Эмили Хильда Янг

Мисс Моул

© М. А. Валеева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава 1

Голос новой подруги, желающий спокойной ночи, последовал за Ханной Моул по садовой дорожке, и лавровые кусты, которые она задела, проходя мимо, повторяли шепотом, но со странной убежденностью настоятельное приглашение миссис Гибсон навестить ее как можно скорее.

– Да-да, я приду! – торопливо крикнула Ханна и, обернувшись через плечо, увидела, как золотой прямоугольник на дорожке исчез: миссис Гибсон закрыла входную дверь и вернулась к проблемам, которых никогда не должно было возникнуть в ее респектабельном доме. Теперь Ханна, освобожденная от необходимости помогать, выражать сочувствие и давать советы, смогла наконец восхититься собственными умениями, которые проявила в этом деле. Но в первую очередь, будучи от природы человеком благодарным, хотя и высоко себя ценившим, она вознесла горячую благодарность за своевременное оправдание ее веры в непреложную увлекательность жизни. Эта вера была стойкой, но в последнее время приходилось прикладывать усилия, чтобы такой она и оставалась, однако в тот самый момент, когда Ханна больше всего нуждалась в ободрении, поддержка пришла. Мисс Моул, конечно, не собиралась принижать похвальную быстроту, с которой ухватилась за представившуюся возможность; в самом деле: чудеса случаются для тех, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. И кому как не Ханне Моул хватило бы ума после столкновения с пышной грудью миссис Гибсон и принесенных извинений слегка задержаться, чтобы дать той прийти в себя, отдышаться и объяснить наконец, почему она стоит за калиткой с непокрытой головой и в расстроенных чувствах.

Теперь Ханна была на том же самом месте, так же слегка запыхавшись от волнения и попытки примирить свою удачу с мелким обманом работодательницы, на который пришлось пойти. Попытка не увенчалась успехом, и мисс Моул еще больше утвердилась в том, что ее жизнь не подчиняется общепринятой людской морали: иначе Ханну наверняка наказали бы, а не вознаградили за ложь, которая побудила миссис Виддоуз отправить компаньонку за покупками в тот час, когда предполагалось, что она будет починять лучшее после парадного черное платье почтенной вдовы. Да уж, Ханна должна была попасть под машину или, что еще хуже, подвергнуться нападению грабителя и лишиться сумки в наказание за то, что спрятала катушку черных шелковых ниток и притворилась, будто не может ее найти.

В тесной маленькой гостиной миссис Виддоуз стояла невыносимая жара. Пылал и потрескивал огонь в камине; канарейка, сморенная духотой, вяло шевелилась в клетке; корсет миссис Виддоуз размеренно скрипел, а ее костлявое левое колено почти касалось правого колена компаньонки, поскольку женщины сидели рядом, деля свет одной лампы, и тут Ханна, у которой мозгов было побольше, чем у канарейки, придумала способ спастись. Умудренная опытом, она не стала прямо предлагать сходить за шелковыми нитками, а лишь с сожалением заметила, что миссис Виддоуз не сможет завтра надеть свое второе приличное платье, после чего та тотчас же с негодованием погнала Ханну в магазин с указанием обернуться немедленно. Однако прошло почти два часа, а нитки по-прежнему оставались в магазине. Впрочем, мисс Моул не волновалась, ведь катушка, которую она тайком извлекла из рабочей корзинки, лежала в кармане ее пальто, так что она обогатилась на два с половиной пенса и целое приключение. Но течение времени – дело серьезное, серьезное настолько, что лишние час или два погоды не сделают. Она посмотрела в один конец улицы, потом в другой и, хотя, по видимости, колебалась между долгом и желанием, свой выбор уже сделала: она отправится прямиком к уличной сутолоке и магазинам. При свете фонаря Ханна взглянула на старомодный хронометр-луковицу, который носила в сумочке. Шесть часов; большинство магазинов наверняка закрылись, но впереди ждут яркие огни и суета, полные пассажиров шумные трамваи, которые рывком срываются с места, как удивительные звери, радующиеся своей силе, и пешеходы, идущие домой из Рэдстоу. И мисс Ханна Моул, у которой нет своего дома, будет смотреть на них с завистью, но и с циничной мыслью, что некоторые из жилищ могут оказаться не менее душными и недобрыми, чем обитель миссис Виддоуз, или в них, как в доме, который она только что покинула, разыгрываются трагедии, приправленные черным юмором. Ханна почти двадцать лет зарабатывала на жизнь трудом компаньонки, гувернантки и помощницы по дому и за это время утратила практически все иллюзии, кроме тех, которые создавала для себя сама; они подчинялись ее воле, и сейчас, взбудораженная недавним приключением, Ханна готова была сотворить очередную иллюзию с приближением каждого встречного. Однако прохожих на Принсес-роуд было немного, да и эти немногие неспешно прогуливались, словно старые особняки с террасами по одной стороне улицы влияли на них сильнее, чем здания более поздней постройки по другой стороне. Именно старинные дома придавали характер улице, и здесь, как и везде в Верхнем Рэдстоу, бережно сохранялась узнаваемая индивидуальность места, не тронутого никакими материальными и духовными сдвигами с тех самых пор, как первые красные кирпичи были надежно уложены в кладку. Район напоминал шедевр портретной живописи, с полотна которого человек минувшего поколения взирает на потомков свысока и властвует над ними через соединение мастерства живописца и собственной неизменности. Даже там, где старые дома исчезли, их призраки, казалось, витали над улицей, и Ханна тоже шла неспешно, стараясь их не потревожить. Ни в одном из мест, с которыми она была знакома, деревья не отбрасывали в свете фонарей таких красивых теней, как в Рэдстоу, и в этот безветренный вечер узорчатые листья отпечатывались на мостовой с необычайной, почти сверхъестественной четкостью. Время от времени Ханна останавливалась, чтобы рассмотреть их тени, озадаченная вопросом, почему отраженный предмет всегда кажется красивее оригинала, и стремясь найти аналогию этому опыту в мыслительном процессе.

– Не сама вещь, а ее тень, – пробормотала она, глядя на свой вытянутый силуэт, шагающий впереди, и кивнула, будто разрешила какую‐то загадку. Мисс Моул судила себя по той тени, которую сама, для своего же удовольствия, выбирала отбрасывать, и делом ее жизни было заставить других поверить в эту проекцию. Однако она потерпела поражение, всецелое и сокрушительное. Никто не хотел смотреть на прекрасную драгоценную Ханну Моул, все видели лишь оригинал и не одобряли его, и Ханна их не винила: она и сама поступила бы точно так же. В тот единственный раз, когда она сосредоточилась на представленной ей прекрасной тени человека, а не на его сущности, ее ждало горькое разочарование.

Отбросив неприятную мысль, мисс Моул ускорила шаг и вышла на широкую магистраль, где со звоном катились трамваи. Тут она остановилась и огляделась. Эта часть города недавней постройки не особо ей нравилась, но осенним вечером даже здесь было прекрасно. Широкое пространство, образованное слиянием нескольких дорог, со всех сторон обрамляли деревья, которые в Рэдстоу росли повсюду, – как и шпили церквей, возносящиеся к небу, они, похоже, были на каждом углу, – а электрические фонари на высоких столбах отбрасывали театральные блики на зеленую, багряную и желтую листву. По левую руку от Ханны в зарослях кустарника пряталось здание в дурном греческом стиле, куда музы время от времени влекли жителей Рэдстоу для не слишком искреннего поклонения. Темнота, в которой оно укрывалось, внезапно взрезанная фарами проезжающего автомобиля, мягко скрадывала недостатки и придавала бледному фасаду с колоннами таинственность, а удаление от дороги обещало некий намек на чувствительность и отчужденность. Когда Ханна проходила мимо этого храма искусств днем, ее длинный нос дергался в насмешке над фальшивой строгостью портика и порыжелыми лавровыми кустами, которые должны были подчеркнуть важность здания в эстетической жизни Рэдстоу (интересно, когда садовник выбирал лавры, его интересовала только их выносливость?), но в полумраке оно привлекало искусственным очарованием; к тому же можно было не обращать внимания на афиши на ограждающих перилах и видеть лишь еще один пример способности города счастливо сочетать несочетаемое. Ханна стояла на тротуаре, худая и потрепанная, такая незначительная в старой шляпе и еще более старом пальто и настолько полно забывшаяся в наслаждении сценой, что вполне могла быть одета в плащ-невидимку; и пока она следила за быстрыми разноцветными трамваями, скользящими подобно картинкам в волшебном фонаре, никто из тех, кто все же заметил ее сквозь волшебный плащ, не заподозрил бы мисс Моул в способности превращать обычное в редкое и таким образом обуздывать беспокойные мысли. Впрочем, сегодня она не могла сдержать тревогу полностью, потому что, хоть и была довольна своим приключением и рассуждениями, в которые оно позволило погрузиться, по-прежнему альтруистически беспокоилась о других участниках драмы, да и саму ее ожидали очевидные последствия. Миссис Виддоуз была не из тех, кого можно растрогать слезливыми признаниями и оправданиями, и Ханне в настоящий момент грозило остаться без места. Знакомый опыт, но в данном случае ее презрение к обстоятельствам было бы напускным. Быстро подсчитав в уме свои сбережения, она пожала плечами и свернула направо. Чашка кофе и булочка должны были придать ей сил перед встречей с хозяйкой, а за трапезой можно было еще раз притвориться, что ее внешность не соответствует содержимому кошелька и она просто одна из тех эксцентричных богатых леди, которым нравится выглядеть бедными. Притворяться Ханна умела и неустанно благодарила Бога, что самоуважение позволяет ей сопротивляться снисходительности и подчеркнутой доброте, ранящим гордые души; коварству, с которым она сталкивалась в юности со стороны мужчин, когда уступчивость и пренебрежение были в равной степени губительны для ее благополучия; издевательствам людей, неуверенных в своей власти, и бессердечию тех, кто видел в ней машину, которая приступает к работе по их приказу и не смеет остановиться без спросу. Независимость мисс Моул пережила все это, и Ханна знала – хоть не сожалела – о том, что твердое убеждение в своем человеческом достоинстве оказывается причиной ее бед чаще, чем любой из недостатков. Однако и от него бывала польза, когда она, к примеру, заказывала кофе с булочкой у молодых женщин, уважающих более нескромные аппетиты, так что она продолжила идти, сохраняя достоинство и наслаждаясь прогулкой. И хотя подобную улицу можно было найти в любом городе, Ханна знала, что́ таится в конце, поэтому уговаривала себя как ребенка, который считает, что его обманули, пообещав сюрприз: уже недалеко, еще немного, до сюрприза рукой подать, – и когда она увидела долгожданную картину, то вознаградила себя долгим вздохом удовлетворения.

Она стояла на вершине крутого холма, с которого сбегали, хаотично теснясь, ряды магазинов и цепочки фонарей, чтобы встретиться внизу и затеряться в голубом тумане. На открытом пространстве, окутанном теперь дымкой, росли деревья; золотые и охристые ветви подсвечивали другие фонари, и хотя на таком расстоянии и в сгущающихся сумерках цвета было трудно различить, память Ханны усиливала зрение, и пейзаж представлялся ей расписной алтарной преградой [1] собора, темная башня которого виднелась вдали на фоне бледного по контрасту неба. Была ли эта перспектива столь же прекрасна для других, как и для нее, Ханна не знала, да это и не имело значения; чудо заключалось в том, что детские воспоминания ее не обманули. Впервые она стояла на этом месте тридцать лет назад, когда после дневного похода по магазинам они с родителями остановились на мгновение перед спуском на станцию, и огни, туман, деревья, глядящие сквозь таинственное море синевы, казались ей тогда не менее сказочными, чем теперь. Есть вещи непреходящие, сказала она себе и улыбнулась, вспомнив, как отец приписывал волшебную голубую дымку влаге, поднимающейся от реки, и как мать вздохнула по поводу предстоящего спуска с горы. Для маленькой Ханны (она рисовалась себе в нелепом платье и деревенских башмаках между кряжистым, как одна из его яблонь, отцом с одной стороны и румяной как яблочко мамой – с другой) это было путешествие, полное наслаждения, которое ничуть не уменьшилось, когда они спустились к самой лазури и, достигнув ее, потеряли, поскольку потом свернули за угол и оказались посреди суматохи, волнующей, как цирковое представление. Огромные разноцветные трамваи, любви к которым Ханна не утратила по сей день, собирались вокруг треугольной площадки, и когда одно из аккуратно управляемых чудовищ скользило прочь под звон колокольчика, рассыпая искры над крышей вагона, другое заступало на его место, а первое, удаляясь, становилось все меньше, набирая скорость и покачиваясь с боку на бок от удовольствия и осознания своей силищи. Казалось, нет конца этим левиафанам с их ярко освещенными – в отличие от чрева кита Ионы, которому такое и не снилось, – внутренностями; и когда, подталкиваемая обоими родителями, девочка втиснулась в один из трамваев, не успев толком ими налюбоваться, то чуть не пропустила мачты и трубы кораблей, вырастающие, как казалось, прямо из улицы; и хотя позже она узна́ет, что река здесь течет по водопропускной системе шлюзов, вливаясь в доки, это знание, которое так многое портит, не лишит ни юную, ни зрелую Ханну повторяющегося как в первый раз изумления при виде чудесного зрелища.

С тех пор в городе многое переменилось. Крутая улица рычала ползущими на подъем и мурлыкала катящимися под гору автомобилями; на тротуарах стало больше людей – откуда все они взялись? – спрашивала себя Ханна, думая о снижении рождаемости, но не возмущалась их присутствием. Толпа будоражила напоминанием о том, что у каждого отдельного человека есть право на существование, что жизнь других требует от них такого же полновластия, как и ее собственная, и что у них так же есть перед жизнью обязательства: мысль, заставляющая спуститься с высот гордыни, но и благотворная. Ханна вовсе не считала, что ее жизнь скупа на удовольствия или что они усиливаются, если наслаждаться ими тайком. Она чуть было не взмахнула рукой посреди улицы, как бы приглашая всех незнакомцев разделить с ней красоту, раскинувшуюся внизу, но голод снова дал о себе знать, и она с сожалением преодолела оставшиеся несколько шагов и вошла в чайную.

Глава 2

В этот час, когда до ужина было еще далеко, а время вечернего чая миновало, заведение оказалось полупустым, и леди, которая сидела напротив входа и вздрогнула при виде вошедшей, сумела подавить первоначальный испуг и смириться с тем, что разыграть неузнавание не получится. Она опустила нож и вилку, пока Ханна, в свою очередь, приближалась с наигранным воодушевлением.

– Лилия! Какое счастье! – громко воскликнула мисс Моул, а затем удовлетворенно хихикнула, пока ее глаза неопределенного цвета – то ли светло-карие, то ли зеленые, а может, и серые – обозревали видимую часть фигуры сидящей за столом дамы. – Ты все такая же! – промурлыкала она, и уголки ее большого рта приподнялись в дружелюбной улыбке. – Если бы я попыталась нарисовать в мыслях, как ты будешь выглядеть, случись нам встретиться, – хотя, по правде говоря, я давно о тебе не вспоминала, – в моем воображении ты выглядела бы именно так. И шляпка у тебя определенно осенняя, но не унылая…

– Ради бога, присядь, Ханна, и говори потише. Что вообще ты здесь делаешь?

Мисс Моул села, а на стул, занятый элегантной сумочкой миссис Спенсер-Смит с личной монограммой, поставила свою, потрепанную, чтобы разница стала очевидна, отчего Лилия раздраженно дернула подбородком; однако, когда Ханна подняла глаза, в их выражении не было ни тени зависти.

– А пальто! – продолжила она. – Ну не чудо ли, как твоему портному удалось скрыть горбик на шее, который с возрастом вырастает у многих. Впрочем, может, у тебя его и нет. В любом случае выглядишь чудесно, и я очень рада тебя видеть.

Миссис Спенсер-Смит моргнула, отметая сомнительный комплимент, и заметила:

– Я считала, что ты обретаешься где‐нибудь в Брэдфорде или таком же затрапезном городишке.

– Уже много лет как нет, – сказала Ханна и заглянула в тарелку Лилии. – Что ты ешь? И почему здесь? Подхватила привычку питаться в ресторанах или у тебя нет кухарки?

– Моя кухарка бессменно служит мне больше десяти лет, – высокомерно ответила миссис Спенсер-Смит.

– Что делает ей честь, – заметила мисс Моул, подзывая официантку и заказывая кофе и булочку. – Спроси при случае, как ей это удается.

– Она удовлетворяет требованиям, – так же высокомерно ответила ее собеседница.

– И, уверена, выполняет их, – вздохнула Ханна. – С другой стороны, не укачало на качелях – стошнит на каруселях, и я предпочту мой опыт ее характеру. В конце концов, что ей с ним делать, кроме как смириться? А ответственность, должно быть, огромная. Золотой характер хуже жемчуга, ведь тот, по крайней мере, можно заложить.

– Напротив… – начала миссис Спенсер-Смит, но мисс Моул остановила ее, выставив ладонь:

– Я знаю. Мне известны все моральные максимы. Говорить легко. И опять же, не все работодатели подобны тебе, Лилия. Кстати, кофе пахнет чудесно, но увы, булочка слишком мала! Да, твои слуги всегда сыты, не сомневаюсь, а уж спальни у них просто безупречны. Ты бы видела ту, что я сейчас занимаю: в полуподвале, среди мокриц. А слуга спит на чердаке, подальше от любвеобильных полисменов. И не нужно встревоженно хмуриться, Лилия. Моей жизни ничто не угрожает. – Она откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. – Зато я слышу корабли. Слышу, как они гудят, поднимаясь вверх по реке. Знаешь, что такое ностальгия? Именно это я испытывала в том, как ты выразилась, заштатном городишке. Поэтому я потратила часть кровно заработанных…

– Не кричи, – взмолилась миссис Спенсер-Смит.

– Да какая разница. С твоей всем известной склонностью к благотворительности меня просто примут за одну из твоих приживалок – и честно предупреждаю, что могу ею стать. Я пожертвовала немало средств на нонконформистские религиозные еженедельники и чуть не подорвала собственную репутацию, демонстративно читая их. Но меня интересовал только раздел объявлений. Я хотела оказаться в Рэдстоу, а жители Рэдстоу извещают о своих нуждах в религиозных еженедельниках. Я уцепилась за первое же предложение с крошечным жалованьем и, к сожалению, не застала цветения сирени и ракитника, зато поспела как раз к золотой осени, ведь так ты называешь эту пору, дорогая Лилия? Но, – печально добавила Ханна, – до следующей весны я не продержусь, а так хотелось ее увидеть. Потому что, боюсь, уже сегодня вечером меня опять уволят.

Миссис Спенсер-Смит снова нахмурилась, незаметно оглядела чайную и, к счастью не увидев никого из знакомых, резко прошипела:

– И ты сидишь здесь и поедаешь пирожные!

Приподняв брови в веселом изумлении, Ханна взглянула на пустую тарелку с крошками от булочки.

– Я всегда была безрассудна, – пробормотала она и, чтобы перевести тему разговора с себя любимой, с преувеличенным энтузиазмом спросила: – А как Эрнест? Как дети? Я была бы рада их повидать.

– Дети в школе, – отрезала миссис Спенсер-Смит, немедленно пресекая надежды собеседницы. – У Эрнеста все хорошо, как обычно. Хотя он работает сверхурочно, – добавила она, разрываясь между гордостью за мужа и привычным неудовольствием. – А теперь, Ханна, давай вернемся к твоему непростому положению. Что случилось? И будь добра, отвечай правдиво, если ты на это способна. С кем ты проживаешь?

– С длинной тощей женщиной с накладными буклями вместо челки. Одевается она во все черное; предполагается, что как раз сейчас я чиню ее лучшее после выходного платье. Даже исподнее у нее наглухо черное, от подмышек до колен. В память о покойном она носит черные бусы, и фотография почившего, увеличенная и раскрашенная, выставлена на мольберте в гостиной. Проживает вдова на Ченнинг-сквер под фамилией Виддоуз [2]. Пророческой, можно сказать. Думаю, лишь поэтому супруг и рискнул жениться.

– Не будь вульгарна, Ханна. Шутки о браке – проявление дурного вкуса. Значит, миссис Виддоуз? Никогда о ней не слышала.

– Возможно, поэтому она так неприятна, – любезно заметила мисс Моул.

Блестящие, как у птички малиновки, карие глаза миссис Спенсер-Смит затуманились неодобрением. Она была неглупа, хоть и позволяла Ханне предполагать обратное, и сурово произнесла:

– Тебя послушать, так каждый твой работодатель вызывает только неприятие.

– Не каждый, – поспешно возразила мисс Моул, – но тех, кого я любила, я лишилась, и, увы, по собственной вине. Они были исключительными людьми! Но вот остальные… Ну естественно, а чего ты ожидала? У меня и должность, которую не знаешь, как назвать, к тому же возможно – маловероятно, но чем черт не шутит, – на свете есть люди, которые находят миссис Виддоуз приятнейшей особой.

– Ты не желаешь приспосабливаться! – возмутилась миссис Спенсер-Смит. – То же самое было и в школе. Ты вечно бунтовала против власти. Но уж к настоящему времени должна была набраться ума! Допустим, уйдешь ты от миссис Виддоуз, и что собираешься делать дальше?

– Не знаю, – сказала мисс Моул, – но я точно собираюсь съесть еще одну булочку. У меня завалялись в кармане лишние пара пенни и полупенсовик. Я их заработала ловкостью рук. Да, будьте любезны, еще одну булочку, они у вас чудесные, со смородиновой начинкой, пожалуйста. Врачи, – поведала она миссис Спенсер-Смит, – утверждают, будто смородина обладает питательными свойствами, а я в них нуждаюсь как никогда. Не знаю, что я буду делать дальше, но не слишком об этом беспокоюсь. У меня впереди целый месяц для построения планов; признаться, обожаю последний месяц перед расчетом. Я испытываю такую радость, такую свободу, и, в конце концов, бывали случаи, когда в итоге меня просили остаться. Счастье, – вздохнула она, и тон ее стал слегка масленым, – величайшая движущая сила, не так ли?

– Цыц! – цыкнула миссис Спенсер-Смит. – Уж на мне‐то не испытывай свои приемчики. Я тебя слишком хорошо знаю.

Мисс Моул фыркнула.

– Допустим, но не в Рэдстоу. Я позаботилась о твоей репутации: ни одной живой душе не сказала, что мы родственницы. И даже не доставила тебе неудобства, сообщив, что нахожусь здесь. Признай, это целиком моя заслуга. Заяви я с порога, что я двоюродная племянница миссис Спенсер-Смит, эта драная черная кошка уж конечно отнеслась бы ко мне по-другому, ведь тебя все знают! Но нет, я ни минуты не думала о себе.

– Тебе пошло бы только на пользу, если бы ты в действительности не имела ни пенни, – отчетливо произнесла Лилия. – Полагаю, дом ты сдаешь внаем?

– Дом? – изумилась Ханна. – А, ты имеешь в виду тот крохотный коттеджик?

– Ты же получаешь за него арендную плату?

– Полагаю, да, – ответила Ханна со странной улыбкой, – вот только деньги у меня имеют обыкновение утекать как вода сквозь пальцы.

– Значит, переселиться туда, когда оставишь место, ты не сможешь. Тебе стоит умерить аппетиты, Ханна, а иначе даже не знаю, что с тобой будет.

– Ну… – протянула мисс Моул, – возможно, я окажусь в твоем милом красно-белом домике, и не далее чем завтра, поскольку меня могут выставить за дверь без предупреждения. Да-да, окажусь в твоем чудесном особнячке с кружевными занавесками, геранями и щебенчатой подъездной дорожкой и буду завтракать в постели, хотя, боюсь, твоя служанка будет скандализована видом моей ситцевой ночной сорочки.

– Я сама сплю в ситцевой сорочке, – кивнула миссис Спенсер-Смит, выражая свое сугубое одобрение.

– Но твоя служанка – вряд ли.

– И вовсе не завтрак в постель тебе нужен, Ханна.

– Что ты об этом знаешь!

– Тебе нужно место, где ты могла бы осесть и быть полезной, – продолжила Лилия. – Возможность приносить пользу – вот что сделает тебя счастливой. Неужели ты не в состоянии передумать и угодить наконец миссис Виддоуз?

– Она не желает, чтобы ей угождали. Она с нетерпением ждала момента, когда сможет меня выдворить и найти себе новую жертву, и вот час настал. И я не боюсь умереть с голода, пока у меня есть такая добрая богатая тетушка – ладно, кузина! – как ты, моя дорогая. К тому же моя старая школьная подруга! Чего я хочу в свои годы (такие же, кстати, как твои), так это какую‐нибудь необременительную работенку в доме вроде твоего. Уж это ты мне можешь предложить. Кто‐то же должен расставлять цветы в вазах и пришивать оторванные пуговки к перчаткам, а если к ужину ожидаются гости, я в столовой и не появлюсь. Ты сможешь не считаться с моими чувствами, поскольку у меня их нет, а если кухарка решит внезапно уволиться, я умею готовить, если же уволится горничная, то смогу расставить блюда на дамасской скатерти.

– Да, не сомневаюсь! И опрокинуть на нее соус. Но так уж вышло, что моя прислуга не предупреждает об увольнении загодя. При первых признаках недовольства я увольняю слуг сама.

– Так с ними и надо! – бодро воскликнула Ханна. – Но прислуга может заболеть, Лилия, – продолжила уговаривать она, наклонившись через стол, – а тут я, просто находка. И ты сама знаешь, что в глубине сердца Эрнест питает ко мне слабость.

– Да уж, – проворчала Лилия, – слабости Эрнеста доставляют массу неудобств. Сегодня, например, когда я хотела взять автомобиль, чтобы вернуться домой после напряженного дня, выяснилось, что муж одолжил его кому‐то еще. Вечером мне нужно быть в молельном доме на собрании литературного общества, но если я дважды за день пересеку Даунс [3] пешком, то выбьюсь из сил еще до начала мероприятия.

– Зато это пойдет на пользу твоей фигуре, – заметила Ханна, – а то ведь в один прекрасный день портной не сможет объять необъятное. Так вот, значит, почему ты обедаешь не дома. Я бы посмотрела на тебя на собрании, и обещаю не зевать во весь рот. И какова тема?

– Чарльз Лэм.

– Ну как всегда, – пробормотала Ханна, наморщив нос.

– Это моя обязанность, – терпеливо, но с оттенком величия объяснила миссис Спенсер-Смит. – С куда бо́льшим удовольствием я провела бы вечер дома с интересной книжкой, но подобные мероприятия нужно поддерживать ради подрастающего поколения.

– О да, вот только молодежь на такие собрания не ходит. Одни престарелые девицы вроде меня, которым больше нечем заняться. Видела я, как они клюют носом, сидя на жестких скамьях, как куры на насесте.

– Сегодня‐то они точно уснут, – заявила Лилия, но тут же добавила, вспомнив, что Ханна все‐таки должна знать свое место: – Хотя не тебе блистать остроумием насчет старых дев. Вечные попытки острить – один из главных твоих недостатков.

Мисс Моул смиренно потупилась.

– Я знаю, что не должна замечать смешного, за исключением тех случаев, конечно, когда вышестоящие изволят пошутить, вот тогда‐то я обязана прямо‐таки лопнуть от смеха. У меня нет права своевольничать или высказывать свое мнение, но, увы, я всегда поступаю наперекор! Поэтому буду смеяться, когда мне смешно, и вовсю демонстрировать собственное скудоумие. Позволь мне пойти сегодня с тобой, Лилия, и, возможно, я выставлю свою кандидатуру, чтобы толкнуть речь на собрании.

– Ты выставишь себя дурой, – возразила миссис Спенсер-Смит, оборачивая горло меховой горжеткой, скромной, но дорогой. – Возвращайся сию же минуту на Ченнинг-сквер и, ради бога, попытайся припомнить, с какой стороны твой бутерброд намазан маслом. В любом случае, лекция мистера Бленкинсопа вряд ли послужит большим развлечением. Он довольно унылый юноша. В чем дело? – спросила она, увидев, что собеседница уронила руку с булочкой, которую не успела надкусить, да так и застыла с открытым ртом.

– Какая занятная фамилия! – пробормотала Ханна. Она откинулась на спинку стула и сложила руки на коленях. – Я люблю сверять свои впечатления о людях – или как это назвать, догадки? – с подлинными фактами. Взять, например, эту фамилию. Я бы так и предположила, что ее обладатель – унылый юноша, похожий на встрепанную сову, с ветхозаветным библейским именем. Я права?

– Его зовут Сэмюэл, – неохотно подтвердила миссис Спенсер-Смит, которую раздражал предмет разговора.

– И он прихожанин вашей общины?

– Не слишком усердный, должна сказать. Он крайне непостоянен.

Ханна, сверкнув глазами, подалась вперед.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что он любитель гульнуть налево?

Веки миссис Спенсер-Смит прикрыли глаза, отсекая мир, в котором существуют любители загулов.

– Он приходит в церковь не каждое воскресенье, – холодно уточнила она.

– Это идет вразрез с одним из моих предположений, но так даже интереснее. Ты уходишь, Лилия? Постарайся отыскать для меня уголок в своем красно-белом доме. Я проходила мимо несколько раз. Мне нравится цветовая гамма. Сочетание желтого щебня и гераней…

– Герани уже отцвели, – перебила Лилия. – И какого еще цвета, по-твоему, должен быть щебень из песчаника? Я спрошу у Эрнеста, не знает ли он подходящей вакансии.

– Ответ Эрнеста будет очевиден. Лучше не спрашивай.

– И потом напишу тебе.

– Не беспокойся, не стоит, – беззаботно отмахнулась мисс Моул. – Я как‐нибудь загляну на чай вечерком. Это, конечно, не лучший мой наряд, – она ехидно улыбнулась, – но почти. Однако туфли, – и Ханна выставила неожиданно элегантно обутую ногу, – выдержат любую инспекцию.

Миссис Спенсер-Смит невольно опустила взгляд.

– Как нелепо! У тебя совершенно отсутствует чувство меры.

– И однако, – мисс Моул указала на правую ногу, – я купила эти туфли без раздумий, за одну лишь красоту. К счастью, правая не получила ни царапины. – Ханна подняла взгляд, и лицо ее приобрело озорное выражение. – Я выбила ею окно, Лилия.

Недоверие боролось в миссис Спенсер-Смит с любопытством, а любопытство – с твердым намерением лишить собеседницу удовольствия почувствовать интерес к своей персоне.

– Пф! – небрежно фыркнула она, но тут ее нетренированное воображение совершило внезапный скачок к неожиданному выводу: – Уж не хочешь ли ты сказать, что та вдова выставила тебя на улицу, а сама заперлась в доме?

– Я ничего не хочу сказать, – любезно ответила мисс Моул и с улыбкой на лице проводила взглядом кузину, чей горделивый уход должен был показать посетителям, число которых в чайной заметно увеличилось, что она вовсе не одного поля ягода с особой, оставшейся за столиком.

Глава 3

Поздней весной тротуары по всему Верхнему Рэдстоу усеяны разноцветными крапинками – как будто в каждом доме состоялась свадьба, – и белые, розовые, фиолетовые и желтые лепестки лежат повсюду, облетая с деревьев, как благословение на пороге лета. А перед этим, побуждаемые теплыми дождями, деревья медленно раскрывают молодые листочки, бережно разворачивая ежегодный подарок, который никогда не устаревает, и цветы, распускающиеся следом, звенят счастливым смехом, подтверждающим успех предприятия. В осыпающихся лепестках есть благородное смирение невысоких цветущих деревьев со своей участью, ведь они остаются лишенными красоты все оставшиеся месяцы: летом их зелень растворяется в буйстве окружающей растительности, а осенью лиственный наряд не отличается роскошью красок. Мисс Моул пропустила весну в Рэдстоу, пропустила цветение миндаля – сочность ярко-розовых соцветий на фоне лазури, выцветающую до бледно-розового, почти белого цвета, на фоне пасмурного неба, – цветение сирени, ракитника и махровой вишни, тюльпаны на длинных стеблях в садах и тайное знание, что за рекой, на поросшем травой берегу, распускаются примулы; лето же Ханна застала и попыталась выжать всё из единственного времени года, которое не слишком жаловала; и вот наступила осень, щедрая на золото и бронзу, и случались моменты, когда мисс Моул почти готова была изменить своей приверженности весне, точнее, развить вместе с нею и любовь к осени, которая отвечает за будущий весенний рост. Весной Ханна знала с уверенностью, что каждый день принесет с собой нечто новое и волнующе-прекрасное, осенью же ее удовольствие было сколь предвкушающим, столь и завершенным. Как человек, пожирающий глазами винные бутылки, которыми собирается наполнить свой погреб, наслаждается многообразием форм сосудов, объемов и оттенков содержимого, но все же с нетерпением ожидает того дня, когда вино созреет, так и Ханна сначала наблюдала за деревьями на пике их расцвета, а теперь с удовлетворением гораздо более глубоким, чем доступно взгляду, созерцала ковер листвы у их корней. Она была дочерью фермера, ее тянуло к земле, вид хорошо удобренной почвы вызывал у нее физическое удовольствие, и хотя мисс Моул обладала не меньшей тягой к красоте (которую считала самодостаточной), дополнительное удовлетворение ей приносило то, что красота питает тот источник, из которого произросла; поэтому когда в октябре Ханна бродила по Верхнему Рэдстоу, неожиданно обнаруживая узенькие улочки и мощеные переулки, извилистые тропинки и каменные ступеньки, ведущие из Верхнего в Нижний Рэдстоу; когда гуляла вдоль длинной Авеню, где с одной стороны, в глубине от дороги, стояли большие дома, отгороженные высаженными в ряд вязами, а с другой, тоже за аллеей вязов, тянулась травянистая пустошь с одиночными деревьями, которая, круто обрываясь, образовывала высокий берег реки; когда пересекала равнину Даунс, утыканную там и сям разросшимися кустами боярышника, теряющимися в бескрайних просторах, где благодаря голосам корабельных гудков, то призывным, то жалобным, не покидало ощущение близости реки, пусть и невидимой, – тогда Ханна чувствовала, что если у нее дела и находятся в плачевном состоянии, то у природы они обстоят превосходным образом.

Пока ей не исполнилось четырнадцать, она видела Рэдстоу лишь урывками, когда родители, отправляясь по делам в город, брали ее с собой; эти редкие поездки были и удовольствием, и пыткой, поскольку отец надолго застревал на скотном рынке, а мать неоправданно много времени проводила в магазинах. Ханну сводила с ума мысль о том, что многие извилистые мили реки остаются неисследованными, как и доки; что за каких‐то полпенни ей досталось бы путешествие на пароме; что ее ждут широкие мосты, перекинутые над рекой, и узкие, без поручней, мостки над шлюзами, огромные корабли с мешками муки, скользящими в трюмы, медленные неповоротливые краны, не спешащие расставаться с захваченным в клешни грузом; было мучительно видеть все это лишь мельком или во время отчаянных вылазок, из которых ее выдергивали тревога матери, гнев отца или собственное преждевременное понимание, что эти двое – сущие дети и потому их нельзя расстраивать. Она всегда испытывала по отношению к родителям смутную жалость: наверное, какое‐то время они являлись для нее источником мудрости и авторитета, но в памяти сохранилась лишь неловкость из-за их медлительности и молчания, изредка прерываемого для изложения того, что они считали фактами. А еще они казались очень старыми – оба были уже в годах, когда родилась Ханна, – тогда как она могла себе позволить на время отложить исследования.

Способность ждать и вера в наступление лучших времен сослужила Ханне хорошую службу на протяжении жизни, которую другие люди сочли бы скучной и полной разочарований. Мисс Моул же отказывалась смотреть на свое существование с такой точки зрения: это было бы предательством по отношению к себе самой. Жизнь была чуть ли не единственным достоянием Ханны, и она обращалась с нею бережно, как мать с неполноценным ребенком: нет сомнений, что ситуация выправится, произойдет большое чудо, ну а пока всегда есть место для чудес поменьше – как, например, возможность вволю нагуляться по Верхнему Рэдстоу, пересечь подвесной мост и углубиться в лес на высоком южном берегу реки или отправиться дальше в поля – миссис Гибсон была бы поражена ее энергией! – и обнаружить там настоящую сельскую местность, где ветер пахнет яблоками и влажным мхом. Ханне впервые представилась возможность исследовать город, ведь, хотя на пятнадцатом году жизни ее отправили в школу в Верхний Рэдстоу, до сего дня экскурсии были весьма ограничены и никогда не проходили в одиночестве. Однако она влюбилась в эти места и сохранила детскую способность удивляться. Ханну не огорчали даже частые дожди, и она была безмерно благодарна отцу за внезапный приступ подражательства, который побудил фермера послать дочь в школу вместе с кузиной Лилией. Подобным поступком отец переступил через свою веру в то, что для дочери простого крестьянина модное образование не ступенька, а камень преткновения на жизненном пути, к тому же ему пришлось изрядно поднапрячься с деньгами, и Ханна часто спрашивала себя, какие скрытые противоречия расцвели в батюшке буйным цветом к ее внезапной выгоде. Это был единственный импульсивный поступок человека, столь же далекого от эксцентричности, как репа с его грядок; впрочем, Ханне случалось видеть, как репа иногда вырастает немыслимо странной формы; вероятно, нечто вроде подобного отклонения настигло и фермера Моула. В школе его дочь оставалась до своего восемнадцатилетия, поскольку не должна была покинуть ее ни днем раньше, чем Лилия; это экстравагантное решение, как подозревала Ханна, приносило отцу мрачное удовлетворение, а матери – бесконечные хлопоты и заботы о гардеробе ученицы. Помимо облачения для танцевального класса, Ханне требовались воскресное платье для церкви и повседневное для времени после уроков, и если бы не мастерство деревенской портнихи, с чьей помощью миссис Моул перешивала собственные наряды, она бы не справилась. К счастью, в то время, когда мать выходила замуж, ткани делали на совесть, поэтому в собранном из чего попало гардеробе Ханны, который она забрала в школу, были и черный муаровый шелк, и тонкое шерстяное сукно черносливового оттенка, и штапель с узором из анютиных глазок. Они прослужили долгое время, и хотя девочка изрядно вытянулась за время учебы, она оставалась худенькой, а приданого у матери было достаточно, чтобы вовремя надставлять длину. Платья переживали удивительные метаморфозы, когда одни и те же полоски ткани то пришивались, то отпарывались, кочуя с места на место в невероятных сочетаниях; и пусть они служили постоянным источником страданий, как терновый шип в боку, Ханна ни разу даже не поморщилась. За нее это делала Лилия, и Ханна испытывала удовлетворение, наблюдая за гримасами кузины; мисс Моул была привязана к Лилии, но ее бесконечно забавляло присущее той даже в юные годы чувство собственной важности и незыблемое представление о приличиях. Яркий сангвинический румянец и блестящие глаза, служившие предметом гордости Лилии, ее наряды, слишком дорогие и модные для школьницы, а также напыщенный вид казались Ханне такими же смешными, какой сама Ханна казалась всем остальным.

Однако обидные насмешки одержимых модой девиц остались лишь в школьных воспоминаниях. Мисс Моул приложила все силы, чтобы окружающие смеялись над ней только в тех случаях, когда она сама это позволит, и сейчас, на пороге сорокалетия, могла оценить плоды предусмотрительности (назвать это смелостью язык не поворачивался), которую проявила в четырнадцать, убедив зубоскалов, что ее ужасная одежда – символ превосходства и отличия от таких, как они.

Ханна часто проходила мимо здания с простым белым фасадом, откуда все так же неслись нестройные звуки игры на фортепиано – какофония, наполняющая ее великолепным чувством свободы. Скоро она вырвется из пут собственных безнадежных усилий! А пока запинающиеся на каждой ноте гаммы и арпеджио, бегущие вверх и вниз, перемежающиеся в паузах «Веселым крестьянином» Шумана или прелюдией Рахманинова, которая самого композитора наводила на мысль о собственной ничтожности, заставляли ее вновь ощутить изысканный вкус ушедшей юности. У здания школы отсутствовали любые отличительные черты. Оно возвышалось четырьмя этажами посреди двора, снабженное одноэтажными крыльями с каждой стороны и окруженное садом и оградой. Напротив главного входа находились кованые ворота для гостей и преподавательниц, а с черного хода – калитка для всех остальных; но и для парадных ворот дни славы миновали: они проржавели и нуждались в покраске, да и само здание знавало лучшие времена. Дома в Верхнем Рэдстоу обладали свойством ветшать, и когда Ханна, стоя перед воротами школы, глядела сквозь решетку, она воображала, что так же, должно быть, и призраки восемнадцатого века наблюдают упадок своих прекрасных особняков, превращенных в многоквартирные дома для новых жильцов, загромождающих детскими колясками и велосипедами некогда величественные вестибюли. Несомненно, духи былого так же черпали полное скорби наслаждение в своих воспоминаниях и беззастенчиво их приукрашивали; вся разница между призраками и Ханной состояла лишь в том, что она обладала настоящим, которое не проигрывало в сравнении с прошлым. Она не тешила себя иллюзиями, что в детстве была беззаботно счастлива или трагически непонята: тогда, как и сейчас, она была живой и полной интереса, и если возможности ее будущего ограничивались утекающим временем, то и в этих ограничениях имелась определенная ценность, поскольку то, чему следовало случиться, теперь было намного ближе, чем раньше. Теперь мисс Моул наверняка находилась в двух шагах от богатого старого джентльмена, который оставит ей в наследство состояние, или не столь богатого, который обеспечит безбедную жизнь. Опять же, если поумерить требования к судьбе, за любым поворотом жизненного пути может встретиться идеальный работодатель, который наконец оценит Ханну Моул по заслугам и оставит жить в доме на правах старого друга семьи, когда нужды в ее услугах больше не будет, а к скупым строкам некролога в «Таймс» добавит несколько сердечных слов. Еще она могла бы стать наперсницей подрастающего поколения, доброй советчицей, обладающей мудростью и юмором.

С трудом Ханна заставила себя вынырнуть из видений, в которые погрузилась, глядя на обшарпанный фасад старой школы. Она собиралась нанести визит Лилии, а для этого стоило хотя бы притвориться практичной, в нужной пропорции смешав искренность и фальшь, чтобы угодить взыскательному вкусу богатой кузины. С момента их встречи в чайной прошла неделя, и всю эту неделю, за исключением нескольких часов, Ханна провела в доме миссис Гибсон, под одной крышей с мистером Сэмюэлом Бленкинсопом. Этому требовалось дать объяснение, а рассказывать правду Ханна не собиралась, не имея такого желания. Тут была замешана частная жизнь других людей, к тому же шанс обмануть и подразнить Лилию всегда обещал особое удовольствие. Более того, высказанная правда покажется кузине невероятной, и она просто посоветует Ханне быть правдоподобнее в своих выдумках. Да и в конце концов, правда – благо лишь относительное; как и лекарство, ее нужно отмерять в индивидуальной дозировке в зависимости от особенностей конкретного человека, поэтому Ханна и не собиралась рассказывать ни о первом, ни о втором визите на Принсес-роуд.

Она отправилась туда после встречи с Лилией, и маленькая служанка в огромном чепце, которая не до конца оправилась от потрясения, испытанного ранее этим вечером, проводила гостью к миссис Гибсон, одно присутствие которой создавало уют. Волнения, испытанные хозяйкой дома, не могли поколебать прочного основания безмятежности характера, замешанной на вялости мыслительных процессов, добродушии и крепком здоровье, так что, хотя миссис Гибсон, безусловно, встряхнуло, она была далека от упадка сил и рада вновь видеть Ханну. Все прошло неплохо, как и ожидалось, но мистера Бленкинсопа сильно расстроило происшествие, и хозяйке не помешала бы дружеская беседа.

– И с чего мистеру Бленкинсопу расстраиваться? – вопрошала Ханна. – Он ведь не пытался покончить с собой и не является женой того несчастного, который пытался, как не является и ребенком неудавшегося самоубийцы! Ему несказанно повезло, в том числе со мной. Если бы не я…

– Верно! – перебила миссис Гибсон. – И вы так быстро сориентировались! Как вам только в голову пришло выбить окно! Но видите ли, мистер Бленкинсоп – мужчина респектабельный. Он сразу был против того, чтобы я сдавала внаем цокольный этаж. Говорил, туда заселятся нежелательные личности. И вот пожалуйста! – Она указала пальцем вниз. – Они такие и есть.

– Если бы не я, – напирала Ханна, – не обошлось бы без расследования. И как мистеру Бленкинсопу понравился бы такой поворот? Я ведь тоже не каждый день имею дело с самоубийствами…

– Ну конечно же нет! – вежливо вставила миссис Гибсон.

– …Но для бедняжки миссис Риддинг попыталась представить дело так, будто ничего необычного не случилось. Это самое меньшее, что можно было сделать, однако мистер Бленкинсоп и этого не сделал.

– Жаль, что он пришел именно в тот момент, – вздохнула миссис Гибсон. – Это правда, я искала его. Пришлось выбирать: либо он, либо полисмен, пока вы не налетели на меня и необходимость в других помощниках не отпала. Я охрипла, пока пыталась докричаться до жильца в замочную скважину, но какой в этом смысл, если человек заперся изнутри? И эта юная бедняжка, его жена! И орущий младенец! Боже, боже! Будем надеяться, для бедного самоубийцы это послужит уроком. Сейчас он лежит в постели, а его супругу я хочу выманить наверх к ужину.

– А что на это скажет мистер Бленкинсоп?

– Надеюсь, он не узнает, – бесхитростно ответила миссис Гибсон. – Обосновавшись здесь после кончины матушки, он выразил надежду, что я откажусь брать других жильцов. Он хорошо платит, но я не стала ничего обещать. Совсем без общества скучно.

– Тогда примете меня в постоялицы завтра? – спросила Ханна. – Платить как мистер Бленкинсоп я не смогу, но обещаю не совать голову в духовку с открытым газом. Пока не знаю, на какой срок мне нужно жилье: на несколько дней или недель, ситуация еще не ясна.

– Неужели? – удивилась миссис Гибсон. – А у меня сложилось впечатление, что вы независимая дама.

– Независимости хоть отбавляй, но карманы ею не набьешь.

– Ну надо же! – воскликнула добропорядочная леди. – В жизни не подумала бы. Понимаете, я обратила внимание на ваши туфли. Я всегда была наблюдательна. И вы действовали так быстро и решительно… и все же, признаюсь, приятно сознавать, что вы такая же, как я.

Глава 4

Такова была история, которую предстояло переделать в угоду Лилии, но Ханна верила, что в нужный момент вдохновение ей не откажет, поэтому решила не тратить ни минуты времени, отведенного на любование чудесным октябрьским деньком. Осеннее солнце светило как‐то по-особенному ярко, словно его лучи, пронзая золотые кроны деревьев, насыщались цветом и раскрашивали груды опавшей листвы с удвоенной силой. Улицы были добела выметены восточным ветром, дымовые трубы и крыши домов рисовались четкими контурами в прозрачном голубом небе, а звуки голосов, шагов, машин и конных повозок далеко разносились звонким эхом. В садах цвели астры и георгины, алели гроздья рябин, как будто весь город вывесил флаги, и когда Ханна переходила через Грин, падение спелого каштана прозвучало глухо, словно украдкой, стыдясь внести диссонанс в общее ликование. Плод лежал поверх опавших листьев, выглядывая глянцевым бочком из треснувшей колючей зеленой кожуры, и Ханна наклонилась, чтобы поднять его, но передумала и оставила лежать, где упал. Когда школьники высыплют на улицу после учебы, кто‐нибудь из них подберет каштан, а ей довольно и памяти об ощущении тяжеленького гладкого шарика в ладони, как будто она его подержала. И действительно, подумала мисс Моул, насколько благословеннее помнить или надеяться на обладание в будущем, чем схватить и зажать желанную вещь в кулачке; наверное, и Бог, чьи планы, предначертанные для его созданий, постоянно расстраиваются из-за своеволия последних, нашел вдохновляющей идею хотя бы такой компенсации.

– И это хорошо, – пробормотала Ханна, бросив взгляд на англиканскую церковь в доках.

Не было времени пойти вокруг холма, чтобы полюбоваться на реку; придется спуститься по Чаттертон-стрит, мимо поворота на Ченнинг-сквер, где Ханна может столкнуться с миссис Виддоуз. Впрочем, риск невелик: бедняжка, должно быть, дремлет у очага в заставленной мебелью гостиной, в то время как женщина, которую вдова уволила с прискорбным пренебрежением – прекрасное слово, хотя Ханна так толком и не научилась его правильно произносить, – участвует в красочном карнавале природы. Мисс Моул сознавала, что ее вклад в праздник скорее духовный: в ее внешности не было ничего, что украсило бы пейзаж, поскольку ее платья всегда отличались практичным оттенком, но она держала голову высоко и шла бодро, наслаждаясь хрустом веток и шуршанием листьев под ногами.

Узкая дорожка, по которой она спускалась, расширялась на перекрестке, встречаясь с другими. Величественная Авеню находилась по левую руку; еще одна дорога, затененная деревьями, вилась вверх от реки; справа широкая тропа огибала край Даунса, куда можно было попасть, поднявшись прямо на пригорок, а концы всех этих путей стягивались в единый узел у питьевого фонтана для людей и животных.

Трудно было поверить, что неподалеку раскинулся большой город. Местность располагала к отдыху и чинным прогулкам, здесь семенили змейкой вереницы старшеклассниц, поскольку пристойное воспитание, помимо прочего, предполагало наслаждение природными красотами, и неспешно прохаживались в тени деревьев благородные леди в маленьких шляпках и платьях с турнюрами. Здесь не было места столкновению нового и старого, ветхости с роскошью, и Ханна, возможно, меньше любила бы эту часть Верхнего Рэдстоу, даже несмотря на деревья, если бы та не выросла на месте более древней и если бы Ханна не знала, что до скромной на первый взгляд, но дикой в своей первозданности земли на том берегу реки, таящей скальное основание под упругим дерном, рукой подать.

Даунс не считался загородом, но очень походил на сельскую местность. Его ровные луга простирались, насколько хватало взгляда, обрамленные с трех сторон домами и дорогами, а с четвертой – обрывистым берегом; на равнине там и сям встречались огромные деревья и старые кусты терна. Вязовая аллея вела прямиком к дому Лилии, и, шагая в пестрой тени листвы, Ханна слышала цокот копыт, скрип кожи и звяканье металла и думала, как все это вписывается в пестрый характер Даунса: и всадники (наверняка на наемных лошадях), и овцы (наверняка с грязными боками), усердно пасущиеся на травке, и пинающие футбольный мяч юноши, в чьих голосах слышался сильный рэдстоуский акцент. И всегда, казалось Ханне, даже если идет дождь, облака над этим местом проплывают выше, чем где‐либо в мире; она слышала, как Лилия хвасталась, что за исключением суббот и воскресений вид из ее окон напоминает частный парк. К сожалению, дом Лилии, который уже мелькал красными и белыми пятнами за деревьями, невозможно было принять за образчик прекраснейших загородных особняков Англии. Его построили по заказу отца Эрнеста под конец жизни старика, и попытка возвести нечто вроде небольшой елизаветинской усадьбы споткнулась о решимость заказчика не допустить сомнений относительно его происхождения, поэтому под плоским фронтоном верхнего этажа нижний выпирал эркерами и парадным крыльцом. Черепица была ярчайшего оттенка алого, какой только можно купить за деньги, а кирпичную кладку скрывал слой белоснежной штукатурки. Сад отделялся от дороги широкой лужайкой, огороженной столбиками с цепями, и откровенный намек на то, что территории сада Спенсер-Смитам и так хватает с лихвой, бессовестно истолковывался мальчишками как приглашение покачаться на цепях. Даже в Лилиной бочке меда есть ложка дегтя, подумала Ханна, и ослепительно улыбнулась напрягшемуся в ожидании нагоняя маленькому хулигану, а потом неожиданно для себя еще и весело подмигнула ему и шагнула в ворота, за которыми ее встретило сияние белизны, красного и желтого.

На ступеньках не было ни пятнышка грязи, дверной молоток сверкал на солнце, хризантемы в горшках, расставленных на крыльце ярусами, так и манили, и Ханна только успела сунуть нос в цветок, наслаждаясь его горьковато-сладким запахом, как дверь открылась. С точки зрения горничной, это было плохое начало, и то ли в наказание, то ли быстро оценив, какое место посетительница занимает в свете, она отвела Ханну в маленькую комнатку нежилого вида. Здесь смиренные просители сидели на краешке стула; здесь же хранились книги, неподходящие для библиотеки Спенсер-Смитов. Мисс Моул подумала, что классики наверняка выставлены на виду, чтобы создать выгодное впечатление о хозяевах, а сюда сослали томики с книжных развалов, детскую литературу и произведения писателей, в чьей известности и благонадежности хозяйка дома сомневалась.

Ханна взяла книгу и приготовилась ждать, но Лилия, видимо, предпочитала не тянуть, если ее ждали дурные вести, и, тактично выразив неудовольствие, что кузину оставили в нетопленой комнате, привела мисс Моул в светлую из-за обитой веселеньким кретоном мебели, разожженного камина и яркого солнца гостиную, жизнерадостно поинтересовавшись, неужели гостье дали полдня выходного.

– В каком‐то смысле у меня действительно выдался свободный денек. И прекрасный, надо сказать! Такие дни помогают пережить зиму, как говорится. Миленькая гостиная, кстати. Как видишь, Лилия, в моем мире все хорошо.

– Рада слышать, – сдержанно ответила миссис Спенсер-Смит. Обладая некоторым опытом, она настороженно относилась к ситуациям, когда у Ханны вдруг возникало приподнятое настроение. – Останешься на чай?

– Раз ты так настаиваешь, дорогая, конечно, останусь. Для меня течение времени остановилось, и о нем напоминает лишь голод, но существует множество способов обмануть желудок. Если проваляться в постели до десяти, то на одной чашке чая можно протянуть до середины дня; а если ты сейчас бесплатно меня накормишь, то я окажусь в кровати с книжкой еще до того, как приступ голода успеет возобновиться.

– Вот только ради бога, – проворчала Лилия, позвонив в колокольчик, – не мели подобной чепухи при Мод, когда она будет подавать чай. А потом тебе придется объяснить, что ты имела в виду.

– Я имела в виду, – продолжила Ханна, когда запрет на разговоры был снят, – что сейчас у меня перерыв между ролями, как мы говорим в театре. Обрати внимание на местоимение «мы», Лилия. Да, однажды я играла на сцене, изображала женщину из толпы. И мне разрешили остаться в своей одежде.

– Тогда на твоем месте я бы не стала упоминать такую деталь, – скривилась Лилия. – Как ты могла! Впрочем, вряд ли это было на самом деле. А если действительно было и ты продолжаешь вести такие речи, только подумай, что с тобой станет?

– Это была толпа добродетельных горожан, – слабо воспротивилась Ханна, – по сюжету пьесы мы освистывали злодея. О большем не спрашивай. Я освистывала неделю, а потом в соседнем городишке дирекция наняла другую оборванку.

– Не желаю ничего об этом слышать, – отрезала миссис Спенсер-Смит. – Ради собственного блага лучше не рассказывай мне о том, чего я не одобряю.

– И в чем же заключается твой хитрый план?

Лилия поджала губы.

– Не уверена, что у меня есть право иметь план.

– Это неважно, дорогая.

– Для меня важно, – возразила кузина и, мгновенно сменив благородные манеры на практичный тон, спросила: – Ты получила месячное жалованье?

Ханна пристыженно кивнула:

– Да. Пришлось лавировать между откровенно дерзким поведением и неприкрытой грубостью, чтобы хозяйка не могла ни оставить, ни выгнать меня без содержания. Это стоило неслабых усилий, скажу я тебе. А так хотелось нахамить, перейти на личные оскорбления, знаешь ли. Впрочем, полагаю, не знаешь: ты слишком благовоспитанна.

Лилия, дернувшись, подсунула подушку под спину, сохраняя бесстрастное выражение лица и вместе с тем давая выход раздражению, которое в любом случае не произвело бы на Ханну ни малейшего впечатления.

– И где ты сейчас остановилась? Ты ведь не ушла в тот же вечер?

– Нет, на следующее утро. Я наняла кэб. – Речь мисс Моул замедлилась, а взгляд застыл в одной точке; было заметно, что она усиленно обдумывает какую‐то мысль. – Конную повозку со стариком-извозчиком, накачанным пивом, с обвисшим носом, который напомнил мне сливу.

– Мне не нужны подробности.

– Подробности – часть рассказа, а старик с сизым носом – странствующий рыцарь. Жаль, что подобный тип людей вымирает. Они знают жизнь, эти старики, и мне они нравятся. Всегда ожидают худшего и никогда не вмешиваются. Он сразу понял, что произошло, и с сожалением должна признаться, что он мне подмигнул. Я не подмигнула ему в ответ, но дала понять, что умею проделывать подобный фокус, а потом сказала, что мне нужно дешевое жилье, а он заявил, что как раз знает подходящее место, и повез меня на Принсес-роуд. Кстати, это недалеко от твоего молельного дома, и, думаю, ты можешь за меня порадоваться, потому что миссис Гибсон – прихожанка общины. Я бы сообщила тебе раньше, но была занята, просматривая в публичной библиотеке объявления о найме на работу.

Лилия помолчала и выдавила:

– Более неудачное стечение обстоятельств и представить трудно.

– Почему? Я считаю, мне повезло. Всего фунт в неделю за жилую комнату; спальня, она же гостиная, шиллинг в щель за газовое отопление, а совместные обеды с миссис Гибсон обходятся мне почти даром. Она слишком щедра, но я стараюсь ей помогать, и она находит беседы со мной весьма поучительными.

– Что за невезение! – повторила Лилия. – И как только этому кэбмену пришло в голову отвезти тебя в один из тех домов, которые я советовала бы обходить стороной, – это выше моего понимания.

– Дом кажется вполне респектабельным, – пробормотала Ханна. – Вот и мистер Бленкинсоп там живет, ты же знаешь.

– Конечно, знаю! Надеюсь, ты нечасто с ним видишься?

– Стараюсь как можно чаще! – весело ответила Ханна. – Но он от природы робок. Если ты беспокоишься о том, что́ я рассказала новым соседям, то можешь быть спокойна: фамилия Спенсер-Смит ни разу не слетела с моих губ. Миссис Гибсон не чувствовала бы себя непринужденно, общаясь со мной, знай она, что я обладаю такими серьезными связями.

Лилия попыталась стереть с лица все эмоции, чтобы противостоять нападкам кузины. Выражение получилось почти бесстрастным, но не совсем. Наградив подушку еще одним тычком, миссис Спенсер-Смит сказала:

– Я тут подумала о твоей манере болтать об игре на театральных подмостках. Это никуда не годится, Ханна. Может, ты и выступила блистательно, – слово прозвучало на редкость ядовито, – но подобные сведения могут обернуться против тебя. Дело в том – заметь, я ничего не гарантирую, лишь призываю тебя к осторожности, – что существует немалая вероятность устроить тебя экономкой к мистеру Кордеру.

– И кто он? О, я знаю. Священник! И он хочет нанять экономку?

– Нет, – отрезала Лилия, снова поджимая губы. – Но, думаю, нуждается в ней.

– Тогда он обречен, – заявила Ханна. – Спасибо, Лилия. Я любезно принимаю предложение. Какова плата?

– Еще ничего не утряслось. Не рассчитывай на место заранее. Мистер Кордер – вдовец и пока лишь обсуждает с дочерью возможность нанять экономку.

– О, так у него есть дочь.

– Две, – уточнила Лилия. – Рут еще школьница, и за ней нужно присматривать. На литературном вечере…

– Доклад мистера Бленкинсопа был занимателен? – перебила Ханна.

– Нет. Создавалось впечатление, что мыслями он пребывает где‐то далеко и вообще не думает, о чем говорит.

– Неудивительно, – пробормотала Ханна. – Но ты продолжай, продолжай! На литературном вечере…

– У Рут на чулке зияла огромная дыра. Выглядело это ужасно. От Этель никакого проку, она вечно в миссии, и я уже некоторое время думала, что дом священника нуждается в женщине, способной взять на себя ответственность. Все хозяйство кое‐как держится на юной служанке; кроме того, с ними живет молодой кузен (сын мистера Кордера учится в Оксфорде – и только между нами, Ханна, это я его туда пристроила), и, по-моему, это не слишком красиво, но я не собиралась ничего предпринимать до тех пор, пока не смогу порекомендовать подходящую кандидатуру экономки. В приходе полно женщин, которые ухватились бы за такой шанс, но мне нравилась миссис Кордер…

– Ни слова больше, дорогая! – воскликнула Ханна. – Я все поняла! Тебе нужен старый добрый мешок с песком, чтобы заткнуть брешь; сторожевая собака, не обладающая ни породой, ни красотой, лишь бы умела грозно лаять. Твоя привязанность к бедной женщине и память о ней оказались сильнее, чем у вдовца, и ты не позволишь ему окончательно забыть супругу. И правильно! – Некрасивое худое лицо Ханны осветилось изнутри, а глаза засияли ярче и стали зеленее. – То, что я подхожу, едва ли мне льстит, но место представляется великолепным, а уж гавкать я буду как фурия. А еще говорят, женщины не умеют быть верными и преданными друг другу! Да я уже чувствую себя родной сестрой миссис… как там ее.

– Не будь смешной, – бросила миссис Спенсер-Смит. – Мне, конечно, нравилась миссис Кордер, однако по сравнению с мужем она была пустым местом, бедняжка, хотя наверняка старалась как могла. И когда я вижу, как Пэтси Уизерс строит преподобному глазки…

– Я запомню это имя, – кивнула Ханна.

– Ты еще не получила место, – резко возразила Лилия, – и на самом деле я не думаю, что ты подходишь. Разве что с большой натяжкой. Сомневаюсь, что ты сможешь настолько войти в роль экономки, чтобы обратить на себя внимание мистера Кордера, и вообще, одному Богу известно, чем ты занималась все эти годы. Но если ты подойдешь, то, надеюсь, не забудешь, что я практически поручилась за тебя. И кстати, о нашем родстве я не упоминала. Подумала, что это будет несправедливо по отношению к вам обоим. Пусть тебя оценивают исключительно по твоим достоинствам. Я советовалась с Эрнестом, и он со мной согласился.

Ханна ехидно улыбнулась и ничего не сказала, но весь ее вид просто кричал о том, что у нее найдется реплика в ответ, поэтому Лилия торопливо продолжила:

– Дам тебе знать, как обстоят дела. Я увижусь с мистером Кордером на неделе на вечерней службе.

– Разве он не захочет со мной встретиться?

– Это необязательно, – сказала миссис Спенсер-Смит в неподражаемой спенсер-смитовской манере.

– Ты имеешь в виду, нежелательно? Осмелюсь предположить, ты права. А какого типа он мужчина? Открытый и энергичный или из тех милых лапочек, что прячут коготки?

– Это не смешно, Ханна, и даже вульгарно; я бы сказала, непочтительно. Постарайся помнить о том, что ты леди.

– Но я не леди. Мы с тобой одного роду-племени, Лилия, и ты знаешь какого. Мы произошли от простых йоменов, и мой отец проглатывал «х» в начале слова, как и твой. Знаю, ты не любишь об этом вспоминать, но факты – вещь упрямая. Так уж вышло, что я получила образование выше соответствующего моему положению (но ты‐то, конечно, нет!), поэтому временами скатываюсь до прежнего уровня, так сказать, возвращаюсь к истокам. Но постараюсь вести себя прилично и глаз не спущу с Пэтси. Спасибо тебе за чай, а я отправлюсь обратно к миссис Гибсон и постараюсь привести в божеский вид свое нижнее белье, хоть и надеюсь, что преподобному Кордеру не будет до него дела.

