прыгая по паркету в направлении кухни. Монро находился в прекрасном расположении духа, видимо, понял: Катя придет домой, как и всегда.

– Бутерброд будешь? – спросил друг.

– Только кофе.

Я состроил гримасу, будто меня тошнило. Сильнее, чем спать ночью, я ненавидел есть сразу после пробуждения, пусть и в понимании обычных людей мой завтрак наступал во время обеда.

– Очень вкусные бутеры, – прокомментировал Питер.

– Не хочу портить фигуру, – сказал я фирменную фразу Кати. Она кокетничала, ведь худенькая, как самая тонкая кисть в наборе.

Реакция Питера не заставила ждать: в меня полетели зубочистки.

– Ладно-ладно. – Я выставил руки вперед, показывая, что сдаюсь.

– Кретин. – Питер кинул на стол передо мной сомнительного качества бутерброд в целлофановом пакете. Монро скучал по жене и время от времени поглядывал на дверь. Потом брякнул: – Взрослей.

– Не хочу, – ответил я. – Взросление и свобода – антонимы.

– Ох, свобода! Зацепился же! – Питер сел на табурет и принялся разворачивать бутерброд. – Кстати, о вчерашнем разговоре. Колись, почему сомневаешься насчет австралийского коллекционера? Кто она, таинственная незнакомка? – Друг поиграл бровями. – Как зовут? Где познакомились? Давай, расскажи мне, а то Катька придет и будет выпытывать все детали биографии твоей загадочной красотки – уйдешь отсюда к вечеру!

Игнорируя его любопытство, я прошел к подоконнику.

– Что это? – указал на книгу. Темная обложка блестела на солнце. Я прочитал: – Карл Дьютер. «Теория о частицах души». Фэнтези, что ли?

– Научпоп. Это Катя притащила, – махнул рукой Питер. – Забавная книжка. Про то, что у каждого из нас есть с десяток близких нам людей, эдакие частицы одной души, разбросанные по миру. Бывает, судьбы частиц схожи, и чем сильнее, тем лучше люди друг другу подходят.

– Ну и бред, – поморщился я.

Монро чудик, но не думал, что он верит в подобные «теории».

– Вовсе не бред! – горячо возразил Питер. – Вот, смотри, мы с Катей в детстве оба тонули.

– Совпадение, – отмахнулся я.

– Или боишься не найти такого человека? – подначил Питер.

Я закатил глаза. Он любил выводить меня на эмоции, как я мог забыть.

– Не боюсь, потому что никого не ищу. Мне не нужны отношения.

Очередь Питера закатить глаза. И весьма демонстративно.

– Думал, ты наигрался, Коэн. Нет ничего важнее любви. Я видел, как по-идиотски ты улыбался, думая о ней. Так кто же она?

– Никто. – Но ответил я слишком эмоционально для безразличия.

Монро сразу это заметил. Проницательный, мать его.

– Забудь ты уже свою…

– Заткнись, – предупредил я.

– Константин… – вздохнул Питер, – свобода – это хорошо. Очень и очень хорошо. Но ты, кажется, совсем не знаешь, что со свободой делать.

Я выгнул бровь, не понимая, о чем он.

Питер объяснил:

– Ты умеешь бороться за свободу, но понятия не имеешь, как быть свободным. Забыть обиды и идти вперед – вот что есть свобода.

– Закончи свой философский бред, – прорычал я сквозь зубы.

Друг попытался положить ладонь мне на плечо, но я отмахнулся.

– Как лучше хочу, Коэн. Ты мне дорог. И по своему опыту сужу, я стал намного счастливее, когда свободу со мной разделила любимая женщина.

– И где она сейчас? – поддел я. – Что-то не наблюдаю вашу идиллию.

– Мы оба вспыльчивые. – Монро потеребил заусенец на пальце. – Свобода не равно одиночество, Константин. Перестань себя наказывать. Закрытое сердце не приведет к счастью…

– Зато мое сердце не разобьется снова. Посмотрим, что ты скажешь, когда я стану известным на весь мир художником, а ты… останешься здесь.

Питер дернулся, будто я ему вмазал. «Она сказала, я никчемный маляр», – о да, я неплохо уколол его вслед за словами Кати. И ждал взрыва эмоций или банальной драки. Но Питер смотрел бесцветными глазами, они будто речная вода, и мне стало не по себе от его серьезного взгляда.

– Лучше бы ты открыл сердце для той милой девушки, о которой стесняешься мне рассказать. Но ты, Коэн, найдешь очередную стерву, да? Она вновь закует тебя в кандалы и посадит на цепь, как жалкого раба. Истинную свободу тебе никогда не познать. Ты трус.

Меня бросило в жар, следом в холод. Я казался себе смелым героем, ведь смог противостоять прошлому. Смог ведь?.. Но, представив, что снова окажусь в западне, едва смог дышать от ужаса. Нет. Никогда. Ни за что. Жизнь, к которой я стремлюсь, лишена эмоциональных потрясений и наполнена вдохновением – людьми, природой, путешествиями. У меня все получится. И да, я поеду в Петербург испытать удачу.

С Монро мы, бывало, ругались до сорванных связок, поэтому я знал, что мы помиримся. Но сейчас не было ни сил, ни желания выяснять отношения. Меня ждал чудесный вечер. Поэтому я встал и направился к выходу из квартиры. Питер остался сидеть на табурете и смотреть в окно. Он знал: успокоюсь – приду сам. Мы обнимемся и забудем эту сцену.

– Катя вернется, – сказал я. – Всегда возвращается.

На улице я был в отличном настроении. Грела мысль о встрече с музой, вернувшей мне предназначение, и о мире, в котором я давно не был.

Осень, 2016. Евпатория (За три дня до приезда в Москву)

Дверь открылась, впуская в кафе соленый морской бриз. Я поморщился. Надо уезжать. Надоело. Тошнит. Сезон закончился, денег платили мало, одинокие симпатичные туристки приезжали все реже.

– Мы закрываемся через десять минут, – предупредил я, отмывая стол от липкой газировки. Проклятая «Фанта» въелась в дерево.

– Я к маме, она на кухне работает, – последовал ответ.

Кинув тряпку – это бесполезно, проще купить новый стол! – я посмотрел на гостя. Мальчишка поправил очки с толстыми стеклами и сжал лямку рюкзака. Темные волосы подростка растрепались, а его серую футболку с логотипом Guns N` Roses[19] я отметил улыбкой. После попсовых дискотек, так любимых владельцем кафе, у меня уши сворачивались в трубочку, и приятно встретить кого-то с музыкальным вкусом, похожим на мой.

– Садись, жди, – сказал я и вернулся к уборке: теперь переворачивал пластиковые стулья и собирал с пола мусор.

– Спасибо за разрешение, – съязвил паренек. – Что это?

Я нахмурился, а когда посмотрел на подростка, нахмурился сильнее. Он сел за ближайший стол, рюкзак кинул на соседний стул, а сам разглядывал мой блокнот, который я имел неосторожность там бросить.

– Тебе мама не говорила чужие вещи не трогать?

– Это ваше? – нагло ответил вопросом на вопрос. – Мы ж почти знакомы! Я Ксандр, а вас как зовут?

Ну, хотя бы на «вы» обращается.

– Константин.

– Как официально. – Ксандр открыл блокнот и начал шуршать страницами. – Отчество не подскажете?

Терпение стремилось к нулю. Я оставил уборку и подошел.

– Отдай. – Попытался схватить блокнот, но мальчишка увернулся.

Привык держать ухо востро. Точно не единственный ребенок в семье.

– Это мои рисунки, – нехотя признался я. – Были… когда-то.

Ксандр пролистал блокнот от начала до конца. Не знаю почему, но я ему это позволил. Было в мальчике что-то знакомое… желание бунтовать?

– Раньше вы, дяденька, рисовали намного лучше, – сделал вывод он.

Я закатил глаза, а Ксандр улыбнулся во все тридцать два и показал мне язык. Его дурашливое поведение спровоцировало в животе тяжесть. Мне не стать снова таким беспечным. Мне не для кого больше так придуриваться.

Я сел на стул спинкой вперед и положил на нее руки.

– У тебя есть брат? – спросил я, позабыв про блокнот.

– Ага. – Ксандр снова начал листать страницы. – Старший. Жоня.

Я кивнул. Дима тоже старше.

– Жоня? Необычно. А тебя правда зовут Ксандр?

– Это мой творческий псевдоним. У меня будет своя рок-группа. – То, с какой гордостью и уверенностью он говорил о своих планах, одновременно смешило и восхищало. – Классно, дяденька, рисуешь! Но последние картинки чего-то слишком… Жуткие. – Ксандр посмотрел на девочку, которую я увидел на пляже месяц назад, и на черные дыры вместо ее глаз.

– Да, тогда я понял, что мне, видимо, не надо рисовать.

Видимо.

Почему сомневаюсь? Я же решил, что бросил живопись, как вредную привычку… Пальцы пахли табаком, и я сжал их. Расстаться с вредными привычками очень трудно.

– Что за грустная история стоит за таким решением? Девчонка отшила?

Я удивленно приподнял бровь.

– Нет, мелкий. И ты слишком любопытный.

– Я пытаюсь понять, – он поправил очки указательным пальцем, – что за херня может заставить человека отказаться от дела всей его жизни. Потому что это, – он пролистал в начало блокнота, – охренительно круто. Я, например, никогда не брошу музыку. – Он ткнул себя в грудь. – Никогда!

– Ох, мелкий… – Я покачал головой.

Надеюсь, жизнь никогда не сломает юного рок-музыканта, как сломала меня. Не разобьет его мечты. Не заберет искру, горящую в карих глазах золотистым бликом… Мне захотелось нарисовать эти глаза – огромные, восторженные, слегка мультяшные. Но я сильнее сжал кулак.

– Забудь.

– Откуда ты? – Ксандр молниеносно прыгал с темы на тему. – Я тебя в кафе месяца четыре назад увидел. Где ты родился?

– В Саратовской области. Жил два года в Москве, уехал путешествовать. Был то тут, то там… В Евпатории я четыре месяца, ты прав.

– Ахренеть! – Ксандр ударил ладонью по столу, отшиб ее, ругнулся и воскликнул: – Ты променял Москву на это?

– Тут же море… – выбрал я самый банальный аргумент.

– А там Москва!

Ну… Его аргумент тоже банальный – и правдивый. Я когда-то так же думал, что Москва – фабрика грез. Но оказалось, просто фабрика.

– Москва слезам не верит, слышал такое? – Он покачал головой. – Пожевала и выплюнула – вот что сделала со мной Москва.

– И? – не понял Ксандр. – Ты приехал сюда наматывать сопли на кулак? Если мне выпадет шанс переехать в Москву, поверь, я его не упущу. Я уже ползу по направлению к цели. Послушаешь наши песни?

– Наши?

– Я и мой брат – мы типа творческий дуэт. Он играет на гитаре.

Пришлось улыбнуться до боли в мышцах лица, чтобы скрыть боль, сковавшую внутренности в медный обруч.

– Обязательно. Найду на «Ютубе». Ну, – во рту кисло, – мне пора.

– Надеюсь, ты пошел покупать билет в Москву? – Ксандр отдал мне блокнот. – Ты крут в рисовании, дубина. Подумай обо всех тех, кого ты лишил возможности смотреть на твои картины, только потому что зассал.

– А ты мудрый не по годам! – Я рассмеялся.

Забрал блокнот. Пролистал его. Вспомнил десятки восторженных глаз. Не тех, кто покупал мои работы в галерее у Марии. Вспомнил одноклассниц, которым дарил портреты, а они хихикали, плохо скрывая восторг. Вспомнил прохожих: я дарил им рисунки, а они улыбались искренне, счастливо. Вспомнил, как мне самому нравилось рисовать – для себя, для других. И вспомнил, как мои работы нравились брату.

– Будешь в Москве – найди меня, мелкий.

Ксандр победно взвизгнул и захлопал в ладоши. На его ногтях я заметил ободранный черный лак – истинная рок-звезда. Ксандр наклонился, снова поправил очки и, тщетно скрывая ухмылку, сказал:

– Вдруг меня не существует? Ты придумал меня, чтобы вернуться на истинный путь, хе-хе. Благословляю тебя, Константи-и-ин.

Я отвесил ему легкий подзатыльник.

– Ай!

– Ну вот, ты вполне реален. Спасибо за напутствие, двенадцатилетка.

– Мне пятнадцать, – обиженно буркнул Ксандр и потер затылок.

Спрятав блокнот в карман джинсов, я задумался: а правда, какого черта? Контракт прекратил действие, а значит, и влияние на меня. Я могу приехать в Москву, прийти на любимый Арбат или на тот самый мост в парке. Я могу доказать себе, что не боюсь ни Марию, ни «Пейнт». Я свободен. И, кто знает, вдруг найду в столице то, что давно ищу?

– Я в ответ дам тебе совет, мелкий. – Ксандр внимательно слушал. – Будь верен своим мечтам, не прогибайся под других. И… береги брата.

– Саша! А я не тороплюсь, забыла совсем, что ты придешь. – Из кухни показалась полная женщина, Валентина, от нее исходил аромат выпечки и уюта.

– Ну ма-а-ам, я Ксандр! – воскликнул подросток, а когда я в голос захохотал, он насупился и ткнул в мою сторону пальцем: – Ты, Константин, найди музу и перестань страдать херней!

Осень, 2016. Москва

Надо отправить Ксандру открытку. Пришлю ему фотографию Красной площади и подпишу: «Ты был прав, мелкий». Я искренне надеялся, что у Ксандра и его брата Жони все получится. Буду слушать их песни по радио и ходить на концерты в свободное время. Может, и пересечемся когда-нибудь.

Но Ксандр подождет. Сегодня у меня особые планы.

«Привет! Давай пообедаем в моей любимой кофейне?» – написала Яна и скинула второй эсэмэской адрес.

В лофте я переоделся в чистые джинсы и футболку, побрился, накинул пальто и посмотрел по навигатору, куда нужно идти. Спустя полчаса пешей прогулки я стоял у дверей «Монте». Кофейня на первом этаже старинного дома, на углу перекрестка, недалеко от метро «Китай-город».

Интерьер был выполнен в мягких пастельных тонах, играла легкая французская музыка, а симметричные столики наверняка вызвали бы оргазм у перфекциониста. Посетители ели из изысканной посуды, официанты в накрахмаленных воротничках лавировали по просторному залу.

Воровато оглядевшись, я сел за свободный стол. Смотрелся я тут странно.

В отличие от меня, Яна весьма гармонично впишется в атмосферу кофейни. Ее правильные черты лица, аккуратная прическа, элегантный стиль. Мне следовало отыскать в своем шкафу пиджак и брюки или взять костюм напрокат, изучи я получше, куда мы идем. Позвал в свой мир, а сам даже не постарался вписаться в ее привычное окружение.

Но, к моему облегчению, посетителям «Монте» оказалось безразлично, как я одет. Они были поглощены светскими беседами и красивыми на вид десертами. Официант также ничего не сказал, лишь улыбнулся и оставил на моем столе меню. Пусть заведение больше походило на ресторан, я облегченно выдохнул, когда увидел цены: весьма недорого для центра Москвы. Я могу сделать такой галантный жест, как заплатить за свою спутницу.

Я вышел из дома раньше, чем планировал, и, чтобы не сидеть как придурок за столиком с одним стаканом воды, стоял как придурок на крыльце и курил. Затягиваясь сигаретой, анализировал свои эмоции… чувства к Яне. Боялся ли я любви? Нет. Но привязаться к кому-то – да. Это не нужно. Мешает. Я уеду из Москвы и начну заново в пригороде в Карелии, в Европе… Я не знал, куда поеду, и не пускал в голову мысль, что мои картины заинтересуют австралийского коллекционера – слишком самонадеянно. Но знал точно, что мегаполис мне не подходит.

Я вернулся за столик, и через пять минут прозвенел колокольчик. Первое, что меня удивило – точность до секунд (Яна пришла ровно в два, как мы и договаривались), второе – ее внешний вид. Яна последовала моему совету и оделась «удобно»: черные джинсы, белая майка, темно-фиолетовая кожаная куртка и сапоги на высоком каблуке. Я улыбнулся: от шпилек миниатюрная Яна не смогла отказаться. Что же, если ей удобно, я не настаиваю, не на пробежку же мы идем, в конце концов. Волосы моя муза заколола милой заколкой в форме бабочки.

Заметив меня, Яна слегка покраснела, ответно улыбнулась и села напротив.

– Привет, Костя!

– Конст… – Я осекся. Мне не нравилось, когда меня называли Костей. Много воспоминаний. Приятных – так меня звал брат. Ненавистных – Марии было лень выговаривать полную форму имени. Но из уст Яны «Костя» звучало по-особенному, приятно. Мне нравится. – Привет.

– Что-то не так? – спросила Яна.

Я отрицательно помотал головой. Все так. Все именно так, как нужно.

Мы заказали ланч и разговорились, а пообедав, я начал рисовать Яну в своем любимом блокноте. Мою новую знакомую интересовала тема свободы, но Яна спрашивала и обо мне – зачем ей знать что-то личное, если скоро мы навсегда разойдемся? О прошлом я говорил неохотно, о будущем и вовсе помалкивал. Я рисовал с упоением и держал в голове мысль: я уеду, Яна – останется.

Но ловил каждое слово, когда она рассказывала о себе.

Глава 7

Оглядываясь назад, я понимаю,

Что во мне всегда горел огонек.

Я мечтаю, чтобы ветер переменился.

(с) Christina Perri, «Burning Gold»

Яна

Осень, 2014. Лондон (Через два часа после приезда полиции)

Под барабанящий по асфальту дождь я вышла из канцелярского магазинчика. Не открывая зонт и будто назло непогоде, я подставила лицо каплям, пока бежала до машины. Ссадины щипало. В теплом салоне я откинулась на спинку водительского кресла и провела ладонью по лицу, стирая воду. Мокрые волосы прилипли к щекам, а туфли… я рассмотрела их в тусклом свете: безвозвратно испорчены.

Жаль. Мои любимые черные лодочки от «Диор».

Я рассмеялась, и корочка на губе треснула, послав вспышку боли. В уголках глаз показались предательские слезы. Как это глупо… думать сейчас о туфлях, пусть и любимых.

Я скинула обувь и согнула ноги в коленях. Достала из пальто телефон, увидела десять пропущенных вызовов и пару возмущенных СМС от Эрики: ей сложно было поверить, что лучший друг не идеальный мужчина, а сумасшедший игроман.

К сожалению, я тоже поняла это не сразу. Грустная улыбка тронула губы, и кожа вновь треснула, будто напоминая: Доминик вмазал мне кулаком, и обручальное кольцо на его безымянном пальце оставило эту отметину. Любовь – боль. Ирония. Но абсолютно не смешно.

Я смахнула неотвеченные звонки и нажала на голосовую почту:

– Мисс Воронцова, вынуждены сообщить, что на вашем счету не осталось средств. Вы можете обратиться в российское посольство или связаться с близкими для получения материальной помощи. С нашей стороны гарантируем вам безопасность и проживание на время судебного процесса и бракоразводного процесса. Нас уведомили, что вы планируете покинуть Англию, и в вашем случае вы имеете право на дистанционное расторжение брака. Но мы настоятельно рекомендуем вам остаться в Лондоне и выступить на суде…

Я не дослушала и выключила сообщение, едва не разбив телефон о пол автомобиля. «Имею право!» Надо же, я на что-то имею право. Странно осознавать простую истину спустя два года контроля, которого я, оказывается, не замечала – или не хотела замечать? Жизнь казалась мне идеальной картинкой…

Я бросила телефон на пассажирское сиденье.

Нет. Не могу остаться. Воздух словно отравлен, и каждый миллиметр города напоминает, какой глупой и наивной я была. Все хорошее, что произошло в Англии, рассеялось в пыль. Вцепившись в руль, я собиралась ехать прочь, но едва рассмотрела улицу. Дождь – или слезы? – размыли лобовое стекло. Мне надо в Москву! Как можно скорее! Я нажала на кнопку, чтобы дворники очистили стекло, но они не могли справиться с непогодой и слишком медленно ездили по стеклу. Тогда я нажала на кнопку снова, и снова, и снова, пока не заболел палец и я не поняла – бесполезно. Придется ждать, пока дождь утихнет.

Я прислонила ладонь к горлу и сосредоточилась на том, как дыхание поднимается из легких, вырывается наружу. И как воздух, зараженный моим бессилием, загоняется обратно. Я задыхалась, словно в клетке, а не в салоне автомобиля. Но внезапно осознала, что давно заперта на ключ. С первой минуты… секунды знакомства с Домиником. Его глаза нашли мои. В тот миг показалось, что мы созданы друг для друга. Мой английский принц…

Капли били по лобовому стеклу, мешали сосредоточиться. Наверняка в Москве так же дождливо, но там я на своей территории. В безопасности…

Я уставилась на запястье, все еще красное, все еще в синяках. Буду ли я когда-нибудь в безопасности? Чем закончится суд? Его посадят за решетку, я верю. Но Доминик столько отнял у меня… «На вашем счету не осталось средств», – стучало в висках. Все, что оставили родители, все, ради чего они работали. Все кануло в небытие. Было проиграно в рулетку. Красное? Черное? Красное-черное-красное-черное!!!

Сквозь дымку отчаянья пробилась слабая, истеричная радость: у меня осталась недвижимость в Москве, небольшой счет «на крайний случай» и… жизнь. У кошки теперь их восемь. Мысль о том, что у меня есть хоть какие-то средства, уменьшила панику. Что ж, случай действительно крайний. Суммы хватит на пару месяцев, и, уверена, я бы тоже ее потратила, если бы осталась с Домиником. Если бы он попросил меня снова дать ему немного денег. Если бы не совершил непоправимое…

От собственной глупости хотелось рыдать. Мне всегда казалось, что я сильная: из обеспеченной полной семьи, ни в чем не нуждалась, ни в ком не растворялась.

Но встретила его…

Зима, 2013. Лондон

В Лондоне дождливо и зимой. Что за стереотипы? Налейте мне чая, я иду к королеве! Перепрыгивая через лужи, я пыталась найти что-то хорошее в унылом городе. Депрессивный Питер и то лучше. Романтизация Англии слишком переоценена. Надо было выбрать Париж…

– Ох, прошу прощения!

На пешеходном переходе я столкнулась с высоким плечистым блондином. Он смотрел на меня сквозь волнистую челку и улыбался. Обаятельно, харизматично. Напоминал принца из сказок.

Я отмахнулась. Какая банальность – встретиться на улице и влюбиться.

– Здоровья королеве, что у меня или у вас в руках не было кофе, – добавил блондин, когда мы перешли дорогу. Это что-то вроде «Слава богу» на местном диалекте? – Обидно было бы.

Он указал на свой дорогой темный костюм и следом – на мое платье. Я проследила за его насмешливым взглядом и не сразу поняла, почему на розовой ткани больше не появляются новые уродливые пятна. Когда подняла голову, то осознала: незнакомец держал зонт над моей головой. Какой джентльмен. Предусмотрительный. Не то что я: месяц в Лондоне, а зонт забываю. Ну, зонт просто-напросто не влезает в мой клатч!

Я слабо улыбнулась. Ему удалось немного развеселить меня. Словно мне опять нравится флиртовать и смеяться.

Осознав это, я отшатнулась. Нет, нельзя веселиться. Не имею права веселиться после того, что произошло в Москве.

– Предлагаю переждать непогоду в кофейне, – сказал блондин, указав на двери «Старбакса». – Пусть кофе не оказался на нашей одежде, он все равно может стать отличным поводом для знакомства.

Я снова улыбнулась уголками губ. Слегка. Неосознанно.

Мне следовало отказаться. Идти своей дорогой – на собеседование, между прочим. Но рядом с ним… я испытала искорку благодарности. Он позволил мне забыть о прошлом. Он переключил мое внимание. И, буду честна, очаровал. Вцепившись в будоражащее состояние, вцепившись – мысленно – в него, я согласилась. Разве может быть что-то плохое в чашечке кофе? Тем более он правда напоминал мне принца из сказок.

Мой английский принц.

Мой Доминик Картер.

Мой будущий муж.

Осень, 2014. Лондон (Через два часа после приезда полиции)

– Мой кошмар, – добавила я, развеивая дымку.

Доминик будто знал, как со мной обращаться. Что сказать, как посмотреть. Разбитая девятнадцатилетняя иностранка бежала от боли и нуждалась в спасении – вот кем я была. Но в тот момент я думала, что сильная и смелая. У меня все под контролем. И я нырнула в водоворот чувств. Влюбилась, доверилась, растворилась. Я так боялась вернуться в Москву, где все напоминало об утрате. Теперь я понимаю, что просто боялась остаться одна.

Новые воспоминания, реальные, не затуманенные дымкой его чар, приходили вспышками. На пустой улице незнакомого района я пыталась упорядочить разрозненные эмоции. И впервые смотрела на наш брак не через розовые очки, а через лупу. Его предложение «отвечать за бюджет» оказалось желанием контролировать мои финансы. Его идея пожениться – привязать к себе, лишить права голоса, доказать свою власть.

Я застонала, прикрыв глаза. Словно перенеслась в те дни.

– Отпусти! Мне больно!

Доминик огляделся, но люди на банкете всегда заняты своими делами. Они и не заметили, что муж до синяков сжимает локоть своей жены. Или привыкли к подобным сценам? Со стороны мы выглядели как типичные богачи: она капризничает, он пытается ее успокоить.

– Прошу, давай уйдем. – Голос не слушался, дрожь сотрясала все тело. Я попыталась воззвать к здравому смыслу мужа: – Доминик, ты проиграл двести фунтов… Остановись.

Он наклонился, окутав меня ароматом терпкого одеколона.

– Я отыграюсь, – сказал уверенно. – Я всегда отыгрываюсь.

Прежде чем успела возразить, он провел ладонью по моей щеке. Нежный жест контрастировал с тем, что он до сих пор сжимал мой локоть.

Я растерялась. Нет, он все-таки злился: на острой челюсти ходили желваки, а на запястье той руки, которой он удерживал меня, вздулась вена. Вдруг очередной контраст – его спокойный, ласковый голос:

– Ты должна мне, Яна. Ты в моем доме, в моей стране. Мы женаты. Ты дала клятву. Или планируешь бросить меня? Вернуться в Россию?

Оперировал фактами. Бросить? Вернуться в Россию? Мои внутренности сковал лед, когда я представила, что останусь без него. Не могу. Не хочу. Слабо кивнула. Нам ведь хорошо вместе. Что же это я… вспылила. Для Доминика игра в рулетку – не просто способ заработка, а смысл жизни.

Он широко улыбнулся, когда увидел в моих глазах понимание и, наверное, покорность. Отпустил мой локоть так легко, словно и не держал вовсе. Может, показалось? Он приподнял пальцами мой подборок и поцеловал так, что подогнулись колени. Страстно. Неистово. С любовью.

Возможно, он любил меня. Но деньги и власть любил больше.

Теперь. Только теперь, оказавшись на волосок от смерти, я это поняла.

А в то время… Я отдавала ему все. Деньги. Время. Себя.

Чем Доминик мне отплатил?

Я дотронулась до лица: скулы все еще были опухшими.

Чем он всегда мне платил. Два года манипуляций, которых я не видела. Два года изощренных «тепло-холодно», идеальный муж – непредсказуемый тиран. Рядом не было никого, кто сказал бы, что его поведение неправильно. Жестокие слова и насилие, казалось бы, случайное… Снова не в духе. Снова проиграл. Снова расстроен. Я знала женщин, что терпят подобное отношение годами. И я бы терпела?.. Не выкрути он мой инстинкт самосохранения на максимум сегодня ночью.

Откинувшись на спинку водительского кресла, я прикрыла глаза. Хотелось покинуть арендованную машину и собственное тело, настолько глупой и использованной я себе казалась. Жалкая.

Нет. Хватит. Он не стоит ни одной моей мысли, ни один мужчина не стоит.

Я уже позабыла о пакете из канцелярского магазина. Пошуршав, достала тетрадь и ручку. Включила обогрев салона. И под методичный стук дождя протерла лицо салфеткой. На белой ткани осталась тушь и тональный крем. Я рискнула посмотреть в зеркало и едва себя узнала. «Вам следовало бы остаться на ночь в больнице», – мелькнули в сознании слова констебля. Тот милый рыжий парень… Наверное, моя история заставила его вмиг повзрослеть, а также понять, какой сложный путь он выбрал. Круговорот насилия в природе так же очевиден, как и фотосинтез.

Резко отвернув зеркало заднего вида, я едва его не оторвала. Не могу смотреть на свою внешность. Надеюсь, когда-нибудь смогу. А вот на мужчин без ненависти – очень вряд ли.

Я открыла первую страницу тетради в клеточку.

Чистый лист. Мой чистый лист.

Дышать невыносимо тяжело. Кислород в салоне будто исчез, и я поспешно открыла окно, впуская свежий воздух. Лицо обдало прохладой и колючими каплями дождя. Ощутив прилив сил, я поднесла ручку к бумаге.

«Я, Воронцова Яна, – начала выводить на листе русские буквы, – пишу не предсмертную записку, не письмо. – Погрызла кончик черной ручки – вновь вернуться к родному языку не только в мыслях оказалось приятно. Вернуть хоть что-то. – Наверное, можно назвать это сообщение письмом. Хорошо, я пишу письмо самой себе. Многие люди в один миг решают изменить свою жизнь. Я начинаю новую жизнь прямо сейчас».

Среди покупок нашлись два маркера: красный и зеленый. Наверное, продавец положил их в подарок. Открыв колпачок, я написала зеленым цветом цифру «1» и вновь взяла черную ручку:

«1. Бежать из Лондона и никогда не возвращаться».

«Никогда» я подчеркнула красным.

«2. Забыть Доминика и мою жизнь здесь».

Подчеркнула «Забыть».

«3. Строить карьеру и не искать отношений».

«Строить» и «не искать» подчеркнула так сильно, что едва не порвала лист.

Я вновь потянулась к сумке. Пачка дорогих сигарет, зажигалка. Прикурив, выпустила из легких дым – его тут же унес ветер. Сердце билось неровно – мне было страшно? Я предвкушала, надеялась? Докурив, я угомонила сердце. Отныне оно лишь качает кровь.

Я продолжила:

«Тут будет список. Правила моей новой реальности. Дорогая Яна, придерживайся их, и все будет в порядке. Больше никто не причинит тебе боль. Я – твоя Я – не позволю ни одному ублюдку подвергнуть сомнениям твой выбор. Запомни раз и навсегда: мужчины скоты. В твоей жизни для них места нет».

«1. Не влюбляйся», – подчеркнула.

«2. Не доверяй», – вновь подчеркнула.

«3. Не мечтай», – так же.

«И все будет хорошо».

Родители верили, что я добьюсь высот. Они вкладывали все силы, все время и все средства в мое образование. Я не могла их подвести. Почти подвела, едва не разрушив свое будущее.

До боли в челюсти я стиснула зубы. Вырвала пару листов из конца тетради и смяла, вкладывая злость и ненависть в простые механические действия. Думала, что смогу отпустить эмоции, жить дальше… Но, поселившись внутри, злость и ненависть остались. Выжгли хорошее и не посеяли ничего. Оставили безмолвную землю, на ней не зацветут растения, не вырастут плоды. Родители верили, что я добьюсь высот. И я сделаю все, чтобы они мной гордились.

Телефон вновь вибрировал.

«Он очнулся!» – написала Эрика.

Я через экран ощутила ее радость и облегчение. Часть меня, та, что любила Доминика, обрадовалась также.

Наверное, мне следовало радоваться и за свое будущее. С моим – бывшим – мужем все будет нормально, не считая справедливого возмездия за его действия. А со мной?.. Наверное, тоже все будет хорошо. Я исключила любые возможные покушения на мое спокойствие. Правила меня защитят.

В темном небе сверкнула луна, и дождь, словно по волшебству, прекратился. Я вздрогнула. Слишком тихо. Будто я наедине со своими страхами, и никто мне не поможет. Но я откинула любые эмоции. Им нет места в новой реальности. Мне не нужна ничья помощь. Больше не нужна.

Я вытерла испачканные чернилами пальцы о салфетку и убрала тетрадь в сумку, а смахнув сообщение Эрики, занялась тем, что было действительно важно, – купила билет до Москвы.

– Прощай, – сказала городу, Доминику, прошлому – и нажала на газ.

Осень, 2016. Москва

Я долго смотрела на исписанные тетрадные листы. Смятение, которое я испытывала, возвращаясь мыслями в Лондон, сегодня сменилось улыбкой. Я рассмеялась и секунду прислушивалась: смех давно не звучал в стенах моей спальни. А все потому, что случилось непредвиденное: Константин за пару встреч поставил под сомнение отточенные правила. Он – угроза моему спокойствию!

Я закрыла тетрадь и отнесла ее обратно в комод. Идея встретиться со свободолюбивым художником (пойти с ним на свидание?) уже не казалась замечательной. Обед вдвоем, вечер неизвестно где… Да, похоже на свидание. И на те сложности, которых нам бы следовало избегать. Мне следовало избегать.

Я нахмурилась. Придумала невесть что. Накрутилась. Просто встреча, не более.

Ветерок из открытого окна погладил щеку, и я вспомнила поцелуй на мосту. А для Кости?.. Для Кости это тоже просто встреча? Я нахмурилась сильнее, порываясь отменить обед. Страх сковал легкие. Все же трудно отделаться от сравнений нового знакомого с бывшим мужем. Я совсем не знаю Константина Коэна! Вдруг он вспыльчив? Мастер манипуляций? Извращенец, в конце концов! Ему легко удалось убедить меня закричать в парке немыслимый бред. Да, это другое… Да, мне стало легче отпустить ситуацию с работой, но… Доминик тоже производил хорошее впечатление.

Логичные доводы разбивались о приятное тепло, стоило мне представить, что я вновь увижу Константина. С ним мне спокойно. Словно он меня понимает.

До встречи осталось несколько часов, и мне следовало принять решение: либо я выбираю заманчивую неизвестность, либо блокирую номер Кости и существую как раньше – найду новую работу, вновь буду следовать правилам.

Телефон пиликнул, оповещая о входящем СМС.

«Как дела, Янка?»

Я улыбнулась. Ваня. Спросить его мнение?

Я настрочила ответ:

«Все в порядке. Но есть дилемма. Моя жизнь на пути к тому, чтобы измениться к лучшему, но я боюсь… боюсь перемен. Что мне делать?»

Ответ пришел через минуту:

«Не бояться. Ты достойна лучшего, помни это. А еще ты всегда можешь послать к чертям свою новую жизнь и начать другую новую жизнь. Если красавчик-без-имени тебя обидит, будет иметь дело со мной!»

Ха-ха-ха! Ну Ваня! Всегда знает, какие слова подобрать. У меня две подруги, а я выбрала поговорить о личной жизни с другом детства. Не знаю, расскажу ли Насте и Карине про Костю. И вовсе не потому, что не доверяю им, просто не хотелось видеть плохо скрытое разочарование на их лицах, когда мы с Костей выполним свои части сделки и навсегда разойдемся. «О, бедная Яна опять осталась одна». Подруги слишком сильно любили все романтизировать, даже там, где понятие «романтика» совсем неуместно.

Ваня же всегда был на моей стороне. Я вновь поблагодарила судьбу за хорошего друга и пожурила себя за то, что, вернувшись, закрылась и от него.

«Спасибо, Солнцев. Терпишь меня, дурочку. Кстати, вот номер Насти. Она любит настойчивых парней».

Следующим сообщением я скинула номер, не испытывая никаких угрызений совести. Побуду феей-крестной и, уверена, скоро погуляю на их свадьбе.

В ответ получила эмоциональное голосовое: Ваня охарактеризовал свои вопли «победными криками самца». Я расхохоталась и встала с кровати. Все-таки попробую! Рискну изменить свою жизнь. Ведь ничего не теряю, а могу сделать доброе дело: Константин Коэн снова начнет рисовать. Такая радость для мира искусства!

После душа я выпила кофе, накрасилась и озадаченно осмотрела свой гардероб. «Оденься завтра удобно», – попросил Костя.

Легко сказать, а мне гадай, как выглядит мир Константина Коэна и что в его понимании «удобно».

Дальнейшие действия напоминали кадры из комедийного фильма: героиня примеряла и откидывала кофты, футболки, джинсы, платья, крутилась перед зеркалом и недовольно морщила нос. Откуда у меня столько вещей? Я давно жила по распорядку «офис – дом», предпочитая деловой стиль, а в редкие попытки подруг вытащить меня в люди надевала бесформенные свитера и джинсы.

Я заглянула вглубь шкафа: там пылились вещи, которые я несколько лет не надевала. Мне самой сложно поверить, но пару лет назад у меня стоял диагноз «шопоголик в тяжелой стадии». Поставил диагноз, конечно же, Ваня.

Но после приезда из Лондона мне не хотелось быть заметной. Яркая, открытая, брендовая одежда отправилась в благотворительные фонды, в секонд-хенды и на полки подруг, уступив место деловым костюмам, мешковатым кофтам, строгим брюкам. Из клубов и баров я сменила курс на университет: окончила последний курс. И вовсе не из-за любви к учебе – мне нужна была максимальная нагрузка, чтобы не оставалось времени ни на что другое, особенно на болезненные воспоминания. А после окончания учебы Ваня устроил меня в рекламную фирму. Я боялась вновь остаться без средств и много работала. Но вскоре заметила, что и тратить-то не на что, поэтому деньги копились на личном счете. Загруженность по максимуму, отсутствие романтики и путешествий… Стабильность. А радость? Никакой. Все, как я планировала. И вдруг… на мосту знакомство с Константином. Безрассудным амбициозным художником.

Все мои карьерные успехи полетели к чертям, будущее размыто, но я будто освободилась от оков. Странно, нелогично. Вдохновляет!

Я включила песни Милен Фармер[20] и сосредоточилась на поисках подходящей одежды. Ладно, каюсь, со многими вещами я не смогла расстаться. Взгляд задержался на фиолетовой кожаной куртке: косуха выбивалась из ряда строгих блузок и мягких свитеров. Увидев куртку, я моментально влюбилась. Из-за нашивок на воротнике, из-за косой молнии, из-за цвета. И сейчас сразу ее схватила. То, что нужно! Куртка вписывается в стиль Кости: необычный крой кричит о протесте, нашивки прибавляют образу неординарности, а цвет привлекает внимание. Думаю, Коэн оценит.

Губы дрогнули в улыбке: я вспомнила, как кожанка попала в мой шкаф. Много лет назад, когда я училась в школе, фиолетовую куртку мне подарила девушка с прозвищем Русалочка. Ее звали Ари.

Осень, 2010. Москва

– Подожди! – Она обернулась. В карих глазах смирение и немного грусти. Я снова окликнула ее: – Ари…

Давно прозвенел звонок. Мы стояли в пустом коридоре. Я опоздала, а одиннадцатиклассница Арина Тешер[21] идти на урок, вероятно, не собиралась. Она бежала к лестнице, но, заметив, что не одна, сняла с плеч фиолетовую кожаную куртку и вручила мне – девочке из девятого «А», с которой не то чтобы дружила. И я застыла, позабыв про химию и вредную учительницу.

– Ари… Ты не собираешься умирать, правда?

Она посмотрела на свою куртку. Я вытянула руку, чтобы вернуть вещь, но ответом мне было молчание и хмурый прищур, словно внутри Ари разразилась война противоречий. Она мягко улыбнулась. Прощалась?

Я прислонила ладонь ко рту, сдерживая всхлип. Самоубийцы раздают вещи, когда решаются покинуть этот мир. Подобное я видела в сериалах, читала об этом в книгах и всерьез испугалась. Как же так…

– Нет, – несколько секунд спустя ответила Ари. – Умирать я точно не собираюсь.

– Это ведь твоя любимая куртка! Зачем ты ее отдаешь?

Я крепко сжала рукав – дорогой материал скользил сквозь пальцы. Мои родители не бедные и баловали меня, но у Арины Тешер было все: самый новый телефон, самые лучшие бренды. Ей завидовали, но Ари абсолютно плевать. Она вновь подтвердила сей факт:

– Это всего лишь вещь, – усмехнулась. – Пусть куртка напоминает обо мне. О девочке, которая перестала бояться. Прощай, Яна.

Ари спустилась по лестнице. Я побежала следом и с приоткрытым ртом наблюдала, как она перекинулась парой слов с охранником, открыла дверь, вышла на крыльцо. В школу Арина Тешер больше не вернулась.

Ходили слухи, что родители увезли ее в Европу, чтобы дочь училась в элитном закрытом университете. Флаундер и другие ребята пытались разыскать подругу, но Ари исчезла. Она перестала вести социальные сети, никогда не отвечала на звонки и сообщения. В интернете я видела девчонку, безумно похожую на Ари: она встречалась с вокалистом американской рок-группы Grape Dreams. Но вряд ли отец Арины позволил бы ей подобное поведение.

Несколько месяцев не смолкали слухи: что же случилось с Ариной Тешер? Где она? Жива? Счастлива? Особо любопытные вели расследования, по-любительски играли в детективов, например пробовали связаться с группой Grape Dreams и доставали учителей, но никто не воспринимал всерьез любопытных школьников. Все взрослые были уверены: если бы что-то случилось, бизнесмен Александр Тешер поднял бы на уши весь город – или весь мир. Это оказался главный аргумент, разбивающий все жуткие теории. И со временем появились новые сплетни, новые интриги, новые инфоповоды.

Ари стала очередной городской легендой, нерешенной загадкой. Едва ли более интересной, чем ХЗБ[22]. Все в школе забыли богатую девочку, чьи причуды привели к тому, что она исчезла. Возможно, навсегда.

Осень, 2016. Москва

Я никогда не забывала Ари. Сложно назвать наше общение дружбой, но Ари относилась ко мне тепло. Я вспомнила ее смелость, когда приняла сложное решение поставить свою безопасность выше страха остаться одной. Я ушла от Доминика: бежать не стыдно, если иного выхода нет. Или в случае Ари побег был прихотью? Или побега не было вовсе, и она уехала учиться в Европу? Мне не удалось разгадать эту тайну.

Я познакомилась с Ариной, когда влюбилась в ее друга – музыканта Рому, он просил называть его Флаундер. Ари помогла мне влиться в компанию, научила краситься, модно одеваться и танцевать. Роме я, малолетка, так и не стала интересна (думаю, он был влюблен в Ари, поэтому долго искал ее), но то дело минувших дней. Я всегда буду благодарна за доброту, что она подарила мне. Надеюсь, у Русалочки все сложилось.

Я повертела куртку. «Пусть напоминает обо мне. О девочке, которая перестала бояться». Мне тоже пора перестать бояться. Ради Ари, ради Константина, ради… себя.

Магазины, как я жила без вас?! Серьезно! Настроение подлетело до небес, стоило вновь окунуться в мир шопинга. Примерять стильные вещи, заходить в любимые бутики, не бояться быть заметной, не смотреть на цену, а просто наслаждаться! Константин Коэн, что вы со мной творите…

Из своего шкафа я подобрала к куртке свободную белую майку и зауженные черные джинсы. Вдруг я поняла: не хватает подходящей обуви. Думала недолго, схватила ключи и направилась в торговый центр. Кого-то шопинг утомляет, а я заряжаю выбором новых вещей свою энергетическую батарейку. В обувном быстро нашлись ботильоны на каблуках, а к образу я подобрала бижутерию – длинную серебряную цепочку и заколку-бабочку.

Я спешила, сверяясь с часами на запястье. Предложив Косте пойти в мою любимую кофейню, я думала, что смена локации на знакомое место придаст мне уверенности. Но каждый шаг давался труднее предыдущего: невозможно за пару дней изменить установки. Предстоит много внутренней работы, если я всерьез нацелена на успех. А сейчас перепрыгивала трещинки на асфальте и боролась с тревогой. О чем говорить? Как себя вести? Куда мы пойдем после обеда? Как ко мне относится Костя? Мне обнять его при встрече? Позволить поцеловать в щеку? Это по-дружески? Это нормально?

Я пришла вовремя, успокоив внутреннего перфекциониста, и осмотрелась. В кофейне было тепло, и я расстегнула куртку, параллельно изучая зал. Вдруг Костя вообще не пришел? Мысль неприятно кольнула в солнечное сплетение. Поэтому я не смогла скрыть радость, когда увидела Константина за дальним столом. Он барабанил пальцами по деревянной поверхности и смотрел в окно.

Костя побрился, и я вновь могла любоваться его острыми скулами. Волосы Коэн попытался зачесать назад, но непослушные волнистые пряди выбились по бокам и упали на полуприкрытые веки. Костя в задумчивости дотронулся указательным пальцем до губ, и я прикусила свою. Его губы… В прошлую встречу он едва меня не поцеловал. Надо было согласиться?.. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение и слегка растрепав прическу. Фантазия слишком ясно показала, как бы мне понравился этот поцелуй.

Поправив на плече сумку, я подошла к нужному столику.

– Привет, Костя!

Он повернулся в мою сторону и уже привычно улыбнулся левым уголком губ. Вдруг Коэн нахмурил широкие брови. Пробубнил что-то и добавил громче:

– Привет.

– Что-то не так? – Я отступила.

Неподходящий наряд? Зря надела каблуки? Кофейня ему не нравится?

– Все в порядке, – поспешил заверить он, встал и отодвинул для меня стул. – Новый распорядок дня влияет. А ты пунктуальна. Честно говоря, не удивлен, – протараторил он, явно смущаясь, и сел на свое место.

Взъерошил волосы и снял пальто, под которым оказалась белая футболка с принтом: поле для игры в морской бой. Ему шло. Бунтарь, студент, творческая личность.

– Что закажем? – Кивком поприветствовав официанта, Костя открыл меню. – Я не разбираюсь. Давно не был в подобных… кофейнях.

Он будто стыдился своего прошлого – богатого и успешного, полного перспектив и роскоши. Я усмехнулась: отлично его понимаю, ведь также стесняюсь говорить о былых успехах – учеба в Лондоне, работа в престижной фирме… Все, оказывается, не имело смысла.

Откинув грустные мысли, я честно призналась: навернула бы сейчас домашнего борща или съела солянку. Пусть знает, что я тоже простая, обычная, такая же, как и он.

На мои слова Костя сказал: «Я добавляю в твой список окрошку». Вот так-то, утонченная городская леди и современный художник любят славянскую кухню, а не лягушачьи лапки или фуа-гра.

Но в кофейне тихо и спокойно, поэтому мы остались, заказали по тарелке пасты и непринужденно болтали. Костя не обделил вниманием мою кожаную курку: одобрительно кивнул, мол, я угадала, что он имел в виду.

Когда пришло время десерта (блинчиков с вареньем не оказалось, пришлось заказать чизкейк), я осмелилась затронуть интересную мне тему:

– Бросить все… Смело. Зачем ты вернулся в Москву? Искать свободу? – Я мало понимала идеологию «свободы», но стремилась понять, словно и само понятие, и Костя – мой долгожданный спасательный круг.

Коэн поставил чашку с кофе на стол.

– Нет, – ответил и помотал головой. – Я ничего не ищу. И ничего не боюсь. Я нашел свободу. Дело оказалось вовсе не в городе. – Поймав мой взгляд, он пояснил: – В людях, Яна. Дело в людях. Они одинаковы везде, но влияют на нас по-разному. Сегодня, например, я узнал забавную теорию о том, что где-то в мире существуют частички души. – Костя беззлобно усмехнулся. – И я подумал: вдруг ты и есть моя частичка? Поэтому и вдохновила на творчество…

Он замолчал, вероятно, заметив, как я побледнела – кровь со щек устремилась в голову, вызвав головокружение. Эта теория… Я встретила Константина в тот же вечер. Познакомилась с ним. Поверила ему.

Даже если теория и придумана шарлатаном, я не могла отрицать, что мысль «не все потеряно» все же проникла в мою голову и в мое сердце, когда я узнала: существуют люди, предначертанные мне судьбой. Костя, похоже, испытал подобное, узнав о теории частиц. Испытал надежду.

– Итак, – он прокашлялся, – не стоит приплетать географические местности к понятию «свобода» или бесцельно бежать в попытках спрятаться от самого себя, как делал я. Свобода – она внутри. Пусть мне неуютно в Москве, к свободе это не имеет никакого отношения.

Я понимающе кивнула, и Костя замолчал, чтобы доесть чизкейк. Он облизал ложку (весьма сексуально, черт возьми) и спросил:

– Могу… – Он достал из пальто блокнот. – Могу начать?

– О! – Я дернула плечами. – Конечно. Что мне делать?

Константин просиял. Его зеленые глаза напоминали изумруды, у которых зажгли спичку: они вспыхнули огнем вдохновения.

– Ничего не надо делать, Яна. Занимайся своими делами.

– И в телефон могу поиграть?

– Ты играешь в мобильные игры? – Его бровь приподнялась вверх следом за уголком губ. – В какую-нибудь «Веселую ферму»?

Щеки начало печь.

– Нет! Я предпочитаю судоку.

– Понятно. – Костя открыл блокнот. – Ты королева цифр, точно.

– Наверное, мне следует принять это за комплимент?

Коэн усмехнулся, листая страницы. Я покраснела сильнее – почему разговор звучал как типичнейший флирт?! Еще звучал так легко, так правильно…

Я помотала головой. Чтобы отвлечься, тоже посмотрела в блокнот Константина: художник листал быстро, и я видела отдельные элементы. От меня не скрылось, что с каждой страницей линии становились хаотичнее, а рисунки – непонятнее. Но, возможно, он решил поменять технику? Мне, далекой от искусства, и кляксы показались бы шедевром.

– Закажи чайник зеленого чая, – попросил Костя. – Когда я рисую, то забываю обо всем, а тебе наверняка захочется пить. Если нужно отойти, махни ладонью. Я настолько погружаюсь в процесс, что могу тебя не услышать.

Чайник принесли быстро, и я поблагодарила Костю за идею: теперь мне было чем заняться. Я налила полную кружку и рассматривала чаинки на дне. Не смущалась и не смущала творца. Минут через десять, под влиянием любопытства, решилась поднять взгляд.

Костя не замечал ничего вокруг. Склонившись над блокнотом, он создавал плавные линии и меткие штрихи: карандаш будто обладал магией. Но волшебство творил Костя. Черты моего лица приобрели реалистичное сходство, как на фотографии, а недостатки вроде вздернутого носа или нелюбимой родинки под бровью казались изюминками, доказывая: это действительно мой портрет.

Приоткрыв рот, я наблюдала за процессом. Да, Константин Коэн – красивый мужчина, но, занимаясь любимым делом, он был поистине прекрасен. Обнажил душу: уязвим, талантлив. Светлые пряди падали ему на лицо, он сдувал их и зачесывал назад, а его пальцы иногда дрожали. Мелкие огрехи Костя не стирал и не зачеркивал, а дорисовывал, придумывая оригинальные решения.

– О черт! – Он закрыл блокнот, не позволив мне полностью разглядеть рисунок. – Мы опаздываем! – Вскочив, в порыве эмоций он схватил меня за запястье и повел к направлению выхода. – Даня убьет меня, – пробормотал Костя.

Я едва поспевала. Волнение отдавалось в теле дрожью. Или это предвкушение? Или его рука – в моей? Что-то определенно будоражило. Я шла за ним в неизвестность. Безрассудно, искренне доверяла.

Мы дошли до клуба «Грозовой туман». У входа в двухэтажное здание собралась толпа. Костя остановился, чтобы позвонить кому-то, а я едва переборола импульс развернуться и уйти. Озадаченная, рассчитывала на красивый вид с пристани или на поход в художественную галерею. Но клуб… Злая шутка? Откуда Константин Коэн узнал, что для меня значил «Грозовой туман» давно, в прошлой жизни? Я проводила время на танцполе, позволяла незнакомцам покупать мне выпить. Очередная тусовщица с ветром в голове…

– Пойдем? – Костя закончил разговор по мобильному и подал мне руку.

– Я ненавижу клубы, – вырвалось обвинительным тоном.

– Я тоже, – ответил и улыбнулся. – Тут будет рок-концерт.

Константин говорил беспечно, думал, наверное, во мне играет снобизм. Костя не знал, что я вкладывала в слова «ненавижу клубы». Как меня трясло от шума битов, от духоты, от толпы. Все напоминало о роковом дне, когда я из-за подросткового нетерпения потеряла слишком многое.

«Ты не виновата».

Нет. Виновата.

– Яна? – Костя обеспокоенно заглянул мне в глаза. – Прости. Мы можем пойти в другое место…

Я стиснула кулаки. Виновата или нет, не имеет значения. Иногда бежать – это лучший выход. Правильно бежать от людей, которые причиняют боль. Но если боль внутри, то бежать бесполезно. Побег ведет к тому, что груз и дальше тянет к земле.

«Свобода – она внутри», – сказал Костя. Значит, мне нужно найти свободу. Мою, личную. Содрать пластырь и увидеть рану. Позволить ране затянуться. Вот что Константин имел в виду?

– Хорошо. – Я махнула в сторону «Грозового тумана». – Повеселимся.

Рок-концерт! Серьезно?! Коэн точно сумасшедший: на выступлении будем мы и совсем юные парни и девушки! Костя легко мог сойти за одного из студентов, но я… Смеется, точно смеется. На миг я забыла, что сменила стиль. В своих мыслях слишком сроднилась со строгим образом.

Гул голосов вызвал головную боль. Впервые за долгое время я выбралась из дома не на работу или одиночную прогулку, и растерянность сводила с ума. Пришлось часто дышать, чтобы окончательно не впасть в панику. К счастью, в толпе мы не застряли, а сразу направились к дверям. Костя перекинулся парой слов с охранником, а я в то время зябко потирала плечи. Страх сковал тело, мне стало холодно, словно я оказалась в морозильнике.

Закончив разговор, Костя улыбнулся и позвал подойти к нему. Следовать за безумием. Прыгай в нору, Алиса[23]! Шляпник тебя ждет.

– Нас встретят, – объяснил Костя.

– Даня должен нам пиво! – проворчал охранник, но пропустил нас. – Возьмете у Дани билеты.

Константин отсалютовал двумя пальцами суровому парню, и мы оказались внутри клуба. Осталось пройти металлоискатель, и назад пути не будет. Другой охранник поводил по нам прибором. Костя прошел быстро, а около моего кармана прибор взбесился и запищал.

– Покажите, что в карманах, – сказал охранник.

Я вмиг вспотела. Нож. В кармане – мой нож.

– Нет, – с губ сорвался полушепот.

Пальцами я потрогала оружие, от рукояти исходило невидимое тепло. Расстаться с ножом я не могла: там столько людей! Незнакомых. Опасных. Я активно закачала головой. То, что могу кого-то ранить, охваченная ужасом, я не понимала.

– Нет! – повторила.