– Ну вот опять ты! – вздохнула Лилия и подставила прохладную румяную щеку для поцелуя.

– Можем же мы пошутить между нами, девочками! – Ханна коснулась щекой лица кузины и добавила: – Добрая ты душа, Лилия. Ты всегда мне нравилась.

– Ой, иди уже, – добродушно проворчала миссис Спенсер-Смит, настойчиво подталкивая гостью к двери: неизвестно, какую великодушную глупость совершит Эрнест, если застанет кузину, когда вернется домой.

Глава 5

К вечеру поднялся сильный ветер, и когда Ханна шла обратно через Даунс, верхушки деревьев раскачивались, а облетевшие листья закручивались вихрем. Игроки в футбол, всадники и дети попрятались по домам; вдоль дороги тянулся ряд фонарей, но под вязами, где шла Ханна, клубилась грозовая тьма. Ветви гнулись и скрипели, горестно протестуя, а те, на которых еще остались листья, молотили воздух, словно гигантские цепы, сходя с ума от бесплодных усилий, ибо ветер пожинал урожай, обмолачивая с деревьев листья, и гнал их перед собой. Подгонял он и Ханну, легкую, как листок, и захмелевшую от свиста и грохота бури. Яркая и уютная гостиная Лилии сейчас казалась сном, мистер Кордер – досужей выдумкой, а у Ханны Моул не было ни прошлого, ни будущего, лишь перехватывающее дух настоящее, в котором ветер толкал ее на запад, в то время как она прокладывала путь на юг. В течение десяти минут или четверти часа, когда она спускалась с холма под защиту улиц, где ветер хоть и налетал на деревья в садах, но находил их слабое сопротивление скучным, Ханна испытывала свободу от бремени забот, которой всегда вознаграждается чрезмерное физическое усилие; но в относительной тишине Чаттертон-роуд к ней вернулось осознание, что бренное тело нуждается в деньгах на еду и одежду, и, как ни абсурдно, пред ней возникло видение мистера Кордера, протягивающего щедрые дары на блюде для пожертвований. Она встряхнула головой и скривилась, отгоняя видение. У мисс Моул было стойкое предубеждение против нонконформистских священников, и в воображении мистер Кордер рисовался елейно-невежественным и притворно-смиренным, в то время как смирения в нем не было ни на пенни, и на мгновение все существо Ханны взбунтовалось. Она могла посмотреть на себя чужими глазами: невзрачная, приближается к середине жизни, а то уже и перевалила за нее, и производит впечатление женщины, которая всегда прет против течения; в сущности, она была идеальной экономкой для мистера Кордера. Она признавала, что никто другой, сидя в его гостиной и штопая вязаные подштанники за столом, покрытым саржевой зеленой скатертью с порыжелым папоротником в горшке посередине, не смотрелся бы так уместно, как Ханна Моул. Кто бы заподозрил в ней чувство юмора и иронию, пылкую любовь к красоте и умение находить ее в самых неожиданных местах? Кто мог бы вообразить, что мисс Моул в разное время рисует себя в мечтах то первооткрывательницей неведомых земель, то утопающей в роскоши леди в дорогих нарядах, то матерью очаровательно непослушных сорванцов или вечно ускользающей музой, возлюбленной поэта? Она могла воротить свой длинный нос от этих причудливых экскурсов, в то же время не считая их невероятными. Она была полна желаний, энергии и веселья, но над ними царило ироническое представление о себе, которое не страдало непоследовательностью и защищало ее, как доспех, против не желающего проявлять дружелюбие мира. В конце концов, уговаривала себя Ханна, подавляя бесполезный бунт, стоит лишь завладеть тем, о чем так страстно мечтаешь, и оно почти сразу станет ненужным – тут снова пришла на помощь удачная мысль Бога о компенсации, – к тому же она обожала играть в переодевание и примерять на себя чужие роли, а поскольку ее острая наблюдательность не была целиком направлена на выявление слабостей в других, Ханна могла честно признать: раз уж она потерпела неудачу в жизни, назначенной жребием лично для нее, то вряд ли достигнет успеха, выбрав чужую судьбу. Она обладала душой бродяги со всеми преимуществами такого уклада – готовностью в любой момент сорваться с места, пренебрежением к нажитому, – но эти же качества заставляли ее мириться с переездами, к которым она не готовилась, и бедностью за пределами уровня комфорта. И сейчас оба условия сошлись. Мало что, думала мисс Моул в ту минуту, может быть неприятнее, чем покидать дом, где с ней обращались как с другом, где она находила тайное ленивое удовольствие в выслушивании банальностей миссис Гибсон и более острое – когда приводила в замешательство мистера Бленкинсопа, подстерегая его на лестнице и вынуждая вступить в разговор; дом, который она могла покинуть по минутной прихоти, чтобы послоняться по Верхнему Рэдстоу или совершить долгую прогулку на другом берегу реки, и куда могла вернуться с уверенностью, что ей там рады. И вот теперь она должна отказаться от всего этого и штопать чулки дочери мистера Кордера ради того, чтобы иметь пропитание и одежду.

И все же лучше быть Ханной Моул, чем Лилией, единственная личность которой незыблема и зовется миссис Спенсер-Смит, которая никогда не выбивала окно полуподвала, чтобы спасти мужчину от отравления газом, не оттаскивала его от плиты, не бросалась потом утешать плачущего младенца, брошенного в коляске; лучше, чем быть бедняжкой миссис Риддинг с исказившимся лицом. Ханна тогда подумала, что это выражение отчаяния несчастной, уже смирившейся с неизбежностью надвигающейся катастрофы и вдруг с ужасом обнаружившей, что кошмар откладывается. Гримаса мелькнула и тут же исчезла, но сейчас, в темноте, Ханна видела ее как наяву. «И все из-за денег!» – мысленно простонала она, думая вовсе не о себе. Деньги могли бы излечить невротика-мужа, а если нет, то позволили бы молодой вдове вырастить сына, и Ханна пожелала этого всем сердцем. Она слышала, как Лилия отзывалась о деньгах с пренебрежением, но как человек, у которого они всегда были, именно о них кузина позаботилась бы в первую очередь. Деньги – одна из лучших вещей в мире, если ими правильно распорядиться, как распорядилась бы мисс Ханна Моул, и всю дорогу до Принсес-роуд она назначала воображаемую ренту для людей вроде себя, отложив несколько тысяч в пользу миссис Риддинг и рассылая знакомым рождественские открытки и валентинки в виде пятифунтовых билетов.

Подойдя к дому миссис Гибсон, мисс Моул увидела свет в полуподвале. Стекло уже вставили, а из открытого окна кухни доносилось пение миссис Риддинг. У Ханны отвисла челюсть. Она слышала это пение каждое утро перед уходом мистера Риддинга на работу и каждый вечер, когда он возвращался домой, но никогда в другое время суток, и ей стало больно оттого, что столь юная девочка так несчастна, но вынуждена храбриться. Ей стало стыдно за собственное недовольство и зацикленность на себе. Все, что случилось с Ханной, прожившей половину жизни, в которой были и забавные моменты, и даже безумная романтическая интермедия, сейчас не имело значения; огромное эксцентричное сердце мисс Моул болело за юную миссис Риддинг. Но что тут поделаешь? Неистощимый запас советов – которым сама Ханна не следовала, – шуток и ободряющих слов был бесполезен; миссис Риддинг держалась спокойно и холодно с теми, кто стал свидетелем отвратительной сцены в полуподвале, даже с женщиной, которая утешала и купала ее ребенка. Ханна была бы не прочь искупать дитя еще раз. На миссис Гибсон произвело изрядное впечатление ее умелое обращение с младенцем; впрочем, миссис Гибсон восхищало все, что бы ни делала новая подруга, и, возможно, для Ханны будет отрезвляюще благотворно пожить с мужчиной, которого восхищают лишь собственные действия.

Она открыла замок ключом, одолженным ей миссис Гибсон, и в прихожей наткнулась на мистера Бленкинсопа, который как раз вешал шляпу.

– О, добрый вечер, мистер Бленкинсоп, – по-девчоночьи пискнула Ханна. – Вы сегодня припозднились, верно?

Мистер Бленкинсоп сурово взглянул на нее сквозь стекла очков.

– Как и намеревался, – многозначительно произнес он и шагнул в сторону, пропуская соседку вперед по лестнице.

Ханна вяло потащилась наверх. Ей никак не удавалось найти подход к мистеру Бленкинсопу. Она пыталась усилить впечатление, которое ее доблестные действия в полуподвале должны были произвести на него, намекала, что тоже интересуется литературой и Чарльзом Лэмом, задавала глупые женские вопросы о банковском деле, которое являлось профессией мистера Бленкинсопа, но ничто не вызывало в нем отклика. Он оставался серьезен, тверд и односложен – насколько позволяли английский язык и простая вежливость.

– Меня от этого тошнит, – проворчала Ханна себе под нос, выпрямляя спину, поскольку знала, что вид снизу на женщину, поднимающуюся по лестнице, почти всегда выставляет ее в невыгодном свете; но когда она включила свет в комнате и посмотрела на себя в зеркало, то тут же простила соседа. Все равно она с ним еще не закончила. Мистер Бленкинсоп явно не был ни знатоком человеческих характеров, ни любителем оригиналов, поэтому не имел причин поощрять внимание женщины с сатирическим носом, бледным лицом и глазами не пойми какого цвета, и все же Ханна испытывала смутную тревогу, как солдат во враждебной стране, оставивший за спиной непокоренную крепость. Она жалела, что ей не удалось коснуться в разговоре имени мистера Кордера, что могло бы вызвать в соседе интерес, а заодно подсказать ей верную линию поведения с будущим работодателем. Предупрежден – значит вооружен, и советы миссис Гибсон тут не пригодятся. Для нее все священники одинаково хороши, хотя в большинстве своем ужасны; они подобны звездам, которые проливают свет, но остаются при этом недоступными. Однако, хотя содержание речей миссис Гибсон заранее не являлось тайной, их форма могла оказаться забавной, и когда Ханна сняла платье для прогулок и переоделась в старенькое шелковое, которое при искусственном освещении выглядело неплохо, она постучала в дверь гостиной домохозяйки и проскользнула внутрь, не дожидаясь ответа.

– О, это вы, дорогая, – вздохнула миссис Гибсон. – Как всегда, бодры.

– Что случилось? – спросила Ханна, поскольку тон миссис Гибсон был меланхоличен, а тело безвольно осело в кресле, будто ее туда толкнули.

– Он высказал мне всё, – ответила та, – по поводу Риддингов. Вот только что ушел. Или они, или я; так и сказал. А вы что об этом думаете? Мне неприятно так говорить, но Сэмюэл поступает недобро, недобро по отношению и ко мне, и к этим бедняжкам внизу. А что бы вы сделали на моем месте, дорогая мисс Моул? Отказали бы им от дома? Нет, вы бы точно так не сделали. Да, миссис Риддинг держится холодно и отстраненно, учитывая события, если вы понимаете, о чем я, но я чувствую свой долг перед ней. Я могу присматривать за бедняжкой. К тому же есть еще ребенок. У меня никогда не было своих детей, и если вы меня спросите, то из бездетных женщин получаются лучшие матери!

– Ага! – сказала Ханна со значением. Она отвлеклась от проблемы миссис Гибсон и уцепилась за высказанную идею. Она‐то думала, что это ее мысль, и удивилась, что миссис Гибсон додумалась до того же. – Но муж у вас был, – уточнила она.

– Ну конечно, дорогая. И я была ему хорошей женой. Его слова, не мои.

– А вот интересно, – продолжила Ханна, – возможно ли, что и лучшие жены – те, кто никогда не был замужем?

– Ох, милая, я не разделяю этих новомодных взглядов!

– Нет, я имела в виду другое, не то, что вы.

– Я рада, – отметила миссис Гибсон, – а то, говорят, уж слишком много такого развелось в наши дни.

– Ужасно, не правда ли? – поддакнула мисс Моул.

– В любом случае здесь об этом и речи не идет, слава богу, но мистер Бленкинсоп сказал, что проблемы не закончились и что он чувствует, будто атмосфера в доме изменилась. По его словам, после целого дня работы он нуждается в тишине!

Ханна громко и насмешливо фыркнула.

– Работа в банке! Грести деньги лопатой. Это как весь день играть в «блошки» [4]! А что касается тишины, послушайте! – Она приложила руку к уху. – Ни звука!

Миссис Гибсон самодовольно кивнула:

– Дом прочной постройки. Не знаю, где он найдет лучше. И потом, понимаете, я знала его матушку. Мы встречались на швейных вечерах. Теперь‐то я на них не хожу, дорогая. Штопки мне хватает и дома, на мистере Бленкинсопе носки просто горят, но в старые добрые времена ходила вместе с миссис Бленкинсоп и миссис Кордер. А теперь матушка Сэмюэла умерла, и могла ли я подумать, что ее сын станет моим жильцом? Она была унылой женщиной, надо сказать, но тем не менее что было, то было.

– А миссис Кордер?

– Тоже умерла, такие дела, дорогая. Пневмония. Страшная болезнь. Сегодня ты здесь, а завтра там. Она и проболела‐то всего неделю. Бедный муж! Никогда не забуду ее похороны.

Ханна сочувственно хмыкнула.

– Большая потеря для прихода, – закинула она удочку.

– Ну, – протянула миссис Гибсон, которую начало клонить в сон от жарко растопленного камина и воспоминаний, – не знаю, я бы не сказала. Люди вечно сплетничают. По воскресеньям она никогда не бывала у вечерней службы, что выглядит не слишком добродетельно, не так ли?

– Возможно, она уставала круглосуточно слушать своего мужа.

– И такое может быть. – Миссис Гибсон вдруг проявила необычную терпимость. – Отношение жены не такое, как у посторонних. Но на швейных собраниях она время от времени бывала забавна. Из-за своей… рассеянности, – обрадовалась миссис Гибсон, найдя нужное слово.

– Наверное, думала о муже, – подсказала собеседница.

– Ну уж нет: или то, или другое, что‐нибудь одно, – с хитрецой заметила миссис Гибсон.

– Верно, но думать‐то можно уйму всего. – И Ханна сморщила нос, выражая то ли неприязнь, то ли горькое удовлетворение.

Миссис Гибсон проявила мудрость и не заглотила наживку.

– Иногда он заходил и окидывал нашу компанию веселым взглядом.

– Ясно, – кивнула Ханна.

– Любил посмеяться! И за шутками в карман не лез.

– Ясно, – мрачно повторила мисс Моул. Как ей справляться с шуточками проповедника – или в кругу семьи они не так часто идут в ход? Теперь она была убеждена, что жена ненавидела мистера Кордера, и пока миссис Гибсон продолжала говорить, Ханна то переносилась в будущее, полное неприязни к этому любителю веселья, то восстанавливала картину несчастливой семейной жизни его супруги.

– Да я совсем заговорилась! – наконец спохватилась миссис Гибсон. – А вы так и не сказали, как мне быть с мистером Бленкинсопом.

– Скажите, что ему должно быть стыдно за себя, – изрекла Ханна, поднимаясь с коврика у камина, и вышла из гостиной, впервые за время знакомства оставив миссис Гибсон разочарованной в способности мисс Моул найти выход из любого положения.

Глава 6

Бересфорд-роуд и Принсес-роуд сходились в одной точке за Альберт-сквер, и поскольку обе располагались с западной стороны Наннери-роуд, откуда трамваи шли наверх к Даунсу и вниз в город, их жители относили себя к Верхнему Рэдстоу, но за исключением ряда домов с террасами в месте, которое мальчишки-посыльные для краткости называли Принсес, эти улицы могли находиться в любом пригороде средневикторианской постройки. Дома на Бересфорд-роуд только‐только выбрались из эры подвалов. Кухни все еще располагались на пару ступеней ниже уровня гостиных, но, по крайней мере, были подняты из подземелий, откуда слуги, принадлежащие расе прежних времен, более крепкой, а возможно, и более тупой, готовы были подниматься по длинным лестничным пролетам бесчисленное множество раз в день. Некоторые из домов окружали собственные садики; другие выглядели как одно здание, хотя на самом деле их было два, со входами, обманчиво расположенными с торца; эти дома производили, да и хотели произвести впечатление, что в их стенах ничего необычного или неприличного происходить не может, и красный Конгрегационалистский молельный дом на Бересфорд-роуд всем своим видом провозглашал, что нонконформизм принят в лоно респектабельности. Возможно, лучшие дни храма уже миновали. Он строился для тех поднявшихся из низов семей, чьи доходы позволили перебраться в богатую часть Рэдстоу, однако сохранить прежние религиозные убеждения, несмотря на рост состояний; в то время еще чувствовался некий дерзкий вызов в том, что большая, прилично одетая семья шла в молельный дом мимо прихожан англиканской церкви, которые никогда ни на что не осмеливались ради свободы, но даже теперь, когда официальная церковь признала инаковерующих людьми и братьями, нонконформизм по старинке оставлял неприятный привкус принадлежности его сторонников к сомнительной части общества. Большие семьи вышли из моды; многие из тех девочек и мальчиков, кто воспринимал воскресенья наполовину праздником, наполовину наказанием, кто с радостью надевал лучшие наряды и терпел натирающее под ними тело чистое крахмальное белье, а во время скучной службы с интересом разглядывал знакомых, давно переехали в так называемую лучшую часть Верхнего Рэдстоу, родили двух-трех ребятишек и потихоньку отошли от веры отцов. Наиболее смелые духом из тех, кто вообще посещал храм, ходили в Унитарную церковь, но Верхний Рэдстоу не был благодатной почвой для нонконформизма: тот пышно цвел скорее по другую сторону Наннери-роуд. И назначение Роберта Кордера в храм на Бересфорд-роуд пятнадцать лет назад было попыткой удобрить скудную почву химией энергичной личности. Его предшественником был кроткий старый джентльмен, который терпеливо проповедовал сияющим рядам пустых скамей, и никто не ждал, что он заманит молодежь послушать его, в то время как Роберт Кордер был смелым и представительным лидером, и даже его внешний вид и звук голоса свидетельствовали о жизненной силе его веры. Можно было видеть, как он шагает по улицам, запрыгивает на подножки трамваев и соскакивает на ходу, торопясь на заседания церковного комитета и обратно, но при этом мистер Кордер всегда готов был сбавить скорость, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми, и всегда эти слова полнились радостью и оптимизмом и произносились громким голосом, если только обстоятельства не требовали тихого сочувствия. Прихожанин мог остановить проповедника посреди дороги, диакон – увести в сторону, и после мистер Кордер шагал еще быстрее, торопясь нагнать время, которое, как он часто шутя говорил этим перехватчикам, не потеряно, а просто незаметно куда‐то утекло.

С такого рода привычками и занятиями мисс Моул пока не была знакома. Из окна ее спальни-гостиной виднелась крыша молельного дома, выделяющаяся теплым красным пятном среди других крыш и деревьев и очень приметная. Ханна была специалистом по крышам: из многих окон последних этажей Верхнего Рэдстоу она наблюдала разнообразие их форм и расцветок. Крыши спускались вниз по крутому склону к Нижнему Рэдстоу – красные, серые, голубые и зеленые, – раскинувшись над городом, как цветочный сад. Старая красная черепица соседствовала с блестящим серым сланцем, мшисто-зеленая кровля теснилась между стен высоких домов, а ведь помимо перепадов высот были еще и деревья, раскинувшие кроны выше печных труб, дым из которых летел в окна чужих домов, но этого из комнаты Ханны увидеть не удавалось. Вид из ее окна на новую часть Верхнего Рэдстоу был ничем не примечателен, и она часто смотрела на крышу храма, пока та не превратилась в знамение. Теперь молельня ей не нравилась, но смотрела на нее Ханна даже чаще: она представляла себя сидящей под этой крышей, тусклым пятнышком на блестящей полировке, и за дни ожидания известий от Лилии совершила несколько вылазок на Бересфорд-роуд, чувствуя себя то ли заговорщицей, то ли частным детективом. Мисс Моул попыталась проникнуть в храм, но обнаружила, как и ожидала, что двери заперты. «Одного этого достаточно, – сказала Ханна, обращаясь к плющу, увившему крыльцо, – чтобы люди переметнулись в римскую веру, я и сама не прочь совершить паломничество в Рим. Наверное, эта молельня настолько уродлива, что ее прячут от людских глаз и открывают только в дни, когда там проходят увеселительные сборища, а тогда прихожанам некогда пялиться по сторонам: надо рассматривать шляпки друг друга. Впрочем, – добавила она, – шляпки там тоже посмотреть не на что».

Ханна впала бы в уныние, если бы не получала удовольствия, находя подтверждение собственным догадкам и наслаждаясь силой своего предвидения. Она была уверена, что с обратной стороны красная крыша выкрашена в голубой, как небесный свод, и усыпана тусклыми золотыми звездами; она видела дом мистера Кордера, номер 14 – расположенный далековато от молельни и на противоположной стороне улицы, – и предчувствия ее не обманули. Им оказалось одно из тех сдвоенных зданий с неприметной дверью. В каждом из двух этажей были эркер и прямоугольное окно, а на фронтоне – маленькое и круглое, как глазок. Ханна, движимая духом авантюризма, направилась к дому: в любой момент из него мог выйти мистер Кордер, и трудно было бы сделать вид, что она имеет право тут находиться. Но жилец ее не интересовал, любопытство вызывал сам дом: если бы только Ханна могла проникнуть внутрь, она бы сразу поняла, будет ли в этом доме счастлива. Однако так далеко она зайти не осмелилась, удовольствовавшись наружным осмотром; впрочем, кружевные занавески и чахлый газончик за железной оградкой, обсаженный лавровыми кустами, не вселяли особых надежд. Архитектор здания не был художником. Дом страдал уродством, но в то же время его брат-близнец по соседству выглядел куда более пригодным для жизни, хотя жалюзи на окне и перекосились. Эркер был занавешен пыльными красными шторами, подхваченными медными цепочками, а клетка с канарейкой болезненно напомнила Ханне о миссис Виддоуз. Внешне дом номер 16 казался таким же непривлекательным, как и 14‐й, но Ханна чувствовала бы себя счастливее, если бы владельцем красных штор оказался мистер Кордер.

На следующее утро она вздрогнула, проходя там же, когда грубый голос пожелал ей доброго дня. Привстав на цыпочки, чтобы заглянуть за разросшуюся изгородь из бирючины, нависающую над железной оградкой дома номер 16, Ханна увидела попугая в клетке посреди зеленого газона. Попугай покосился на нее, а потом отвернулся с оскорбленной миной, делая вид, что тут никого нет, хотя Ханна проговорила положенное «хорошая, красивая птичка».

– Любите птиц? – раздался другой голос, и из-за кустов, чуть ли не лицом к лицу с Ханной, вынырнул его обладатель. – Занимаюсь уборкой, – пояснил он, показывая зажатые в горсть опавшие листья, – а заодно выгуливаю Пола. Одного его не выпустишь из-за кошек. Пусть даже кошки мои. Ревность, я полагаю. Теперь вы скажете, что кошкам все равно, птица есть птица: они бы сожрали Минни, мою канарейку, и не подавились, если бы сумели до нее добраться, нисколько не сомневаюсь, но с Полом другая история. Тут дело не в еде, я изучал вопрос. Кошек раздражает человеческий голос, исходящий из неправильного места, а Пол временами страшно болтлив. Если подумать, с этой точки зрения поведение кошек естественно.

Теперь‐то мисс Моул разгадала тайну, почему дом номер 16 подошел бы ей больше номера 14. Она узнала родственную душу в этом старике, способном разговориться с незнакомым человеком; что‐то присущее ей самой светилось в его потрепанном жизнью лице и плутовато-непочтительном взгляде. Насколько видно было из-за изгороди, одет он был в куртку валяного шинельного сукна, из-под которой выглядывали жесткий воротничок и галстук, заколотый булавкой с бриллиантом и опалом в виде лошадиной головы; у хозяина был вид человека, который не снимает шапку даже в помещении.

– Интересная теория, – заметила мисс Моул, опускаясь на каблуки, а старик подошел вплотную к другой стороне живой изгороди, чтобы лучше рассмотреть собеседницу, и сейчас его лукавые водянистые глаза занимались сравнением Ханны, причем не в ее пользу, с другими прекрасными женщинами, на которых когда‐либо падал его взгляд.

– А я вас вчера видел, – заявил он. – Брился у окна наверху, – он показал большим пальцем себе за спину, – и заметил женщину у входа в молельный дом. «Это что‐то новенькое», – сказал я себе. Мне было плохо видно, что там происходит, поэтому я продолжил за вами наблюдать. Выглядело забавно.

– Было бы забавнее, если бы мне удалось проникнуть внутрь, – фыркнула Ханна.

– У меня другое представление о веселье, но если хотите попасть туда, то смею заметить… – Он указал пальцем вбок и тоном, подразумевающим, каких только чудачеств на свете не бывает, сказал: – Можете взять ключ в соседнем доме. Проповедник живет там. Он усвистал полчаса назад, только фалды пальто развевались. Сделал вид, что не заметил меня, – и старик подмигнул Ханне. – Я бы мог замолвить перед ним за вас словечко, если бы захотел. Но так уж вышло, – он снова исчез за изгородью, и окончание фразы прозвучало глухо, – что я не хочу.

Ханна услышала, как он продолжил сгребать листья.

Прощаться вроде как не требовалось, но и уйти просто так показалось невежливым, поэтому она пробормотала «до свидания», не получив ответа, однако знакомство представило ее будущность в более радужном свете. Мисс Моул рада была обнаружить, что сосед за словом в карман не лезет и способен дать отпор Роберту Кордеру, а его присутствие обещало разбавить тоскливую скуку, которую она себе предрекала, поэтому, получив письмо от Лилии с сообщением, что миссис Спенсер-Смит обо всем договорилась и мисс Моул ожидают на Бересфорд-роуд в следующий вторник, Ханна могла с бо́льшим легкомыслием отнестись к будущему рабству и тому факту, что в кошельке осталось не так уж много фунтов, хоть и скорчила ироническую гримаску, прочитав окончание письма со множеством подчеркиваний, в котором Лилия убеждала ее, что, зарабатывая пятьдесят фунтов в год и при этом не вычитая из них плату за проживание и стол, к тому же получая арендную плату за домик в деревне, Ханна вполне сможет отложить что‐нибудь «на дождливый денек».

– Пф, наконец‐то мне удастся накопить на самый дешевый зонтик! – фыркнула Ханна и швырнула письмо на стол, но затем порвала его в мелкие клочки, чтобы тайна ее родства с миссис Спенсер-Смит осталась нераскрытой.

Для миссис Гибсон следующие несколько дней окрасились благородной печалью. Ей предстояло лишиться общества мисс Моул, но она не могла упрекнуть компаньонку, ибо ту ожидал высокий статус экономки мистера Кордера, а миссис Гибсон будет по-прежнему рада видеть ее в любое время, если ей вздумается заглянуть на чашку чая. Миссис Гибсон с восхищением смотрела на эту женщину, которая появилась из ниоткуда, чтобы спасти жизнь мистера Риддинга и при этом оградить жильцов от вмешательства полиции и расследования, и которая ничуть не волновалась из-за перспективы жить с проповедником, чьи шутки, признавала старая леди, похожи на пену, скрывающую под собой омут неизвестной глубины.

Печаль же самой Ханны окрашивалась привкусом будущего приключения. Она была готова к любого рода скуке и досаде, готова вновь окунуться в водоворот равнодушного к ней мира, ведь ее вера в хорошее, что ждет впереди и становится все ближе, была непоколебима. Кто знает, может, сосед с его кошками, попугаем и канарейкой окажется тем самым дядюшкой, который оставит ей наследство; к тому же забавно будет наблюдать тайное беспокойство и осторожную снисходительность Лилии, а главное – Ханна продолжит жить в любимом месте и при хорошем поведении весной все‐таки доберется до примул на другом берегу реки.

И все‐таки она жалела, что не прожила у миссис Гибсон чуть дольше, поскольку миссис Риддинг по-прежнему проявляла недружелюбие, а мистер Бленкинсоп так и оставался невзятой крепостью. Мисс Моул понимала природу защитного поведения миссис Риддинг и уважала ее позицию, но как же хотелось и дальше донимать мистера Бленкинсопа шутливыми нападками и хоть раз вывести его из равновесия! Каждый божий день ожидая нового ультиматума, миссис Гибсон обращалась с жильцом как с тяжелобольным: говорила шепотом, если встречала Ханну на лестничной площадке у его двери, старательно готовила его любимые блюда и лично относила их наверх, чтобы маленькая служанка не раздражала привереду своей неуклюжестью; Ханну это страшно злило, но она наконец дождалась своего часа.

В последний вечер она пошла на кухню и взяла поднос.

– Ему это не понравится! – ахнула миссис Гибсон.

– Ничего, как‐нибудь проглотит, – грубо ответила Ханна. – И потом, как же ваши «бедные ноженьки»? Пожалейте их.

Наглости мисс Моул не было предела, а миссис Гибсон нечего было ей противопоставить, поэтому она наблюдала за Ханной с беспомощным интересом и ужасом, которые однажды уже испытала, глядя, как дрессировщик входит в клетку со львами.

Мистер Бленкинсоп сидел у огня в большой гостиной, тесно заставленной основательной мебелью красного дерева, принадлежавшей прежде его матери. Перед ним на столике стояла шахматная доска, и рука зависла над одной из фигур. Он не поднял головы, и Ханна почувствовала себя так, будто беспечно ворвалась в церковь в разгар службы. Правильно было бы выскользнуть за дверь и дождаться, когда аппетитный запах жаркого пробьется к органам чувств поглощенного мыслью мистера Бленкинсопа, но вместо этого Ханна громко объявила:

– Ужин подан, сэр! – И, шагнув ближе, добавила: – Так вот чем вы занимаетесь по вечерам! Должно быть, прекрасный способ времяпрепровождения.

Мистер Бленкинсоп пораженно взглянул вверх и нахмурился.

– И требует сосредоточения, – уточнил он многозначительно.

– Именно это я и имела в виду, – притворившись, что не понимает намеков, сообщила Ханна. – Я принесла вам ужин, потому что у миссис Гибсон болят ноги.

– Миссис Гибсон и не обязана подавать мне еду.

– Страх, – заметила Ханна, – одна из сильнейших человеческих эмоций.

– Боюсь, что я потерял нить разговора, – с подчеркнутой вежливостью произнес мистер Бленкинсоп.

– Бедняжка просто боится лишиться вас в качестве постояльца!

– Ей известно, как меня удержать. – Мистер Бленкинсоп пересел за стол и развернул салфетку. – И я действительно не понимаю, – продолжил он, маскируя возмущение вежливостью, – какое ко всему этому отношение имеете вы?

– Да, вы не понимаете, – мягко сказала Ханна, – а я не извиняюсь. Я говорю, как если бы лежала на смертном одре. Moriturus te saluto! [5] Вы будете рады узнать, что завтра я съезжаю. Собираюсь жить с мистером Кордером – в качестве его домохозяйки, господи помилуй! – Заметив слабый проблеск интереса в лице мистера Бленкинсопа, она воспользовалась преимуществом. – Да, только представьте! – воскликнула она. – Уж лучше бы я жила с Риддингами. Почему бы вам не обучить мистера Риддинга игре в шахматы? Это отвлекло бы его от духовки! А представьте, в какие хлопоты для вас выльется поиск другого жилья! И сердце миссис Гибсон будет разбито. Оставайтесь там, где вы есть, мистер Бленкинсоп, и вспомните обо мне завтра в это же время, когда вы по-прежнему будете в своей уютной гостиной, а я окажусь в неведомых землях. Впрочем, возможно, мы будем видеться иногда в молельном доме. Это меня приободряет.

– Маловероятно, – заявил мистер Бленкинсоп, растоптав в зародыше всякую надежду на встречи, и принялся ужинать, тем самым давая понять, что разговор окончен.

Глава 7

Зеленщик миссис Гибсон согласился перевезти вещи мисс Моул на Бересфорд-роуд, и туда она и направлялась в сумерках, следуя пешком за его тележкой и чувствуя себя единственной скорбящей на собственных похоронах. Тележка медленно катилась по дороге, а Ханна нога за ногу шла за ней, и собственный старенький сундук казался ей гробом, а сама она – призраком прежней мисс Моул, плетущимся в похоронной процессии. Слабый ветерок мёл вдоль мостовой, шурша листьями, шелестели кусты в садах, цоканье копыт усталого пони и скрип колес добавляли мрачности атмосфере, и Ханна жалела, что не потратилась на кэб, чтобы явиться хотя бы с видимостью энтузиазма. Это была унылая процессия, одинокий представитель бесчисленной армии женщин, подобных ей самой, переходивших от дома к дому со своими пожитками, женщин с заботливо-приятными лицами, скрывающих свои недуги, занижающих возраст и с благодарностью принимающих меньше, чем заработали. Что с ними всеми стало? Что стало с ней самой? Старость неудержимо надвигалась, а Ханна так ничего и не скопила; скоро ей скажут, что она по возрасту не годится для такой работы, и на мгновение холодная рука страха сжала ей сердце, а шорох мертвых листьев напомнил, что, как и эти листья, она окончит свои дни в придорожной канаве, и никто не спросит, куда она исчезла, и тогда страх сменился жаждой, чтобы на свете нашелся хоть один человек, для кого исчезновение мисс Моул станет катастрофой. «Никто», – зловеще шуршали листья, а ветер донес из-за кустов взрыв смеха, на что Ханна остановилась и бросила уничижительный взгляд в ту сторону. Никто не смеет над ней смеяться! Никто не смеет смеяться над ней и никто ее не запугает! Гордо вздернув подбородок, она зашагала быстрее и поравнялась с тележкой, и рубиновое свечение эркера в доме номер 16 поаплодировало ее боевому настрою. Было приятно сознавать, что сосед сидит у огня за красными шторами со своими попугаем, канарейкой и кошками. То‐то он удивится, увидев недавнюю знакомую с метелочкой для пыли в окне дома номер 14, а удивлять людей Ханна любила. По крайней мере, этого можно было ждать с нетерпением, и она не расстроилась, не увидев приветственной иллюминации в окнах дома мистера Кордера.

Зеленщик взвалил сундук на плечо, а Ханна проследовала за ним по асфальтированной дорожке и позвонила в звонок. В прихожей тускло горел свет, но никакого движения в доме не было слышно.

– Похоже, никого нет, – сказал зеленщик и тихо присвистнул.

Ханна позвонила еще раз, энергичнее, зеленщик склонил голову к плечу, прислушиваясь, и на этот раз они оба различили прогрохотавшие по лестнице шаги.

Спустя полчаса, когда Ханна, стоя на коленях, доставала вещи из сундука, этот грохот все еще раздавался у нее в ушах. Когда она только услышала торопливый топот, он поразил ее странной значительностью, будто сама судьба спешила впустить мисс Моул в дом, но дверь открылась, и на пороге показалась маленькая худенькая девочка, которая не знала ни как поприветствовать незнакомку, ни как извиниться за то, что никого из взрослых нет дома, а служанка, в чьи обязанности входит встреча гостей, ими пренебрегла.

Ханна сделала мысленную заметку насчет этой служанки, и еще одну: что девочка, видимо та самая, с дырками на чулках, вовсе не рада ее видеть, поэтому на настороженность мисс Моул ответила так же сдержанно, но когда зеленщик с трудом втащил сундук по лестнице, а Рут отыскала коробок спичек, чтобы зажечь газ в чердачной комнатке мисс Моул и в порыве угодить пошла к окну, чтобы опустить жалюзи, Ханна забыла, что решила вести себя с достоинством, и крикнула:

– Ой, не надо! Я хочу посмотреть в окно. Оно же выходит почти на юг, да?

Это было то самое слуховое окошко, которое она заприметила с дороги, и мисс Моул почувствовала себя голубкой, выглядывающей из голубятни. Дом был выше, чем казался, и за крышами на другой стороне улицы открывался вид на тысячи мерцающих огней и смутные очертания целого моря новых крыш и печных труб. И этот вид будет так же прекрасен утром, когда шпили и башни бесчисленных церквей Рэдстоу и фабричные трубы с вымпелами дыма будут четко вырисовываться на фоне скопления зданий. Она повернула голову чуть правее и увидела, что ветер дует прямо из тех мест, где среди скромного сада стоит ее розовый коттедж, но в характере Ханны было обращать внимание на удовольствия и отвергать напоминания о боли, которую принес ветер, поэтому она щедро переплатила зеленщику и улыбнулась Рут, сообщив той, что собирается распаковать вещи.

Оставшись одна, мисс Моул весело огляделась и решила, что ей нравится узкая комнатка с покатыми стенами, и только потом, с осмотрительностью старого служаки, проинспектировала одеяла (которые оказались чистыми) и простыни (на ощупь грубоватые) и с критическим видом похлопала по матрасу.

– Комковатый! – нахмурясь, вынесла она вердикт. Но ничего страшного! Зато у нее шикарный вид из окна, и она сможет слушать гудки кораблей, снующих вверх и вниз по реке, а совсем неподалеку раскинулся настоящий Верхний Рэдстоу с его старыми улочками с утопленными вглубь полукруглыми скверами, таинственными узкими переходами и лестницами, и наша героиня открыла сундук, и думать забыв, что недавно он представлялся ей гробом.

Размер сундука заставлял ошибочно предположить, что мисс Моул обладает обширным гардеробом. Однако и шкаф, и комод зияли пробелами пустых вешалок и ящиков, когда она развесила и разложила всю одежду, при этом в сундуке оставалось довольно много предметов, поскольку все сокровища мисс Моул путешествовали вместе с ней, и главным из них была модель парусника, чудесным образом заключенная в бутылку светло-зеленого стекла. Ханна бережно высвободила сосуд из ваты и, любуясь, водрузила на узкую каминную полку. Ей нравилось смотреть, как парусник вечно плывет в полном одиночестве, никуда не продвигаясь и никогда не утрачивая изящества; он навевал воспоминания об очень раннем детстве, когда стоял глубоко на каминной полке в гостиной, чтобы девочка не могла достать его, и сам по себе был загадкой и намекал на другие тайны. Вид парусника вызывал в памяти немногие картины, звуки и запахи, сохранившиеся от тех дней: басовитое жужжание пчел среди розовых кустов в жаркий полдень, поворот садовой дорожки, где за самшитовой изгородью рыскала опасность, хруст накрахмаленного передничка маленькой Ханны, звяканье молочных ведер и скрип отцовых кожаных бриджей на шнуровке.

Мне есть за что быть благодарной, подумала Ханна. Хорошо иметь такие чистые деревенские воспоминания, и поразительно, насколько прочным основанием они послужили в дальнейшей жизни. Сознательно или бессознательно, она всегда могла на них опереться, и какие бы мрачные и грязные периоды ни случались в ее жизни, корни уходили в здоровую почву, и росла она среди сладкого благоухания природы. Никто не любил городские улицы больше Ханны Моул, но втайне она испытывала удовлетворение от знания, откуда берутся вещи, необходимые надменным горожанам, которые все принимают как должное, и это давало ей ощущение постоянства в течении жизни, чего‐то прочного и настоящего в сравнении с ее беспокойным порханием с места на место и переменчивыми взглядами на то, кто она есть и кем могла бы быть.

Она как раз закончила переодеваться для очередной роли, на которую подписалась, когда в дверь постучали и на пороге снова возникла худенькая девочка, которую явно против ее желания отправили звать мисс Моул к ужину. Девочка слегка запыхалась, но было ли то от волнения, возмущения или просто подъема по лестнице, трудно было сказать.

«Малышку нужно откормить», – подумала Ханна, решительно улыбнувшись, и дала себе слово, что в один прекрасный день девочка сама будет искать предлог, чтобы постучаться в ее дверь. Даже сейчас в глазах ребенка блеснул интерес, когда она украдкой скользнула взглядом по паруснику в бутылке, и это Ханна тоже отметила в уме.

Если спальня оказалась приятным сюрпризом, то остальная часть дома была такой, какой Ханна ее и представляла. В холле витали запахи готовки, газовый рожок скрывался под абажуром из красного и синего стекла, и хотя в столовой на столе, накрытом к ужину, не было саржевой зеленой скатерти, порыжелый папоротник был и красовался под трехрожковой свечной люстрой. Один из плафонов переделали в светильник, и раскаленный газ пузырился внутри матового шара; два других рожка не использовались и торчали, как засохшие ветви на дереве; помимо этого столовая – все равно темноватая – дополнительно освещалась двумя обычными газовыми лампами по обеим сторонам камина, и огонь, сгорая, тихо шипел в белом и розовом шарах.

Все эту обстановку мисс Моул оценила наметанным глазом мгновенно и не успела лишь подтвердить подозрение, что видит на столе холодную баранину, как была перехвачена за руку молодой девушкой, которая подскакала к ней гарцующей походкой.

Когда Этель Кордер нервничала или радовалась, ее походка всегда становилась подпрыгивающей, и этим она напоминала Ханне неуклюжую, но норовистую молодую лошадку. Она сверкала зубами и белками глаз, что вместе придавало ей игриво-злобный вид, за который были в ответе особенности ее внешности. Редкие светлые волосы росли слишком высоко надо лбом, бровей почти не было, но при всей некрасивости в старшей хозяйской дочери горел лихорадочный огонь, который притягивал и удерживал внимание.

«Кто‐то лягнул ее в стойле или украл у нее овес, – думала Ханна, пока Этель пространно объясняла, как срочное собрание комитета задержало ее саму и отца. – Мне следует быть осторожной. А младшая выглядит как заморенный ослик. Счастье, что меня наняли на эту ферму». Ей хотелось погладить и успокоить обеих, сказать, что она сделает их пухленькими и счастливыми, если они ей доверятся. Хотелось заткнуть горелки, одна из которых булькала, как индюк, а две другие шипели, как пара рассерженных гусей. Ханна поняла, что для дочери фермера тут работы непочатый край, и хотя для себя мисс Моул никогда не выбрала бы это место, но здесь в ней нуждались, и мысленно она уже превращала холодную баранину в сытное рагу к завтрашнему обеду и избавлялась от пожухлого папоротника, как вдруг услышала желающий ей доброго вечера голос человека, чьи шутки взбодрили не одно швейное собрание.

– Так вы и есть мисс Моул, – сказал он, точно подобрав тон, подходящий для посланника миссис Спенсер-Смит, который не является самой леди, и Ханна, заранее предубежденная против проповедника, подумала, что он бегло оценил ее как пустое место: полезную, но неинтересную личность.

При всем желании, о мистере Кордере нельзя было сказать того же. Его высокий рост, густая шапка каштановых волос, чуть тронутых сединой, бородка клинышком, чуть светлее волос, вид физически здорового и энергичного человека и несомненно доминирующее присутствие заставили Ханну, стоявшую с прямой спиной, но несколько павшую духом, признать, что мистер Кордер тоже оказался своего рода сюрпризом.

Она смиренно села напротив Рут, служанка внесла блюдо с водянистой картошкой, а мистер Кордер взял разделочный нож и вилку. Этель замолчала, а Рут, кажется, и до этого не собиралась ничего говорить. Она сердито зыркнула на баранину и на мисс Моул по другую сторону стола, но усердно склонилась над тарелкой, когда отец начал говорить.

– Это прекрасный старинный город, мисс Моул, – заявил он, – полный исторических ассоциаций, здесь находится одна из красивейших приходских церквей в стране… Если вы, конечно, интересуетесь архитектурой, – добавил он тоном, намекающим, что это маловероятно.

Ханну так и подмывало спросить, какой эффект ее равнодушие может оказать на здание, но мистер Кордер не стал ждать заверений, что архитектурный шедевр в безопасности.

– Рут может как‐нибудь отвести вас полюбоваться ею. Может, в субботу после обеда, Рути?

– В субботу после обеда я играю в хоккей, – проворчала та.

– Ах да, конечно, эти твои игры, – добродушно усмехнулся мистер Кордер. – Ну, думаю, мисс Моул и сама сможет найти дорогу. Кафедральный собор не так хорош. Сам он меня не волнует, а вот зданием капитула мы гордимся. Вас, возможно, удивляет… – Он оборвал сам себя и спросил: – А кстати, где Уилфрид? Уилфрид приходится мне племянником, и предполагается, что он изучает медицину в университете, – пояснил преподобный для Ханны. – Ты не знаешь, где он, Этель?

Этель нервно вытаращила глаза.

– У него какое‐то дело, – выпалила она, и Ханна подозревала, что расчетливая улыбка Рут заставила сестру сердито воскликнуть: – Это правда, Рут! Он сказал мне об этом вчера.

– А я знала еще неделю назад, – холодно возразила девочка, и Ханна поняла: маленькая грубиянка намекает, что ее кузен загодя позаботился о том, чтобы не пересечься с мисс Моул в первый ее вечер.

Роберт Кордер приподнял брови, умудрившись при этом выглядеть вежливым, и сказал:

– Думаю, Рут разделяет мое мнение о подлинности дел Уилфрида. Однако нам не стоит тратить на него время. Я говорил о том, мисс Моул, что вас, возможно, удивляет мой интерес к церковной архитектуре, но, каковы бы ни были наши религиозные различия, эти здания являются общим наследием, и, впервые приехав в Рэдстоу пятнадцать лет назад, я взял на себя труд увидеть все самое важное и интересное, и эти знания оказались очень полезны для меня. Думаю, мне удалось пробудить гражданскую гордость в великом множестве людей, но, увы, – игриво заметил он, – только не в собственных детях. Вы ведь знаете поговорку о пророке? Я лично уверен, что Рут ни разу не заходила под своды Сент-Мери – а, Рути?

Девочка сердито покраснела и заявила, что ненавидит церкви.

– Рут – стойкая нонконформистка, мисс Моул, но мы должны избегать узости взглядов. Кроме того, в Рэдстоу найдутся и другие красоты. «Радость прекрасного вечна» [6]. Рут, Этель, узнаёте, откуда это? Есть и другое, что может тут заинтересовать. Когда‐то Рэдстоу был одним из важнейших портов Англии, но с увеличением тоннажа судов утратил свое значение. Большие корабли не могут подняться вверх по реке. Это приливная река – и очень живописная в своем течении, ее вам тоже непременно надо увидеть, – но русло очень узкое, а на дне скопились отложения ила. – И пространно, но неизвестно, насколько верно (этого Ханна оценить не могла), проповедник объяснил, как сформировались эти отложения. – Работы по углублению дна ведутся постоянно, но приносят мало пользы. Большое несчастье для нашей торговли.

– Да, – сказала Ханна, поскольку решила больше не притворяться тупой, раз уж глухой она не была, – но это того стоит. При отливе ил выглядит великолепно. Переливается всеми цветами радуги и представляет прекрасный променад для морских чаек.

Мистер Кордер казался сбитым с толку, как лошадь, остановленная на полном скаку.

– Так вы видели нашу реку?

– О да, – легко согласилась Ханна. – Я знаю Рэдстоу всю свою жизнь.

– А, в самом деле? – пробормотал мистер Кордер и внезапно потерял всякий интерес к Рэдстоу. – Рут, позвони в колокольчик. Думаю, самое время подавать пудинг.

Глава 8

Согласия и разногласия внутри семьи подобны морским течениям: они смешиваются, выталкивают друг друга, меняют русло и разделяются или объединяются в зависимости от силы встречающихся на пути препятствий; Ханна, которая, подобно кораблику в бутылке, совершала одинокое плавание в этом незнакомом ей океане, вдруг обнаружила, что ее маленькое суденышко, рискующее опрокинуться в любой момент, оказалось достаточно прочным, чтобы влиять на эти течения. Рут, несомненно, было стыдно за поучительный монолог отца, но и стерпеть выходку незнакомки, поставившей его в неловкое положение, она тоже не могла, пусть даже намерения будущей экономки были невинны. До самого конца ужина девочка проявляла чуть большее дружелюбие по отношению к родителю и, если судить по нескольким репликам в адрес Этель, которая вообще не уловила, чем вызвано возмущение сестры, тем самым заявила о своей приверженности клану Кордеров.

Язык Ханны всегда был ее врагом, и склонность к опрометчивым высказываниям грозила однажды ее погубить. Она прекрасно владела лицом, но искушение ввернуть меткое словцо или выдать обескураживающее заявление всегда пересиливало, и мисс Моул была бы сверхчеловеком, если бы на этот раз сумела ему не поддаться; однако она проявила бы преступную безалаберность по отношению к своему будущему, если бы не попыталась рассеять подозрения спокойной и благоразумной манерой поведения, пока Этель проводила ей экскурсию по дому, попутно разъясняя обязанности экономки.

Когда они вернулись в столовую, Рут разложила на зеленой саржевой скатерти, которой снова застелили стол после ужина, свои уроки, а у камина, подсунув плечи под каминную полку, грел спину молодой человек. А он красавчик, подумала Ханна, оценив стройность фигуры и нарочитую небрежность укладки темных волос, но такой, решила она в следующую секунду, которого нужно не забывать вовремя ставить на место, потому что на прямой взгляд юноша ответил вопросительным, приподняв брови в выражении сочувствия, в то время как его лукавая улыбка приглашала разделить веселье из-за неудобного положения, в котором оба они оказались. Этот купидон рассылал стрелы наугад, а если не попал в цель, то никто и не знал, куда он метил, так что он чувствовал себя в безопасности, и сдержанный ответ Ханны на его приветствие нисколько его не огорчил.

– Я пытался расспросить о вас Рут, – весело заявил он, – но она как Дэвид Бальфур [7]: совершенно не обладает даром к описанию.

– Я тебе ни слова не сказала! – воскликнула Рут.

– А вот теперь мне кажется, что эта дама слишком много наобещала! [8]

– Зато я могу рассказать кое-что о тебе! Так и знала, что ты с ходу начнешь рисоваться!

– Нет-нет! – искренне возмутился Уилфрид. – Я просто дал понять мисс Моул, что у нас культурная семья – все как полагается. Среди книг имеются «Знаменитые цитаты», они избавляют от множества хлопот и лишнего труда.

– Если ты намекаешь, что отец не прочитал так много книг, как ты…

– Милое дитя, я ни словом не упомянул дядюшку, – мягко сказал Уилфрид. – Но все равно, – и он отбросил позу ироничного молодого человека и стал обычным юношей своих лет, – я уверен, он и не читал. На что хочешь спорю. Однако я его не осуждаю. Он занятой человек. Как раз тот тип джентльмена, для кого и создавались сборники цитат, и дядя был бы дураком, если бы не воспользовался этим инструментом.

– Да в папином мизинце больше ума… – начала Рут. Вид у нее был такой, словно она сейчас расплачется. – Сам ты дурак! И я не могу делать уроки, когда в комнате толпится столько людей! Придется перейти в спальню. И неважно, что я подхвачу там простуду, – возразила она в ответ на уговоры Этель и уже в дверях покосилась на Ханну: – Не я буду в этом виновата в любом случае.

Этель тоже тревожно посмотрела на экономку.

– Не представляю, что на нее нашло, – попыталась оправдаться она. – И не представляю, что теперь о нас подумает мисс Моул, – добавила она специально для Уилфрида.

– Вряд ли мы когда‐нибудь это узнаем. Что ж, приношу свои извинения за то, что дразнил ребенка. Дядя дома?

– Да, – так же нервно ответила Этель. – Я сказала, что у тебя была назначена встреча.

– Так и есть. Важное заседание Общества трезвости студентов-медиков – на случай, если дядя поинтересуется.

– Ох, Уилфрид! Правда? – Этель судорожно вцепилась в синие бусы и улыбнулась так счастливо, что это вызывало тревогу.

Уилфрид опустил глаза и протянул:

– Но если ему неинтересно… никакого собрания не было! – и грациозно выскользнул из комнаты.

– Очуметь! – воскликнула мисс Моул. Это были первые ее слова, и она жалела, что Уилфрид их не услышал. Таков был единственный возможный комментарий, и Ханна подумала, что юноша понял бы его как раз в том смысле, который она туда вложила.

Этель же интерпретировала ее возглас как удивление и поспешила объяснить, что, хотя Уилфрид обожает всех поддразнивать, намерения его беззлобны. Он просто не понимает, насколько серьезно его кузина относится к борьбе за трезвость. А может, всё он понимает – а вы, мисс Моул, как считаете? – но делает вид, что не способен ничего воспринимать серьезно. Лучше бы он не был студентом-медиком. Эти ребята слишком разнузданны, однако врач – благородная профессия, а лучше всего быть врачом-миссионером. Она и сама хотела посвятить себя миссионерской деятельности, например в Китае, но с тех пор, как умерла мать, ее долг – оставаться дома.

– Ну теперь, когда появилась я, если сложатся благоприятные условия, возможно, вы и сумеете поехать.

Этель прянула, как испуганная лошадь, в то же время не спуская глаз с объекта, который ее напугал.

– Не знаю, – протянула она. – Я так много делаю для отца. И веду в миссии клуб для девушек… Я отказалась от мысли поехать.

– Миссионерство или сцена, – кивнула Ханна. – Девочки-подростки, как правило, бредят либо тем, либо другим, хотя сама я не видела себя ни на одном из этих поприщ. Но весь мир – театр, это вам и «Знаменитые цитаты» подтвердят.

– А значит, в определенной степени – и поле миссионерской деятельности, – радостно подхватила Этель. – Возможно, оставаться дома в каком‐то смысле сложнее.

– Я бы не удивилась, – согласилась Ханна. – Наверное, мне следует заняться штопкой или чем‐то по хозяйству?

– О, но не в первый же вечер, мисс Моул! Корзинка с вещами для штопки стоит в том шкафу; боюсь, вы обнаружите, что в ней полно носков.

– Тем больше причин приступить к делу немедля. Так вы говорите, мистер Кордер предпочитает, чтобы чай ему подавали в десять?

– С печеньем.

– С печеньем, – повторила экономка. – Наверное, оно помогает ему проснуться, – сказала она, шаря в корзинке. – Да, тут есть к чему приложить руки.

Этель снова отшатнулась.

– Я все время так занята, – пробормотала она, теребя бусы, в то время как Ханна перебирала чулки и носки, засовывая в них руку и рассматривая на свет. – Очень рада, что вы согласились на это место, мисс Моул; я знала, что, кого бы ни порекомендовала миссис Спенсер-Смит, она мне обязательно понравится.

– А служанку тоже она для вас выбирала? – между прочим спросила Ханна.

– Нет, что вы! Это одна из моих девочек. Из клуба. Поэтому по средам она всегда отсутствует, мисс Моул. Мы проводим в клубе светские вечеринки. А в молельне вечерние службы на неделе тоже проходят по средам, поэтому и отец, и я, и Дорис уходим, и в этот день у нас пятичасовой чай.

– И бутерброды с сардинами, полагаю?

– Не всегда, – просто ответила Этель, и Ханна, которая была готова предложить разделить кучу штопки, а заодно и занять беспокойные руки Этель, почувствовала, что смягчается по отношению к этой молодой женщине, которая и рада бы пойти на сближение, но любое резкое движение заставляет ее шарахаться. И мисс Моул начала зашивать чулок, продолжая вести себя с девушкой как с нервным жеребенком, делая вид, что не смотрит, давая привыкнуть к себе и подойти ближе, прежде чем самой сделать шаг навстречу, и постепенно уверенность Этель крепла, хотя страх и заставлял ее вздрагивать.

А вслух Ханна с хитрым умыслом сказала:

– Боюсь, я распугала всех домочадцев. Может, вашей сестре не стоит сидеть одной наверху в холоде?

Этель сверкнула белками глаз, но в этот раз не отпрянула.

– Думаю, сейчас лучше оставить ее в покое, мисс Моул. Никто не знает, как с ней справляться. А вот мама знала. – Теперь настала очередь Этель выглядеть так, будто она сейчас заплачет. – Рут прекрасно ладит с моим братом – с ним все ладят, – но, по-моему, она не хочет, чтобы я ее жалела.

– Она не выглядит сильной девочкой.

– Может быть, именно поэтому? – с надеждой спросила Этель, и тут мисс Моул поняла: вот и еще одна, которая чувствует себя несчастной, если все вокруг не восхищаются ею и не ценят ее усилия, а ведь бедняжка не обладает даже минимальными умениями, чтобы вызывать восхищение, которое желает заполучить. Ханна была склонна думать, что это чисто женское стремление, обусловленное личностными особенностями, но ей предстояло узнать, что в доме Кордеров все так или иначе страдают от недостатка внимания. Роберт Кордер – тот да, не прикладывал особых усилий: он обнаружил, что в этом нет необходимости, и принимал как должное своего рода льстивое низкопоклонство, которым щедро одаривали человека его положения, и поражался только, если ему отказывали в восхищении. А уж когда Ханна увидела, как в молельне после службы он одаривает ласковым словом и жестом свою послушную паству, словно домашних питомцев, и получает поглаживания в ответ, легко было понять, почему с экономкой преподобный общается с подчеркнутой холодностью. Она поставила ему подножку в первый же вечер пребывания в доме, и хотя тщеславие мистера Кордера и внешность мисс Моул и смогли убедить его, что то было несчастливое стечение обстоятельств, преподобный старался больше не попадаться ей на пути. Понятно стало и то, почему Лилия захотела нанять сторожевую собаку. Мисс Пэтси Уизерс, пухленькая, увядающая, но все еще миловидная блондинка, могла бы стать нежной и спокойной подругой преподобному Роберту; эта женщина всегда говорила бы лишь то, что имеет в виду, а имела бы в виду (что в высшей степени похвально) лишь то, что доставляет ему наибольшее удовольствие; и когда Ханна метелочкой обметала пыль с увеличенного фотопортрета миссис Кордер, который стоял у проповедника на столе, она задалась вопросом: удавалось ли этой леди когда‐либо поставить в тупик своего мужа? У почившей хозяйки был вид человека, умеющего хранить молчание, но вовсе не из-за недостатка идей, и чем больше Ханна изучала ее лицо, тем больше жена преподобного ей нравилась и тем сильнее она убеждалась в том, что показная верность Лилии памяти покойницы является романтическим способом оставить за собой лидирующее место среди прихожанок общины.

Ханне нравилось наблюдать, как Лилия идет по проходу к именной скамье, или встречаться с ней на крыльце, обмениваясь приличествующими случаю поклонами, а то и рукопожатием, и мисс Моул никогда не упускала возможности, хоть и вела себя предельно осторожно, незаметно для других чуть дольше задержать взгляд, чуть сильнее сжать руку, что вызывало мгновенное подозрение во взгляде Лилии. Труднее было смотреть на Эрнеста, обходящего прихожан с блюдом для подношений, и удержаться от улыбки, а еще труднее – не поощрять его доброту, которой он щедро одаривал Ханну. Его приветствия всегда отличались чрезмерной восторженностью, что хоть и выглядело странновато, поскольку для всех он был мужем ее покровительницы, но на фоне общего воодушевления и сердечности, с которыми общались между собой участники духовного пиршества на крыльце храма, перед тем как разойтись по своим частным и более приземленным пирушкам, его братское отношение не слишком бросалось в глаза.

Каждое воскресное утро Ханна сидела под синим, усыпанным блестками сводом и тщетно высматривала мистера Бленкинсопа. Миссис Гибсон кивала издали, и пару раз им удалось шепотом перекинуться парой слов, но поделиться откровениями получилось лишь после того, как Ханна заглянула на обещанную чашку чая и узнала, что мистер Бленкинсоп по-прежнему живет на Принсес-роуд и никакие новые несчастья не омрачили его покой. Миссис Гибсон призналась, что ей приятно было заметить мисс Моул на скамье проповедника между Рут и красивым молодым человеком. Ей и вовсе нравилось видеть в церкви молодых людей. Когда мать мистера Бленкинсопа была жива, тот тоже регулярно посещал храм, любо-дорого было смотреть, а теперь ходит только на вечерние службы, и то изредка, но, по крайней мере, сейчас он достаточно уравновешен, а она не из тех, кто судит о людях по частоте появления в церкви.

– Ну конечно нет, – серьезно сказала Ханна, – но я получала бы от служб гораздо меньшее удовольствие, если бы не присутствие племянника мистера Кордера. – Она не стала рассказывать миссис Гибсон, как смешно он переделывал слова гимнов и напевал их ей на ухо, или как они толкали друг друга локтями, когда что‐то веселило их в проповеди или импровизированных молитвах. Уилфрид был одной из многих трудностей и немногих радостей Ханны, поскольку в доме Кордеров он один признавал, что она обладает определенными достоинствами (что, конечно, ей льстило), и уделял экономке внимание, которого она всеми силами старалась избежать, поскольку, как Ханна быстро выяснила, быть на хорошем счету у Уилфрида означало злить Этель и вызывать у Рут поток презрения в адрес кузена. Этель была само дружелюбие, когда никто другой не обращал внимания на мисс Моул, но, по мнению и Ханны, и Уилфрида, оказалась не самой интересной собеседницей, а когда Этель расстраивалась, Рут цепляла ее, чтобы разозлить еще сильнее, в то время как Уилфрид дразнил обеих сестер по очереди без разбора. Правда заключалась в том, что Этель открыто, а Рут тайно обожали кузена за красивую внешность, беспечность и пренебрежение ко всему, что их учили почитать священным, и Ханна, обмирая от ужаса и забавляясь в то же самое время, обнаружила себя в том же положении, хотя видела происходящее намного яснее. Несмотря на очевидные недостатки, Уилфрид был привлекательным молодым человеком, а самой привлекательной его чертой в глазах Ханны являлась скорость, с которой он находил ее взгляд, когда преподобный выдавал что‐нибудь особенно проповедчески-напыщенное. Их перепихивания локтями в молельне служили признаком того, что, невзирая на все попытки, Ханне не удалось провести юношу. Она могла притворяться простушкой мисс Моул, экономкой мистера Кордера, усердно выполняющей свою работу, упорно игнорировать неизменную враждебность Рут, спокойно отвечать на порывы дружбы Этель и не замечать ее ревности, позволять Уилфриду обойти себя в остроумии, но, как свидетельствовали взгляды молодого человека и толчки локтями, обмануть его не удалось.

Это воодушевляло Ханну. И облегчало ее задачу, которую можно было решить только в том случае, если она продолжит рассматривать новую должность как игру, в которой признание со стороны Уилфрида и улучшение питания пока служили единственными набранными очками. Она добавит еще очков, когда внесет гармонию в семейные раздоры и убедит Рут, что чужой человек тоже может стать другом, но тут нужно играть с осторожностью, доселе несвойственной мисс Моул, иначе она потерпит поражение.

«Ради чего я взвалила на себя эти заботы?» – иногда спрашивала себя Ханна. Ради самой игры или в силу запоздалого осознания, что ее будущее каким‐то образом должно быть обеспечено, что теперь, когда молодость осталась позади, она не может позволить себе новых провалов? Она не могла ответить на собственные вопросы, но день за днем, смахивая пыль с фотографии миссис Кордер, все чаще представляла, что между ней и этой женщиной заключен некий договор, который не следует нарушать.

Глава 9

Много воды утекло с тех пор, как Ханна последний раз жила в семье. После изнурительного опыта, когда она сражалась с полудюжиной буйных детей и их больными родителями, которые старались хранить в тайне тяготы и разочарования своего брака, она устроилась к одной пожилой леди в расчете на относительный досуг, но, подобно актрисе, которая прославилась в определенной роли и никак не может получить другую, мисс Моул, казалось, теперь была обречена на амплуа помощницы старых больных одиноких леди до конца своей жизни. Естественно, ее стали подозревать в неспособности иметь дело с молодежью после долгого существования в условиях, где она только и делала, что поднимала пропущенные петли, подносила чистые носовые платки и читала вслух, хотя Ханна могла бы красноречиво поведать об утомительной природе такой работы. Она часто с завистью смотрела на уборщицу, мечтая о здоровом труде со шваброй и ведром; и в собственной глупости, вынудившей ее жить у работодателя, вместо того чтобы уходить домой каждый вечер, предпочитала винить непонятное застарелое желание принадлежать к аристократии, которую Ханна якобы презирала. Из мисс Моул вышла бы замечательная уборщица: некоторая вульгарность, которую Лилия справедливо находила предосудительной в кузине, для уборщицы послужила бы отличной рекомендацией, и Ханна представляла, как ходит от дома к дому: энергичная, добродушная, вольная говорить все, что взбредет на ум, – идеальная уборщица из романа, живущая в собственном доме и не имеющая никаких дел с людьми и их запутанными характерами. Что ж, фыркнув, говорила она самой себе, ты еще можешь к этому прийти, но женщинам, избравшим подобное жизненное поприще, не отписывают наследство богатые джентльмены, а Ханна все еще делала вид, что поглядывает в направлении этой приятной перспективы. В молельне пока не встретился ни один кандидат, отвечающий ее требованиям, и хотя она примелькалась с метелкой для пыли в каждом окне, ей так ни разу и не удалось увидеть старого плута из дома номер 16. Сияющий октябрь уступил место сырому ноябрю, и погода, по мнению Ханны, не располагала к выгулу попугаев и садоводству. Иногда она видела, как номер шестнадцатый ковыляет к задней калитке, слышала, как по ночам он зовет кошек, но у нее не хватало времени планировать встречи, поскольку она трудилась не покладая рук, не хуже любой уборщицы, и должна была приноравливаться к новым непростым условиям.

В домах, где она работала прежде, глава семьи обычно уходил утром в определенный час, и можно было рассчитывать, что до вечера он не появится; перемещения мистера Кордера не поддавались никакому четкому расписанию. О том, дома хозяин или вышел, можно было догадаться только по наличию или отсутствию пальто и шляпы на вешалке в холле, и у мисс Моул вошло в привычку, проходя мимо, кидать туда взгляд, и в зависимости от этого у нее улучшалось или портилось настроение – еще одно невольное доказательство, что личность преподобного Роберта отнюдь не была незначительной. Пение Ханны, тихое и невыразительное, совсем не похожее на ее обычный голос, немедленно смолкало, стоило мистеру Кордеру переступить порог дома; он подавлял в дочерях любые проявления характера, и Ханна порой задумывалась, а знает ли он вообще, что у девочек есть личность; он с ходу завладевал разговором, поскольку готов был дать исчерпывающую информацию по любому вопросу, и чужие мнения, отличные от его собственного, либо забавляли, либо злили преподобного; однако ни дня не проходило без визитеров: прихожанин нуждался в помощи или совете, пылкий служка из молельного дома просил решить сложный вопрос, диакон заглядывал с важной миссией. Голос, доносившийся из кабинета, не всегда принадлежал Роберту Кордеру, и хотя хозяин смеялся первым, его смех подхватывали, и люди, выходя от него, выглядели счастливее, чем когда пришли. Тем не менее Ханна не забывала скорчить гримасу, минуя кабинет. Она была уверена, что миссис Кордер с фотографии на столе великого человека серьезно выслушивала его речи и отпускала безмолвные едкие замечания, сопоставляя его советы с тем, что знала о нем при жизни, однако, будучи намного терпимее Ханны, все же отказывалась судить мужа слишком строго.

Мисс Моул сотворила из миссис Кордер личность, похожую на себя, но обладающую бо́льшими мудростью, добротой и терпением. Должно быть, ей самой сильно недостает этих качеств, мрачно думала Ханна, раз уж она, которая всегда гордилась умением принимать в людях и хорошее, и плохое с той же легкостью, с какой принимала любые их физические и умственные особенности, сознательно выбрала враждебное отношение к Роберту Кордеру. Развевающиеся фалды его пальто раздражали Ханну так же сильно, как работодателя, вероятно, раздражали ее колышущиеся юбки; она не верила в похвальбу широтой взглядов от человека, который насмехается над противоположными мнениями или попросту отмахивается от них и чей вечно поджатый маленький рот скрывают большие усы. Как большинство бездетных женщин, мисс Моул преувеличивала радости и преимущества обладания потомством, а Роберт Кордер, казалось, об этом и не задумывался. Он не был недобрым отцом; напротив, казался довольно благожелательным в рамках той привязанности, которую испытывал сам, но в выражении которой ограничивал дочерей; однако Ханна считала, что он воспринимает Этель и Рут как аудиторию, которая должна внимать его мыслям и вести летопись его деяний, и забывает, что у них тоже есть чувства и характер, если только проявления этих качеств вдруг каким‐то образом не досаждали ему.

Ханне его ласковые банальности были против шерсти, и ей нравилось находить подтверждение своей оценке личности преподобного, а тот редко разочаровывал: когда дела у него шли хорошо, он не мог удержаться, чтобы не похвастать, и тогда Уилфрид находил взгляд Ханны и чуть опущенными веками, приподнятой бровью или неестественно серьезной миной подавал знак через стол.

Мисс Моул находила покаянное удовольствие в самоконтроле. Начни она демонстрировать характер до того, как прочно утвердилась в должности, даже покровительство Лилии ее не спасло бы. Следовало убедить Роберта Кордера в своей полезности, прежде чем позволить ему подозревать, что она намного сообразительнее самого хозяина, вот и приходилось скрытничать: ведь у нее было еще и обоюдное соглашение с миссис Кордер, которое требовалось соблюдать. К тому же Ханне хотелось доказать, что и она обладает властью, и хотя мисс Моул высмеяла бы эту идею, но под тонким слоем наносного цинизма в ней кипел дух ярого реформатора. Она мечтала получше откормить Рут и хотя бы изредка видеть проблеск счастья на личике девочки, ослабить тревожность Этель и внести в дом хоть немного красоты. Поменять уродливую мебель – а тут миссис Кордер полностью промахнулась – Ханна не могла, но дружелюбие, юмор и веселье не стоят ни пенни. Ими были набиты пустые карманы мисс Моул, только и дожидаясь того часа, когда домочадцы с их нелегкими характерами протянут руку и возьмут предложенное, поэтому экономка не подгоняла ни себя, ни Кордеров, ни время.

Постепенно выяснилось, что работа Этель в миссии не отличается напряженностью, которую можно было предположить по плачевному состоянию дома. У старшей дочери случались всплески лихорадочной активности, она постоянно посещала клуб для девушек и периодически помогала отцу вести переписку, но потом, кажется, целыми днями не знала, куда себя приткнуть, и тенью следовала за Ханной по дому, как будто перспектива остаться в одиночестве приводила Этель в ужас. Она смотрела, как экономка работает, никогда не предлагая помощи, и проводила вечера, листая книжку, внезапно начиная и обрывая разговоры или занимаясь починкой и переделкой своих довольно безвкусных нарядов. Девушку отличала бесконтрольная страсть к ярким цветам и украшениям, и ее постоянные суетливые движения сопровождались бренчанием бус. Рут, хмурясь над домашними заданиями, умоляла сестру вести себя потише и однажды вечером спросила, почему нельзя разжечь камин в гостиной, чтобы мисс Моул и Этель перешли туда и оставили ее в покое.

– У нас нет средств на обогрев каждой комнаты в доме, – ответила Этель.

– У Дорис своя комната, у отца тоже, так почему мы все должны ютиться в одной? И кстати, деньгами теперь распоряжается мисс Моул, так что не суйся не в свое дело.

Экономка ничего не сказала. Это замечание, скорее всего, имело целью задеть Этель, но, по крайней мере, оно признавало существование самой Ханны, и, наверное, ее губ коснулась легкая улыбка, потому что Уилфрид, вошедший в этот момент, хлопнул в ладоши и воскликнул:

– А я‐то все гадал с того счастливого часа, как увидел вас впервые, кто вы такая, и наконец понял! Добрый вечер, Мона Лиза! И не притворяйтесь, что я не к вам обращаюсь!

Ханна покосилась на него и снова опустила взгляд.

– Все сходство из-за моего длинного носа, – сказала она.

– А вот и нет! Дело в вашей загадочной улыбке. В которой скрывается вся мудрость мира.

Этель растерялась и выглядела расстроенной. Рут на секундочку взглянула с любопытством, а потом ниже склонилась над учебниками и спрятала лицо в ладонях.

– Никак не могу вспомнить, – замялась Этель, – кто такая Мона Лиза.

– Некрасивая женщина.

– Тогда со стороны Уилфрида ужасная грубость, – в голосе Этель послышалось облегчение, – говорить, будто вы на нее похожи.

– Напротив, – возразил Уилфрид. – Может, она и не красавица, но нет на свете женщины очаровательнее.

– О! – обескураженно откликнулась Этель и, поерзав на стуле, метнулась прочь из столовой.

Уилфрид кивнул на дверь:

– Пошла справиться со словарем.

– Нет, – буркнула Рут, – она пошла к себе и будет греметь ящиками, выдвигая и задвигая их и часами перебирая вещи, отчего я не смогу уснуть. – Голос девочки звенел от обиды. – Почему бы тебе не быть чуточку умнее? – воскликнула она. – Если хочется сказать что‐нибудь сомнительное, разве нельзя сделать это в отсутствие Этель?

Впервые за несколько недель Ханна забыла об осторожности. Чувство сильного душевного утомления и физическая усталость навалились одновременно. Работа выскользнула у нее из рук, и экономка откинулась на спинку стула, на минуту прикрыв глаза. Ей казалось ужасным, что Рут так ясно понимает натуру Этель и так горько переживает, что природа этой натуры такова, какова она есть. В возрасте Рут Ханна только пошла в школу в Верхнем Рэдстоу, обладая глубокими сокровенными познаниями о сексуальных процессах, приобретенными благодаря жизни на ферме, и обнаружила, что вопросы, которые отец не стеснялся обсуждать в ее присутствии, в школе служили предметом грязных перешептываний. Потрясение, которое испытала юная Ханна, отличалось от того, на которое ханжески претендовала Лилия, поскольку той были отвратительны физиологические подробности, а у Ханны вызывало отвращение, что кто‐то может считать их нечистыми, и все же ей не пришлось, как Рут, разрываться между умозрительным пониманием предмета и, несомненно бессознательными, потребностями тела.

Грубость этой мысли была неприятна, но от ее правдивости стало совсем гадко. Прекрасно рассуждать о преимуществах прогресса для женщин и заботе об их целомудрии, но что происходит с умами бесчисленных девственниц, которые никогда никем не станут, если будут в первую очередь стремиться, чтобы кто‐нибудь, не дай бог, не счел их недостаточно респектабельными? И хотя Рут, как и Этель, была далека от понимания причин, она так же являлась несчастной жертвой следствий.

Ханна вздохнула и подняла взгляд на девочку, смотревшую почти с испугом, за которым таилось жгучее любопытство, права ли она была, избрав тактику самоуничижения, и принесло ли это нужные ей плоды.

На следующий день в гостиной разожгли камин, и в доме витало ощущение праздника. Роберт Кордер уехал выступать на каком‐то собрании за пределами Рэдстоу и собирался там заночевать, и Ханна приготовила ужин из необычных блюд, которые в рядовые дни они не могли себе позволить, потому что преподобный любил плотно поесть и предпочитал тяжелую, сытную пищу. Семье хватило совести оценить старания экономки: Этель предпринимала попытки – довольно, впрочем, жалкие – сделать вид, что не держит зла на Уилфрида и мисс Моул, Рут откровенно наслаждалась вкусной едой, Уилфрид воздерживался от лести и поддразниваний, и Ханна сказала самой себе, что получилась неплохая имитация временно счастливого семейства.

Когда с ужином было покончено, Рут осталась в столовой делать уроки, как она и мечтала, в тишине и покое, но Ханна задержалась, чтобы поправить огонь в камине и взять вещи, которые собиралась починить, что стало для нее ежевечерним занятием.

– Ну теперь‐то ты всем довольна, правда? – весело спросила она.

Обеспокоенное личико Рут стало еще напряженнее.

– Я не говорила, что хочу остаться одна, – возразила она, и Ханна поняла, что кажущаяся угрюмость девочки вызвана лишь сильной застенчивостью, – я просто хотела тишины. Вы сидите так тихо. Не как Этель. А она будет счастливее наедине с Уилфридом.

– Ну, а я предпочту остаться здесь, – сказала Ханна, и ни одна больше не произнесла ни слова, пока Рут не отодвинула книжки и не сообщила, что идет спать.

– Спокойной ночи, – кивнула ей мисс Моул с прохладной улыбкой.

Рут наклонилась к огню, чтобы погреть руки, и, судорожно вздохнув напоследок, вышла из столовой.

– Я еще завоюю это дитя, – пробормотала Ханна самой себе.

Посреди ночи она вдруг резко проснулась от очередной вариации на тему сна, который посещал ее чаще всего. Сцена всегда была одной и той же: Ханна находилась у себя в коттедже или где‐то поблизости, в одной из комнат с низкими потолками или в саду, и либо испытывала безграничное счастье, либо была сбита с толку, либо переживала огромное горе, и сегодня ночью в сюжете преобладали неприятности. Ханна еще подумала, что ее разбудила испытанная во сне боль или собственный плач, но, лежа и пытаясь успокоиться, она услышала какие‐то шорохи в коридоре и скрип дверной ручки.

– Кто здесь? – спросила Ханна дрожащим голосом, все еще находясь под влиянием сна.

– Это всего лишь я, мисс Моул. Мне показалось, я слышала странный шум.

Ханна пошарила в темноте, ища спички, и зажгла свечу у кровати. Рут стояла в дверях в одной ночной рубашке, босиком, и в зыбком свете казалась маленьким привидением с испуганными глазами.

Ханна стремглав выскочила из постели.

– Быстро сюда! – прикрикнула она, после чего завернула Рут в одеяло, а сама надела халат. – Что там? – живо спросила она. – Грабители?

– Не знаю, – стуча зубами, ответила девочка. – Я спала.

– Вот как! Я тоже.

– Мне что‐то снилось, и… наверное, это глупо, но мне не нравится спать в гардеробной. Там и так не слишком уютно, даже когда папа находится в соседней комнате, но сегодня, когда он в отъезде, гардеробная казалась такой пустой… или, наоборот, казалось, будто там кто‐то есть. А я не могла найти спички, чтобы зажечь газовый рожок, и мне послышалось, будто кто‐то ходит, и тогда я побежала наверх. Простите, мисс Моул.

– Тебе не за что извиняться, – заявила Ханна, состроив смешную гримаску и присаживаясь на кровать. – Если это грабители, предлагаю остаться здесь. Нет смысла вмешиваться, станет только хуже. Давай дадим им несколько минут, пусть закончат свои дела, а когда я решу, что они ушли, то спущусь и проверю.

Рут засмеялась, и Ханна впервые услышала ее искренний смех.

– Вряд ли там грабители, – заметила девочка. – Разве их заинтересует дом вроде нашего? Но я не хочу возвращаться в гардеробную, мисс Моул!

– И не надо: поспишь здесь, а я пойду туда. Ты же не против поспать на моем белье? А я посплю на твоем. Здесь ты почувствуешь себя счастливее, правда же? Будешь рассматривать кораблик на каминной полке и потихоньку заснешь.

Рут кивнула.

– А откуда у вас этот кораблик?

– Он стоял на камине в моем старом доме в деревне. Как‐нибудь я тебе об этом расскажу.

– А где именно в деревне?

– За холмами, недалеко отсюда. – Ханна помолчала минуту или две, глядя в пол. – Что ж, думаю, они уже ушли, – заключила она. – Спокойной ночи. Обещай, что постараешься уснуть.

– А вам разве не будет страшно?

– Нисколько. Как‐то раз я встретила грабителя, и он мне понравился. И об этом я тоже тебе расскажу, но лучше днем. А сейчас мне придется задуть свечу, хорошо?

– Хорошо, я не против. Мисс Моул, – в темноте признание далось девочке легче, – скорее всего, не было никаких грабителей.

– Конечно. Тебе просто приснился плохой сон. И мне тоже. Я рада, что ты меня разбудила. А завтра я куплю ночники. Потому что спичек никогда нет под рукой, когда они нужны.

– И еще они гаснут, когда торопишься. И, мисс Моул, – эта просьба далась куда тяжелее, – вы ведь никому об этом не расскажете, правда?

– Непременно расскажу! – пригрозила Ханна с шутливой серьезностью. – Завтра же первым делом с утра сообщу Дорис, потом твоей сестре и кузену, ну и отцу, конечно, но это уже когда он вернется домой.

Рут снова рассмеялась тихим призрачным смехом, и Ханна, спускаясь по темной лестнице, с триумфом сказала себе: «Теперь‐то я завоевала ее!», но к триумфу примешивалось легкое беспокойство. Уж она‐то знала о сковывающей природе привязанности.

Глава 10

Увидев эту парочку за завтраком на следующее утро, никто бы не догадался, что их отношения изменились. Рут отличалась стеснительностью, а Ханна – хитростью, и обе были чересчур осторожны, чтобы вести себя иначе, чем раньше. Мисс Моул не хотела лишний раз подчеркивать, что победила. Враг скоро капитулирует на ее условиях, так зачем усиливать ревность Этель? По мнению последней, Уилфрид нес откровенную чепуху, когда намекал, будто мисс Моул – самая очаровательная женщина на свете, но в его чепухе обычно оказывалось достаточно правды, которая могла и больно жалить, и утешать, и бедняжка Этель, не умеющая скрывать свои чувства, была обижена и озадачена. Чем эта женщина могла его очаровать? – казалось, безмолвно вопрошает она, переводя взгляд с мисс Моул на Уилфрида. Девушке в ее двадцать три Ханна представлялась почти старухой, давно шагнувшей за черту возраста, когда можно считаться привлекательной. Экономка даже не была хорошенькой, но Уилфрид, находясь рядом, всегда наблюдал за ней. Дочке проповедника нравилась мисс Моул – и нравилась бы еще больше, если бы та совсем не нравилась Уилфриду. Однако же Ханна дарила чувство безопасности: если вдруг коттедж загорится или кто‐то из домочадцев заболеет, мисс Моул сразу подскажет, что делать. С ее появлением жизнь стала намного комфортнее. Этель была благодарна, что экономка освободила ее от утомительного планирования завтраков, обедов и ужинов и попыток заставить Дорис выполнять свои обязанности по дому, но при этом не испортить отношения со служанкой в миссии, чтобы та не жаловалась другим членам девичьего клуба на строгую работодательницу. Существовало множество причин, по которым Этель была отвратительной домохозяйкой, и столько же – почему мисс Моул казалась идеальной в этой роли. В сорок лет все отвлекающие желания, амбиции, надежды и разочарования должны были пройти, оставив ум спокойным и удовлетворенным повседневными делами – состояние, которому Этель иногда завидовала, однако чаще она все же жалела мисс Моул и старалась верить, что комплименты Уилфрида в адрес экономки – его новый способ привлечь к себе внимание самой Этель.

Естественно, никто не видел мисс Моул, когда она находилась одна в своей голубятне, и никто не был посвящен в ее сны и грезы наяву. Новые подопечные были слишком молоды и слишком поглощены собой, чтобы понять, что жизнь экономки так же важна для нее, как их жизнь важна для них, и что у мисс Моул не меньше возможностей для приключений и романтики, что для нее принять настоящее за образец будущего означает смерть. Ею двигала надежда, а не недовольство, а то, что Этель принимала за смирение, свойственное среднему возрасту, являлось умением создать драму из банальностей. В обители проповедника собралось маленькое общество, само по себе довольно заурядное, но представляющее любое общество в миниатюре, с теми же интригами внутри и теми же грозящими извне опасностями. Его признанным главой был Роберт Кордер, который, в силу уверенности в себе и своем положении, не подозревал, что подвергается критике со стороны возможного преемника и что его подданные могут взбунтоваться. В одном из своих публичных выступлений или в проповеди он описал бы дом таким, каким его видела Ханна: как маленькое сообщество, в котором сила личностей посрамляет теории поведения, а гибкость преобладает над жесткостью; он сказал бы, что нет жизни без перемен и борьбы, и, разворачивая метафору (Ханна обожала сочинять за него проповеди!), уподобил бы молодых людей растениям, которым нужно давать простор и воздух, а старших – мудрым садовникам, которые не ограничивают юный рост и не подрезают побеги, пока те достаточно не окрепнут. Преподобный не сомневался бы в своих словах и верил, что следует собственным советам, но у себя дома держал саженцы в тесных горшках и полагал, будто им там удобно. Довольно и того, что отец дал им хорошую почву, а процветание является привилегией и долгом молодых ростков. Время от времени мистер Кордер бросал на них взгляд, убеждался, что они на том месте, куда он их поставил, и принимал подчинение за удовлетворение, а нахождение поблизости – за доброе отношение. Несомненно, он хотел, чтобы дети росли, в этом Ханна отдавала ему должное, но возмутился бы любым отклонением от формы, которая ему нравилась. Пусть он и не размахивал садовыми ножницами открыто, все знали, что они у него в кармане. Существовал общий заговор, чтобы держать детей в рамках, и вся борьба молодежи велась в подполье. Преподобный был занятым человеком и не стал бы искать того, что скрыто.

Чужие люди, как обычно, знали о его семье больше, чем он сам, и однажды вечером, когда все садились ужинать, мистер Кордер занял свое место за столом с выражением лица, предвещающим неприятности. Обычно проповедник старался выдать гнев за вселенскую скорбь, и от этого взгляд у него делался требовательным и угрожал стать кислым, а поскольку безопаснее было упредить взрыв, чем потом сидеть в ошеломленном молчании, Этель с тревогой спросила, хорошо ли отец себя чувствует.

– Если бы я плохо себя чувствовал, надеюсь, мне удалось бы это скрыть. Случилась неприятность, которая меня расстроила. Даже две.

– Дело в собрании комитета по образованию, да? – уточнила Этель.

– Именно, – ответил мистер Кордер и холодно посмотрел на Уилфрида: – Я хочу побеседовать с тобой после ужина. Но, как будто одного несчастья мало, по пути домой я встретил Сэмюэла Бленкинсопа. Я не видел его со времени ужасно нудного доклада о Чарльзе Лэме, и надо сказать, мистеру Бленкинсопу хватило совести выглядеть пристыженным. – Преподобный обвел взглядом стол, ожидая реплики, но никто не рискнул задать вопрос или как‐то прокомментировать его слова. Спросить, из-за чего мистер Бленкинсоп выглядел пристыженным, означало расписаться в собственной глупости; сделать любое замечание в такой неподходящий момент, когда над хорошенькой головой Уилфрида нависла неясная опасность, казалось бы неуместным; однако молчание воспринималось как брошенный вызов, и если молодежи могла послышаться в голосе экономки любезная попытка спасти положение, сама Ханна знала, что ею двигало только безудержное любопытство.

– Вы считаете, – произнесла она, – что ему было стыдно за свой доклад? Он старался забыть о провале, но увидел вас, и его обуял ужас. Мне знакомо это чувство.

– Ничего подобного я не имел в виду, мисс Моул. – Хозяин замолчал и уставился на особу, выдавшую поразительно неуместную речь, взглядом одновременно испытующим и подавляющим дальнейшие попытки заговорить. – К несчастью, ему есть чего стыдиться помимо доклада.

Ханна, на ходу подправляя отношение к невозмутимому молодому соседу, любителю решать шахматные задачи в тиши своей гостиной, не успела прикусить язык и выпалила недоверчиво, но с надеждой в голосе:

– Неужели он ограбил банк?

Она тут же ощутила ужас, разлившийся в атмосфере столовой словно туман, искажающий очертания привычных вещей. Уилфрид украдкой вытянул из рукава носовой платок и принялся тщательно вытирать нос; Этель испуганно переводила взгляд с отца на мисс Моул, не зная, какой реакции ждать от батюшки, и не уверенная в намерениях экономки; легкая тень тревоги мелькнула на лице Рут и тут же исчезла. Всем было очевидно, что серьезным людям вроде мистера Кордера не задают фривольных вопросов, от которых веет легкомыслием, неуместным ни в поведении мисс Моул, ни в ситуации в целом, поэтому экономке лишь оставалось состроить глупо-вопросительный вид и ждать.

Вселенская скорбь мистера Кордера мгновенно обернулась изумленной злостью:

– Если вы пытались пошутить, мисс Моул, то уверяю вас, вышло не смешно!

– Что вы, нет конечно! – протестующе воскликнула Ханна. – Но… – Теперь, когда хозяин открыто напал на нее, она имела право нанести ответный удар и, с бульканьем подавив смешок, закончила: – …Если бы ограбил, было бы смешно.

– Мисс Моул! – возмущенно ахнула Этель.

– Это не в его характере, – пояснила мисс Моул, вздернув подбородок.

– Так вы знакомы с мистером Бленкинсопом? – медленно произнес мистер Кордер, словно напал на след преступления.

– Я виделась с ним… – начала мисс Моул, но преподобный перебил с предательской резкостью:

– Не в храме!

Только гордость удержала мистера Кордера от того, чтобы задать вопрос, на который Ханна не собиралась отвечать.

Да, мисс Моул слегка взбрыкнула и получила свою порцию веселья, хотя теперь опасалась, что Уилфриду из-за нее достанется. Пока в кабинете шла воспитательная беседа преподобного с племянником, Этель буравила экономку обиженным взглядом.

– Не стоило вам злить отца! – воскликнула она.

– Неужели? – спросила Ханна. Она протягивала ложку приторного солодового сиропа Рут и опасалась, что та из преданности отцу откажется его принимать. Однако, к ее облегчению, девочка послушно открыла рот. – Умничка, – похвалила мисс Моул. – Я-то всегда выплевывала этот сироп. На меня извели не одну дюжину бутылочек, но я так и не проглотила ни капли. Наберу в рот – и бежать.

– Если Уилфрид поссорится с отцом, его отошлют домой, – горевала Этель, – а там он несчастлив. Мать совсем его не понимает.

– Она вообще никого и ничего не понимает, кроме молитвенных собраний.

– Рут! Нельзя же быть такой невоспитанной.

– А мне все равно. Она противная старуха, от которой воняет камфорой. Все папины родственники просто ужасны, один дядя Джим приличный.

Замечание сестры направило мысли Этель в другую сторону.

– Вот было бы чудесно, если бы он приехал на Рождество! – воскликнула она, но Рут не разделяла ее восторгов, поэтому Этель продолжила мерить шагами столовую в напряженном ожидании.

Уилфрид, однако, вернулся бодр и весел.

– Все в порядке! – заявил он. – Нет ничего хуже праздности. Даже ложь не так страшна. Чертовски неловко, конечно, что дядя состоит в стольких комитетах. Он встретил еще и ректора, а не только мистера Бленкинсопа. И кстати, что натворил старина Сэмюэл? А вы, Мона Лиза, были бестактны, но забавны.

– Неужели? – спросила Ханна. – А мне показался забавным сам мистер Бленкинсоп, который взломал замки и сбежал с мешками денег…

– Но он этого не делал! – вскричала Этель. – Вам не следует так говорить.

– А если бы сделал, – торжественно парировала Ханна, – я была бы последней, кто обмолвился бы об этом хоть словом.

– И совершили бы роковую ошибку!

– Бедняжка Этель, – ласково сказал Уилфрид. – Не тебе скрещивать шпаги с Моной Лизой.

– Какие вы все злые! – взвизгнула девушка. – Вам лишь бы посмеяться, а отец расстроен! Вы же не знаете, как он себя чувствует, когда кто‐то покидает общину. Это как личное оскорбление!

– Ах да, – сочувственно кивнул Уилфрид, – конечно, дядюшка воспринимает это именно так, – и покосился на Ханну, которая из осторожности промолчала. – Значит, в этом и состоит вся вина старины Бленкинсопа? Да он счастливец! И все же жалок тот, чье сердце не знает радости, и глуп тот, кто не использует свои шансы. Лично меня посещение молельного дома развлекает. Обожаю послушать, как миссис Спенсер-Смит рассказывает всем, что приобрела шелковую нижнюю юбку, и шуршит ею в проходе, и наблюдать муки старины Эрнеста, собирающего лепты вдовиц; много раз я видел, как он умудрялся пронести блюдо для подаяний мимо, прежде чем они успевали опустить монетку. Мне нравится старина Эрнест.

– Мне они оба нравятся, – заявила Этель и, позабыв о своих обидах, добавила с жаром: – Интересно, они будут в этом году устраивать рождественский вечер?

– Если будут, я притворюсь, что свалилась с насморком, – пригрозила Рут. – Ненавижу их вечеринки.

– А меня долг обязывает провести праздники рядом с матерью. И если честно, я лучше посмотрю на ее причитания над рождественским пудингом и послушаю басни о дорогом отце и о том, как она мечтает, чтобы я походил на него, – а все мы знаем, что батюшка был немного негодяем, вот почему память о нем так дорога мне, – чем посещу одно из этих… вам, Мона Лиза, знакомо слово, которое я хотел бы употребить, но ладно: собраний.

– Мисс Моул тебе не поверит, – отрезала Этель. – Она знакома с миссис Спенсер-Смит.

– Но ни разу не была ни на одном из ее званых вечеров, – заметила Ханна. – Интересно, а вас она пригласит?

– Вряд ли, к тому же мне придется остаться дома и присматривать за Рут.

– Что намного приятнее, – пробормотал Уилфрид. – Что ж, я обещал начать жизнь с нового листа, этим и займусь у своего уютного газового камелька, так что прощайте! Но я все время забываю спросить: кто застилает мне постель?

– Я, – ответила Ханна.

– Тогда что случилось с моим матрасом?

– Утром он был на месте.

– На месте, но другой! Сплошные комки.

– Со временем все матрасы делаются комковатыми, – пожала плечами Ханна.

– Значит, мой свалялся в рекордно короткое время.

– Но он же новый, – возразила Этель. – В красно-оранжевом наматраснике, да, мисс Моул?

– В зеленом, – пояснила Ханна. – Красно-рыжий у меня.

– Тогда это не ваш, и вам следует поменяться!

– Предлагаешь отдать матрас с комками Моне Лизе? Да ты что!

– Я пойду и посмотрю оба, – заявила Этель.

– Но экономка теперь мисс Моул! – поспешно выкрикнула Рут.

– А купила матрас я. – И Этель вышла, звеня бусами.

– Она сорвет простыни и забудет снова заправить постель! – воскликнул Уилфрид и выбежал за ней.

– Это вы их поменяли? – спросила Рут, и Ханна кивнула. – Так я и думала! – хихикнула девочка.

Глава 11

При желании Ханна нашла бы множество причин и оправданий причудам характера мистера Кордера, как находила их для Рут и Этель. Сам Роберт Кордер оправданий не искал: в своих трудностях он винил других людей, и ему даже в голову не приходило, что основной его бедой было слишком позднее появление на свет. Родись преподобный тридцатью или сорока годами ранее, он был бы намного счастливее. Тогда ему не приходилось бы идти на умственные компромиссы, которые сбивали с толку; он был бы твердо уверен в непогрешимости своего вероучения, а его авторитет как служителя церкви не подвергался бы сомнению. Жизнью было бы проще управлять, а следовательно, и жить стало бы проще. Само знание, что непогрешимость книги, человека или веры все больше отрицается, давило со страшной силой, вынуждая склониться или сломаться, и отнимало всю сладость положения проповедника. Однако, будучи человеком кипучей энергии, а отнюдь не мыслителем, мистер Кордер чувствовал себя обязанным создавать видимость, будто он идет в ногу с современной мыслью, в то время как его ум лишь возмущался. На самом же деле преподобный даже не прилагал усилий, чтобы понять нынешнюю реальность. В те дни, когда сомневаться и задавать вопросы считалось дурным тоном, если не грехом, подобная должность давала бы мистеру Кордеру все, чего он хотел: лесть и поклонение, непоколебимость ума, прочность общественного положения и целую армию верных последователей, мужчин и юношей, которую преподобный всегда мечтал возглавить. Уверенность в себе, физическая сила и мужественная внешность – все было при нем, но ныне его армия состояла из горстки старых солдат, подозрительно относящихся к переменам, да зеленых новобранцев, и об этом разочаровании, намекающем на провал учения в целом и самого Роберта Кордера как лидера, и напомнила преподобному случайная встреча с мистером Бленкинсопом. Те прихожане, кто сохранял прежнюю простоту нравов и для кого проповедник являлся наместником Бога на земле, занимали низшее положение, и мистер Кордер это знал. Бо́льшая часть паствы стояла ниже его во всех смыслах, что служило ему утешением, но были среди них и равные по способностям, если не по положению, и вот они‐то и воспринимали новые идеи слишком быстро, на вкус преподобного Роберта, который предпочитал сам указывать путь – а иначе прихожане воспринимали бы Евангелие буквально, что слишком непрактично. Не будь миссис Спенсер-Смит здравомыслящей женщиной, ее муж раздал бы все имущество беднякам, не рассуждая, заслуживают они того или нет. К счастью, по части оценки заслуг оба – и миссис Спенсер-Смит, и сам преподобный – были единодушны, подтверждением чему служили роскошное кресло в кабинете мистера Кордера и сын в Оксфорде. Однако не существует союза, который временами не вызывал бы раздражения, и гордость, с которой проповедник между делом упоминал об учебе сына в Оксфорде, уравновешивалась досадой на то, что Говарду досталась привилегия, которую его отец упустил, но которой смог бы распорядиться с большей пользой. Несомненно, что часть жизни сына оставалась для Роберта Кордера неизвестным миром, и хотя это не удерживало отца от критики и нравоучений, однако ставило в невыгодное положение, за которое преподобный винил свою благодетельницу и тонко наказывал Говарда.

А теперь беспокойство миссис Спенсер-Смит о благополучии семьи проповедника добавило в число домочадцев мисс Моул.

Роберт Кордер нахмурил брови, но тут же вздохнул, глядя на фотографию на столе в красивой рамке: еще один подарок миссис Спенсер-Смит. Преподобному не нравилось это изображение жены. Он предпочитал ему маленькое фото на камине в спальне, где черты лица супруги над крахмальным воротничком и галстуком казались мягче, а глаза с надеждой смотрели на мужа из-под полей соломенной шляпки, модной во времена их юности. Этот портрет доказывал, что Роберт – именно тот мужчина, каким себя считает, в то время как фотография в кабинете, сделанная намного позже, искажала выражение лица из-за увеличения, на котором настояла миссис Спенсер-Смит. Преподобного злило, что люди, не знавшие его жену, могли вообразить, будто этот слегка насмешливый и терпеливый взгляд был ей присущ. Например, у мисс Моул, что далеко ходить, могло сложиться ложное впечатление, если она вообще способна анализировать увиденное; насчет этого мнение мистера Кордера еще колебалось. Вне своей привычной сферы экономка казалась глупой. Сегодня вечером она повела себя с нелепым легкомыслием – или то была простая бестактность? – но, как ни смешно, преподобного обеспокоило замечание, что ограбление банка не в характере Сэмюэла Бленкинсопа. Невероятно, чтобы та мисс Моул, какой хозяин считал ее, произнесла такие слова, однако они прозвучали с твердостью и уверенностью, которые вроде были, если воспользоваться выражением экономки, «не в ее характере».

Мистер Кордер вернулся к письмам на столе. Он явно тратил время впустую, размышляя над происшествием, на которое, не расстрой его безделье Уилфрида и дезертирство Бленкинсопа, не обратил бы внимания. Несомненно, он и в своих представлениях о женщинах старался шагать в ногу со временем и пришел бы в ужас, если бы ему отказали в способности распознать умную или некрасивую женщину. Умные женщины бросали ему вызов, предлагая бой, из которого преподобный мог и не выйти победителем, а некрасивые вызывали лишь первобытный антагонизм: не умея угодить мужскому вкусу, такие женщины фактически отказывались от своего пола и оскорбляли инстинкты, которые мистер Кордер изо всех сил старался игнорировать.

Ответы на письма вскоре были написаны. Преподобный мог бы подготовить и проповедь, но был не в настроении. В памяти крутился разговор с ректором, а беседа с Уилфридом не принесла ожидаемого удовлетворения. Племянник, даже будучи внешне покорным, демонстрировал насмешливое превосходство, которое не удавалось ухватить, а потому и разобраться с ним. Сэмюэл же был чрезвычайно вежлив, но неразговорчив в ответ на лишь наполовину шутливые упреки мистера Кордера. Сегодня молодые люди не выказывают удовольствия, когда с ними общаются на равных: они этого ожидают. Да и в конце концов, поразмыслив, пришел к выводу мистер Кордер, Бленкинсопу, пожалуй, уже далеко за тридцать. Возможно, тут нужен другой подход, решил он, но у проповедника не было желания становиться чьей‐то совестью. Свой долг в виде напоминания он выполнил, но он ведь не торговец, завлекающий покупателей, а потому его мысли снова вернулись к Уилфриду, сыну сестры. Сестра вышла замуж против воли отца, и брак оказался неудачным, однако сестрица унаследовала на удивление неплохую прибыль от отцовской мастерской по пошиву штор. Кордер-старший был против вступления сына в священство: мелкому торговцу это казалось дорогостоящим делом, в которое нужно вкладывать деньги годами, не получая взамен никакой прибыли, поэтому Роберт, упрямый не меньше сестры, сам оплачивал свое обучение упорным трудом, а иногда и своевременной помощью добрых нонконформистов, которых привлекал красивый и энергичный молодой человек. Роберт Кордер считал свой бунт, в отличие от бунта сестры, оправданным благодаря целям и результатам, хотя отец так и не нашел в себе великодушия их признать; в то время как сестру, всего лишь следовавшую своим склонностям, родитель вознаградил положением, при котором та могла платить брату, чтобы Роберт заботился о ее сыне. В раздражении, что не может себе позволить выгнать Уилфрида и лишиться денег, преподобный шагал из угла в угол, поглядывая на часы. Рут, должно быть, забыла пожелать отцу спокойной ночи. Терзаемый обидой на любимую дочь и злостью на Уилфрида, Бленкинсопа и мисс Моул, мистер Кордер не мог успокоиться, чтобы заняться чтением или письмом, поэтому Ханна, пунктуально явившаяся с чайным подносом, застала хозяина праздно стоящим перед камином, сунув руки в карманы.

– Как всегда, точны, – сказал он с фальшивой сердечностью.

– Стараюсь, – скромно ответила Ханна, поставив поднос. – Но что за жалкий огонь, он же почти погас! – Она опустилась на колени, чтобы подбросить угля в камин. – Мужчины, – сказала она будто самой себе, орудуя кочергой и щипцами, – нежные создания, которые мерзнут сильнее женщин, но я пока не встретила ни одного, кто мог бы поддержать огонь в очаге. Наверное, этому есть какая‐то причина.

– Возможно, нам приходится думать о других вещах.

– Надеюсь, что так, – легко отозвалась Ханна.

Преподобный хотел бы пренебречь ее ремаркой – он не собирался создавать прецедент из этого разговора, – но не мог оставить за экономкой последнее слово.

– И потом, мы платим за уголь, – напомнил он.

Все еще стоя на коленях, она обернулась и взглянула на него, и поскольку при таком ракурсе проповеднику почудилась насмешка в лице мисс Моул, он веско продолжил:

– В нашем доме привыкли к экономии. Я заметил, что по неизвестной причине в спальне Рут появился ночник. – Он обрадовался, обнаружив наконец конкретную вину и повод придраться. – Мне кажется, это лишнее баловство и расточительство. Я не понимаю такого нововведения. Она прекрасно засыпала в темноте.

– Да, – тихо сказала Ханна. – И просыпалась тоже.

– И просыпалась, естественно.

– Что не идет ей на пользу, – решительно заявила мисс Моул.

Преподобному надоело фамильярное обращение с его каминным ковриком.

– Вы не присядете? – спросил он. – Думаю, нам стоит обсудить этот вопрос.

– Только сначала подмету перед камином, – откликнулась она, и мистер Кордер подумал: до чего же странно, что ни одна женщина не в состоянии полностью сосредоточить внимание на чем‐то одном.

Но, как выяснилось, в процессе уборки мисс Моул размышляла, потому что, закончив и сев на стул, она сразу сказала:

– Вы назначили меня ответственной за домашние расходы. Если я не выхожу за рамки бюджета, как и было до сих пор, вряд ли справедливо критиковать меня в мелочах.

– Речь на самом деле не о деньгах, мисс Моул, – досадливо поморщился хозяин дома, – а о воспитании. Не хотелось бы поощрять в Рут нервозность. Я надеялся, девочка это перерастет. Раньше, когда… когда ее мать была жива, Рут часто прибегала к нам в спальню среди ночи, будила нас и твердила, что ей страшно. Чего она боится?

– Может, медведей, – задумчиво предположила мисс Моул. – Когда я была маленькой, меня преследовал медведь, очень настойчивый и изобретательный. От него невозможно было скрыться. Он мог взбираться по отвесным стенам, отпирать любые замки. Не стоит докапываться до разумных причин явлений, в которых нет места рациональному, – например, страхов.

– О, так вы изучаете психологию?

Ханна пропустила колкость мимо ушей.

– Страха медведей, – тихо продолжила она, глядя в огонь. – Или волков. Какое‐то время я была уверена, что волк схватит меня, прежде чем за мной захлопнется дверь спальни, если на лестнице я не наступлю на определенную ступеньку. С волком я наполовину притворялась, а вот медведь был настоящий.

– Но, мисс Моул, это смешно! Вы же не хотите сказать, что Рут верит, будто у нее в спальне водятся дикие звери!

– Посреди ночи? Да я сама в такое поверю. И Рут еще маленькая… но при этом слишком взрослая для своих лет. – Она посмотрела на хозяина. – А как насчет привидений?

– Привидений? – фыркнул Роберт Кордер. – По-моему, уж лучше медведи.

– Вот и девочка так думает. – Ханна встала со стула. – Медведи или привидения, ночник не даст им добраться до нее.

– Меня это не устраивает, – отчеканил преподобный. Мисс Моул слишком многое принимает как должное. – К тому же Рут знает, что я рядом.

Ханна опустила сплетенные руки и вздернула плечи.

– Вы в доме хозяин, – отметила она, и мистер Кордер подумал: а вот это было излишне. – Но прошу вас, – и Ханна снова сцепила руки перед грудью, – не отбирайте у дочери ночник. Не надо. Рут не слишком сильная девочка, но я готова за ней присмотреть.

– Именно для этого в числе прочего вас и наняли.

– Так дайте мне шанс! – И экономка улыбнулась – как ни странно, впервые за весь разговор.

– Я подумаю, – буркнул проповедник, отворачиваясь к чайному подносу.

– Спасибо, – тихо сказала мисс Мойл, и он с досадой подумал: за что? И не было ли в ее тоне скрытой иронии?

Он сидел, помешивая чай, и обдумывал странный разговор, выискивая замаскированные уколы со стороны собеседницы. Слишком уж она разошлась, рассказывая о своем детстве. Видимо, теперь чувствует себя увереннее, предположил мистер Кордер, и вполне может оказаться невыносимой болтуньей, если ее поощрять. Намеки на то, что экономка лучше отца понимает Рут, неимоверно раздражали. Но насчет слабости Рут не поспоришь: малышка легко простужается, как и ее мать. Он, конечно, все обдумает, сказал себе преподобный, догадываясь впрочем, что мисс Моул в любом случае поступит по-своему. Нельзя рисковать тем, что обвинят его, если ребенок пострадает; экономка вполне может оказаться права. Миссис Спенсер-Смит упоминала о ее опыте. Пока же мистер Кордер был озадачен мисс Моул и жалел, что упомянул о деньгах. Скупость никогда не входила в число его пороков, и было несправедливо по отношению к нему самому – результат неудачного дня! – что из его речей сложилось такое впечатление.

Глава 12

Дверь в комнату Рут была открыта, когда Ханна поднималась к себе, но свет не горел. Неужели мистер Кордер задул ночник в качестве воспитательной меры? Мисс Моул была готова сбежать вниз и отругать его, как вдруг ее остановил свистящий шепот:

– Я уже легла в кровать. – Рут помедлила. – Но не нашла на столе спичек и не смогла зажечь ночник, и тогда подумала, что подожду, пока вы пойдете наверх.

– Если ты вставала с кровати, чтобы открыть дверь, почему заодно не взяла спички?

– А дверь была не закрыта, – сообщила Рут.

– Ясно, – сказала Ханна. Ее восхитила стратегия девочки и ее ловкие объяснения, поэтому, зажигая лампу, экономка еле сумела скрыть подергивание губ, норовивших растянуться в довольную улыбку. – Но на будущее, – строго предупредила она, – я сама буду зажигать ночник, когда ты ложишься спать.

– Лучше на десять минут позже. Тогда вы могли бы и газ заодно привернуть. Я не люблю его выключать. Приходится вставать и проверять, все ли я правильно сделала. Несколько раз. А у вас было так же?

– У нас в доме не было газа. Внизу лампы, наверху свечи. А в лунные ночи я и свечу не зажигала. В деревне не закрывают окно спальни шторами, и госпожа Луна может заглянуть в комнату, если захочет. Мне нравилось следить, как она влачит свои юбки над верхушками деревьев. И когда она проплывала мимо, вслед ей ухали совы. – Ханна поправила одеяло на худеньком тельце затихшей Рут. – Спи. Спокойной ночи.

– Пожалуйста, мисс Моул, закройте на минутку дверь! – торопливо попросила девочка.

Ханна повиновалась и, вернувшись к кровати, вознесла благодарность за ночи своего детства, проведенные в голой спальне с покатой крышей и открытым окном, безо всех этих кружевных занавесочек и венецианских штор. Ей даже стало жалко Рут, которая медленно проговорила:

– А я вот никогда не слышала, как кричит сова.

– Боюсь, на Бересфорд-роуд совы не живут.

– Да, их здесь нет. – Девочка помялась, глядя на Ханну, будто хотела о чем‐то спросить, но заговорила совсем о другом: – А вы ездите к себе домой на праздники?

– Это больше не мой дом. Ферму продали, когда умерли отец с матерью, двадцать лет назад.

– Двадцать лет! Но тогда, – малышка закрыла глаза и наморщила лобик, – вы, наверное, давно с этим свыклись.

Ханна поняла, что Рут думает о смерти и о своей маме. Вот и ответ на вопрос, который экономка не могла задать Роберту Кордеру. Горло болезненно сжалось, и она позавидовала любви Рут, явно ничем не омраченной. Память о такой любви следовало лелеять, но Ханне Моул было отказано в этом.

Она глубоко вздохнула.

– Не думаю, что привыкнуть к чему‐то – лучший способ справиться с потерей. – И продолжила, не столько для Рут, сколько для себя самой: – Ведь так мы обесцениваем чувства и память. А ими нужно пользоваться как можно чаще. – И повеселевшим голосом добавила: – К тому же я потеряла не всё: у меня остался крошечный кусочек фермы, небольшой коттедж с фруктовым садом. Я была не в силах расстаться с домом окончательно, однако после того, как все долги были выплачены, на большее средств не хватило.

– Тогда в отпуске вы сможете поехать туда и снова послушать сов!

– Нет, увы, не могу, – покачала головой Ханна.

– Почему?

– Коттедж сдается.

– О, ясно. Жаль. Но зато вы получаете деньги.

– Да, такова была идея.

Рут жалостно вздохнула:

– Как бы я хотела послушать уханье сов, мисс Моул… – И запнулась, но Ханна уже выучила: если Рут внезапно умолкает, за этим непременно что‐то последует. – Вы любите попугаев? Я их ненавижу.

– В тебе слишком много ненависти, дитя. Чем тебе не угодили попугаи? Их тоже создал Бог, как и всех остальных.

– Бог создал и мистера Самсона. Когда вы жили в деревне, у вас ведь не было соседей, правда?

– Коровы, овцы, лошади, свиньи, совы…

– Но не попугай и не мистер Самсон! Лучше бы кто‐нибудь другой жил по соседству. Мистер Самсон, едва меня увидев, всегда пытается со мной заговорить через изгородь в садике позади дома. Один раз звал зайти к нему: мол, у него есть для меня котенок. Так что пришлось сказать, что я не люблю котят, хотя, по правде, мисс Моул, я их обожаю! Но сосед меня пугает, иногда даже снится ночью. А раньше я считала… в общем, если обсудить с кем‐то неприятности, они меньше тревожат.

– И давно тебя беспокоит мистер Самсон?

– О, с тех самых пор, как он предлагал котенка… года два, наверное.

– Бедный старый джентльмен, – заметила Ханна.

– Я считаю, что он старое чудовище!

– Ну вот, опять! Что‐то еще было, кроме случая с котятами?

– Много чего, – буркнула девочка.

– Что ж, как‐нибудь расскажешь, послушаю для разнообразия. Но смею заметить, что мистер Самсон тоже одинок.

– Тоже? – задохнулась Рут.

– Да. Как я, – отрезала Ханна. – Спокойной ночи.

Ответ явно поразил малолетнюю эгоистку, да и уход со сцены вышел удачным, удовлетворенно подумала Ханна. Рут не повредит узнать, что другие люди, даже взрослые и старики, которые со стороны кажутся такими уверенными в себе, могут страдать не меньше юнцов; Ханна в принципе сомневалась, что к настоящему моменту хоть кто‐то из домочадцев разок подумал о самой мисс Моул вне связи с собственной персоной. Ее личные комфорт и счастье, за которые семья вроде как несла ответственность, либо предполагались по умолчанию, либо игнорировались. Было нетрудно убедиться, что Роберт Кордер почитает любого обитателя своего дома счастливцем, но даже для Уилфрида, такого же чужака, как и она, мисс Моул оставалась лишь зеркалом, в котором тот рассматривал свое отражение, а растущее любопытство Рут объяснялось детской любовью к интересным рассказам. Подобное отсутствие внимания не слишком льстило Ханне, но, как и все прочее, имело свои преимущества, утешала себя она, входя в темную спальню и направляясь к незашторенному окну.

Мисс Моул опустилась на колени, положила локти на подоконник и уперла подбородок в руки. Крыши зданий напротив влажно блестели от ливня, который низкие облака, гонимые бурей, сбросили на город, как балласт с кораблей, удирающих от погони, и напористый ветер щекотал желающие обмануться ноздри Ханны влажными запахами яблок и мха. Далеко на фоне темного неба, выше взбирающихся от доков Рэдстоу полей, она видела – или воображала, что видит, – возвышенность, за которой скрывались родные края. За этой преградой уютно расположилась родина с ее маленькими фермами и фруктовыми садами, с равнинами, прорезанными оврагами с зарослями ивняка по краям, и холмами, окружающими равнины. Родные места удовлетворяли две стороны натуры Ханны. Она любила домашний уют ферм и деревенских коттеджей, выкрашенных в белый и розовый, с большими садами и маленькими палисадниками, где валялись среди высокой травы пятнистые свиньи, словно вросшие в землю; но не меньше она любила изборожденные выступающими ребрами известняка холмы с плоскими, как вересковые пустоши, вершинами, где издалека вереск кажется почти черным; именно в смешении знакомого и неизведанного Ханна находила особое наслаждение. Два этих мира казались отдельными, но были одним целым: фермерские дворы и поля представляли собой лишь плоть на костях земли, и одно сердце билось и под серыми скалами, и под яблоневыми деревьями. Так и в груди Ханны билось сердце женщины, мечтающей о домашнем очаге, – и вольной искательницы приключений; той, что жаждала любви и связанных с ней обязательств, – и той, что боялась связать себя хоть чем‐то, даже отдаленно напоминающим договор.

Ее домашний очаг был там, за горой, но если когда‐нибудь Ханне доведется вновь сидеть у своего огня, она будет одна или в компании кошки или собаки. Десять лет прошло с тех пор, как она заходила в коттедж, да и снаружи после этого видела его только раз, когда прокралась, чтобы посмотреть на него украдкой сквозь ветки яблонь и убедиться, что дом существует не только в ее снах. Мисс Моул позаботилась о том, чтобы ничем не потревожить нанимателя (не дай бог, он подумал бы, что она явилась за арендной платой, которую он ни разу не платил), но убедилась, что ее владение стоит на прежнем месте: все тот же маленький коттедж с гладким фасадом, остро нуждающимся в свежем слое розовой краски, со шлейфом ярко-синего дыма на фоне холодного серого неба. Это было пять лет назад, и с тех пор могло случиться что угодно. Ханну терзало, что о доме никто не заботится, что он, возможно, давно пустует. Жестоко было игнорировать проблему и абсурдно владеть собственностью, о которой гордость запрещает навести справки, но мисс Моул вела себя безрассудно по отношению к будущему, в котором может понадобиться собственное жилье, зато искренне считала себя дурой и полагала, что должна расплатиться за собственную дурость сполна.

Даже в той безумной истории была своя прелесть, и Ханна помнила и драгоценные минуты нежности, и глупое безрассудство в их неразрывном единстве, без малейшего чувства несовместимости. Всю жизнь – да и любую человеческую личность – можно было уподобить тому эпизоду, ведь самые горькие сожаления всегда проистекают из невозможности принять несовершенство, даже зная, что любая история, жизнь или человек – это всегда сплав, который в силу некой духовной алхимии мы отчего‐то принимаем за чистое, беспримесное золото.

– Как обручальное кольцо, – иронически скривила губы Ханна.

Брызнувший дождь пресек ее воспоминания. Она перевела взгляд с размытой линии горизонта на огни Рэдстоу, мерцающие далеко внизу по левую руку, и подумала, что они напоминают походные огни бесчисленных разведчиков в чужой и опасной стране. Каждый старательно поддерживает свой костер, но если одного, как Ханну Моул, за границей светового круга ждет полное надежд приключение, то другого, например Рут, – лишь кромешная тьма, полная сбывшихся страхов.

Многообещающее приключение, даже здесь, в доме преподобного Кордера! Ханна была благодарна фортуне, которая, сделав ее прислугой, не забыла одарить способностью находить свободу и счастье в себе самой. А ведь мисс Моул могла быть кроткой, послушной и скучной как внешне, так и внутренне, или вечно недовольной и грубой! Ей повезло, думала она, стоя на коленях лицом к коттеджу, который между тем, возможно, превращался в руины, и спиной к узкой комнатке, в которой уместилось прочее ее имущество: чудесно, что главным ее достоянием является сила воображения, позволяющая видеть в городских огнях бивачные костры, а в себе – искательницу приключений. Ханна сомневалась, что сказала правду, жалуясь Рут на одиночество. Да, временами она чувствовала себя одинокой и усталой, иногда ее бросало в дрожь при мысли о бедной неприкаянной старости, но настроения приходят и уходят, а внутри ее худого тела по-прежнему обретается множество персонажей, всегда готовых составить компанию хозяйке. Да и богатый старый джентльмен все ближе!

Мысль о нем напомнила о мистере Самсоне, который предложил Рут взять котенка, но утаил эту информацию от Роберта Кордера. Похоже, у соседа вошло в привычку говорить с людьми поверх изгороди; ладно, дам ему еще один шанс, решила Ханна и, занятая своими фантазиями, быстро разделась. Возможно, он дурной старик, а возможно, богатый чудак, и если он так щедро раздает котят маленьким девочкам, сказала она себе в той вульгарной манере, которая всегда заставляла Лилию морщиться, то, возможно, с той же щедростью раздает деньги девочкам постарше.

– Даю честное слово, – произнесла она вслух, – что выйду замуж за первого, кто сделает мне предложение, кроме Роберта Кордера! – Она хихикнула, забираясь в постель, а потом еще больше развеселилась, вспомнив, что лежит на матрасе Уилфрида.

Да, прием бесчестный, но он не помешает ей крепко спать. Не первый трюк, который мисс Моул провернула в своей карьере, и не последний. Каждую неделю она брала три пенса из денег на хозяйство, чтобы положить их в блюдо для подаяний по воскресеньям, а еще так и осталась должна миссис Виддоуз ровно полтора пенни – цену катушки шелковых ниток. Но сколько задолжала Ханне сама миссис Виддоуз, если говорить о добром отношении? Да и с чего бы экономке платить за проповедь, если она может послушать преподобного Роберта Кордера бесплатно в любой день недели? Жесткие правила поведения прописаны для тех, кто не узна�ет моральных норм, даже если столкнется с ними нос к носу. Безнравственно заставлять того, кто трудится тяжелее всех в доме, спать на самом жестком матрасе; негоже экономке мистера Кордера позволять пронести мимо блюдо для пожертвований и не вложить свою лепту, но еще хуже ограбить на эту лепту бедняка, пусть и в своем лице. Ее вполне устраивало еженедельное пожертвование в три пенса, и она чувствовала себя в безопасности, потому что, стоит отдать должное Роберту Кордеру, в расходы он не вмешивался и проверять каждый счет не лез, поэтому и сегодняшний упрек хозяина Ханна списала на обычную вспыльчивость, а вот с Этель еще предстояло разбираться по поводу матраса.

Странно, что в мире, где боль представляется неизбежной, кто‐то еще беспокоится о матрасе! Да, боль неизбежна – не для Ханны, конечно, ведь она давно научилась себя защищать, но для всех остальных, или почти для всех: и для юной миссис Риддинг с загадочным выражением лица, и для Этель, обуреваемой подозрениями, и для Рут с ее страхами, и даже для мистера Бленкинсопа с его отчаянным желанием спокойной жизни.

Засыпая, она думала о мистере Бленкинсопе, держащем под мышками мешки золота.

Глава 13

Рут не умела мириться с несовершенством. Она видела его повсюду и находилась в состоянии перманентного бунта. Она замечала несовершенство в себе, отце, Этель, в доме и обстоятельствах жизни. Ничто, по мнению девочки, не было таким, как до́лжно. Потеря матери, впрочем, не подвергалась никакой критике. Это была катастрофа, которую невозможно выразить; Рут не причисляла ее ко множеству мелких, но постоянных мучений и не рассматривала как основную причину своего неудовлетворения. Беда была слишком огромна, не сравнима и не сопоставима ни с чем, она нагрянула извне и в каком‐то смысле так и оставалась снаружи, как холодная черная туча, окружившая тело, которая словно высосала из жизни все, что в ней было нежного, доброго и веселого.

Отец сказал Рут, что Бог ради своих благих целей забрал маму к себе, и хотя девочка неохотно доверяла Господним решениям, тут пришлось подчиниться. Никто, кроме Бога, не обладал силой достаточно великой, чтобы вызвать столь ужасную катастрофу, и Рут не удивило, что Бог захотел владеть мамой единолично. Эгоистичный поступок, но вполне естественный, и она терпеливо сносила потерю, потому что была беспомощна под ее гнетом. Рут восставала лишь против несовершенств, которые легко было бы устранить и причиной которых послужила вовсе не смерть матери. Возможно, с течением времени многие из них просто стали очевидными, а кое с чем девочка даже научилась справляться. Она была очень близка с матерью, и схожесть их образа мыслей лишь удваивала смущение, когда Рут сталкивалась с назидательностью и мелочностью отца или неблагоразумием Этель; жалость, которую оба они старательно прятали, ругая девочку, лишь подчеркивала эмоции, которые отец и сестра пытались скрыть: что они тоже страдают и хотят защитить друг друга. Возможно, Рут переносила бы скорбь более стойко, будь ее обидчики просто папой и сестрой, а не мамиными мужем и старшей дочерью. Стоило напряжению в жизни Рут ослабнуть с одной стороны, когда умерла мама, как с другой поводок натянулся туже. Теперь, когда больше не нужно было притворяться, когда она разучилась и любить, и смеяться – а знакомые миссис Кордер и даже ее муж были бы поражены, как часто та смешила Рут! – девочка могла полностью сосредоточиться на своих недовольствах.

У нее имелось представление об идеальном доме. Мать в этом доме напоминала бы ее маму, но отец был бы совершенно другим. Если уж ему так нужно посвятить себя религии, пусть бы он служил викарием в традиционной церкви, а сама церковь была бы старой, сумрачной и красивой, где люди не пожимают друг другу руки поверх спинок желтых скамей и не обсуждают вслух болезни и детей. Если им захочется поговорить о таких вещах, они сделают это вполголоса, в залитом солнцем церковном дворе, не нарушая торжественности службы и очарования, навеянного цветными витражами и резным камнем. Дом тоже был бы старым, с раскидистым кедром на лужайке и несколькими собаками, а внутри полным красивых и дорогих фамильных ценностей, портретов и старинного серебра, а предки сплошь были бы генералами, адмиралами флота и судьями. Сыновья семейства учились бы в государственных школах и университетах, и никому даже в голову не пришло бы упоминать об этом, а девочки были бы как на подбор красавицы в прелестных нарядах и крутили яркие любовные романы, вместо того чтобы глупо хихикать с молодыми людьми, как Этель, или дуться на всех, как сама Рут. В доме всегда царил бы порядок, а слуги выполняли работу бесшумно. Девочка колебалась между тем, чтобы отец больше походил на деревенского сквайра, а не викария, интересовался сельским хозяйством и любил спорт, – и вариантом, когда он был бы милым и добрым, со странноватым хобби, добавляющим ему трогательной рассеянности. Но одно она знала твердо: такой отец никогда не заставил бы жену и детей краснеть из-за него, не стал бы вести себя ни излишне фамильярно, ни высокомерно-снисходительно в общении с прихожанами, а его детям не пришлось бы мучительно раздумывать, прежде чем пригласить кого‐то на чай. Школьная и домашняя жизнь мирно текли бы бок о бок, и хотя, как все викарии, отец оставался бы публичной фигурой, можно было бы сохранять уверенность, что он не ляпнет ничего такого, из-за чего детей потом поднимут на смех.

О таком окружении и внешних условиях мечтала Рут, однако ничто из этого мать не забрала с собой. При жизни мамы девочка мечтала об идеальной семье с неменьшей силой и, за неимением недостижимого, изображала в школе стойкую нонконформистку, презирающую аристократию и всей душой преданную скромным пуританским предкам. В ее классе были девочки, которые посещали храм на Бересфорд-роуд, и когда отец проповедовал, Рут слушала его ушами этих девочек, готовясь отразить любые нападки, хотя с критикой она по большому счету и не сталкивалась. Одноклассницы были рады восхищаться ее отцом, как и их родители, и Рут грелась в лучах его отраженной славы. Рисковать потерей этой славы, пригласив одну из восторженных обожательниц домой, она не могла. Место отца было за кафедрой, а Рут занимала свою ступеньку в школьной иерархии, где благодаря чувству юмора и непокорному характеру, о которых семья и не догадывалась, она считалась забавной и оригинальной особой. Но кем она предстанет в глазах сверстниц, когда отец будет называть ее Рути, дразнить и отпускать дурацкие шуточки, чтобы гостьи могли почувствовать себя непринужденно и чтобы показать им, что он обычный человек и тоже умеет веселиться? Их представление о Рут поневоле изменится, да и сама она станет другой и никогда уже не сможет вести себя естественно в роли, которая до сих пор так хорошо ей удавалась.

В старинном доме викария это было бы просто; на Бересфорд-роуд – невозможно. Рут не смешивала две жизни: пусть даже презирая себя за снобизм и недостаток мужества, она хотя бы могла удержать за собой завоеванное среди сверстниц место и половину времени чувствовала почти полную свободу. В школе никто не заподозрил бы ни страхов, одолевающих ее по ночам, ни отчаянного стремления к красоте, внешней и внутренней. Рут была усердной труженицей; впрочем, проницательность и своего рода чувство честной игры удерживали ее от превращения в нудную заучку. Скучные добродетели прощались ей ради умения замечать особенности поведения вышестоящих и подражать им; Рут, идущая из школы домой с друзьями, была веселой и дерзкой или прямолинейной и циничной, в зависимости от настроения и впечатления, которое хотела произвести, и очень отличалась от той Рут, которая позже будет витать в невеселых мыслях за ужином.