– Там ключи, наверное… – начал Костя, но охранник его перебил:

– Константин, мы знаем, что ты друг Дани. – Мужчина повел широкими плечами. – Но таковы правила. Извини.

Я посмотрела на Костю, умоляла его взглядом. Не смогу без ножа, не смогу! Коэн развел руками, и мое отчаянье переросло в злость.

– Ты знал? – Ткнула его в грудь. – Ты знал!

Не захотела в парке отдавать нож по-хорошему, отберем по-плохому?

– Забыл. Честно. – Его сожаление подтвердило искренность. – Все будет хорошо. – Костя положил руки на мои плечи и наклонился, окутывая ароматом бергамота, лимона и безопасности. – Обещаю, Яна. Не отойду от тебя ни на шаг. Не дам в обиду. Не оставлю. Я обещаю. – Его пальцы погладили мою кожу сквозь ткань куртки. – Поверь мне.

Я сглотнула ком. Не думала, не анализировала, а позволила впервые за долгие месяцы заглушить рассудок, чтобы довериться чувствам. Он мужчина. Он едва знакомый мужчина. Но доверие к нему напоминает безграничное озеро, в котором я хочу плавать.

Я медленно достала из кармана нож и оставила на подносе.

– Благодарим за понимание. Забрать предмет вы сможете после концерта…

Я не слушала охранника. Перевела взгляд на Костю: он гордо улыбался, и это отвлекало от пустоты, которую я ощутила, оставив своего защитника на подносе. Без ножа любой способен меня обидеть…

Костя ободряюще коснулся моей щеки. Секунду колебался и убрал руку, чтобы крепко сжать мою ладонь. «Не отойду от тебя ни на шаг. Не дам в обиду. Не оставлю».

Мой защитник – не холодное и острое лезвие. Мой защитник – теплый, сильный, пахнет бергамотом, лимоном и безопасностью.

Глава 8

Помоги мне, выложи карты на стол,

Ты моя, а я твой.

Теперь ясно: правила, которые мы создаем,

Они нужны, чтобы их нарушать.

(с) Bon Jovi, «Lay Your Hands On Me»

Константин

Осень, 2016. Москва

На улице я жадно курил, вдыхая вместе с сигаретным дымом осенний воздух, перемешанный с духами Яны: цветочный аромат приятно щекотал ноздри. Искоса я любовался моей музой: она смотрела в зеркальце и красила губы в ягодный цвет, который очень хотелось попробовать на вкус…

Я отвернулся и сосредоточился на экране телефона. До чего мне повезло встретить эту девушку. Она вернула мне самое главное – самого себя. Как жаль, что нам придется расстаться. Но сейчас я не хотел думать о последствиях для моего сердца – то, что я снова мог рисовать, стоило всех душевных страданий в будущем. Внутри клокотало вдохновение, напоминая сотню электрических импульсов.

Докурив сигарету, я обратился к Яне:

– Вызвал тебе такси. Идти долго, – указал на ее обувь.

– Мне? – переспросила, захлопнув зеркальце. – А ты?

А я… Замявшись, я убрал телефон в карман пальто. Уставился на фонарь, под которым мы стояли. Потрескивая, фонарь тускло светил. Наверное, когда-то он был ярким и мог озарить светом половину улицы. Но теперь его света хватало лишь на маленький уголок у входа в кофейню, чтобы создавать по вечерам интимный полумрак. Все же фонарь упрямо не перегорал. Я должен подать Яне такой же пример. Быть ее фонарем.

Но я трусливо ответил:

– Пойду пешком.

Водоемы и автомобили – то, что я исключил из своей жизни. Глубина и скорость – то, что я буду ненавидеть до конца своих дней.

Яна перекинула волосы на одну сторону и склонила голову. Внимательно посмотрела мне в глаза, и я ощутил мурашки по спине. Ей словно доступна связь с космосом, или моя муза умеет читать мысли. Иначе не объяснить, почему она упрямо и уверенно произнесла:

– Я тоже пойду пешком.

– Но…

– Костя, мы идем вместе. Ладно?

Она потянула ко мне руку, а на половине пути прислонила ладонь к своей ключице и почесала кожу ногтями кремового цвета. Хотела приободрить меня? Коснуться? Обнять? Дыхание сбилось до легкого головокружения. Чертовски приятно, пусть она и не довела дело до конца. Тело не обманывает: в первую встречу Яна кинула нож в мою сторону и не хотела, чтобы я подходил близко, а сегодня собиралась дотронуться первой. Доверяла мне.

Я обязан оправдать ее доверие, но…

– Прости, Яна. Я не езжу на машине без острой необходимости с восемнадцати лет.

– За этим стоит история? – В ее вопросе не сквозило любопытство. Скорее… понимание. Она тоже не любит личный транспорт?

– Короткая и грустная история. – Я кинул окурок в урну и указал кивком в направлении метро «Китай-город», чтобы мы пошли по Маросейке.

Даня убьет меня и закопает труп, если не приду на место через полчаса. Поэтому я нервничал, время от времени лохматя волосы: правильно ли я поступил, когда решил не убеждать Яну поехать на такси? Идти на каблуках сложно – по крайней мере, так казалось со стороны. На секунду я представил, что мог бы взять Яну на руки и нести… Усмехнулся, представив, в каком шоке будет моя муза.

Я понял, что зря переживал, когда увидел, как грациозно она лавирует между неспешными прохожими, не сбавляя темп. Пару раз я едва поспевал, спотыкаясь о неровный асфальт. Телесного контакта между нами не происходило, но мы шли рядом, касаясь друг друга плечами. Каждое прикосновение отдавалось приятным теплом внутри.

«Я уеду, я уеду, я уеду», – повторял, как мантру. Пытался выработать иммунитет к излишним – для нас обоих – чувствам.

– Если тебе нужно… поделиться… буду рада тебя выслушать.

Она смотрела на светофор, отсчитывающий секунды до перехода. Красный цвет – нельзя идти. Красный цвет – знак остановиться. Не позволить нашему договору выйти из-под контроля. Она так решила! Я так решил!

– Конечно, – ответил я. Голос отчего-то охрип. – Ты тоже.

Она медленно увела руку вправо, в мою сторону. Дотронулась до кармана пальто. Я, будто случайно, будто так и должно быть, поймал тонкие пальцы моей музы. Слегка, ободряюще сжал.

Яна не выпускала мою ладонь все те двадцать пять минут, что мы шли до клуба «Грозовой туман». Я же думал о том, что наши сплетенные пальцы – идеально собранный пазл.

У клуба Яна растерянно захлопала ресницами, выпустив мою ладонь и стиснув пальцами плечи. Не ожидала, верно? Меня очаровывала ее милая растерянность. Нехотя я оставил Яну, чтобы гул толпы не мешал позвонить Дане: я тут, я приехал, не отдавай мои билеты наглым подросткам!

Когда закончил разговор и вернулся к Яне, она выдала лаконичное:

«Я ненавижу клубы».

Разумеется. Я и не мог представить ее на танцполе. От клубов я тоже не в восторге, но мы пришли не для того, чтобы дрыгаться под электронную музыку диджея и пить коктейли. Рок-концерт – другое дело. Энергетика выступления всколыхнет душу Яны, покажет моей музе, каково быть живой, а значит, свободной.

Не переоценил ли я идею? Яна смотрела на «Грозовой туман», не скрывая ужаса. Побледнела, ссутулилась. Что случилось с тобой, Яна, раз ты боишься всего нового и остаешься в стороне от развлечений? Поиски ответа на этот вопрос – моя цель. Твоя душа необходима мне, чтобы создать шедевр. Но если надавить, возможен обратный эффект – муза закроется в своем коконе, а я потеряю вдохновение. Наверное, я поторопился. Поэтому предложил пойти в другое место. Плевать куда, главное с ней.

Вдруг Яна согласилась и сама потянула меня к дверям клуба. Решительность в ее серебряных глазах окатила меня волной гордости. Нет. Я не поторопился. Но я идиот: забыл о ее привязанности к оружию, и что Яне придется расстаться с ножом по технике безопасности. Она не готова… Я устроил ей шоковую терапию…

И как же я ошибался! Она сильнее, чем я думал. С гордо поднятой головой и едва заметной тревогой – подрагивающим уголком губ – она оставила нож на подносе.

– Куда мы идем? В зал?

В ответ я улыбнулся и повел Яну по коридору, стены которого пестрили неоновыми надписями всевозможных цветов. Вдалеке гремели барабаны: ребята готовились к выступлению. Скоро! Скоро я вновь растворюсь в гитарных партиях и любимых строчках.

Яна вертела головой по сторонам, явно не до конца осознавая, на что подписалась. Чопорная и правильная, как учительница, Яна наверняка терялась на контрасте с публикой рок-группы «Морской бой». Но какие бы эмоции ни бушевали у нее внутри, внешний вид Яны идеально подходил к мероприятию. Яна поняла меня с полуслова, а сочетались мы классно. Я же ощущал себя на концерте как холст на мольберте – идеально.

– Так куда мы идем? – снова спросила моя муза.

Я мог понять ее озадаченность: и толпа, и охрана остались позади.

– Терпение, – сказал я, наклонившись к ее уху. – Нам следует найти кое-кого. Благодаря ему нам не пришлось стоять несколько часов на улице.

Яна отстранилась. Ее вниманием завладел рукав кожаной куртки, а щеки покрылись легким румянцем. Я усмехнулся: держать дистанцию было все труднее. Помнить о глупом уговоре – тоже. На лице Яны по-прежнему тень недоверия, но в глазах блеснуло что-что еще… интерес?

Да! Я на пути к успеху!

Сам я едва сдерживался, чтобы не побежать вдоль коридора, истошно вопя от радости, как мальчишка. Я любил концерты, особенно если на них исполняли мои любимые песни.

– Константин! Мать твою!

У прохода налево показался Даня в черной футболке с бейджиком и в темных джинсах. На его левом ухе висел наушник, а из кармана торчали два билета. Я облегченно выдохнул: дождался!

– Привет, Дань.

Он недовольно похрустел костяшками.

– Пять минут, Костик… – Даня нахмурил русые брови. – И твои билеты полетели бы к другим покупателям!

Он шлепнул меня билетами по лбу и позволил их забрать. Мне повезло: бывший одноклассник Димы работал среди организаторов. И он имел право злиться.

Я развел руками в немом извинении – не объяснять же, что опоздал, потому что был на лучшем обеде в моей жизни.

Даня посмотрел на Яну и присвистнул, словно говорил: понял, понял, не осуждаю.

– Спасибо. – Я вышел вперед, скрывая Яну за спиной. – Буду должен.

– Ну, ты всегда знаешь, чем мне отплатить…

Даня все еще смотрел на Яну, и я сжал ее руку крепче. Какого?.. Даня метнулся взглядом в мою сторону. Вдруг расхохотался:

– Остынь, ковбой! С тебя портрет моей дочки и приглашение на выставку.

Я, судя по жару, покраснел до самых ушей. А Даня потерял интерес ко мне и к Яне.

– Вам направо. Бывай!

Он ушел в противоположную сторону.

– Ага, конечно, выставка, – пробубнил я и повернулся к Яне: – Готова?

– Разве не каждый художник мечтает о своей выставке?

Проклятый Данин язык! Мечтаю, конечно. Но мечтать не вредно.

– Яна, концерт вот-вот начнется. Идем.

– Неудачная попытка, – весело отозвалась муза.

Удалось, значит, поднять ей настроение? Я рад. Надеюсь, дело не в том, что я выставил себя идиотом. Яна поторопилась за мной.

– Покажешь свои работы? Новые работы, – уточнила она. – Ты не ограничишься моим портретом, верно?

Я вспомнил, что скоро уеду в Петербург, а оттуда – куда душа пожелает. Яна не увидит ни меня, ни мои новые работы – если только задастся целью найти их в интернете или… правда в какой-нибудь галерее. Зато Яна будет свободна и, надеюсь, счастлива. Думать о неизбежном всегда горько, и я выдавил что-то между «угу» и «ага».

Билеты проверяли на входе в клуб, но мы зашли через запасную дверь, поэтому вернулись и просканировали штрихкоды, а заодно заглянули в гардероб – я сдал пальто, Яна осталась в куртке. Симпатичная у нее броня.

Мы оказались в концертном зале одними из первых. Яна рассматривала танцпол и барную стойку, плакаты на стенах, неоновую подсветку по углам и сцену, на которой еще не было музыкантов, но горело название группы «Морской бой» – черная надпись с дырами от пуль вместо букв «о».

Думал, Яна взвизгнет от восторга – мне хотелось кричать, настолько круто организаторы концерта преобразили зал. Эффект оказался противоположным: мимолетная веселость покинула ее лицо.

Стоп. Я понял. Дело вовсе не в том, что Яна не любит концерты или толпу. Клуб навевает ей воспоминания… Но какие? Возможно, она поведает мне о своей боли в другой раз. Сегодня я собирался окружить Яну драйвом и помочь ей забыть о призраках прошлого.

Свет погас, зажглись софиты, зазвучал инструментал «Беги» – хита выступающей группы, а зрители стремительно заполнили пространство.

Я повел Яну ближе к сцене, но она коснулась моего плеча, останавливая.

– Константин… – Прожекторы зацепили бледное лицо моей спутницы. – Я не… – Она запуталась в словах и замолчала. Смотрела в пол и кусала губы, смазывая ягодную помаду.

Нет, черт побери. Смазать помаду хотелось мне.

Я зажмурился, чтобы прогнать неуместные мысли. Когда открыл глаза, Яна все еще смотрела с тревогой, будто просила взглядом: помоги. А иначе зачем мы здесь?

Я сделал глубокий вдох и вцепился в плечи Яны, чтобы толпа, волной направляясь к сцене, нас не снесла. Пришлось наклониться, чтобы Яна меня расслышала:

– Музыка – это та энергия, которой тебе не хватает. – Никакой реакции. – Концерт поможет… освободиться. – Губами я ласкал ее волосы. – Ты же доверяешь мне? Я знаю, что доверяешь.

– Самооценка у тебя что надо, – встала в защитную позицию Яна и спросила с вызовом: – Освободиться от чего, Коэн?

– Ты скажешь сама.

Я дал ей время подумать, а сам взглянул на сцену: под громкие овации из-за кулис выбежали четверо парней – участники группы «Морской бой». Я рисовал на Арбате под их живые выступления, а сегодня они собрали солд-аут в клубе. Меня переполняла гордость наполовину с восторгом – мы не общались, но были вылеплены из одного теста: амбициозные творцы. Парни много трудились, выступали на улицах Москвы и добились цели. Глядя на них, я верил, что когда-нибудь тоже добьюсь своего – независимости и признания. Концерт «Морского боя» – одна из причин, почему я остался в столице. И разделить их триумф с Яной показалось правильным решением.

Зал затих в ожидании. Вспышка, фейерверк, спецэффекты. Гитарные риффы смешались с ударными в огненный коктейль. Вокалист, щуплый брюнет с раскосыми по азиатскому типу глазами и открытой улыбкой, поприветствовал толпу – та ответила ему оглушительным визгом.

Яну вдруг повело. Она заморгала, пару раз громко вдохнула, как выброшенная на берег рыба, и, схватившись за горло, бросилась к выходу. Спасло то, что я успел схватить ее тонкое запястье.

– Яна! – позвал я, едва перекрикивая фанатов и слова песни.

«Беги! – кричал вокалист. – Беги, русалочка! Туда, где нет моря! Беги!»

Когда я догнал Яну и прижал к своей спине, то смог расслышать:

– Я не могу…

– Что не можешь? – плавно уводя ее из толпы, прошептал на ухо.

– Не могу здесь находиться! – Она скинула мои руки, когда мы оказались у стены, где могли говорить спокойным тоном.

Яна обняла себя. Прожекторы время от времени захватывали ее лицо, и я видел, что на щеках блестели слезы. Что произошло?..

Она отвернулась и долго смотрела на вокалиста: он пел о девушке, что любила тайны слишком сильно и поплатилась за это.

– Мне нельзя веселиться, – выдавила Яна. – Просто… нельзя.

Ее колотило, словно мы стояли под ливнем. Цвет кожи белее альбомного листа. Яна закрыла лицо руками, впиваясь в волосы до побелевших пальцев.

Секунду я стоял в ступоре. Очнувшись, отнял ее руки от лица и обхватил скулы ладонями.

– Смотри на меня, – сказал мягко. – Смотри только на меня.

И она послушалась, позволяя слезам стекать по щекам, оставляя за собой темные дорожки туши. Яна плакала, а я, загородив от нее и толпу, и вокалиста, позволил выплакать всю боль, которую она, несомненно, носила в своем сердце. Я не знал, что случилось, но готов был разбить вдребезги весь мир, если это поможет моей музе вновь испытать счастье. К сожалению, я мог только гладить ее кожу и быть рядом. С ней. Рядом.

Не думая более ни секунды, я наклонился и поцеловал Яну. Сначала в соленую щеку. Следом в уголок губ – тот снова нервно дергался. Я замер. Будут проблемы. Будут, обязательно. Философия истинной свободы, о чем мне и пытался втолковать Питер Монро, – это делать то, что велит сердце.

Я поцеловал Яну. Нежно, трепетно, аккуратно. Едва касался губами ее губ, боялся спугнуть. Яна призывно открыла рот, дотронулась языком до моего, и слетели все предохранители. Углубив поцелуй, прижал Яну к стене, гладил по щекам, обнимал за талию. Полное доверие подстегивало на безумство, и на пару минут я забыл, где мы находимся.

Только Яна. В моих объятиях. В моей жизни.

Я прислонился лбом к ее лбу и выдохнул:

– На этот вечер откинь все страхи, забудь прошлое, будь со мной.

– Какие страхи? – перебила Яна. Ощетинилась. Развеяла магию момента. – У меня нет никаких страхов.

Она попыталась отстраниться и снова спрятаться в скорлупу.

– Тише. – Я приложил палец к ее губам. Не позволю Яне уйти. Не сейчас. Придется ей слушать со мной рок-музыку и наполняться энергией живого выступления. Мне ли не знать, что изменения всегда даются тяжело. Зона комфорта слишком приятна. – Обсудим все позже. А сейчас… Повеселимся? – Я игриво поцеловал Яну.

Она секунду медлила. Провела ладонью по моему лицу, словно убеждалась: я настоящий, я на ее стороне.

– Не отходи от меня, ладно?

– Мы одно целое, – поклялся я и утянул ее в толпу.

«Частички одной души», – эхом в мыслях теория из глупой книги. Или не глупой? Я отмахнулся. Главное – насладиться каждой секундой!

Я мечтал попасть на концерт Bon Jovi половину своей жизни. Группа не планировала приехать в Россию с туром, поэтому я надеялся когда-нибудь съездить в Америку. Когда-нибудь. Когда стану известным художником. Ха. «Морской бой» разделяли мою любовь к старому року: вторую часть концерта они посвятили трибьюту Bon Jovi, и это стало очередной причиной сказать им: «Да, ребята, вы крутые!»

Когда вокалист попросил… нет, потребовал отрываться на полную катушку, точно копируя поведение Джона Бон Джови, я закричал, как кричал у телевизора под клипы с телеканала MTV в комнате, которую делил со старшим братом. Мы были подростками. Бунтарями в маленькой деревне. Безумно круто, что есть нечто, неподвластное времени, – эмоции, музыка.

Все на концерте знали песни американской рок-группы и запели в унисон. Из последних сил я держался, чтобы не уйти в отрыв, потому что помнил свое обещание и внимательно следил за Яной. Музыка невероятным образом влияла на нее: морщинки на ее лбу разгладились, плечи дергались в такт ритму песни «You Give Love A Bad Name», а на губах сверкала несмелая улыбка. Хм. Любопытство взяло верх над боязнью новых впечатлений? Или энергетика концерта откинула прочь скромность Яны?

Перекрикивая музыку, я спросил:

– Потанцуем?

Яна кивнула.

Как по заказу – романтичная баллада «All About Lovin’ You», и многие на танцполе распределились по парам. Ни я, ни Яна ничуть не смутились медленному танцу – вполне естественно мои руки нашли ее.

Я вывел Яну из толпы и привел к стене, создавая иллюзию уединения. Мы стояли там же, где у Яны случилась паническая атака, но действовали с другими оттенками, с другим настроением. С гребаными бабочками в животе.

Тщетно пытаясь скрыть волнение, я положил левую ладонь Яне на поясницу, а второй переплел наши пальцы. Когда Яна прислонилась щекой к моему плечу, я сделал судорожный вдох. Честно говоря, я пропал.

Мне ничтожно мало известно о Яне, а самое любопытное – ее прошлое – и вовсе оставалось загадкой, не позволяя в полной мере изучить ее душу. Но сегодня это не препятствовало познавать ее тактильно и эмоционально. Отключив эгоиста, который хотел нарисовать шедевр и сбежать, а также все делал ради извращенных благих целей – помочь Яне найти свободу, – я упивался влюбленностью. Трепетное чувство не сжигало мое сердце, как страсть или слепое поклонение, что я испытал, полюбив Марию. Любил ли я Марию? То, что я почувствовал сегодня – абсолютно новое. Неизведанное. Теплое.

Приятно мучила мысль, что скоро все закончится. Горькая и сладкая одновременно, эта мысль помогала максимально насладиться моментом.

– Ты был прав, – сказала Яна, не отстраняясь от моего плеча. Песня давно закончилась, заиграла другая – «Livin’ On A Prayer». Люди опять энергично танцевали и ждали взрывного припева. Яне пришлось прижаться ко мне ближе и встать на цыпочки, чтобы сказать: – Ты поможешь мне?

– Если пообещаешь кое-что.

– Говори.

– Не забирай нож назад. Оставь его тут.

– Как у тебя все просто, – разозлилась, но не отстранилась Яна.

Мы покачивались под музыку, абсолютно не подходящую для медленного танца. Пришлось встать вплотную к стене, чтобы не мешать бушующей толпе. Тут с замиранием сердца я ждал ответа. От него зависели мои дальнейшие действия. Восприняла ли Яна всерьез все, что случилось? Мою попытку помочь ей, наши поцелуи, ее желание измениться? Понятия не имею. Получится ли в итоге помочь ей? Тоже неизвестно. Гарантий примерно никаких. Но тот факт, что я могу остаться ради нее, уже не звучал страшным бременем, а казался забавной авантюрой. Я задыхался в Москве. Но, может, Яна станет моим воздухом?

– Я все-таки заберу нож… чтобы оставить его дома, – сказала она, пропустив вымученную улыбку. – Не хочу носить его с собой.

Что ж, спасибо и на этом. Правда. Огромное спасибо.

Мы вернулись в самую гущу танцпола и оказались у сцены. Яна раскрепостилась: сексуально двигалась в такт музыке, а я поддерживал ее за талию – был каждую секунду рядом. Смотрел то на Яну, то на выступление. Иногда Яна поворачивалась ко мне, и я чувствовал ее дыхание на своей шее – выше моя спутница не доставала. Она смеялась, целовала меня, и я жадно отвечал на поцелуи, касаясь ее талии. А когда ее сладкие губы подпевали вокалисту, я ревновал до невралгии в ребрах, разворачивал Яну к себе и ловил то поцелуи, то звонкий смех. И нисколько не сомневался, что поступил правильно, когда привел мою музу на концерт.

– Последняя песня на сегодня, ребята! «It’s My Life»!

– Теперь твоя жизнь должна походить на эту песню, – кивнул я.

Яна вновь засмеялась – задорно и заразительно. Ее волосы растрепались, кожа блестела от пота; куртка давно висела на ее бедрах, и мой взгляд то и дело задерживался на вырезе белой майки: там собрались бисерины пота.

Сегодня идеально все: песни Bon Jovi, удивительная девушка, дарившая мне вдохновение, и никаких обязательств перед другими людьми. Я счастлив. Чертовски счастлив и свободен.

– Разве это свобода, когда не можешь делать то, что хочется?

Я не сразу понял, о чем Яна говорит, и вопросительно выгнул бровь.

– Давай. Ты же хочешь, Константин.

– Хочу – что?

Она встала на цыпочки, обняла мою шею и коснулась мочки уха:

– К черту, – прошептала и подмигнула мне.

Я расхохотался, вспомнив вечер на мосту. Урок она точно усвоила!

– It’s my life! It’s now or never! – пел я строчки из припева любимой песни. – I ain’t gonna live forever, I just want to live while. I’m alive![24]

– Громче! – потребовала Яна. Она тяжело дышала, захлебываясь эмоциями, танцевала, прыгала и хлопала в ладоши. – Громче, Костя!

– Только с твоим участием, – усмехнулся я.

И в зале стало на два фальшививших голоса больше.

Весна, 2010. Деревня недалеко от Калининска, Саратовская область

– После короткой рекламы мы снова с вами! Это MTV тoп-20, и на пятом месте нестареющий хит «It’s My Life». Согласитесь, отличный девиз?

– Включи уже клип, очкарик! – Дима провел ладонью по темным волосам и кинул в телевизор пустую пачку чипсов. – Задолбал!

– А мне он нравится, классный ведущий, – возразил Костя, поднимая с ковра «Лэйс» с зеленым луком. Знал же, что никто не уберет, кроме него.

– Болтал бы поменьше, мне бы тоже нравился, – махнул рукой Дима. – И попсу реже включал. О, все, началось. Завали!

– Базаришь только ты, – ответил Костя и ловко увернулся, когда брат зарядил в него пустой бутылкой «Колы». – Свин.

Но Дима уже не слышал. Барабаня пальцами по воздуху, он прикрыл глаза и наверняка представлял себя на концерте. Костя знал, что его старший брат с ума сходит по Bon Jovi. Двухэтажный дом сотрясался от музыки, будь то старый кассетный магнитофон, телевизор или динамик телефона. Репертуар Джона Бон Джови слушали все знакомые Димы: соседи (к счастью для братьев, глуховатые тетя Люба и дядя Коля), мужики-коллеги из автомастерской, друзья в гараже и, конечно, дома у его младшего брата выбора не было. Со временем Косте даже стали нравиться песни Bon Jovi, особенно «Always» – в клипе главный герой был художником, и Костя представлял, что также нарисует свою музу. Девочки в деревне, на его взгляд, не особо подходили на эту роль.

– Во! Зашибись! – воскликнул Дима, когда песня закончилась. – Где пульт? Вырубай. Пойдем на машине покатаемся.

– Я уроки не сделал.

– А скучнее отговорку не мог придумать?

– Не хочу… – Костя осекся.

«Не хочу, как ты, работать автомехаником в далекой глуши, поэтому делаю уроки». Но вовремя прикусил язык. После смерти родителей Дима взял на себя ответственность за себя и Костю, и братья жили хоть и скромно, но в достатке.

– Ну, договаривай. – Дима будто все понял, но не злился. Он сверкнул такими же зелеными, как у Кости, глазами. И улыбнулся так же кривовато.

– Мне надо поработать над техникой. Савелий будет ругаться.

– Этот алкаш всегда на тебя ругается, – отмахнулся брат.

– Неправда! Он талантливый художник и многому меня научил…

Дима опять махнул огромной, как у медведя, ладонью, и повел широкими плечами – мол, все понятно с тобой.

– Ужин приготовь, приеду поздно.

Костя насупился: опять изображает главного.

– А ты фары не забудь включить! Вчера… – По позвоночнику змейкой скользнула паника. Костя вспомнил вечер: он рисовал в саду, под тусклой керосиновой лампой, и заметил приезд брата, когда тот выругался, едва не въехав в забор. Дима не садился за руль пьяным, но любил лихачить. – Аккуратнее, в общем. Больница далеко, мне лень к тебе ездить на велике.

– Базара ноль. – Дима потрепал кудри младшего брата. – Повезло тебе с волосами, в маму пошел, – с легкой досадой добавил он. Грубоватые черты старшего брата смягчились при воспоминании о родителях. Дима кашлянул, скрывая ненавистную ему сентиментальность, и зашагал к выходу. – До вечера!

Дмитрий Кузнецов побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. «Когда-нибудь твоя беззаботность приведет к беде», – подумал Костя. В ответ он услышал только веселое пение:

– It’s my life!

Осень, 2016. Москва

– It’s my life! – прокричала Яна, жадными глотками вдыхая свежий воздух. – It’s now or never!

Из душного зала на улицу нас вытолкнули другие фанаты. Осенний ветер остужал разгоряченное тело и красные щеки. Не знаю, как мои, но щеки Яны точно были красными! А в глазах горел озорной огонь. Она выглядела словно пьяная, но пьянила ее… свобода. Яна пела песни, дурачилась и флиртовала со мной. Такой она нравилась мне еще сильнее.

– Мы только что с концерта, – сквозь смех пояснил я застывшему в недоумении прохожему. – Так, – обратился к Яне и помог ей перешагнуть бордюр, – думаю, хватит на сегодня впечатлений. Я закажу тебе такси.

Когда потянулся к телефону, Яна едва не выбила мобильный из моих рук. Я волновался, как бы ей не стало плохо. Да и режим собьется: на часах давно за полночь. Но Яна не беспокоилась ни о своем режиме, ни о самочувствии. Она схватила меня за край пальто:

– Нет! Давай гулять!

– Ты не устала? – указал на ее каблуки.

– Нисколечко! – Яна рассмеялась и грациозно продефилировала вдоль улицы. – Пойдем… – Вновь подошла близко, и я ощутил ее дыхание на своей шее. – Покажи мне что-нибудь новое! Важное для тебя!

– Важное?

Я задумался и наблюдал, как моя муза танцевала вдоль мостовой, будто музыка по-прежнему звучала в ее голове. Хотел ли я расставаться с Яной? Вызывать ей такси? Проводить домой? Абсолютно точно нет. Поэтому подхватил под локоть и сказал:

– Идем. Тебе понравится.

Поляну на холме, заросшую травой и полевыми цветами, я считал третьим лучшим местом в Москве после Арбата и моста в парке. Давно, на вторую неделю в столице, я и Питер случайно оказались далеко от знакомой местности. У нас не было денег оплатить хостел: день выдался дерьмовый, и никто не купил наши картины. Мы слонялись по центру города и дошли до склона невысокой горы. Сами не заметили, как поднялись наверх, занятые спором, где заночевать: на вокзале или в парке. А когда оказались на поляне, замолчали, пораженные видом: вся Москва будто на ладони, а на небе – сотни звезд. Так мы и не заметили, как заснули, – лето сберегло наши задницы от простуды.

И я радовался, что в столице до сих пор остались места, нетронутые людьми. Холм не стал частью каменных джунглей. На поляне даже не поставили лавочку и не накидали мусор.

Подойдя к самому краю, я посмотрел на город, сверкающий сотней огней. Москва никогда не спит. Я глянул с высоты вниз, на кроны деревьев. «Привет, братец», – поздоровался. Хотел добавить что-то еще, но мысли перебил звонкий голос Яны:

– Волшебно! Спасибо, Костя.

Костя. Называй меня так чаще. Тяни «с-с-с», получается сексуально. Позволь мне запомнить твой голос. Он согреет меня одинокими вечерами.

– Костя?

Да. Да. Да!

Я помотал головой, возвращаясь в момент. Свободный. Влюбленный. Радостный. Улыбнулся, и Яна ответила на мою улыбку своей, вызвав несколько лишних ударов сердца. Я смутился и расстелил пальто. Сел и хлопнул по жухлой траве. Яна приняла приглашение, тоже села и вытянула ноги, не боясь запачкать джинсы. Одновременно мы протянули друг к другу руки и переплели наши пальцы.

Мы потеряли счет времени: сидели на поляне, разговаривали, держались за руки и наблюдали, как солнце всходит. Рассвет окрасил город в изумительные розово-алые оттенки, они играли бликами на золотых куполах церквей и серебряной глади высоток «Москва-Сити». Мне тут же захотелось взять холст и краски. Но я подавил импульс, наслаждаясь увиденным. Слишком много времени я потратил, прячась за холстом. А реальная жизнь…

Я перевел взгляд на Яну: она очаровательно щурилась… Жизнь рядом.

Яна неуверенно нарушила тишину:

– Константин… – Ее голос дрожал. Моя муза нервничала и покусывала губы, с которых я давным-давно стер ягодную помаду. – Ответь на вопрос.

– Слушаю тебя.

Яна легла и перекатилась на живот.

– Нет, не слушаешь! – толкнула в плечо.

Я улыбнулся, перехватив ее ладонь. Поцеловал тонкие пальцы.

– Слушаю. Говори.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – Выпалив это, Яна спрятала лицо за темными локонами. – Ох…

Она до сих пор не поняла, что шаблонных фраз от меня не дождется? Я мог ответить прямо, но это не в моих правилах.

Яну явно нервировало мое молчание. Откинув волосы с лица, она смущенно хихикнула. Готов вечно смотреть на ее порозовевшие щеки. Запомню и нарисую.

Я медлил с ответом лишь из-за того, что снова уплыл в свои мысли художника. И нетрудно догадаться, что сама Яна ответила бы на вопрос утвердительно. Или я самонадеян – мне все это говорят.

– Ты ставишь вопрос некорректно, – наконец сказал я. – Спроси сперва, верю ли я в любовь. А потом уже – с какого взгляда.

Яна подняла голову. Легкий румянец стал алым, и все ее лицо покрылось красной краской, доставая до кончиков волос.

– Так ты… – начала она, но я перебил ее смехом.

– Ты и сама долго сопротивлялась! – Я выпустил ее руку, чтобы нежно поправить локон у ее лица. – Верю, Яна. И только в такую любовь.

Мне стало горько. Я отвернулся, сделал вид, что рассматриваю ветвистый дуб недалеко от нас. Тепло внутри начало гореть, вызывая дискомфорт в грудной клетке. Когда я расскажу Яне, что собираюсь уехать из Москвы? Смогу ли рассказать? И смогу ли… уехать?

Лето, 2012. Деревня недалеко от Калининска, Саратовская область

Двухэтажный дом покосился от времени, зеленая краска на стенах облупилась, а светлые занавески потрепались. На крыльце стояли двое братьев: один коренастый, и волосы у него короткие, темные, а второй – худощавый блондин. Осиротевшие пару лет назад, только они и остались друг у друга. Оттого ценили, оберегали их маленькую семью.

Старший брат открыл дверцу лазурной «девятки»:

– Поехали, Костя! Домчим, моргнуть не успеешь! – Он улыбнулся, и в уголках его зеленых глаз появились морщинки. Казалось, парню давно за двадцать, а он всего пару дней назад отпраздновал свои девятнадцать лет. Грубая работа и сложная судьба сделали Диму взрослее и внутренне, и внешне.

– Ага. С поправкой на ветер! – фыркнул в ответ младший брат. Он, наоборот, не выглядел на свои семнадцать. Щуплый, болезненный.

Братья были совсем разные не только внешне, но и по характеру. Константин – тихоня и домосед, любил живопись и терпеть не мог точные науки. Дмитрий – импульсивный, веселый технарь, играл на гитаре, ремонтировал машины, а также был заводилой в любой компании. Кузнецовых объединяла крепкая связь. После смерти родителей братья стали опорой друг для друга: Дима заботился о Косте, позволяя младшему развивать талант художника и не беспокоиться о крыше над головой, а Костя старался оберегать Диму от необдуманных поступков.

– Серьезно, я не доверяю этой тачке. – Плохое предчувствие росло внутри Кости, и он сжимал кисточку до боли в пальцах. – Есть в твоей «девятке» что-то… зловещее. – Костя поежился, вспомнив роман Стивена Кинга о машине-убийце[25].

Дима рассмеялся, проводя рукой по коротко стриженным волосам. Он привык, что брат трусишка – с детства таким был. Для Кости совершить что-то спонтанное равно прыжку с обрыва. А для Димы риск – вся жизнь. Он считал, только если делать что вздумается, можно быть свободным и счастливым. Запрыгнув в «девятку», старший Кузнецов похлопал по соседнему от водителя сиденью и, усмехаясь, спросил:

– А мне ты доверяешь?

– Хм, надо подумать, – скорчил гримасу Костя.

Но его взгляд не потерял серьезность – смотрит как мама. Она всегда переживала за них, а сама…

Дима помотал головой. К черту предчувствия мнительного братца. Всегда в поездках на авто все было хорошо!

А в груди Кости нестерпимо ныло от тревоги. Хотелось схватить камень и разбить лобовое стекло «девятки», и колеса проколоть. Но Костя помнил, сколько труда и любви старший брат вложил в покупку и ремонт машины. Разве будет слушать его, параноика? Никогда, блин, не слушает.

– Костик… – Дима криво улыбнулся. Именно этими жестами Константин Коэн всю жизнь будет выражать эмоции: радость, злость, презрение, обиду, интерес… Но в тот день привычка брата Костю только раздражала. – Точно не хочешь покататься? Мы с ребятами собрались на речку. Там и девчонки будут. Маринка, – уточнил Дима с усмешкой. Прекрасно же знал, что Косте нравится брюнетка-хохотушка. – Тебе скоро восемнадцать, она, наверное, подарок приготовила… – Брат поиграл бровями.

Заманчивое предложение: день выдался теплый, солнечный, а на речке прохладно и пейзажи красивые… Тревога помешала положительному ответу, а слова «Ну ладно, поехали» не смогли вырваться изо рта Кости Кузнецова. Он только сильнее сжал губы.

Дима вздохнул. После смерти родителей братик всего боялся.

– Не хочу и тебе не советую, – упрямо заявил Костя. – Давай пешком пойдем? Я расскажу тебе о своих идеях. Скоро тебя нарисую! Мне Савелий помог анатомию подтянуть. И я нарисовал Марину! Показать?

Старший брат единственный в окружении Кости интересовался его успехами в рисовании и не считал мечты о карьере художника тратой времени, пусть и мало понимал в искусстве. В школе одноклассницы кокетливо хихикали, когда он их рисовал, но другие над юным творцом посмеивались: «Кому нужны твои картинки, Кузнецов, лучше маляром бы шел работать! Брату помогать! Нахлебник». Но Костя не брал во внимание злые языки. Ему хватало и поддержки брата. Костя творил и верил: о его таланте все-все узнают! И локти искусают, завистники!

– Вечером расскажешь и покажешь, – улыбнулся Дима. Он смирился с упрямством Кости, захлопнул дверцу и сказал: – Ну, не хочешь как хочешь. Иди, рисуй. Я буду осторожен. Никогда тебя не оставлю, Костя. Никогда.

Дождавшись от брата неуверенного кивка, Дима включил музыку и выехал со двора. Из магнитолы раздались первые аккорды песни Bon Jovi «Someday I’ll Be Saturday Night».

– Hey, man, I’m alive! I’m takin’ each day and night at a time[26], – заголосил Дима, барабаня пальцами по рулю.

Теплым летним днем Дмитрий Кузнецов улыбнулся в последний раз. И видел эту улыбку лишь его младший брат Константин Кузнецов.

Глава 9

И все шаги, которые привели меня к тебе,

И этот ад, через который я должна была пройти,

Не променяю ни один день ради шанса сказать:

«Дорогой, я влюблена в тебя».

(с) Christina Perri, «The Words»

Яна

Весна, 2012. Москва

Клуб переполнен. Музыка пульсирует, ласкает тело дрожью.

Яне сегодня восемнадцать. А «Грозовой туман» – новый клуб, о котором говорили все в ее школе и, кажется, все в столице. Яна едва сдерживала визг, представляя, как гордо расскажет одноклассникам: «Я праздновала день рождения в „Грозовом тумане“!» Разумеется, расскажет только тем, кто не был приглашен на ее праздник. А таких немного. В выпускном классе модную беззаботную девчонку любили все.

– С днем рождения, Яна! – поднимали бокалы в ее честь подруги.

– Красивое платье, – с завистью подмечали одноклассницы.

– Классные ножки, – пытались флиртовать одноклассники.

Но Яна не смотрела на попытки мальчишек ее впечатлить. Она искала в толпе Флаундера. Рома выпустился в прошлом году, но, возможно, вспомнит про ее праздник? Они все же провели несколько месяцев в одной компании. И Арина Тешер… Вдруг прилетит из Европы, чтобы поздравить? Ари увидит, как Яна изменилась: последовала советам, научилась краситься и танцевала лучше всех в классе.

Но неоновые блики ловили лишь лица ее опьяневших гостей. Яна – самая младшая в классе – единственная, кто сегодня впервые попробовал клубные коктейли. Она выпила несколько «Мохито» и позабыла о горьком вкусе разочарования: Флаундеру на нее все равно, Ари не приехала.

Яна запретила себе грустить в день рождения и присоединилась к подругам – они хихикали над Ваней Солнцевым. Ее лучший друг – единственный не из «золотой молодежи», а обычный парень. Яна познакомилась с ним однажды летом на даче. Сейчас Ваня по-медвежьи косолапо танцевал хип-хоп и катался по полу, как герой фильма «Шаг вперед».

От смеха у Яны заболел живот. Самоирония у друга на уровне!

Она искренне не понимала, почему должна отказаться от вечеринки и провести праздник в семейном кругу, как настаивали родители. Ее не мучила совесть за то, что она впервые нарушила традицию: все дни рождения Воронцовы праздновали вместе. После ужина именинник мог идти по своим делам, например играть с новыми игрушками. В детстве она правда радовалась подаркам и резала торт… Но ей восемнадцать! Она совершеннолетняя и хотела скорее уйти в отрыв: в Москву приехал крутой европейский диджей, и Яна не собиралась терять ни минуты. Скучные светские разговоры с родственниками, подарки, которые ее родители могли позволить и не по поводу дня рождения, банальные поздравления… Клуб – другое дело! Яна не сожалела, что ушла, хлопнув дверью. Целый месяц вместе с подругами она планировала праздник в «Грозовом тумане». Потратила все карманные деньги, скопленные за год, нашла идеальное платье, научилась ходить на каблуках – и променять все на… семейные посиделки? Несправедливо и глупо. Яна не понимала, с чего родители решили, что все будет так, будто ей исполняется двенадцать.

Ругань стояла на весь дом: загородный коттедж был украшен, родственники и деловые партнеры отца приглашены, и вдруг Яна сообщает, что уезжает «пораньше». Зачем ей подарки, поздравления и чертов торт? Она хотела на танцпол. Немедленно! Со своими друзьями!

Мама звонила пару раз, и Яна поставила авиарежим. Разберется со всем позже. Родители слишком любят единственную дочь, они не станут долго злиться. Успокоив себя, Яна наслаждалась праздником.

– Янка! – перекрикивая музыку, позвал Ваня. – Ты чего трубку не берешь?! Они даже мой номер добыли! Яна!

Она отмахнулась от надоедливого друга, а заодно и от родителей. Вот вредные! Порадовались бы за нее! А Солнцев бесцеремонно влез на танцпол между Яной и красавчиком-студентом, кажется, того звали Игорь. Яна двигалась под популярный трек – «We Found Love» от Рианны и Кельвина Харриса – и чувствовала себя взрослой. Голову туманил алкоголь.

– Ва-а-аня, – протянула Яна, позабыв про Игоря. Она обняла друга за широкие плечи и растрепала его темные волосы. – Ты чего серьезный? Не нравится моя вечеринка?

Надув губы, Яна ударила друга в грудь маленьким кулаком. Тот не дернулся и продолжал смотреть на нее с плохо скрываемым испугом. Яна оглядела себя: платье и туфли в порядке. Взяла мобильный, открыла фронтальную камеру – макияж и прическа тоже.

– Эй, – не прерывая танец, обняла одной рукой друга, а вторую, с телефоном, вытянула вперед: – Улы-ы-ыбочку!

Но Ваня смотрел хмуро. Яна обиделась:

– Да что с тобой?! Когда еще на такой тусовке побываешь?

Ваня не ответил. Он выдернул Яну из толпы и повел к туалетам.

– Куда ты меня тащишь?!

– А ты только о тусовках и думаешь! – прорычал сквозь зубы. – Посмотри на себя! Эгоистка!

– Ты обалдел? – Яна отшатнулась, округлив глаза. Потеребила гвоздик в носу. Алкоголь лишил грации, и Яна едва устояла на каблуках. – Ничего не попутал?

– Это ты попутала! – выпалил Солнцев. Он сунул ей в руки свой телефон. – Быстро трезвей. Твои родители попали в аварию. Они в больнице.

Яна застыла, пытаясь осознать услышанное.

– В… в больнице?

– Да. Они поехали за тобой. И… Ну… – Ваня выругался.

С танцпола по-прежнему звучала музыка, пол под ногами вибрировал, звенели бокалы, а ее друзья беспечно веселились. Казалось бы, ничего не изменилось. Но для Яны лучшая ночь вмиг стала худшей.

Осень, 2016. Москва

Снова оказаться в «Грозовом тумане» – изощренная пытка. Видеть те же стены, барную стойку и толпу, на первый взгляд, такую же. Я изо всех сил пыталась злиться на себя. Я заслужила побывать в своем аду. Испытать ту же боль. Отчаянье. Вину. Но музыка… музыка другая – живой звук: гитара, барабаны и хрипловатый мужской вокал.

Прищурилась. Рома? Да, точно. Флаундер. Надо же… У Ромы получилось. Он стал вокалистом рок-группы, как всегда и грезил. Один богатый мальчик осуществил мечту. Одна богатая девочка исчезла. А другая богатая девочка… Я. Что стало со мной?

Легкие сжались от нехватки воздуха, пришлось на мгновение прикрыть веки и позволить толпе качать меня, словно лодку среди непредсказуемых волн. Когда я открыла глаза, то увидела на танцполе восемнадцатилетнюю брюнетку. На ней было вычурное платье, туфли на шпильках и много косметики. Она хихикала, пила коктейли… Мне бы злиться на нее. Ненавидеть. Но я испытывала жалость. Она была подростком. Избалованным. Завистливым. Хотела всем нравиться. Хотела всех впечатлить.

На что она – я – потратила драгоценное время?

Это время я могла провести за делами, которыми бы гордилась и я, и мои покойные родители. Но почему позволила мужчине – пусть красивому, пусть обеспеченному, пусть иностранцу – забрать у меня два года жизни? Нет, четыре. Еще два года я подарила ненависти. Сегодня я тоже собиралась уйти, сдаться, проиграть. Мне не справиться, не изменить былое – с такими мыслями я трусливо ринулась к выходу из зала. Я бы вновь закрылась.

Если бы не его руки и голос.

– Смотри на меня, – прошептал Костя. – Смотри только на меня.

И я смотрела. И думала, как благодарна судьбе за встречу с Константином Коэном. Его жизнь нелегка, но он нашел в себе силы идти дальше. Рассказывать – и показывать – свою философию таким душам, как я, запутанным, сломленным.

Костя рассказал о рок-музыке, о силе живого выступления и о том, что в этот вечер он будет рядом со мной.

Паническая атака отступила. Чувство вины притупилось.

Простить себя – сложно. Дать себе шанс – возможно.

Губы Константина обрушились на мои. Я не думала, что когда-либо позволю мужчине вновь коснуться меня, но поцелуй Кости – самое правильное и приятное, что случалось со мной за долгое время. Я ни на секунду не подумала отстраниться, когда он осторожно, будто пробуя на вкус, целовал и покусывал мои губы.

Я положила ладонь Косте на шею, запустив пальцы в его золотистые локоны. Теплые руки обвили мою талию, расстояние между нами сократилось, вызвав рябь мурашек по всему телу. Из осторожного, наполненного нежностью, поцелуй искрил страстью, а наше сплетение рук и губ напоминало торнадо. Наверное, влюбленность похожа на бушующую стихию: чувства никогда не спрашивают, готов ли ты. Они уносят далеко здравый смысл и вырывают с корнями все сомнения.

– Не отходи от меня, ладно? – попросила я.

Немного поспорив – сложно признать, что нуждаешься в помощи, – я позволила Косте утянуть меня обратно в толпу. Неоновые краски на стенах сверкали в темноте, а прожекторы время от времени захватывали ярким белым светом счастливые лица музыкантов и не менее радостные лица поклонников. Среди них – восторженный Константин. Он крутил головой, забавно растрепав светлые пряди, и жадно впитывал энергетику концерта. Толпа вновь прижала нас друг к другу, и близость горела на коже сотней электрических зарядов.

Наблюдая за происходящим, я вдруг поняла, что перестала проводить параллели с трагичным днем рождения. Меня также не заботило, что на сцене выступал парень из моей школы. Я была просто Яной, а Костя был просто Костей. Мы, как он сказал, одно целое.

Заиграли первые аккорды новой песни – энергичная смесь гитары и барабанов. Посетители концерта завизжали от предвкушения, топали ногами и прыгали на месте. Стоп. Песня… Что-то знакомое… Когда Рома дошел до припева, я узнала «You Give Love A Bad Name». Bon Jovi? Опять эта группа! Любопытство щекотало ребра: почему американские рокеры так до´роги российскому художнику?

Рома скомандовал:

– Пошумим!

И Костя вместе со всеми закричал от восторга.

Но я не спешила поддаваться всеобщему безумию. Сильнее происходящего на сцене меня интересовало, как Константин наслаждается и ловит музыкальный кайф. Думаю, если бы Коэн оказался один среди молчаливой толпы, он бы тоже получал удовольствие, ничуть не смущаясь. Он хотел веселиться, а чужое мнение его не волновало.

Костя поймал мои запястья и помог настроиться на драйвовую волну.

Прикрыв глаза, я засмеялась. Вот что он имел в виду: «На этот вечер откинь все страхи, забудь прошлое, будь со мной». И я приняла музыку – вспомнила, как любила ее раньше. Я перестала бояться, что растворюсь в эмоциях и потеряю контроль. Напротив, музыка дарила… освобождение. Дышать становилось легче, несмотря на духоту в зале. Я сняла куртку, повесила ее на бедра и танцевала, вспомнив, как любила двигаться в ритм, а Костя дарил мне важное чувство безопасности.

Конечно же, в репертуаре любой рок-группы есть баллады. Роме принесли стул, тогда вокалист взял гитару и сел у микрофона. Со сцены в зал пустили легкий туман, свет приглушили еще сильнее, а люди на танцполе разделились на пары.

Костя повел меня от толпы к стене. Нам снова никто не мешал. Парочек в зале оказалось много, и на четыре минуты романтика завладела концертным залом.

Я положила голову на плечо Косте и прошептала:

– Ты был прав. Ты поможешь мне?

Прежде чем спросить, я долго взвешивала «за» и «против». Открыться. Это единственный способ, верно? Найти свободу. Рискнуть жить по-новому. Вернее, снова. Простить ту Яну – беспечную юную девушку. Сначала она потеряла родителей, следом – себя.

Мы не заметили, что песня сменилась, люди перемешались на танцполе, а музыканты снова играли во всю мощь, испытывая инструменты на прочность. Мы стояли там же – обнимались, словно ничего вокруг не было. Костя мне ответил, и я решала дилемму: смогу ли отказаться от холодного оружия? На время концерта я забыла, что у меня не было ножа. Ни разу за концерт я не подумала опустить руку в карман и сжать рукоять.

– …все-таки заберу нож…

Шрамы, полученные в бою, напоминают воинам о былых подвигах. Оружие, в котором нет необходимости, напоминает о внутренней силе.

– …чтобы оставить его дома.

Пусть нож станет свидетелем: я отказалась от желания мстить, идти на поводу у агрессии и выбирать тьму, а значит, отказалась от жалости к себе. В моменты слабости я посмотрю на нож и вспомню, что выбрала иной путь.

Двигаясь в такт музыке, я повела Костю в центр зала, к ликующей толпе. Костя смеялся, как мальчишка, и во весь голос пел свою любимую песню «It’s My Life». Я пела вместе с ним, совершенно не заботясь, что подумают люди вокруг. Я восхищалась Константином Коэном: художника ломали, предавали, использовали, а он оставил позади все плохое и снова стал счастливым. Мне тоже следует перевернуть страницу.

Концерт закончился, но идти домой мне не хотелось. Завтра день без работы! Ура! А послезавтра – еще один! Я засмеялась: пару часов назад увольнение казалось проблемой. Поставить жизнь на паузу – вот что было проблемой. Я бежала по улице, играя наперегонки с ветром и вдыхая полной грудью ночной воздух: он словно стал другим – тягучим, опьяняющим.

– Идем, – пару секунд поразмышляв, ответил Константин на мою просьбу (или требование?) продолжить совместный вечер. – Тебе понравится.

О! Не сомневаюсь! Этот мужчина умеет удивлять.

Мы привычно переплели наши пальцы и, словно согревая пережитые эмоции, шли в молчании. Наверное, Костя вспоминал концерт, а я думала только о сладких поцелуях: воспоминания горели на губах, требуя повторения. Ни секунды я не усомнилась в правильности своего решения – провести время с Константином, довериться ему.

Но… Он серьезно?

Когда мы миновали несколько улиц и остановились у подножия холма, я воскликнула:

– В гору?! На каблуках?!

– Никто не просит тебя идти, Яна.

Я не успела возмутиться и что-либо понять: Коэн подхватил меня на руки, словно я ничего не весила. Какого черта?! Он прижал меня к себе, и его грудная клетка завибрировала от смеха. Разумеется, мой удивленный визг, громкие протесты и тихие просьбы своенравный художник пропустил мимо ушей. Константин ничуть не запыхался и отпустил меня, только когда мы достигли вершины холма, а именно небольшой поляны.

– Родилась в Москве и ни разу тут не бывала, – пристыдил Костя. Он постелил пальто, сел на траву и поманил сесть рядом. – Наслаждайся видом на свой город, – подтрунил Коэн, напоминая, как я пожурила его, приезжего, за презрение к столице.

Но сейчас я не могла и слова вымолвить. Из-за работы в офисе я редко строила маршрут дальше парка у дома. Совсем забыла, как прекрасен «лучший город Земли»[27]. Сейчас Москва оказалась словно на ладони: небоскребы, зеленые парки, река, вереницы машин, что следуют друг за другом по шоссе, а главное – небо. Оно так близко, словно, подпрыгнув, можно дотянуться до темной глади рукой.

Несколько часов мы сидели на пальто Кости и разговаривали, аккуратно обходя тему прошлого – и моего, и его. Казалось, эта поляна – купол, под которым мы спрятались от того, что причиняло боль. Потери. Ошибки. Плохие воспоминания. А мой пульс постоянно учащался, стоило Косте дотронуться до меня или поцеловать, но также душу заполняло безмятежное спокойствие – я на своем месте. Или «со своим» человеком?

Оранжевые лучи солнца окрасил крыши, и я сказала:

– Красиво. Рассвет…

– Рассвет в моем сердце, – добавил Костя.

Я вопросительно склонила голову.

– Когда я встретил тебя, – Константин убрал волосы за уши, и на его впалых щеках засиял легкий румянец, – в моем сердце наступил рассвет. Я жил в темное время суток, я злился на весь мир. Был уверен, что больше никогда не порадуюсь солнцу. – Костя бросил на меня быстрый взгляд. – Спасибо.

Не зная, что ответить, я посмотрела на небо. Мое лицо, наверное, напоминало спелый помидор. Константин пересказал мои мысли, только вместо ночного образа жизни я выбрала прятаться в стенах офиса.