А уж для той Рут, которой в кои‐то веки удалось щегольнуть красивым нарядом, оказалось по-настоящему ужасно обернуться и увидеть догоняющую стайку школьниц фигуру мисс Моул в старомодном пальто фасона ольстер с пелериной. Наверное, при покупке пальто было красивым и прочным, и оно несомненно обладало характером, который не могли скрыть ни моросящий дождь, ни надвигающие сумерки: в нем у мисс Моул появилась давно исчезнувшая талия и широкие, непропорциональные ее худой фигуре плечи. Не заметить это пальто было невозможно, но Рут приложила все силы, чтобы продолжить весело щебетать с подругами под дробь быстро приближающихся шагов.

Экономка обогнала девочек; Рут почувствовала, как с двух сторон ее ткнули в бока; кто‐то захихикал, а сама она продолжила беззаботно болтать. Однако, расставшись со своими компаньонками, девочка бросилась бежать, тяжело дыша открытым ртом и жалобно кривя губы. Она не лучше святого Петра: как и он, отреклась от своего друга, и если одноклассницы когда‐нибудь снова увидят пальто ольстер и опознают мисс Моул как его носительницу, что они подумают о Рут? Они пихали ее и хихикали, а она не сказала ни слова. Нужно было окликнуть мисс Моул, остановить ее, но Рут побоялась насмешек. Она не только совершила предательство, хуже того: предательство могло раскрыться в любой момент. В тот горький миг Рут поняла, что тайный грех забудется, а грех, явленный миру, запомнится навсегда. Она могла лишь поспешить домой и попытаться хотя бы частично стереть с души позорное пятно.

Сегодня возвращение домой не казалось таким ужасным, как последние два года, но тревога не позволила девочке медленно плестись по улицам, а привычка со всех ног пробегать мимо соседской изгороди и влетать домой запыхавшись была давней, поэтому мисс Моул, которая зажигала газ в светильниках прихожей, не удивил взъерошенный вид Рут. И хотя благожелательный, но проницательный взгляд экономки наверняка отметил не только сырую одежду подопечной, она бодро сказала:

– Не стой в мокром пальто, раздевайся! И беги надень сухие чулки.

– А как же вы, мисс Моул? – слабо пискнула Рут. – Вы тоже промокли.

Мисс Моул с нежностью погладила уродливое пальто:

– Оно выдержит любой дождь. Иди переоденься, а то простудишься напрасно, ведь вечеринки, от которой нужно отвертеться, пока не предвидится.

Улыбка у Рут вышла бледной. Оттого, что мисс Моул показала себя человеком с чувством юмора и пониманием, стало только хуже. Она отошла к лестнице, где тень была гуще.

– Вы шли через Риджент-сквер?

– Да. Я ходила прогуляться вокруг холма и посмотреть на реку. Чудесный вид, особенно в дождь. Над водой висел густой туман, и дерево на другом берегу полыхало, как факел. Жаль, конечно, что сильный дождь собьет все листья.

На мгновение Рут позабыла о своей цели. Ей хотелось, чтобы мисс Моул продолжила говорить. Девочка уже знала, что экономка обладает особым даром рассказчика, даже голос у нее делался другим. Она описывала лунную ночь, и слушателя окутывали красота и покой, а сейчас Рут почувствовала, как мурашки бегут по коже, когда представила опасность густого тумана и радость, что впереди сияет маяк. Необходимость признаться в предательстве давила уже не так сильно, мир видений казался важнее мира голых фактов. Девочка уговаривала себя, что проще и добрее по отношению к мисс Моул просто промолчать, но начала говорить.

– Мисс Моул, – сказала она, – кажется, я вас видела. Вернее, точно видела. Но вы прошли мимо так быстро, а я замешкалась. Знаете, как это бывает. Мне нужно было окликнуть вас сразу, но если бы я так сделала, другие девочки начали бы смеяться, а потом вы скрылись из виду, и я не стала… Кажется, я поступила подло.

– Подло? – удивилась Ханна. – Я благодарна. Надевая свой ольстер, я предпочла бы оставаться невидимой. Уж мне‐то известно, как он выглядит. Это пальто вообще не стоит носить, но оно теплое и прочное и служит мне чем‐то вроде старого верного товарища. Если бы ты остановила меня, я бы умерла со стыда. Слава богу, ты промолчала. Больше я не стану так рисковать, разве что в темноте. А теперь, будь добра, иди и переоденься. В такую погоду тебе стоило надеть макинтош. И кстати, сегодня у нас пятичасовой чай, и когда я взбиралась на холм, то на полдороге подумала о грибах и купила немного по пути домой. Так что у нас будет омлет с грибами, а если хочешь, можешь прийти и помочь мне на кухне.

Рут во многом вела себя как ребенок, но глупой она не была. Девочка поняла, что слова мисс Моул в равной степени могли быть и тактичны, и правдивы. Но не осмелилась спросить, видела ли ее экономка и намеренно ли обогнала, и если так, то сделала это ради Рут или ради себя самой. Признание получилось неполным, но после того, как мисс Моул лично заявила, что ольстер ужасен, разве стоило говорить об этом? Да, Рут облегчила бы душу, но ценой чувств мисс Моул. И пусть девочке было на руку больше не поднимать эту тему, такое поведение необязательно было неправильным. Взрослея, она все меньше и меньше верила, что вершить добрые дела непременно трудно, а дурные – легко, догадавшись, что прямой связи тут нет, поэтому сейчас, медленно переодеваясь в сухую одежду, Рут сознательно, хоть и нехотя, пришла к выводу, которого до сегодняшнего дня избегала: экономке можно доверить не только свои страхи, но и неблаговидные поступки. Девочка скорее чувствовала сердцем, чем понимала умом, что мисс Моул способна заполнить лакуны и навести мосты между причинами поступков и самими поступками. Рут спустилась в кухню, чувствуя себя одеревеневшей от неловкости, потому что сдалась и признала поражение там, где собиралась обороняться до победного конца.

Мисс Моул чистила грибы. Она показала Рут, как правильно снимать со шляпок кожицу, и они продолжили вдвоем, расположившись за кухонным столом.

– Я тут думала об одежде, – начала Ханна, и Рут, хоть и покраснела, решила, что лучше обсудить все сразу, пока несчастное пальто не стало непреодолимой преградой между ними. – Всегда любила красивую одежду, но мне оставалось о ней только мечтать. Когда я пошла в школу, там все были одеты по-разному, но я все равно выглядела пугалом. Зато меня сложно было не заметить. Мне не оставалось ничего другого, как притворяться, будто я обладаю оригинальным вкусом в одежде, в отличие от других бедняжек. В принципе, я поступаю так и по сей день, за исключением туфель и чулок: к их качеству я придирчива, поэтому приходится экономить на чем‐то другом. – Она взглянула на туфли, которые в спешке не успела переодеть. – Во всем Рэдстоу не найдется пары лучше, хотя однажды мне пришлось выбить ими окно, – беззаботно сообщила она.

Рут уставилась на нее.

– Но зачем?

– Это отдельная история, которую я не могу тебе рассказать, поскольку она очень грустная и волнующая.

– Правда не можете? Вы все время упоминаете разные случаи, но ничего не рассказываете. Например, тот случай с грабителем…

– Ах да, но у нас с тобой слишком мало времени. По вечерам тебе надо делать уроки, а потом сразу отправляться спать. Или в комнате, кроме нас, есть кто‐то еще.

– Сегодня как раз подходящий вечер, – намекнула Рут, – и задали мне совсем немного. Разве что Уилфрид будет дома.

– Нет, он собирался уйти.

– Ну вот видите! – воскликнула девочка.

– Посмотрим. Для рассказов нужно подходящее настроение. Но напомни мне спросить Этель, не знает ли она какую‐нибудь старую леди, которая любезно согласится принять в дар этот ольстер.

– Не надо, мисс Моул! – взмолилась Рут. – Вы не обязаны отдавать пальто, если оно вам нравится!

– Не нравится. Оно просто у меня есть.

– Но вы сами сказали, что оно как старый друг, и там же целые ярды ткани! Может быть, его удастся перешить.

– Нет, я не настолько смела, чтобы показать пальто портнихе. Думаю, просто оставлю его. Оно вполне годится, чтобы темной ночью дойти до почтового ящика, а больше я никуда его и не надену, – пообещала экономка, и теперь Рут твердо знала: мисс Моул способна понять и простить, наверное, все на свете.

Глава 14

В кои‐то веки руки Ханны были праздны. Она расслабленно полулежала в кресле у камина с раскрытой книжкой на коленях, и Рут, которая взглядывала на экономку время от времени, отвлекаясь от домашнего задания, замечала, что глаза у нее часто закрыты. Мисс Моул выглядела иначе: моложе и, хотя Рут не могла в мыслях подобрать правильного слова, уязвимее. Платье из темно-красного шелка было немодным и старым, но горящий огонь придавал блеск юбке и шелковым чулкам; пряжки домашних туфель сверкали, а праздная элегантная поза и изящные очертания щиколоток рождали в Рут чувство удовлетворения и приближения к идеалу жизни в доме викария, где все переодеваются в домашнюю одежду и никто никуда не спешит. Мать девочки, которая сопротивлялась вечерним собраниям лишь вполсилы и которую в любой момент могли вызвать по делам милосердия, редко надевала по вечерам платье, не подходящее для внезапного выхода в люди, и это глубоко оскорбляло в Рут чувство уместности и добавляло суеты дому преподобного, где каждый, казалось, спешил творить добро исключительно вне родных стен. Все дурацкие вещи, по мнению Рут, были созданы во имя и от имени домохозяек: скучные платья, толстые чулки, чопорные выражения лиц и гнетущее чувство долга. И однако вот она, мисс Моул, которая, пусть и далека от моды, выглядит истинной леди и существует в мире, который не вертится вокруг молельни; в мире, где красота и отдых ожидаемы и достижимы. Рут получила возможность заглянуть в щелку двери, которую ей всегда хотелось распахнуть настежь, и девочка тихонько сказала:

– Мне нравится, когда вы не заняты штопкой.

Ханна на мгновение приоткрыла глаза.

– Я почти задремала, – сонно пробормотала она и снова закрыла глаза. Она лукавила, поскольку ее мозг лихорадочно работал, но насчет правды Ханна была не слишком щепетильна. Она сомневалась в безусловной ценности правды в том виде, как ее понимает большинство, и считала лишь ограничивающей условностью, принятой в обществе. Голая правда чаще всего оказывалась скучной и неловкой, в то время как ложь являлась формой воображения и оберегала частные мысли Ханны. Проводя жизнь в чужих домах, она ежечасно подвергалась риску вторжения в личное пространство, и ложь давала ей необходимое безопасное укрытие.

Вот и теперь, прикрывшись вуалью сонливости, она размышляла, радует ли ее перемена в отношении к ней Рут. Именно над этим Ханна упорно работала, но еще раз убедилась: одно находишь, другое теряешь. Она заполучила доверие девочки, но захватывающая кампания по завоеванию завершилась. Ханна провела ее мастерски, но, к сожалению, об этом знала лишь она сама и не могла при случае похвастать ловкостью. Зато в нагрузку ей досталось бремя, требующее заботы и связывающее обязательствами по рукам и ногам. Она все сильнее привязывалась к Рут, а ведь еще десять лет назад пообещала себе впредь не поддаваться нежным чувствам. Хлопот от них больше, чем пользы, но тщеславие было слабостью мисс Моул. Она жаждала восхищения, хотя давно поняла: нельзя что‐то получить, ничего не отдавая взамен. Ханна решила смириться с тем, что полюбила Рут, поскольку все зашло слишком далеко, чтобы сдать назад, но на этом она и остановится: взваливать себе на шею всю семью она не собирается, да и маловероятно, что ей представится такой шанс. Между мисс Моул и Робертом Кордером существовала инстинктивная антипатия, хотя сегодня вечером он был дружелюбен и похвалил грибы – с тем, правда, подтекстом, что ее настоящее место на кухне и лучше бы там ей и оставаться. Что касается Этель, ту раздирали противоречия: религия тащила девушку в одну сторону, а мирские желания – в другую, и примирить между собой конфликтующие устремления было не под силу никому, кроме самой Этель.

– Я почти закончила, – услышала Ханна голосок Рут. – И готова услышать историю про грабителя.

– Она не годится для рассказа на ночь.

– Но, мисс Моул, вы сами говорили, что грабитель вам понравился!

– Говорила, но у меня вообще странные вкусы. И боюсь, ты сделала уроки кое‐как, лишь бы поскорее освободиться.

– Но сейчас такой удобный случай, никого нет дома…

– Ну хорошо, – сдалась Ханна, поспешно собираясь с мыслями. – Это случилось, когда я жила в доме престарелой леди, которая носила парик. Люди, незнакомые с париками, думают, что они облегчают жизнь: мол, их просто надеваешь и снимаешь, вот и все дела. Ничего подобного! Парик требует не меньшего ухода, чем породистый пекинес; уж поверь мне: я ухаживала и за тем, и за другим. Лишь однажды я утратила самообладание, вот тогда‐то хозяйка и услышала, как я высказала противной собачонке все, что на самом деле о ней думаю; впрочем, мне это пошло на пользу, да и собаке, думаю, тоже. Словом, неважно, суть в том, что у леди был парик, а вернее, даже два, поскольку время от времени их по очереди приходилось отсылать парикмахеру, чтобы привести в порядок. Оба они были цвета чистого золота. Леди владела изрядным состоянием, и ей, наверное, просто нравился такой оттенок. Но она не была вредной старухой. Мне хозяйка даже нравилась. И вот однажды ночью… а дом стоял на отшибе и прямо‐таки приглашал воров наведаться, и еще надо заметить, что как раз в тот вечер один из париков прислали из парикмахерской заказной бандеролью, которую я, не распечатывая, положила на столик на лестничной площадке перед спальнями, где мы оставляли свечи. Да, таков уж был тот дом.

– Ага! – воскликнула Рут. – И грабитель подумал, что это драгоценности?

– Погоди. Я уложила мою старушку в постель, переодела в ночной чепец, и мне очень хотелось ей сказать, что она выглядит очень мило, когда не обряжена в жуткие желтые волосы…

– Должно быть, момент, когда парик уже снят, а чепчик еще не надет, внушал ужас! Думаю, я не смогла бы там долго оставаться.

– Мне и не пришлось: старушка скоро умерла. Она собиралась оставить мне немного денег – так она говорила, во всяком случае, – и, похоже, действительно хотела меня облагодетельствовать, но умерла раньше. С пожилыми леди такое происходит постоянно.

– Она умерла, потому что испугалась грабителя?

– Она даже не узнала, что к ней залез грабитель, поскольку тот ничего не взял. Ничегошеньки! – с жаром повторила Ханна. – И все благодаря мне. Если бы леди услышала правду, то наверняка тут же дала бы мне денег, не сходя с места.

– А вы ей не рассказали?

– До сегодняшнего вечера я вообще никому не рассказывала о том случае. Но должна тебя предупредить: у моей истории есть мораль.

– Конечно! Мораль в том, что не стоит слишком скромничать.

– Это один из главных моих недостатков, – подмигнула Ханна. – Но рассказ и так уже затянулся, пора его завершить. Я проснулась среди ночи, услышав какой‐то шорох. «Мышь!» – сказала я себе, но ни одна мышь не наделает столько шума. Я прислушалась, а сердце так и колотилось в груди, и тогда я тихонько выбралась из кровати. Бесшумно повернула дверную ручку, а потом, – мисс Моул села прямо, чтобы проиллюстрировать свои действия, – резко распахнула дверь. И как по-твоему, что я увидела?

Рут помотала головой. Она знала, что ответ не требуется.

– Я увидела грабителя, который смотрелся в зеркало, водрузив себе на голову парик моей старой госпожи!

– Но тогда получается, – медленно произнесла Рут, – что на площадке горел свет.

– Конечно! – быстро сказала Ханна. – Грабитель его включил. И вообще: в этом месте ты должна была засмеяться, но даже не улыбнулась.

– Я думаю про свет. Наверное, ваш грабитель был не очень умелым.

– Так и есть. Но он был забавным. Я засмеялась, и он тоже, и мы почувствовали себя друзьями. А потом он, как порядочный джентльмен, ушел, сказав напоследок, что рад знакомству. Мораль же в том, что надо уметь посмеяться в самых ужасающих обстоятельствах. Вот что я называю хорошей историей с хорошей моралью. Но, похоже, тебе мой рассказ совсем не понравился.

– Меня беспокоит одна деталь, – хмурясь, пробормотала девочка, глядя куда‐то мимо экономки. – Если в этом доме спальни освещались свечами, то почему на площадке было электрическое освещение? Мне правда понравилась история, мисс Моул, но я не люблю, когда что‐то остается неясным. Вот если бы у грабителя был электрический фонарик, тогда другое дело…

– Да, – мрачно согласилась Ханна, – мне стоило об этом подумать, но тогда вышла бы нестыковка. Весь драматизм ситуации в том, что ты распахиваешь дверь, как ты считаешь, в полную темноту и при этом, как говорится, дрожишь как осиновый лист, но вместо этого застаешь в ярком свете грабителя перед зеркалом, да еще и с париком на голове. Упоминание свечей было ошибкой.

– Мисс Моул, – уныло протянула Рут, – вы всё выдумали?

Ханна трижды медленно кивнула, закусив губу, как непослушный ребенок.

– Будь у меня больше времени… – проговорила она извиняющимся тоном.

– Будь у вас больше времени, я бы никогда не узнала, что это неправда, – возразила Рут, и тревожное выражение, которое так беспокоило Ханну, снова вернулось на личико девочки. – Наверное, про коттедж и сов тоже выдумки.

– Всё правда, до последнего слова, – заверила Ханна. – И старая леди с ее париками тоже, но без ограбления что в ней интересного? Ты хотела увлекательную историю, и я придумала милого грабителя.

– А настоящего плохого грабителя вы знаете?

– Нет, но могу придумать.

Рут робко улыбнулась.

– Этель сказала бы, что это ужасно.

– Твоей сестре я и не стала бы ничего говорить, – быстро возразила Ханна, и улыбка Рут стала шире.

– Она сказала бы, что это ложь.

– Не ложь, а вымысел.

– Да, выдумки! – воскликнула Рут. – Но как я отличу, что произошло на самом деле, а чего не было?

– А в этом‐то и соль. Тебе придется догадаться самой, и обещаю, что в следующий раз постараюсь выдумывать правдоподобнее.

– А вы правда выбили окно ногой?

– Да, чистая правда.

– Но вы не можете об этом рассказать?

– Тебе не понравится эта история, хотя в ней есть и смешная сторона, уверяю тебя. Но, боюсь, ты ее не заметишь. Тебя не так‐то просто рассмешить.

– Верно. Но я рада, что про коттедж все правда, – удовлетворенно вздохнула Рут.

– Неужели? – пробормотала Ханна, снова растекаясь в кресле и устало закрывая глаза.

Рут почувствовала себя неловко. Расслабленная поза мисс Моул неуловимо изменилась. Теперь она напоминала не отдыхающую леди, а просто очень усталую и, возможно, несчастную женщину. Похоже, Рут приоткрыла другую дверь, которая вела в невеселые места, где бродил дух экономки.

Она откашлялась и тихо спросила:

– Мисс Моул, у вас все в порядке?

– Насколько возможно, – ответила та, не открывая глаз.

– Я имею в виду, вы не заболели? Или, может, как‐то странно себя чувствуете.

– Не заболела, но кое-что и вправду чувствую.

– Боль?

– Своего рода, пожалуй.

– Может, вы чего‐то хотите?

– Кучу всего! – откликнулась Ханна, на этот раз открыв глаза, искрящиеся весельем. – Для начала, я хочу небольшое состояние. Будь любезна, подай мне его немедленно. А если не можешь, отправляйся в постель.

– Ну еще немножко! Давайте поговорим о деньгах. Если бы они у вас были, что бы вы сделали?

– Собрала бы вещи и ушла. Без обид, но разве ты поступила бы иначе?

– Наверное, нет, – вздохнула Рут, стараясь быть разумной и не обижаться.

– Я бы собрала вещи, но оставила тебе кораблик на память и для уюта. Пусть он находится в хорошем доме. Было бы странно взять такую вещицу с собой, например, в Аравийскую пустыню. Там хочется видеть корабли пустыни, а не кораблик в бутылке. Впрочем, не уверена, что мне стоит ехать в Аравию: не люблю финики. Тогда сначала в Лондон, закажу там новый гардероб самого модного покроя и лучшего качества, а пока его шьют (я ведь не собираюсь покупать готовое платье), пройдусь по агентствам путешествий и буду пытать тамошних молодых клерков, которые не могут ответить ни на один вопрос.

– Откуда вам знать, что не могут? – резко спросила девочка.

– Потому что я их уже расспрашивала. Не один день провела, протирая локтями стойки в этих агентствах. Можно получить полное представление о неопределенности путешествия за рубеж и без всяких затрат. Но на первых порах я не стану слишком озадачивать клерков. Поеду в Испанию. Я там никогда не была, хотя все мои любимые замки находятся именно в этой стране.

– И мои! – подхватила Рут.

– Интересно, осталось ли там место для чего‐нибудь кроме замков. Давай узнаем. Поедешь со мной?

Рут кивнула.

– С удовольствием!

– Отлично, – заключила мисс Моул. – На это мне легко хватит средств. А куда двинем потом? Только не в Италию! Слишком много культуры и старых дев вроде меня. Можно нанять небольшую лодку в Марселе и поплыть по Средиземному морю. И не возвращаться, пока нам не захочется домой и мы не начнем жалеть, что у нас слишком много свободного времени. Но сначала повидаем Южную Америку.

Громкий звонок во входную дверь разбил вдребезги видения креольских красот – бескрайних горных хребтов, полноводных рек и непроходимых джунглей.

– Ну вот! – воскликнула Рут. – Обязательно надо было все испортить.

– Это всего лишь почтальон, – небрежно бросила Ханна. – Принес заказное письмо от моих адвокатов по поводу состояния.

Всегда был шанс, что с каждым звонком или стуком в дверь может случиться что‐то восхитительное, и хотя мало кто применил бы подобное определение к мистеру Бленкинсопу, который обнаружился на пороге, Ханна при виде него едва сдержала смех.

– Ну надо же, как мило, – весело сказала она. – Входите же!

Приподняв шляпу, мистер Бленкинсоп спросил, дома ли мистер Кордер.

– Мистер Кордер? – с притворным разочарованием протянула Ханна. – Увы, его нет.

– Извините, – сказал мистер Бленкинсоп, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Подождите! – вскричала Ханна. – Мы ведь не виделись с тех пор, как я принесла вам ужин. Но я слышала о вас! Зайдите, и я расскажу, что именно слышала.

– Спасибо, но я хотел повидаться с мистером Кордером. Зайду в другой раз.

– По средам его нельзя застать дома: в этот день проходит служба.

– Похоже, я сглупил, – пробормотал мистер Бленкинсоп.

– Мистер Кордер сочтет это несчастливым провалом в памяти. Но, пожалуй, не стану ему говорить, что вы приходили.

– Мне это совершенно неважно.

– Да, боюсь, именно так он и подумает: что у вас провалы в памяти. Я высматривала вас в молельне каждое воскресенье, мистер Бленкинсоп.

– Не вижу, зачем вам об этом беспокоиться.

– Я стараюсь щадить чувства мистера Кордера.

– Вот как, – произнес он. – Значит, вы устроили свою судьбу?

– Можно, конечно, и так сказать. Я бы хотела, чтобы вы зашли, но ночь такая чудесная после дождя, – заметила она, взглянув на небо. – До чего же яркие звезды!

– Да, очень яркие, – подтвердил гость.

– Правда, холодно, – добавила мисс Моул.

– Не смею вас задерживать, – произнес мистер Бленкинсоп, но не двинулся с места, и Ханна продолжила тоном светской беседы:

– Да, холодно, или лучше сказать, что погода соответствует сезону. Забавное выражение. Почему только о холодах говорят, что они по сезону, но никогда о жаре? Слова меня завораживают.

– Боюсь, – сухо сказал мистер Бленкинсоп, – мне не следует стоять тут и обсуждать вопросы этимологии.

– А я думала, этимология касается жуков, – невинно захлопала глазами Ханна. – Если хотите, можем поизучать их на практике в кухне. С кухнями у меня точно проклятие какое, вечно проблемы. Кстати, напомнило: как там поживают Риддинги? Знаете, меня ведь так и не поблагодарили как следует за тот вечер.

– Не поблагодарили?! – вскричал мистер Бленкинсоп, сердито уставившись на нее. – Хотелось бы мне знать, ради чего вы вообще вмешались? Что до благодарности, то от кого конкретно вы ее ждете? – требовательно спросил он и с этими словами удалился.

Наконец‐то ей удалось вывести мужчину из себя, хотя его горячность показалась Ханне несколько непропорциональной испытанным неудобствам, по сути весьма незначительным.

Глава 15

В тот вечер Этель оставила клуб для девушек на попечении мисс Пэтси Уизерс с помощницей и решила вернуться домой раньше обычного. У нее разболелась голова и совершенно испортилось настроение. В вагоне трамвая, после жары в миссии, было зябко, и Этель хотелось очутиться в постели, с бутылкой горячей воды вместо грелки и теплым питьем, а еще она мечтала – причем куда чаще, чем можно было подумать, – что сейчас придет домой, а там ее ждет мама. Старшая дочь переживала потерю иначе, чем младшая. Для Этель мама была тихим голосом и ласковой рукой – голосом, который никогда не кричал и не упрекал, и рукой, которая умела подложить подушку под больную голову. Когда Этель переутомлялась и мать предпринимала простые физические действия, дочке и в голову не приходило, что готовностью без упреков или советов поверить в ее болезнь мать пыталась излечить не столько тело, сколько душу бедняжки. Жизнь Этель была настолько яростно субъективна, что даже мать едва ли воспринималась ею как объективная реальность. Возможно, в этом смысле для девушки не существовало никого и ничего, кроме нее самой, а потому Этель вечно чувствовала себя несчастной. Теперь она сидела, забившись в угол, и старалась держать глаза закрытыми, чтобы не так сильно болела голова, но каждый раз, когда трамвай останавливался, она невольно подглядывала, кто вышел и кто вошел: нужно было по-быстрому оценить, кто как одет по сравнению с ней и сможет ли она переделать шляпку на манер той, что у женщины напротив, или изменить прическу, чтобы волосы прикрывали уши, как у девушки, которая только что села в вагон, и под этой лихорадочной жаждой деятельности и необходимостью чем‐то себя занять лежала глубокая усталость от клуба и чувство тщетности усилий.

Дорис сегодня не было, ее любимицы Дорис, которую Этель возвысила до места служанки в доме Кордеров и которая, казалось бы, должна обожать молодую хозяйку. Когда упомянули об отсутствии Дорис, раздались смешки особого рода, и злые слезы обожгли глаза Этель, как будто ее ударили. Они смеялись, потому что знали о Дорис больше нее, и радовались, что фаворитка оказалась не слишком преданной.

Этель твердила себе, что она чересчур чувствительна, но такова уж была ее натура. Она постоянно обижалась и тревожилась, а в голове громче стучали молоточки, когда она представляла, как Дорис гуляет в потемках с молодым мужчиной, и воображала с ошибочностью человека, обладающего лишь теоретическими знаниями, ужасающие последствия подобного ухаживания. Придется все же поговорить с Дорис, хотя Этель знала, что в подобных вопросах служанка смотрит на нее как на грудного младенца, которому можно скормить подходящую смесь из лжи и отговорок. Раньше Этель считала, что способна влиять на подопечную, а теперь всю уверенность у нее словно отняли. Для Этель жизнь была подобна переходу через болото, где приходится перепрыгивать с кочки на кочку, и частенько кочка, казавшаяся твердой землей, проваливалась под ногами и оборачивалась трясиной, и с каждой такой ошибкой Этель все больше утрачивала и храбрость, и здравость суждения. Отсутствие Дорис и смех девочек толкнули ее к Пэтси Уизерс, чье дружелюбие вдруг показалось привлекательным, и во внезапном порыве благодарности Этель разоткровенничалась о мисс Моул, хоть и заметила, как заблестели от удовольствия глаза собеседницы, услышавшей загадочную историю о матрасе. Глупо было делиться с чужим человеком, подумала Этель, но что поделать, если она так импульсивна; импульсивна и чувствительна, и никто ее не понимает – кроме Говарда, ну и еще Уилфрида, когда тот ее не дразнит. Девушка безгранично восхищалась своим отцом, но ей хотелось, чтобы у него было больше времени и терпения лично для нее. Он умел представить все так, что трудности дочери казались мелкими и незначительными по сравнению с его проблемами, а заодно намекнуть, что у него и без Этель хватает забот. Конечно, есть еще мисс Моул – и Этель снова почувствовала себя виноватой, вспомнив о ней, – которая вроде бы всегда выслушает с интересом, но кто может гарантировать, что она не из этих высокомерных снобок? И еще Бог, спохватилась она, и даже покосилась на соседей по вагону, как будто те могли упрекнуть ее в забывчивости. Но никто на нее не смотрел, и Этель снова прикрыла глаза, пообещав себе больше молиться и укрепляться в вере, и с этой мыслью, а может, потому, что трамвай доехал до нужной остановки, она почувствовала, как бремя ее несчастий будто стало немного легче.

Она могла бы выйти позже, в конце Бересфорд-роуд, но эта остановка была на Университетской аллее, и однажды, когда Этель пешком возвращалась из клуба, здесь ее нагнал Уилфрид, и они вернулись домой вместе через Принсес-роуд, потому что Уилфрид сказал, так романтичнее, хотя потом омрачил ее счастье вопросом, почему она так медленно плетется.

Уилфрид тоже был одним из умников-задавак, но таким блестящим и привлекательным, что Этель попросту не верила в его возможное предательство и потому придумала для себя объяснение ветрености кузена. Конечно, оно подходило не полностью, она и сама это понимала, но зато служило утешением в моменты, когда вера Этель в себя и в присущее ей (как она надеялась) очарование грозили пошатнуться. Они с Уилфридом приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, и когда он вел себя недобро по отношению к ней, то всегда припоминал родство. Очевидно, ему приходилось сдерживать напор чувств кузины и прятать свои за беззаботной болтовней. С его стороны это было весьма благородно, но Этель была бы намного счастливее, если бы между ними произошла хотя бы одна страстная сцена, которую она хранила бы в памяти как святыню и которая своим бледным сиянием осветила бы остаток их бесплодных жизней; и вот таким образом размышляя об Уилфриде, надеясь услышать за спиной его веселый голос, окликающий ее, и стараясь идти красивой походкой, которую он непременно оценит, Этель шагала по знакомому маршруту, где они гуляли вдвоем, вверх по Принсес-роуд, тускло освещенной, широкой и тихой, с тенями от голых ветвей на тротуаре, очерченными светом фонарей.

Моросящий дождь, прошедший вечером, прекратился, небо над головой сверкало звездами, и хотя девушку не трогала красота, влияние места и позднего часа успокаивало, и Этель шла медленно и почти бездумно, забывая свои тревоги, но позволяя скромным мечтам и планам – о платье для вечеринки у Спенсер-Смитов, о том, как переделать шляпку, о чашке какао у камина и о том, что хорошо бы перед сном перекинуться парой слов с Уилфридом, – проплывать картинками перед мысленным взором, а потом на углу, на перекрестке Принсес и Бересфорд-роуд, она внезапно застыла на долгое ужасное мгновение, после чего развернулась и побежала.

Как и Рут несколькими часами ранее, Этель пыталась подавить рыдания – хотя была счастливее сестры, поскольку ее не подгоняло сознание собственного предательства, и в то же время несчастнее, потому что с предательством Уилфрида, как она это назвала для себя, ее мир померк. Звезды словно потухли, когда Этель увидела кузена в нескольких ярдах впереди, за поворотом; он держал за руку девушку, как будто та протянула руку на прощание, а он медлил, не желая ее отпускать. Невозможно было не узнать непокрытую голову Уилфрида и его стройную фигуру, когда он, откинувшись назад, удерживал девушку на расстоянии вытянутой руки: может, чтобы лучше видеть, или наоборот – собираясь притянуть ее к себе; и пока Этель бежала, ее охватила даже худшая боль, чем та, что она испытала, застав Уилфрида с другой. Впрочем, обе перемешались, но вторая была первобытной болью женщины, которую никогда не пожелает ни один мужчина, и убеждением – в момент отчаяния принятым за истину, – что никто не захочет задержать ее руку в полуигривом томительном пожатии.

Словно века одиночества пронеслись над Этель, прежде чем она добралась до садовой калитки и там затуманенными от слез глазами увидела неясную фигуру, распавшуюся на двух человек. Этель поспешно прошла мимо. Стоило сбежать от Уилфрида, державшего за руку девушку, чтобы тут же наткнуться на Дорис в объятиях молодого человека; они оба ее предали. Этель еще ускорила шаг и захлопнула дверь перед носом у Дорис, которая побежала следом. Рывком распахнув дверь в столовую, Этель увидела, как Рут и мисс Моул улыбаются друг другу, разделенные ковриком у камина. Она на мгновение застыла на пороге, а потом, спотыкаясь, с грохотом ринулась по лестнице в свою комнату.

Образ Этель, сердитой и заплаканной, словно так и остался стоять в дверях, и когда Ханна взглянула на Рут, то увидела, что девочка побелела лицом.

– О нет, что еще могло случиться? – простонала Рут.

Ханна не нашлась, что ответить, а потом стук в дверь заставил ее пойти открывать. На пороге стояла Дорис, задрав нос кверху, и ее обычное кротко-добродетельное выражение сменилось вызывающим.

– Он достойный, уважаемый молодой человек! – выпалила она. – И даже если это не так, мне все равно! У меня есть такое же право гулять с кем хочу, как у всех, а шансов побольше, чем известно у кого, так что я готова объясниться с ней, когда госпоже будет угодно!

– Господи помилуй. – Ханна окинула молоденькую служанку взглядом с головы до ног, вложив в этот холодный осмотр все, чего не произнесла вслух. – Марш в постель, утром я с тобой поговорю, – сказала она, и Дорис исчезла. Ханна удовлетворенно сморщила нос. Хорошо, когда в доме, где проживают три молодые девушки, причем одна из них безумна, другая непокорна, а третья – ребенок, готовый упасть в обморок, есть человек, способный командовать.

«Жизнь в счастливой обители нонконформистов! Вот что пошло бы на пользу мистеру Бленкинсопу», – подумала она и прошла несколько шагов по дорожке, чтобы подышать ночной свежестью, прежде чем вернуться к Рут. В темноте перед мисс Моул все еще стояло лицо Этель – лицо человека, который с беспомощной яростью наблюдает, как на его глазах совершается убийство, – и чисто машинально, но с мрачной улыбкой Ханна огляделась в поисках трупа.

Проворная темная тень метнулась у ее ног, и тут же послышался хриплый голос мистера Самсона, ежевечерне созывающего своих кошек: «Кис-кис-кис!»

– Ваша кошка здесь! – крикнула она соседу и прошла по траве к лавровой изгороди, разделяющей палисадники. Мистер Самсон стоял на том же месте, где раньше находилась клетка с попугаем. – Ваша кошка здесь, у нас в садике, – повторила Ханна.

– Это вы, мисс Хитруля? – прохрипел старик. – Поймайте ее, а?

– Поди поймай! Она верткая как угорь! – Ханна метнулась за кошечкой, которую явно забавляли неуклюжие двуногие.

– А вы с ней понежнее, – посоветовал мистер Самсон. – У вас приятный голос, как раз годится позвать кошку. Я бы поймал ее сам, но, боюсь, тогда меня поймает преподобный. Ха-ха! Ну как, изловили? Отлично, давайте ее сюда. Не удивлюсь, если снова заработаю бронхит. Не выходил из дома неделю, но я следил за вами из окна. Скажу так, не много пропустил. Видел, как вы бегаете туда-сюда, всегда такая бодрая, а по воскресеньям отправляетесь в церковь. Что ж, мисс Хитруля, будет минутка, заходите поговорить и посмотреть на моих кошек.

– Вы приглашаете? Может, и зайду, но сейчас мне нужно присмотреть за моей маленькой мисс.

– За той, вечно испуганной? Она должна уже быть в постели, – проворчал мистер Самсон.

– А кстати, почему вы меня так зовете? – поинтересовалась Ханна. – Моя фамилия Моул.

– Дурацкая фамилия [9], – возмутился он. – Я буду звать вас по-своему: мисс Хитруля. Понимаете, в чем штука? Вы хитруля и есть, а если еще не знаете, то скоро узнаете.

– О, я поняла! – воскликнула Ханна и расхохоталась так звонко, что Уилфрид, который, насвистывая, как раз заворачивал к дому по улице, оборвал мелодию и остановился послушать.

Молодой человек нагнал экономку у самой двери и ловко подхватил под руку.

– Что это значит, Мона Лиза? Я слышал звуки веселья и девичий смех. Тайно встречаетесь с нашим безбожным соседом?

– Я ловила его кошку.

– Полезные животные кошки, – одобрил Уилфрид. – И собаки. Полагаю, дядюшки еще нет, а то вы не бегали бы по улице за чужими домашними питомцами. И не пытайтесь делать суровый вид, ничего не выйдет, у вас на лице написаны грезы любви. – Он закрыл дверь и оглядел прихожую, как будто носом почуял неприятности. – Этель дома? – спросил он небрежно.

– Да, – ответила Ханна и бросила на него острый взгляд.

Уилфрид пожал плечами и развел руками.

– Я не виноват, Мона Лиза, – уныло протянул он, но в глазах его плясали смешинки. – Откуда мне было знать, что она пойдет по Принсес-роуд?

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – отрезала Ханна и зашла в столовую, где на корточках у огня сидела Рут с заострившимся, как крысиная мордочка, личиком.

– Вы бросили меня одну, – горько пожаловалась она. – Неужели нельзя было остаться? Этель могла спуститься сюда и убить меня.

– Не будь смешной. Пойдем ложиться спать.

– Но вы же не знаете, вы не знаете! У нее первый такой приступ с тех пор, как вы появились. Все плохо. Я не могу отправиться в комнату и слушать, как сестра колотит по мебели. Она будет бушевать часами, а мне придется терпеть.

– Вот что мне со всеми вами делать? – грустно произнесла Ханна.

– А ведь у нас был такой счастливый вечер! – не унималась Рут. – Не стоит и начинать быть счастливой. Уж лучше вечно оставаться несчастной.

– А еще лучше быть храброй. Вспомни историю про меня и грабителя!

Но девочка была безутешна.

– Это выдумка, а страшный сон, который постоянно повторяется, другое дело!

– Бедный мой ягненочек, – сжалилась Ханна. – Тогда переночуешь у меня в комнате, даже если мне придется спать на полу.

– А можно? – Было тяжело смотреть, как заострившееся личико мгновенно разгладилось.

– Тогда вам лучше поторопиться, – сообщил Уилфрид через открытую дверь, – потому что я слышу дядюшкины шаги на дорожке у дома.

Подгоняя Рут вверх по лестнице, Ханна задержалась лишь на миг, чтобы благодарно кивнуть Уилфриду. Не такой уж этот мальчик и негодник. Похоже, у него самое доброе сердце в этом доме, вот только место ему совсем не подходит.

Глава 16

Оставив дерзкую служанку и нервного ребенка на верхней площадке, Ханна спустилась на пролет ниже, где обнаружила поджидающего ее Уилфрида. Он стоял у двери в свою спальню и, разрываясь между опаской и весельем, прислушивался к шуму из комнаты Этель. Оттуда неслись грохот ящиков, дребезжание железных ручек и топот самой Этель, упрямо меряющей шагами комнату, и Уилфрид, махнув рукой в ту сторону, прошептал:

– Зайдите к ней на минутку.

– Не могу. Мне нужно подать вашему дяде чай.

– Пусть подождет! Он был в гостях у Спенсер-Смитов и прекрасно поужинал. Дядя вернулся на их машине, я слышал ее у ворот. Он будет мурлыкать, как сытый кот. А вот вы, Мона Лиза, выглядите как бродячая кошка.

– Я и вправду чувствую себя потерянной. Нужно будет спросить у мистера Самсона, не приютит ли он меня среди своих питомиц.

– И все из-за меня, – вздохнул Уилфрид, драматическим жестом взъерошив волосы. – Но какого черта, почему мне нельзя проводить девушку до дома? Обычная любезность. И даже если я подержал ее за руку чуть дольше положенного, какое дело до этого Этель?

– Думаю, никакого. Так что не накручивайте себя, – холодно сказала Ханна. – Тут вышла неприятность с Дорис.

– Хорошо, Мона Лиза, хорошо! Вижу, вы считаете меня тщеславным щенком. Будь по-вашему. Но тогда почему кузина пустилась бежать как заяц, едва увидев меня? И кстати, что натворила Дорис?

– Прогуливалась с молодым человеком, насколько я знаю.

– А вас я застукал флиртующей со стариной Самсоном! Да уж, мы все отличились. Вот дядюшка обрадуется! Он болезненно воспринимает отношения между полами. Конечно, брак он одобряет, но от предварительных ухаживаний его тошнит. Мы, медики, называем это нежелательным симптомом. Непонятно, как он сам‐то женился. Впрочем, браки заключаются на небесах. Дядя все делает на высшем уровне. Но полагаю, – хитро добавил юноша, – вы этого не заметили?

С лица Ханны исчезло всякое выражение. Это был не только ее ответ Уилфриду, но и попытка преодолеть собственное искушение.

– А как насчет ваших предварительных ухаживаний, как вы это называете? – парировала она. – Вы помолвлены с девушкой?

– Помолвлен? Не глупите!

– В дни моей юности, когда пара держалась за руки, это что‐то значило.

– О, уверяю, для нас это тоже что‐то значит. Но какими же скучными они были, дни вашей юности, Мона Лиза!

– Вовсе нет, – возразила Ханна, – потому что я никогда не была скучной. Скука заключается не в днях, а в людях, которые не могут рассмотреть жизнь как следует. Как вы думаете, что я могла бы забыть в этом доме, если бы не сумела обеспечить себя развлечениями?

– Ой да ладно, я стараюсь изо всех сил, но у вас есть профессиональная гордость и работу вы выполняете на совесть. Я этим восхищен, но меня вам не удалось провести. Нисколечко. Давайте обменяемся мнениями о моем дядюшке, Мона Лиза. Это пойдет на пользу нам обоим.

– Я не могу дольше задерживаться, – предупредила Ханна, – но скажу вам одну вещь, раз уж вы так хотите. Между вами и вашим дядей существует поразительное фамильное сходство. Не во внешности, а в характере. – И с этим, состроив через плечо ехидную мину, она удалилась, но тут же позабыла о своем ложном триумфе, когда услышала, как Этель хлопнула дверцей шкафа.

Что мне делать с этой семьей, спросила себя Ханна, сбегая по лестнице. И зачем ей здесь оставаться? Не настолько она стара и бесполезна, чтобы не найти себе другое место. Но потом она вспомнила о Рут, которая, прячась под одеялом в ее постели, по-детски наивно пролепетала: «Что бы я без вас делала?», и о совместном пакте с миссис Кордер.

– Я справлюсь, – сказала себе мисс Моул, быстро приготовила поднос для преподобного и с тайным торжеством внесла в кабинет, как будто этим ритуалом посвящала себя служению семье.

Мистер Кордер являл собой великолепное зрелище, стоя на каминном коврике с откинутой назад головой и остатками подходящего для визита к Спенсер-Смитам городского лоска, который источала его фигура; при виде хозяина вера Ханны в твердость данного себе обещания поколебалась. Она могла справиться с истерией, могла помочь тем, кого жалела, но сумеет ли она в присутствии этого человека сохранить маску трудолюбивого ничтожества? Что‐то живое встрепенулось у нее в груди – похоже, начал просыпаться демон озорства. Пока он только лениво потягивался, расправляя члены, но если Ханна не будет осторожна, он проявит себя в речи. Возможно, подумала она, стоит выпустить его слегка порезвиться на воле, ведь если постоянно держать демона взаперти, он вырвется из-под контроля внезапно и положит конец ее высоким устремлениям помочь этому семейству. Мисс Моул быстро решила, что лучше всего вести себя естественно: золотое правило безопасности, которое в то же время удовлетворит демона, ведь если бы сейчас она подчинилась ему, то швырнула бы чайник в голову мистеру Кордеру. У нее выдался утомительный день, а он стоит тут, как крупное здоровое животное, ожидающее, пока ему зададут корм, и даже попытки не сделал освободить ее от ноши.

– Если вы соблаговолите убрать со стола книги, – вежливо сказала Ханна, – я смогу поставить поднос.

Прежде чем удовлетворить ее просьбу, преподобный посмотрел на часы.

– Половина одиннадцатого, – сообщил он.

– Правда? – любезно спросила Ханна. – А я думала, уже одиннадцать. – И прежде чем преподобный успел бы высказать хоть одно из возражений, которые могли прийти ему в голову, воскликнула: – Боже мой, я забыла печенье!

– Не беспокойтесь, мисс Моул, я поужинал с мистером и миссис Спенсер-Смит.

Ханна догадалась, что в этом месте должна вставить восхищенную или завистливую ремарку, но сделала вид, будто не заметила намека.

– Тогда, раз вы не хотите печенья, пожелаю вам спокойной ночи, мистер Кордер.

– Минуту, мисс Моул. Миссис Спенсер-Смит выразила удивление, что вы ни разу не навестили ее. Думаю, было бы любезно оказать внимание этой достойной леди.

– Тогда я постараюсь заглянуть к ней как‐нибудь днем, когда пойду на прогулку.

Роберт Кордер коротко нахмурился, совсем как Рут, хотя и по другой причине.

– Ее дом открыт для всех в первую пятницу месяца.

– У нее есть приемный день? Ну надо же! – Ханна расплылась в широкой улыбке. – Я думала, такое уже не в моде. Тогда я не попаду к ней до декабря.

– Вы меня не поняли, – ласково сказал мистер Кордер. – Вам лучше избегать появления там в этот день.

– Да, обычно это унылые мероприятия. Спасибо, что предупредили. Спокойной ночи.

Она пошла к двери, нутром чувствуя, что ее снова окликнут.

– И еще, мисс Моул. На следующей неделе я приглашу одного джентльмена на ужин. Думаю, в четверг будет лучше всего. Его недавно назначили преподобным в молельный дом в Хайфилде – место скромное, но он воспринимает это как повышение, – и я считаю, что мы должны оказать ему радушный прием. Просто имейте в виду, хорошо?

– Да, – кивнула Ханна. – Желаете, чтобы я приготовила что‐то особенное?

– Уверен, что в этом могу полностью положиться на вас. На самом деле, должен сказать, я очень признателен, что вы уделяете такое внимание нашему питанию.

– Рада, что вы довольны, – искренне сказала она. Когда хозяин не проявлял тупого упрямства, то бывал великодушен, и Ханна даже улыбнулась. Но потом ее взгляд, отвлекшись от лица преподобного, случайно упал на портрет миссис Кордер, внимательно прислушивающейся к их беседе, и Ханна постаралась убедить себя: ее негласная компаньонка довольна тем, что Рут спит наверху в голубятне экономки, и доверяет Ханне сделать все возможное для Этель. – А кстати, – вспомнила она, – преподобный женат?

Раздражение мистера Кордера прорвалось в кислой улыбке.

– Это всегда первый вопрос! – воскликнул он. – Но разве для вас его семейное положение имеет какое‐то значение, мисс Моул?

– Самое важное, – заявила она, – ведь если он женат, то придет на ужин вместе с женой.

Роберт Кордер поспешно отвернулся.

– Нет-нет, он не женат, – пробормотал он.

Она посмотрела ему в спину почти с нежностью. Бедняга не способен раскрыть рот, чтобы тут же не выдать себя, и хотя экономка не сказала преподобному ничего впрямую обидного, но, возможно, дала пищу для размышлений. К тому же она выгуляла своего демона и мысленно набросала утешительную речь для Этель, пока поднималась к ней с чашкой горячего молока, и теперь постучала в дверь старшей дочери проповедника.

Пришлось подождать, пока та ее впустила. У Ханны сложилось впечатление, что все вещи Этель в спешке рассованы по ящикам и шкафам, но в комнате все равно витало ощущение беспорядка.

– О Дорис не беспокойся, – с порога заявила Ханна. – Прямо с утра я с ней побеседую. Мне будет проще это сделать, чем тебе. И вот, выпей, пока горячее. – Она старалась не смотреть на расцарапанное лицо девушки, но Этель выказывала стыда не больше, чем до этого – самообладания. – Я с радостью сбросила бы с себя эту обязанность, – добавила Ханна, – но нужно разузнать, что у нее за молодой человек.

– Она должна была рассказать мне! – выкрикнула Этель. – Я была к ней так добра!

– Да, – вздохнула экономка, – ошибочно проявлять доброту к людям, ожидая взамен награды: ее не будет. Для вас обеих было бы лучше, если бы ты постаралась вышколить Дорис. На следующей неделе, когда она при гостях начнет с грохотом метать посуду на стол, тебе придется краснеть за нее. Ты слышала, что ваш отец пригласил на ужин нового проповедника?

Этель, которая беспокойно била копытом и закатывала глаза, норовя сбежать, пока выслушивала упреки, замерла, когда Ханна показала ей сочную морковку.

– Проповедник? Кто он?

– Не знаю, – беззаботно сказала мисс Моул. – Какой‐то молодой человек, получивший место целителя душ, если в вашей религии так выражаются. В любом случае, надеюсь, он вылечит своих прихожан.

– Наверное, это новый преподобный молельни в Хайфилде!

– Он самый. Полагаю, нам придется заколоть тучного тельца, – заметила Ханна и пожалела, что невозможно подмешать любовное зелье в имбирное пиво, служившее Кордерам праздничным напитком. Если Этель влюбится и выйдет замуж за преподобного, она станет полезным членом общества, так что нужно обеспечить гостю тучного тельца и представить все так, будто приготовила его сама Этель, тогда хотя бы на неделю мир в семье будет обеспечен.

Час спустя мисс Моул лежала в постели Рут, обдумывая события прошедшего дня. Она перебирала их одно за другим, заново смакуя вкус, будь он горьким или сладким. Вспомнила она и прогулку на холме над рекой с ярко полыхающим деревом на фоне серого тумана, который еще больше темнел под росчерком пролетающей чайки, и голоса невидимых кораблей, тонко свистевших или басовито гудевших у речной излучины; по воле воображения, Ханна рисовала их то гигантскими амфибиями, которые перекрикиваются друг с другом, скользя в толще воды в поисках потаенных бухт на берегу, то сиренами кораблей, прибывающих домой из дальних стран или отплывающих в новые путешествия. Стоя тогда на холме и чувствуя, как оседают на лице капли моросящего дождя, она поражалась богатству человеческой жизни, в которой воображение способно создавать странных чудовищ, хотя на деле довольно и одних фактов, в то время как сама мисс Моул, обладающая привилегией проживать подобный опыт, чувствовала себя прекрасно, и в ее гибком теле ничто не болело и не беспокоило, а круг ее забот ограничивался теми, с которыми она могла справиться.

Там, на холме, она чувствовала себя правительницей, которая может изменять мир по своему усмотрению. Больше, чем правительницей: настоящей волшебницей, способной одним движением мысли обращать корабли в левиафанов; вдобавок она ощущала такую свободу, которой вряд ли обладал любой другой житель Рэдстоу, потому что мисс Моул владела главным – собой, пусть и не придавала этому чрезмерного значения.

В приподнятом настроении она спрыгнула с насеста над скалами и сохраняла бодрость до той самой минуты, пока возле Риджент-сквер не наткнулась на Рут, не вспомнила о своем старом ольстере и не осознала с болью, что часть ее души принадлежит этому ребенку. Ханна отдала эту часть сама, причем охотно, и теперь не могла забрать обратно, а еще до окончания дня пришлось и прибавить к подарку.

За время проживания с Кордерами этот день оказался самым наполненным событиями, и в той жизни, которую вела мисс Моул, где внешние волнения случались крайне редко, казалось расточительным совершить незабываемую прогулку, окончательно подружиться с Рут, взять интервью у мистера Бленкинсопа, стать свидетельницей того, как Этель разом бросили и кузен, и наглая Дорис, переговорить через изгородь с мистером Самсоном, получить комплимент от мистера Кордера и узнать новость о назначении преподобного – и всё в один день!

– Это уже чересчур, – пробормотала она.

Шум в комнате Этель затих, и Ханна перевернулась на другой бок, собираясь заснуть, как вдруг увидела, что рама двери в смежную комнату, принадлежащую Роберту Кордеру, осветилась золотом. Затем границы сияния размылись, уплотняясь сверху и по бокам, и на золотом фоне проступила фигура, темный силуэт против света. Ханна застыла, стараясь не дышать, и зажмурилась. Она услышала, как преподобный сделал шаг в комнату, но тут же удалился, поспешно и бесшумно. Он закрыл дверь так же тихо, как и открыл, и золотая рамка вокруг сияла по-прежнему ровно, будто никто ее не тревожил.

«И как он представит это происшествие? – подумала Ханна, вжимаясь губами в подушку. – Утром меня ждут разбирательства, зато будет что рассказать Лилии, когда я отдам ей визит; конечно же, не в первую пятницу месяца». Да, с небольшими преувеличениями история выйдет славная, и Ханна, мысленно приукрашивая ее выдуманными подробностями и готовясь дать отпор в ответ на жалобы мистера Кордера, испытала новый прилив доброты к человеку, который способен осторожно прокрасться в комнату, чтобы проверить спящую дочь.

Глава 17

Тень, накрывшую мисс Моул наступившим утром, увы, отбрасывали вовсе не претензии мистера Кордера. Эта мрачная тень сгущалась над ней всю следующую неделю, и в вечер званого ужина Ханна выскользнула из дома и быстро пошла по тротуару. В конце улицы она остановилась перевести дух и оглянулась. Дорога оставалась пуста. Смотреть там было не на что, да Ханна и не ожидала ничего увидеть, кроме освещенных окон домов и уличных фонарей, которые стояли вдоль дороги как часовые, уставшие нести бессмысленную вахту, и не признали в мисс Моул дезертира; некому было заметить, как она стоит, прислонившись спиной к решетке сада, и кривит губы в горькой усмешке. Ханне подумалось, что до этого момента она никогда ни от чего не сбегала, если не брать в расчет времена детства, когда она верила в разумного медведя или представляла, что за ней гонится волк.

– К черту этого человека! – сказала она вслух, возвращая себе бодрость духа.

Ханна захлопнула дверь у него перед носом десять лет назад, и это воспоминание придавало ей сил, а если сейчас она избегает давнего знакомого, так на то есть причины, хотя он окажется последним, кто их поймет. Ах, если бы она осталась, какой полный приятно-будоражащих открытий разговор завязался бы между гостем и мистером Кордером за закрытыми дверями кабинета! Мисс Моул могла представить, как преподобный качает головой в ответ на откровения мистера Пилгрима, сердито поджимая губы, и как на него внезапно снисходит понимание, что он столкнулся лоб в лоб с неловкой коллизией, которую придется улаживать. Экономка избавила его от разбирательств, но только на время, и это оказалось легче, чем Ханна смела надеяться, когда имя мистера Пилгрима поразило ее слух как гром небесный. Значит, вот ради кого она готовилась заколоть жирного тельца – хотя блудным сыном, точнее, дочерью была она сама! Именно мистер Пилгрим был завидным холостяком ее надежд, но, что характерно, Ханна успела пожалеть Этель, прежде чем подумала о себе. Даже бедняжка Этель не сумеет прийти в восторг от мистера Пилгрима, когда увидит его, а Рут с Уилфридом и без того пребывали в смятении от перспективы провести вечер с незнакомым священником. Они довели Этель до бешенства своими пророчествами о том, как он будет выглядеть и о чем говорить, и Ханна, несмотря на собственные расстроенные чувства, жаждала дать им подсказку. Они задавались вопросом, удовлетворится ли он обсуждением религиозных дел с мистером Кордером (на что Этель раздраженно закатывала глаза), или им всем придется его развлекать, и как раз в этот момент Уилфрид открыл Ханне дверь и возблагодарил Бога за то, что можно положиться на нее.

– Если он не тот, за кого я его принимаю, – поделился с сестрами Уилфрид, – он просто сочтет мисс Моул редкой птицей, которую каким‐то образом занесло на Бересфорд-роуд. А если да – и, боюсь, так и есть, – тогда ей достанется все веселье. Так что наслаждайтесь, Мона Лиза, раз уж нам это не светит, и повеселитесь от души и за нас тоже.

Этель взвилась, чего, несомненно, и добивался Уилфрид, и ее гнев, улегшийся было ввиду скорого появления мистера Пилгрима, вернулся в полную силу. Она напомнила кузену, что два года самостоятельно вела хозяйство в отчем доме и это далеко не первый раз, когда они принимают гостей. А Уилфрид пытается заставить мисс Моул думать, будто Этель не умеет себя вести, и вообще, вечно хвалит одного, чтобы разозлить другого! А ей, по правде говоря, без мисс Моул было бы проще: трудно изображать хозяйку в присутствии другой женщины, особенно если та старше. И кстати, когда они приглашали на ужин Спенсер-Смитов, миссис Спенсер-Смит сказала, что все было очень мило!

– Это потому, что она весь вечер говорила сама. А вдруг новый проповедник окажется заикой? Тогда дядюшка будет вещать без передышки, и мистер Пилгрим к нам больше носу не покажет. Помяни мое слово! Лучше мисс Моул в руке, чем гость, загнанный в угол.

– Ты чудовищен! – воскликнула Этель. – Конечно, он не заика. Как бы он проповедовал?

– Возможно, никак.

– И твое мнение об отце отвратительно, а о мисс Моул – и вовсе смешно! – Этель перешла на крик, утратив всякий контроль над собой. – С чего ты взял, что она блестящий мастер вести светские беседы? Я такого не замечала!

– Ой, ну она как попугай старины Самсона: может, когда захочет. Хотя в том, что касается Моны Лизы, я откровенно пристрастен, каюсь.

Ханна подняла голову от штопки и по очереди окинула обоих холодным взглядом.

– Не представляю, как вы будете вести себя в четверг, – сухо заметила она, – но, надеюсь, не так, как сейчас. И можете прекращать дискуссию, поскольку в четверг я буду занята.

– Скажите, какое счастье! А можно вы будете заняты со мной?

– Но, мисс Моул… – начала Этель, и лицо ее застыло от производимых в уме судорожных вычислений.

– Если ты думаешь о готовке, не беспокойся. Я приготовлю ужин, а без меня, как ты и говоришь, тебе будет только легче, да и всем остальным тоже.

– Не будет, – пробурчала Рут, – станет только хуже.

Однако Этель, занятая новой мыслью, только метнула короткий взгляд на вторую союзницу мисс Моул и спросила:

– Но что подумает отец?

– Не знаю, – просто ответила Ханна.

– Я не хотела нагрубить, мисс Моул…

– Однако вполне в этом преуспела.

– Простите, мисс Моул! А всё потому, что Уилфрид меня разозлил. И вряд ли отцу понравится ваше отсутствие. А Дорис наделает ошибок.

– Обязательно, – любезно ввернула экономка, но не стала добавлять, что мистер Пилгрим все равно ничего не заметит.

Для себя она уже приняла решение, и хотя мистер Кордер был неприятно удивлен делами в неизвестном месте, которые так не вовремя образовались у мисс Моул, о чем не преминул заявить, он также дал понять, пусть и ненамеренно, что втайне испытал облегчение, потому что об экономке, как и о сыне в Оксфорде, приятно упомянуть в разговоре, но иметь их рядом во плоти безумно затруднительно, особенно если учесть дурную привычку мисс Моул превратно понимать самые невинные высказывания. Именно это вынудило преподобного проигнорировать случай, когда он застал ее спящей в комнате Рут, и если мисс Моул не сможет присутствовать на ужине – что ж, тем ему спокойнее.

Она могла угадать ход мыслей хозяина с проницательностью, которая была отчасти врожденной, отчасти приобретенной вместе с привычкой к самозащите, поэтому, почувствовав, что преподобный вот-вот спросит, что все‐таки у нее за дело, успела ретироваться, отговорившись, по обыкновению, какими‐то обязанностями, и теперь, незадолго до назначенного времени появления гостя, бежала по улице, чтобы обрести временное убежище в доме миссис Гибсон.

Сворачивая на Принсес-роуд, Ханна глубоко погрузилась в размышления о цепочке событий и о том, как трудно решить, какое из них послужило во зло, а какое на благо. Если бы она не обманула миссис Виддоуз и не отправилась за катушкой шелковых ниток, то не спасла бы жизнь мистеру Риддингу, и хотя мистер Бленкинсоп, по видимости, сожалел о спасении соседа, это обеспечило Ханне приют в час нужды. Всем угодить попросту невозможно, и даже угроза появления мистера Пилгрима, мрачно нависавшая над ее жизнью последнюю неделю, могла оказаться пресловутой тучей с серебряной изнанкой. Впрочем, об этом они узнают лишь в конце времен, когда каждое малюсенькое действие и его последствия будут уравновешены на весах, но и тут Ханна не сомневалась, что небесный судия нимало не огорчится, хотя результат может его удивить. Она признавала в себе терпимость, которая являлась лишь слабым отражением иной, большей терпимости, и отказывалась поступать с собой суровее, чем сама поступала с другими людьми или чем ее смутно осознаваемый, но милостивый Бог поступал со всем миром. Поэтому, завидев освещенное окно полуподвальной кухни миссис Риддинг, Ханна воспрянула духом и бодро позвонила в парадную дверь жилища миссис Гибсон.

В этом доме всегда было странное ощущение, что сама атмосфера приглушает чувства, словно бы окутывая их муфтой. Если в полуподвале и продолжались какие‐то неприятности, они не проникали в уютно обставленные комнаты миссис Гибсон, и пока Ханна ужинала и слушала ласковые и довольные речи хозяйки дома, она испытывала легкое отупение, как под наркозом. Миссис Гибсон повысила голос лишь однажды, когда настаивала, чтобы гостья поела. Ей показалось, что мисс Моул выглядит усталой. Она самолично ходила на рынок выбирать курицу, и мисс Моул должна поесть как следует, досыта.

– Вы истинная леди, миссис Гибсон, если таковые вообще существуют, – сказала Ханна. – Я не знаю никого, кто взял бы на себя такие хлопоты ради меня.

– Ох, моя дорогая! – воскликнула миссис Гибсон. Правдивое замечание огорчило ее, хоть и польстило, конечно.

– Да, – продолжила Ханна, – если бы на ужин меня пригласила миссис Спенсер-Смит, она подала бы на стол вчерашнюю тушеную баранину. Для мисс Моул сойдет! Курицу она оставила бы для тех, кто и так может себе ее позволить. Таковы мирские законы, но вы не от мира сего. Ваше место на небесах, миссис Гибсон, но надеюсь, вы не станете спешить туда переселяться. Вам за стольким нужно присмотреть, включая ужин мистера Бленкинсопа.

Миссис Гибсон удовлетворенно кивнула.

– Мистер Бленкинсоп был сама любезность, когда я предупредила, что вы придете. Он сказал, что поужинает пораньше, чтобы не мешать нам.

– Ага! – воскликнула Ханна. – Он испугался, что ужин ему отнесу я!

– Не знаю, дорогая. Вообще‐то, у него доброе сердце. Как вы думаете, что он сделал в воскресенье? Взял с собой мистера Риддинга на загородную прогулку!

– И там его потерял? – предположила Ханна.