Набравшись храбрости, я спросила, верит ли он в любовь с первого взгляда. Потому что я верила. Сегодня, когда Костя поцеловал меня, я поняла, что снова могу влюбиться. Доминик отнял у меня многое, но, оказывается, не все. Интересно, догадался ли Костя, что, когда я спросила его о чувствах, это было признание? Если мы продолжим в том же духе, я полюблю Константина Коэна вопреки всем своим правилам.

«Ты и сама долго сопротивлялась!»

Вообще-то, до сих пор.

– Вот бы узнать о тебе все, – прошептал он после долгого молчания. Отчего-то его голос сел, звучал хрипло. Костя повернулся и погладил мою талию: – Что случилось с тобой? Как я могу тебе помочь?

Ты уже помогаешь. Но вслух я сказала иное:

– Хочу рассказать тебе обо всем, но…

Я замолчала, не зная, что последует за этим «но», и потупила взгляд.

– Ты не доверяешь людям, – кивнул Костя. – К сожалению или счастью, я тоже человек.

Я коротко усмехнулась. Наверное, боюсь перестать исполнять роль твоей музы, Константин? Показать, что я тоже во многом ошибалась.

– Честно говоря, думаю, мы похожи. – Он лег, повернулся на бок и принялся монотонно рвать траву рядом с собой. – То есть я понимаю тебя. Понимаю, почему ты пытаешься сделать вид, что прошлое не имеет смысла. Но, поверь, имеет. Веду себя как наученный жизнью, но… – Костя поднял взгляд и тихо добавил: – Мне тоже нужна помощь.

– Помощь? Тебе?

– Свобода, – нехотя пояснил он. Лег на спину, подложил руки за голову и уставился на небо. – Я считал, что владею свободой и управляю своей жизнью, но тогда бы меня не терзали всякие мерзкие мысли.

Не понимаю…

Я легла рядом и положила голову ему на плечо.

– Тебе плевать, что о тебе думают. Разве нет?

– Типа того, но… – Его черед замолчать на проклятом «но».

– В моей жизни никогда не было правил. – Я потеребила край куртки. – До восемнадцати лет я творила всякое… Вечеринки, побеги из дома… Статус позволял, а родители слишком меня любили. – Воспоминания о маме и папе встали в горле комом. Я шумно сглотнула, чтобы договорить: – В один момент мне пришлось придумать правила. Целый список.

Костя повернул голову, и мы едва не столкнулись носами.

– Самое время нарушить правила, верно? – Его глаза заблестели, а полуулыбка вызвала приятный спазм внизу моего живота.

Я смутилась, неопределенно дернула плечами и отодвинулась, боясь потерять контроль. А Костя веселился:

– Например, можешь сходить в гости к харизматичному горячему художнику. Говорят, у него дома есть мольберт и краски.

Я ответила:

– К художнику с са-а-амой высокой самооценкой и са-а-амыми чистыми помыслами.

– Понял, неудачный подкат. – Он выставил руки, показывая, что сдается, и притянул меня к себе для поцелуя.

Я оказалась сверху. Так близко мы еще не были. Но испуг сразу исчез, уступив пульсации меж моих ног и учащенному сердцебиению.

Черт побери. Я поспешила скатиться на пальто, пока не наделала глупостей, а Константин не заметил – или не стал смущать. Он осторожно погладил пальцами мою шею.

Я первая потянулась к его губам, пытаясь унять почти физическую боль. Долгое воздержание? Да, верно. Всю вину за испорченное влагой белье спишем на отсутствие в моей жизни секса.

Интересно, испытывает ли Константин сексуальное влечение ко мне? Или муза в его понимании – бесполое существо? Или я ему не очень-то нравлюсь? Да, испытывает. Нет, не бесполое. Да, наверное, нравлюсь. Ответы нашлись сразу, стоило мне нечаянно прижаться вплотную к его телу и ощутить твердость в джинсах. Ладно. Один-один.

– Вызову тебе такси? – хрипло спросил Костя, восстанавливая сбитое дыхание. Похоже, он долго обдумывал вопрос, раз спросил так неуверенно. Он объяснил: – Становится холодно. Даже для твоей крутой кожаной куртки.

Склонив голову, я долго смотрела на загорелое лицо Кости. Он, раскрасневшийся, взлохмаченный, казался сексуальнее, чем когда-либо. Мысли о шутливом предложении пойти к нему домой витали в воздухе огромным восклицательным знаком. Не пугали. Не оскорбляли. Что бы я ответила, если бы мне предложил пойти в гости другой мужчина? Я бы отказалась и убежала. Но Костя… Он…

– Яна?

– А к тебе? К тебе мы можем пойти?

Он забавно растерялся: приоткрыл рот, тихо усмехнулся, взъерошил волосы на затылке.

– Да… Конечно. – Помог подняться и накинул свое пальто мне на плечи. Утонув в его аромате и тепле, я едва расслышала фразу: – Обещаю, ничего такого…

– Пешком, верно? Но сначала персональное такси вниз с холма. – Я взяла Константина за руку и потянула его за собой, мысленно добавив:

«А вот я не обещаю».

Глава 10

Однажды ночью я стану луной,

Которая взойдет над тобой

И зальет светом,

И укроет все твои раны.

Однажды ночью я стану звездой,

Которая упадет к тебе

И утонет в моей бездонной любви,

И наполнит твое пустое сердце.

(с) Christina Perri, «One Night»

Яна

Осень, 2016. Москва

Лифт остановился на шестнадцатом этаже, но мы продолжили путь наверх по шаткой металлической лестнице. Я ничего не понимала. Куда? На чердак? На крышу?

Константин не выпускал мою ладонь из своей, посмеиваясь над тем, как озадаченно я крутила головой из стороны в сторону. Каблуки проваливались в дыры на ступеньках, и Костя вновь предложил понести меня на руках, но я ответила вежливым отказом. Чересчур много близости, мое либидо сходит с ума.

– Прошу. – Коэн остановился на последней ступеньке и указал на большую, почти во всю стену, дверь из поржавевшего металла.

– Там твоя квартира? – недоверчиво уточнила я. – Или… мастерская?

– Все вместе.

Он снял с моих плеч пальто, чтобы достать из кармана ключи. На этаже нет соседей! Паника привычно схватила за горло, и я попятилась. Костя повернулся, выглядел расслабленно, от художника будто исходили волны спокойствия. Я медленно выдохнула.

Константин послал мне улыбку, вставил ключ в замочную скважину, повернул несколько раз и потянул дверь в сторону – та с жутким грохотом откатилась.

– Нашел укромное местечко.

И чему я удивляюсь… Все гении ненормальные!

Костя шагнул в темноту, а я засмеялась:

– Ты Карлсон? Живешь на крыше!

– Да, малыш.

Костя распахнул шторы, впуская в квартиру мягкие лучи золотистого рассвета. А повернувшись ко мне, осекся. Краска покинула его лицо.

Побледнев, Костя забормотал:

– Я не… Я имел в виду второго героя… из мультика…

Приятно, что он уважает мои границы, но, наверное, мы перешли на другой уровень? Ласковое прозвище меня точно не обидит.

– Все в порядке, – заверила я. – Привидение с мотором.

Костя оторопело кивнул.

Его квартира оказалась лофтом. Пыльным, захламленным, но уютным лофтом. Стены покрыты белой краской, пол из темного дерева. Слева от входа расположена кухня без перегородок, она соединялась со спальней. Комната-кухня обставлена скудно: пара столешниц, барная стойка, табуреты, плита, холодильник. Две деревянные двери (в ванную и… на крышу?). По комнате-спальне разбросаны вещи: холсты, кисточки, листы, палитры, бутылки из-под вина, одежда и постельное белье. Широкий матрас заменил кровать. На полке, прикрученной к стене, я увидела фотографии в рамках, раритетный проигрыватель и внушительную коллекцию пластинок группы Bon Jovi.

– Моя гордость. Достались от брата. – Костя заметил, что я разглядываю пластинки, и робко спросил: – Ты разочарована? Я не ждал гостей, мне незачем делать уборку… – Он покраснел и начал собирать по полу носки и рубашки, хрустеть альбомными листами и греметь бутылками.

– Это доказывает, что у тебя не было плана заманить меня сюда.

Облегченно рассмеявшись, Костя кинул пальто на край застеленного пледом матраса. Я последовала его примеру – положила на матрас свою куртку: ни прихожей, ни вешалок в квартире не наблюдалось. Витал стойкий аромат масляных красок, пахло также сигаретами с гвоздикой и немного вином.

– Поставить музыку? – Костя направился к холодильнику и достал две бутылки слабоалкогольного пива.

– Рано же… и пяти утра нет.

– Мой сосед снизу оценит, – последовал ответ, и в голосе Кости отчетливо слышалось злорадство. Не хватало закадрового жуткого смеха и адского пламени.

– Давай помолчим, – предложила я.

Мы сели на матрас, чокнулись бутылками, выпили.

– К-хм… – Костя разглядывал этикетку, а я разглядывала его, все сильнее изумляясь: случайная встреча на мосту в корне изменила мою жизнь.

Если в молчании и была неловкость, то я ее не ощутила. Уютное молчание – главная проверка на совместимость (не считая совместного быта, конечно). Спокойствие рядом с Костей дополнялось трепетом увлеченности, подкрепляя мою уверенность в правильности безумных поступков.

Костя извинился, отошел в ванную, а я поставила бутылку на пол и прогуливалась по квартире. Вниманием завладела полка с фотографиями. В первой деревянной рамке – снимок мужчины и женщины. Они стояли на Красной площади, и на вид им было не более тридцати лет.

«Наверное, его родители», – подумала я и сразу заметила сходство. У мужчины такая же кривоватая, но обаятельная улыбка, зеленые глаза, впалые скулы… а у женщины – светлые волнистые локоны.

Я поставила рамку на место и взяла следующую: Костя в дутом ярком пуховике. Это сейчас он предпочитает стильное черное пальто, а там, наверное, лет в пятнадцать, был по-мальчишески угловатым и трогательным, как птенчик. Тонул в пуховике, щурился от вспышки. Рядом с Костей стоял темноволосый парень, явно старше. Ваня позавидовал бы физической форме этого бугая. Сначала я подумала, он друг Кости – уж слишком парни непохожи, но улыбка… слегка кривоватая, левый уголок выше. Брат?

– Что ты делаешь? – Ровный голос как удар молотка.

Я застыла. Стыдливый жар вызвал испарину на лбу.

– П-прости.

Костя молча взял рамку из моих рук и долго смотрел на фото, спрятанное за пыльным стеклом. Я боялась вдохнуть и до боли искусала щеку. Я все испортила. Он прогонит меня, накричит, ударит. И я понимала, что заслужила его гнев: Константин не разрешал мне копаться в его личных вещах, лезть в его душу. К тому же я не спешила открывать свою.

Но Костя ответил спокойно:

– Все нормально. – Он провел по стеклу пальцем, стирая дорожку пыли, и поставил рамку на место.

Константин посмотрел на меня, и в его глазах читалась не злость… боль. Она до краев наполнила зеленые радужки. Я словно смотрела в свои глаза. Господи… Как я могла подумать, что он способен причинить мне вред? Любой адекватный человек не стал бы кричать и ругаться из-за подобного.

Костя сел на матрас и похлопал ладонью по темному пледу.

– Я просил тебя рассказать о себе, Яна… Но мне следует начать, да?

Оставалось неопределенно дернуть плечами. Насколько уместно мое любопытство? Имею ли я право…

Костя потянул меня к себе на матрас. Когда мы сели рядом, уже привычно взявшись за руки, он заговорил:

– Что хуже: когда тебя недолюбили в детстве или перелюбили?

– Перелюбили? – уточнила я. – Это… невозможно.

Коэн начал издалека, и мне было совсем непонятно, чем закончится разговор. Я словно балансировала на грани: в любой момент беседа рискует принять агрессивный оборот… Нет. С Костей разговор выйдет из-под контроля из-за искренности, и мне придется ответить тем же. Мне захочется рассказать ему о себе. Вот это действительно страшно.

Костя лег на матрас, заложил свободную руку за голову.

– Ты говоришь «невозможно перелюбить», потому что перелюбили тебя, богатая девочка, – сказал без упрека.

Отрицать было глупо, и я кивнула.

– Тебе все доставалось легко, Яна. Ты жила беззаботно. Ты не ценила то, что у тебя есть… до определенного момента.

Костя снова сел напротив меня, скрестил ноги. Если он и хотел спросить, что это был за момент, то не решился. Я оценила его тактичность.

С детской непосредственностью и уверенностью в своей правоте он заявил, вздернув подбородок:

– Я не верю в такую тебя. Не верю, что ты была настолько плохой, как думаешь о себе. – Он сидел близко, его дыхание щекотало мне губы. – Яна?

Я нервно дернула уголком рта и задала вопрос:

– А недолюбили, значит, тебя?

Я сменила тему, и выражение лица Кости тоже изменилось, помрачнело. Он достал из кармана джинсов пачку сигарет и закурил. Предложил мне, но я отказалась. Пару минут Костя молчал, затягиваясь сигаретой и выпуская на волю белый дым. Я терпеливо ждала.

Затушив окурок о край маленькой черной пепельницы у кровати, Константин начал рассказ:

– Родители любили моего брата сильнее, чем меня. – Он говорил тихо, но каждое его слово, наполненное болью, казалось глубоким порезом. – Да, понимаю, я необъективен, но… Для них Дима был идеальным сыном. Его математический склад ума им ближе, понятнее. Я ревновал. А когда они умерли – утонули в озере, – мы остались с Димой вдвоем. Мой брат, он… жил, понимаешь? Его было за что любить. Он ничего не боялся. А я прятался за холстом…

Костя отвернулся, шмыгнул носом. Когда он снова заговорил, то звучал еще надломленнее:

– Бывало, Дима отдыхал в гараже с друзьями и девушками. Он играл на гитаре, чинил автомобили, танцевал под Bon Jovi… Я смотрел на его жизнь через маленькое окошко, а потом убегал к себе в комнату и рисовал… рисовал… Его жизнь. Дима звал меня, хотел познакомить с компанией, хотел, чтобы я понял: смерть наших родителей трагична, но не ставит крест на настоящем. Но я отказывался.

– У тебя было увлечение, любимое дело, – неуверенно возразила я.

Сложно поверить, что смелый, неунывающий, амбициозный Константин Коэн чего-то боялся и жил в тени старшего брата.

– Конечно, я общался с людьми, но только с целью найти идеи для своих картин. Я до сих пор так делаю, честно говоря. И познакомился с тобой… тоже из-за этого. Нарисовать твою душу.

Он мельком глянул на меня, вероятно, ожидая обиды, но я кивнула. Мы оба собирались использовать друг друга. Хорошо, что не вышло.

Костя заговорил вновь:

– Я встречался с девчонками, но ради их тел на моих холстах. Мне было плевать на брата и его увлечения, на друзей, девушек, учебу. Меня все устраивало, но ведь я не жил. Так, существовал. Знал, что Дима всегда прикроет мой зад: обеспечит едой и крышей над головой.

– А Дима? Что он думал?

Я сразу пожалела о бестактном вопросе, но Костя задумчиво потеребил край своей футболки и ответил:

– Мы не были близнецами, но брат понимал меня с полуслова. Не пытался увлечь наукой, не заставлял зубрить математику и не требовал, чтобы я нашел подработку. Он принимал меня таким, какой я есть, и верил… Он действительно верил, что у меня все получится.

– А ты…

– Я не верил. Ни себе, ни ему.

Щеки Коэна раскраснелись, и я прислонила к ним свои холодные ладони, чтобы Костя успокоился и смог продолжить.

– Мне казалось, Дима просто хочет быть лучшим… Чтобы даже с небес родители гордились им, а не мной. Какой я был придурок!

Костя вырвался из моих рук, встал, вцепился в волосы.

– Тот день… Дима разбился на машине, а я в то время сидел в комнате и рисовал. Его портрет.

Наши истории оказались схожи, и мне следовало рассказать свою, чтобы ему стало легче, чтобы Костя знал: я его понимаю. Но сначала пусть выскажется. Проживет старую боль. Наконец отпустит. Неправильным казалось тянуть одеяло на себя. Возможно, я первая, кто слышит его наполненное чувством вины откровение.

– Я в последний раз взмахнул кистью и закончил портрет Димы, тогда-то и раздался телефонный звонок. Я не верю в интуицию, но в тот момент внутренний голос кричал: «Не отвечай!» Но я, разумеется, ответил…

Костя вздрогнул, сел обратно на матрас и крепко стиснул мою ладонь. Мы держались за руки и будто вросли друг в друга, две сломанные ударами судьбы детали. Костя шумно вздохнул и продолжил:

– Я плохо помню тот вечер. В голове крутились две мысли: Дима погиб, и я мог погибнуть вместе с ним. Но я выбрал остаться дома и рисовать. Дима уговаривал меня поехать на речку, а я отказался. Ему тоже не следовало ехать… Брат любил свою машину, но я считал лазурную «девятку» произведением сатаны. – Костя мягко одернул руку и до красных полос потер ладонями лицо. – Яна, понимаешь… Я знал: что-то случится. Знал, но ни черта не сделал! – Его голос сорвался на хриплый крик.

Ранее монолог художника напоминал аккуратные мазки грустно-нейтральным цветом, то теперь краски потемнели, сгустились.

– Ты не виноват, Костя.

Но я отлично понимала: трудно заглушить чувство вины. Оно грызет изнутри, как червь яблоко. Оно нашептывает: ты мог бы изменить все… После истории Кости я будто со стороны взглянула на свою трагедию. Не взбунтуйся я, не убеги в клуб, мы бы поехали в коттедж вместе. Удалось бы предотвратить аварию? Или я бы погибла вместе с родителями? Смог бы Костя спасти брата? Или он стал бы второй жертвой лазурной «девятки»? Я не знала. Никто не знал. Но психика решает справиться с потерей так: возложить вину за произошедшее на свои плечи.

Повезло? Случай? Ты уверена? Нет. Все из-за тебя.

Я твердо ответила – и себе, и Косте:

– Неизвестно, получилось бы изменить то, что произошло. Представим, ты уговорил бы Диму не ехать в тот день на речку. Но завтра? Он бы все равно сел за руль своей машины.

Мои мама и папа. Они бы воспользовались автомобилем в любой другой день после моего праздника. Возможно, судьбой им было уготовлено погибнуть, а мне – остаться. Бессилие не должно приводить к самоистязанию. Бессилие помогает отпустить то, на что повлиять мы не в силах. Все мы играем по правилам Вселенной.

Но Костя не слушал. Он помотал головой и воскликнул:

– А вдруг Дима специально врезался в тот грузовик, чтобы я начал ценить жизнь? Чтобы я сделал хоть что-то?! Я подготовился к поступлению и уехал в Москву.

– Останься он жив, ты бы все равно поехал поступать, верно?

Костя озадаченно подергал нитку на футболке.

– Ну… – Он замялся. – Да. Поехал бы. И Дима обещал перебраться в Москву.

– Значит, Диме незачем было напоминать тебе о ценности жизни. Брат любил тебя.

Мои мама и папа тоже любили меня. Да, в тот вечер они злились. Да, дорога была скользкой. Но… Они бы никогда не оставили меня намеренно.

На глаза навернулись слезы, и я быстро потерла веки.

– Ты права, Яна. Но я был разбит. Я не прошел конкурс в художественное училище… – Костя замолчал, словно ему перестало хватать воздуха. Прокашлявшись, провел ладонью по волосам и тихо добавил: – Я развеял прах брата на том холме. Постоянно думаю: гордился бы мной Дима? Когда я работал в «Пейнт», то верил, что гордился бы, но… Я все потерял. Все заслуги, все успехи… Все.

– Или освободил место для чего-то нового? Для настоящего искусства. Для… – Я осеклась, едва не сказав «любви». – Прости себя, Костя. – Мои губы нашли его. Я выдохнула: – Двигаться дальше – единственное, что мы можем.

– Мы?

Я сильнее прижалась к его губам. Кого я пыталась утешить – Костю? Или восемнадцатилетнюю Яну, когда ее родители попали в аварию? Скользкая дорога, недовольный моим поступком отец.

«Он не справился с управлением», – сказал врач, когда я в идиотском дизайнерском платье, на каблуках и с блестками по всему лицу прибежала в больницу. На мой вопрос, когда я смогу увидеть маму и папу, меня повели в морг – опознавать трупы. Ваня держал мою руку. Рыдания душили мое горло. Скользкая дорога, верно. Злость на непутевую дочь? Скорее всего. Роковая случайность? Судьба? Наверное, наверное… Я могла быть в той машине, и, глядя на мертвых родителей, я мечтала оказаться в той машине. Погибнуть. Но я… Я…

Я жива. Руки Кости обнимали мою талию, вернув из тумана воспоминаний. Долгий диалог двух израненных душ – частиц одной души – и Костя рывком усадил меня на свои колени. Я жива. Дышу, смотрю, влюбляюсь?..

Губы Константина обрушились на мои поцелуем, смыв все сомнения. Костя целовал меня иначе. Не так, как на концерте или на поляне, или минутой ранее, а страстно и отчаянно, цепляясь за меня, за нас.

И я целовала Костю, словно от нашей близости зависела моя жизнь. Я отгоняла прочь страхи и сомнения. Призраки прошлого сгорали в пламени, что разгоралось от прикосновений Константина Коэна.

Он дотронулся до голого участка кожи между поясом моих джинсов и краем майки, параллельно проводя дорожку горячих поцелуев по шее и подбородку. На секунду Костя замер, проверяя, как я отреагирую. Но я в ответ запустила ладонь под его футболку: потрогала твердый пресс, поерзала на коленях. Мы дышали в унисон: неровно, сбивчиво. Я думала, что мое тело будет пугливо сжиматься и напоминать о болезненных отношениях. Зря боялась. С Константином все было иначе, словно впервые. Он бережно, неторопливо касался моих бедер, талии, спины. Я нуждалась в новых приятных воспоминаниях и провела свободной ладонью по грудной клетке Кости, сминая его футболку в кулаке. Хотелось избавить его и себя от одежды, чтобы скорее соединить наши тела воедино.

Его пальцы коснулись моих ребер и поднялись выше, к затвердевшим соскам. Вдруг Костя замер. Он прекратил целовать мою шею и отстранился. Диалог глаза в глаза. Зеленые и серые. Немой вопрос: ты уверена?

Приятно, что ему не все равно. До мурашек восхитительно, что он чуткий, решительный и хочет того же. Меня. Нас. Его бережное отношение ко мне, а также страсть между нами или более сильные чувства – что-то из этого испепелило мои страхи. Я смело кивнула и потянула наверх его футболку.

Костя поднял руки, и через мгновение в лучах теплого солнца я увидела его загорелые плечи, рельефный пресс, светлую дорожку волос у края джинсов… Бедра сжались, стоило посмотреть на его ширинку, выпуклую от возбуждения. Костя лег на плед, позволив мне управлять ситуацией, и я наклонилась, чтобы провести языком по его коже – мышцы подтянутого пресса сократились, а с губ Кости сорвался сиплый стон.

Коэн вдруг снова сел и заключил мое лицо в свои ладони:

– Яна, я должен сказать тебе…

– Потом. – Я помотала головой. – Все потом.

Слишком долго я ждала именно его. Не идеального, но созданного для меня. Ничто не казалось столь правильным, чем наша близость.

Костя секунду колебался, и вновь припал к моим губам, покусывая их с особой нежностью. Следом за его футболкой на пол полетела моя майка и лифчик. Голую кожу обдало мурашками. Я инстинктивно прикрылась.

– Ты совершенство, – сказал Константин, перехватив мои ладони. Прижал их к своим ключицам и добавил: – Ты шедевр.

Я сидела на его коленях, поэтому в полной мере чувствовала, как он возбужден. Зеленые глаза потемнели, а эрекция посылала электрические заряды по моему телу: я поерзала, и мы синхронно застонали. Казалось, еще секунда, и я взорвусь.

Торопливо расстегнув ремень его джинсов, я потянула за молнию. Та девушка, что дремала без ласки, очнулась и хотела принадлежать именно этому мужчине.

Константин уложил меня на плед и навис сверху. Медленно провел ладонью по моим ногам от лодыжек до бедер. Расстегнул пуговицу, снял джинсы. Осыпал поцелуями мои бедра. Я горела от нежной пытки и едва помнила, как дышать. Мои пальцы зарылись в его светлые пряди.

– Секунду. – Костя отвернулся, вытащил из пальто бумажник, открыл его и достал конвертик с презервативом. – Я не готовился, если что. – Он кривовато улыбнулся, и у меня свело низ живота.

– Иди сюда, – попросила я.

Слившись в поцелуе, мы избавили друг друга от нижнего белья.

Аккуратно лаская пальцами мой клитор, Костя медленно сводил меня с ума. Он надел презерватив, но не спешил действовать. Да, мое прошлое наполнено болью, но… Я готова. Мне надоело бояться. Мне нужно, чтобы он наполнил меня.

Поэтому я коснулась его твердого члена и направила к своим раздвинутым бедрам. Член скользнул в лоно, и я приглушила свой крик очередным поцелуем. Впилась ногтями в его плечи. Прижалась сильнее, обхватила ногами его торс. И совсем скоро движения приняли неистовый темп. Константин Коэн – истинный художник. Он смешивал в своих действиях нежность и страсть, как смешивал на палитре краски.

Меня разбудили лучи яркого солнца. Застонав, я прикрылась подушкой, но панорамные окна не оставили ни единого шанса вернуться в сладкие сновидения. Тогда я приподнялась на локтях и огляделась: Костя сидел на табурете в одних пижамных штанах, пил кофе из пластмассовой чашки и смотрел в телефон. Влажные волосы он зачесал назад и казался чертовски сексуальным. Впрочем, как и всегда.

Заметив, что я проснулась, Костя поставил чашку на барную стойку, подошел и коснулся губами моего виска. Получилось… естественно, будто мы начинали так каждое утро.

– У тебя есть маска для глаз или что-то вроде? – недовольно спросила я и указала на окно. – Невозможно спать.

– Обычно я закрываю шторы… Но мы были слишком заняты.

Костя поиграл бровями, а я зарделась. Точно, несколько часов мы изучали друг друга, позабыв о мире вокруг, и отключились после почти суток без сна.

Константин указал на барную стойку:

– Кофе и пицца – не завтрак мечты, но ничего другого у меня нет.

Завернувшись в простыню, я встала и обняла его, вдохнув аромат мыла, лимона и бергамота, исходивший от загорелой кожи. Хотелось сказать, что мое пробуждение в лофте – самое счастливое за много лет, поэтому любой завтрак в компании своенравного художника идеален. Но я растеряла все слова, глядя на Костю с незнакомыми чувствами, от которых трепетало сердце и с лица не сходила улыбка. Вместо признания я поцеловала Коэна в шею, в щеку и, наконец, в губы.

Он ответил на поцелуй, и мы едва снова не оказались в постели. Но мой желудок настойчиво требовал еды, и Константин дал мне кусок пиццы. Я поблагодарила, села на табурет и пару раз откусила, пока Костя кипятил чайник и наливал мне растворимый кофе.

Скованности после совместной ночи между нами не было, мы флиртовали, говорили о всякой ерунде и много смеялись.

Покончив с завтраком, Костя щелкнул пальцами, тем самым сообщив, что в голову ему пришла гениальная идея. Ее он и озвучил:

– Раз ты здесь, могу я нарисовать тебя? Честно говоря, у меня есть мечта. Когда я увидел клип «Always» от Bon Jovi, то мечтал повторить сюжет в реальности, со своей музой. Только финал у нашего клипа будет другой.

– Заинтриговал, обязательно посмотрю на «Ютубе», – кивнула я и хитро улыбнулась: – Ты уже рисовал меня в кофейне, но не показал.

– То был набросок. – Коэн поморщился, обесценив свой труд. Типичный перфекционист. – А сегодня я возьму в руки палитру и впервые… – Он прокашлялся. – Впервые буду рисовать на холсте, не вспоминая то, что меня уничтожило. Буду испытывать только благодарность и…

– Что?

– Влюбленность.

Пару секунд я смотрела в горящие от восторга глаза Кости. Ну как ему отказать? Да и зачем? Я вернулась на матрас, а в голове барабанило его «влюбленность». Он… признался мне в чувствах? А что испытывала я? Сердцебиение, будто я на марафоне по бегу, все сказало за меня.

Никогда прежде я не видела более счастливого человека, чем Константин за любимым занятием. Он засуетился, исчез из виду и вернулся с холстом в руках. Под мышкой Костя держал чемоданчик, вероятно, с красками, а в руках – палитру.

– Раздеваться необязательно, – сказал с усмешкой, когда я потянулась к простыне. – Мне в первую очередь интересны черты твоего лица, но… – Коэн загадочно замолчал.

– Но?

– Я был бы не против.

В самодовольного художника полетела подушка.

– Рисуй! – отчасти приказным, отчасти обиженным тоном воскликнула я и проворчала: – Извращенец.

– А я думал, моя муза раскрепощенная…

– Твоя муза отлично метает ножи, – напомнила я.

– К моему счастью, ее рука дрогнула.

Хихикнув, я вспомнила нашу первую встречу. Ему удалось. Удалось доказать мне, что я снова могу доверить свое сердце мужчине.

Я накинула на плечи теплый плед. В Москве дали отопление, но в окна лофта задувал сквозняк. Костя же словно не ощущал холода: творцом завладело вдохновение, и весь его мир сузился до размеров холста. Константин стоял посреди комнаты в пижамных штанах и водил кистью, иногда обмакивая в подходящую краску на палитре. Из-за мольберта выглядывали его широкие плечи и золотистые пряди, а когда Костя бросал на меня внимательный взгляд, по моему телу расходились волны жара.

Сначала я подумала, что не смогу высидеть долгое время в одной позе, но увлеченность передалась и мне: я не заметила, как пролетело время. Только я увлеклась не портретом, а художником. Прокручивала в памяти его историю и восторгалась: уверенный в себе мужчина, оказывается, переживший семейную трагедию мальчик. Одинокий, разбитый. И сильный. Несмотря на удары судьбы, он не сдался и помогал другим. Мне.

– Спасибо.

– А? – Костя выглянул из-за холста. – Ты что-то сказала? – Волосы прилипли к его лбу, впалые скулы чуть покраснели. Он облизал пересохшие губы, и я с трудом подавила желание вскочить и поцеловать его.

– Нет-нет. – Я отмахнулась. – Ты закончил?

– Набросал кое-что. – Костя отвел глаза.

– Покажешь? – Я откинула плед и, придерживая рукой простыню, направилась к художнику. – Мне интересно увидеть!

Но Костя на полпути поймал меня в объятия.

– Не закончил, – мягко сказал он. – Скоро покажу. Обещаю.

– Ах ты! – Я шутливо начала колотить его по спине. – Тогда я ухожу!

– Куда? – Константин закинул меня на плечо и понес обратно к матрасу. – Муза выполняет все прихоти художника, если вдруг ты забыла. – Он скинул меня на постель и навис сверху. Принялся целовать, отвлекая внимание, электризовать мою кожу прикосновениями. – Сейчас моя прихоть – сделать тебе очень приятно… – Его ладонь скользнула под простыню.

Ох, черт….

– Иди, дорисуй. – Я выпуталась из его рук. С трудом сдерживая смех и желание поддаться мягкому натиску, встала и гордо вздернула подбородок. – А мне нужно в ванную.

Пусть знает, какой упрямой я могу быть!

– Пять минут, коллега. – Костя указал на левую дверь и вернулся к холсту, а я, подхватив нижнее белье, пошла в указанном направлении.

В маленькой ванной я приняла душ и надела белье: мне нравилось, как медленно Константин снимал с меня лиф и трусики… Я собиралась скорее вернуться к нему и повторить самую горячую ночь (утро?) в моей жизни.

Причесывая пальцами волосы, я мысленно предвкушала новый день: куда мы пойдем, что будем делать. Например, я покажу Косте еще пару любимых кофеен или познакомлю с Ваней, или расскажу подругам – пусть искренне за меня порадуются. Свободное время не пугало, теперь я могла провести эти часы с Костей. Свобода… Я ей наслаждалась.

На цыпочках я вышла из ванной с целью накинуться на Костю с крепкими объятиями и страстными поцелуями, но затормозила.

Незнакомый мужской голос гремел из динамика:

– Коэн, ты, короче, это… решил? Коллекционер приехал в Петербург. Напомню, он даст грант на выставку талантливому художнику. – Голос звучал из динамика мобильного телефона. – Перевожу на язык идиотов: Коэн, грант достанется тебе! Ставлю на кон все кисточки. Ты должен поехать!

– Петь… – Я выглянула из-за двери ванной: Костя одевался, поэтому говорил с собеседником по громкой связи. Он просунул руки в рукава белой хлопковой рубашки и нетерпеливо сказал: – Я планирую уехать на природу. В Карелию. А Петербург… Мне и показать коллекционеру нечего. Я также не хочу менять один большой город на другой.

– Коэн, Петербург – не Москва! Коллекционер из Сиднея – не Мария! – отчаянно воскликнул некий Петя. От его жалостливого тона у меня зазвенело в ушах. – Не упускай шанс, придурок! Я купил тебе билет.

Костя закончил застегивать пуговицы, фыркнул, поднял голову.

Наши глаза встретились.

– Ладно… – бросил он в ответ собеседнику, не отводя от меня взгляд. Ну, скажи этому Пете, что ты никуда не поедешь, что встретил меня! – Спасибо, Монро. Созвонимся.

– Ой, иди ты…

Гудки рвали тишину несколько секунд, пока Константин не дошел до телефона и не закончил звонок. Теперь тишина ощущалась физически: комом в моем горле, дрожью в пальцах, ударами моего разбитого сердца.

– Ты… уезжаешь?

Это не причинит мне боль. Не причинит! Между нами сделка. Была.

Мой голос сорвался:

– Ты сказал бы? – Вопрос перемешался с предательским всхлипом. Я подняла глаза к потолку, чтобы слезы заливались обратно. Добавила сдавленно: – Или просто бы исчез?

– Я не решил еще… – Он осекся.

– Нет. – Я коротко рассмеялась. «Планирую уехать на природу». – Ты все решил.

– Яна…

– Карелия, да? Надеюсь, тебе там понравится. – Быстро подбирая с пола вещи, я боролась со слезами и шумом в ушах. – Свободные отношения. Ты это имел в виду? Теперь ясно, что на языке кобелей значит «свобода».

Я злилась не из-за того, что мы переспали, и не потому, что эта связь ни к чему не привела. И, разумеется, дело не в том, что я поверила, будто может что-то получиться… Нет. Обида корежила, выворачивала наизнанку, из-за простой истины: я сама установила гребаные правила.

Не влюбляться.

Не усложнять.

Мне. Не должно быть. Больно!

– Спасибо. – Голос звучал на удивление ровно.

– За что? – Костя застыл посреди комнаты.

– Ты показал мне свободу. Ты прав. Свобода – это когда ты сбегаешь и причиняешь боль. Урок я усвоила и часть своей сделки выполнила.

Мой взгляд скользнул по холсту. Первый импульс – подойти и порвать рисунок в клочья, что бы там ни было. Гребаный шедевр… Нет. Плевать. Видеть не хочу. Пусть подавится. И вспоминает, чего ему стоил этот портрет.

– «Свобода»! – передразнила я, прогоняя слезы. Он не увидит моих эмоций и ни за что не поймет, как дорог мне стал. Я надела джинсы и майку. Ком в горле рос, мешая говорить, поэтому пришлось повысить голос: – Какой смысл в свободе, если ты снова бежишь? И врешь? И… используешь!

– Я собирался тебе сказать. – Коэн попытался взять меня за руку, но его пальцы столкнулись с воздухом. – Я ни о чем не жалею, Яна. И ты не должна жалеть. Начинается новая глава твоей жизни. – Он все-таки взял мою ладонь и грел теплом холодные пальцы. – Ты улыбалась. Ты хотела открыться мне, я видел. Я выслушаю, если ты поделишься со мной своей историей. Но… – Его рука отпустила мою резко, словно кусок льда бросили за шиворот. Так Константин Коэн бросил меня обратно в реальность. Без него. – Ты обрела свободу, Яна. Это все, чего я хотел. Это все, что я могу тебе дать.

Черты его лица, омраченные сожалением, полоснули, как ножом.

Он остался верен нашему уговору.

Я схватила куртку и бросилась прочь. В ребрах щемило, но я запретила себе плакать. Распахнув с лязгом металлическую дверь, выбежала из лофта и направилась к лестнице. Вот теперь можно рыдать. Слезы сорвались с ресниц, размывая коридор, разрывая мое сердце на куски. Если свобода приводит к пустоте и разочарованию, я не хотела бы о ней знать.

Глава 11

Шел дождь, с тех пор как ты ушла от меня.

Теперь я тону в наводнении.

Ты знаешь, что я всегда был борцом,

Но без тебя я сдаюсь.

(с) Bon Jovi, «Always»

Константин

Осень, 2016. Москва

Мне не нравилось выяснять отношения. Причинять боль. Говорить: «Нет, подожди, я все объясню…» Нечего объяснять. Исход был ясен с первой встречи. А мое глупое сердце… Пусть на хрен заткнется.

Мне проще согласиться. Я всегда соглашался с Марией, и оказалось привычно пойти на попятную. Яна сама приняла решение, сделала выводы, и я не стал спорить. Кто я такой, чтобы останавливать ее? Я словно прирос к полу. Смотрел, как Яна уходит, и думал: я поступаю правильно. Вдруг эти отношения снова будут меня душить? Вдруг я не справлюсь? Яна права: я гребаный трус, и вчера, вопреки здравому смыслу, переспал с ней. Хотел ее. Был с ней. А сегодня… дал уйти. Правда в том, что я собирался уехать. Привязанность сделает меня зависимым, убьет вдохновение, а расставание – разобьет на осколки. Так было с Марией. Я не мог подвести Яну: дать ей надежду и все испортить. Она заслуживает любви. Есть огромный риск, что я задохнусь в отношениях и уеду. Лучше сразу, верно?

Сделка удалась.

Когда стук каблуков Яны стих, я закрыл дверь и секунду слушал тишину. Огляделся. Смятые простыни… две кружки на барной стойке… корочки пиццы… мольберт.

Стиснув кулаки, я подошел к холсту.

Яна смотрела на меня огромными серыми глазами. Красивая…

Схватив кисть, я поменял цвет ее радужки: из легкой асфальтовой дымки они стали темными, как небо перед грозой. Я мазнул кистью по волосам Яны, взлохмачивая темные локоны. И губы… перерисовал их, чтобы она не улыбалась. Я содрогнулся под тяжестью эмоций, исходивших от портрета, и попятился, разглядывая свое творение. Мне удалось причинить Яне боль. У меня получилось увидеть ее душу.

Да. Константин Коэн, ты создал шедевр.

Где аплодисменты, фанфары? Облегчение, в конце концов?

Пустота. Будто теперь нарисовать картину – ничтожно мало. Недостаточно.

Не хватает.

Выругавшись, я направился в ванную и ополоснул лицо холодной водой. Выпрямился. Из зеркала на меня смотрел парень. Не Коэн. Кузнецов. Тот, кем я был, когда жил в деревне с братом. «Тогда ты всего боялся, Костя. Жить боялся. А теперь? Разве ты не вернулся в исходную точку?»

Отражение криво улыбнулось, исказив черты до неузнаваемости, до внешности старшего Кузнецова. Дима заговорил в моей голове: «Ты открылся. Своей музе. Единственной – ей – рассказал про то, что испытывал. Она же тебя поняла. Она тебя освободила».

Я снова брызнул в лицо водой. Посмотрел в зеркало. Константин Коэн хвалился тем, что смог найти свободу. Но что, если рядом нет того, с кем ее разделить? Она станет клеткой? Питер был прав. Или нет? Неважно. Я уеду, точно. Решил. Но отчего же вскрылись старые раны? Боялся вновь быть одиноким, попасть в абьюзивные отношения. Мне казалось, когда я верну способность творить, то стану безразличен ко всему, кроме искусства. Но…

Мое глупое сердце требовало иного.

Сорвавшись с места, я схватил ключи от квартиры, надел футболку и пальто. Мне нужен совет – твой совет, брат. В чем же смысл свободы?

Лето, 2012. Деревня недалеко от Калининска, Саратовская область (Через пару дней после аварии)

Кап-кап. Дождь дробью по стеклу.

«Природа по Диме плачет», – сморкаясь в платок, сказала молодая женщина. Костя не узнал ее. Он больше половины из тех, кто пришел утром на похороны, не узнал. Где были все неравнодушные, когда братья потеряли родителей? Ах да. Также приехали, высказали сочувствие: «Ну, вы держитесь», – и покинули деревню. Нечего им тут делать, городским.

Кап-кап. Дождь барабанил по крыше.

«Бедный, несчастный мальчик… совсем один остался», – шептались у него за спиной. Стояли под черными зонтами и, наверное, думали: скорее бы уйти в тепло, помянуть водочкой. А Костя не отводил взгляд от деревянной крышки гроба. Не мог поверить, что там, в земле, навсегда заснул его жизнерадостный брат.

Костя шмыгнул носом. Зря не проколол шины, не разбил лобовое стекло, не воткнул кисть в сгусток проводов под капотом…

– Ты у нас поживи, милок. – Тетя Люба почесала морщинистую щеку и поставила перед Костей чайный гриб. – Все разъехались после похорон, а тебе что, в пустой дом возвращаться? Побудь с нами, мы мешать не будем. До поступления в училище сколько? Пару недель осталось. Готовься, милок, готовься…

– Не хочу я никуда поступать.

Он подвинулся на хлипком табурете к стеклу и наблюдал за миллиардом капель. Расшибаются об землю, оседают на окне, застревают на листьях. Одинаковые. Никому не нужные. И он теперь совсем один.

– Ах ты… – Соседка поставила руки в пышные бока. – Ну! Соберись! Того ли Дима желал? Мы не гоним тебя, милок, не думай. Но жить-то надо… Они там, – тетя Люба подняла сухенькую руку и указала на потолок в трещинах, – смотрят сверху. Молятся за нас Господу…

Костя окончательно вышел из себя. Вскочив, направился к выходу из дома под охи-вздохи соседки. «Смотрят, как же! Пусть им стыдно будет, что оставили меня одного». Не замечая ливня, Костя шел куда глаза глядят.

– Эй-эй, Константин!

От бушующего ветра гнулись деревья, летали по проселочной дороге листья, а гром и молнии терзали небо. «Показалось, – подумал младший Кузнецов. – Не брат же зовет, в самом деле».

Костя скривил губы в улыбке, чтобы справиться со спазмом боли, зачесал назад прилипшие ко лбу мокрые волосы и ускорился. Почти бежал. Куда-нибудь. Подальше. От сочувствия, от жалости, от несправедливости. Дима… Клялся же, что никогда не оставит.

– Константин, окаянный ты! – Кто-то схватил его за шиворот футболки. – Живо на крыльцо. Заболеешь, дубина стоеросовая!

Дождь заливал глаза. Костя вытер лицо и смог разглядеть старика Савелия – своего учителя рисования. Поговаривали, давным-давно Савелий писал картины для самого Сталина. Так ли это, Костя не знал, но щупленький дедуля с бородой по пояс точно обладал талантом к живописи. И в Константине заметил талант: обучал всему, что сам умел. Одинокий Савелий любил прикладываться к бутылке, но на занятиях был трезв и спуску ученику не давал.

Сейчас он тоже смотрел строго, накрыв и себя, и Костю синим зонтом. Почти бесцветные глаза Савелия походили на ясное небо. Сердце защемила тоска – учитель напоминал Косте о творчестве и о том, что в последний раз он работал над портретом брата.

– Я не рисую. Надоело.

Больно.

– Чего-чего? – Савелий перекричал шум дождя басом, не подходящим к возрасту и внешности. – Ты мне эти разговоры брось, Константин!

Схватив за локоть, старик дотащил Костю до своего дома. Там он втолкнул юного художника в маленький коридор. Захлопнул дверь, закрыл зонт. Стало вдруг тихо, будто они оказались в другом измерении.

Костя вытер лицо, но щеки по-прежнему пекло от теплой воды. Тогда он потер глаза. Сильно, до боли. Проклятый дождь, все из-за дождя, верно. Это не слезы. Нечего реветь по тем, кто бросил.

Савелий скинул галоши и отчитал:

– Иди, мою рубаху надень. Промок до нитки, дурачина! А следом – живо за холст! Тебе в столицу скоро езжать, будь она неладна!

Костя не представлял, какой Савелий в гневе. Все в деревне знали старика как добродушного, немного сумасшедшего и часто пьяного. Поворчать тот любил, это правда.

Костя переоделся и пришел в комнату.

Обставлено жилье было скромно, да старику много и не надо. Костя направился к мольберту, и под ногами зазвенели пустые бутылки. Он осуждающе покачал головой, уселся на табурет и скрестил руки на груди.

– И?

Савелий, кряхтя, доковылял до изъеденного молью дивана.

– Рисуй, баламошка.

– Не буду, – помотал головой Костя. – Никакой я не бала… бла… балабла… мошка!

– Дурачок то значит, – просветил его Савелий и пригрозил кулаком.

– Все равно не поступлю, – был ответом аргумент.

– А это что ж… конец света будет? Разлюбишь дело свое? Бросишь его?

Костя открыл рот, но Савелий не закончил:

– Я вот… пить начал-то, чтоб больше не рисовать. Не могу. Артрит все пальцы скрючил. А еще она… – Посмотрел на стену, где среди вздутых обоев выделялся портрет женщины – молодой, улыбчивой, светловолосой. – Жена мне говорит будто: рисуй, Сева, это твое призвание. А я нашел, чем ее утешить – тебя нашел. Нет детей у нас с ней, но ты… – Савелий почесал пушистые брови. Костя видел, как сверкнули слезы в глазах старика. – Ты как сын мне, Константин. Так что будь добр, следуй призванию.

Костя растерялся. Савелий редко откровенничал, и не к спеху было, они обсуждали то технику, то анатомию, то историю живописи. О судьбе своего учителя Костя знал мало. Но ему нравилось, что Савелий звал его Константином. Как взрослого, равного себе художника.

– Только если пить бросите, – наконец выдавил сквозь ком в горле.

– Ну ты!..

– Договорились? – не унимался Костя. – А я вас в Москву перевезу, как устроюсь. Может, и закодировать получится…

– Нет. – Савелий накрутил на кулак свою бороду. – Поздно мне. И в Москву ехать, и кодироваться… Все потерял я. Все. Но! Не позволю и тебе потерять. Вот говорят: делай ради брата, ради семьи… Тьфу! Ради себя сделай. Ради будущего, в котором у тебя будет и семья, и любовь. Главное, будет муза. Та, что в равной степени с призванием станет твоим смыслом. Бывает так… – Савелий снова посмотрел на портрет жены. – Бывает.

Осень, 2016. Москва

Вдали гремел гром. Небо затянуло тучами. На скулы упали первые капли. Скоро дождь, а идти до холма тридцать минут. Логичнее было бы вызвать такси – я даже телефон повертел в руках, всерьез раздумывая.

Но каждая поездка на машине – испытание. Одно дело, когда я был в бегах и денег хватало только на попутку, а ехать надо – куда-нибудь, как-нибудь. Но сейчас я выберу промокнуть.

Из наушников звучала «Livin’ On A Prayer»: думал отвлечься на любимые песни, но погрузился в приятно-болезненные воспоминания – на концерте мы танцевали медленный, не подходящий к ритму танец… Яна. Она вспомнилась первее, чем Дима, но группа Bon Jovi всегда ассоциировалась с братом. Странно.

Испытывая смешанные чувства, я не позволил им одержать верх и переключил песню.

Я не нужен ей так, как она нужна мне.

Я должен сказать ей, что люблю ее[28].

Старик Джон, ты это зачем? Я убрал наушники в карман и поднял воротник пальто. Никакой музыки. Буду слушать завывание ветра и монотонный звук двигателя…

Я обернулся. Позади ехала черная тонированная машина. Нахмурив брови, я ускорил шаг. Автомобиль тоже набрал скорость, но не обогнал меня. Черт. Я слишком мнительный? Наверное, да. Я же ясно дал понять, что не вернусь в «Пейнт». Но мне не нравилось, что в тихом спальном районе кто-то на крутой тачке не мог нажать на газ и уехать по своим делам.

Повинуясь инстинкту, я рванул вперед по тротуару, пытаясь оторваться от преследования. Пульс гремел в голове, живот крутило, а пальцы свело от воспоминаний. Навсегда запомнил, что сделал Эдуард после того, как я ушел от Марии. Черт. Черт. Черт! Стиснув кулаки, я бежал: игнорируя светофоры, забегая во дворы, петляя по улицам. Недолго замирал во дворах, чтобы перевести дух, и снова набирал скорость.

Когда я оказался у холма, то облегченно выдохнул. Машина отстала. Или не ехала за мной? Мало ли. Но факт в том, что не знать мне в столице душевного покоя.

Я расстегнул пальто и отдернул мокрую от пота футболку. Душно. Жарко. Воздух стал густым, как бывает перед дождем. Я взобрался на холм, пиная кедами комки грязи и испачкав серые спортивные штаны.

Наверху я забыл обо всем. Вот бы взять краски и нарисовать увиденное: окутанную туманом, будто бы безлюдную Москву. Величественная архитектура тонула в сизом дыме. Я увидел город глазами Яны – коренной жительницы, влюбленной в свой дом. И наверное, мог бы полюбить этот город. «Там заживем мы, братишка, по-новому», – твердил Дима. Он грезил Москвой, и я исполнил его мечту.

– Привет, – прошептал я. – Ну, как ты? Я вкрай запутался.

Ветер сильнее обдул мое лицо. Я прикрыл глаза. Волосы растрепались, мелкие капли били по щекам. Я свободен. В Петербурге ждет коллекционер, и у меня есть для него портрет красивой девушки. Скоро добьюсь признания. Я счастлив. Правда же? Я представил, что рядом стоит брат. Вообразил его образ: широкие плечи, темный «ежик» на голове, добрую улыбку.

– Что мне делать, Дима?

– Так вот почему ты пришел… Развеял здесь прах?

Я вздрогнул. А когда обернулся, из легких пропал весь воздух. Захрипев, я схватился за ствол дерева. Дышал осторожно, через рот, пробовал сырые вдохи на вкус. Встретиться с прошлым всегда мучительно. Пройдет неделя, месяц, десятилетие… Каждый раз я буду вздрагивать, увидев ее… Она во всем черном: платье, пальто, туфли. Но темнее всего – глаза. Обрамленные длинными ресницами, гипнотизируют. Я посмотрел на ее губы – кроваво-красные. Она приоткрыла их, и я скорее отвел взгляд. Декольте, тонкая талия. До чего же она восхитительно… ужасна.

Мария стояла на краю поляны. Зонт над ней держал молодой темноволосый парень в деловом костюме. Ее водитель, или, может, любовник. Я сглотнул ком. Мне хотелось крикнуть: «Беги, парень! Спасайся!» Но я бы послушал кого-то четыре года назад? Он не смотрел на меня. Не мог отвести взгляд от Марии. Прочно попал в ее сети.

– Ты помнишь что-то из того, что я говорил?

Я скрипнул зубами. Жалкая фраза… Вместо того чтобы послать к черту, я искренне изумился ее вниманию и почти обрадовался: она слушала меня в перерывах между сексом и просьбами рисовать для «Пейнт».

– Конечно, Костик… – Мария сделала шаг, и парень, как марионетка на ниточках, шагнул с ней вровень. – Я всегда тебя слушала.

– Почему ты здесь? – Этот вопрос серьезнее. Чары рассеиваются. Осталось добавить твердость в голос. И отпустить, наконец, мать его, дерево! Я выпрямился. – Мы поговорили у меня дома. Все кончено.

«Все. Кончено». Мысленно повторив эти слова, я даже смог улыбнуться.

Мария выглядела слегка задетой. Она дернула плечами.

– Проезжала мимо, увидела тебя и решила поздороваться…

Верно, ехала в той черной машине.

– Привет, – холодно бросил я. – И прощай.

Ответ не имел ценности. Я отвернулся к обрыву, подставил лицо каплям. Сердце не пропустило ни одного лишнего удара, а душу грело умиротворение. Мария оставила во мне глубокие раны, и, если судьба вновь сведет нас, все внутри будет переворачиваться вверх дном. Но не потому, что я любил Марию. Не из-за того, что она меня бросила. Это опыт. Болезненный, жестокий, «слишком» для ранимого пацана. Опыт оставил шрамы. Но я запомнил одну фразу: «Шрамы напоминают нам о том, где мы были, они не должны диктовать нам, в каком направлении двигаться»[29].

Когда я повернулся, Мария и ее спутник спускались по холму, прихватив мою обиду на этот город и злость за два года скитаний. Главное, лопнул поводок, на котором Мария держала меня, привязанного, словно собаку. Принятие своего прошлого дарит свободу. Я смог впервые за долгие годы вздохнуть без щемящей боли в ребрах.

Дима не помог мне, но прогулка точно не казалась напрасной.

– Почему ты не сказал, что тебе не нравятся условия компании?

Мария поджидала меня у подножия холма. Ей пришлось кричать, чтобы я расслышал ее голос в нарастающей буре.

Я цокнул языком. Для чего ворошить прошлое? Я огляделся: спутник Марии сел в черный автомобиль, а она осталась стоять с зонтом и смотрела на меня со снисходительной усмешкой.

– Ты сбежал, подставил всех…

– Вы бы не отпустили меня.

Мария усмехнулась:

– Или в таком случае твой уход не был бы столь драматичным? Мы бы так же забрали твое имущество, чтобы покрыть убытки, но отпустили бы, поверь. Ты раб одного человека, Константин Коэн. Самого себя.

Я опешил. Все было так просто? Нет… правда? Я посмотрел на свои пальцы: на указательном и среднем выделялись белесые полосы шрамов.

– Нет. Неправда. – Я схватил Марию за руку, притянул к себе. Изумился, какое хрупкое у нее запястье. Воспринимая долгое время как неземную, я забыл, что Мария – обычная женщина. Из плоти и крови. Из обид и уязвленного самолюбия. Я наклонился к ее лицу: – Знаю, что ты пытаешься сделать. Ты проиграла. Ты потеряла меня – самую ценную игрушку. Ему, – я кивнул в сторону водителя, – никогда со мной не сравниться. Поэтому ты решила переложить вину на меня. Что еще? «Нам же было хорошо вместе. Ты не так понял. Мы все исправим». У меня было много времени узнать об абьюзивных, как у нас, отношениях. Это газлайтинг[30]. Ты бы меня не отпустила.