– Нет, дорогая. Мистер Бленкинсоп не из тех, кто теряет вещи. Он очень аккуратен. Если у него не хватает воротничка, он это заметит, а пуговицы на брюках, прежде чем они повиснут на одной нитке, попросит Сару перешить.

– Вот что я называю предусмотрительностью.

– Да, хотя девочку порой раздражает его придирчивость, должна сказать, что платит он достаточно, чтобы покрыть все хлопоты. Ну так вот, они отправились, прихватив с собой пакет бутербродов с сыром, и не вернулись до темноты. Мистеру Риддингу прогулка пойдет на пользу, сказал он, а бедная малютка хоть отдохнет немного.

– Это он так называет миссис Риддинг?

– Это я ее так называю.

– А почему он решил, что ей нужен отдых?

– Любому, кто на нее посмотрит, это станет ясно, – заявила миссис Гибсон. – Она всегда кладет младенца в коляску, когда мистер Бленкинсоп уходит на службу. Я боялась, что с этим возникнут проблемы. «Поставьте коляску на заднем дворе», – предложила я ей, но она возразила, что, если ребенок заплачет, она не услышит плач из кухни, поэтому мы рискнули оставлять коляску перед домом, за кустами, и мистер Бленкинсоп пока не жаловался, хотя, конечно, детские коляски – не то, что он рассчитывал видеть, поселившись у меня. – Она тихонько вздохнула. – Я и сама на такое не рассчитывала. Но дела вроде как идут неплохо, и нужно надеяться на лучшее. Сейчас Сара уберет со стола, и мы с вами спокойно посидим у камина.

Примерно в половине девятого миссис Гибсон начала клевать носом, и Ханна поняла, что ей пора восвояси. Поднимаясь по лестнице, чтобы забрать пальто и шляпу, она раздумывала, как провести еще час до того, как безопасно будет вернуться на Бересфорд-роуд. В итоге мисс Моул решила обойти вокруг холма и прогуляться по Авеню, посмотреть, много ли листьев еще осталось на деревьях, а если и после выяснится, что мистер Пилгрим не ушел, она прокрадется в свою голубятню и переоденется в ночную сорочку еще до того, как ее успеют застукать.

Она чувствовала опустошение и злость. Ей пришлось пожертвовать частью своей независимости ради мужчины, которому стоило бросить вызов в открытую, но Ханне не хотелось, чтобы он окончательно осквернил то немногое, что осталось от их романа, а еще она не хотела разлучаться с Рут. И какой из мотивов сильнее, Ханна не знала. Воспоминаниям о недолгом счастье у нее в душе было отведено особое место, и большего она не могла сделать. Мисс Моул редко обращалась к ним сама, а еще пуще берегла их от чужого праздного любопытства, и сейчас, вспоминая худенькое личико Рут, такое детское и взрослое одновременно, находила в нем ободрение и поощрение. Тем не менее Ханна остро ощутила свое одиночество, которым обычно напоказ наслаждалась, когда увидела теплый свет затененной абажуром лампы, падающий на темную площадку из открытой в комнату мистера Бленкинсопа двери. Он не тот человек, который станет сидеть с открытой дверью, так что, решила она, можно заглянуть на минутку и подсмотреть, в каком комфорте проводит вечера мистер Бленкинсоп, в то время как она, Ханна Моул, преследуемая прошлым, вынуждена болтаться по улицам – что ж, отличная пища для ее язвительного юмора. Даже если, паче чаяния, у мистера Бленкинсопа тоже есть прошлое, вряд ли ему нужно чего‐то бояться. Со слов миссис Гибсон, он унаследовал от матери некоторые сбережения, невеликие, но достаточные, к тому же был мужчиной, а мужчинам прошлое простительно, даже если покаяние принесено в нонконформистской церкви, в то время как Ханна была женщиной и раскаяние не имело для нее практических результатов. И в этой несправедливости она находила утешение, в котором так нуждалась, ибо, хотя ее поступок был безрассудным, она действовала бесстрашно и слишком гордилась собственной отвагой, чтобы испытывать сожаления.

Она почти подкралась, чтобы заглянуть в комнату, как вдруг в дверном проеме возник сам мистер Бленкинсоп.

– Так и подумал, что слышу на лестнице ваши шаги.

– А я‐то старалась прошмыгнуть беззвучно! Знаю, вы не любите, когда вас беспокоят.

– У вас шаги торопливее, чем у других людей, – пояснил он, – и, между прочим, я как раз собирался уходить. Обычно в это время по вечерам я отправляюсь прогуляться, так что, может, вы позволите проводить вас домой.

– Я пока не собиралась «домой», как вы это называете, – возразила она. – Когда у меня выдается свободный вечер, я стараюсь выжать из него все возможное. Я планировала обойти холм и спуститься по Авеню.

– Не думаю, что вам следует гулять там одной.

– Я буду не одна, если буду с вами. Но нет! – покаянно воскликнула она. – Не хочу портить вам прогулку, лучше пойду одна. Давайте двинемся вокруг холма в разные стороны, а потом я встречу вас в начале Бересфорд-роуд; тогда вы убедитесь, что никто меня не убил, и сможете довести меня до двери.

– Это будет весьма глупый поступок.

– Обожаю совершать глупые поступки!

– А я нет, – твердо сказал он, спускаясь вслед за ней по лестнице.

– Вам стоит научиться, – заметила Ханна. Теперь она ясно видела мистера Бленкинсопа в ярком освещении прихожей и решила, что он выглядит слишком основательным и невозмутимым, чтобы чему‐то у нее поучиться. Серьезный, в очках, он молча ждал, пока она пожелает спокойной ночи миссис Гибсон, и, по-прежнему не говоря ни слова, вышел вслед за ней на улицу.

Ханна обнаружила, что ей трудно разговаривать с мистером Бленкинсопом, когда она не видит его лица. Один его вид порождал в ней веселье и готовность вести себя нелепо; но теперь, когда он просто шагал рядом, его телесное присутствие будто подавляло ее способности, а сам ее спутник вроде как не испытывал потребности говорить. В молчании они пересекли Риджент-сквер и узким переулком вышли на улицу, где заканчивались магазины и начинались величественные особняки в георгианском стиле; так они добрались до Грин и освещенных фонарями тропинок.

– Думаю, так еще глупее, чем если бы мы шли по отдельности, – сказала Ханна, взглянув на него снизу вверх, и с удовольствием отметила, что он поневоле улыбнулся. Правда, улыбка длилась лишь мгновение.

– Зато безопаснее для вас, – заметил он.

– Безопаснее всего вообще не жить, а сразу умереть.

– Не согласен, – сказал мистер Бленкинсоп.

– Хорошо! Давайте поспорим!

– Не вижу, о чем тут спорить.

– Тогда расскажите мне о Риддингах.

– Похоже, они вызывают у вас огромное любопытство.

– Конечно! Вы уже начали учить мистера Риддинга игре в шахматы?

Мистер Бленкинсоп откашлялся.

– Да, я пытаюсь, – застенчиво признался он, а потом сердито, как будто виня Ханну, воскликнул: – У девочки и у самой случится нервный срыв, если она не получит хоть малейшей передышки!

Остаток прогулки Ханна удовлетворенно молчала. Ей было о чем подумать; видимо, и у мистера Бленкинсопа нашлось немало пищи для размышлений; вероятно, оба они думали о миссис Риддинг, и хотя, за исключением интересных мыслей, прогулка, как и предполагала мисс Моул, получилась глупой, она наслаждалась ощущением надежной защиты и была тронута любезностью бывшего соседа.

Расставаясь с ним у калитки, Ханна заметила, что крыльцо ярко освещено, а значит, входная дверь открыта. И действительно, в прихожей она увидела мистера Кордера. Ханна опасалась, что мистер Пилгрим тоже находится там, и ее улыбка, полная облегчения, явилась для преподобного неожиданностью.

– Я как раз выходил посмотреть, не вернулись ли вы, – пояснил он.

– Как мило с вашей стороны! Тогда, думаю, вы видели, как я шла по улице с мистером Бленкинсопом.

Проповедник не ожидал подобной откровенности и явно выглядел разочарованным.

– С мистером Бленкинсопом? – переспросил он.

– Да. Я навещала миссис Гибсон, и мистер Бленкинсоп проводил меня домой.

– Ах, миссис Гибсон. Надеюсь, вы приятно провели время. Не беспокойтесь о моем чае, мисс Моул. Мне пришлось приготовить его самому.

Глава 18

Спустя две недели Ханна шла через Даунс, чтобы отдать визит Лилии. Роберт Кордер недавно снова напомнил экономке о ее долге, и теперь она была готова его исполнить. Тень, отбрасываемая мистером Пилгримом, побледнела, и хотя Ханна по-прежнему ощущала ее как темную тучу, которая то ли вдруг разразится грозой, то ли пройдет стороной, прямо сейчас у нее над головой сияло ясное небо, а на душе было легко. По странному капризу, семья Кордеров довольно равнодушно отнеслась к визиту, который для нее был знаменательным и даже зловещим. На следующее утро за завтраком Роберт Кордер отпустил несколько добродушно-пренебрежительных замечаний, на которые был мастер. Преподобный выразил надежду, что вызовы городской жизни не покажутся мистеру Пилгриму слишком трудными после жизни в деревне, не предъявляющей особых требований; к счастью для новичка, приход крошечный, а прихожане отличаются простотой, поэтому никто не ждет, что новый пастырь будет оказывать на них – или, если брать шире, на кого‐либо в Рэдстоу – интеллектуальное влияние. Иными словами (хотя хозяин их не произнес), никто не ожидал от мистера Пилгрима участия в различных комитетах наравне с преподобным Кордером.

Взгляд, брошенный Уилфридом на Ханну, послужил достаточным комментарием к этим банальным замечаниям и исчерпывающим описанием развлечений накануне вечером. Этель выглядела задумчивой и подавленной, а Рут была занята письмом, которое читала, положив на колени и пряча за столом. Наконец девочка подняла голову и просияла.

– Дядя Джим приедет на Рождество! – воскликнула она.

– В самом деле? – прохладно поинтересовался мистер Кордер.

– Молодчина дядя, – пробормотал Уилфрид, и Этель, чье грядущее удовольствие было подпорчено тем, что о нем сообщила Рут, резко повернулась и бросила юноше:

– Тебе он не родственник!

– Вот поэтому он мне и нравится, – парировал Уилфрид.

Небольшая буря промелькнула незамеченной Робертом Кордером. Вид у него был обиженный.

– Я ничего не слышал о его приезде! – пожаловался глава семьи.

– О, ну, значит, еще услышишь. Дядя Джим собирается тебе написать.

– Это письмо от него?

– Да, – подтвердила Рут, изготовившись обороняться.

– Я никогда не прошу почитать твои письма, и тебе это известно, – сказал отец и выдержал паузу, но ответа не дождался. – Однако считаю, что Джиму следовало сначала написать мне… Даже не знаю, удобно ли будет его принять. Не забывайте, что сейчас у нас на одну комнату меньше, чем в прошлый его приезд, вдобавок Говард тоже собирается домой на праздники. Придется кормить больше ртов, и, думаю, мнение мисс Моул тоже стоит учитывать.

– Ну, мисс Моули [10]! – ляпнула Рут и немедленно покраснела.

Ее реплика дала мистеру Кордеру лишний повод для раздражения.

– Это что еще за обращение к мисс Моул? Мисс Моул, вам не следует такого позволять!

– Она не позволяет! Я просто оговорилась! Мисс Моул, если нас будет больше на два человека, это ведь не такая ужасная разница?

– Если меня вовремя предупредить, я способна накормить целый полк! – торжественно заверила Ханна.

– Вот! – поддакнула Рут, дерзко глядя на отца.

– Конечно, она справится, – вмешалась Этель, желая не столько поддержать сестренку, сколько принизить заслуги экономки, – я же готовила на всех, и никто об этом не переживал.

– Неправда, мы все переживали, поскольку остались без рождественского пудинга! Ты забыла добавить воду в паровую баню, и он получился сырой! Ты что, забыла?

– Рути, Рути, нельзя быть такой злюкой! – приструнил девочку отец. – Этель старалась как могла. Но не радуйся раньше времени и беги в школу, а то опоздаешь.

– А я радуюсь, и времени у меня полно! А Уилфрид на Рождество все равно уедет, к тому же ты заставляешь их с Говардом жить в одной комнате, так неужели дядя Джим так сильно нас обременит? Ты не можешь ему отказать, для него это первое Рождество дома впервые за много лет! Но не последнее: он уволился на берег!

– Он больше не будет ходить в море? – переспросил Роберт Кордер и проводил взглядом письмо, которое дочка положила в карман.

– Он вышел в отставку, – подтвердила Рут, наслаждаясь собственной осведомленностью. – Говорит, хочет купить небольшую ферму. – И, пока отец все‐таки не добрался до письма у нее в кармане, выскользнула из столовой.

– Ну что ж, – снисходительно сказал преподобный, – полагаю, мы можем простить грубому моряку его манеры. Без сомнения, я скоро получу от него весточку.

– Но ты же позволишь ему приехать, правда? – взмолилась Этель.

Роберт Кордер решил потакать дочерям до конца.

– Насколько я понял, иначе не видать мне счастливого Рождества, – игриво заявил он, и Ханна сделала мысленную заметку об этой его слабости, которую в другом человеке могла бы принять за добродушие.

Было ясно, что преподобному нет никакого дела до дяди Джима, который являлся братом миссис Кордер, и хотя голова у Ханны уже была забита мыслями о делах мистера Бленкинсопа, параллельно она начала размышлять о дяде Джиме, его сестре и ее муже, обдумывая, где раздобыть информацию – без которой, впрочем, могла бы и обойтись.

Мисс Моул шла через холмы, придерживаясь тропинок ради чистоты ковров Лилии и отмечая про себя, насколько серое небо красивее голубого, и как изящно голые ветви деревьев смотрятся на его фоне, и что листьям на земле самое место. Попутно она воображала себе сценки из прошлого, которые могли бы разыгрываться между дядей Джимом и мистером Кордером, а также полные неуклюжей нежности встречи мистера Бленкинсопа и миссис Риддинг. Ханна не утруждалась выстраиванием сюжетов целиком, просто наблюдала отдельные картины и реплики: она видела дядю Джима, обнимающего сестру за талию с видом защитника, и слышала, как мистер Бленкинсоп торжественно произносит: «Да, с того самого первого вечера…» Дядя Джим представлялся ей современным пиратом с бронзовым загаром и густой бородой, и хотя Ханна подозревала, что в действительности такое вряд ли возможно, все равно рисовала его с золотыми кольцами в мочках ушей и удивилась бы, не увидев на нем таковых, а потом вдруг осознала, что незаметно и сама стала участницей сценки наряду с дядей Джимом. Его проницательный взгляд распознал за невзрачной внешностью мисс Моул родственную душу, и он позвал ее с собой в дальние моря, потому что смешно, в самом деле, думать, будто моряк может превратиться в фермера; впрочем, если он так решит, она останется рядом, чтобы помочь, а потом они вместе удочерят Рут и будут жить долго и счастливо.

Ханна весело хмыкнула в приступе самоиронии. Она дошла до ограды с цепями возле красно-белого дома Лилии, уставившегося на нее всеми окнами с холодным деловым видом. Фантазии под этим взглядом не выжили. Дерзкий пират выбрал бы себе в подруги пышногрудую девицу, а ей самой нужно продолжать верить в богатого старого джентльмена; кстати, интересно, знает ли кузина что‐нибудь о мистере Самсоне, – но тут суровая горничная открыла дверь и на этот раз безошибочно провела мисс Моул сразу в гостиную.

– Ты прекрасно выглядишь, Ханна, – сказала Лилия, полностью приписывая эту заслугу себе.

– А ты, дорогая, как никогда напоминаешь малиновку, – откликнулась Ханна, по обыкновению клюнув кузину в щечку. – Приятно наблюдать тебя в естественной среде обитания, или как там правильно говорится. В молельне у тебя такой возвышенный вид, что я тебя просто не узнаю́, хотя, конечно, горжусь нашим шапочным знакомством.

– Вот только не начинай своей ерунды, лучше расскажи, как идут дела.

– Не хочу хвастаться, – скромно заметила Ханна, – пока не услышу, что тебе говорил мистер Кордер.

– Да почти ничего. Естественно, ведь это я тебя рекомендовала, так что вряд ли он станет мне жаловаться. А может, и жаловаться не на что, – расщедрилась она. – А как по-твоему, хорошо ты справляешься?

– Великолепно! Иногда, сдается мне, даже слишком хорошо. Я рада, Лилия, что могу с тобой поделиться. Просто немного беспокоюсь и хочу попросить совета.

– Тогда это первый раз, когда тебе понадобился чей‐то совет, – сухо сказала Лилия, и ее взгляд зажегся подозрением.

– Слава богу, раньше я действительно не испытывала такой потребности! – воскликнула Ханна. – Ты ни за что не поверишь, Лилия…

– Уж не сомневайся! Но, о чем бы ни шла речь, давай поговорим о чем‐то другом, пока не подадут чай.

– Да, – согласилась Ханна, – этот разговор не для посторонних ушей. И я надеюсь, что к чаю подадут много вкусного, потому что у нас с этим в последнее время напряженно. Экономлю перед Рождеством. У нас собирается гостить брат миссис Кордер. Ты что‐нибудь о нем знаешь?

– По-моему, он моряк. Вроде как называет себя капитаном, но служит точно не в военном флоте.

– Нет, если бы он был военным моряком, я бы знала. Впрочем, меня не слишком интересует его профессия. Скорее характер, способность производить впечатление, доходы, в конце концов. Ну и возраст, конечно. Возраст – это важно, хотя вряд ли он зеленый юнец.

– Ну знаешь, Ханна!.. Кстати, посмотри, какие мешочки я приготовила под рождественские подарки, – бодро прощебетала Лилия, когда в комнату вошла служанка. – Хорошенькие, правда?

– Очень миленькие, – подтвердила гостья, гадая, какой из них достанется ей. Подарки Лилии людям вроде нее были эквивалентом вчерашней холодной баранины, чему Ханна только радовалась. Ей трудно было бы принять от кузины красивый дорогой подарок и до сих пор удавалось избежать подобного неудобства.

– Думаю, какой‐нибудь из них подойдет Этель Кордер.

– Она будет в восторге, но выбери самую яркую расцветку, а внутрь вложи чек на скромненькую сумму.

– Не думаю, что нуждаюсь в твоем напоминании, – холодно процедила Лилия. – В общем и целом, я и так много делаю для Кордеров.

– И Этель предана тебе. Не будь я сама предана тебе, замучилась бы постоянно слышать твое имя. И вряд ли старшая дочь Кордеров подозревает, что мы с тобой практически были вскормлены одной грудью. Образно говоря, Лилия, образно говоря! И я слышала, как мистер Кордер сам использует это выражение.

– Не в тех случаях, когда речь идет о людях, – отчеканила миссис Спенсер-Смит. – И мне оно не нравится.

– Но в беседе между нами, девочками, – слабо возразила Ханна, – подобное позволительно. Кстати, я еще кое о чем хотела тебя спросить. Ты не знаешь старика по фамилии Самсон, который живет на Бересфорд-роуд в соседнем доме? Он держит попугая и дюжину кошек.

– Попугая я слышала, он издает на редкость противные звуки. И по-моему, это обычный краснорожий старик, разве нет?

– Да, он восхитительно обыкновенный, – согласилась Ханна, – поэтому и нравится мне. Я и сама женщина простая. С ним можно не думать, прежде чем говоришь. Мне такое идет во благо. Я с ним подружилась, Лилия, так что не удивляйся, если услышишь об этом. Недавно мистер Самсон перенес бронхит, и я ходила для него за покупками, и если в сдаче попадались медяки, он разрешал мне оставить их себе за хлопоты, но только с тем условием, чтобы я не смела в воскресенье положить их в блюдо для пожертвований.

– Если это правда, хотя я так не думаю, ты поступаешь весьма неразумно. Неужели больше некому сходить для него в магазин?

– Ни единой родной души в целом свете. Бедняга сам присматривает за домом, и у него всюду чисто и опрятно, несмотря на кошек.

– Тогда это еще более неразумно, хотя, конечно, я не очень‐то верю, что ты берешь у него сдачу.

– А это самая правдивая часть моей правдивой истории! Забавно, не так ли? Ему приятно, а я нисколько не возражаю. Да и редко выходит больше двух с половиной пенсов, и то потому, что я слегка мухлюю с шести– и трехпенсовиками.

– И все же будь осторожна. Тебя не нанимали присматривать за соседями, а судя по тому, что я помню о мистере Самсоне, преподобный едва ли одобрит такое знакомство.

– Ах, но как раз тут я обыгрываю его по очкам! – похвасталась Ханна. – У меня есть козырь в рукаве, и в подходящий момент я его вытащу; признаться, жду этого с нетерпением.

– Ох, ладно, – вздохнула Лилия, – бесполезно с тобой разговаривать. Все равно ты поступишь по-своему и непременно попадешь в беду, и для меня это будет ужасно неприятно.

– Носите бремена друг друга [11], – тихо сказала Ханна. – А я возьму еще одну пышку. Они такие восхитительно масленые!

– И вредные для пищеварения. Я не осмеливаюсь к ним прикасаться.

– Но если пышка не плавает в масле, пользы от нее как от корабля в сухом доке! Опробую этот афоризм на дяде Джиме – если это, конечно, афоризм. Посмотрю в словаре. Хочешь сделать мне подарок на Рождество, Лилия, – подари словарь.

– У мистера Кордера, наверное, с десяток словарей.

– Ну, они же не мои… пока, – добавила Ханна, и Лилия сделала вид, что не услышала последнего замечания.

– Я думала подарить тебе один из этих мешочков. А теперь скажи, – как же Ханна ждала этого момента! – насчет чего ты хотела со мной посоветоваться?

– Нет-нет, я не собираюсь тебя беспокоить, но, – мисс Моул нетерпеливо наклонилась вперед, – должна задать тебе один вопрос. Ты никогда не слышала о том, чтобы мистер Кордер ходил в сне? Это моя единственная надежда, Лилия. Не жаловалась ли миссис Кордер на это среди прочего?

– Миссис Кордер никогда ни на что не жаловалась. Да и с чего бы?

– У каждого в шкафу есть скелет. Теперь мне даже интересно, как возникла эта поговорка. Мы продолжаем использовать странные выражения как часть нашего простонародного наследия, Лилия…

– Лучше бы ты поменьше твердила о своем простом происхождении и держала этот факт при себе.

Ханна трясущейся рукой поставила чашку на стол.

– Нельзя же смешить человека, когда он пьет! О, Лилия, ты настоящее сокровище. Ладно, не буду. И тем не менее это часть нашего наследия, однако ни ты, ни я не знаем, как возникла эта поговорка. Вот какой словарь я бы хотела: который объяснял бы подобные вещи. Боюсь, он слишком дорогой.

– Не представляю, зачем тебе нужен словарь, и у меня нет никакого скелета в шкафу, к тому же я не верю, что он есть у Роберта Кордера. Скажи уже напрямую, Ханна.

– Хорошо, скажу так прямо, насколько смогу, чтобы соблюсти приличия (хотя по правде, ничего неприличного не произошло, потому что я притворилась спящей, как поступила бы на моем месте любая порядочная женщина), но вообрази мой ужас, когда мистер Кордер открыл дверь спальни, вошел и посмотрел на меня! Смотрел он недолго, что неудивительно, но все равно смотрел! Ну и как ты это объяснишь?

– Никак, – медленно произнесла Лилия, – но уверена, что у тебя объяснение найдется. Бесполезно опробовать на мне свои розыгрыши, Ханна; случись такое на самом деле, ты бы мне не рассказала. И надеюсь, ни на ком другом ты эту байку пробовать не станешь. Во-первых, твоя шутка вульгарна, а во‐вторых, не смешна.

Ханна состроила разочарованную мину.

– А мне было смешно, когда это случилось. Наверное, я плохо рассказала. В последнее время мне не везет с пересказом историй. А было бы еще смешнее, если бы я вдруг открыла глаз и подмигнула преподобному. Я хотела вставить эту подробность, когда рассказывала тебе, но забыла. Что ж, пойду домой, а заодно навещу мистера Самсона. Он бы меня понял. Хороша та шутка, Лилия, в которой столкновение персонажа с обстоятельствами разрешается юмористическим путем, и мистер Самсон оценил бы юмор.

– Ради всего святого, только не вздумай рассказать соседу! – воскликнула Лилия. – Если он решит, что ты такого рода женщина…

– Он прекрасно знает, какого я рода женщина. Знает получше тебя, моя дорогая кузина.

– Но каково же настоящее объяснение? – спросила Лилия чуть ли не с завистью.

– Семейные тайны, семейные тайны! – пропела Ханна. – Твои я храню, вот и тайны Кордеров собираюсь сохранить.

Глава 19

Рут последнее время выглядела счастливее, на нее приятно было посмотреть. Ханна постаралась подавить в себе ревность к дяде Джиму, чей грядущий приезд преуспел там, где ее личное присутствие потерпело неудачу, и тоже решила быть счастливой. Портить настоящее – преступное расточительство, ведь будущее таит неведомые проблемы, однако все словно сговорились вести себя хорошо, и дела шли как по маслу. Рут меньше ссорилась с сестрой, а та, вероятно выдохшаяся после нервного срыва, казалась умиротворенной и чуть менее неуклюжей, хотя Дорис окончательно забросила ее ради своего молодого человека. Нужно было организовать рождественские празднования, как дома, так и в молельне, а Этель при желании умела погрузиться в работу так же глубоко, как в собственные страдания. Ханне и самой хватало дел с подготовкой, но периодически она выкраивала минутку, чтобы заглянуть к мистеру Самсону. Этот пожилой джентльмен с дурной репутацией, который, казалось, объехал весь мир и испробовал все профессии, с добродушным цинизмом не доверял всем без исключения мужчинам и большинству женщин. А главным его предубеждением было предубеждение против священников любых вероисповеданий, поэтому сосед являлся идеальным противоядием от Роберта Кордера. На самом деле он во многих отношениях был мужской версией Ханны, и в его свободе от любых навязанных обществом мнений, в прямоте речей (впрочем, никогда не опускающихся до оскорблений), в занимательных рассказах, а главное, в уважительном отношении к ней самой мисс Моул находила отдушину, что несомненно, хоть и незаметно оказывало положительное влияние и на семью Кордеров. Ее демон озорства разминался в общении с мистером Самсоном, провоцируя у старика приступы безудержного смеха и веселья, и уже не так сильно желал подразнить Роберта Кордера. Конечно, при случае Ханна не упускала возможности озадачить преподобного, но из кожи вон ради этого не лезла и сразу почувствовала, что теперь хозяин склонен считать ее нужной женщиной в нужном месте. Само по себе это, конечно, бесило, однако контраст между взглядами проповедника и мистера Самсона, между сдержанным поведением Ханны, знакомым Роберту Кордеру, и ее истинным лицом, которое она смела показать соседу, между постоянной оглядкой преподобного на приличия и живым пренебрежением ими со стороны старика доставлял мисс Моул тайное удовольствие. Если верить мистеру Самсону, он познал немало женщин и о браке говорил со знанием дела, хотя никогда не упоминал о жене; однако, каким бы ни был жизненный опыт соседа, следствием стало здравое, по мнению Ханны, понимание отношений между мужчиной и женщиной. Мистер Самсон уделял должное внимание, зачастую с юмором, физической стороне вопроса, принимая ее так же естественно, как принимал пищу, и отказывался признавать разделение между мужчинами и женщинами в любой области. Очевидно, что он не обдумывал этого нарочно и не высказывал субъективного мнения: наряду с красным одутловатым лицом и старческими злыми глазами, его взгляды были плодом прожитой жизни – зрелым, но не гнилым. Рут не стоило его бояться; на самом деле, как обнаружила Ханна, у девочки были все основания доверять пожилому соседу, и сама она вовсю наслаждалась его одобрением своих стройных и красиво обутых ног, не чувствуя необходимости уверять мужчину в присущей ей скромности. Ханна не обладала скромностью в понимании Роберта Кордера, подразумевающей постоянное сознание ограничений своего пола. Ее не особенно заботил половой вопрос, она не стремилась забыть о своей принадлежности к армии женщин, да и проявлений женственности в ней было не меньше, чем в других, к тому же мисс Моул слишком часто страдала от обращения с ней как с бездушным автоматом, поэтому в первую очередь воспринимала себя человеком, а не женщиной, и мистер Самсон это понял.

Порой она испытывала суеверный страх, когда думала, что в жизни появилось слишком много источников счастья. Дружба с Уилфридом, Рут и мистером Самсоном, нетерпеливое ожидание приезда Говарда и дяди Джима, веселые рассказы старого соседа и сочинение собственных историй – все это служило приятным сопровождением домашних дел. Ханна любила читать в постели и часто зачитывалась допоздна, не экономя на свечах, купленных за счет Роберта Кордера, но днем, выбирая косточки из изюма для рождественского пудинга, вытирая пыль или починяя одежду, она сочиняла собственные романы, главными действующими лицами в которых были иногда мистер и миссис Кордер, иногда дерзкий пират и сама Ханна, но чаще всего мистер Бленкинсоп, сражающийся с бурей непонятных чувств, которые она в нем разбудила. История о мистере Бленкинсопе нравилась Ханне больше всего, потому что сюжет можно было сделать и комичным, и трогательным, да и сам мистер Бленкинсоп был героем в ее вкусе. Она видела его человеком, свято верившим в преимущества безопасности, которого внезапно утянуло в туманные и опасные дебри жалости, где, пробираясь на ощупь, он вдруг очутился на границе мира еще более опасного и привлекательного. Как и говорила миссис Гибсон, у ее жильца было доброе сердце, и его тронуло поведение юной соседской жены, изо всех сил делающей вид, будто у нее нет проблем. Ханна тоже восхищалась миссис Риддинг, но у той был ребенок, и муж-невротик казался не самой большой ценой: Ханна заплатила бы и больше за обладание чудесным малышом. Временами она страшно злилась на мистера Бленкинсопа. Поскольку миссис Риддинг была первой женщиной из его знакомых, которая мужественно справилась с трудной ситуацией, он, естественно, решил, будто она на свете одна такая, и, льстя себе верой в то, что он единственный совершил это открытие, был готов приписать ей сразу все хорошие качества; так человек, открывший новый континент, отказался бы видеть в нем малейший изъян. Теперь Ханна могла понять его негодование по поводу ненужного сохранения жизни мистера Риддинга, однако – и тут снова возникал порочный круг – если бы мистера Риддинга бросили умирать, его вдова, по всей вероятности, исчезла бы с Принсес-роуд, а если бы и осталась, то мистер Бленкинсоп посчитал бы, что та счастливо отделалась, и потерял к ней всякий интерес. Теперь Ханне казалось, что ее самой большой ошибкой в жизни всегда был и по сей день остается отказ жалеть себя или предлагать другим свою кандидатуру в качестве предмета для жалости. В попытках привлечь внимание мистера Бленкинсопа своей живостью, умом и неосведомленностью она упустила из виду единственный метод, который мог бы сработать. Тут мисс Моул увидела свое отражение в зеркале и вспомнила, что жалкий вид без красоты вызывает в людях только раздражение, что женщина с длинным носом не может быть трогательной в проявлении печали, и немедленно отбросила сочинение романа в пользу философских размышлений о влиянии носа на судьбу. Идеальный женский носик по внешнему виду и свойствам должен быть изящно вылеплен и слегка, самую чуточку, вздернут, в то время как обвисший или загнутый кончик носа угрожает его обладательнице трагедией, если только та не является решительной личностью, как сама Ханна. Теория о мужских носах не складывалась. В относительной неважности мужских черт мисс Моул неохотно углядела своего рода доказательство превосходства противоположного пола, а когда попыталась вызвать в памяти черты лица мистера Бленкинсопа, то вспомнила только чистую кожу, очки и общее впечатление солидности и надежности.

И как же она обрадовалась и удивилась, когда в очередную среду вечером он предоставил ей возможность рассмотреть себя как следует. Она была дома одна; Рут участвовала в каком‐то школьном празднике, а Ханна в ее отсутствие шила нарядное платье, которое должно было стать для девочки сюрпризом. Одним из возражений Рут против участия в вечеринке у Спенсер-Смитов являлось несоответствие ее скромной одежды великолепным нарядам хозяйской дочери Марджери, и Ханна, которая на себе испытала кое-что похуже несоответствия, преисполнилась решимости сделать все, чтобы ее подопечная была одета не хуже ребенка Лилии.

Мисс Моул нахмурилась, когда звонок в дверь оторвал ее от работы, но просияла, увидев мистера Бленкинсопа.

– У вас плохая память, – заявила она ему. – Сегодня среда, вечер, мистера Кордера нет дома.

– А кто‐нибудь еще есть? – спросил он.

– Только я. Хотите оставить сообщение?

– Я предпочел бы зайти, если, конечно, не помешаю.

– Нисколько, а если умеете обращаться с иголкой, то у меня полно работы. – Она окинула гостя серьезным взглядом. – Хотя вы вряд ли осилите что‐нибудь сложнее пришивания пуговиц.

– У меня даже нет иглы. Это излишне, благодаря миссис Гибсон.

– Миссис Гибсон балует жильцов. Вы будете скучать по ней, когда съедете.

Мистер Бленкинсоп, который следовал за Ханной в столовую, замер на месте.

– А кто сказал, что я собираюсь съезжать?

– Да так, ходили разговоры. Слухом земля полнится. Проходите, садитесь. А я‐то думала, вы пришли к заключению, что это наилучший план действий. Ах, мистер Бленкинсоп, будь у меня небольшой капитал, я бы сама открыла пансион для одиноких джентльменов и ухаживала за вами не хуже родной матери.

– Но у меня и в мыслях не было переезжать от миссис Гибсон!

– Что ж, мистер Бленкинсоп, кому об этом и знать, как не вам, – чопорно произнесла мисс Моул, вновь принимаясь за шитье.

– Несомненно, – твердо сказал он. – А что касается пансиона, глупая затея.

– Это почему? – внушительно спросила Ханна. – Если я могу управлять семейством Кордеров, одинокие мужчины для меня – детские игрушки.

– Вы слишком молоды, – нахмурился мистер Бленкинсоп.

– Молода! – Ханна расхохоталась, и ее смех, который однажды заглушил свист Уилфрида на улице, теперь выглядел издевательством над собственным печальным положением. – Сколько, по-вашему, мне лет?

– Как мне, примерно.

Она покачала головой.

– Я старше вас на много веков, мистер Бленкинсоп. Возможно, в обычном исчислении всего на несколько лет, но пока вы сидели за решеткой в банке, я, толкаясь и работая локтями, пробивала себе дорогу в чужие дома, из которых меня периодически вышвыривали вон. Отличная забава! – поспешно добавила она. – Я предпочитаю бегать на воле и самостоятельно добывать пропитание, а не сидеть в золотой клетке. И единственное, что мне не нравится в мистере Самсоне…

– Кто такой мистер Самсон?

– Похоже, мистера Самсона никто не знает, а ведь он необыкновенный персонаж! Пожалуй, он нравится мне не меньше, чем мистер Кордер, – задумчиво сказала Ханна. – Но он держит птицу в клетке, а вам ли не знать, каково красногрудой малиновке жить в клетке, не так ли, мистер Бленкинсоп? Наш сосед приводит небеса в ярость, и то же чувство вызывает у меня ваша служба в банке. С того момента, как я впервые увидела вас через кухонное окно – простите, не хотела снова ссылаться на тот случай, – вы напомнили мне птицу. Мою любимую птицу, – добавила она, но не сказала какую, хотя сейчас, глядя на собеседника, подумала, что он похож на сову гораздо меньше, чем казалось ей раньше. Очки придавали ему важности, а плотно сжатый рот как будто свидетельствовал о решимости никогда с ними не расставаться, однако Ханна мечтала осмелиться попросить его снять очки.

– Вы несете много чепухи, так ведь? – терпеливо спросил гость. – Уверены, что мистер Кордер вас понимает?

– Никогда не пыталась выяснить, – ответила она. – Наши с мистером Кордером разумы вращаются в разных сферах, так сказать на непересекающихся орбитах, и я просто принимаю этот факт. – И она доверчиво улыбнулась мистеру Бленкинсопу, сказавшему:

– Надеюсь, что так.

– Вот и мистер Кордер надеется, – кротко заметила она, чем неожиданно вызвала у него взрыв смеха.

– Не думала, что вы умеете, – удивилась Ханна.

– Умею что? – спросил мистер Бленкинсоп, приготовившись защищаться.

– Смеяться. И я не поняла, в чем причина веселья.

– В том, что вы меня развеселили, – скорбно пояснил он. – И у меня не так много поводов для смеха.

– Нужно создавать их самому.

– И еще я обеспокоен.

– Ага! И чем же? Не можете свести баланс наличности, или чем вы там занимаетесь в банке?

– Не могу свести баланс между религиозными взглядами мистера Кордера и своими.

– Только и всего? А кто может? Я бы не стала об этом тревожиться. Сомневаюсь, что сам преподобный способен сформулировать свои взгляды.

– Но я член его церковной общины.

– Так покиньте ее.

– Я собираюсь, – признался мистер Бленкинсоп. – Пока мать была жива, я плыл по течению. Мне казалось, не стоит расстраивать ее понапрасну, но в последнее время я пришел к выводу, что нечестен с собой. Последняя проповедь, которую я прослушал, – о браке, если говорить прямо, – вызвала у меня тошноту.

– Слишком распутная? – предположила Ханна.

– Слишком идиотская, – окончательно сдался мистер Бленкинсоп, и Ханна, надолго зависнув над следующим стежком, осторожно спросила:

– А когда это было? Я, должно быть, ее пропустила.

– О, как‐то вечером, несколько недель назад.

– Ясно, – кивнула Ханна и углубилась в работу, пытаясь мысленно увязать взгляды мистера Бленкинсопа на брак с запутанным любовным романом, в котором она его подозревала. – И сегодня вы пришли высказать проповеднику свое мнение?

– Нет. Не хочу выходить из себя. Я собирался написать мистеру Кордеру. Спорить с ним – пустая трата времени.

– Что ж, я рада, что вы меня предупредили о своих намерениях. Боюсь, нас ожидают гром и молния.

– Правда? Мне жаль. Но разве вы не считаете, что я должен так поступить?

– У меня не столь трепетное отношение к браку, мистер Бленкинсоп.

– Я и не говорил об особо трепетном отношении.

– Нет, не говорили, – подтвердила Ханна с раздражающей улыбкой.

– Просто так вышло, что именно эта тема довела ситуацию до абсурда. Я коренным образом отличаюсь от мистера Кордера, и мне чужды доктрины учения, которое он проповедует.

– Именно, – поддакнула собеседница, – а потому вам стоит как можно скорее заявить о своей независимости. Вам сразу станет намного легче, разве нет? Кстати, как обстоят дела с шахматами?

– Я знал, что рано или поздно вы об этом спросите, – отметил мистер Бленкинсоп, стараясь не улыбнуться.

– А с загородными прогулками? – продолжила допрашивать Ханна. – Вы хотели бы спрятать свой свет под спудом, но миссис Гибсон выставляет его на всеобщее обозрение. Вы творите добрые дела украдкой и краснеете, если кто‐то об этом узнаёт.

– Нет, – с усилием произнес мистер Бленкинсоп, – боюсь, мои мотивы не вполне бескорыстны… – И он наверняка продолжил бы, но в этот момент кто‐то вошел в прихожую с улицы.

Ханна спешно отложила в сторону шитье и пожалела, что не может так же поступить с мистером Бленкинсопом.

– В каждой комнате, – сообщила она ему, посверкивая глазами, – должно быть два выхода. Если это мистер Кордер, что вы собираетесь делать?

– Пожелаю ему доброго вечера и откланяюсь.

– А как насчет меня?

– Вас?

– Вряд ли преподобный выразит одобрение, застав у себя в доме молодую старую деву вроде меня наедине с холостым джентльменом.

– Тогда преподобному придется с этим смириться, – заявил мистер Бленкинсоп, и Ханна как раз начала говорить ему, что преступно держать такой свободолюбивый дух в оковах банка, когда Роберт Кордер открыл дверь и вошел.

Глава 20

Мистер Бленкинсоп повел бы себя тактичнее и галантнее, объясни он свое присутствие тем, что ждал прихода хозяина дома. Однако ничего подобного он не сделал и, обменявшись рукопожатием с Робертом Кордером, удалился, а преподобный с обиженным видом скрылся у себя кабинете. У него была привычка сразу по возвращении домой отправляться прямиком в кабинет, если только шум в другой части дома не возбуждал в нем любопытства (а преподобный был от природы очень любопытен), и Ханна пожалела, что не попросила мистера Бленкинсопа говорить потише. Ей было жаль, что визит прервали на самом интересном месте, и хотя казалось странным, что мистер Бленкинсоп сам искал встречи с ней, Ханна, не отличаясь излишней скромностью, сочла это естественным: ее прежний сосед, сбитый с толку и обеспокоенный новой для него ситуацией, инстинктивно обратился к человеку, который способен понять его чувства. А она способна понять все что угодно, подумала Ханна, пребывая в каком‐то даже упоении. Она точно знала: сейчас Роберт Кордер пытается решить, стоит ли начать задавать вопросы, рискуя получить уклончивые ответы (а по сути – щелчок по носу, хотя преподобный такому не поверил бы), или дать выход своему раздражению в строгом выговоре, но так и не сможет определиться, пока не увидит ее. Конечно, возможность стать свидетельницей решения столь непростой задачи до определенной степени компенсировала уход мистера Бленкинсопа. Но, различив назревающий в душе бунт против необходимости навещать старую подругу тайком или принимать молодого друга под сенью неудовольствия Роберта Кордера, Ханна напомнила себе, что подобные непростые условия предотвращают скуку.

Последние две недели между ней и преподобным сохранялось шаткое перемирие, и мисс Моул уговаривала себя, что не хочет его нарушать, но и другую щеку подставлять не собирается: это по части профессии хозяина, а к ней отношения не имеет; и когда она принесла чай в кабинет и увидела, как преподобный что‐то пишет, сидя за столом, то подумала было, что тот подчинился христианским правилам, потому что мистер Кордер поднял голову и поблагодарил ее. Ханна даже почувствовала укол разочарования; однако, пока она не вышла за дверь, невозможно было знать наверняка, что хозяину нечего сказать. И верно: стоило ей взяться за дверную ручку, как он спросил неестественно высоким голосом:

– А как же Рут?

– Рут? – переспросила Ханна.

– Вы не забыли, что сегодня у нее школьный концерт? Или прекрасно об этом помните?

– Прекрасно помню.

– Ясно. Что ж, мисс Моул, у меня нет никаких возражений против приема гостей, но только когда это не мешает вашим прямым обязанностям; мне казалось, вы понимаете, что Рут следует забрать из школы.

Нападки из-за обязанностей, которые она выполняла неукоснительно (ведь, как верно заметил Уилфрид, у нее есть профессиональная совесть), да вдобавок предположение, будто она пренебрегает Рут, – такого мисс Моул стерпеть не могла, поэтому даже не пыталась скрыть гнев, когда поспешно возразила:

– Вы ошибаетесь! Ваш племянник предложил забрать ее вместо меня.

– Как любезно со стороны Уилфрида, – мягко проговорил Роберт Кордер, – однако я не могу доверить безопасность моей дочери молодому человеку, который не держит своих обещаний.

– Еще не поздно все исправить, – сказала Ханна, взглянув на часы.

– Тогда, мисс Моул, буду рад, если вы отправитесь за моей дочерью.

– Мне жаль, мистер Кордер, но вынуждена отказаться. Я не могу так обидеть Уилфрида.

– Уилфрида? – холодно поинтересовался он.

– Так ваш племянник попросил себя называть. Я не испытываю к нему недоверия и не стану себя так вести.

– Но по моей просьбе…

Мисс Моул покачала головой, улыбнувшись ему, как несмышленому ребенку, которого не стоит упрекать в глупости.

– Если бы меня попросили пнуть щенка, я бы отказалась, кто бы ни просил.

– «Щенок» – хорошее слово в этой связи, – процедил преподобный, сжав зубы, и Ханна поняла, что настроение у него ни к черту. Даже если он выглядел невосприимчивым ко всему, кроме мелких уколов самолюбия, у него могли быть неприятности, достойные сочувствия.

– Я неудачно выразилась, – постаралась загладить оплошность Ханна. – Имелось в виду любое юное создание. Уилфрид сдержит слово, мистер Кордер, и Рут будет довольна, что он пришел за ней. Не у каждой девочки есть такой красивый кузен. К тому же, – быстро продолжила она, заметив, как хозяин нахмурился, – Рут очень не хотела, чтобы дом оставался без присмотра.

– А вы хотели увидеться с мистером Бленкинсопом.

Мисс Моул пропустила его замечание мимо ушей.

– Она опасалась, что Дорис и ее молодому человеку придется ждать на улице. Хотя, по моему мнению, атмосфера Бересфорд-роуд обладает отрезвляющим эффектом. Куда более отрезвляющим, чем Даунс, где они, как я полагаю, бродят.

– Мисс Моул, мне не нравятся разговоры подобного толка.

– Но они действительно гуляют вместе, вы же знаете.

– Нет, я не знал, что Дорис… – проповедник с трудом преодолел отвращение, – что у Дорис, по вашим словам, есть «молодой человек».

– Да, совсем молоденький, – невинно подтвердила Ханна. – Помощник продавца в бакалейной лавке. Его зовут, когда надо сделать заказ…

– Я не желаю об этом слышать. Мне противна сама мысль.

– Да уж, Дорис не назовешь особо привлекательной, правда? Лично я бы ее никогда не выбрала, но о вкусах, как говорится, не спорят, и я даже считаю, что юный помощник бакалейщика оказывает на нее положительное влияние. И он вполне респектабельный молодой человек; во всяком случае, они оба с Дорис меня в этом заверяли, да и сам бакалейщик подтвердил. Я его расспрашивала. Мы с ним в некотором роде дружны.

– Похоже, вы с легкостью заводите друзей, мисс Моул.

– Да, повезло мне, правда? – весело откликнулась она, а потом, будто только что заметила хмурый вид хозяина, участливо спросила: – Я вас чем‐то рассердила? – И немедленно поняла, что с Робертом Кордером отлично срабатывает тактика вопросов в лоб.

На щеках у преподобного выступили красные пятна, и он начал перекладывать бумаги на столе.

– Сегодня вечером я услышал кое-что, слегка меня встревожившее, – признался он, и Ханна, порадовавшись, что хозяин не смотрит ей в лицо, приготовилась к удару. – А еще, – продолжил он, – я разочаровался в Сэмюэле Бленкинсопе. Он пренебрегает службами в молельне, зато посещает этот дом в мое отсутствие, а потом уходит, не сказав ни слова. Ничего не понимаю.

Ханна вдруг резко ослабела и почувствовала, что у нее болит каждая мышца в теле.

– Вы не против, если я присяду? – промямлила она.

– Я не задержу вас и минуты лишней, мисс Моул, но да, конечно, можете сесть. Не могли бы вы объяснить мне, раз уж вы такая близкая подруга Бленкинсопа: может, я его чем‐то обидел? Знаю, – преподобный слабо улыбнулся, – мои взгляды иногда пугают некоторых робких духом прихожан, но я всегда приветствую честную критику.

Ханна уставилась на Роберта Кордера, и все мысли о мистере Бленкинсопе вылетели у нее из головы. Столь вопиющий самообман – причем вполне искренний, уж тут она не сомневалась – поверг ее в ужас. А вдруг и ее мнение о себе приукрашено в неменьшей степени, а сотворенный ею для себя самой мир, в котором Ханна мудра, остроумна и обладает отзывчивым и понимающим сердцем, давно и бесшумно рассыпался бы в прах, если бы она отчаянно, изо всех сил не поддерживала его? Но если ее мир рухнет, она погибнет под обломками. Тогда ей придется признать, что Роберт Кордер зря ее невзлюбил, а ведь одним из самых больших удовольствий для мисс Моул была мысль, что она слишком утонченная и проницательная для душевного комфорта работодателя. Было ужасно думать, что, как бы они ни отличались друг от друга, одно у них явно общее: оба видят себя совершенно не так, как видят их другие.

– В чем дело, мисс Моул? – вежливо спросил проповедник.

– Я… задумалась, – пробормотала она.

– Сомневаетесь, стоит ли мне говорить? – услужливо пришел он на помощь.

– Нет, – покачала головой Ханна. – Боюсь, я и думать забыла о мистере Бленкинсопе.

– Иными словами, вы меня не слушали.

– Слушала, но ваша мысль заставила меня задуматься совсем о другом. – И она взглянула на преподобного с чопорным видом, который приберегала специально для него: – Разве не для этого люди беседуют?

– Насколько я понимаю, нет, – съязвил он, и Ханна лишь молча улыбнулась.

– А теперь, – продолжила она, поскольку настал подходящий момент, пока хозяин все еще зол, – надеюсь, вы расскажете, что такого услышали сегодня. Потому что я не выношу неопределенности, – честно добавила она.

– Нет, – холодно отрезал мистер Кордер. – Я бы предпочел об этом забыть.

– О, хорошо, если вы способны забыть об этом, – сказала Ханна, вставая, потому что в дверь позвонили, – тогда мне тем более не о чем беспокоиться.

Но на душе у мисс Моул было не так легко, как она пыталась изобразить. Она предполагала, что мистер Кордер, намереваясь что‐то забыть, прячет информацию в дальний уголок памяти, пока не понадобится извлечь ее на свет божий, и понимала: пока она высматривает очевидную опасность, другая может незаметно подкрасться сзади. Очевидную опасность представлял мистер Пилгрим. Он был не единственным, кто знал Ханну вне ее профессиональной сферы, но он находился совсем рядом, и сегодня она могла почувствовать его приближение и услышать шаги так же ясно, как слышала их десять лет назад на дорожке в своем саду. Тогда она тоже злилась, но и радовалась, потому что была счастлива; теперь Ханна злилась гораздо сильнее, ведь ее счастье представляло собой крохотную драгоценную пылинку, и придется призвать все свои способности и энергию, чтобы бедную пылинку не сдуло возмущенным дыханием тех, кто без греха. Несправедливо, что ей не дозволено сберечь свое счастье без борьбы; оно было настолько хрупким имуществом, что в хаосе потрясений могло потеряться, и в его бренности, на минуту поддавшись жалости к себе, Ханна могла бы увидеть трагедию. У нее не было воспоминаний, которые поддерживали бы ее своей силой; это ей приходилось быть нежной со слабыми. Она не боялась взглянуть в лицо миру, потерпев поражение, но ту историю, закончившуюся некрасиво, необходимо было скрыть. Теперь мисс Моул была на десять лет старше и порой чувствовала, что устала. Она была не готова к тому, что ее снова отправят скитаться, только не сейчас; как она и говорила, ей хотелось хорошо выполнить свою работу, и счастье обитателей дома Кордеров обрело для нее важное значение.

Открыв дверь и увидев Дорис, мисс Моул осмотрела ее придирчивым взглядом, чтобы оценить, насколько гладко идут любовные дела, и осталась довольна видом личика служанки, порозовевшего от поцелуев помощника бакалейщика.

– Умница девочка, – одобрила Ханна, – часы как раз пробили десять. Прогулка вышла приятной?

– Я ходила знакомиться с его матерью, мисс, – с гордостью доложила Дорис. – Она вела себя немного скованно, но он говорит, что она ко мне привыкнет.

– Вот и славно, – поздравила ее экономка и подумала про себя: хоть одна обитательница дома отправится спать счастливой.

Голоса Уилфрида и Рут, явившихся за ней следом, тоже звенели от счастья, а Этель, ненадолго от них отставшая, была радостно взволнована, что вызвало у Ханны новые опасения. Произошло нечто из ряда вон, и теперешняя радость грозила будущими неприятностями, когда очередные надежды бедняжки не сбудутся. Но только когда Этель разоткровенничалась, после того как Уидфрид и Рут ушли спать, Ханна поняла: основные проблемы поджидают ее саму.

Как выяснилось, мистер Пилгрим посетил клуб для девушек. В такой же клуб при его молельне почти никто не ходил, и управлялся тот из рук вон плохо, поэтому он решил ознакомиться, как мисс Кордер справляется со своим. По видимости, ее методы привели преподобного в полный восторг, он даже произнес для девушек небольшую приветственную речь и выразил надежду, что Этель позволит проконсультироваться с ней еще раз.

– Значит, я должна помочь ему всеми силами, правда же, мисс Моул?

– Он нуждается в практическом опыте, – живо возразила та. – Позволь ему приходить в клуб и наблюдать за тем, как ты работаешь.

– Ну да, – протянула Этель с сомнением, – но понимаете, Пэтси Уизерс почти всегда там и вечно вмешивается. Сегодня ее не было, а иначе она заставила бы мистера Пилгрима поверить, будто это она ведет клуб. И она так легкомысленна с мужчинами! Я подумываю как‐нибудь пригласить преподобного к нам на чай. – Экономка молчала, и Этель заволновалась: – Считаете, не стоит этого делать, мисс Моул?

– Ну ты же знаешь, – сказала Ханна, – каковы наши семейные чаепития.

– Да, – снова согласилась Этель.

– И у твоего отца и мистера Пилгрима найдется столько тем для обсуждения, что, боюсь, тебе вряд ли удастся вставить хоть слово. К тому же ты окажешься в невыгодном положении.

– В каком смысле?

– Ты не сможешь говорить в кругу семьи с тем же авторитетом, как в клубе.

– Ох, – вздохнула Этель, у которой и в лице, и в голосе проступило разочарование.

– Однако, – быстро добавила мисс Моул, чтобы облегчить совесть, – ты не обязана следовать моему совету. Поступай так, как для тебя лучше.

– Но я не знаю, как лучше! – воскликнула девушка. – Я думала, вы мне поможете. Знаете, мисс Моул, иногда так ужасно не иметь матери.

Глаза Этель наполнились слезами, и Ханна подумала о миссис Кордер, которая доверила ей своих дочерей.

– Тогда я скажу тебе, что думаю на самом деле, – тихо проговорила она. – Не делай ничего, пока он сам снова не заговорит об этом.

– Но вдруг он больше не заговорит!

– Понимаю, – кивнула мисс Моул, думая обо всех женщинах, так и не дождавшихся желанных слов, – но если он несерьезно относится к своей работе, не твое дело ему напоминать.

– Разве? Но это один из способов, которыми женщина способна помочь мужчине.

– Не на этой стадии вашего знакомства.

– Кажется, будто я знаю его давным-давно. Вам ведь знакомо такое чувство, которое возникает с некоторыми людьми, правда? И сегодня мистер Пилгрим вел себя так дружелюбно. Я тут подумала: а не устроить ли нам рождественскую вечеринку? Для Говарда, ну вы знаете.

– Об этом тебе следует поговорить с отцом, – сказала Ханна.

Она медленно отправилась к себе в спальню; ноги гудели от тяжести. Бесполезно бегать от мистера Пилгрима: сколько ни увиливай и ни прячься, в конце концов он ее поймает, и если вместе с ней он поймает Этель, то потеря для одной уравновесится выигрышем для другой. Возможно, тогда они с мистером Пилгримом наконец сочтутся. Мир что‐то приобретет в лице счастливой Этель – если подобный мужчина способен сделать бедняжку счастливой, – а Ханна Моул получит свою выгоду вопреки ему.

Погруженная в такие размышления, она прошла мимо полуоткрытой двери в комнату Рут, но девочка, окликнув экономку, остановила поток ее мыслей.

– Это вы, мисс Моул? – робко спросила она. – Я просто засомневалась, вдруг это папа, – объяснила она, – вот и спросила. Ваши шаги, мисс Моули, сегодня не такие. Обычно вы взлетаете по лестнице быстрее всех.

– Да, мне говорили, – вздохнула Ханна.

– Вы устали?

– Да, если честно.

– О боже! А я боялась, что у вас выдался скучный вечер. Мне так понравился концерт, и Уилфрид по дороге домой был очень мил, не хвастал и не ерничал. Он так себя ведет только рядом с вами. И у Этель сегодня хорошее настроение, а через несколько дней приедет Говард, но мне не нравится видеть вас усталой. Надеюсь, мы вас не слишком утомим.

– Я тоже на это надеюсь, – лукаво улыбнулась Ханна. – Утром все будет в порядке, – бодро добавила она, но еще долго не ложилась, сидя в холодной спальне за шитьем платья для Рут, чтобы отблагодарить ребенка, которого побоялась поцеловать, за первый проблеск заботы.

Глава 21

Приезд Говарда Кордера, к несчастью, совпал с получением письма от мистера Бленкинсопа, и то, что задумывалось как радостная семейная встреча, превратилось в изложение взглядов преподобного на молодое поколение. Предметом речи служил мистер Бленкинсоп, но все чувствовали, что дойдет дело и до примеров из семейного круга, поэтому Уилфрид с живостью, а Говард смиренно ожидали выговора. Мистер Кордер, как ни странно, избавил их от этого и, внезапно прервавшись, с улыбкой заметил, что не хочет портить Говарду первый вечер дома. Уилфрид повел бровью в сторону мисс Моул, а Говард не поднимал глаз от своей тарелки. Казалось, ему единственному в семье досталось терпение, которого так не хватало остальным Кордерам, вместе со способностью быть довольным при малейшей возможности.

– Говард должен сообщить нам все новости из Оксфорда, – заявил отец семейства, великодушно уступая сыну роль оратора.

– О, да все как обычно. Разве что частые туманы, – сообщил Говард, и внезапно Этель с Уилфридом, уловив еле заметное движение во главе стола, заговорили одновременно.

Уилфрид вежливо махнул кузине рукой:

– Продолжай, я тебе уступаю.

– Да ничего особенного. Я просто хотела сказать: забавно, что ты получил письмо от мистера Бленкинсопа…

– Забавно? – вскричал Роберт Кордер.

– То есть странно, потому что я получила письмо от Пэтси Уизерс. Она больше не хочет помогать мне с клубом для девушек.

– В самом деле? Что ж, я уверен, у мисс Уизерс имеется веская причина для подобного решения. Не вижу ни малейшего сходства между ней и мистером Бленкинсопом.

– Конечно, нет! – горячо согласилась Этель. – Но она обещала помощь, а теперь говорит, что вечер среды ей не подходит. Ой! Возможно, ей нравится посещать вечернюю службу в будние дни.

– Надо же, какая странность, – съязвил отец. – Кстати говоря, в последний раз она действительно присутствовала. А я тебе говорил, что собираться в клубе по средам было ошибкой.

– Но девушки так захотели, а клуб ведь для девушек!

– Тогда будь готова терять помощников.

– Лучше бы порадовалась, – посоветовала Рут. – Ненавижу Пэтси Уизерс!

– Рути, Рути!

– Да, ненавижу! – упрямо повторила девочка. – Она похожа на ячменную карамель, желтая и липкая, и голос у нее такой же приторный и виляющий, и разговаривает она со мной так, будто мне шесть лет.

– Если бы тебе было шесть, я бы отправил тебя в постель, – проворчал преподобный. – Я не потерплю таких замечаний у себя за столом.

– А сам так же говорил о мистере Бленкинсопе, – надулась Рут.

– Это другое, не сравнивай, – бросил отец и вышел из столовой. Это был его обычный способ подчеркнуть недовольство, которое он не хотел выражать в словесной форме; вероятно, проповедник считал, что своим уходом оставляет домочадцев в подавленном настроении. Этель и вправду выглядела испуганной, а Рут – мрачной, пока следующая ее реплика не заставила Уилфрида громко расхохотаться.

– Мне кажется, людям вредно быть священниками, – заявила девочка, а Этель воскликнула:

– Тише, Уилфрид, тише! Отец услышит тебя! А ты, Рут, не должна так говорить, это неправильно. Священник – благородная профессия. Правда, мисс Моул?

– Любая профессия может быть благородной, – серьезно заметила Ханна. Прошло совсем немного времени с тех пор, как Этель в тех же выражениях превозносила призвание врача, а еще немногим ранее Рут яростно краснела от обиды за отца, которого расстроила мисс Моул, и этими изменениями можно было измерить глубину чувств старшей дочери и степень доверия младшей. Однако для Говарда мисс Моул оставалась посторонней, поэтому он испытывал неловкость, пока Этель переводила взгляд с одного лица на другое, ища поддержки и думая о мистере Пилгриме, уверяя себя в том, что права, но желая, чтобы и остальные с ней согласились. Заметив выражение лица брата, она поняла его неправильно.

– Но когда священником становится родной брат, мнение может измениться, – добавила она.

– Ой, замолчи! – отмахнулся Говард. – Пойдемте в гостиную и поиграем во что‐нибудь.

– Идете, Мона Лиза? – спросил Уилфрид.

Ханна покачала головой и осталась сидеть у камина под шипящим газовым рожком. Едва Роберт Кордер услышал голоса молодежи из гостиной, он заглянул в столовую проверить, выполняет ли мисс Моул свои обязанности; впрочем, в своем текущем настроении он был скорее разочарован, чем доволен, застав ее здесь, и мисс Моул была только рада его разочаровать, но какая жалость, подумала она, что они не выносят компанию друг друга. Неужели проповеднику никогда не приходило в голову, что она может хоть изредка нуждаться в более зрелом обществе, не говоря уже об отдыхе? С семи утра до половины одиннадцатого вечера она занята обслуживанием его семейства: вытирает пыль с мебели, старательно готовит, заправляет постели, бережливо совершает покупки, штопает чулки с носками и хозяйское исподнее, надзирает за глуповатой и медлительной Дорис, выгадывая лишь краткие периоды досуга благодаря своей расторопности и изобретательности. Будь мистер Кордер другим человеком, они могли бы вести приятные беседы у камина, когда в десять она приносит ему чай. Возможно, преподобный думал о том же самом и желал, чтобы экономка оказалась другой женщиной, больше похожей на Пэтси Уизерс? Ханне казалось, что и Лилия поступила бы разумнее, выбери она сторожевого пса той породы, которая симпатична мистеру Кордеру. Угловатость и резкость мисс Моул лишь подчеркивали мягкость и миловидность той, другой, но расчетливый ум Лилии ухватился за возможность совершить два добрых дела по цене одного: снабдить проповедника экономкой и избавиться от неприятной перспективы посадить себе на шею кузину без гроша в кармане. Возможно, Лилия совершила бы поистине доброе дело, если бы лично ввела Пэтси в семью ее кумира и позволила той своими силами разобраться, что из этого выйдет. Тогда мисс Уизерс, вероятно, обнаружила бы, что герою лучше поклоняться на расстоянии, а Роберт Кордер узнал бы, что лесть не делает еду вкуснее. Впрочем, Ханна просчитала, что результат подобного взаимного невежества мог бы оказаться для нее не менее опасным, чем мистер Пилгрим, хоть и менее неприятным, а для Рут и вовсе имел бы катастрофические последствия. Итак, Пэтси была на вечерней службе в среду, и мистер Кордер услышал нечто такое, что его встревожило. «Что бы это могло быть?» – спрашивала себя мисс Моул, постукивая ножницами по губам, когда мистер Кордер сунул голову в дверь. Она улыбнулась хозяину со всем возможным очарованием. Когда он исчез, в столовую ворвалась Этель и начала нервно переставлять украшения на каминной полке.

– Закончили играть? – поинтересовалась Ханна.

– Нет, но я должна оставаться здесь, пока меня не позовут. Мисс Моул, как по-вашему, разве не забавно вышло с письмом Пэтси?

– Ой ли? Ты ведь на самом деле рада от нее избавиться, я права?

– Да. И все равно я думаю, что это забавно.

Этель не спешила выдавать, что у нее на уме, а мисс Моул не собиралась ее подталкивать, хотя девушка явно ждала наводящего вопроса.

– Она твоя близкая подруга? – поинтересовалась Ханна вместо этого.

– Ну, иногда мне кажется, что да, а иногда нет. В этом вся Пэтси.

– Понимаю. Ты ей что‐то рассказываешь, а потом думаешь, что лучше бы воздержалась. Ты что‐нибудь рассказывала ей обо мне?

– Ох, мисс Моул, да! – Этель расплакалась, потому что в целом была правдива и обманывала лишь себя. – Но только ту историю с матрасами.

– Ну конечно, о чем еще говорить, – мрачно резюмировала экономка. – Постаралась ты на славу. Ладно, неважно. Не плачь! У тебя постоянно глаза на мокром месте, это совсем не привлекательно, к тому же все догадаются, что ты опять ревела, когда вернешься в гостиную. Прекрати! – прикрикнула она.

– Но вы сочтете меня ябедой, а ведь вы были так добры ко мне в последнее время!

– И всегда буду добра, если ты позволишь.

– Я не собиралась сочинять про вас байки, мне просто хотелось с кем‐нибудь поговорить.

– Когда в следующий раз захочется поговорить, поговори со мной.

– Она все рассказала отцу? – спросила Этель сдавленным шепотом.

– Не знаю.

– Потому что, если рассказала… Ой, меня зовут! Я вернусь, когда снова будет моя очередь.

Уилфрид сменил Этель.

– Назревают неприятности, – сообщил он.

– Человек рожден для неприятностей. Помешай, пожалуйста, огонь в камине.

– Что мне в вас нравится, Мона Лиза…

– Да-да, с удовольствием послушала бы, но что там за неприятности?

– Что мне в вас нравится, так это ваш уклончивый ум, полный аллюзий и иллюзий. Готово! Искры летят вверх. Конечно, мне и многое другое нравится.

– Что за неприятности? – самоотверженно повторила Ханна.

– Бунт на корабле. Говард решил, что не хочет быть священником, и золото миссис Спенсер-Смит выброшено на ветер, как и его учеба. Что вы об этом думаете? Леди отправила юнца в университет, чтобы вырастить из него благовоспитанного карманного служителя церкви, а он заявляет, что не желает становиться маленьким миленьким священником. Он только что взорвал эту бомбу, и теперь все спорят и обсуждают новость, вместо того чтобы продолжить игру. Так что нас ожидает веселое Рождество, и лично я собираюсь как можно раньше уехать к моей дорогой матушке и пробыть там как можно дольше, пока ей не надоест. Говарда ждет сущий ад, но это лучше, чем провести в аду всю жизнь.

Мисс Моул вздохнула.

– Почему люди вечно хотят превратить жизнь ближнего в ад?

– Потому что это заставляет их почувствовать себя богами. Легко и просто. А вот дядюшка…

– Осторожнее, – предупредила Ханна. – Он пошел в прихожую за почтой.

– Да, он любит просматривать письма. Опять же как бог! Он должен знать все. И все же, Мона Лиза, надо отдать ему должное: у себя в молельне он всеблагое божество. Но если подумать, это тоже легко. Его паства получает награду за послушание, и ее же получат его дети, если будут соответствовать представлениям о благе, что в мире Роберта означает восхищаться отцом и верить ему. Рут права. Нехорошо людям быть священнослужителями, временами мне даже жаль бедного дядюшку. Когда рассматриваешь себя как центр мироздания…

– Мне казалось, это ты так поступаешь.

– Да, но я знаю, что делаю. В этом вся разница. А вот дядя…

– Не стоит мне слушать такие речи, – посетовала Ханна, но ей нравилось смотреть, как мальчик сидит перед ней на каминном коврике, прислонившись спиной к креслу и обняв руками колени. Она могла притвориться, что так общался бы с ней родной сын, в то же время понимая: само отсутствие требований, которые мать и сын предъявляют друг к другу, и составляет всю прелесть ее отношений с Уилфридом.

– Вздор! – сказал юноша. – Мы с вами единственные разумные люди в этом доме. Говард тоже не дурак, но сейчас уныл и подавлен, бедняга. Этель пытается заставить его передумать, а Рут уговаривает придержать взрыв информационной бомбы хотя бы до приезда дяди Джима.

– Похоже, Рут считает своего дядю Джима всемогущим, – заметила Ханна, с подозрением фыркнув.

– Ну, частично он примет удар на себя. Глупо, что Говард рассказал Этель. Она непременно проболтается. Если на пути возникает проблема, кузина обязательно в нее врежется на полном скаку или шарахнется так, что остальные поневоле начнут искать причину.

Тут он замолчал, потому что в комнату вошел Роберт Кордер, держа в руке письмо.

– Это вам, мисс Моул. – Преподобный медленно протянул конверт, глядя на экономку с любопытством, а потом нетерпеливо посмотрел на Уилфрида. – Я думал, ты играешь вместе с остальными.

– Так и есть, сэр. Я жду, когда меня позовут. Это одна из тех игр, где ожидание длится дольше самой игры.

Не взглянув на конверт, Ханна уронила его на колени адресом вверх.

– И дети увлеклись обсуждением чего‐то другого, – добавила она.

– О да, – Уилфрид вернул ей улыбку, – так и есть.

– Что ж, надеюсь, ты не мешаешь мисс Моул.

– Мы тоже говорим о своем, – любезно ответила она. – И беседа не мешает мне шить. Любая женщина умеет делать два дела одновременно. А если бы не умела, ей было бы невыносимо скучно.

– Я часто завидую женщинам, – заявил Роберт Кордер. – Они всегда могут занять руки чем‐то полезным и не требующим особого сосредоточения, и тогда любая работа делается нескучной.

Ни Уилфрид, ни мисс Моул не отважились что‐нибудь ответить, и преподобный удалился, бросив последний взгляд на письмо на коленях Ханны.

– Он хочет знать, от кого письмо; он хочет знать, о чем мы говорили; он хочет сам с кем‐нибудь поговорить. Вы должны были поощрить его интерес, Мона Лиза.

– Разве?

– Да, – кивнул молодой человек с глубокомысленным видом. – Ради нашего общего блага.

– Тогда почему ты этого не сделал?

– Дядя меня ненавидит, – пожал плечами Уилфрид. – Я слишком похож на своего отца. Но вы хотите прочитать письмо.

– Не уверена, что хочу. Я не знаю, от кого оно.

Все же прочитав письмо, Ханна подумала, что Роберт Кордер, должно быть, узнал деловитый почерк мистера Бленкинсопа, который приглашал ее на чай в начале следующей недели. Первой мыслью Ханны было: «У меня нет подходящей шляпки!», а второй – раздражение, что мистер Бленкинсоп даже в любовных делах не может обойтись без поддержки; но было что‐то лестное в его желании увидеться с Ханной, что‐то трогательное. Думая о мистере Бленкинсопе, таком самодостаточном с виду, мисс Моул не могла не задаться вопросом, а не был ли Роберт Кордер таким же ребенком, как остальные мужчины. Просто мистер Бленкинсоп напоминал серьезного малыша, который прямо просит то, чего хочет, а Роберт Кордер – избалованного младенца, ожидающего, что его нужды будут чудесным образом угаданы.

Глава 22

Работа выгоняла Роберта Кордера из дома на бо́льшую часть дня, однако столь же часто вынуждала вернуться в те часы, которые деловой человек обычно проводит у себя в конторе, не зная о домашних заботах ровным счетом ничего, кроме того, что по возвращении его ждет горячий ужин, а все бытовые дела уже переделаны. Так что волей-неволей проповедник присматривал за ведением хозяйства. Утром на повороте садовой дорожки он встречал мальчишку-разносчика из лавки мясника с приметной формы свертком, и если баранья нога не появлялась на столе за ужином в готовом виде, преподобный задумывался, где она и почему мисс Моул заказала баранину на день раньше, чем она потребуется; или, зайдя домой, обнаруживал, что половина мебели из гостиной выдвинута в прихожую, а мисс Моул мельтешит с веником и метелочкой для пыли. Его кабинет никогда не подвергался подобному обращению. Огонь в камине разжигали еще до завтрака, пыль была явно вытерта, а полы подметены, так что мистер Кордер, находясь дома, предпочитал проводить время именно в кабинете, но даже в своем святилище слышал все звуки и передвижения в доме. Звенел дверной колокольчик у черного или парадного входа, гремела башмаками Дорис, взбегая по трем ступенькам из кухни, и если служанка не приводила к хозяину посетителя, преподобный знал, что с большей или меньшей вероятностью услышит ее голос, с картавым рэдстоуским акцентом призывающий мисс Моул решить какой‐либо вопрос, с которым Дорис не в состоянии справиться сама. Мистер Кордер мог по одному шажку отличить гарцующий топоток Этель от стремительной походки мисс Моул, а иногда, услышав, как хлопает входная дверь, подходил к окну посмотреть, кто из них вышел, экономка или дочь. Если оказывалось, что дочь, у проповедника возникало легкое чувство досады, а если мисс Моул, то раздражение охватывало его целиком.

Во внешности Этель существовал некий изъян, которому отец не умел дать названия, но знал, что она не выглядит ни подчеркнуто женственной, как мисс Пэтси Уизерс, даже несмотря на пристрастие к ярким цветам, ни совершенно равнодушной к своему виду, как ее мать; и уж конечно, Этель не была хорошенькой. Что, пожалуй, и к лучшему. Наличие привлекательной дочери, вокруг которой так и вьются молодые люди, обернулось бы великим и неприятным беспокойством, а Этель отдала свое сердце работе и, казалось, была довольна. Прихожане очень хорошо отзывались о ней и уверяли, что преподобному следует гордиться такой дочерью, как и ей – таким отцом. И хотя похвалы в адрес Этель казались отцу несколько преувеличенными, несомненно, она была хорошей девочкой, да и страстные припадки вроде бы стали случаться с ней пореже. В любом случае на проявления ее нервов у мистера Кордера не хватало терпения, и втайне он презирал некрасивость девушки, хотя был доволен, что, к его выгоде, она прикрывает дочь как щитом.

А вот при виде мисс Моул его обуревало чувство антагонизма. Напряженная из-за привычки держать ухо востро посадка головы и летящая походка казались ему неподходящими для экономки и слишком высокомерными для женщины, не претендующей на красоту. Раз уж ей суждено быть худой и некрасивой, то почему бы заодно не стать кроткой? Преподобный полагал, что можно проявлять одаренность на поприще ведения хозяйства без того, чтобы выглядеть при этом так, будто имеешь в себе самой тайный источник удовлетворения. В последнее время довольное выражение не сходило с лица экономки, и хозяин дома не мог не связать этого с визитом, а затем и письмом мистера Бленкинсопа. Роберт Кордер видел в мисс Моул несчастную женщину, которую не пожелал ни один мужчина, и относился к ней с соответствующим презрением, но, заподозрив, что Сэмюэл Бленкинсоп нашел в ней качества, которые сам проповедник упустил из виду, немедленно принялся их искать, снедаемый тревогой. Он припомнил неприятное открытие, когда обнаружил, что Уилфрид сидит на полу и беседует с экономкой не по долгу службы, а с наслаждением, сверкавшим в темных глазах юноши, и уже становилось невозможным отрицать очевидный факт, что мисс Моул нравится его младшей дочери.

Роберт Кордер не сознавал, что завидует людям, способным что‐то отдавать другим (если только получателем благ не являлся он сам), как и тем, кто умеет принимать дары. Зато он понял, что мисс Моул обладает таинственной властью внушать некоторым людям симпатию и что персона хозяина ей несимпатична, а поскольку преподобный не умел первым показать человеку, что тот ему нравится, то пребывал в состоянии раздраженного интереса и любопытства. Миссис Спенсер-Смит проявила мудрость в выборе экономки: дом содержался в прекрасном состоянии, еда была хорошо приготовлена, а Рут выглядела куда здоровее прежнего. Но миссис Спенсер-Смит, похоже, не имела опыта проживания под одной крышей с мисс Моул, с этой личностью, обладающей всеми признаками негативизма, но в чьем характере в итоге обнаружилась масса положительных черт. Ни разу с момента своего появления мисс Моул не спрашивала совета у хозяина дома. Кухонная плита, газ, нагрев воды могли выйти из строя, но экономка или справлялась сама, или находила ремонтников, способных устранить неполадки; ведение домашней бухгалтерии не вызывало у нее никаких затруднений; она не рассказывала преподобному сказок о задержках поставок и нечестности торговцев. Он приветствовал отдохновение от домашних трудов, которого, по словам миссис Спенсер-Смит, заслуживал и которого ему не сумела обеспечить Этель, но испытывал бы большее удовлетворение, если бы мог заставить себя поверить, что мисс Моул приходится прикладывать значительные усилия и преодолевать врожденные недостатки ради одобрения со стороны нанимателя, вместо того чтобы выполнять любую работу с возмутительной легкостью. Он ничего не знал о настоящих трудностях мисс Моул: о необходимости постоянно соблюдать осторожность, чтобы не допустить вспышек ревности Этель, когда любые два члена семьи уделяли больше внимания друг другу, чем ей; ободрять девушку, не подпитывая ложных надежд; гасить сентиментальные порывы в адрес Уилфрида, не давая им разгореться с новой силой; уступать Этель место хозяйки дома, для поддержания порядка в котором та ничего не делала. Мисс Моул приходилось вмешиваться в ссоры, которые между сестрами вспыхивали мгновенно, прятать любые улики взаимной симпатии между нею и Уилфридом, переводить разговоры в безопасное русло, но более всего – скрывать контроль, который она осуществляла. Об этой изматывающей работе Роберт Кордер даже не подозревал. Семейство служителя церкви на Бересфорд-роуд должно было быть, а следовательно, и было счастливым, и собственные горести преподобного, как и осознание того, что отношение к нему прихожан резко отличается от отношения домашних, не должны были омрачать согласия, однако же Роберту Кордеру казалось странным, что миссис Спенсер-Смит всегда проявляет готовность, а временами чуть ли не рвение прийти к нему на помощь, да и мисс Пэтси Уизерс обращается за разрешением любых, даже самых простеньких и трогательных проблем, в то время как собственные дети ничего ему не дают, а просят и того меньше. Во всяком случае, у Говарда не наблюдалось никаких признаков улучшения ни в этом, ни в других направлениях. Мальчик не выказывал ни привязанности, ни энтузиазма, и Роберт Кордер укрепился во мнении, что было ошибкой слишком упрощать жизнь сыну: отец боролся за свое положение и сохранил его, Говард же принял преимущества как должное и не воспользовался ими. Теперь, когда жена умерла, мистеру Кордеру не с кем стало поделиться своими недовольствами, а пока она была жива, он их почти не замечал, к тому же тогда к списку всего, что его не удовлетворяет, еще не добавилось присутствие мисс Моул. Обсуждать экономку с миссис Спенсер-Смит означало раскритиковать выбор достойной леди, а сокрушение о недостатках детей могло привести к признанию собственных неудач. А когда о детях преподобного с похвалой отзывалась мисс Уизерс, он не спешил верить в ее сочувствие: ценой ему была зависть к жизни, в которой работа исключительной важности сочетается со счастливым домашним укладом, собственноручно созданным главой семейства. И все же проповедника утешало, что мисс Уизерс известно о крошечных признаках разлада в семейном быте, в которых Роберта Кордера никак нельзя было винить. Пэтси Уизерс, похоже, испытывала к мисс Моул интуитивное недоверие, которое вполне согласовывалось с отношением самого преподобного, и несомненно, что Этель своим рассказом о матрасах это недоверие лишь усилила. Плохо только, что дочь не доверилась отцу. Происшествие было незначительным, однако показательным и напомнило, что за чужим человеком в доме надо присматривать. Если бы матрас принадлежал не Уилфриду, преподобный мигом принял бы меры, но баловать племянника он не собирался, даже ради дисциплины.

Такого рода мысли занимали его лишь в домашней обстановке; за пределами дома преподобный моментально о них забывал, если никто не освежал его память. Он шагал по улицам, навещал больных, присутствовал на заседаниях комитетов с энергией и живостью, которые создали ему репутацию человека действия. Деяния Роберта Кордера в основном были деяниями комитетов, но его упоение властью (которая никогда не представала его уму в истинном виде, разбавленной до безопасного состояния), жизнерадостный вид, красивая кудрявая голова и убежденность в том, что он играет важную роль в религиозной и светской жизни Рэдстоу, наводили других на мысль, что проповедник является ценным членом общества, и заставляли его самого еще больше ценить себя. Тех, кто пребывал в скорби или болезни, одно появление мистера Кордера заново пробуждало к жизни; зная это, он мог им помочь и совершенно искренне желал оказывать такого рода помощь. И конечно, неизбежно страдал, чувствуя себя пренебрегаемым и недооцененным, когда возвращался домой, где его важность и полезность преуменьшались из-за тупости и своеволия обитателей.

Преподобный обладал невеликой способностью к сосредоточению и не жаждал тишины и покоя для чтения и размышлений; когда он не принимал посетителей, заняться в доме ему было нечем, особенно когда письма отвечены, а проповеди подготовлены. Зато у него находились время и желание прислушиваться к голосам и шагам, звону колокольчиков и хлопанью дверей и на основе этого строить предположения и критику. Проходя через прихожую, мистер Кордер мог услышать бормотание, доносящееся из кухни, которое перемежалось взрывами смеха, и под надуманным предлогом, вроде срочно понадобившейся пары сапог, проникал в кухонное царство и обнаруживал мисс Моул и Дорис занятыми неким тайным делом у плиты или стола, хотя ожидал застать одну или обеих праздными.

– Пришло время помешать рождественские пудинги, – сказала Ханна в один из таких «случайных» приходов. – Хотите поучаствовать?

– Я?

– Каждый в доме должен помешать пудинг, на счастье.

Дорис отвернулась и хихикнула. Присутствие преподобного в кухне смущало девчонку, как и беззаботный тон, с которым мисс Моул обратилась к хозяину, и Роберт Кордер, правильно распознав природу этого звука, моментально сориентировался и не упустил возможности показать, что человек он простой и домовитый. Он по-мужски размашисто провернул деревянную ложку в неподатливой массе, как вдруг его ноздрей достиг знакомый запах, весьма приятный, но запретный.

– Надеюсь, в пудинге нет бренди, – сурово произнес он.

На лице мисс Моул проступило разочарование.

– Знаю, некоторые предпочитают добавлять пиво, – сказала она, – но я считаю, что с бренди лучше. Нужно было спросить у вас.

Он уронил ложку.

– Но, мисс Моул, вы должны были знать, что мы не держим в доме одурманивающих напитков! Так уж вышло, что я являюсь президентом Общества трезвости Рэдстоу.

– А разве бренди, который добавляешь в пудинг при готовке, тоже считается? – смиренно спросила она. – Простите. И что теперь делать? Боюсь, в одиночку я не смогу съесть все пудинги.

– Если их выбросить, это лишь усугубит вашу ошибку, – резко сказал преподобный. – Но на будущее, мисс Моул…

Он ушел в расстроенных чувствах. Наверняка эта женщина не может быть настолько проста, как кажется, а если не может, то кто она такая? В обычном доме можно было бы списать подобный случай как незначительный, но не у них! Дорис способна растрепать эту историю, и кто знает, какие далеко идущие последствия проявятся у девчонки в ее отношении к вопросу выпивки. Вероятно, и бренди был приобретен через молодого человека, чьи взаимоотношения с Дорис более не позволяли Роберту Кордеру считать ее человеком, незапятнанным миром плоти, а теперь вдобавок не получится предложить рождественский пудинг любому гостю.

Мистер Кордер бегом вернулся в кухню.

– А мясной фарш?

– Боюсь, он тоже испорчен, – ответила мисс Моул.

Нет, она вовсе не так проста, подумал он и вспомнил о матрасах. Его первым порывом было приказать уничтожить кулинарный провал и устроить семье беспудинговое Рождество, но пока преподобный колебался, все его пылкое негодование как‐то сдулось, и он ничего не сделал. Чего ему не хватало дома, так это небольшого комитета единомышленников, который формулировал бы резолюции и отдавал приказы, ответственность за которые разделялась бы в равной мере. Мистер Кордер опасался, что в одиночку непременно запутается и его положение пошатнется. Но когда в рождественский вечер на стол подадут пудинг, он тихонько от него откажется, и вот тогда‐то, как он надеялся, мисс Моул станет стыдно. Так что проповедник почти без промедления, но с бойкостью, приобретенной в ходе ответов на неудобные вопросы в классе для юношей, отпустил несколько подходящих к случаю, полных юмора и терпимости комментариев о маленьких домашних катастрофах и снисходительности, которую следует проявлять к ближнему в вопросах совести, однако чувствовал злость и обиду на женщину, заставившую его так изворачиваться. Но как объект подозрений и неприязни она странным образом завораживала: ему нравилось смотреть на нее – и презирать за недостаток красоты, слушать – и молча насмехаться над ее ремарками; преподобного озадачивала откровенность, чередующаяся с лукавством, и он не представлял, как избавиться от мисс Моул, не имея более веских причин, чем ничтожные придирки, которые он пока мог бы предъявить миссис Спенсер-Смит. Будучи женщиной практичной, та просто не воспримет всерьез мелкие возражения, которые он способен перечислить, и не поймет, каким образом чья‐то индивидуальность может лишить преподобного душевного покоя. Роберт Кордер начал подозревать, что мисс Моул – это бремя, которое придется нести остаток жизни, и спустя два дня после инцидента с пудингом обнаружил еще больше поводов для недоверчивых предположений.

Он увидел, как экономка прошла по садовой дорожке в наряде, который, вероятно, был лучшим в ее гардеробе, и, свернув на улицу, весело помахала рукой в сторону соседнего дома. Сгущались сумерки, но мистер Кордер ясно видел ее руку в светлой перчатке, и даже светлая перчатка показалась ему оскорбительной. Мисс Моул не было за чайным столом, и когда преподобный спросил, где она, Этель доложила, что экономка ушла. Он издал звук, выражающий сомнение, и дочь, проявив бестактную преданность мисс Моул, поспешно добавила:

– Должна же она иногда куда‐нибудь выходить.

– Я прекрасно это сознаю, Этель. Она не говорила, куда идет?

– Сказала, что сначала навестит миссис Гибсон, – призналась Этель, и мистер Кордер выдержал длинную паузу, прежде чем перевести разговор на мистера Самсона. Кто‐нибудь видел его в последнее время? Он по-прежнему живет один?

Этель сказала, что не видела и что ее не интересует этот ужасный старик, а Рут застенчиво возразила:

– Он не ужасный. У него просто лицо такое, и тут он не виноват. Мисс Моул говорит, что мистер Самсон довольно мил; впрочем, как и любой человек, когда познакомишься с ним поближе.

– И как же мисс Моул совершила это открытие?

– Ну, она просто знает такие вещи, – удовлетворенно заявила Рут, сделав вид, что не заметила скрытой насмешки отца.

Глава 23

Ханна принимала жизнь как есть, со всеми несовершенствами, что не мешало ей на свой лад размышлять о смысле человеческого существования. Находя удовольствие и волнение в мелочах, если ничего более значительного не происходило, и видя, что другие поступают так же (хотя, по мнению Ханны, не с такой страстной увлеченностью), она по-прежнему задавалась вопросом: неужели от людей не ожидают большего? Неужели достаточно обеспечить себе пропитание, кров и доступный кусочек счастья и ничего другого от них не требуется? Роберт Кордер, вероятно, видел себя человеком, наделенным особой миссией по искоренению зла; возможно, Уилфрид, пусть и стыдясь в этом признаться, стремился облегчить физические страдания человечества, но большинство людей, подобно самой мисс Моул (пусть и не обладая ее преимуществами), проживало день за днем, довольствуясь мелочами, радуясь, если беда обошла стороной, и трогательно благодаря за спокойные времена. Но в мире, которому известно движение солнца, луны и звезд, где существует чудо весны и красочный спектакль осени, занятия двуногих существ, бегающих по поверхности земли, казались недостаточно значимыми. Они изводили себя страданиями из-за неважных вещей вроде матрасов и непомерным волнением из-за невинного развлечения вроде чаепития с мистером Бленкинсопом; они тратили время (которое, несомненно, стоило направить на какую‐то высшую цель), пробуя новые прически ради незнакомого моряка, который даже не заметит их усилий. Но каковы же эти высшие цели и кто их преследует, если не считать особого круга мыслителей и творцов? И не кажется ли этим людям, как временами Ханне Моул, что все их усилия не имеют смысла? Она завидовала художникам с их определенными объектами и работой, являющейся для них своего рода нравственным императивом, но зависть была одной из тех эмоций, которым мисс Моул не позволяла задерживаться надолго, и бесследно испарилась, когда Ханна поняла, что тоже должна стать художницей в своей сфере, что она уже делает для этого почти все возможное и что результаты ее трудов, когда они хороши, достойны восхищения не меньше живописных картин голландских интерьеров, хотя на тех не присутствуют боги и богини.

Решение стать добросовестной художницей невероятно вдохновило ее потому, что требовало выражения ее личной, а не созданной Робертом Кордером концепции экономки в доме священника-нонконформиста. Было утешительно думать, что потворствовать его представлениям означало предать саму себя, потому что по отношению к хозяину она временами чувствовала себя виноватой. А ведь хвасталась, будто может проявить симпатию к любому человеку, но и пальцем не пошевелила, чтобы Роберт Кордер ей понравился, хотя Уилфрид намекал, что даже небольшое поощрение в адрес дяди пошло бы на благо обществу. Однако художник не обязан думать о благе общества. Лучшие работы не создаются таким образом, и Ханна чувствовала себя совершенно свободно, продолжая не любить Роберта Кордера и даже получая от этого упражнения в нелюбви своеобразное удовольствие. Впрочем, как она подозревала, и он начал извлекать радость из своей неприязни к экономке. Мисс Моул лучше умела скрывать свои чувства и вообще считала себя умнее во всех отношениях, так что ее удовольствие обещало только нарастать по мере ее тайных побед и наглядных провалов хозяина. Надо позволить себе эту радость, думала Ханна; более того, нет ничего опаснее, чем идти против своей природы ради воображаемого будущего блага. И даже если принимать в расчет будущее благо, то что может быть лучше для Роберта Кордера и его близких, чем влияние независимого ума на главу семейства?

После чаепития с мистером Бленкинсопом мисс Моул была весела и довольна собой. Один раз ей даже удалось рассмешить серьезного молодого человека, не единожды он невольно улыбнулся, и в укромном уголке чайной, где еда и чай были хороши, Ханна впервые за много лет смогла говорить свободно. С работодателями ей приходилось больше слушать, чем говорить, и хотя нескольких мест она лишилась по причине словесной невоздержанности, язык ее не был злым: он просто не находил выхода энергии, копившейся под спудом; так спокойная в целом лошадь, застоявшись в стойле, приходит в буйство при виде зеленого луга. Заполучить слушателя вроде мистера Бленкинсопа означало вволю порезвиться на травке, не опасаясь наказания за побег. С ним – потенциальным, а то и действительным собратом по греху – не требовалось подбирать слова, а в таких случаях речи Ханны получались достаточно безобидными. Расставшись с мистером Бленкинсопом, она боялась только одного: не слишком ли она его заболтала, ведь что для нее в самый раз, для него могло оказаться чересчур. По собственной инициативе он не спешил заводить речь о своих делах, и когда Ханна, давая ему шанс, попыталась поддразнить компаньона позолоченными решетками банка и опасными последствиями вечерней свободы, успокоил ее, сказав, что не является импульсивной личностью. Мисс Моул выразила удивление, и это был один из моментов, когда ее серьезный спутник улыбнулся, но, продолжив говорить, торжественно заверил ее, что всегда тщательно обдумывает любые свои начинания.

– Тогда у вас нет ни моих оправданий, ни моих развлечений! – воскликнула Ханна. – Мир, мистер Бленкинсоп, чудесное место, если за каждым поворотом ждет приключение.

– Да, но не для каждого, – сокрушенно вздохнул он.

– Конечно, некоторые предпочитают избегать приключений. Но меня пугает мысль, что, будь вы человеком такого типа, я бы никогда с вами не познакомилась. Сожалею, что прискорбный инцидент всплывает при каждой нашей встрече, но наверняка не мне одной он приходит на ум. Я имею в виду…

– Я понял, что вы имеете в виду.

– И сожалеете и об упоминании, и о самом происшествии.

– Не совсем.

– Тогда вы изменились.

– Да, изменился.

– Ага! – многозначительно воскликнула Ханна. – А я вот нисколько не жалею о том случае, потому что сейчас я здесь, на свидании с холостым джентльменом, а ведь могла бы сидеть в душной гостиной миссис Виддоуз. Что, впрочем, маловероятно, – честно добавила она. Ей хотелось упомянуть в разговоре, что мистер Бленкинсоп не женат, и посмотреть на его реакцию. Но, возможно, она сказала так много, что он решил промолчать. Тогда мисс Моул рассказала ему о детстве в деревне, о местах, в которых работала, о том, какие книги ей нравятся и чем бы она занималась, будь у нее много денег. Ханна сама чувствовала усталость от собственного красноречия, но вместе с тем – и облегчение и пришла к выводу, что не дала собеседнику повода усомниться в ее рассудительности. В противном случае ей было бы очень жаль: Ханне нравился мистер Бленкинсоп, и ее интересовало, сбудутся ли истории, которые она о нем придумывала. Оглядываясь на свое прошлое и мужчин, которых она встречала (в основном работодателей, их друзей и родственников, поскольку ее жизнь была лишена более близких отношений как с мужчинами, так и с женщинами), мисс Моул решила, что мистер Бленкинсоп достоин того, чтобы доверить ему секрет или обратиться к нему за помощью, а когда в уме мелькнула испуганная мысль о мистере Пилгриме, ее воображению не составило большого труда представить, как плотная, солидная фигура мистера Бленкинсопа затмевает собой узкоплечую крадущуюся тень соперника, как полисмен, зорко следящий за подозрительной личностью.

Впрочем, мысль о мистере Пилгриме так и осталась на задворках сознания, а мистер Бленкинсоп не предоставил ничего нового для осмысления, кроме разве что чувства безопасности, так что сейчас разум мисс Моул был свободен и готов воспринять впечатление о дяде Джиме. Поскольку Ханна всегда была иронична, сочиняя любовные романы о себе, она могла сделать их сколь угодно экстравагантными и потому нимало не разочаровалась, увидев мужчину в слишком тесной, на ее взгляд, одежде, совершенно не похожего на пирата ее грез. Что ж, это и к лучшему, подумала она, припомнив различия между той мисс Моул, которую мысленно определила ему в подруги, и собой, пока пожимала руку ничем не примечательному дяде Джиму, который мог бы работать налоговым инспектором. У Джима Эрли оказалось узкое лицо, коротко постриженные светлые усы и гусиные лапки морщинок возле глаз, которые придавали ему скорее веселое, чем озабоченное выражение. И хотя загар и вправду был бронзовым (по сравнению с шурином Роберт Кордер выглядел больным лихорадкой с пятнами румянца на скулах), но не наводил немедленно на мысль об ураганах и тропическом солнце. В целом гость обладал обычной наружностью, но в его неторопливых движениях, медленной речи и спокойном, неосуждающем взгляде было нечто такое, что заставило Ханну почувствовать: перед ней еще один мужчина, на которого можно положиться. На Роберта Кордера мистер Эрли оказал интересный эффект: в его присутствии тот словно скукожился до гномьих размеров, но для Ханны это была первая возможность сравнить преподобного с человеком, принадлежащим более широкому миру, чем мир молельни на Бересфорд-роуд, и ей показалось, что дядя Джим смотрелся бы за церковной кафедрой уместнее, чем Роберт Кордер на капитанском мостике. Авторитет Джима Эрли был авторитетом человека, который хорошо знает свое дело и с течением времени достиг в нем определенного положения, вполне заслуженного, в то время как Роберт Кордер получил готовую должность вместе с прилагающимся к ней авторитетом, и хотя тот служил постоянным источником вознаграждений, но столь же постоянно вынуждал искать и требовать признания. Ханна с грустью подумала, что сама очень похожа на преподобного: не владея профессией, способной обеспечить хороший старт в жизни, она тем не менее не довольствуется впечатлением, которое ее личность (без посторонних ухищрений) производит на других; возможно, это признак слабохарактерности.

Дав себе на будущее очередной зарок исправиться, мисс Моул продолжила молчаливое наблюдение. Она заметила, как Рут смотрит сияющими глазами на невозмутимое лицо дяди и время от времени поглядывает на саму Ханну, будто желая соединить их в своем счастье и разгадать, что́ каждый думает о другом. Ее старшая сестра, которая ради такого случая нацепила лишнее ожерелье и надела ярко-синее платье, бренчала бусами и ерзала за обеденным столом, но ее взгляд не излучал уверенности Рут. Этель ни на минуту не забывала о присутствии отца и тревожилась о том, чтобы разговор между ним и дядей Джимом протекал дружелюбно. Роберт Кордер всеми силами изображал радушного хозяина. Он предложил шурину рассказать какой‐нибудь случай из жизни, но мистер Эрли оказался так же неразговорчив, как Говард в вечер приезда. Капитан что‐то пробормотал о погоде, и Роберт Кордер терпеливо приподнял бровь. Не то чтобы преподобный жаждал послушать другого человека, но когда тот пренебрег возможностью, ему стало обидно. Рассказ об одном из путешествий снабдил бы преподобного множеством анекдотов для семейных ужинов и швейных собраний, текстами и наглядными примерами для бесчисленных проповедей, а этот человек, который с детства ходит по морям и знает все порты мира, не нашел ничего более поучительного, чем рядовое замечание о погоде. Шансы всегда предоставляются не тем, кто способен их использовать. Говард и Джим были похожи своей молчаливой тупостью, и какой из сына выйдет священник, отец боялся и предположить. Он откинулся на спинку стула и сложил с себя обязанность разговорить гостя. Он сделал все, что мог.

Внезапно мистер Эрли сам взял слово.

– А что с газом? – спросил он, посмотрев на люстру. – Светильник не должен так шипеть. Завтра гляну на него.

– Я гляжу на него уже больше двух месяцев, но это не произвело на рожок никакого впечатления, – скорбно пожаловалась Ханна.

Рут рассмеялась и покосилась на дядю. Она давно ждала, когда же мисс Моул даст понять, что она не просто обычная экономка, которая не смеет и рта раскрыть.

Роберт Кордер нахмурился.

– В таком случае, мисс Моул, – резко сказал он, – вам следовало вызвать газовщика.

– Но пришел бы он, если бы я его вызвала? И удалось бы его выставить после того, как он придет? Газовщики ничуть не лучше всего прочего: сначала ждешь их, как манны небесной, а после горько сожалеешь.

– Думаю, – заметил Роберт Кордер особенно мягко, чтобы скрыть раздражение, – вам часто приходилось хотеть того, что не положено.

– Само собой разумеется, – бодро подтвердила Ханна, нарушив собственный зарок, и дядя Джим очнулся и заметил ее существование.

– Завтра мы опробуем комбинированную тактику, – сказал он и тут же увел разговор в сторону: – У меня наверху есть отрезы китайского шелка. Принесу их в гостиную после ужина.

Ханна осталась в столовой, и Роберт Кордер тоже медлил у огня.

– Нас с вами, мисс Моул, – сказал он, – китайские шелка не интересуют.

– В самом деле? – откликнулась Ханна. – Полагаю, они красивы.

– О, несомненно, несомненно, но нас это вряд ли касается.

Он пытался напомнить экономке о возрасте и положении или просто не хотел, чтобы она последовала за остальными в гостиную?

– Не касается, конечно. Поэтому я и осталась здесь, – успокоила она хозяина. – Интересно, удастся ли мистеру Эрли усмирить шипение и бульканье этих форсунок? Я вроде бы привыкла к шуму, но чем ближе Рождество, тем больше он напоминает шипение гусей и индеек, которые злятся, потому что их убьют.

– Какая неприятная мысль! – Преподобный на мгновение нахмурился.

– Да, не правда ли? – Мисс Моул посмотрела на него и засмеялась. – Я испортила ваш рождественский пудинг, а теперь еще и гуся!

Мистер Кордер внезапно снизошел до шутки:

– Или вы могли бы сказать, что заранее раскрыли ему сюжет.

Ханна рассмеялась еще веселее. Она не собиралась уступать проповеднику победу, как дамы на швейном собрании, и Роберт Кордер, возможно, предпочел бы удалиться с добродушным достоинством, пока мисс Моул не воспользовалась его любезностью, но тут появилась Рут: дядя Джим подарил ей чудесный шелк в мелкий цветочек, и не считает ли мисс Моул, что можно успеть сшить из него платье к вечеринке у Спенсер-Смитов.

– Мы попытаемся, – медленно сказала Ханна, думая о маленьком плисовом платьице, которое должно было стать сюрпризом и казалось теперь таким скромным по сравнению с цветастым шелком.

– Я так и знала! – Рут в восторге повернулась к отцу и воскликнула: – Она никогда не откажет, если знает, как сильно ты этого хочешь! И пойди останови Этель, папа, а то она выберет ярко-розовый шелк. Там полно других цветов, и гостиная теперь похожа на текстильную лавку.

– Минуту, мисс Моул. Значит, вы ответили на приглашение миссис Спенсер-Смит?

– Нет, – покачала головой Ханна. – Это сделала ваша дочь.

– Думаю, было бы вежливо послать отдельную записочку. Очень любезно с ее стороны пригласить вас.

– Да, но я не уверена, что мне стоит идти, – скромно возразила Ханна.

– Ну конечно же стоит, непременно! Вы едва ли можете отказаться, да и сами увидите, что атмосфера там вполне дружеская и домашняя. Просто напишите миссис Спенсер-Смит и выразите свою признательность.

– От первого или от третьего лица? – уточнила Ханна.

– От первого, мисс Моул, мне кажется уместнее. Просто в форме записки.

– Хорошо, – сказала она и мысленно принялась сочинять записку, но Рут за руку потащила экономку в гостиную, расспрашивая, есть ли у нее платье для вечеринки.

– Черный шелк с гагатовыми украшениями, – сообщила та. – Вот единственный наряд, подходящий для экономки.

– А у дяди Джима столько чудесных тканей, – вздохнула Рут.

– Только посмей выпрашивать у него ткань для меня, и я больше никогда не буду с тобой разговаривать, – яростно прошипела Ханна на ухо девочке, но Джим Эрли не нуждался в намеках. Глядя на кучу купленного добра, капитан не чаял от него избавиться, поэтому, не обращая внимания на робкие протесты Ханны, всучил ей рулон шелка.

Счастье Рут теперь было полным.

– Представьте, как втайне будет досадовать миссис Спенсер-Смит, когда увидит нас роскошно одетыми! – воскликнула она.

Глава 24

Как многие, у кого нет ни дома, ни детей, Ханна не любила Рождество. Было несколько человек, от которых в связи с карьерными перипетиями она оказалась полностью отрезана, вот им она писала поздравительные открытки, но скудость круга ее знакомых и отсутствие с ними настоящей близости особенно бросались в глаза в это время года и почти убеждали мисс Моул в личной несостоятельности, но, как недавно подчеркивал Роберт Кордер, нелегко находить друзей за пределами дома, в котором живешь как иждивенка. Для большинства людей, которым она служила, часто искренне, а иногда с ошибочным рвением погружаясь в их дела как в свои собственные, Ханна оставалась просто мисс Моул, чья важность исчезала вместе с ее полезным присутствием. Она привыкла к такому положению вещей, хотя оно до сих пор ее поражало. Человек представлялся ей сплошным чудом, и целая группа людей у нее на глазах разыгрывала драму, в которой Ханна была наполовину творцом, наполовину зрителем; она не понимала, чем остальные занимают себя без этого развлечения, которое никогда не приедается и никогда не заканчивается. Она была не из тех, кто, опоздав на поезд, считает ожидание на платформе потерянным временем, кто в вагоне закрывает глаза или читает газету; она приходила в восторг от вида незнакомцев и эманаций их личностей, и ей не верилось, что они не испытывают такого же радостного возбуждения от ее соседства.

Беспристрастно оценивая семью Кордеров, мисс Моул считала, что материал для драмы тут не слишком многообещающий. Эгоизм преподобного давал наибольший простор, поскольку в эгоизме человека с посредственными способностями всегда присутствует элемент юмора, но откуда в ней взялся интерес к Этель, Рут, тихоне Говарду или капитану Джиму Эрли, который, сняв пиджак и оставшись в рубашке, возился с газовым рожком? Возможно ли, что ее собственный эгоизм преувеличивает значение тех, кто составляет ее маленький мирок, или она действительно видит в них весь мир в миниатюре, который иначе невооруженным глазом не разглядеть? Потрясения империи волновали Ханну меньше, чем неминуемое разоблачение Говарда, не желающего становиться священником; дипломатические интриги не были настолько сложны и не требовали такого мастерства, как вторжение мистера Пилгрима в жизнь, которую Ханна разделяла с Кордерами, и даже известие о грандиозной победе вряд ли могло бы доставить инженерам этой победы такое удовлетворение, какое испытала мисс Моул, когда дядя Джим, спустившись с обеденного стола, сказал:

– Вы многое сделали для Рут. Знай я, что вы здесь, подзадержался бы в море еще немного.

– А вы подумайте о том, – отозвалась Ханна, пряча удовольствие за легким протестом, – что могли утонуть и не вернуться из очередного плавания. Рут вряд ли обрадовалась бы. Единственная причина, почему она выглядит такой счастливой, это ваше присутствие здесь.

– Нет, она изменилась. Стала менее пугливой. Я вам очень благодарен.

– Ну, я здесь не навсегда, – едко заметила экономка. – Ей нужно учиться полагаться на себя.

– Вы же не собираетесь покинуть Кордеров?

– Пока не знаю.

– Не могу вас за это винить, – пробормотал капитан себе под нос, не слишком скрываясь. Он надел пиджак, и Ханна подумала, что без пиджака дядя Джим сказал бы больше. Она потеряла своего пирата, но брат миссис Кордер и шурин преподобного все еще были здесь, и желание узнать, как эти трое соотносятся друг с другом, было почти болезненным.

Она рискнула наугад:

– Как по-вашему, в кабинете стоит лучшая фотография миссис Кордер?

– Зависит от того, кто на нее смотрит. Мой шурин скажет «нет», я тоже должен бы, как и Рут, но каждый из нас имел бы в виду свое. С каждым из нас она была другой; думаю, так.

– А что сказал бы мистер Самсон?

– Кто это? Никогда о нем не слышал. – Мистер Эрли скривился. – Один из диаконов прихода?

Ханна засмеялась и ничего не ответила. Она узнала то, что хотела, но разговор еще не закончился.

– У вас, наверное, было не слишком много времени пообщаться с племянником.

– Вообще‐то вчера мы не ложились допоздна, – сообщил дядя Джим, и оба оценивающе посмотрели друг на друга; он прикидывал, стоит ли доверять экономке, а она просчитывала, доверится ли ей капитан.

– Предполагается, что я не в курсе его дел, – сказала она наконец. – Удивительно, что Этель ничего мне не рассказала; наверное, слишком озабочена происходящим. – Она покосилась на дядю Джима, и ее неопределенного цвета глаза блеснули зеленью. Впрочем, ее слова не вызвали в нем никакого отклика; значит, ни Этель, ни Говард не поверяли ему своих тайн, и Ханна отложила этот вопрос как второстепенный. – Семейные неурядицы плохо влияют на Рут.

– Я хотел бы ее удочерить, – внезапно брякнул капитан, и так же внезапно Ханну охватил приступ враждебности к дяде Джиму.

– Но это невозможно устроить за несколько дней, – холодно возразила она, – иначе возникнут проблемы.

– И я не вижу, как их можно избежать.

– Нужные слова в нужном месте… – задумчиво протянула мисс Моул. Она не верила в искреннее желание Роберта Кордера видеть сына обладателем более высокой степени священства, чем у отца, и общественным признанием, которое сам преподобный упустил. Он, конечно, найдет способ заставить Говарда почувствовать свое приниженное положение, но вот внушить это людям, особенно прикрывая пренебрежение отцовской любовью, будет намного сложнее, а меньшим мистер Кордер не удовлетворится. Немного лести, немного сравнительного унижения Говарда могли бы успокоить главу семьи, но кто этим займется? Ожидать подобного от дяди Джима просто невозможно, а со стороны мисс Моул это будет выглядеть слишком удивительно. Даже Роберт Кордер заподозрит скрытый мотив в ее неумеренном восхищении, и Ханна громко вздохнула, осознавая трудность – да что там, невозможность действовать мудро в будущем.

– Нужное место, – сказал дядя Джим, – это миссис Важная птица, которая финансирует парня. Говард очутился в очень неловком положении. Два года под ее покровительством – вот что больше всего волнует его отца. И вдруг швырнуть деньги ей в лицо! А насколько я понял, она имеет вес в обществе.

Губы Ханны тронула медленная улыбка. Она физически ощутила свою власть и щекотное чувство удовольствия от обладания ею. Ей не терпелось воспользоваться этой властью; миссия по отношению к семье Кордеров расширилась и охватила новую сферу. Ощущая себя назначенным на дело агентом, мисс Моул решила на время закончить с дядей Джимом.

– Вы увидите миссис Спенсер-Смит на вечеринке.

– А мне обязательно туда идти? – растерялся капитан. – У меня нет вечернего костюма.

– Никто не обратит внимания, – заверила его Ханна.

Она смахнула пыль со стола, на котором собиралась кроить шелковое платье Рут, и с деловым видом расстелила материал, собрала булавки и ножницы, а дядя Джим критически наблюдал за приготовлениями несколько минут, пока не убрался восвояси. Тогда Ханна сбежала наверх в свою комнату, наслаждаясь ненужной скрытностью. Она уселась у широко открытого окна со стопкой писчей бумаги на коленях, и энергия, которую она собиралась вложить в письмо Лилии, рассеялась в созерцании разноцветных крыш Рэдстоу, плюмажей дыма, церковных шпилей, фабричных труб и отдаленных полей, взбегающих на возвышенность, которая заслоняла вид на страну ее детства. Для мисс Моул, как бы она ни ненавидела сам праздник, близость Рождества означала приближение весны в Западном краю [12]. Позже придут и снег, и морозы, но в это время года в воздухе всегда витала мягкая влажность, несущая весть, что землю изнутри толкают маленькие ножки, выгоняя наружу стре́лки, которым не терпится зазеленеть и вытянуться вверх, и Ханне чудился аромат подснежников, такой же нежный и тонкий, как бледные чашечки самих цветков. Она знала место, где даже сейчас, как она надеялась, цвели подснежники, возвышаясь среди крепеньких морщинистых листьев, словно прекрасное произведение искусства на грубой ладони его создателя, но отвернулась и от этой мысли, и от вида Рэдстоу. Первоцветы росли слишком близко к ее коттеджу, а бесчисленные напоминания о других жизнях отвлекали от срочности задачи, которую она перед собой поставила.

А задача заключалась в том, чтобы написать благодарственное письмецо миссис Спенсер-Смит (от первого лица, как и приказал Роберт Кордер) и выразить благодарность так, чтобы это заставило Лилию покраснеть от досады и скрыть письмо от Эрнеста; Ханна также собиралась добавить угрозу, что если Лилия решит учинить неприятности из-за ситуации с Говардом, то любящая кузина непременно с ней сочтется, найдет способ. Однако выразить мысль оказалось сложнее, чем ожидала мисс Моул, и пришлось порвать черновик. Лилия могла заявиться на Бересфорд-роуд, уверенная в своей способности все исправить, и потребовать объяснений, что именно нужно исправлять. Лучше самой пойти к кузине и подкинуть возможный повод для негодования, обронить несколько намеков, из которых Лилия сможет выбрать для себя наиболее предпочтительный. Также надо твердо дать ей понять, что у Ханны найдется ответный удар на любой враждебный выпад в сторону семьи, чье благополучие она принимает близко к сердцу, и заставить Лилию задуматься, чем вызвана такая преданность. Кузина скорее проглотит свое возмущение, чем допустит, чтобы узнали о ее родстве с бедной мисс Моул. Увы, было бы разумнее с самого начала упомянуть, что та – дальняя родственница миссис Спенсер-Смит; теперь же придется столкнуться с обоснованными обвинениями в снобизме (потому что так и есть) и в обмане, и никакие объяснения никого не убедят.

У Ханны не было ни минуты свободной, но она выкроила время на экспедицию через Даунс и разговор с Лилией, которая отправила ее домой веселую и обремененную подарками для Кордеров.

– Раз уж ты здесь, заберешь их сама, а я сэкономлю на почтовых расходах.

– И как, по-твоему, я объясню, откуда взялись подарки?

– Это твое дело, Ханна. Не припомню, чтобы ложь когда‐нибудь вызывала у тебя затруднения, – поджала губы миссис Спенсер-Смит.

Ханна поцеловала ее в щеку и пожелала счастливого Рождества.

– Жди нас всех на своей вечеринке. Я не хотела идти, чтобы не смущать тебя, дорогая, но мистер Кордер настоял. Он намекнул, что без меня не получит от праздника никакого удовольствия.

– Ни за что в это не поверю, – буркнула Лилия, но вид у нее был озадаченный.

Женщина, которая заботится о комфорте мужчины, способна оказывать на него мощное влияние, а мужчины слишком просты. Возможно, Лилия зря рассчитывала, что невзрачная внешность кузины послужит достаточной гарантией безопасности. Ханна неглупа, да и в своеобразном обаянии ей не откажешь. Визит мисс Моул вызвал беспокойство, но, уходя, она забрала с собой из дома некое воодушевление. И если уж это почувствовала Лилия, которая сильно сомневалась в чистоте совести кузины, то насколько вероятнее, что Роберт Кордер мог впасть в зависимость от ее веселой находчивости? Лилия вдруг вспомнила, что Ханна долгие годы жила вдалеке, и о том, что тогда происходило в ее жизни, кузина понятия не имела; ей вдруг пришло в голову, что тревогу мисс Моул о счастье Кордеров вполне естественно истолковать как тревогу за самое себя, и в этом свете игривые угрозы Ханны представлялись намного более опасными: как ни ужасно иметь кузину-экономку, еще хуже, если родственница окажется женщиной с прошлым.

Охотно захватив посылки, чтобы сэкономить Лилии несколько пенсов, Ханна поспешила обратно. Когда Говард сообщит новость, бури в любом случае не избежать, но экономка надеялась, что сумела уменьшить ее ярость и запереть в узких границах. Она многое сделала для Рут, если верить дяде Джиму, и кое-что для Говарда, а если ей удастся обеспечить разумное существование и Этель, то, мысленно драматично произнесла Ханна, жизнь прожита не зря. Правда, последнее из предприятий оказалось самым сложным, и когда мисс Моул огляделась вокруг в поисках священника средних лет, который мог бы решить проблему старшей дочери преподобного, она не обнаружила никого, кроме мистера Пилгрима, несущего оливковую и миртовую ветвь для Этель, но меч для Ханны Моул.

Проходя мимо, она бросила тоскливый взгляд на окна мистера Самсона. Старый джентльмен за ними мог бы стать ее спасением, но он уже признался, что сам живет на пенсию и других иждивенцев, кроме кошек и птиц, содержать не может, а насчет будущего своих питомцев он уже распорядился.

– Тогда какой смысл мне вас навещать? – спросила Ханна, чем вызвала у старика приступ хриплого смеха.

Не смущаясь мыслью о пенсии, вечером, когда вся семья собралась в гостиной, мисс Моул пошла к соседу. В качестве рождественского подношения Ханна сшила новенькое покрывало на клетку с канарейкой и надеялась вручить подарок и вернуться домой до того, как ее отсутствие заметят, но мистер Самсон задержал ее. Среди груды вещей, собранных им за время путешествий, нашлось прекрасное кружево «для мисс Хитрули», и когда она поблагодарила старика и выслушала подробный рассказ о том, как он его приобрел и насколько меньше настоящей стоимости за него заплатил, мистер Самсон накинул кружево ей на плечи и заявил, что выглядит по меньшей мере недурно, ей идет. Только тут она, спохватившись, обнаружила, что уже почти десять часов и мистеру Кордеру пора пить чай, а когда открыла входную дверь – что упомянутый мистер Кордер слоняется в прихожей.

Проповедник посмотрел на ее непокрытую голову, на сверток в руках и впервые за все время открыто рассердился на экономку, рассердился до такой степени, что не заметил ни ее напряженной позы, ни гордо вздернутой головы. Он считал совершенно неприличным, чтобы мисс Моул уходила из дома без предупреждения; никто не знал, где она, все очень беспокоились и искали ее везде, где только можно.

– Не везде, – возразила Ханна с легкой улыбкой. У нее был козырь в рукаве, и она собиралась им воспользоваться. – Если бы вы позвонили в соседнюю дверь, то легко нашли бы меня у мистера Самсона.

– У мистера Самсона! Я категорически возражаю, мисс Моул, чтобы кто‐нибудь из моих домочадцев посещал этого старика с дурной репутацией!

– А он пользуется дурной репутацией? Думаю, ему одиноко и он скучает по миссис Кордер. Ваша супруга, знаете ли, навещала его регулярно, по меньшей мере раз в неделю, – бросила Ханна и направилась к лестнице, чтобы, как сорока, упрятать кружево вместе с китайским шелком. Но не успела экономка дойти до своей комнаты, как чувство триумфа покинуло ее. Да, ее необоснованно отругали и спровоцировали, но стоило ли из-за этого обижать человека?

Хуже того, она откровенно надеялась, что подвернется случай отбрить хозяина, и теперь ей было стыдно. Она ринулась через Даунс, чтобы оказать семейству Кордеров услугу, потому что лично ей это доставило бы удовольствие, а теперь, в очередной раз потворствуя себе, причинила больше вреда, чем предотвратила. Она поставила под угрозу мир и добрую волю, о которых якобы так пеклась, и вогнала маленькую занозу, грозящую нагноением, в сердце человеку, о котором заранее решила думать только самое худшее.

Глава 25

Рождественский сочельник давно наступил, а Ханна все не могла уснуть. Она продолжала думать о Роберте Кордере. Научившись какому-никакому самообладанию, она не ворочалась с боку на бок на матрасе Уилфрида, но на душе у нее было тоскливо и тревожно. Чтобы отогнать назойливую мысль, мисс Моул старалась вспомнить как можно больше прошлых встреч Рождества и в то же время тщетно надеялась, что сон сморит ее раньше, чем память вернется. В детстве праздник напоминал славные воскресные деньки: его так же наполнял более оживленный перезвон церковных колоколов, мычание коров и ржание лошадей в стойлах, шаги отца и наемных работников, которые выполняли во дворе работу, которую не могли прервать никакие праздники. Будучи совсем маленькой, Ханна мысленно переносила один из хлевов с тремя любимыми коровами в далекую страну, где росли пальмы, и представляла, как младенец Христос открывает глазки и встречает ласковые карие взгляды Маргаритки, Первоцвета и Примулы. Веселый колокольный звон да нарядно украшенная церковь – вот и все удовольствия Ханны в те далекие дни раннего детства. Она открывала чулок с подарками одна, в темноте, получала от родителей больше обычного сердечных поцелуев, когда спускалась в кухню, а потом торжественно шла с отцом и матерью в церковь и не замечала, что ей чего‐то не хватает. После службы и обмена поздравлениями с соседями, который давал ей тайное ощущение знатного сана и участия в церемонии, был праздничный обед с индейкой, выращенной ими самими из маленького индюшонка, дневной сон для родителей, а для Ханны – тихий час, когда она могла поиграть со своими куклами и воображаемыми друзьями, которые жили в одном из кухонных шкафчиков, появляясь оттуда по ее желанию. Учась в школе в Рэдстоу, девочка слышала о вечеринках и пантомимах, но в начале каникул сбегала домой, в тихое место, где ничего подобного не происходило. Однако к тому времени у нее были книги и их герои в качестве компаньонов, а невидимые друзья, жившие в шкафу, незаметно впитались в саму Ханну, чтобы стать ее воплощениями во всей красе и способностях, и содержали в зачатке любые приключения, которые непременно должны были случиться с такой умницей и красавицей.

И вот она, экономка с жалованьем пятьдесят фунтов в год, вспоминает в доме на Бересфорд-роуд те без малого двадцать лет, когда она отмечала Рождество вдали от большой деревенской кухни, где стояли высокие напольные часы, которые бездушно, как все часы, отсчитывали время; вдали от запаха горящих в печи дров, шума животных, переступающих в яслях, звяканья ведер и медленных тяжелых шагов. Лишь немногие последующие события мисс Моул видела так же ясно, как подробности прежней деревенской жизни, и они нахлынули на нее, пока она лежала в постели, сознавая, что за окном простирается огромный город, и страстно желая вновь оказаться в тишине и мирной обстановке того места, где росла и воспитывалась. Лучше бы после смерти родителей она осталась на ферме, борясь с долгами и добывая пропитание за счет полей, которые отвечали бы на ее заботу благодарностью, держала бы скот и со временем, возможно, вышла бы замуж за какого‐нибудь молодого фермера, который ценит трудолюбие больше внешней привлекательности, родила бы ему здоровых ребятишек, которые ходили бы в деревенскую школу в грубых ботинках, как и она, с красными от ветра ушами и носами. Хорошая, трудная жизнь, которая куда достойнее деятельного человека, чем это шатание по домам, где она зависит от прихотей и нравов чужих людей и превращается в жертву собственного дурного характера. Тогда мисс Моул избежала бы разочарования в любовном романе, который казался таким романтичным, пока не выяснилось, что мужчина может быть героем на поле битвы и слабаком, когда вдохновение его покидает. У нее не было бы времени драматизировать каждый взгляд и слово, брошенные в ее сторону, если пришлось бы сражаться с вещами непреходящими, с плодами земными и собственным телом. Но девятнадцатилетняя девушка, которая верила в иное будущее и видела бесчисленные возможности приключений и счастья в широком мире за пределами фермы, была бы мудра не по годам, взвалив на себя тяжелое бремя, чтобы к сорока, оглянувшись назад, не ужаснуться самой себе, влачащей юбки по чужим пыльным полам. Тут Ханне пришлось с усилием вспомнить, что нужно верить в изначально благую природу вещей, поскольку жестокость, проявленная ею по отношению к Роберту Кордеру, была первым намеренно недобрым поступком в ее жизни. Это повергло экономку в смирение, которого ей, к несчастью, недоставало, но и вселило надежду, что этот урок она не забудет. Спит ли он там, этажом ниже, в комнате, которую раньше делил с женой, а та ни разу, ни единым словом не обмолвилась о мистере Самсоне? Ханну ужасала мысль о горе, начавшем терзать преподобного при внезапном осознании того, что он не пользовался полным доверием жены, при первом подозрении, что у нее были от него тайны из-за его же невосприимчивости, и если подобные страдания превышали силы или меру преданности жене – или не соответствовали той преданности, которой мистер Кордер ждал от супруги, – тогда, должно быть, он пребывал в состоянии крайнего раздражения оттого, что показал свою неосведомленность перед мисс Моул. Ответь проповедник любыми словами, их можно было бы переиначить (или объяснить, что к его жене они неприменимы), но собственный изумленный взгляд, немота и полное оцепенение наверняка запомнились ему не меньше, чем Ханне. Он не простит ей обладания этой информацией; мисс Моул и сама не могла простить себя за то, что раскрыла ее, но невольно начала строить ехидные предположения о том, как хозяин попытается ее наказать. К настоящему времени экономка уже поняла, что ответные действия мистера Кордера никогда не соответствуют испытанному гневу, однако хозяин, вероятнее всего, почувствует настоятельную потребность высказаться, чтобы изгладить память о своем потрясенном молчании и указать мисс Моул ее место.

Она надеялась, что так он и поступит; если преподобный сможет предъявить рану, которую Ханна ему нанесла, ей будет легче принять содеянное; но, случайно или намеренно, утром преподобный ее разочаровал, а днем, когда мисс Моул в отсутствие хозяина вошла в кабинет поправить огонь в камине, ей показалось, что миссис Кордер смотрит с упреком. Ханна вдруг поняла, что, поддавшись желанию насолить мужу, тем самым выдала маленький секрет жены со всеми вытекающими отсюда выводами о нечестности самой экономки, ее неудовлетворенности, неуверенности в себе и стремлении к более тесному общению, чем мог предложить ей Роберт Кордер. Ханне стало совсем худо. Последствия ее неосторожности, возможно, были не слишком значительны (она предпочитала думать, что ее действия в принципе не могут сильно на что‐то повлиять), но в измышлениях о мертвых была особая жестокость: пусть Ханне не придется жаловаться им на живых, но она проигнорировала более важное обязательство в своем стремлении заработать очко и одержать дешевую победу над мужчиной, которого презирала. Если она способна на такое, тогда на что только она не способна?

Ханна набросилась на огонь, яростно мешая угли и мечтая, что истязает собственное тело, затем села на пятки, не выпуская кочерги из рук, и кивнула миссис Кордер, чье лицо почти растворилось в незаметно сгустившихся сумерках. Мысленно мисс Моул уверяла жену преподобного, что попытается загладить свою вину за это оскорбление, и умоляла простить за то, в какое чудовище превратила Ханну жизнь, а потом еще раз с сожалением подумала, что лучше бы она никогда не уезжала из деревни. Там она была бы слишком занята, чтобы злиться, и вместо того, чтобы стоять на коленях перед чужим камином, мешала бы огонь в своем очаге, а поскольку был рождественский сочельник, на полке над большим камином в кухне горели бы цветные огоньки, и разноцветные свечи украшали бы стол, накрытый к чаю, с толстыми ломтями хлеба, приготовленного для голодных ребятишек с красными от холода ушами и носами, и когда дети вбежали бы в дом после игр в полях, вместе с ними в открытую дверь ворвались бы дуновение морозного воздуха и резкие запахи земли, навоза и конюшни. Число детей представлялось неопределенным. Видение Ханны не было похоже на четкую фотографию в рамке на стене в кухне, где прошло ее тихое детство, скорее ей рисовалась импрессионистская мешанина из рук, ног и лиц, а еще звонких голосов, не знавших облагораживающего влияния школы-интерната в Рэдстоу, и смутного образа мужа, отца детей: его настроение менялось вместе с погодой, и он упорно не разувался в доме и щеголял в грязных ботинках до самого времени отхода ко сну.

На расстоянии двух полей от фермы, торцом к проселочной дороге, от которой через сад вилась тропинка к входной двери, стоял тот самый коттедж, который мисс Моул отказалась продать из-за тяги к обладанию землей, привитой многими поколениями фермеров и теперь охватившей ее с новой силой. Да, коттедж принадлежал ей, но владелица не могла ни увидеть его, ни потрогать. Здравый смысл, столь странным образом сочетавшийся в ней с беспечностью и готовностью скорее потерять имущество, чем заявить о своем праве собственности, заставлял ее сообщать «арендатору», как она иронически его называла, о каждой смене адреса, поскольку так было справедливо по отношению к дому и земле, и если ему хотелось думать, что таким образом хозяйка намекает на арендную плату, которую жилец легкомысленно пообещал вносить, что ж, она переживет и это наряду с прочими своими разочарованиями. Но сейчас, сидя на полу у огня и с ностальгией думая о деревне, которую иногда не вспоминала неделями, Ханна решила, что пришла пора покончить с чувством десятилетней давности и поехать посмотреть, не обвалилась ли крыша коттеджа и живы ли яблони. На крышу она рассчитывала больше, чем на деревья. Если бы на жильца, пока он лежит в постели, начал капать дождь, он принял бы меры, а вот забота о благополучии деревьев показалась бы ему излишней причудой, хотя – а возможно, именно поэтому – сад был ее, а не его собственностью.