– «Отношениях»? – Мария звонко рассмеялась и отбросила мою руку. – Костя… – Она показала водителю жестами, чтобы он не вмешивался. Когда снова посмотрела на меня, ее зубы слепили белизной. – Может, и любовью назовешь? Ох, мальчик…

Первый импульс – растеряться, отступить. Я поборол старые паттерны. Стоило огромных усилий улыбнуться, но я сделал это.

– Даже доктор Франкенштейн любил свое создание, бездушная стерва.

Мария оскалилась в ответ.

– А ты узнал, что такое любовь? – Ее улыбка стала ломаной, будто в Марию ткнули иголкой. Сильнее стиснув зонт, она добавила: – Конечно, узнал. Мне стоило догадаться, когда ты начал рисовать ее портрет. Полагаю, твой первый портрет за много месяцев?

Я промолчал, намереваясь уйти. Пусть не смеет говорить о Яне, иначе я за себя не ручаюсь. Но Мария бросила напоследок:

– Смотри, чтобы не стало слишком поздно для твоей любимой. – Взгляд черных глаз скользнул поверх моей головы.

Я повернулся и увидел клубы черного дыма: они поднимались над деревьями, к облакам, смешивались с туманом. По расстоянию там могла гореть многоэтажка, в которой я жил. Дыхание перехватило.

– Нет…

– Самое время спасать то, что тебе дорого. Если еще есть что спасать.

Мария рассмеялась, села в машину и хлопнула дверцей. Взревел двигатель, черный автомобиль уехал прочь, а дождь стал ливнем. Мария нанесла последний удар и навсегда исчезла из моей жизни.

Но я не был рад. Я не чувствовал ничего, кроме ужаса.

Яна. Она знала, где я живу, и могла вернуться. Дать нам второй шанс. Я представил, что Яна… там… в пожаре…

– Черт побери, – вырвалось сквозь зубы.

Я бежал что есть сил, зачерпывая кедами воду из луж. Мокрые волосы прилипли к щекам, пальто потяжелело. В ушах звенел дьявольский смех.

Мария собиралась отнять у меня все. Получится ли у нее на этот раз?

Долго. Долго!

Я выдохся, легкие горели. Из-за нервного напряжения и бушующего на улице урагана, расстояние казалось непреодолимым. Дождь хлестал по лицу. Я упал на колени и смотрел на клубы дыма. Так далеко…

Соберись. Соберись!

Я встал. Серые штаны намокли и потемнели, одежда сдавливала плечи, и я распахнул пальто, оторвав пару пуговиц. Мне бы не помешал транспорт… Я достал телефон, но сенсорный экран намок и не реагировал.

– Мать твою!

Я чудом остановил себя, чтобы не разбить бесполезный аппарат. И даже если… Я оперся о фонарный столб. Смог бы вызвать такси? Поехать на машине? Смог бы преодолеть страх ради… нее?

– Э, брат! Садись в машину.

Брат.

Я повернулся. Водитель-кавказец не был похож на Диму, но меня бросило в холодный пот от воспоминаний: Дима так же просил поехать с ним, так же беззаботно улыбался.

– Ну? – позвал водитель. – Промок, э! Садись, домчу!

Я стер с лица капли и пригляделся. Темно-вишневая иномарка. Не лазурная. Не «девятка». Я оттолкнулся от столба, подошел к бордюру, рывком открыл дверцу. Но не смог заставить себя сесть. Ноги одеревенели.

Яна. Яна. Яна. В огне. В огне. В огне.

Ужас прошлого боролся с тревогой за настоящее.

– Ладно…

Ветер унес мой шепот.

– Э. Чего? Садишься?

– Да, – сказал тверже. Левой-правой. Ватные ноги сдвинулись с асфальта, и я рухнул на переднее сиденье недорогой иномарки. – Поехали. Тут минут пять-десять. – Я схватился за ремень безопасности. Пристегнулся, но не отпустил черную ленту. – Быстрее, прошу.

– Быстрее только ветер, брат!

Я отвернулся к стеклу.

Да. Дима сказал бы так же.

Водитель высадил меня у подъезда, отказавшись от денег. Ильнур, так звали моего спасителя, взглянул карими добрыми глазами на толпу зевак и пожелал удачи. Верно, удача мне понадобится. Утешало то, что возгорание уже тушили: туда-сюда бегали пожарные.

– Пострадавшие! – закричал я, расталкивая людей. – Есть пострадавшие?!

– Успокойтесь. – Немолодой пожарный поймал меня у дверей в подъезд, крепко схватив за торс. – На данный момент пострадавших нет.

– На данный момент?!

Я вырвался, но не побежал дальше. Я выхватил из кармана телефон, снова набрал номер Яны – я звонил ей все то время, что ехал сюда. Она не отвечала. Злилась? Пусть. Не хотела видеть? Понимаю. Но если причина в другом… Я посмотрел наверх, где когда-то был лофт. Панорамные окна выбиты, стены дома обуглены. Если Яна не могла ответить физически…

– Вы не понимаете. – Я вновь попытался прорваться в подъезд. – Там девушка… Моя девушка.

Пожарный вытер от копоти лицо. Его тяжелый взгляд заставил меня замолкнуть. Наверняка он видел десятки безутешных родственников и сообщал им ужасные новости, поэтому оброс броней.

– Пустите…

– Чисто! – Мою просьбу прервал голос другого пожарного – крепкого темноволосого парня. – Возгорание ликвидировали. – Он снял каску и глянул на меня. – Успокойтесь. Меня зовут Алик[31]. Вы живете на чердаке?

Я кивнул.

– Сочувствую, Карлсон…

Сердце пропустило удар и заколотилось как бешеное. «Ты Карлсон? Живешь на крыше!» – слова Яны зазвенели в голове, и я едва понял то, что Алик сказал дальше:

– Мы приехали не сразу. Квартира обгорела. Я смог спасти вот это. – Он протянул мне холст. – Красиво, – прокомментировал и переключился на товарища-пожарного, что-то ему объясняя.

А я смотрел на портрет Яны. Мой шедевр… Первая за долгие годы работа… Но внутри звенело только: «Яна. Яна. Яна. Где она?»

– Значит, ее там не было?

– Что? – Алик обернулся. – Людей в квартире не было, как и этажом ниже. Нам всем повезло. Но прокуратуре предстоит разобраться, что произошло. Похоже на поджог.

Я перестал слушать. Яны не было в квартире! Она не погибла! Радость вызвала эйфорию, и я засмеялся, стирая со лба пот. Даже не заметил, как ливень закончился, а небо просветлело. Я щурился от солнца и не мог остановить счастливый смех. Да, она не пришла. Да, не захотела со мной поговорить. И хорошо, хорошо, что она меня поняла…

Я взглянул на рисунок. Углы холста обгорели, а цвета потемнели от копоти. Еще можно разглядеть черты лица моей музы, но портрет испорчен.

Мне нечего показать коллекционеру, а в огне сгорели все мои вещи: одежда, фотографии, художественные принадлежности, музыкальные пластинки брата… Вдруг я понял, что не испытываю закономерной злости. Главное, Яна в порядке. И я могу снова ее нарисовать.

Глава 12

Знаю, мы оба боимся,

Оба повторили одни ошибки.

Открытое сердце для тебя как открытая рана,

И в тяжелых раздумьях

Голос любви почти не слышен.

(с) Christina Perri, «The Words»

Яна

Осень, 2016. Москва

Я сбежала вниз по металлической лестнице, крепко цепляясь за перила. Позади отчетливо слышались шаги. Я остановилась у лифта. Костя? Предательский жар опалил щеки. Костя сделал мне больно, очень больно, но я все равно хотела его выслушать. Понять. Да, часто я ошибалась в людях, но те эмоции… рядом с ним… настоящие. Моя симпатия – настоящая. То, как Костя обнимал меня, целовал и шептал нежности, – настоящее тоже.

Я обернулась, но увидела пустой лестничный пролет. Показалось. Я одна в подъезде. Ну и иди к черту, Константин Коэн.

Я нажала на кнопку вызова лифта. Шаги. Снова. Обернулась. Пусто. Какого… Лифт ехал чересчур медленно, а шаги приближались. Тяжелые, их обладатель в ярости. «Какого черта я должен кричать со второго этажа? Яна, ты моя жена! Принеси гребаный кофе!»

Сглотнув вязкий ком, я давила на кнопку, но лифт… Где он? На пятом этаже… шестом… седьмом… Цифры на табло менялись слишком медленно, а мне оставалось стоять на лестничной клетке и погружаться в липкую паутину воспоминаний.

Я зажмурилась. Доминик разворачивает меня за плечо, и кофе из кружки расплескивается: ошпариваю свое запястье, извиняюсь. Я все уберу, прости меня. Я должна была сделать кофе быстрее…

Открыв глаза, я пропустила сквозь зубы воздух. Нет. Ни черта я не «должна была». Ты мог сам спуститься и сделать себе кофе! Эгоистичный ублюдок.

Я побежала по лестнице. Каблуки стучали по каменным ступеням. Он схватит меня… Он сейчас меня схватит. Утянет в прошлое. Он гонится следом, смеется, напоминает, чем в тот раз закончилась идея открыть свое сердце. Довериться. Полюбить.

Воспоминания опять прорвались сквозь бетонные стены: та последняя ночь, удары, кольцо холодных пальцев на моей шее. Он убьет меня… Убьет.

Я оступилась на первом этаже, оцарапавшись о перила. Лодыжку пронзила резкая и острая боль.

– М-м-м…

«Пока ты молчишь обо мне, я имею власть над тобой».

– Нет, – хотела крикнуть, но получился шепот.

Я выползла на улицу. Оперлась ладонями на асфальт и встала. Горло болело, но лишь от частых вдохов. Уйди! Исчезни! Сгинь! Я свободна.

В голове эхом прозвучал насмешливый голос:

«Ты принадлежишь мне, Яна».

– Что с ногой? – спросил Ваня вместо «Привет! Как дела?».

Я посмотрела вниз. Вроде бы не слишком хромала. Но каблуки сменила на кроссовки, и, конечно, это насторожило лучшего друга.

– Опаздывала на автобус, – отмахнулась я. Лодыжка слегка опухла, и чтобы не напрягать связки, я села на стул. – Выбрал? – указала на меню.

Дома я успокоилась и предложила Ване пообедать вместе. Только бы не думать о Косте… или о Доминике.

К счастью, друг согласился.

– Зубы мне не заговаривай, Янка. Ты на каблуках даже во сне ходила, – напомнил Солнцев мой первый (и единственный!) приступ лунатизма в летнем лагере. – Покажись врачу. – Ваня скрестил руки на мускулистой груди и сдул со лба темную прядь волос.

Медвежонку трудно врать! Я судорожно придумывала правдоподобную ложь, а Ваня сжалился и сменил тему:

– Без тебя в компании бардак! Эдуард пожалел о твоем увольнении, точно говорю! Не справляемся, ну и я не спешу искать нового сотрудника, – Ваня заговорщически усмехнулся. – Мария орет как ненормальная: видимо, поругалась с очередным любовником. Я так вообще… тухну от одиночества! Может, шанс-то есть тебя вернуть?

– Ни за что. – Вдруг я поняла, что больше не жалею о своем увольнении. Мне хотелось сменить деятельность. Может, заняться чем-то связанным с модой или организацией мероприятий.

– Нашла новую работу?

– Ну… – Я повторила пальцем узоры на деревянном столе. – Ничего особенного. Помогала одному художнику. – Я спрятала пылающее лицо за открытым меню. – Крем-суп вкусный, как думаешь?

– А художник – не Константин ли Коэн?

Ни слова впредь не расскажу! И хватит игнорировать мои вопросы!

– Солнцев, при чем тут Константин Коэн? – Голос сел, превратив и без того высокую тональность в подобие писка.

Иван рассмеялся:

– Этот парень решился-таки на свою выставку?

– Не знаю. – Получилось грубо, с оттенком обиды. Нет, все же ладно, что я рассказала о Косте. Нужно проговорить эту ситуацию, чтобы отпустить. Я указала официанту на суп. – И красное вино, пожалуйста.

– Мне кофе, – добавил Ваня. – Что празднуем?

– Неудачи, разумеется. – Улыбка получилась натянутой. – Ты прав, речь шла о Косте. Я… немного запуталась. Мне нужен совет.

Брови Вани взметнулись вверх, а рот приоткрылся. Наверное, друг удивился, что я прошу помощи у него, а не у Насти или Карины. Дело в том, что он любит философию и точно не станет надо мной смеяться.

– Это покажется бредом…

– Обожаю бред! – с энтузиазмом перебил Солнцев. – Выкладывай.

Вечная веселость покинула его лицо, и я еще раз убедилась, что получу помощь от правильного человека. Или мне хотя бы станет легче.

– Знаешь философа Карла Дьютера?

– Тот, который выдвинул теорию частиц души? О да! У него книга есть, я читал. – Ваня взял мобильный, пару минут молча искал и процитировал с экрана: – «Душа – сгусток энергии, разделенный на множество частей. Душа постоянно перерождается и находит свой дом в разных телах. Частички перемешиваются, но иногда все они находят место в одном теле. Такие случаи чрезвычайно редки. Немного чаще частицы соединяются в двух телах, и тогда эти люди притягиваются, как магниты. Два человека могут жить совершенно по-разному, интересоваться разными вещами, говорить на разных языках, но события в их жизни поразительно схожи, а сами они чувствуют, что в их жизнях не хватает чего-то важного. Кого-то. И одна половина, сотканная из частиц души, – как правило, более импульсивная, – найдет вторую».

– Костя, – едва слышно сказала я. – Костя нашел меня.

Ваня не отреагировал. Он был увлечен теорией:

– «Бывает так, что люди умирают раньше, или заглушают свой внутренний голос, тогда частицы не притягиваются. Но если половины души находят друг друга и соединяются, у людей возникает ощущение, что они на своем месте, со своим человеком». Ты это имела в виду?

Я кивнула.

– Хм… – Ваня покрутил солонку. – Теория о тебе и Константине Коэне?

– Было столько совпадений… – Я судорожно вздохнула. Казалось предательством рассказывать о судьбе Кости, но мне необходимо разобраться: надо ли бороться за… наши отношения? За нас. Или отпустить Костю, раз он того хочет? Поэтому, убедив себя, что все сопровождается благой целью, объяснила: – В вечер знакомства с Костей я прочитала про теорию Карла Дьютера, а сегодня снова вспомнила о ней. Говорю же, покажется бредом, но… В нашей жизни столько схожих событий. После потери близких мы уехали: я – в Лондон, Константин – в Москву. Там мы попали в абьюзивные отношения, которые сломали нас. Мы сбежали, закрыли свои сердца. И вот… встретились на мосту. Все начало налаживаться, понимаешь? – Я смахнула с ресниц слезы. – По крайней мере, у меня. Я отпустила свою злость. Я… я влюбилась. Надеюсь, Костя испытывает то же самое. Но отталкивает меня, потому что, мне так показалось, боится той крепкой связи между нами. Он планирует уехать и слишком цепляется за свободу. – Я нервно стиснула принесенный официантом бокал. – Но эта свобода еще сильнее запирает его в клетку. А клетка никогда не сделает его счастливым. Я-то знаю.

Ваня молчал пару минут, помешивая ложкой кофе, и спросил:

– Почему ты решила, что между вами именно феномен Дьютера, а не родственные души или что-то подобное? Твое желание спасти Коэна и подарить свою любовь похвально, но… Может, ему это и не нужно.

Я ждала этого вопроса и ничуть не обиделась.

– Сейчас покажу.

После этих слов я взяла салфетку. Осторожно капнула на нее вино из своего бокала – алое пятно расползлось по белой салфетке. Далее я взяла другую салфетку, а также ложку с блюдца Ивана. Мне было все равно, как странно я при этом выгляжу. Я окунула ложку в кофе и капнула коричневые пятна в разные стороны второй салфетки.

– Допустим, существует судьба. Фатум.

– Допустим, – согласился Ваня.

Салфетку с одним пятном я порвала пополам.

– Пятно от красного вина – это душа, которая разделилась на две части и вселилась в два тела: как раз то, о чем говорил Дьютер. Такие люди пережили одинаковые события, и встреча друг с другом – исцеление для них. По крайней мере, так думаю я. А это, – я указала на вторую салфетку с множеством кофейных пятен, – родственные души. Их может быть много. И те, и те люди задаются вопросом: «Почему мы разные, но понимаем друг друга?» Родственные души – это маленькие осколки души, и этот факт никак не противоречит теории или, как ты выразился, феномену Дьютера. Скорее дополняет его. Но наш с Костей случай, – я показала на разорванную салфетку с одним пятном, – душа в двух телах. Нас объединяет не общее мировоззрение, интересы, мнения. А похожие события. Я поняла это, когда Костя рассказал мне о брате… – Осознав, что сболтнула лишнее, я замолчала и отпила из своего бокала.

– Интересно, – сказал Ваня, рассматривая салфетки. – Ты выглядишь живее, чем раньше. Константину удалось помочь тебе, а значит, следует помочь ему. Мужчины, они… – Солнцев покрутил рукой, – иногда жутко тупят.

Что будет, если Костя – вторая половинка моей души – уедет? Как минимум, я вновь спрячусь в раковину, как максимум – окончательно потеряю веру в любовь. Меня убивала мысль, что Костя может не разделять мои чувства, а все, что я придумала, – бред влюбленной девчонки.

– Яна, – после долгой паузы подвел итог Ваня, – если все действительно так, как ты сказала, не отпускай ты Константина. Не позволяй ему снова «потеряться» в вымышленной свободе. Вы все равно придете друг к другу. Только время потеряете.

– Понимаю, – грустно ответила я. – Но как мне его убедить…

Домой я вернулась в хорошем настроении. Ваня Солнцев – источник неиссякаемого оптимизма. Он веселил меня историями о том, как Настя долго отбивалась от его ухаживаний, но все-таки согласилась пойти на свидание. Я с нетерпением ждала продолжения этого ромкома. Жаль, время на обед было ограничено, и друг спешил обратно в офис.

Я прыгнула в такси, спасаясь от дождя. Интересно, как там мой художник? Страх мешал набрать его номер. Возможно, смогу позвонить Косте вечером. Или он позвонит мне? Но сначала надо зарядить телефон: мобильник вырубился еще в лофте.

Когда телефон немного зарядился, я увидела непрочитанное голосовое сообщение. Сердце подскочило к горлу. В висках зашумела кровь.

Костя?

– Привет! Это Карина. – Никогда раньше я не была так разочарована, получив сообщение от подруги. Карина щебетала: – Давно не созванивались! Надеюсь, ты в порядке. Эдуард Витальевич такие брюки купил, просто ух…

Я выключила сообщение, сняла телефон с зарядки и бросила на диван. Мобильник затерялся среди подушек, а я утерла щипавшие глаза. Скрыть разочарование от самой себя сложнее, чем от других. Он и не собирался мне звонить. Константин Коэн свободен.

Комнату освещали частые вспышки молний, дождь барабанил по стеклу. Добравшись до кровати, я легла на плед и разрыдалась. Впервые за много лет дала волю негативным эмоциям: рыдала до хрипа, кричала, била матрас. И с каждым всхлипом становилось легче. Отпускала боль, чтобы в сердце остались только светлые, искренние чувства. Я освободила место для человека, за которого готова бороться даже с ним самим. Быть его музой.

Слезы высохли. Я лежала в постели, поджав колени к груди, и размеренно дышала. Несмотря на отвратительное физическое состояние – опухшие глаза болели, голова раскалывалась, – морально мне было хорошо. Я обдумывала варианты: что делать? Как убедить Костю выслушать меня? Поверить в теорию? Дать нам шанс?

Зря погорячилась. Зря не дала ему объясниться.

В холодильнике я нашла ведерко шоколадного мороженого и устроилась в гостиной с ноутбуком на коленях. Включила клип Bon Jovi «Always», как обещала. Романтичный сюжет захватил меня, поэтому я не сразу услышала звонок в дверь. Сначала показалось, что из-за шума дождя выдаю желаемое за действительное. Раздался второй звонок – птичья трель показалась самым прекрасным звуком.

Я закрыла ноутбук и пошла открывать. Ноги дрожали, к лицу приклеилась идиотская улыбка. Я душила в себе радость: вдруг это не Костя, вдруг Ваня пришел меня проведать, или Карина, так как я ей не ответила. Костя даже не знает мой адрес, и наивно верить в чудо. Я все равно наивно представила – это он!

– Привет? – неуверенно поздоровался гость.

Я замерла. На моем пороге Костя. Прекрасный, но растерянный. Что с ним? На пальто не хватало пуговиц, спортивные штаны испачканы грязью, а подошва кед отклеилась в двух местах. Светлые волосы из-за влажности завились сильнее обычного, на скулах следы копоти…

Я помотала головой. Неважно! Он пришел! Я крепко обняла Костю, вдохнув его запах: лимонная свежесть, горьковатые сигареты с гвоздикой, дым…

Костя сомкнул руки за моей спиной, холодя через свитер ледяными пальцами, а когда отстранился, то попытался стереть с лица копоть, но та лишь размазалась черными полосами по его впалым щекам. И только зеленые глаза горели – то ли от радости, то ли от печальной неизбежности.

– Прости, Яна, – прохрипел он, стуча зубами и кутаясь в промокшее пальто. – Прости.

По моему телу волнами – трепет. Обида померкла в нежности. Как я могу всерьез обижаться на свою «половину»?

– Ты простудишься. – Я затянула Константина в квартиру и помогла ему снять пальто. – В спальне есть плед. Я поставлю чайник.

– Прости, – повторил Костя. – Скажи, что прощаешь, и я буду искать плед. – Ах, его мальчишеский максимализм. И шантаж!

Я закатила глаза, рассмеялась, подтолкнула его вперед. Дурак! Но Костя, подрагивая от холода, упрямо стоял на месте. Он хмуро добавил:

– Серьезно. Прости. Я должен был сказать тебе о своем решении.

Улыбка медленно сползла с моего лица. Он пришел, чтобы попрощаться? Извиняется лишь потому, что уезжает?

– Тебе надо согреться, – сказала я ровным голосом, хотя чувства накрыли как цунами. Его отъезд… Неизбежен?

Несмотря на боль, я не могла допустить, чтобы Костя заболел, и приложила палец к его ледяным губам. Наши глаза встретились, на мгновение мне стало нечем дышать. Не хочу его отпускать. Но кто я такая, чтобы удерживать вольного творца силой? Даже силой своих чувств.

– Идем пить чай, Коэн.

Костя вскинул бровь, уловив бесцветность в моем тоне, но спорить не стал. Он разулся и направился в сторону комнаты, шлепая по полу промокшими насквозь носками. И почему у него грязное лицо? Так растерялась, что не спросила. Ладно, разберемся. Главное сейчас – это согреть упрямого художника.

Я прошла на кухню, и через минуту Костя тоже оказался там. Он торопливо накинул на плечи плед, сел на кожаный диван и смотрел на меня, будто запоминал каждую мелочь. Я отвернулась, зажгла лампочку над вытяжкой, достала две чашки. Фиг ему, пусть любуется нарисованным портретом. Я поставила чайник, и мы молчали, пока закипала вода.

Больше всего мне хотелось почувствовать губы Константина на своих. Но если это прощание… Я должна быть сдержанна, верно?

Щелчок вскипевшей воды вызвал дрожь. Мое лицо наверняка горело, руки не слушались, во рту пересохло. Я кинула пакетики с заваркой в каждую чашку и донесла их до стола. Сесть напротив или рядом? И то, и то – пытка. Я осталась стоять у столешницы и прервала тишину вопросом:

– Как ты узнал, где я живу?

– Ответ тебе не понравится. – Костя рассмеялся и отпил из кружки. Там кипяток! Но даже не поморщился. Он сделал еще пару глотков.

Костя напоминал воробушка: укутался в плед с головой, видны только красный нос, озорные глаза и губы… приоткрытые, чувственные.

– Говори.

– После встречи с Марией…

– Мне понравился этот ответ, – перебила я. – Рада, что вы помирились.

– Ох, жестокая ты девушка, Яна! Мы с ней попрощались.

Маленькая радость – он не вернулся к Марии! – сменилась глухим отчаянием: какое мне дело? Разве он останется со мной? И жестокость… От кого я слышу! Не я огорошила его заявлением об отъезде.

– Хм. Мария рассказала тебе тайну моего адреса?

– Она подожгла мою квартиру, – сухо объяснил Костя. – Точнее, кто-то другой по ее указке. Догадываюсь кто. Ее верный пес.

– П… подожгла? – Вот откуда следы копоти! Я попыталась вспомнить, видела ли ожоги. – Ты в порядке?

– Да, когда я приехал, пожар почти потушили.

От облегчения я едва не осела на пол и крепче вцепилась в столешницу. Но мне опять стало больно за Костю:

– А вещи? Фотографии? Пластинки?

– Ты. Главное, в порядке ты. – Костя допил чай, встал и скинул плед. Подошел и провел ладонью по моему лицу, убирая прядь волос за ухо.

Я вздрогнула. Секунду Костя колебался, глядя на мои губы, но все же решил вернуться к дивану. Ровно сказал:

– Фотографии есть в телефоне. Пластинки жалко, но, честно говоря, я все равно их не слушал. Предметы для рисования куплю новые – займу денег у друга. Жалко владельца лофта, надеюсь, ему выплатят компенсацию. Почему ты не подходила к телефону? Я звонил.

Стыд и радость смешались в безумный коктейль эмоций. Звонил!

– Разрядился…

– Вот как. – Костя рассмеялся, и в его смехе звенело облегчение. – Твой адрес я узнал, когда позвонил в компанию, в которой ты работала. Мне повезло, что о моем звонке узнал какой-то Иван.

Я удивленно округлила глаза.

– Ну ты сталкер! – И прикусила язык, вспомнив, как сама искала Костю в «Гугле» через пару дней после знакомства. – Прости. Телефон правда валяется где-то в комнате. – Не притронувшись к чаю, я спросила: – Зачем на самом деле ты пришел, Константин? Извиниться? Попрощаться?

– Сложно сказать, – хрипло отозвался он. – Наверное, все вместе.

Весна, 2012. Москва (Через пару дней после аварии)

Смех на похоронах неуместен, как мини-юбка в церкви, но мне было очень смешно, и я не смогла сдержаться. Хохотала, закрывая рот ладонью.

– Извините. – Я отмахнулась от изумленных гостей и вышла на веранду. Теплый майский ветер унес мой смех и его причины.

Родители внесли плату за коттедж, позвали гостей, украсили комнаты. Мама и папа готовились встретить здесь мой день рождения, а встречают… свои похороны. Судьба – та еще шутница. В зале до сих пор висели шары, а надпись «С праздником, доченька!» мне пришлось сдирать самой.

Ничто не заставляет так повзрослеть, как скорбь. Мне не нужны вечеринки – я их возненавидела. Мне не хотелось никого видеть – у всех жизнь продолжалась. Меньше всего я думала про поминки. Это очередное напоминание, как праздник стал трагедией. Но родственники все решили за меня, устроив день воспоминаний: какими прекрасными были мои родители, как они любили меня… Взгляды всех присутствующих словно кричали: Яна, ты была недостойной дочерью, родители погибли из-за тебя. Или мне казалось? Или я сама так думала?

Вернувшись в коттедж, я собиралась найти тетю Марину, у которой буду жить, пока «не справлюсь с обстоятельствами», и уйти с поминок. Отличная формулировка, кстати. «Обстоятельства».

Чья-то ладонь опустилась на мое плечо.

– Сочувствую. – Худая женщина с заколотыми наверх светлыми волосами смотрела на меня с грустью. – Любая помощь, Яна…

Вздернув подбородок, я пыталась вспомнить, где видела эту женщину. Сегодня ко мне подошли уже с десяток «сочувствующих».

Вдруг меня осенило: Тешер! Это Анна Тешер.

– Спасибо. – Я попыталась улыбнуться. Губы не слушались. Наверное, я никогда не буду вновь улыбаться. Но я обрадовалась, что могу поговорить о чем-то, кроме смерти моих родителей. – Как дела у Арины? Она в Европе?

Анна бросила взгляд на мужа: Александр Тешер о чем-то беседовал с моим дядей по отцовской линии. Черные волосы Александра блестели в свете тусклых ламп. Он сосредоточенно, по-деловому, жестикулировал.

– Да, – запоздало ответила Анна. – В Европе.

Она направилась к мужу, позабыв обо мне. Александр заметил ее сразу, выделил из толпы, а когда Анна подошла, коснулся губами ее виска и что-то прошептал. Анна ласково кивнула, погладила мужа по запястью и опустила голову, позволив Тешеру продолжить беседу.

Они казались такой красивой парой! Мне на секунду стало легче. Когда-нибудь я найду своего человека и буду счастлива, как Тешеры.

Константин

Осень, 2016. Москва

Квартира Яны похожа на хозяйку: идеальный порядок на полках, ни пылинки на тумбочках, минимализм в цветовой гамме. Вот бы внести буйство красок: зеленые стены перекрасить в небесно-голубой, на пол в коридоре постелить яркий ковер, а на полки добавить фотографии в рамках…

Но думать о чужом интерьере не было времени. Я пришел узнать тайну Яны. Мы точно отразили вчерашний вечер: ее квартира вместо моей, ее откровение на смену моего.

– Зачем на самом деле ты пришел, Константин? – Ее голос-колокольчик звучал едва слышно. – Извиниться? Попрощаться?

– Сложно сказать. Наверное, все вместе.

Она задрожала, когда я подошел, вцепилась ногтями в столешницу. Понимаю: любая близость острыми иголками растерзает сердце в минуты разлуки. Но я не мог… Не мог остаться.

Яна подняла на меня серые глаза: они – тучи за окном, также готовы разразиться бесцветными каплями.

Но я не позволил слезам упасть с ее ресниц. Провел пальцами по красивому лицу, прошептал: «Не надо, не плачь обо мне» – и крепко обнял, зарываясь лицом в темные локоны. Запоминал ее всю, окутанный ароматом цветочных духов. Влюбленный. Благодарный судьбе, что Яна жива. Она не прогнала меня. Понимала меня.

Через пару минут я смог сказал:

– Ты позволила мне быть рядом. Спасибо.

– «Быть…»

– Я изучил тебя всю. – Мой твердый голос звучал, словно удары по наковальне. – Я пытался понять тебя, но натыкался на стены.

– Константин, не надо…

Ее пальцы ухватились за воротник моей футболки, то ли отталкивая, то ли притягивая к себе. Я наклонился и уперся лбом в ее лоб. Прикрыл глаза. Больно смотреть на любимую девушку, парализованную страхом, но я знал: ломаются ее стены, крошится скорлупа.

Я открыл глаза и положил ладони на столешницу позади Яны.

– Расскажи мне. Расскажи все.

Она покачала головой, пытаясь оттолкнуть. Хрупкая. Но не слабая.

– Тогда ты освободишься. И я обещаю быть рядом.

Пару минут Яна стояла неподвижно. Я открылся, смог это сделать. Теперь ее очередь.

Спустя годы скитаний и десятки ошибок я понял, что такое свобода. Свобода – это смелость. Когда прошлое перестает властвовать и ты готов отпустить или разделить свою боль с близкими. Свобода – это идти дальше, аккуратно переступая через обломки былых трагедий.

Яна взяла меня за руку, сжимая запястье – ее спасательный круг, – и повела в спальню. Усадила на кровать, села рядом. Начала рассказ.

Яна

– Мои родители умерли, когда мне исполнилось восемнадцать. Погибли в автокатастрофе.

Костя молчал, но его глаза блеснули осознанием. Да, мне понятна твоя боль.

– Мы собирались ехать на мой день рождения, но я выбрала вечеринку в клубе, как ты выбрал рисование. Родители поехали вдвоем. Я развлекалась, а они… разбились на машине. – Я вздрогнула: рассказать – словно пережить заново. – Я винила себя: должна была ехать с ними. Погибнуть с ними.

Константин, как и я во время его рассказа, сжимал мою руку, придавал сил.

– Мне удалось поступить в вуз по знакомству. Лектор был другом отца и пожалел сиротку. Первое время я не знала, на каком факультете учусь. И все в Москве напоминало о трагедии, поэтому я перевелась на год в другую страну. На поминках я увидела красивую пару и подумала, что там, в другой стране, буду счастлива. Я познакомилась с Домиником и решила: он поможет мне забыть о боли… Помог. – Я коротко рассмеялась. – Он сказал, что сделает все, что в его силах, чтобы мне стало легче. – Слова начали душить, но я не остановилась: – Конечно же, я влюбилась. В идеального принца… Моя боль от потери родных и правда притупилась, на первый план вышли инстинкты. Выжить. Любой ценой.

– Он бил тебя? – Костя нахмурился.

Я дернула плечами.

– И это было. Сначала я старалась не обращать внимания на его вспыльчивость. Но когда он переступил грань… Я едва не убила его, защищаясь. Меня оправдали и позволили уехать. Забыть все. Забыть… – Я усмехнулась. – Разве можно забыть такой опыт? Только принять. Но дело в другом. – Я говорила быстро, чтобы Костя не перебивал: – Я верила, понимаешь? В то, что меня можно полюбить просто так. Не за отцовские деньги, которые Доминик растратил на азартные игры, да и черт с ними, с деньгами… – Голос дрогнул. Я затихла.

– Тебя можно полюбить, – твердо сказал Константин. – Поверь мне.

Улыбка тронула губы. Поэтому ты хочешь бросить меня? Но вслух сказала иное:

– Я долго отказывалась верить, что Доминик – аферист и тиран. Я нашла силы уехать в тот момент, когда осознала: если останусь, то умру. И вряд ли мои родители будут рады такому исходу. Я вернулась и решила, что не переживу подобного. Не хочу пробовать снова. Мне не нужна любовь. Так я думала… пока не встретила тебя. Ты на него не похож. Ты творческий, взбалмошный, но со стержнем. Ты чуткий и смелый. Ты всегда спрашиваешь о моих желаниях. А когда я узнала о твоем прошлом, то сильнее почувствовала связь. Мы словно делим одну боль, которую пора отпустить.

Моя боль не покидала меня до сегодняшнего вечера. Эта история долго отравляла изнутри, словно болезнь, травила мое настоящее, мое будущее. Рассказать и принять – важный шаг к исцелению.

«Я не принадлежу тебе».

Костя спросил:

– Ты боишься, что он найдет тебя?

– Уже нет. – Я покачала головой. – Как он сказал в последнем разговоре: «Ты не стоишь того, чтобы гоняться за тобой по всему миру».

Свободную ладонь Костя стиснул в кулак. Второй рукой он все еще крепко сжимал мои пальцы. Он поднес мое запястье к губам и поцеловал.

– Тебя разбили, словно хрусталь, милая моя Яна. Ты выстроила прочные стены. Но знаешь что? – Он защекотал дыханием мое лицо. – Пришло время их сломать. Освободиться от оков. Позволить себе быть счастливой.

Его губы обрушились на мои в требовательном поцелуе. Костя не сдерживался и доказывал, как я важна для него. Соленые от моих слез поцелуи казались сладкими. Я села на его колени, сняла его футболку. Движения рук и губ стали более страстными, раскованными. Что бы ни происходило дальше, в данную минуту мы были вместе. Сливались телами, сливались и наши души.

Костя избавил меня от свитера и майки, я расстегнула его штаны. Внизу моего живота горел огонь. Мне мало, мне всегда будет мало его прикосновений. То, как он менялся под влиянием страсти, распаляло еще сильнее: уверенный, дерзкий. Он действовал так, как мне нравилось.

Я помогла Константину снять с нас остальную одежду, и он достал из бумажника презерватив. Его глаза светились в полумраке спальни, а сильные руки притянули к себе мои бедра. Он наклонился, поцеловал мои плечи, грудь, живот – и плавно вошел, набирая темп. Я вскрикнула и обвила ногами его торс. Мы двигались в унисон, казалось, целую вечность. Мне бы хотелось, чтобы этот миг стал вечностью.

После секса Костя оделся, погладил меня по волосам и сказал:

– Тебе нужно поспать. Откровения выматывают.

– Только откровения? – Я усмехнулась и провела пальцами по его скулам. Но Костя не ответил на флирт. Он перехватил мои ладони, поцеловал и отпустил. Когда он встал, я тоже подскочила с кровати: – А ты?

– Мне пора. – Коэн слабо улыбнулся. Его изумрудные глаза, наполненные поволокой нежности, остались печальны.

– Все-таки ты уезжаешь… – удалось выдавить сквозь отчаянное желание разрыдаться. – Что ж…

Костя склонил голову, и светлые волосы упали ему на глаза.

– Да. Уезжаю на пару дней. Друг купил мне билет до Питера, чтобы я встретился с коллекционером из Австралии. Если не поеду, Петя обещал затолкать кисточки мне в… – Костя усмехнулся. – Честно говоря, неплохая идея. Я про поездку в Петербург. Это шанс стать художником с большой буквы. Или окончательно разочароваться в искусстве. – Он хохотнул, скрывая тревогу. Константину хотелось стать известным, добиться заслуженной славы, и моя обязанность – его поддержать.

– Счастье – это найти дело всей своей жизни, – мой голос заискрился от восторга. – Я верю, что все получится! Нет, я уверена – все получится!

– Угу-м. – Костя смутился, как и всегда смущался, когда речь заходила о его таланте. – Своя выставка… неплохо.

– Вызываю на связь эго Константина Коэна!

Он засмеялся, подошел и поцеловал меня. Прикусил мою нижнюю губу, провел языком по верхней. Я застонала, эгоистично надеясь вновь затащить его в постель. Но Костя отстранился, и несколько минут мы смотрели друг другу в глаза. Наши души беседовали, давали обещания.

– Счастье также – найти свою музу. Я отлично изучил и запомнил тебя, потому смогу нарисовать по памяти, – сказал он восторженно. – Я буду рисовать, как всегда мечтал. Ты вернула мне меня, Яна. Все блоки исчезли. Скоро увидимся, сумасшедшая девчонка с моего моста.

Константин надел пальто и ушел. Свободный. Мой.

Провожая его взглядом, я знала: мы обязательно встретимся. Карл Дьютер не просто так придумал теорию о частицах. Я не случайно пришла на мой мост (и промахнулась ножом). А сегодня Костя бежал к своей мечте, насвистывая одну из песен Bon Jovi и прикуривая сигарету с гвоздикой.

В нашем случае прощание будет лишним.

Эпилог

Яна

Я знаю, что мы – не груз наших воспоминаний.

Раньше я была там, где ты сейчас,

И я чувствовала боль от потери самой себя.

И я умирала столько раз, но я все же жива.

Это не конец жизни.

Это начало.

(с) Christina Perri, «I Believe»

Осень, 2016. Москва

«Пожар в многоквартирном доме на севере Москвы официально признали поджогом. На месте преступления наши зажигалку фирмы „Зиппо“. Следствие не разглашает детали, но нашей газете удалось узнать, что подозреваемым по делу стал вице-президент двух компаний ООО „Пейнт“ и ООО „Клейн“ – Э. В. Ковалев. Он отрицает свою причастность, несмотря на доказательства. Владельцу квартиры, пострадавшему А. П. Сурикову, будет выплачена компенсация. Проживающий в то время в квартире К. А. Коэн от компенсации отказался».

Прошло десять дней. Костя не звонил и не писал. Он доехал до Питера? Все хорошо? А главное, получилось ли впечатлить коллекционера? (Я уверена: получилось!) Ожидание сводило с ума. Мне не помогал ни шопинг, ни глянцевые журналы, ни общение с Ваней и даже прогулки по столице. (Как прекрасно заходить в кофейни днем, пока все работают!) Я едва не потеряла рассудок от любопытства и волнения, но дала себе слово не беспокоить художника: Константин так близко к исполнению мечты, я не буду эгоисткой. Мне все же очень хотелось услышать его бархатный голос или прочитать забавное СМС, в котором Костя поворчит на Санкт-Петербург.

Сегодня я решила дойти до моего… нашего моста. Вдруг Костя приехал сделать мне сюрприз? Спрятав подбородок в сиреневый шарф, я гуляла по аллее, перепрыгивая через лужи. Я тихо подпевала звучащей в наушниках «Always» – моей любимой песне из репертуара рок-группы Bon Jovi.

Обязательно быть свободным, чтобы начать все заново? Необходимо для этого забыть хорошее тоже? Нет. Чистый лист ждет новую историю, но черновики – то самое прошлое – помогут прийти к гармонии. И ценить каждую новую ошибку. Вот выводы, которые я сделала, получив желаемую внутреннюю свободу.

Завернув на нужную тропинку, я увидела на мосту только темно-желтые, подгнившие листья, раскиданные ветром по мокрым перилам. Чем ближе зима, тем грустнее выглядит парк, и тем холоднее у меня на душе. От разочарования защипало в носу, и я со злостью выдернула наушники, а потом кинула их в карман куртки.

– Извините.

Ох, нет, здесь кто-то был. Мужчина. Но голос у него выше, чем у Кости. Я нехотя обернулась и посмотрела на незнакомца: щуплый, с грустными, словно у собаки, голубыми глазами. Его потрепанная парка испачкана краской, а на голове красуется синий берет.

– Да? – растерянно кивнула я.

– Меня просили передать. – Незнакомец достал из кармана парки сверток и протянул мне. – От Константина Коэна, – уточнил мужчина.

– Спасибо, – поблагодарила я, рассматривая сверток.

Незнакомец исчез так же внезапно, как и появился.

Вот и весточка! Изобретатель! У него же есть мой номер. Я ворчливо помотала головой. Пора привыкнуть к странностям любимого художника.

От нетерпения руки не слушались. Я порвала крафтовую бумагу и обнаружила внутри рамку, а в ней – фотографию или рисунок, я не успела разглядеть: из посылки выпала записка и завладела моим вниманием.

«Я вынужден вновь исчезнуть, но не потому, что испугался своих чувств. Вдохновляюсь ими каждый день! Вдохновляюсь Тобой, моя муза. Что же произошло? Коллекционер выбрал меня! Ты удивлена? Знаю, что нет. Ха-ха. Эго Константина на связи. Итак, в ближайшие три месяца мне некогда будет даже дышать – нужно рисовать, чтобы создать выставку к сроку. Они звери, да? Ладно, время на отдых у меня будет, но я должен сосредоточиться на работе. Сейчас или никогда[32], верно?

Мне пришлось выкинуть мобильный, иначе я буду звонить каждый день и говорить с тобой часами. Или разглядывать твои фото. Прости меня, Яна. Лучше бы ты влюбилась в офисного клерка (НЕТ!).

Я надеюсь, ты приедешь на мою выставку. Приедешь в Сидней. Но я пойму, если ты решишь, что такие отношения не для тебя, и не захочешь мириться с моими закидонами. Живи полной жизнью, Яна. И, как пел Джон Бон Джови: „Сегодня я увижу тебя во сне. До встречи. С любовью. Я“[33]».

В рамке оказался рисунок. Мой портрет.

Константин

Судьба не всегда удачлива,

Ты сам должен сделать рывок.

Лучше держаться мужественно,

Когда тебя вызывают на бой.

Не сгибайся, не ломайся, не отступай!

(с) Bon Jovi, «It’s My Life»

Зима, 2017. Сидней

Три месяца показались вечностью. Но они того стоили: я создал коллекцию картин и был собой доволен, а моим вдохновением стала сероглазая девушка, которую я встретил осенним вечером на мосту. Я рисовал ее глаза, наши сплетенные пальцы и счастливые души.

Я чертовски нервничал, разглядывая свои полотна в огромном зале. Савелий сказал по видеосвязи, как гордился мной – спасибо соседским ребятишкам, они помогли поговорить со стариком. Жаль, мне не удалось убедить учителя приехать в Австралию, но я обещал наведаться к нему в гости через пару недель. Критики хвалили меня, никто больше не заставлял «рисовать как Моне» или «повторить картину Пикассо». Любители живописи покупали работы Константина Коэна. Единственного и неповторимого. Слишком пафосно? Творческие люди часто мнят себя гениями.

Да, Савелий мной гордился, критики хвалили, коллекционер – покровитель выставки – выкупил пять картин. Но для меня имело значение одно мнение. Ее.

– Извините, простите, я только посмотреть…

Ох, этот высокий голосок! Сердце забилось с удвоенной силой, будто разлука поставила мой пульс на паузу, и он рвался к ней, дурманя мне голову. Усмехнувшись, я отыскал глазами прекрасную Яну. Она, маленькая и тоненькая, пыталась протиснуться между гостями выставки.

– Только посмотреть? – передразнил я, оказавшись рядом.

– Мне, к сожалению, не хватит денег…

Она осеклась на полуслове. Ее волосы стали короче, аккуратным темным каре обрамляли лицо. Яна надела черное платье, которое мне хотелось то ли нарисовать, то ли сорвать… и, конечно, она надела высокие каблуки.

– Привет, – выдохнул я, не зная, как себя вести.

Могу я поцеловать ее? Или Яна пошла дальше? Как я писал в письме: я пойму, если она откажет. Любить творческую личность то еще испытание.

– Привет, – ответила Яна. Ее бледные щеки окрасил румянец.

Я залюбовался и осознал: не найду в палитре столь нежного оттенка.

– Ты великолепно выглядишь, – выпалил я.

– А ты выглядишь… – Она рассмеялась, изучая взглядом мой дорогой черный пиджак и строгую белую рубашку с галстуком. – Необычно!

– Мне здесь не хватает хорошего стилиста, – подмигнул я, – а также организатора мероприятий и финансового агента. Или как там называют людей, которые помогают держать деньги в порядке? Черт, я заработал за сегодня больше, чем за всю мою жизнь!

– Таких людей называют женами! – хихикнула Яна, и ее лицо вытянулось, словно она съела дольку лимона. – Прости, – щеки из розовых стали пунцовыми, – я не это имела в виду… Наверняка у тебя кто-то есть и…

– Я оказался прав: у меня не было времени ни на что. Я стою перед тобой живой и более-менее здоровый – это чудо. И… я скучал, моя муза.

В ответ она крепко меня обняла, заставив все внутри взорваться сотней хлопушек. Посетители выставки проходили мимо, задевая нас локтями, и громко обсуждали картины. Они не подозревали, что муза художника здесь. Ее надо благодарить и восхвалять, а не меня.

После выставки мы обедали в кафе с видом на Сиднейский оперный театр: благодаря связям коллекционера мне удалось взять в театр два билета на этот вечер, но Яна пока об этом не знала. А сейчас мы пили кофе, и я слушал, как изменилась жизнь моей музы. Яна занялась тем, о чем давно мечтала: писала в журналы статьи о моде. Еще она вернула в гардероб красивые платья и разобралась с дискографией Bon Jovi. Она купила у коллекционера редкую пластинку, которую сейчас торжественно мне вручила.

А что произошло в моей жизни кроме переезда в Сидней и создания своей первой выставки? Я познакомился с Джоном Бон Джови.

– Ты встретился с ним?! – воскликнула Яна после моего эмоционального рассказа о случайной встрече в холле отеля.

– Ха, нас свела судьба, – ответил я. – Дима бы лопнул от зависти.

Я улыбнулся, представив, как бы громко бушевал брат.

– Что ты планируешь делать дальше? – осторожно спросила Яна. Она сразу занялась морковным тортом, словно боялась услышать мой ответ. И тихо добавила: – Твоя главная мечта сбылась.

– Главная мечта? – Я вновь, как тогда, на мосту, смотрел на нее со снисходительной, теплой улыбкой. – Яна, Яна… Ничему ты не научилась. Главное в жизни – любовь, свобода, любимое дело… А также домик в Карелии! Ты переедешь со мной, когда выставка закончится?

Яна, будто не особо понимая, серьезно ли я, застыла с вилкой в руках.

Она думала, я отступлю? Судьбоносная встреча на мосту не оставила мне шансов. Я не боюсь перегореть. Яна каждый день, находясь рядом или находясь далеко, всегда будет помогать мне сиять.

– В общем… – Я достал из кармана пиджака фотографию двухэтажного коттеджа на фоне природы: озеро, лес, горы. Положил фото на стол, а Яна принялась его разглядывать. Никогда не умел делать красивых признаний, поэтому выпалил: – Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была со мной. Раз ты приехала, твой ответ – «Согласна»?

Яна хитро улыбнулась, кивнула и прокричала на все кафе:

– К черту!

– К черту! – смеясь, вторил я, вспомнив наш разговор на мосту.

Список песен

Christina Perri, «Run», «Sea Of Lovers», «Lonely Child»; автор перевода – JJ AvVi

Christina Perri, «Burning Gold»; автор перевода – Д. Бусоедова

Christina Perri, «The Words»; автор перевода – Ksenia_V, Dan_UndeaD

Christina Perri, «One Night»; автор перевода – Fab Flute

Christina Perri, «I Believe»; автор перевода – Kuzya

Bon Jovi, «Breakout», «Love Lies», «She Don’t Know Me»; автор перевода – О. Лобачев

Bon Jovi, «All About Lovin’ You», «I Believe»; автор перевода – Вероника

Bon Jovi, «Lay Your Hands On Me»; автор перевода – DashaMarzo

Bon Jovi, «Always»; автор перевода – Квита

Bon Jovi, «It’s My Life»; автор перевода – Dzuri Makimachi

Мот, «Капкан»; автор текста – М. Мельников

От автора

Я называю эту историю «пластырь для моего сердца». После эмоциональной дилогии «Виноградные грезы» мне хотелось написать романтичную, уютную книгу. Да, у героев «Рассвета» тоже есть трудности и травмы, но, мне кажется, это теплая история. Конкуренцию, надеюсь, ей составит книга про Ксандра из Евпатории. Из тропов будет «от друзей к возлюбленным». Да-да, мы снова встретимся с Ксандром, но чуть позже. А также у Флаундера планируется своя непростая история о безответных чувствах и пути к свету.

Если вы не читали «Виноградные грезы», то подруга Яны, старшеклассница Ари, – главная героиня дилогии. Там я рассказываю, что же с ней случилось.

«Виноградные грезы» и «Рассвет в моем сердце» с самого начала шли рука об руку. Я рада, что и в «Эксмо» они выходят друг за другом. Впервые «Рассвет» был написан мной в школе, как фанфик по «Сумеркам», и внимательные поклонники Саги могут заметить отсылки в именах и поведении героев. Моя маленькая благодарность: я серьезно занялась писательством благодаря фанфикам, а ветка Джаспер/Мария недооценена.

Теория «частиц души» выдумана мной. Она основана на множестве теорий о реинкарнации и «путешествиях души», которые я когда-либо читала или слышала, а также на моих размышлениях. Вдруг все так и есть? Желаю каждому встретить своего человека.

Плейлист, как и всегда, играет большую роль в моем творчестве. Клип Bon Jovi «Always» вдохновил меня сделать Костю художником. Песни Джона Бон Джови вызывают внутри меня такой же драйв и восторг, а альбом Кристины Перри – это легкость и чувственность. Музыка дарит мне свободу, поэтому эта тема так важна в книге. Радуюсь, что однажды в январские праздники я посмотрела все клипы Bon Jovi. Сейчас я чаще слушаю русскую музыку. Прости, Костя! Наверное, твой сосед снизу – это я!))

В каждой книге мои благодарности плюс-минус одинаковые. Но я не устану их писать. Спасибо моему редактору Екатерине и команде «Эксмо». Спасибо художнице Швач. Спасибо моим друзьям-бетам: Веронике (Элис Кларк), Наде (Ари Серен), Людмиле (snow_book_fox) и Насте (krausebooks) ваши комментарии и эстетики меня подбадривали. Спасибо Ксюше (mapacheks). Спасибо друзьям-авторам, особенно Хелене Хейл и Ольге Вуд. Спасибо моему Паше. Спасибо моей Настеньке-жабке. Спасибо моей бабуле. Спасибо вам, дорогие читатели! Надеюсь, после прочтения ваше сердце наполнилось теплом.

Очень рада отзывам. Книга живет, пока ее читают. Авторы ценят ваши мысли. Найти меня можно по нику «джулия вольмут» или @teenage_tragedy_j.

Даже самая темная ночь закончится. И наступит рассвет.

Примечания

1

Выдумано автором.

2

Отсылка к другой книге автора – «Лепестки Белладонны».

3

Кретек – сигареты из индонезийских сортов табака с добавлением измельченной гвоздики.

4

Bon Jovi – «All About Lovin’ You».

5

Джон Бон Джови – основатель и вокалист американской рок-группы Bon Jovi.

6

Мот – «Капкан».

7

These Days – шестой альбом американской рок-группы Bon Jovi, изданный в 1995 году.

8

Bon Jovi – «All About Lovin’ You».

9

Место действия в вымышленной вселенной Дж. Р. Р. Толкина. Там разворачиваются события «Хоббита» и «Властелина колец».

10

«Все ради любви к тебе» – название песни Bon Jovi «All About Lovin’ You».

11

Отсылка на шоу «Пусть говорят».

12

Bon Jovi – «It’s My Life».

13

Stephanie de Monaco – «Ouragan».

14

Георге Виртосу – современный художник.

15

Дэвид Копперфильд – знаменитый иллюзионист.

16

Мерч к сериалу «Американская история ужасов» (англ. American Horror Story).

17

Bon Jovi – «It’s My Life».

18

«Каждый раз, когда я смотрю на тебя, детка, я вижу что-то новое. Что поднимает меня выше. И заставляет желать тебя больше» (Bon Jovi – «All About Lovin’ You»).

19

Guns N’ Roses – американская рок-группа.

20

Милен Фармер – французская певица, композитор, актриса и поэтесса.

21

Отсылка к другой книге автора – «Виноградные грезы».

22

Ховринская заброшенная больница.

23

Отсылка на сказку «Алиса в Стране чудес».

24

«Это моя жизнь! Сейчас или никогда! Я не собираюсь жить вечно, я просто хочу жить, пока жив!» (Bon Jovi – «It’s My Life»).

25

Речь о книге «Кристина» Стивена Кинга.

26

«Эй, приятель, я жив! Я живу одним днем и одной ночью» (Bon Jovi – «Someday I’ll Be Saturday Night»).

27

Отсылка к песне «Лучший город Земли» Муслима Магомаева.

28

Bon Jovi – «She Don’t Know Me».

29

«Мыслить как преступник» (англ. Criminal Minds) – американский телесериал.

30

Газлайтинг – форма психологического насилия, определенные психологические манипуляции, совершаемые с целью выставить жертву виноватой.

31

Отсылка к книге «Сердце лета» Хелены Хейл.

32

Отсылка к песне Bon Jovi «It’s My Life».

33

Bon Jovi – «Postcards From The Wasteland».

Content

Джулия Вольмут
Рассвет в моем сердце

Плейлист

Пролог

Яна

Константин

Глава 1

Яна

Глава 2

Константин

Глава 3

Яна

Глава 4

Константин

Глава 5

Яна

Глава 6

Константин

Глава 7

Яна

Глава 8

Константин

Глава 9

Яна

Глава 10

Яна

Глава 11

Константин

Глава 12

Яна

Константин

Яна

Эпилог

Яна

Константин

Список песен

От автора

Примечания