Коттедж сдавался до тех пор, пока не пришла война и не опустошила его, и так он пустовал, дожидаясь раненого героя Ханны и ее саму, а скопленные благодаря аренде деньги мисс Моул потратила на меблировку, ремонт и строительство маленькой птицефермы, прибыль от которой должна была дополнить военную пенсию героя. Что теперь с этими курятниками? И осталось ли хоть какое‐то потомство от закупленных тогда кур? Она представила полусгнившие доски, ржавую проволоку и нескольких одичавших птиц, скорбно бродящих по саду; увидела, как в убежище, которое она предназначала себе на старость, живет человек, чье общение с Ханной и создало вероятность, что это убежище понадобится ей задолго до окончания трудоспособного возраста. Она потеряла и реальные, и потенциальные сбережения, и если прислушаться, мисс Моул могла различить поступь мистера Пилгрима, эхо тех шагов, которые так ясно слышала десять лет назад, приближающееся со зловещей неотвратимостью. И когда дверь кабинета внезапно открылась, Ханна вздрогнула, обернулась и поразилась, увидев высокую фигуру Роберта Кордера, и обрадовалась его приходу больше, чем могла себе представить, хотя хозяин застал ее сидящей на каминном коврике в его владениях, как у себя дома.

– Это ты, Этель? – спросил преподобный, всматриваясь в фигуру у огня, хотя света было достаточно, чтобы не перепутать, и Ханна улыбнулась тонкости подпущенной шпильки.

– Боюсь, это всего лишь я, – мягко ответила она. – Пришла проверить, не погас ли камин, засмотрелась на огонь и задумалась о прошлом; есть у живого огня такой эффект.

– Надеюсь, воспоминания были приятными, – сказал мистер Кордер, любезно оправдывая нежелательную задержку.

– Нет, – ответила мисс Моул. – Вовсе нет. Ужасными, если честно. Но какое это имеет значение? Я зажгу газ. А когда нам запретят жечь в каминах уголь, произойдет множество изменений. Мы станем меньше размышлять о своих грехах; младенцы, которых привыкнут купать возле электрических радиаторов, будут не похожи на тех, кого купают у открытого огня; влюбленные забудут о романтике, и перед лицом научных достижений мы перестанем думать о прошлом. – Ханна зажгла спичку и заслонила ее ладонью, глядя на огонек. – Как думаете, все эти изменения к лучшему?

Конечно, он обязан был ответить на вопрос (который мисс Моул могла бы сформулировать и без стольких подробностей), однако не стоило ей возлагать такую обязанность на преподобного, поэтому он произнес холодно и уклончиво:

– Думаю, мы всегда должны быть готовы пострадать за свои ошибки.

– О, я готова. – Экономка зажгла газ, потом снова повернулась к хозяину, и лицо ее приобрело смущающе лукавое эльфийское выражение. – Готова, – повторила она, – но вряд ли должным образом экипирована. – И повернулась, чтобы уйти, но мистер Кордер, как всегда, окликнул ее в спину:

– Сегодня здесь соберется рождественский хор нашего прихода, мисс Моул. Надеюсь, вы не забыли?

– Кофе и пирожные, – быстро ответила она. – Но я рада, что вы напомнили. – Было бы жаль упустить возможность понаблюдать, как мистер Кордер с особой рождественской сердечностью общается с певчими и служками.

Глава 26

В праздничное утро вместе со свечами на подносе Дорис принесла мисс Моул раннюю чашку чая и украшенную орнаментом коробку с печеньем от себя и своего молодого человека.

– Мой друг сказал, это самое малое, что мы можем сделать, – выпалила Дорис, когда Ханна изобразила подобающие случаю восклицания. – Он считает вас очень приятной леди.

– Правда? – Экономка в ночной рубашке села в постели, перекинув длинную темную косу на грудь. – А я думаю, что он славный молодой человек, и сейчас я отведаю вашего печенья, а когда оно закончится, поставлю коробку на туалетный столик и буду складывать туда всякие мелочи. А тебе спасибо за чай, Дорис. Это была добрая мысль, и твой поступок мог бы послужить прецедентом на будущее, если ты знаешь смысл этого слова.

Дорис не знала и не стремилась узнать. Она привыкла к странной манере речи мисс Моул, и в настоящий момент ее тяготила лишь необходимость сказать правду.

– Это мне мистер Уилфрид посоветовал перед отъездом, – призналась она, – а я передала своему другу, и мы сошлись на печенье. Я должна заварить вам чашку вкусного чая, сказал мистер Уилфрид, и по-тихому вручить подарок. Думаю, он не хотел, чтобы остальные увидели. А мне он подарил десять шиллингов. – Дорис вздохнула. Она была более чем довольна своим молодым человеком с его строгой и приличной матушкой, но молодой господин оставался для служанки идеалом мужской красоты и обаяния. Она считала честью хранить передачку от мистера Уилфрида, оставленную для мисс Моул, но как же трудно было сейчас уйти и оставить экономку, чтобы та открыла подарок в одиночестве! Дорис могла поклясться, что в таком случае никогда не узнает, что было внутри и что она носила в кармане последние три дня.

Сверток был маленьким, что наводило на мысль о чем‐то редком и драгоценном. Прежде чем развернуть подарок, Ханна покрутила и потрясла его, притворяясь, что внутри находится кольцо с рубином или жемчужное ожерелье; точно так же тридцать с лишним лет назад она ощупывала чулок и воображала, что в нем лежат чудесные игрушки, которых там не было и быть не могло. Когда наконец, наклонившись к свече, мисс Моул достала из маленькой коробочки брошь, на глаза навернулись слезы, и она ничего не смогла толком разглядеть. На ощупь брошь была гладкая и овальная, с узким витым краем, и, вытерев глаза простыней, Ханна хорошенько рассмотрела ее и снова заплакала. Уилфрид, если бы не спал в этот момент в доме матушки, подумал бы, что Мона Лиза смеется, и она действительно смеялась сквозь слезы, потому что мальчик тактично выбрал старую брошь, содержавшую юмористическую отсылку к его общеизвестному восхищению, которая извиняла природу подарка. Витая золотая оправа обрамляла стеклышко с гравюрой под ним: слепой купидон, натягивающий лук; несомненно, подношение какого‐то ранневикторианского влюбленного своей даме.

Держа брошь и по-детски несдержанно рыдая от наслаждения этим милым даром, Ханна гадала, сколько времени потратил Уилфрид, прежде чем нашел украшение, прекрасное само по себе и причудливо выражающее его симпатию, которое при этом удачно выглядело так, будто принадлежало родной бабушке мисс Моул. Она сразу решила надеть брошку на вечеринку у Спенсер-Смитов вместе с кружевом мистера Самсона, раз уж не выйдет нарядиться в китайский шелк, который так и лежит в рулоне, завернутом в восхитительную заграничную бумагу. Однако слезы мгновенно высохли, когда Ханна сказала себе, что три очаровательных подарка за три дня непременно выльются в какие‐нибудь неприятности, чтобы уравновесить щедрость фортуны. Но к этому мисс Моул была готова, а с брошью Уилфрида, которую она приколола к ночной рубашке, пока допивала чай с печеньем, даже экипирована лучше прежнего. Приязнь Уилфрида стоила ее слез, и смехотворный приступ рыданий пошел Ханне на пользу. Годы минули с тех пор, как она плакала в последний раз, и понадобятся еще долгие годы, прежде чем она снова заплачет, поэтому остаток дня Ханна решила провести в веселье, конечно, если семья позволит и Этель не надуется из-за очередной надуманной обиды, а Говард продолжит держать язык за зубами.

День начался тихо. Обмен подарками в доме преподобного дозволялся только после утренней службы и обеденной трапезы, и Роберт Кордер, яркое влияние личности которого невозможно было отрицать, создал за завтраком атмосферу мира и благодарения. Великий день наступил, и глава семьи ходил по дому почти на цыпочках, будто опасаясь разбудить спящее святое дитя, и хотя улыбался он с готовностью, но приглушенно и не в полную силу, а его добрые пожелания звучали как благословения. Но в час дня, когда Ханна поливала горячим жиром индейку (один из ежегодных подарков миссис Спенсер-Смит) и, несмотря на пылающие щеки, была благодарна, что кухонные хлопоты освободили ее от посещения церковной службы, раздался громкий, как фанфары, голос, возвещающий начало веселья.

По этому сигналу Ханна и Дорис нагрузили поднос индейкой, зеленью, картофелем, подливкой и соусом, а дядя Джим, тихо появившийся из ниоткуда, подхватил ношу. Помощь шурина не пришлась по вкусу Роберту Кордеру, поскольку ее можно было интерпретировать как упрек в адрес хозяина дома, но он отпустил шутку о мастере на все руки, а капитан вполголоса пробормотал, что поднос слишком тяжел для женщины.

– На всё нужны сноровка и ловкость, – назидательно заметил Роберт Кордер. – Обученные медсестры – до чего же замечательные женщины! – могут без усилий поднять тяжелого пациента.

– Но вы ведь не медсестра по профессии, нет? – спросил мистер Эрли.

Ханна хотела ответить, что нет, к сожалению, к замечательным женщинам она не имеет отношения, но вспомнила, что сегодня Рождество, и молча покачала головой. Она планировала прикинуться слабой и скромной, предметом раздора между двумя сильными мужчинами, но затем, будучи не в силах удержаться от самоутверждения, провалила собственный уникальный эксперимент, заметив, что привыкла обращаться разве что с индейками, живыми или мертвыми.

– Живыми? – тихо удивился Роберт Кордер, давая экономке шанс исправиться, пока ее не уличили в обмане.

– Да, живыми. Я родилась и выросла на ферме.

– Правда? – обрадовался дядя Джим. – Тогда вы сможете помочь мне советом. Я тоже подумываю завести небольшую ферму.

– Прошу к столу, садитесь же, занимайте ваши места, – перебил его Роберт Кордер. – А вас, мисс Моул, я попрошу разрезать индейку, раз уж вы так хорошо в них разбираетесь.

Взглянув на преподобного поверх остро заточенного ножа, Ханна подумала, что Господь дал ему настоящий талант подпускать в голос нотки пренебрежения.

– Но где же Этель? – спохватился мистер Кордер. – Нельзя начать рождественский обед без нее.

– Она будет через минуту, – быстро сказал Говард.

– Но где она?

– Не знаю.

– Тогда как ты можешь утверждать, что она придет через минуту?

– Она ведь захочет пообедать.

– Твои слова ввели нас в заблуждение. Ты сделал заявление, которое являлось не чем иным, как предположением. Если вас в Оксфорде учат подобным софизмам…

– О, я там многому научился, не только этому, – начал Говард, и два человека за столом ненадолго затаили дыхание, а потом дядя Джим добродушно сказал:

– Ну-ну, давайте снова нагрузим поднос и уберем индейку в духовку. Небо не упадет на землю, если Этель опоздает к столу на несколько минут.

– Я просто думаю о том, сколько хлопот мисс Моул доставило приготовление обеда.

– Об этом не беспокойтесь, – заявила Ханна, и ей захотелось переглянуться с Уилфридом. Заботливость в ее адрес всегда проявлялась у мистера Кордера в те моменты, когда он злился на кого‐то другого.

– Полагаю, она была на рождественской службе? – продолжил глава семейства.

– О да, она была на службе! – воскликнули Рут и Говард в страстном единодушии.

– Но не на нашей скамье.

– Нет, – начала первой Рут, и Говард уступил ей право рассказа. – Если Этель встречает кого‐то из клуба, она всегда садится с ними. Наверное, девушкам это нравится, – поразмыслив, добавила девочка, и отец бросил острый взгляд на ее невинно-задумчивое лицо.

– Что крайне неосмотрительно, – заметил он. – Теперь Этель придется есть остывшую еду. Начнем. Проси благословения, Рут.

Младшая повиновалась, невольно бормоча себе под нос: она не любила обращаться к Богу в семейном кругу, как не любила и слушать обращения отца с кафедры, но момент был неподходящим, чтобы множить проблемы. Даже такое формальное и опосредованное общение с высшей силой, осуществленное дочерью, как будто умерило раздражение преподобного, и Роберт Кордер не стал упрекать Этель, которая, раскрасневшись и запыхавшись, проскользнула на свое место в тот самый момент, когда Ханна, держа в руке разделочный нож, примеривалась, куда его вонзить.

– Тебе понравилось нынешнее исполнение рождественских гимнов, Этель?

– Очень! – снова хором ответили Рут и Говард.

– Я спрашивал не вас.

Этель ни физически, ни умственно не была приспособлена ко лжи; она не умела лгать не краснея, но сейчас, в порыве вдохновения, вызванном желанием защитить себя, инстинктивно выбрала единственный правильный ответ, способный пресечь дальнейшие расспросы по поводу пения, которого, как догадалась Ханна, преподобный и сам не слышал.

– Посредственно, – заявила Этель, закатив глаза.

– Полностью с тобой согласен, – поддакнул отец и многозначительно посмотрел на Говарда. – Могу только предположить, что вы не слушали. Но лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Пение было ужасным. Половина хора отсутствовала.

– Готовили родным рождественский обед, как мисс Моул для нас, – предположил Джим Эрли. – Да уж, вы изжарили индейку до хрустящей корочки. Как думаете, держать индюков – выгодное дело?

– Они сложны в уходе и содержании, – признала Ханна.

– Тогда, может, свиней?

– Разброс цен очень велик. Стоит завести много свиней, как вы обнаружите, что они есть буквально у всех. Мы держали свиней ради собственного бекона, только и всего.

– Тогда с чего бы вы начали?

– С многолетнего опыта фермерства.

– Ну Моули… то есть мисс Моул, не пытайтесь его отговорить! – взмолилась Рут. – Вот было бы здорово, если бы дядя завел ферму недалеко от Рэдстоу: мы бы ездили к нему погостить. Пусть начнет с маленького хозяйства, чтобы не потерять много денег. Жалко, что нельзя обосноваться на вашей ферме. Может, сдадите ее дяде Джиму?

– Она уже сдается, а когда освободится, я стану жить там сама, – возразила Ханна и, заметив, что Роберт Кордер внезапно начал прислушиваться к разговору, который до этого демонстративно игнорировал, величественно добавила: – Люди, владеющие землей, должны жить на ней.

За несколько мгновений преподобному пришлось пересмотреть все свои представления о мисс Моул. Он видел ее бедной, бездомной женщиной, которая наверняка рада приюту в его обители, а теперь узнал, что у нее есть собственное недвижимое имущество. Раньше мистер Кордер дивился независимости ее духа, а теперь все объяснилось: и раздражающе культурная манера речи, едва ли не лучше, чем у него самого, и свидетельства широкой, опять‐таки не меньшей, чем у проповедника, начитанности мисс Моул, и очаровательный тембр голоса, в чем он признался себе впервые за все время. Преподобный искал способ избавиться от нее, но внезапно обнаружил, что экономка может уйти в любое время, когда пожелает, и почувствовал себя обманутым. Припомнив все случаи, когда он пытался оскорбить ее, мистер Кордер понадеялся, что она действительно их не замечала, а не просто делала вид, а еще он подумал, что миссис Спенсер-Смит поступила несправедливо, не предупредив его о настоящем положении мисс Моул в свете.

– Речь о ферме, на которой вы выросли? – спросил он.

– Нет, ту ферму я продала, но сохранила небольшой участок в поместье, – пояснила экономка и начала нарезать вторую порцию индейки для тех, кто захочет добавки.

– И где находится ваше маленькое имущество? – добродушно поинтересовался мистер Кордер.

– За рекой, – ответила Ханна, мотнув головой.

– В Сомерсете?

– Да, в Сомерсете.

– И мистер Пилгрим тоже оттуда, – сказала Рут, поглядев на Этель.

– Графство большое, – пожала плечами мисс Моул.

– И очаровательное, – добавил преподобный, как будто в том была заслуга мисс Моул, а когда принесли пудинг, машинально съел свою порцию. Он совершенно забыл о бренди: нужно было о многом подумать.

При первой же возможности Ханна улизнула на кухню.

– Иди, – предложила она Дорис, – я сама помою посуду. Можешь погулять, но в половине одиннадцатого, и ни минутой позже, чтобы была дома. И не забудь поблагодарить своего молодого человека за печенье.

Экономка аккуратно составила в стопку тарелки, собрала объедки для кошек мистера Самсона и первым делом вымыла и вытерла серебро, пока оно не пошло разводами. Методично, но механически перетирая ножи и вилки, Ханна думала о том, какая же она дура: дура, что приехала в Рэдстоу, потому что любила этот город, и еще бо́льшая дура, что рассказала о своем коттедже. И хотя она знала, что владение недвижимостью произвело впечатление на работодателя, знала мисс Моул также и то, что его любопытство ни за что не удовлетворится ее скупыми сведениями.

– Дура, дура, дура, – приговаривала она, заталкивая тарелки в сушилку. Она не могла уехать в коттедж, а если бы и могла, у нее не было денег на еду и отопление. Она злилась на себя и за то, что ничего не знала о заговоре, в который вступили за обедом Рут и Говард. Понятно, что они защищали Этель, но от чего? Да еще оба так увлеклись, что чуть не возбудили подозрения у отца. Что ж, Ханна обязательно узнает, в чем дело. Она умела выведать все, что хотела знать, пусть свои секреты ей трудно было хранить. Мало заботясь о деньгах, мисс Моул знала их освобождающую ценность для духа и сейчас искренне пожелала, чтобы фарфор у нее в руках превратился в золото.

Тут она услышала, как Рут зовет ее, но не откликнулась.

– Если я ей так нужна, пусть придет и пригласит лично, – пробормотала она. – Ни на минуту не может оторваться от своего благословенного дядюшки.

Но Рут, вынужденная делить чувства между разными людьми, была верным ребенком.

– Вы здесь, мисс Моул, дорогая? – спросила она, вбегая в кухню.

– Да, и дорогая мисс Моул очень занята.

– Но мы ждем вас, чтобы открыть подарки! Дядя Джим спрашивал, почему вас нет, и Говард приготовил кое-что, вам обязательно понравится!

– Нет-нет, это семейное дело. Я приду позже.

– Но, Моули, с вами я чувствую себя счастливее, и мне намного спокойнее! А Этель такая дура, того и гляди разревется. Полагаю, ей не представился случай переговорить с мистером Пилгримом или проповедник был нелюбезен. А может, так сестрица выражает восторг. За обедом мы чудом не попались, правда? Не представляю, что сказал бы отец, узнай он, что Этель была на службе в приходе мистера Пилгрима, да еще в Рождество!

Ханна тоже не представляла, но ее больше интересовало мнение мистера Пилгрима о внимании Этель, а еще огорчала ясность, с которой Рут видела слабости сестры.

Глава 27

Миссис Спенсер-Смит обычно устраивала вечеринку двадцать седьмого декабря, и никто из прихожан молельного дома, надеющихся на приглашение, не договаривался на эту дату о других встречах, пока надежда не истаивала окончательно. В День подарков проходило увеселительное мероприятие в приходе, требующее присутствия всей семьи вместе с Дорис, и Ханна осталась дома одна. Позже ей предстояло оглянуться на тот уединенный вечер и увидеть его как оазис, в котором она отдыхала между двумя сценами в спектакле или долгими переходами в пути. Будто зная, что лежащая впереди дорога окажется труднее, мисс Моул в полной мере воспользовалась антрактом и, сидя у камина, читала одну из книг, совершенно неожиданно присланных мистером Бленкинсопом. Дядя Джим и Говард долго гуляли вдвоем за городом, и Ханна предположила, что они обсудили дела Кордера-младшего и составили план действий. Сама она больше ничем не могла помочь, но решила испробовать новую линию поведения с преподобным: предстать перед ним человеком понимающим и таким образом снять бремя его негодования с тех, кто неспособен вынести гнев главы семьи.

– Но у меня ничего не получится, – грустно сказала она, зная, как далеко расходятся у нее дела с намерениями, однако затем, припомнив свой дурной поступок по отношению к миссис Кордер и укоризненный, полунасмешливый взгляд наперсницы, на который наткнулась в кабинете ее супруга, Ханна решительно отвергла мысль о неудаче. Сам Роберт Кордер делал все возможное, чтобы помочь ей. Он стал очень учтив с тех пор, как узнал, что она богатая дама, владелица собственности, а Ханна не сочла нужным пояснять, насколько мало и бедно ее имущество. Возможно, хозяин разделял ее желание быть добрее или был разочарован по той же причине, что и она, – из-за настойчивого стремления произвести впечатление, а поскольку двум таким людям ужиться в одном доме невозможно и один непременно должен уступить, то именно Ханне, льстившей себе, что обладает превосходным зрением, следовало отойти в сторону, пока преподобный слепо рвется вперед. Тем не менее он тоже был человеком по-своему неглупым. Он хранил молчание по поводу мистера Самсона до нынешнего вечера, когда вскользь упомянул, что заходил к старому джентльмену, и при этом намекнул, что миссис Кордер всегда прятала свет под спудом и не распространялась о своих добрых делах, каковые он с радостью продолжил бы творить при возможности. Однако что прилично было совершать жене священника, для незамужней леди, возможно, является не совсем подходящей работой.

– Никогда не считала общение работой. Я просто нравлюсь соседу! – воскликнула Ханна.

– Это был комплимент? – вкрадчиво спросил проповедник.

– Миссис Кордер тоже ему нравилась.

– Если вы все хорошенько обдумаете, мисс Моул, то, уверен, заметите разницу, – ответил мистер Кордер, и Ханна с огромным трудом удержалась от замечания, что привязанность мистера Самсона к ним обеим основывалась на пристрастии старика к тем, кого он называл неудачниками, кто не приспособлен к жизни, и что добрые дела миссис Кордер по отношению к соседу шли во благо самой жене священника. Ханна с нетерпением предвкушала рассказ мистера Самсона о беседе с ее хозяином. Ей было бы приятно узнать, что на мистера Кордера, который был ведомым, хотя считал себя лидером, против его воли повлияла высокая похвала старика-соседа в адрес мисс Моул – похвала, которая прекрасно согласовывалась и с предупредительностью Сэмюэла Бленкинсопа, и с переданными им книгами, которые не ускользнули от внимания мистера Кордера, с привязанностью Уилфрида и Рут и зависимостью Этель от суждений экономки, а также с имением в Сомерсете, пусть и небольшим. Преподобный продолжал считать мистера Самсона сомнительным старикашкой с болтливым языком, который не уважает статус священника, однако это никак не повлияло на оценку женщины, инстинктивно не вызывавшей у него доверия. Мисс Моул, несомненно, была женщиной с характером, и преподобный лишь надеялся, что она не станет демонстрировать своенравие на приеме у миссис Спенсер-Смит, проявлять неожиданную смекалку в играх или вести себя чересчур бойко. Потому что, в конце концов, она всего лишь его экономка, и он не хотел бы, чтобы миссис Спенсер-Смит или мисс Пэтси Уизерс вообразили себе, будто мисс Моул является кем‐то большим. Он сожалел, что истинно христианское гостеприимство миссис Спенсер-Смит побудило ту включить мисс Моул в список приглашенных. Это бросало небольшую тень на вечер, которого он ждал не меньше своей старшей дочери и куда больше младшей. Мистер Кордер знал своих прихожан, любил их, когда стоял за кафедрой, и еще больше любил, когда выходил из-за нее; ему доставляло большое удовольствие демонстрировать им, как он с мальчишеским азартом играет в музыкальные стулья, участвует в шарадах или пляшет «Сэр Роджер де Каверли» [13] со слегка комической веселостью, прежде чем вечеринка подойдет к концу и завершится пением «Старых добрых времен».

Рут тоже хватало тревог о предстоящей вечеринке. Помимо обычных проблем с Этель, которая, как всегда, будет хихикать, натужно веселиться, наденет слишком много украшений и, вероятно, закатит истерику по пути домой, девочке еще предстояло притворяться, будто ее отец – весельчак по натуре, и постараться не стыдиться его сутаны; прибавьте к этому разочарование, что и дядя Джим будет в повседневной одежде, более того, весело признался, что парадного костюма у него нет уже много лет, не говоря уже о траурном шелковом платье мисс Моул с гагатовыми украшениями. Для Этель платье из китайского шелка наскоро сшила маленькая портниха, прихожанка молельного дома, а мисс Моул закончила платьице Рут, и это были самые красивые наряды в жизни обеих, а Говард собирался надеть смокинг, но общее впечатление о компании с Бересфорд-роуд будет безнадежно испорчено синей саржей дяди Джима и черным шелком мисс Моул. Сутана отца не имеет большого значения: его привыкли видеть в рясе, к тому же он священник, но любимый дядюшка в синем саржевом пиджаке с коротковатыми рукавами и мисс Моул – которая пообещала, что после вечеринки они обсудят каждую подробность, нашутятся и насмеются вволю, так что чем хуже окажется праздник, тем веселее будет потом, – так вот, мисс Моул в скромном наряде экономки и совсем уж ненарядный дядя Джим заставят их красивые платья выглядеть насмешкой, случайностью, которой, по сути, и являются. Вечно все как‐то неправильно, с тоской думала Рут. О таком выходном платье она мечтала всю жизнь и жаждала его надеть, несмотря на убогий фон, который составят взрослые, но ее нисколько не обмануло описание экономкой плисового платьица как предназначенного для более скромных праздников, когда шелковое покажется чересчур нарядным. Девочка знала, что мисс Моул втайне шила наряд для нее к вечеринке у Спенсер-Смитов и, должно быть, недосыпала ночей, чтобы успеть в срок. Оно тоже было миленькое, глубокого кораллового цвета, который нежно подсвечивал бледные щечки Рут, и к нему прилагалась ленточка для волос, потому что мисс Моул ничего не забывала, к тому же стоил подарок наверняка больше, чем экономка могла себе позволить. Рут понимала, что должна надеть его, а дяде Джиму она как‐нибудь объяснит свой выбор, да он, скорее всего, ничего и не заметит, поэтому девочка выложила оба платья на кровать и колебалась в окончательном решении. Ужасно, совершенно предательски было думать – а не думать она не могла, – что мисс Моул могла бы потратить время и деньги на собственный наряд, и тогда сейчас Рут была бы намного счастливее. И пока она стояла в нижней юбке, стараясь не расплакаться от сводящей с ума извращенности этой дилеммы, мисс Моул, которая поднималась к себе, чтобы переодеться, заглянула к подопечной в комнату, молча взяла плисовое платье и повесила в шкаф.

– Но, Моули! – вскрикнула Рут.

– Нет, – твердо сказала Ханна. – И не надо думать, что я стерла пальцы до костей ради платья, которое ты даже не наденешь на вечеринку.

– Но ведь так и есть!

– И ты обязательно наденешь его на праздник у Тингамбобов на следующей неделе. Мне не следовало дарить тебе это платье на Рождество, но другого подарка я не приготовила. Хотя могла бы догадаться, что твоя нонконформистская совесть не оставит тебя в покое.

– Нет у меня никакой нонконформистской совести!

– Тогда надевай платье, подаренное дядюшкой, – велела Ханна.

На том и порешили, и Рут села на кровать, чтобы насладиться моментом облегчения и еще раз сказать себе, что мисс Моул знает все на свете; чтобы оглянуться на ужасные два года, промелькнувшие между смертью матери и появлением экономки, и обнаружить, что созерцать в них нечего, кроме непроглядной тьмы. Было бы подло и грубо заикнуться сейчас о черном платье с гагатовыми украшениями, ведь их наденет мисс Моул, которая позаботилась о ночнике в спальне и прогоняла страхи, не называя их по имени, была невероятно добра, но при этом не посягала на права матери, для которой у Рут в мыслях имелась масса нерастраченных ласк и слов, о чем мисс Моул оставалось лишь догадываться, но она довольствовалась и этим.

И девочка отбросила все свои тревоги, кроме единственной – о Говарде, который, как все от природы сдержанные люди, был склонен к внезапным вспышкам откровенности и мог прямо во время праздника брякнуть миссис Спенсер-Смит, что не собирается становиться священником. Просить его умолчать об этом было бесполезно: если Рут вложит идею ему в голову, та может выстрелить в любой момент. С Говардом так обычно и случалось: он был терпелив, добродушен и легок в общении, пока вдруг не оказывалось, что внутри у него давным-давно накипело, и тогда крышку котла срывало. Будет ужасно, если сегодня крышку сорвет именно по этому поводу, потому что последует не один взрыв, а целая серия, и Рут внутренне содрогнулась, после чего, бросив в зеркало последний взгляд, отправилась вниз.

Дядя Джим сидел в гостиной. Он был свежевыбрит и надел чистую рубашку, но читал вечернюю газету с таким видом, будто ему решительно все равно, отправиться на вечеринку или остаться дома, и Рут позавидовала (втайне испытывая жалость) спокойствию человека, достигшего середины жизни. Тем не менее дядюшка оторвал взгляд от газеты и похвалил внешний вид девочки, но как раз в этот момент в комнату ворвался отец, глядя на часы и жалуясь, что Говарда нет дома и что теперь они все опоздают.

– Ну-ну. – Это было обычное успокаивающее присловье дяди Джима. – Возможно, мальчик не хочет идти.

– Не хочет идти! – Роберт Кордер только сегодня утром обналичил рождественский чек миссис Спенсер-Смит, и голос у него сорвался на визг от негодования.

– Ну-ну, – снова попытался капитан. – Возможно, он встретил друга или случилось еще что‐нибудь в этом роде.

– А вдруг его сбила машина! – воскликнула Этель, явившись под перезвон бус, но никто не поощрил ее предположения, и ей осталось терзаться в одиночку.

– Странное дело, – сказал Роберт Кордер гораздо спокойнее, – что, при всей моей пунктуальности, я вынужден постоянно терпеть подобное отношение, – и выразительно посмотрел на Этель. – И где мисс Моул? И с какими такими друзьями мог встречаться Говард так поздно, да еще когда у нас назначено мероприятие?

– Ой, да ради всего святого, Боб, не делай из мухи слона! Мальчик скоро явится, и если из-за этого мы опоздаем на полчаса, так и слава богу.

– С таким настроением, Джеймс, – процедил Роберт Кордер, который с трудом верил, что ему сделали выговор в присутствии дочерей, – тебе лучше остаться тут.

– Хорошо, я с удовольствием присмотрю за домом в твое отсутствие.

– Но гнусавая тетушка Дорис, страдающая аденоидами, нарочно приехала, чтобы составить компанию племяннице! – запротестовала Рут, хотя трусливая и снобистская сторона ее натуры отчасти надеялась, что дядя Джим настоит на своем решении.

– Кто? – переспросил Роберт Кордер.

– Ее тетка с аденоидами, – угрюмо пояснила Рут.

– Мне неприятно слышать, что вы употребляете такие выражения, – мягко пожурил ее отец, и мисс Моул, вошедшая в этот момент, шелестя шелковым платьем и зная, что выглядит мило и для всех это будет сюрпризом, спокойно сказала красивым грудным голосом, нарочно задействуя средние тона тембра:

– Боюсь, это мое выражение, но если бы вы ее слышали, тоже не смогли бы выразиться иначе.

– Но, Моули, на вас не черное платье! – вскрикнула Рут.

Наряд мисс Моул, старомодный и скромный, с длинными рукавами и маленьким круглым вырезом, был сшит из муарового шелка, который переливался от болотно-зеленого до коричневого в зависимости от того, как падал свет, и очень подходил к ее изменчивым глазам, а кружево из неокрашенного льна, подаренное мистером Самсоном, скалывала брошка Уилфрида.

– Нет, не черное, – подтвердила экономка. – Когда‐то это платье принадлежало старой леди с париками. Кажется, оно входило в ее свадебное приданое и прослужит вечно. Конечно, я его почистила и слегка перешила…

– Прекрасное старинное кружево, – одобрительно заметил дядя Джим.

– И какая интересная старая брошь, – похвалила Этель, с сомнением покосившись на собственные бусы.

– Да, – небрежно сказала Ханна, – и то, и другое переходит в семье по наследству уже несколько поколений.

Роберт Кордер ринулся прочь из гостиной. В его семье не водилось ни фамильных кружев, ни старинных украшений, и где, наконец, Говард? Преподобный ходил взад и вперед по коридору, а в гостиной беспокойно ерзала Этель и сверлила экономку мрачным взглядом Рут. Облегчение девочки при появлении мисс Моул было испорчено тревогой о Говарде, а теперь и дядя Джим заявил, что все‐таки отправится с ними на вечеринку и оплатит такси через Даунс, чтобы наверстать время опоздания и чтобы прически у девочек не растрепались. Никогда и ничего не происходит как положено, снова убедилась Рут, но ситуация слегка приблизилась к идеалу, когда в дом ворвался Говард и, без извинений промчавшись мимо отца, весело крикнул, что не заставит их ждать и пяти минут.

Глава 28

Говарду не следовало так беспечно болтать и выглядеть нисколько не пристыженным, когда он спустился в гостиную, но юноша казался таким необычайно оживленным и решительным, что упреки замерли на устах Роберта Кордера. Мисс Моул не следовало носить старинные кружева и выглядеть нисколько не обеспокоенной при мысли о том, что она будет гостьей миссис Спенсер-Смит, и ее двойной маскарад – экономки и дамы с небольшим состоянием – немало смущал. Преподобного злило, что его заставили сесть с мисс Моул в одну машину, в то время как шурин с детьми набились во вторую. Он в принципе возражал против такси, поскольку не мог позволить себе такую роскошь, и хотя платил не он, ему все равно не нравилась показная помпезность подобного прибытия. И на что Говард мог потратить пятнадцать шиллингов? Ничто из того, что могло понадобиться сыну, думал мистер Кордер, не может стоить таких денег; у мальчика слишком много свободных средств; но на что он их потратил и почему рассказал об этом Джиму?

– Примерно так я и думал, – проворчал шурин, садясь в такси.

Роберт Кордер ненавидел подслушивать куски разговоров, оставаясь в неведении относительно контекста, из которого они вырваны; он ненавидел фамильярную близость к мисс Моул и замер в напряженной позе на заднем сиденье, глядя в окно, в то время как экономка смотрела в другое.

– Мы уже скоро приедем, – тихо сказала она, будто хотела утешить хозяина. Или она сама нервничала больше, чем показывала, и нуждалась в небольшом ободрении? В свете фар проезжающего автомобиля мистер Кордер увидел ее профиль, кротко поникшее лицо, непокрытую голову, поднятый воротник пальто.

– Слишком скоро? – сочувственно спросил он.

– О нет. Я всегда хотела увидеть детей миссис Спенсер-Смит.

Он еще сильнее вжался в свой угол сиденья.

– Опасаетесь, что они не будут соответствовать пышности приема, я полагаю?

– Понятия не имею, – ответила она резче, чем хотела, и подумала о горшке с римскими гиацинтами, который проповедник подарил ей на Рождество.

Роберт Кордер опустил окно, чтобы посмотреть, следует ли за ними вторая машина; колеса такси хрустели гравием Спенсер-Смитов, а Лилия стояла на крыльце в окружении гигантских хризантем.

Преподобный возглавил процессию, следующую в гостиную, старшая дочь шла за ним по пятам, младшая попыталась отстать и спрятаться за мисс Моул, но та твердо держалась впереди дяди Джима и не пропустила удовольствия видеть, как Лилия приветствует гостя и его дочерей, а затем шагнула вперед за своей порцией приветственных слов. Протянутая рука и полуозадаченный взгляд быстро сменились узнаванием.

– О, да это же мисс Моул, – констатировала Лилия.

– Как мило, что вы меня вспомнили, – отозвалась Ханна.

Кузина доблестно сдержала желание нахмуриться и наметанным глазом окинула кружево, брошь и муаровый шелк, прежде чем мисс Моул почувствовала, как ее схватил за руку Эрнест, и поняла, что только долг перед остальными гостями и полученные от Лилии инструкции помешали мистеру Спенсер-Смиту утащить ее в уголок, чтобы поболтать по-родственному.

Уголок Ханна нашла сама. Лучшего она и пожелать не могла, заняв выгодную позицию, с которой могла наблюдать, как кузина искусно варьирует теплоту улыбки для каждого вновь прибывшего; и Ханна подумала, что по этим еле заметным изменениям в сердечности можно с уверенностью судить о положении в свете, здравомыслии и твердости веры каждого гостя. Лилия была прекрасно экипирована для своей роли: достаточно богато, чтобы оказать честь гостям и напомнить об их привилегированном положении, но с должным вниманием к плохо одетым, а их тоже было немало (костюм дяди Джима был не единственным синим саржевым костюмом). Мисс Моул узнала многие лица, которые видела в молельном доме: лица матрон, старых дев и молодых людей с тощими шеями. Удивительно было наблюдать в одном месте такое скопление молодых людей с тощими шеями и огромными кадыками, и Ханна предположила, что это, наверное, как‐то связано с нонконформизмом; возможно, мистер Кордер смог бы объяснить, какая тут связь, но в настоящий момент он был занят беседой с мрачным диаконом, которого мысли о приходских делах не отпускали даже на вечеринке, хотя вечеринка тоже являлась приходским делом, его светлой стороной, и Роберт Кордер, пытаясь сбежать от диакона, стремился, как и остальная паства, подчеркнуть эту светлую сторону веры и поощрить живость, которой неизменно славились приемы у миссис Спенсер-Смит. Рут уже грызла карандаш, с воодушевлением участвуя в конкурсе, а Этель с умным видом изучала плакаты, закрепленные на спинах молодых людей. Дядя Джим, которому застенчивость была неведома, бродил по гостиной и добровольно раздавал советы участникам соревнований, которых видел впервые в жизни, и веселился больше, чем ожидал. Было легко отличить среди гостей Марджери Спенсер-Смит, которая выглядела более утонченной версией Лилии в том же возрасте, и узнать сыновей дома в юноше, в чьих манерах было что‐то от тихой доброты Эрнеста, и мальчике помладше, который выглядел откровенно скучающим, на что ни один гость, конечно, не решился бы. Дети были двоюродными братьями и сестрой Ханны и, насколько она знала свою «тетушку» Лилию, даже не слышали о существовании мисс Моул. Для них, как и для большинства людей в этом зале, экономка Кордеров была невидимкой (хотя мисс Пэтси Уизерс одарила ее милой улыбкой), и Ханна решила воспользоваться преимуществом анонимности, завидев приближающегося мистера Бленкинсопа. Рядом стоял свободный стул, и она указала на него, втайне надеясь, что Лилия или Роберт Кордер заметят ее легкомысленный жест, а сама улыбнулась Сэмюэлу, отчего лицо ее просияло и преобразилось от еле сдерживаемого смеха. Во внешности мистера Бленкинсопа, однако, не было ничего комического. Он выглядел по-особенному чистым, его смокинг был ладно скроен; маленький черный галстук и воротничок с отложными уголками шли ему необычайно; он казался стройнее в талии и шире в плечах, и шея у него не выглядела тонкой, а кадык не дергался судорожно вверх и вниз.

– Не ожидала вас здесь встретить, – сказала мисс Моул. – Вы ведь паршивая овца в стаде, но, возможно, миссис Спенсер-Смит об этом не знает. Спасибо за книги, мистер Бленкинсоп. Я спалила немало свечей мистера Кордера, читая, вместо того чтобы спать.

– Не следовало так поступать, – сказал он, слегка нахмурясь.

– Потому что это нечестно?

– Нет. Вредно для здоровья. Что касается нечестности, я собирался позвонить миссис Спенсер-Смит и сказать, что простудился…

– Я рада, что кто‐то еще способен лгать, – вставила Ханна.

– …А потом миссис Гибсон сказала, что вы тоже будете здесь, и я пришел.

– Ну тогда рассказывайте, и побыстрее! В любую минуту вас утащат играть в одну из этих дурацких игр. Что нового произошло?

– Я провел Рождество с теткой, сестрой матери.

– А когда вернулись домой?..

– А когда вернулся домой, то почувствовал себя измотанным, – честно признался мистер Бленкинсоп. – Сидишь в душной комнате после плотного обеда и пытаешься поддержать приятную беседу.

– О, как мне это знакомо! – с чувством воскликнула Ханна. – Я потратила на подобные занятия годы жизни. Годы! Примерно за четыре с половиной пенса в час. Мрачно, не правда ли? Лучше бы у меня был муж, склонный к суициду. В этом все‐таки есть какое‐то волнение и надежда на окончательное освобождение.

– Нет, если все люди будут так же находчивы, как вы, – язвительно заметил собеседник.

– Нет так нет, – с сожалением вздохнула Ханна. – И все же вы прислали мне книги! Но продолжайте, мистер Бленкинсоп. Когда вы вернулись домой, измученный, не в состоянии справиться с трудной ситуацией, что произошло дальше?

– Дальше я пошел спать, конечно.

– О боже, – простонала Ханна, – если я рассмеюсь во весь голос, миссис Спенсер-Смит услышит и уведет вас от меня, а я не могу вас отпустить, но как же мне хочется смеяться! До боли.

Мистер Бленкинсоп обратил на нее кроткий взгляд человека, носящего очки:

– И в чем шутка?

– Да ни в чем, ни в чем! Я приготовилась выслушать историю об очередном спасении, а вы просто пошли спать.

– Не вижу тут ничего смешного.

– Возможно, ничего смешного и нет, – дружелюбно сказала Ханна, и уголки ее губ дрогнули, когда она представила, как банковский клерк методично готовится к отходу ко сну. Она ясно видела, как Сэмюэл заводит часы, аккуратно складывает одежду, достает на завтра чистый воротничок и внимательно рассматривает пуговицы, из-за которых так нервничал, когда до нее донесся голос мистера Бленкинсопа, громче обычного, как раз в тот момент, когда его воображаемая фигура ложилась в постель.

– Но рано или поздно я должен совершить спасение другого рода, – проговорил он, и Ханна уверилась, что Сэмюэл пришел на вечеринку, чтобы поговорить с ней о миссис Риддинг.

– Я боюсь предлагать помощь, – предупредила она, – на случай, если опять сделаю что‐то не так, но если она понадобится, я готова.

– Самое смешное заключается в том, – признался он, – что, по-моему, без нее он будет счастлив не больше.

– Что ж, утешительно, не так ли?

– Не знаю. По мне, так от этого только хуже.

– Вам лучше судить, мистер Бленкинсоп, но я бы назвала это смягчающим обстоятельством.

– Такие люди просто высасывают все силы из своих родственников – как вампиры! – воскликнул мистер Бленкинсоп, у которого под воздействием эмоций разыгралось воображение. – Я считаю, ему бы пошли на пользу основательные перемены.

– Перемена жены, например? – легкомысленно предположила Ханна.

– Я бы никому не порекомендовал роль его жены, – с горечью сказал мистер Бленкинсоп.

– Возможно, мне самой вскоре потребуется новое место, – сообщила мисс Моул. – Полагаю, вы не знаете ни одного порядочного старого джентльмена – ну, не чересчур порядочного, конечно, но материально обеспеченного и живущего не на пенсию, – который подошел бы мне в качестве работодателя?

– Не глупите, – сказал мистер Бленкинсоп, подняв на нее взгляд, и не заметил насмешливого изгиба губ.

– Я горжусь тем, что ни разу в жизни никого не просила о помощи, – сказала она, – но, возможно, такой случай настанет. Да, такой случай может настать, – повторила она, и на этот раз он заметил, что мисс Моул улыбается, но без всякой насмешки и не ему. – Миссис Спенсер-Смит положила на вас глаз, – вполголоса продолжила она, – но если можете, побудьте здесь еще немного. Только не стоит хвастаться. Видите, я уже прошу вас о помощи.

– Просто посидеть здесь?

– Просто посидеть, – подтвердила она, и мистер Бленкинсоп намертво приклеился к стулу.

Он обладал средней наблюдательностью, то есть не замечал почти ничего, кроме человека, интересовавшего его в данный момент, и был не в силах одновременно следить за другой группой людей, видеть развитие ситуации или чувствовать малейшие изменения в атмосфере, как Ханна, которой эта способность досталась от природы и отточилась долгими тренировками, поэтому не понял напряженного взгляда собеседницы, сменившегося трепетной, наполовину веселой и какой‐то отчаянной решимостью. Сбитый с толку, мистер Бленкинсоп прочно сидел на стуле. Он не знал, зачем ему нужно тут сидеть, но не двигался с места, равнодушный ко всему, кроме этого долга, и терпел какофонию голосов и смеха, и постоянную угрозу для носков своих лакированных туфель со стороны вереницы молодых людей, бочком протискивавшихся мимо него, тщательно избегал взгляда миссис Спенсер-Смит и рассчитывал, что Роберт Кордер (который сейчас разговаривал с другим, только что прибывшим священником с гладко причесанными черными волосами, тоже одетым в сутану) продолжит игнорировать присутствие на празднике отступника.

– Мы не могли бы о чем‐нибудь поговорить? – резко спросила Ханна.

– Да, – послушно отозвался мистер Бленкинсоп. – Я собирался рассказать вам, что ищу домик в деревне.

– О господи! Вы что, тоже решили заняться сельским хозяйством?

– Не совсем так: мне просто нужен небольшой дом с земельным участком.

– И вы ждете от меня подсказки, где его искать? Вы сами собираетесь в нем жить?

– Не совсем так, – повторил Сэмюэл и, хотя выглядел смущенным, продолжил свои откровения: – Видите ли, нынешнее положение дел не может длиться до бесконечности.

– Это какое? – уточнила Ханна, причиняя себе боль ненужным любопытством.

Мистер Бленкинсоп снова нахмурился.

– С Риддингами. Но мы не хотим об этом говорить, пока все не уладится.

– Никогда ничего не уладится, – предупредила его Ханна, – поверьте моему слову. Если хотите сохранить душевное спокойствие, ничего не делайте.

– Даже то, что я считаю правильным?

– Это как раз наихудший вариант. Сделайте так, как другие люди считают правильным, если хотите, но не как считаете вы, мистер Бленкинсоп. Воспользуйтесь моим советом, я его вынесла из собственного опыта.

– Что ж, почти сорок лет я ничего особенного не делал, а теперь начал и не намерен сворачивать с выбранного пути. И кстати, именно вы смеялись над тем, что я запер себя в позолоченной клетке, знаете ли!

– Вот только не надо обвинять меня! – возмутилась Ханна.

– Однако не стоит и расставаться со старой любовью, пока не встретил новую.

– А вы разве не встретили?

– Ну, я двигаюсь в этом направлении. – Мистер Бленкинсоп лукаво улыбнулся. – Но для начала хочу найти маленький домик.

– А когда найдете, – медленно проговорила она, потому что думала о двух вещах одновременно и вдобавок наблюдала, как к ней коварно, но неуклонно приближается черноволосый обладатель зализанной прически, – он обеспечит вас хлопотами и расходами до конца ваших дней (уж я‐то все знаю об этих маленьких домиках!), и когда придется положить зубы на полку, если вы понимаете, как это происходит, мистер Бленкинсоп, потому что я не представляю… впрочем, у вас вроде бы есть так называемый независимый доход, я не ошибаюсь?

– Я не стал бы ничего затевать, если бы не мог себе этого позволить, – проговорил Сэмюэл несколько натянуто.

– Вот в этом, – с придыханием сказала Ханна, – как раз и заключается разница между мной и вами. – И мистер Бленкинсоп отвернулся от нее, чтобы, слегка вопросительно приподняв брови, взглянуть на человека, на которого она смотрела.

Это был зализанный брюнет-священник, и мистер Бленкинсоп невзлюбил его с первого взгляда. Чужак прервал важный разговор, был противен сам по себе и противно улыбался, когда, обратившись к мисс Моул, предположил, что они уже прежде встречались.

Мисс Моул покачала головой.

– Нет, вряд ли, – сказала она. – У меня очень хорошая память на лица, но если ваше я когда‐то и видела, то совершенно этого не помню.

– Но ведь вы мисс Моул, не так ли?

– Да, я мисс Моул. – И она улыбнулась с живостью, которая всегда поражала мистера Бленкинсопа. – Возможно, вы перепутали меня с кузиной. Она тоже Моул.

– Ее зовут Ханна?

– Нет, Хильда. У нас сильное фамильное сходство. Куда же вы, мистер Бленкинсоп? Не уходите!

– Но мы собираемся играть в шарады, – послышался голос миссис Спенсер-Смит, – и я хочу, чтобы мистер Бленкинсоп был в числе тех, кто выходит из комнаты. Мистер Кордер, конечно, будет капитаном одной из команд, а вы, мистер Пилгрим, возглавите другую.

Она утащила обоих, и довольно долгое время мистер Бленкинсоп мог видеть лишь темноволосую макушку мисс Моул, поскольку они оказались в разных помещениях, среди множества других, покачивающихся, как головы купальщиц над морем разноцветных платьев.

Глава 29

После ужина по гостиной миссис Спенсер-Смит пополз один из тех слушков, которые зарождаются в строжайшей тайне и никого так не удивляют, как людей, к которым относятся. Лилия довольно долго искусно притворялась, будто ничего не замечает, но настал момент (и ускорила его неуклюжая доброта Эрнеста), когда стало невозможно сопротивляться знанию, что мистер Пилгрим – мастер художественной декламации. Сольные выступления были против правил миссис Спенсер-Смит. Она знала, какого рода талантами обладают прихожане молельного дома, какой губительный эффект оказывают эти умения на веселость ее вечеринок и как легко возбуждают зависть, но мистер Пилгрим был новеньким, к тому же одиноким холостяком, приглашенным по особому желанию Эрнеста. И хотя Лилия сомневалась в способностях новичка и очень не хотела оказывать ему честь, выделяя среди других гостей, но не могла ни отказать настойчивым просьбам дам всех возрастов (которые страшно перевозбудились из-за присутствия незнакомого проповедника и умоляли ее позволить ему декламировать), ни проигнорировать усилия Эрнеста, который уговаривал явно сопротивлявшегося мистера Пилгрима. Однако было заметно, что ни один другой мужской голос не присоединился к просьбам и что даже самый тонкошеий из молодых людей, для которых священник являлся естественным объектом благоговения, прислонился к стене и изобразил на лице скептическое выражение, надеясь, что непривычные к подобным упражнениям мимические мышцы сумеют его удержать.

Ханне ужасно не хватало Уилфрида, но в его отсутствие она находила некоторое утешение, наблюдая за неприкрытым изумлением Джима Эрли и ревнивым вниманием Роберта Кордера, уверенного, что он справился бы лучше, а когда встретилась глазами с Сэмюэлом Бленкинсопом, который вместе с другими молодыми людьми подпирал противоположную стену, поняла, что он полностью компенсирует ей нехватку Уилфрида. Мистер Бленкинсоп смотрел на мисс Моул с благоговейным испугом, как будто она была его единственной надеждой в эпицентре бедствия, и хотя она не могла отвлекаться, не желая упустить ни одного слова или жеста из декламации мистера Пилгрима и потерять хоть каплю мести за то, что тот настойчиво преследовал ее взглядами весь вечер, ей было приятно сознавать, что мистер Бленкинсоп ищет именно ее взгляда.

Мистер Пилгрим был трагиком и не щадил себя. Длинное стихотворение, которое он читал, показалось пришедшей в восторг Ханне слишком коротким, и если аплодисменты в конце не выражали соответствия ее чувствам, то мистер Пилгрим не терзался сомнениями. Он вытер лицо с чувством свободы человека, который сделал все возможное, и миссис Спенсер-Смит ловко сумела затеять еще одну игру, прежде чем подошла его поздравить с удачным выступлением. Этель уже выражала проповеднику свою благодарность, ее тоже не мучили никакие сомнения, но впервые за всю историю вечеров у миссис Спенсер-Смит игра в шарады не состоялась. Забавы весело продолжались до тех пор, пока кто‐то шепотом не подозвал к пианино старшую сестру мисс Пэтси Уизерс и не послышались первые такты «Сэра Роджера де Каверли». Роберт Кордер встал в пару с миссис Спенсер-Смит, Эрнест взял под свою добрую руку самую захудалую из старых дев и, казалось, сожалел, что не может охватить заботой всех бедных нежеланных женщин, и Ханна, весело улыбнувшись ему, когда он протанцевал мимо, притворилась, будто ей совсем не хочется танцевать, но отметила сияющую Этель напротив мистера Пилгрима и счастливую Рут в паре с дядей Джимом.

– Как вы можете это выносить? – сердито спросил ее мистер Бленкинсоп.

– Представьте, я люблю танцы.

– Обычно я ухожу до того, как они начинаются. Чувствую себя полным дураком, когда скачу по гостиной с протянутыми руками. Козликом.

– А я козочкой, – пробормотала Ханна себе под нос, – но если мы начнем скакать вместе…

– Так я и думал, – мрачно признался Сэмюэл. – Есть ли хоть один шанс проводить вас домой? Меня разрывает от желания с кем‐нибудь обсудить эту декламацию.

– С кем‐нибудь? – резко осведомилась Ханна. – Попробуйте обсудить с миссис Риддинг. Почему бы и нет, в качестве проверки. Знаете, перед приемом на любую должность необходим предварительный экзамен, и если она провалится по предмету «Мистер Пилгрим», я бы ее сразу завалила.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, – слегка надувшись, буркнул мистер Бленкинсоп, пока они занимали позицию для танца.

– И вообще, – Ханна наклонилась и прошептала ему на ухо: – Мистер Кордер не одобряет ухажеров. Было бы неловко, если бы через Даунс меня провожал молодой холостой джентльмен. За удовольствия мне приходится платить, мистер Бленкинсоп!

В его улыбке было больше раздражения, чем веселья. По-видимому, шутки такого рода были не по вкусу банковскому клерку, и то ли в знак своего неодобрения, то ли уважая желание мисс Моул, мистер Бленкинсоп так и не показался, когда обитатели Бересфорд-роуд двинулись пешком через Даунс, напутствуемые сожалениями миссис Спенсер-Смит, что по какой‐то необъяснимой причине она не может отправить их в машине.

Они шли парами, как школьники из пансиона: дядя Джим с Говардом, Этель с Рут, потому что в кои‐то веки сестры разговорились, а их отцу не оставалось ничего другого, кроме как пойти с мисс Моул.

– Сегодня в первый раз не было шарад, – выпалил он тоном разочарованного ребенка. – Не припомню ни одну вечеринку у миссис Спенсер-Смит, когда после ужина мы не играли бы в шарады. Мы загадываем слово, мисс Моул, а поскольку меня обычно назначают капитаном одной из команд, то я немного поразмыслил над заданием заранее, чтобы сэкономить время. Я нисколько не жалею, все это не имеет значения, но должен сказать, что, по моему мнению, вечеринка в нынешнем году не слишком удалась.

– Миссис Спенсер-Смит – умная женщина, – заметила Ханна.

– Безусловно. Конечно. Но я считаю, что сегодня она проявила меньше ума, чем обычно.

– Умна и предупредительна – и к нам, и к мистеру Пилгриму. Наверняка он рассчитывал, что возглавит вторую команду. Мы увидели его как трагика, но, возможно, нам пришлось бы выслушать и его шутки. Миссис Спенсер-Смит проявила такт по отношению к нам, но еще тактичнее поступила с ним, – пояснила она, в шутку растягивая слова, и мистер Кордер расхохотался так внезапно и громко, что дочери, шедшие впереди, обернулись, и даже Говард и дядя Джим, убежавшие далеко вперед, притормозили и оглянулись, чтобы посмотреть, кто присоединился к их небольшой компании и рассмешил преподобного, потому что тот редко баловал семью искренним смехом.

– Значит, вам не понравилась декламация? – нетерпеливо спросил он.

– Это был один из самых ярких моментов моей жизни, – призналась она. – С другой стороны, боюсь, я не склонна к благотворительности из милости.

Повисла пауза, во время которой Роберт Кордер переваривал ее слова, а затем любезно сказал:

– Что ж, я рад наличию у вас чувства юмора, мисс Моул. Иногда мне кажется, что оно не менее ценно, чем наличие мозгов.

– Тогда я постараюсь его культивировать, – пообещала Ханна.

– Однако, – сказал мистер Кордер, поднимаясь за ней в трамвай, в котором уже расселись остальные, четверо усталых людей в пустом, ярко освещенном вагоне, – жаль, что нам обоим сегодня вечером пришлось упражняться в остроумии. Боюсь, мистер Пилгрим выставил себя в нелепом свете; ему повезло, что этого не слышали его прихожане. Хотя, – добавил мистер Кордер с удовлетворением, – они могли не заметить абсурда. Их маленький приход не блещет интеллектом. – И, сунув руку в карман, чтобы оплатить проезд, преподобный заговорил с кондуктором, который, как и большинство кондукторов в Рэдстоу, оказался его знакомым.

Ханна видела, что для молодого человека, прокомпостировавшего билеты, Роберт Кордер является безупречным проповедником, в котором нет места ерунде и нелепице, и знала, что несправедливо судить о хозяине только с той стороны, которую он сам показал. Ей казалось, что мистеру Кордеру нужно взять на себя определенную роль, до которой он со временем смог бы дорасти, и если бы дети преподобного могли увидеть в нем то, что видел кондуктор, тот стал бы таким отцом, каким сам себя считал. Возможно, все люди таковы, размышляла она, однако, когда ее взгляд упал на дядю Джима, Ханна увидела человека, на которого не влияло чужое мнение и который даже не подозревал, что способен стать объектом чьего‐то интереса. Наверное, это и является счастьем, и бедняжка Этель как никто была далека от этого состояния. Подобно отцу, однако без его самоуверенности и с меньшим постоянством, к тому же подгоняемая вызывающей жалость жаждой любви, она бурно реагировала на знаки внимания, а ведь мистер Пилгрим проводил ее к столу, когда подали ужин, и пригласил на танец. В итоге резкие слова, сказанные отцом, которого девушка обожала, причинили боль, но не имели решающего значения, когда она вспоминала добрые взгляды человека, который, как ей казалось, любит именно ее, и теперь Этель недоверчиво косилась на них двоих, обсуждающих предмет ее интереса.

Глядя на молодых Кордеров – на Этель с раскрасневшимися от возбуждения щеками и возмущенно сверкающую глазами, в то время как ей хотелось улыбаться; на Рут, усталую, но довольно привалившуюся к дядюшке; на Говарда, отсевшего в дальний угол вагона, словно подчеркивая духовную пропасть между собой и отцом, – Ханна с новой силой почувствовала неизвестно откуда взявшуюся ответственность за этих детей, но теперь не Рут, а Этель требовала всего ее внимания. Перемену можно было бы приписать тому, что Рут надежно принадлежала ей, а Этель так и осталась наполовину завоеванной территорией, и Ханна была бы готова принять это менее заслуживающее доверия объяснение, если бы правда не заключалась в ее убеждении, что Рут в основе своей менее беспомощна, чем Этель. Под тонким налетом нервозности, развившейся скорее из-за условий жизни, Рут обладала некоторыми качествами самой мисс Моул; Ханна могла уподобить девочку, как прежде самое себя, маленькому кораблику в бутылке, храбро и одиноко плывущему по волнам, только кораблик Рут следовал в более надежную гавань, а ее дядя Джим служил укрепленным против штормов портом, в то время как Этель беспомощно металась по воле ветров и морских течений, беззащитная перед пиратами, голодом, жаждой и прочими стихийными бедствиями, которые не станут менее жестоки от их перечисления. Ханна задумалась, кто же на самом деле мистер Пилгрим: пират или лоцман? Вероятно, он не планировал становиться ни тем, ни другим, но его намерения и их эмоциональные воздействия мало что значили по сравнению с желаниями Этель и ее готовностью поверить новому пастырю. Бедняжка Этель, думала Ханна, готова сотворить из мистера Пилгрима героя, и в этот момент сострадание экономки внезапно обратилось против нее самой и сменилось презрением, ибо она была такой же глупой и жалкой, как Этель, и стала такой же добычей мистера Пилгрима. Ханну охватила легкая паника – но не за свое будущее, хоть оно и виделось отчаянным, а за свое маленькое и печальное прошлое, которое мистер Пилгрим держал и вертел в своих мягких потных ладошках.

Тем не менее о будущем стоило позаботиться, и когда семья вышла из трамвая в конце Бересфорд-роуд и той же процессией направилась к дому, мисс Моул воспользовалась сдержанным, но очевидным одобрением Роберта Кордера себя как женщины, которая посмеялась над мистером Пилгримом, чтобы впервые обратиться к хозяину с просьбой. Она выразила надежду, что в ближайшем времени мистер Кордер сможет обойтись без нее один день; у нее есть дела в деревне.

– Конечно, мисс Моул. Мы постараемся справиться сами, и если я могу чем‐то помочь… однако, если дела связаны со сдачей фермы в аренду, вам следует проконсультироваться с юристом. Мистер Уайетт, один из моих диаконов, хороший стряпчий, и он мне говорил, что дамы обычно слишком доверчивы в деловых отношениях.

– Да, видимо, это правда, – согласилась Ханна, причислив себя к доверчивым дамам.

– Слишком полагаются на устные договоренности. Я уверен, он даст вам хороший совет и по моей просьбе возьмет символическую плату.

– Спасибо, – поблагодарила Ханна. Она видела, как мистер Уайетт обносит ряды блюдом для пожертвований, не стараясь проскользнуть мимо беднейших прихожан, как это делал Эрнест Спенсер-Смит, и сомневалась в щедрости стряпчего, касалось ли то денег или советов. Взглянув на Роберта Кордера, который шагал рядом с ней, уверенный в себе и своем маленьком мирке, легко перешагивал через трещины, которых не видел, был слеп к сгущающимся перед ним тучам и дружелюбно сопровождал женщину, чью добродетель принимал на веру, как нечто само собой разумеющееся, поскольку все приличные и полезные женщины добродетельны, Ханна насмешливо наморщила длинный нос. Впереди преподобного ожидал ряд потрясений, но она подумала, что наибольшее страдание будет вызывать в нем воспоминание о том, как он постепенно смягчался по отношению к безнравственной мисс Моул.

Глава 30

Кузина Хильда превратилась во вполне определенную личность еще до того, как Ханна легла спать, но следовало разузнать о ней всё, и когда это было улажено, мисс Моул очень полюбила мнимую родственницу и почти поверила в ее существование. Хильда обладала некоторыми чертами персонажей, живших в кухонном шкафу, и так же появлялась, когда в ней случалась нужда, а пока было просто приятно сознавать, что она всегда рядом, только руку протяни. В общем, помимо несомненной пользы, выдумка удалась во всех смыслах. Но как творец не может быть полностью удовлетворен, пока другие не оценят его работу, так и Ханне не терпелось представить кузину на суд публики. К тому времени, как на следующее утро она оделась, Хильда, эта своенравная очаровательная девушка, порывистая, но в глубине души очень здравомыслящая, уже была вплетена в полотно юности мисс Моул, и было бы жаль не развлечь Рут рассказами об их шалостях и похождениях (как‐то раз, например, за ними погнался бык, и Хильда благородно отвлекла его внимание от Ханны), но, как вскоре выяснилось, Рут в тот день не нуждалась в развлечениях, потому что столкнулась с событием, на котором, дрожа от ужаса, и сосредоточила все свое внимание.

Именно в этот день исчез Говард: испарился беззвучно, как тень или дикий зверь, улизнувший в лес, не хрустнув даже веткой ради предупреждения, и посреди последовавших волнения, ярости, замешательства, требований, объяснений, горя и слез дядя Джим стоял спокойно и невозмутимо, в полной уверенности, что поступил правильно, позволив зверю сбежать. В детстве Ханна не раз слышала рассказ об одном жителе их краев, умершем еще до ее рождения, который прославился тем, что приютил лису, спасавшуюся от травли, и выдержал ярость гончих и оскорбления охотников, и теперь мисс Моул вспомнила о том человеке, когда смотрела на Джима Эрли. Впрочем, сравнение Роберта Кордера с охотником едва ли было справедливо: он больше напоминал того, кто воспитал и будто бы приручил некое существо, которое наполовину презирал, но тем не менее получал удовольствие оттого, что оно находится поблизости, а затем потерял питомца ввиду предательства одного из домочадцев. Однако это было слишком простой метафорой для сложного положения, в котором оказался преподобный. Он был оскорблен в отцовских чувствах и в лице родителя нес ответственность за подлую неблагодарность Говарда к миссис Спенсер-Смит. Как мистер Кордер это ей объяснит, как она объяснит это другим прихожанам? Повторять ли заявление шурина, что тот отсоветовал Говарду откровенно признаться во всем отцу, сказал, что это будет пустой тратой времени и вызовет между ними вражду, и убедил мальчика принять место, которое предложили ему на ферме по выращиванию фруктов в Южной Африке, оставив дядю разгребать последствия? Это были точные слова Джима, и Роберт Кордер злился на него даже больше, чем на сына. Преподобного искренне и горько ранило отношение, которое он воспринял как извращенную жестокость; глава семьи был потрясен подобной оценкой своего сочувствия и понимания, но ему неизбежно предстояло просчитать, какой след столь выходящее из ряда вон поведение оставит на его мире, в котором молельня была лишь малой частью. Если признать, что у него плохой сын, непременно найдутся люди, готовые предположить, что виноват отец, но какую другую версию можно изложить миссис Спенсер-Смит? Мистер Кордер не мог сознательно взять вину на себя, но в ходе репетиции будущей речи его гордость, а может быть, и любовь запретили ему выставить Говарда в том свете, в котором преподобный видел сына сам.

Он попытался закрыть свой разум от негромкого объяснения Джима, как будто все это – несправедливые слова о характере преподобного, его плохое обращение с Говардом и неспособность понять точку зрения другого человека – было признанными фактами. Шурин недвусмысленно отметил, что, если мальчику суждено было вырваться из сети, которую сплели для него миссис Спенсер-Смит и отец, пришлось сделать это в один момент, разорвать всё одним махом; Говарду никогда не удалось бы постепенно выпутаться из мягких упреков в неблагодарности и почти ласковой травли, которыми он был сыт по горло. Он скорее ничего не предпринял бы, чем ввязался в борьбу, в которой утратил бы достоинство, но мальчик ушел, и теперь Роберт должен извлечь из этого максимум пользы. Сейчас отцу плохо, но позже будет лучше, и когда они с Говардом встретятся вновь, то обнаружат, что испытывают друг к другу более добрые чувства, чем когда‐либо прежде.

Трудно поругаться с человеком, который отказывается сердиться в ответ, но Роберту Кордеру удалось разругаться с тем, кто оскорблял его, не повышая голоса, насколько могли судить встревоженные слушатели из соседней комнаты, и в конце гневной речи преподобного Джим все так же тихо предположил, что Роберт мог бы возместить миссис Спенсер-Смит средства, потраченные на Говарда, и если он согласен, то Джим даст ему эти деньги. Капитан не отказывался заплатить за свою авантюру, он был рад купить мальчику то, чего тот хотел, чего хотят все Эрли, добавил он, и Роберт, рассерженный и разобиженный, оказавшийся в затруднительном положении из-за денежной стороны дела и предвидевший собственную капитуляцию, все же не смог побороть любопытства и нехотя спросил, чего же хотят Эрли. Дядя Джим утрачивал бо́льшую часть красноречия, когда речь шла о собственных чувствах. Он пробормотал, что именно это отправило его самого в море и заставляло его сестру чувствовать себя курицей в курятнике.

Роберт Кордер медленно повторил последние слова, будто не мог их понять, а затем, осознав их жестокий смысл, с силой ударил кулаком по столу, так что фотография миссис Кордер в серебряной рамке издала легкий звон, похожий на смех, и заорал:

– Вон из моего дома! Теперь ты пытаешься отобрать у меня жену!

– Не будь дураком, Боб. Я не говорю, что она не любила тебя, но ей было тесно. Прости, если я задел твои чувства, но я все еще считаю, что поступил правильно, и сестра хотела бы, чтобы я так поступил.

Капитан вышел из кабинета, но не собирался покидать дом немедленно. По его опыту, человек, который выкрикивает приказы, не ждет, что им будут подчиняться, и хотя Джеймсу Эрли хватало воображения, чтобы предугадывать потребности любимых – а дети сестры были дороги ему ради ее памяти, – он не мог представить себе весь масштаб бедствия, постигшего Роберта Кордера, чья сила воображения была сосредоточена исключительно на самом себе. Его сын! Его жена! Миссис Спенсер-Смит и приход! Его товарищи, члены различных комитетов, которые знают, что сын проповедника учится в Оксфорде! Неблагодарность и трусость Говарда! И как его жене могло быть тесно, когда она делила жизнь с мужем? Тем не менее мистер Кордер подумал о ее странных визитах к мистеру Самсону и признал, что постоянно насмехался над Говардом. Да, преподобный несовершенен, он, без сомнения, делал ошибки, но в том, что касается жены, не видел ни одной и потому почувствовал некоторое ослабление долга перед умершей, в чем никогда бы не признался.

Его мысли были слишком бурными, болезненными и печальными, чтобы оставаться ясными. Мистер Кордер чувствовал себя несчастнее, чем когда‐либо прежде, и ни одна из дочерей не сказала ему ни слова утешения. Однако он уже приспосабливался к новым обстоятельствам, слышал и видел себя словно со стороны: вот он с неослабевающим воодушевлением продолжает работу, несмотря на разочарование; проявляет терпимость, постепенно признаёт, что Говард был прав, и цитирует отрывки из писем сына. Но сегодня вечером проповеднику было очень одиноко, и когда в кабинет вошла мисс Моул с чайным подносом, он ей обрадовался, хотя подумал о мисс Пэтси Уизерс, которая начала бы нежно возмущаться, что преподобный пал духом, и больше помогла бы своей слезливостью и жалостью, чем мисс Моул с ее быстрыми уверенными движениями и деловым видом.

– Я сделала вам несколько бутербродов, – сказала экономка, – потому что за ужином вы почти ничего не ели.

– Вы очень добры.

– И я надеюсь, что вы как следует подкрепитесь. – Она налила чай, помня о том, что хозяин кладет два кусочка сахара, один большой и один маленький.

– Плохо дело, мисс Моул, – вздохнул преподобный.

– Да, – согласилась она. Ей действительно было жаль мистера Кордера, и она искренне считала, что с ним обошлись несправедливо. Она жалела и Говарда, и Этель, и Рут, однако страдала от неудобства, умея взглянуть на ситуацию с точки зрения каждого, и от нетерпения, потому что ей все это было не нужно. – Но если подумать о солнце, луне и звездах…

– И при чем тут они?

– Этого никто не знает, – ответила Ханна, – но по сравнению с ними все наши заботы кажутся пустяками, вы так не думаете? А если сравнить бесконечность – чем бы она ни была – с тремя неделями, ведь через три недели все забудется…

– Я-то никогда этого не забуду, – возразил он, обхватив голову руками.

– Вы нет, но другие забудут, а остальное неважно. В этом наша слабость и наша сила, – сказала она как бы самой себе. – Нет стыда, разочарования или крушения иллюзий, которые мы не могли бы пережить, если бы удалось сохранить их в тайне. Чудовищное любопытство и чудовищные домыслы других людей – вот что задевает нас за живое. Но и это, – она была верна своему кредо, – не чудовищно. Это естественно. Я и сама так поступаю.

– Тогда, – сказал Роберт Кордер, забыв о своем начальственном положении от облегчения, что может выговориться, – вы понимаете, что я чувствую.

– Понимаю, – кивнула она, а преподобный печально возразил с высоты опыта, в котором ей было отказано:

– И все же нет, не понимаете. Вы не родитель, мисс Моул.

Она искоса взглянула на хозяина.

– Вы многое принимаете как должное, – заметила она, стараясь не вздернуть презрительно верхнюю губу. – Но тут вы правы, – продолжила экономка со спокойствием, которое вызвало в мистере Кордере неудовольствие, однако он смолчал, – я не родитель. Я также не священник и не сын священника, и тем не менее… Ешьте, пожалуйста, бутерброды. Они с паштетом из ветчины и индейки. Очень вкусные. И для вас ситуация не настолько трудна, как кажется. – Она говорила тихонько, будто уговаривая ребенка вести себя хорошо. – Ваш сын получил внезапное предложение в Южной Африке, и жизнь под открытым небом, на природе по-настоящему подходит Говарду. Ему пришлось быстро принимать решение, поэтому мальчик телеграфировал свой ответ и сразу уехал; у него не было времени для объяснений.

– Так вот что стоило пятнадцать шиллингов, – пробормотал Роберт Кордер. – А как быть с миссис Спенсер-Смит, которая проявила к нам такую щедрость?

– Я расскажу ровно столько правды, сколько пойдет на пользу и ей, и вам. Так будет справедливо по отношению к вашей семье.

– Я верну деньги! – заявил он громко и решительно.

– Тогда ей не на что жаловаться, и вряд ли она станет. Доброй ночи, мистер Кордер.

– Доброй ночи, мисс Моул.

На этот раз проповедник не окликнул ее, она вернулась сама. Ханна стояла, сцепив руки в замок, робко улыбалась и выглядела мило и застенчиво; в этот момент экономка больше всего соответствовала представлениям мистера Кордера о том, какой должна быть женщина.

– Я тут подумала… – начала она, и Роберт Кордер спросил, подсознательно приготовившись защищаться:

– Ну что такое, мисс Моул, что случилось?

– Не могли бы вы притвориться, что злитесь не так сильно, как на самом деле?

– Я не злюсь, я обижен. – Молчание экономки подтвердило, что она приняла его парафраз, и тогда он добавил со своей обычной властностью: – И любое притворство не в моих правилах.

Ее глаза по-детски удивленно распахнулись, и от этого взгляда преподобному стало не по себе. Он уже достаточно узнал мисс Моул, чтобы ожидать резкой реакции, контрастирующей с выражением ее странного подвижного лица, но таковой не последовало.

– Я думала о Рут, – сказала экономка, – и об Этель. И да, ваша старшая дочь попросила меня называть ее по имени, – быстро среагировала она на поползшую вверх бровь. – Девочки очень несчастны.

– Ответственность за это лежит на моем сыне. Мы все вынуждены страдать.

– Не обязательно страдать, – заметила она. – Если вы не можете притвориться, единственное, что остается, это ничего не чувствовать. Нельзя, чтобы люди думали, будто ваш сын совершил дурной поступок. Не в вашем положении, – мягко добавила она. – А Этель и Рут очень за вас волнуются.

– Они этого не показывают.

– А! – воскликнула мисс Моул. – Это потому, что они вас немного побаиваются. Вы способны нагнать страху, мистер Кордер, уж простите меня за такие слова. Бедняжки сидят по комнатам, дрожат и стараются не плакать. Не могли бы вы дать им понять, что полностью контролируете ситуацию и девочкам достаточно лишь следовать вашим указаниям? Этель к тому же переживает из-за миссис Спенсер-Смит и не знает, что сказать ей и всем остальным.

И Роберт Кордер не подвел с ответом.

– Этель не стоит зря расстраиваться, – заверил он. – Пусть предоставит все мне. Завтра я навещу миссис Спенсер-Смит. Полагаю, в каждой семье случаются проблемы, и когда‐нибудь они могут возникнуть и у Спенсер-Смитов.

– Думаю, это более чем вероятно, – согласилась Ханна и посмотрела на часы. – Перед сном мне нужно написать письмо. Как раз хватит времени, чтобы успеть перехватить почтальона. Спокойной ночи, мистер Кордер. – Она помедлила и добавила с робостью, которая очень ей шла: – Я передам девочкам, чтобы они постарались быть такими же храбрыми, как их отец. – Но, выходя из кабинета, про себя подумала, что один ребенок уже обрел свободу, и она сделает все возможное, чтобы обеспечить свободу и остальным.

Глава 31

Видеть, как Роберт Кордер утешает своих детей, беря на себя это новое бремя и мужественно взваливая его на плечи, было для Ханны сродни наблюдению за человеком, выдающим работу художника за свою собственную, и она удивлялась, как отец не замечает грустного молчаливого упрека ни в удивленном восхищении Этель, ни в облегчении Рут, от которого девочка даже покраснела. Впрочем, в конце концов, для Ханны не имело значения, почему глава семьи поступает хорошо, лишь бы он так поступал, и она напомнила себе, что ее предложения были успешно приняты не потому, что она обладает особым умением убеждать, а потому, что оказались практичны. Если мистер Кордер хочет сохранить представление о себе как об оптимистично настроенном человеке, он должен принять отъезд Говарда и одобрить его в мудром и дальновидном духе; только так преподобный сможет в воскресенье взойти на кафедру и почувствовать, что по-прежнему имеет власть над своей паствой. Есть определенные виды страдания, которые возвышают человека и придают ему бо́льшую ценность в глазах окружающих, но страдание из-за плохого поведения сына не входит в их число, и Роберт Кордер решил не испытывать подобных угрызений. По крайней мере, так Ханна расценила его поведение.

Рут тоже сделала определенный вывод, хотя сформулировала его как вопрос, который не касался сути вещей. Ханна подумала, что у девочки вид человека, который перенес острый приступ боли и теперь лежит обмякший, счастливый уже тем, что боль отпустила. Личико Рут, которое ожесточалось и смягчалось мгновенно, казалось по-детски расслабленным, но глаза, хоть и сонные от накатившего облегчения, смотрели по-прежнему настороженно.

– Чудесно, правда, – вздохнула она, – когда можно почувствовать себя менее несчастной, чем приготовилась?

– Да? Не знаю. Я никогда не чувствовала себя несчастной.

– Наверняка чувствовали, хотя бы раньше, в юности.

– Всегда было как‐то не до того, – пожала плечами экономка. – Что ищешь, то и находишь. Так что нет, я и в молодости не была несчастна. Конечно, приходилось носить уродливые ботинки, но это пошло только на пользу ногам. Будь у меня в юности сапожки, о которых я мечтала, сейчас мои ноги не были бы такими ладными и ухоженными, так что я, наверное, еще тогда поняла: что ни делается, все к лучшему. Я всегда была в этом убеждена.

– Вы так тщеславитесь своими ногами. А люди не очень‐то их замечают.

– Какое мне дело? Главное, что я замечаю. Каждый вечер я устраиваю для собственных ног небольшой прием. Они покоятся на одном конце кровати, а я с противоположной стороны любуюсь изящными стройными пальчиками и всеми мелкими косточками ступней и восторгаюсь многообразием дел Божьих. Это не тщеславие: не я их создала.

– Но они вам нравятся, потому что это ваши ноги. Моими вы бы так не восхищались!

– Возможно. Они для меня самой сюрприз. У моих отца и матери были ноги честных йоменов, и у Лилии, кстати, такие же.

– У Лилии? Так зовут миссис Спенсер-Смит!

– Я сказала «Лилия»? Просто оговорилась: я имела в виду Хильду.

– А кто это?

– О, Хильда – это моя таинственная кузина. Я тебе как‐нибудь о ней расскажу. Она была симпатичнее меня, но не намного, и ноги у нее некрасивые. Зато очень красивые руки, и она частенько шутила, что, сложив наши лучшие черты, из нас двоих можно было бы выкроить вполне приличную женщину.

– Она сейчас жива?

– Боже милостивый, ну конечно, я надеюсь, кузина где‐то живет. Она ненамного старше меня, но мы давненько не виделись. Неуловимое создание, – заметила Ханна, глядя на огонек ночника.

– Расскажите о ней еще.

– Не сегодня. Спокойной ночи.

– Моули… – решилась наконец Рут задать вопрос, который ее мучил, – папа очень сердился, когда вы принесли ему чай? Я знаю, что он страшно разозлился на дядю Джима, потому что мы слышали, как папа кричал, и я не думала, что после этого он зайдет и так ласково поговорит с нами.

– Но если ты ни в чем не виновата, то почему отец должен на тебя злиться?

Рут на это ничего не ответила: сказать было нечего, а на прошлый опыт она сослаться не могла. Ханне было ясно, что Рут отдает ей должное, признавая заслуги экономки, и грустно оттого, что ребенку пришлось искать причину неожиданно доброго поведения отца где угодно, но только не в его характере.

– Что ж, надеюсь, папа перестанет сердиться на дядю Джима, – сказала девочка. – И знаете, что я решила? При первой же возможности я поеду в Южную Африку, чтобы быть рядом с Говардом.

– А как же я?

– Вы не могли бы остаться и присмотреть за отцом?

– Я здесь для того, чтобы присматривать за тобой, поскольку ты еще ребенок и не в состоянии самостоятельно заштопать чулки. Как только научишься, я уйду.

– Значит, вот почему вы не заставляете меня их штопать? – лукаво спросила Рут. – А почему бы вам тоже не уехать?

– Не знаю, почему я не уехала еще много лет назад, – вздохнула Ханна. – Какой же я была дурой!

– У вас был маленький домик.

– Да, – согласилась она, – возможно, он тоже удерживал меня до какой‐то степени, но на самом деле у меня никогда не было денег на далекое путешествие и никогда не будет.

– Это потому, что все деньги вы тратите на шикарные туфли, – дерзко предположила Рут. – Кстати, о туфлях. Они напомнили мне историю про разбитое окно, а теперь вы задолжали мне еще и рассказ о кузине Хильде. Вы все время обещаете, но ничего не говорите.

– Я не могу рассказать об окне, потому что та история еще не закончилась. Как и история о кузине Хильде, если на то пошло. Истории просто так не заканчиваются. Первая, об окне, наверное, приближается к точке, но не к концу. Нет, правда, мне кажется, что ее вторая часть будет менее захватывающей, но более увлекательной для того, кто изучает человеческую природу. По-настоящему хорошую биографию невозможно написать, пока ее герои – или как их лучше назвать – не умерли. Но, возможно, я смогу открыться, когда мы окажемся на другом краю света, в Южной Африке, далеко отсюда.

– Но не могли бы вы просто намекнуть, почему разбили окно? Это случилось в Рэдстоу?

– Никаких намеков! – возмутилась Ханна. – Может, сама выдумаешь для себя историю? Лично мне приходится поступать именно так.

– Но это правдивая история? – заволновалась Рут. – Не как с грабителем?

– Ничего общего с той байкой. А теперь спи. Если собираешься в Южную Африку, необходимо взять туда с собой профессию, а ты никогда ее не получишь, если будешь бодрствовать по полночи. Стань кем угодно, но кем‐нибудь. Быть просто полезной женщиной, как я, недостаточно.

– Для меня достаточно. Вы хорошая, – пробормотала Рут, закрывая глаза от неловкости этого признания.

Ханна поднялась к себе и остановилась посреди темной комнаты. Впервые она услышала собственную правдивую историю ушами Рут, и услышанное ей не понравилось, а девочка не стала повторять свое утверждение, что мисс Моул достаточно хороша для нее. Ханна онемела от потрясения, самые основания ее веры пошатнулись: то, что она видела как красоту, превратилось в уродство; даже само зрение девочки, возможно, неизлечимо помутнело или исказилось, и это была работа Ханны. Если не считать того, как прошлые поступки мисс Моул грозили сказаться на невинных, чего она и вообразить не могла, совесть не беспокоила Ханну. Она сожалела о своей неразумности, а не о целомудрии, которое, по ее мнению, не особенно‐то и пострадало. Она любила своего избранника и надеялась выйти за него замуж, но не считала свои надежды оправданием. Она и вовсе не нуждалась в оправдании. Ее ценности не совпадали с ценностями Роберта Кордера и прихожан молельного дома на Бересфорд-роуд, и она была искренне счастлива, что не связала себя узами законного брака, но чувствовала себя несчастной из-за того, что попыталась подменить незрелые представления Рут своим взрослым взглядом на вещи. Выводы, которые сделает Рут из всей истории, целиком и полностью будут зависеть от того, кто и как преподаст сюжет. Если девочка услышит его из уст отца или сестры, все счастливые часы, которые Ханна и Рут провели вместе, будут отравлены отвращением родных. И все же Ханна ободряла себя верой в независимость ума подопечной и ее естественную склонность поступать наперекор родственникам; к тому же многого отец с сестрой и не сумеют рассказать малышке. Мисс Моул таинственным образом исчезнет, ее имя перестанут упоминать в семье, но тайное неповиновение Рут только усилит ее молчаливую преданность. Однако девочка все равно может разочароваться, даже сохраняя верность. Ни одна женщина на свете, даже Ханна, имевшая обыкновение безразлично относиться к мнению окружающих, не радовалась бы перспективе быть ославленной как дурная женщина, но не о себе тревожилась экономка, а о том, какое влияние это окажет на Рут. Ханне казалось настолько несправедливым, что ее проступок десятилетней давности должен повлиять на ребенка, о чьем существовании она тогда даже не знала, настолько жестоким и неразумным, что рассудок отказывался нести тяжесть этой ответственности. И пока мисс Моул стояла посреди спальни, размышляя о немедленном побеге, обычное здравомыслие подталкивало ее сопротивляться искушению, которое, впрочем, было не слишком соблазнительным: куда она могла бы отправиться, да и разве пойдет на пользу Рут, если мисс Моул без боя оставит поле мистеру Пилгриму? И как знать, может, кузина Хильда спасет Ханну от него, как однажды спасла от быка. Нет, сказала себе экономка, раздеваясь в темноте, прояснившей ее мысли: худшее, что она может сейчас сделать, – это впустую растратить силы, ярко проявившиеся сегодня вечером. Благодаря ее усилиям Рут и Этель легли спать относительно счастливыми, хотя все ее расчеты оказались бы в высшей степени ошибочными, если бы Роберт Кордер не вернулся после беседы с Лилией в бодром настроении, потому что тогда мисс Моул с первой же почтой узнала бы, что впредь следует вести себя крайне осмотрительно. Ханна надеялась, что в ходе той беседы, направленной на взаимное облегчение принятия неизбежного, Роберт Кордер с воодушевлением отозвался о своей экономке. Это дало бы Лилии повод для беспокойства, усмехнулась она, ложась в постель, и на секунду у нее даже мелькнула мысль, что она почти готова пожертвовать собой и заключить брак с мистером Кордером, если бы такой шанс представился, – только ради того, чтобы сместить Лилию с позиции первой дамы прихода. Однако эта недолговечная радость не стоила вечного мученичества, и Ханна знала, что мистер Кордер и без того станет восхвалять ее, чтобы польстить Лилии, пребывая в счастливом неведении относительно своего неоплатного долга перед мисс Моул.

На следующий вечер хозяин так лучился самодовольством, что это было трудно вынести. Посторонний человек подумал бы, что преподобный лично спланировал побег сына, сделав миссис Спенсер-Смит соучастницей предприятия, и Ханне удалось еще раз заглянуть в личную жизнь миссис Кордер, которая увяла и даже умерла, пока ее муж продолжал пребывать в своих кротко-высокомерных заблуждениях. Лицо, глядящее из серебряной оправы, принадлежало женщине, которая обладала тонкостью восприятия и обнаружила бы больше правды в экстравагантных выдумках мистера Самсона, чем в интерпретации мыслей и поступков старика Робертом Кордером, но, несомненно, главной заботой супруги проповедника, как и желанием Ханны, было счастье детей, и она терпела мужа по необходимости, как терпят все жены.

Такова была точка зрения Ханны на отношения супругов, и дядя Джим не дал повода ее изменить или расширить. По крайней мере, на уловки экономки он не повелся. При всей своей прямоте капитан не был простаком; казалось, он легко угадывал, в какой момент разговор свернет на миссис Кордер, хотя Ханна могла начать издалека, и она оставила попытки. Завтра придется его провожать, но информации со дня приезда Джима Эрли не прибавилось ни на йоту, что было ужасно несправедливо, ведь он постоянно расспрашивал мисс Моул о сельском хозяйстве и выразил сожаление, что так и не смог посетить ее домик в деревне. И если в будущем ей захочется сменить арендатора, то он самая подходящая кандидатура. Капитан считал, что место для него идеальное: близко к Рэдстоу, и можно присматривать за Рут.

– Никто не знает, как жизнь повернется, – предупредила Ханна. – Оставьте мне на всякий случай свой адрес. Полагаю, – продолжила она задумчиво, – лет двадцать я еще проработаю. А вот мой арендатор вряд ли продержится так долго, так что, пока я тружусь, вы могли бы выплачивать мне арендную плату. Но учтите, за амортизацию своего имущества я назначу высокую цену. А потом, когда мне будет шестьдесят, выгоню вас и уйду на пенсию. Трудность только в том, что в случае потери этой работы другая может и не найтись.

– Почему вы должны ее потерять? Но послушайте, если это все‐таки случится, непременно сообщите мне. Я собираюсь еще немного побродить по свету, но мой банк найдет меня везде.

– Планируете похитить и Рут тоже? – холодно поинтересовалась Ханна.

– Попытаюсь, – признался он.

– А Этель?

– Вряд ли мне следует похищать Этель. Надеюсь, она выйдет замуж. Кто этот чернявый парень, который выставил себя таким дураком на вечеринке? Мне показалось, они с Этель довольно близко общаются.

– А вы бы хотели, чтобы она вышла за него?

– Я бы хотел, чтобы она вышла за кого угодно, лишь бы он не пил и не бил ее, – заявил капитан, отчего уважение Ханны к его прозорливости еще возросло.

– Но вполне вероятно, что мистер Кордер женится раньше. В приходе полно дам, которые готовы пройти половину пути ему навстречу.

– Да, на одну даже я обратил внимание, – проворчал мистер Эрли. – Покладистая блондиночка. Для Рут абсолютно бесполезная. Ей-богу, – добавил он, выбивая трубку о каминную решетку, – лучше бы вы сами вышли за Боба замуж.

– Ну конечно, ведь я на все готова, лишь бы угодить вам, – сухо отозвалась Ханна, но тут же, вспыхнув, воскликнула: – Клянусь, вы самый беспринципный человек, которого я когда‐либо встречала!

Глава 32

На несколько дней, прошедших между отъездом дяди Джима и возвращением Уилфрида, в доме Кордеров воцарилась неестественно теплая атмосфера. Этель, благодарная отцу за то, что тот не заставил ее страдать из-за Говарда, превратилась в жизнерадостную дочь снисходительного родителя, а Рут с цинизмом, который одновременно радовал и огорчал Ханну, наслаждалась каждым положительным моментом как сокровищем, потому что не верила, что идиллия затянется надолго. Роберт Кордер, однако, твердо занял позицию и сходить с нее не собирался, и Ханна, которая считала невозможным приписать проповеднику хороший мотив, если могла отыскать плохой, видела в последовательном поведении хозяина результат действия инстинкта самосохранения, который подсказал преподобному: если он хочет хорошо сыграть роль, надо играть ее все время. Не прошло и нескольких дней, как мистер Кордер слился с ролью полностью, и Ханна спрашивала себя, а так ли он в действительности пострадал от поступка Говарда и были ли вообще хоть какие‐то последствия для преподобного. Он был прелюбопытнейшем персонажем и, несмотря на вполне человеческие слабости, казался ей не вполне реальным, как ростовая кукла-марионетка, настолько похожая на человека, что сходство могло обмануть кого угодно, но потом, когда мистер Кордер входил в дом, экономке приходилось признавать, что он личность. Этель трепетала, стараясь угодить отцу; Рут была на страже, критически подмечая каждую деталь, да и сама Ханна отдавала хозяину дань, когда испытывала раздраженное удовольствие, наблюдая за ним, угадывая значение его взглядов и предсказывая реплики; на марионетку такой реакции не бывает. Преподобный впитывал подходящие ему внушения с той же легкостью, с какой вода окрашивается в любой цвет, и однако же и сам должен был обладать властью внушения, иначе люди не искали бы его внимания и не находили в нем утешение. На решение этой загадки ушла бы целая жизнь, а Ханна опасалась, что ее время истекает и песок почти высыпался (вдобавок хорошее настроение Этель объяснялось не одной лишь снисходительностью отца), и, видя, как безмолвно ускользают мгновения, мисс Моул попеременно то приходила в ярость, то забавлялась при мысли о том, что мистер Пилгрим несколькими словами способен превратить друга семьи в человека, которого следует избегать, хотя ее управление домом, умение экономить, стряпня и советы – все, что делало экономку полезной для Кордеров, – оставались неизменными. Но имелись еще кузина Хильда и слово Ханны против слова мистера Пилгрима, а поставить его в тупик для нее было делом чести, и поэтому она все время держалась настороже и в напряжении, хотя, кроме мистера Самсона, никто этого не замечал. Было бы утешением рассказать соседу всё; он выслушал бы ее со спасительным отсутствием удивления, однако, несмотря на здравомыслие старика, она не могла раскрыть ему свою маленькую тайну. На самом деле он был даже слишком в здравом уме и понял бы: что для него является безобидным проявлением естественного аппетита к жизни, для нее обладает духовной ценностью, которую она все еще старалась удержать.

Мисс Моул призналась, что устала, и мистер Самсон проворчал, беспокоясь о ней, что посоветовал этому вульгаризатору Библии хорошенько о ней позаботиться, и сказал бы ему гораздо больше, если бы не сама мисс Хитруля и маленькая остроумная девочка. Сосед не собирался создавать проблемы, которые обрушатся на головы домашних. И чего вообще хотел мистер Кордер, сунув нос к мистеру Самсону и разбудив его посреди дневного сна? Если бы старик не подумал, что явился посыльный с мясом для кошек, то вовсе не подошел бы к двери, но в итоге открыл, а преподобный стоит на ступеньках и ухмыляется, изображая из себя ангела-глашатая.

– Но я дал ему понять, что это вы ангел, как до вас – его жена. А я везучий старый черт, потому что под конец жизни мне посчастливилось встретить вас обеих. Признайтесь: глядя на меня, вы бы и не подумали, что мне нравятся такие, правда? Ну, честно говоря, мне всякие нравились, но живые – больше всего. Бойкий язык для меня полезнее смазливого личика. А вам нужно о себе заботиться. Как насчет бутылки портвейна, чтобы выпить втихаря?

– Нет-нет, это же семейство трезвенников, – раздался смех мисс Моул. – Правда, мистеру Кордеру пришлось употребить каплю бренди с рождественским пудингом. Но сейчас не нужен мне никакой портвейн. Я собираюсь взять выходной день и провести его за городом.

– Странный способ потратить выходной, – заметил мистер Самсон.

Конечно, ведь описание служило эвфемизмом для экспедиции, которую планировала Ханна, но, зная, что Рут обязательно попробует напроситься к ней в спутницы, никак не могла определиться с датой. Лучше было бы дождаться начала школьных занятий, но до конца каникул было еще далеко, и Ханне предстояло отказать Рут в удовольствии, каким для нее самой в детстве являлась поездка в Рэдстоу. И хотя сердце у нее сжималось, Ханна страстно желала увидеть родные края, просто сесть в поезд и наблюдать, как город и пригороды уступают место полям и лесам, ровным лугам с бровками по краям и деревням, над которыми господствуют величественные церкви в стиле перпендикулярной готики, точно так же, как на обратном пути они обещают, оставаясь позади, близость Рэдстоу, этого волшебного места с его улицами и башнями, мостами, водой и кораблями. Мисс Моул собиралась покончить с делами как можно скорее, а затем отправиться через поля на старую ферму. Ханна не знала, кому та принадлежит сейчас, но если новые владельцы хоть немного похожи на ее родителей, людей осторожных, но добрых, они позволят ей заглянуть на кухню, где мисс Моул могла бы жить с краснощекими ребятишками, и дадут прогуляться по ферме и посмотреть на коров. И когда Ханна сидела в столовой дома на Бересфорд-роуд, штопая нескончаемые чулки и носки, ей мерещилось теплое дыхание животных в хлеву и сладкий запах желтофиолей, вьюнов и полевой гвоздики в маленьком саду, где когда‐то прятался медведь. Сейчас, конечно, растения не цветут (разве что в укромном месте на берегу, защищенном от ветра, распустится случайная примула), но коровы там будут. Экономка покосилась на Рут, которая с увлечением читала, забравшись с ногами в старое кресло, и подумала, что жестоко будет поехать без ребенка. Может, поэтому она и откладывает поездку, спрашивала себя Ханна, когда раздался стук в дверь и Рут, подняв глаза от книги, сказала:

– Это почтальон, Моули. Вдруг он принес извещение о наследстве?

– О каком наследстве? – спросила Этель. Она пыталась перешить одно из своих неудачных платьев, но безуспешно, и как раз собиралась просить мисс Моул собрать распоротые детали в подобие целого.

– Если я унаследовала состояние, – объявила Ханна, направляясь к входной двери, – то каждой из вас я выделю… впрочем, это зависит от суммы, но что‐нибудь – непременно.

– Так и будет, – сказала Рут, серьезно глядя на Этель.

На стук из кабинета вышел мистер Кордер и застал мисс Моул в прихожей с письмом в руках.

– Почтальон приходил? – спросил преподобный.

– Нет, письмо принес посыльный, а не почтальон, чтобы передать его лично.

– Мне?

– Нет, мне, – сказала она, открыла и прочитала письмо, а хозяин стоял и не уходил.

– Надеюсь, новости не плохие?

– Вовсе нет, – ответила экономка с улыбкой и, сунув письмо за пазуху, вернулась в столовую.

Она так и продолжала улыбаться, совершенно того не замечая, пока Рут не воскликнула:

– Теперь я могу поверить, что в письме сообщается об удаче!

– О боже! Неужели я выгляжу такой довольной?

– Ну вот, а теперь вы нахмурились. Разве новости не приятные?

– Это с какой стороны посмотреть, – протянула Ханна, и девочка вернулась к чтению. Она знала, что в некоторые моменты бесполезно донимать мисс Моул расспросами.

Ханна удивилась и даже немного разозлилась на себя за то, что почувствовала такое удовлетворение, но предложение провести день за городом вместе с мистером Бленкинсопом гарантировало, что ей удастся насмеяться вдоволь как вслух, так и про себя: от каждого взгляда на Сэмюэла внутри у нее начинало пузыриться веселье, и даже его почерк вызывал у Ханны улыбку, но если она согласится на прогулку, тогда ее личную экспедицию придется отложить. Одно это уже было огромным облегчением, а поскольку мистер Бленкинсоп позаботится обо всем, начиная с покупки билетов и заканчивая ее самочувствием, то Ханне, которая слишком много времени тратила на заботу о других людях, перспектива казалась особенно заманчивой. И все‐таки мистер Бленкинсоп многое считал само собой разумеющимся: он полагал (и мисс Моул, несомненно, дала повод так думать), что ее интерес к миссис Риддинг весьма значителен, но взять бывшую соседку в деревню, чтобы осмотреть найденный им маленький домик, единственное назначение которого – стать убежищем для миссис Риддинг, значило положиться на мнение мисс Моул, что саму маленькую миссис могло и возмутить. А кроме того, это значило преднамеренно вовлечь экономку мистера Кордера в дело, которое заведомо может повредить ее репутации. Заботой мисс Моул о своей репутации можно было удовлетворительно объяснить легкое раздражение по отношению к мистеру Бленкинсопу, что не отменяло желания ответить согласием. Такие приглашения поступали ей не каждый день, и сколько бы она ни раздражалась, мистер Бленкинсоп ей нравился, и перспективы провести целый день в его компании, даже если он будет занят делами, в деревне, созерцая голые ветви деревьев на фоне серого неба и бледные поля с коричневыми прогалинами, было достаточно, чтобы вызвать у нее улыбку, не говоря уже о призрачном шансе увидеть примулу.

Мистер Бленкинсоп выражал надежду, что она сумеет освободиться в следующее воскресенье, но опасался, что это будет непросто, и даже игриво предложил (попутно от волнения забыв о формальном обращении в начале записки) сослаться на обычную в таких случаях бабушку или тетю, чья болезнь или похороны срочно вызвали ее в деревню. Ханне, однако, не требовались упомянутые дамы, поскольку у нее был арендатор, а предубеждения мистера Кордера против воскресных развлечений не распространялись на дела, особенно если она сумеет объяснить, что ни в какой другой день сделать их невозможно. Беда заключалась не в мистере Кордере, а в отсутствии подходящей одежды для загородной прогулки. У нее были туфли, но не нашлось ни хорошо скроенного твидового пальто, ни пестрого шарфа или яркой шляпки. Жизнь мужчин куда проще, их праздничные дни не омрачает вопрос: «Что надеть?», выбор скучен, но легок. Ханна посмотрела на свой потрепанный головной убор и вздохнула. Пересчитав свои скудные сбережения, она перевела их во столько‐то приемов пищи и ночевок под крышей; потратить хоть пенни было бы безумием, но почему бы и не сойти с ума? Невелика разница, будет у нее пища на месяц или на день, и, положив кошелек в карман, экономка решила пройти по магазинам. Начались январские распродажи, и она могла совершить выгодную покупку. Или, к примеру, спасти богатого старого джентльмена, выдернув его из-под колес автомобиля, – тогда за будущее можно не волноваться, раз уж она осмелилась рискнуть своей жизнью. И Ханна отправилась в путь, твердо веря, что чудо обязательно произойдет, морально готовая к расточительству, но обладая при этом приятной уверенностью, что при желании сможет удержаться от безумных трат. Такое настроение было самым подходящим для похода по магазинам. Запах весны в мягком воздухе, мысль о воскресенье и кошелек, крепко зажатый в кармане пальто, как вино пьянили мисс Моул, которая шла своей легкой стремительной походкой, пока не показались магазины, а затем сбавила шаг, заглядывая в витрины. Однако возбуждение оставило ее прежде, чем она ушла слишком далеко. Такой уж привередливой Ханна уродилась, и горы одежды с наглыми ценниками ее не привлекали. Она знала, что потрепанное дорогое платье смотрится приличнее, чем новое, но дешевое, поэтому развернулась и двинулась обратно вверх по склону, время от времени оглядываясь на чудесный вид, который не стоил ей ни пенни.

Поднявшись на холм, она заметила фигуру Лилии, суетливо спешившей в обратном направлении, и глаза мисс Моул вновь загорелись предвкушением. Раз уж не вышло купить новую шляпку, то почему бы не развлечься, и она так громко и радостно поприветствовала дорогую кузину, что Лилия заозиралась в поисках путей отступления.

– Давай зайдем выпьем чаю, – предложила Лилия, указывая на чайную, в которой они встретились тем октябрьским вечером, когда мисс Моул впервые увидела мистера Бленкинсопа, и Ханна последовала за кузиной в самый укромный уголок.

– Я давно хотела тебя повидать, – начала миссис Спенсер-Смит.

– А по тебе и не скажешь, дорогая, что ты довольна встречей, – грустно констатировала Ханна.

– Я и недовольна. На самом деле я просто хотела тебе сказать, чтобы ты занималась своими делами и не лезла в мои. Я не нуждаюсь в инструкциях, как себя вести, Ханна, так что твое письмо было лишним.

– Да какие инструкции, дорогая, разве что пара намеков! Ты велела мне лаять, чтобы предупреждать об опасности, вот я и пролаяла. Ты сама внедрила меня в этот дом, чтобы я позаботилась о мистере Кордере, чем я и пытаюсь заниматься. Я думала, ты порадуешься. Кстати, кто платит за чай, ты или я?

– Неважно. Я хочу добраться до сути дела с Говардом.

– Но для меня это важно, Лилия! Если плачу я, то закажу булочку. А если ты, то начну, пожалуй, с гренков со сливочным маслом.

– Бери все, что хочешь, – царственно разрешила Лилия. – Я полагаю, мальчик бежит от неприятностей, но, конечно, его отец в этом никогда не признается. Преподобный наговорил мне кучу чепухи о темпераменте и жизни на свежем воздухе, и я по возможности постаралась облегчить его совесть, но ему следовало больше мне доверять! Я очень уважаю Роберта Кордера…

– И это ничто по сравнению с его уважением к тебе, – с чувством перебила Ханна. – Единственное, что беспокоило проповедника в истории с Говардом, – страх, что ты обидишься. У него благородный характер, Лилия.

– Хм, – задумалась кузина. – Я не удовлетворена, но должна сказать, что мистер Кордер очень хотел вернуть деньги, которые я потратила на учебу его сына. Откуда он возьмет такую сумму, я не знаю, но если преподобный способен ее возместить, то, видимо, моя помощь и не требовалась. Неприятная мысль.

– Тогда не думай об этом. Просто помни, что ты счастливая женщина. Если бы мистер Кордер восхищался мной, как восхищается тобой…

– Не впадай в сентиментальность, Ханна. Тебе не идет. Преподобный считает тебя способной женщиной, но и только. Я позаботилась это выяснить.

– Неужели?

– Да, представь себе. В приходе о нем и так мелют слишком много чепухи, и, право, Пэтси Уизерс заставила меня краснеть за нее на вечеринке. Она, да еще мистер Пилгрим…

– А что такое учинила Пэтси? – быстро спросила Ханна. – Я не видела.

– Конечно, не видела, – сухо сказала Лилия. – Ты была слишком занята монополизацией мистера Бленкинсопа, и должна тебе заметить, что мистер Кордер обратил на это внимание. Ты поступила несправедливо, Ханна, ведь там присутствовало столько незамужних девушек.

– Ох, дорогая, я ничего не могла с собой поделать. У меня к нему роковое влечение. И угадай почему? Потому что мистер Бленкинсоп, несомненно, счел меня королевой бала.

– Я приглашаю молодых людей ради девушек, а не для того, чтобы ты упражнялась в остроумии. Знай я, что Сэмюэл больше не посещает часовню, как сообщил мне мистер Кордер, я бы вообще не стала его приглашать. И никто, как выяснилось, не переживал бы из-за его отсутствия, так что это полностью твоя вина. Ты знаешь, куда он теперь ходит?

– То есть?

– В какую церковь?

– А! То туда, то сюда. Он предложил взять меня с собой в воскресенье.

– Бред! – заявила Лилия, но не без сомнения. – Что ж, мистер Пилгрим вряд ли переманит его к себе после того, как выставил себя дураком, и в этом как раз виноват Эрнест. Кстати, что ты думаешь о новом проповеднике? – Глаза миссис Спенсер-Смит блеснули подозрением. – Он сказал, что знал тебя раньше, и просто сгорал от любопытства.

– Естественно, – отмахнулась Ханна. – Как мне тебя убедить, что я незабываема?

– И он обитал в твоих краях, – продолжила Лилия, – но поскольку ты там уже много лет не живешь… – Она вздохнула. – Я бы хотела быть за тебя спокойна.

– Даже не пытайся, – предупредила мисс Моул. – Я пока не готова ничем с тобой поделиться.

– Я думаю о твоем же благе, Ханна. Мне совершенно не понравились манеры этого человека. Если есть что‐то, о чем я должна знать, лучше признайся сразу.

Ханна покачала головой:

– Я не предам его.

– Его?! – вскричала Лилия.

Ханна изобразила улыбку, которую так любил Уилфрид и которой Лилия не доверяла.

– Полагаю, тебе не приходило в голову, что он и сам может тревожиться из-за своих маленьких тайн?

Глава 33

Вечером должен был вернуться Уилфрид, и мисс Моул, медленно идя домой, мысленно радовалась, что скоро его увидит. Если кто и мог вернуть ей любовь к себе, так это Уилфрид. Ее маленькая вылазка в город полностью провалилась. Шляпку Ханна не купила, к тому же наплела Лилии небылиц о мистере Пилгриме, что было равносильно лжи, а ведь до сегодняшнего дня экскурсы Ханны в область вымысла не переходили границу, за которой могли причинить кому‐то реальный вред. Проступок был тем серьезнее, что мисс Моул ни в малейшей степени не возражала бы против причинения вреда мистеру Пилгриму, однако в итоге нанесла удар по собственной, хоть и своеобразно понимаемой честности, и это был не последний удар. Выбор стоял между честностью экономки и ее сокровищем, и не для того она оберегала свое достояние в течение десяти лет, чтобы на него дохнули возмущенное лицемерие и мстительная злоба мистера Пилгрима. Усталая и разочарованная, Ханна брела по улицам, в кои‐то веки не обращая внимания на окружающую жизнь. Она забыла напомнить себе, что в этой грандиозной драме у нее лишь крошечная роль, что вереницы мужчин и женщин, идущих с работы домой или в противоположную сторону в поисках развлечений, чувствуют такую же всепоглощающую важность своей жизни, как и она; она забыла маленькую проповедь Роберту Кордеру о бесконечности, солнце, луне и звездах; она позволила личным бедам заслонить мир серой тучей, и трамваи, эти дребезжащие на ходу волшебные фонари, тени деревьев на тротуаре и даже звук собственных шагов, который она часто воспринимала как знак продвижения вперед и приключений, утратили свою красоту и значение. В ее сердце поселилась непризнанная вера, что ложь и увертки – слишком большая цена за нераскрытую тайну. Признай это Ханна, и ей больше не пришлось бы платить за воспоминание об идеальном чувстве, да она и не захотела бы его скрывать, но, ловко обойдя в уме нежеланное признание, она продолжила мечтать, какой могла бы быть настоящая любовь. Увы, такая любовь не приходит к бесчисленным мисс Моул нашего мира, а ведь ей уже почти сорок. И, думая так, она позволила нахлынуть на себя грозной волне одиночества, которого так долго избегала, и беспомощно остановилась посреди улицы, ожидая, пока поток не поглотит ее полностью. Волна отхлынула, оставив экономку разбитой, но стоящей на ногах, и в этот момент Ханна страстно жаждала, чтобы кто‐то протянул ей руку, на которую можно опереться, прежде чем следующая волна собьет ее с ног. Но ее желание было тщетным, и по Бересфорд-роуд продолжила идти усталая женщина, которую не утешал даже рубиновый свет в окнах мистера Самсона.

Едва войдя в дом, она приняла свой обычный компетентный вид. Работодатели не ждут от слуг видимого проявления эмоций, и профессиональная гордость выпрямила осанку мисс Моул, когда она вошла в столовую. Однако при виде Уилфрида, который сидел у камина, слушая рассказы кузин, и резво вскочил при ее появлении, экономка испытала то же чувство, что и в момент получения его рождественского подарка: вызывающую слезы благодарность, что Ханна нравится кому‐то сама по себе, а не за то, что она для него делает. И она положила руку юноше на плечо и поцеловала его в щеку, естественно и без всякой задней мысли, как поцеловала бы сына.

– Мисс Моул! – вскрикнула Этель, и ее голос, вращающиеся глаза, блеск зубов и сдерживаемая пружинистость тела снова выдали в ней молодую лошадку, которую Ханна пыталась приручить, теперь испуганную, потрясенную и отчаянно завидующую кузену.

– Да? – любезно откликнулась экономка, но посмотрела на Рут, которая натянуто улыбалась, а Уилфрид, смеясь, схватил Ханну за руку и драматично произнес:

– Мы выдали себя, Мона Лиза! Но ни один джентльмен, скомпрометировав даму, не откажется загладить свою вину. Вы должны выйти за меня замуж!

– Уилфрид! Нельзя же так! – завопила Этель. – Она годится тебе в матери!

– Я не настолько стара, – возмутилась Ханна. – И довольно глупостей, я ко всем обращаюсь. Неужели в вашей семье поцелуи так редки, что при виде них вы пугаетесь? Прости, Уилфрид, я поцеловала тебя по рассеянности.

– Не портите удовольствие! Я очень благодарен. Рут меня не поцеловала, Этель тоже…

– Да мне такое и в голову не пришло бы! Я не поцеловала даже родного брата!

– Возможно, именно поэтому он сбежал в Южную Африку, – вставил Уилфрид.

– Но ты же знаешь, что дело в другом, – беспомощно проблеяла Этель, а Рут коротко и невесело рассмеялась.

– Боже, боже, что за переполох! – усмехнулась Ханна. – Единственное, что я могу предложить, это всем нам облобызаться и оплакать побег Говарда.

– Да не в побеге дело! И вы это знаете, просто я считаю, что поцелуи должны быть священны, и не понимаю, почему вы позволяете себе такие вольности с Уилфридом.

– Тогда позволь объяснить, – сказала экономка. Тело ее подобралось, а глаза блеснули яркой зеленью, как у кошки, готовой прыгнуть на добычу, и тишина повисла в маленькой компании в присутствии этой новой и грозной мисс Моул. Подержав слушателей в напряжении несколько секунд и насладившись этим маленьким торжеством, она отогнала прочь мысли, грозившие излиться речью, и благосклонно улыбнулась всем троим, вспомнив, что они дети. – Потому что он милый мальчик, – сообщила она, – и он мне нравится.

– Но он мужчина! – возразила Этель с упрямой смелостью, и Ханна, дразня, окинула Уилфрида взглядом с ног до головы и согласилась:

– Да, однажды он станет мужчиной.

Никто не улыбнулся в ответ на ее слова, и она почувствовала, что в комнате витает некое накаляющее атмосферу постороннее влияние, о котором Ханна ничего не знает, но ощущает его скрытую злобность. Она взглянула на Уилфрида и увидела, что он так же озадачен, пытаясь отыскать за невинным поцелуем объяснение напряжению, возникшему между его младшей и старшей кузинами. В Этель осторожность боролась со свойственной ей искренностью и желанием вывалить все как есть, а Рут, которая сидела в кресле, подогнув под себя ноги и выпрямив спину, напоминала юного судию, взвешивающего неведомые улики против неназываемой персоны.

– Я думаю, – выдавила наконец Этель, – что мне следует рассказать отцу. – И даже сейчас обернулась к мисс Моул, ожидая ее совета, и хотя вслух девушка его не попросила, лицо ее приняло знакомое умоляюще-жалкое выражение обиды и недоумения.

– Не будь дурой, – отрезал Уилфрид. – Бедняге и так хватает переживаний. Сначала сын сбежал, теперь племянник поцеловал мисс Моул: дядюшка просто не захочет ничего слышать.

– Это мисс Моул тебя поцеловала!

– А я тут же поцеловал ее в ответ! Ты разве не заметила? – Уилфрид начал манерно растягивать слова, провоцируя Этель. – Я называю это крайне вульгарным. Не так ли, Мона Лиза?

– Нет, – возразила она. – Как ни странно, мне ничто не кажется вульгарным. Наверное, недостаток воспитания. Так странно, – продолжила она, подавшись вперед, но ни на кого не глядя, – странно, что быть уверенной в хорошем получается легко, а вот в плохое верится с трудом. И знаете, что я думаю? Это потому, что добро действительно существует, а зло – нет.

– Но как же, мисс Моул, – Этель не смогла устоять перед дискуссией, к которой имела своего рода профессиональный интерес, пусть даже ее оппонентом была мисс Моул, – мы ведь знаем, что плохие вещи существуют… например, обман.

– Да-да, у него дурная слава; но сначала узнайте человека, причину и обстоятельства лжи, и, возможно, выяснится, что он заслуживает доброй славы.

– Значит, вы считаете, что мне не следует сообщить отцу?

– Я вряд ли подходящий человек, чтобы давать тебе советы, и мне очень трудно, но я попытаюсь. Ты имеешь в виду, сообщить о поцелуе?

– Не только о поцелуе, – выдавила Этель, кусая истерзанные губы.

И тут отчетливо раздался голос Рут:

– Если да, то тебе придется рассказать и о том, что мистер Пилгрим приходил к вечернему чаю.

– О, он и вправду заходил? Декламировал стихи? – осведомилась Ханна, и никто в целом свете не знал ее настолько хорошо, чтобы за небрежностью тона распознать тревогу.

Этель повернулась к сестре:

– А почему я не могу сказать об этом отцу?

– Потому что папе мистер Пилгрим не нравится.

– Папа его не знает.

– Это все равно ничего не изменит, – отрезала Рут. – Мисс Моули, вы же рассказывали мне о своей кузине Хильде?

– Так, скорее упомянула.

– Но обещали рассказать больше! Вот так вот, Этель! А ты мне не верила.

– Я уже не знаю, кому верить, – пискнула та, смаргивая слезы.

– Да о чем вы все говорите? – удивился Уилфрид.

– И если нет ничего плохого, тогда какой смысл стараться быть хорошей? – вопросила Этель.

– Ябедничать нехорошо.

– А как не ябедничать, если хочешь рассказать правду?

– Можно придержать язык, – съязвила Рут.

– Но я беспокоюсь! – воскликнула Этель. – И что вообще такая маленькая девочка, как ты, может в этом понимать?

– Да уж побольше, чем ты думаешь!

– Тише, не ссорьтесь! – взмолилась Ханна. – Это самый странный разговор, который я когда‐либо слышала. И почему никому, кроме меня, не хочется смеяться?

– Потому что нам нравится вас слушать, – пояснил Уилфрид. – Каковы бы ни были ваши деяния, вы попадете в рай. Вам отпустят любые грехи, лишь бы вас приняли в хор ангелов.

– Да я не могу спеть ни одной ноты!

– Тогда хористы устроят забастовку и скажут, что вместо пения лучше будут слушать ваш прекрасный голос.

– А у меня прекрасный голос?

– Разве? – удивилась Этель, а Рут одновременно с ней воскликнула:

– Какой ты противный, Уилфрид; я‐то думала, что никто, кроме меня, этого не знает! – И замечание девочки, каким бы лестным оно ни было, явилось для Ханны ярким свидетельством крайне индивидуального отношения отдельных членов семьи Кордеров к тому, что они считают хорошим. Перед лицом проблем домашние могли сплотиться единым фронтом, что и показали в случае с отъездом Говарда (который ни Этель, ни Рут не назвали бы личной потерей), однако удовольствий они друг с другом не разделяли.

Ханна получила этому еще одно подтверждение, когда позже Рут поделилась с ней информацией о визите мистера Пилгрима. Девочке разрешили выпить чаю вместе с ним и сестрой, но потом Этель постаралась от нее отделаться, и Ханна легко могла представить неуклюжие попытки девушки сделать это тактично.

– Не стоило ей беспокоиться, – сказала Рут. – Я и сама не хотела оставаться. По-моему, он ужасный человек. Слишком много улыбается, а зубы как будто не подходят ему по размеру. И еще щелкают. А Этель все время ухмылялась и хихикала, пока мистер Пилгрим не завел разговор о вас и не выразил сожаление, что не застал вас. – Тут Рут замолчала и посмотрела на Ханну, которая не нашла в себе сил расспрашивать ребенка и молча ждала, что девочка скажет дальше. – Конечно, – задумчиво продолжила та, – на вечеринке вы выглядели очень мило, мисс Моули, почти красавицей, особенно когда разговаривали с мистером Бленкинсопом.

– И дальше что? – пренебрежительно спросила Ханна. – Не вижу особой пользы в «почти красивом» лице.

– Но ведь это так захватывающе! Как знать, вдруг умение выглядеть красиво вам еще пригодится.

– Я, в общем‐то, и не собиралась умереть от гордости за свою внешность, но раз уж она понравилась мистеру Пилгриму, то теперь я могу почить в радости.

– Ну, не знаю, понравилась ли, я не уверена. Точнее, сначала я так и подумала, как и Этель, которая сразу перестала хихикать. Но потом, когда мистер Пилгрим ушел, выяснилось, что он больше интересовался вашей кузиной. По правде говоря, я была в полном замешательстве, и когда Этель меня спросила, я ляпнула, что у вас есть кузина Хильда, но тут же об этом пожалела: а вдруг вам не хочется рассказывать о ней всему свету? Полагаю, мне стоило оставаться за столом все время.

– Стоило? – быстро спросила Ханна.

– Да, тогда бы я знала, почему у Этель сделался такой странный вид, когда вы вошли. И дело тут не в том, что вы, мисс Моули, поцеловали Уилфрида. Лично мне все это не нравится.

– Глупышка Рут! Послушай, я не держу частное сыскное агентство, а моя кузина Хильда с мистером Пилгримом – два сапога пара, так что, пожалуйста, впредь занимайся своими делами.

– Но это мое дело! – упрямо возразила Рут. – Если люди начнут обсуждать вас и ваших родственников, я вам перескажу, о чем шла речь. Кроме того, мне самой интересно. Что Этель хочет рассказать отцу? Но вы‐то непременно узнаете. Папа, конечно, не захочет рассказывать, но все равно невольно проболтается. И почему сестрица начала переделывать свою новую шляпку?

– Она вечно что‐то переделывает. В ней силен дух реформаторства. Я, кстати, тоже собираюсь перешить свою, правда, новой она была три года назад. В воскресенье меня не будет весь день.

– Вот досада! Только не говорите, что поедете в деревню!

– Да, поеду. И нет, я не могу тебя взять. Прости. С тобой мы съездим как‐нибудь в другой раз.

– У вас всё в другой раз, – пожаловалась Рут.

– Да, – согласилась Ханна. – Всегда так было и, боюсь, всегда так будет.

– Но вы ведь не чувствуете себя несчастной?

– Я была бы намного счастливее, если бы могла взять тебя с собой. Может, через месяц-другой мы совершим вылазку за реку, чтобы поискать на том берегу примулы и фиалки.

– На пасхальных каникулах?

– Если получится, – кивнула Ханна, гадая, где она окажется к тому времени.

– Все получится, если захотеть.

– Захотеть! – воскликнула мисс Моул. – Я бы с радостью провела остаток жизни ничего не делая, только загадывая желания.

– Вам быстро надоест, – мудро заметила Рут.

Глава 34

Субботним вечером Ханна внимательно изучала небо. На завтра все предвещало хорошую погоду, и, закончив со звездами, мисс Моул перевела взгляд на крыши домов и попыталась определить, из какой конкретно трубы над Принсес-роуд поднимается дым великолепно протопленного угольного камина мистера Бленкинсопа. Пожалуй, в плане организации было бы разумнее, чтобы она осталась и присмотрела за младенцем, пока мистер Бленкинсоп свозит миссис Риддинг за город, но как бы Ханна ни любила детей, она радовалась осторожности, которую проявил ее спутник. День, проведенный в полуподвале миссис Риддинг или за прогулкой с коляской по улицам Верхнего Рэдстоу, не выдерживал никакого сравнения с разработанным мистером Бленкинсопом планом, и никто, кроме женщины, обладающей опытом мисс Моул, которая жила в чужих домах и круглосуточно находилась при исполнении обязанностей, не смог бы понять восторга, с которым Ханна ждала завтрашнего дня. Будь у нее заветное желание, оно выглядело бы так: отправиться одной в любое место, с которым ее ничего не связывает, свободное от любых ассоциаций, где можно идти куда глаза глядят, быстрым или медленным шагом, предаваясь своим мыслям, пока в широком просторе бесследно не растворится давящее ощущение собственной личности. Но дела и сейчас шли хорошо, и с таким настроением на следующее утро, когда семья еще не ушла в церковь, Ханна отправилась в путь, оставив Рут, которая изо всех сил старалась не выглядеть брошенной, и Роберта Кордера, который почти по-отечески пожелал ей успеха в делах.

Экономка отбросила все свои заботы. Она решила не думать о мистере Пилгриме и о том, что он сказал Этель; не станет она думать и об Этель, которая снова превратилась в диковатого жеребенка и то с недоверчивым видом приближалась за одолжениями вроде просьбы помочь переделать шляпку, то норовила отпрянуть, словно именно Ханна, а не она сама имела склонность кусаться. Мисс Моул не собиралась портить себе день подобными переживаниями.

Мистер Бленкинсоп ждал ее на вокзале, и трамвай, который вез экономку к грязным вокзальным воротам, казался ей королевской каретой, и чем сильнее раскачивался вагон, тем довольнее становилась Ханна. Сегодня она была полна решимости получать удовольствие от всего, и никак иначе.

В девять часов вечера того же дня мисс Моул медленно шла по садовой дорожке к дому на Бересфорд-роуд. Она не обернулась и не помахала мистеру Бленкинсопу, оставшемуся у калитки, но знала, что он будет стоять там, пока не услышит, как захлопнется за ней входная дверь, а может, еще немного дольше; перебирая воспоминания о прошедшем дне, экономка как наяву видела рослую фигуру спутника, сопровождавшую и защищавшую ее всю дорогу, и серьезное лицо, озабоченное, но по-рыцарски нелюбопытное.

Ханна пересекла прихожую и стала подниматься по лестнице, почти не чувствуя твердости пола под ногами и замечая вещи лишь в силу привычной наблюдательности, но оставаясь равнодушной к окружению. Дверь в гостиную была приоткрыта, и мисс Моул видела, что шторы не задернуты, что ее особенно раздражало; в любой другой вечер она бы непременно задернула их, сделав выговор Дорис, но сегодня прошла мимо. Она знала, что мистер Кордер будет ждать свой вечерний чай, и это знание промелькнуло в голове, но не оставило никакого впечатления, и только подойдя к двери в комнату Рут, приоткрытой, чтобы осталась щель, и услышав голос девочки, Ханна сделала остановку на марше, который, казалось, так и будет длиться вечно, пролегая через переулки, поля, леса и улицы Рэдстоу.

– О, входите, мисс Моули! – сказала Рут. – Я так вас ждала! Зажгите ночник. Мне казалось, вы обещали вернуться к ужину, и у нас был просто ужасный день! Вы уже видели Этель?

– Я никого не видела, – бесцветным голосом проговорила Ханна. Она встала в изножье кровати девочки, постепенно различая в темноте черные волосы на подушке, белое лицо, темные глаза, и медленно, палец за пальцем, стала стягивать с рук перчатки, желая по максимуму продлить это занятие.

– Я боялась, что сестра поднимется раньше вас и начнет громыхать мебелью, – вздохнула Рут. – Чуть было не убежала спать в вашу комнату. Почему вы не зажигаете свет? Я бы зажгла ночник сама, но обычно это делаете вы, и мне так больше нравится.

– Еще минуту, – попросила экономка.

– Я вас не вижу, и вы говорите так, как будто вообще находитесь не здесь. Как будто вы все еще там, откуда пришли.

– О, нет-нет, – слабо возразила Ханна, и тогда Рут с тревогой спросила:

– У вас тоже был ужасный день?

Мисс Моул провела руками по лицу, пытаясь стереть с него усталость и застывшее выражение. Какая‐то часть душевного тепла достучалась до ее холодного рассудка, напомнив, что здесь ее подопечная, у которой был ужасный день и которая боится старшей сестры, и мозг наконец отреагировал привычным образом на команду, что в Ханне нуждаются.

– Где спички? – спросила она.

– Вот так хорошо, – сказала Рут, глядя, как занимается и разгорается маленький огонек, – так намного лучше. А то вы стоите в темноте, словно замороженная, как будто приплыли по воздуху, совершенно бездыханная; мне даже стало не по себе. Вы ведь не горюете, нет?

– Устала, – пояснила Ханна. – Преодолела пешком много миль.

– А с домиком все в порядке?

– Не знаю. Я в него не заходила.

– Но я думала, вы за этим поехали.

– Так и было, но вместо этого я совершила долгую прогулку.

– Тогда жаль, что вы не вернулись домой пораньше, если попросту бесцельного гуляли. Вам удалось утихомирить отца насчет Говарда, – при этих неожиданных словах мозг Ханны окончательно проснулся и заработал в активном режиме, – значит, уговорили бы его и в случае с Этель. А лучше бы вы вообще никуда не уезжали.

– Несомненно, – согласилась экономка с кислой миной.

– Я имела в виду, для вас лучше. Потому что отец сомневается, что вы ездили смотреть коттедж, да вы и сами сейчас сказали, что не заходили туда, я права? Впрочем, если так и задумывалось…

Ханна слушала, как ребенок тщательно взвешивает ее поступки и намерения, как просчитывает возможные последствия, и все возрастающее удивление переходило в негодование оттого, что у девчонки хватило наглости все это обдумать и высказать ей, и наконец мисс Моул резко оборвала Рут:

– Не смей такое говорить! Если хочешь, можешь рассказать мне об Этель.

Экономка редко говорила сурово, а за ее язвительностью всегда скрывался юмор, но сегодня на юмор не было и намека, и, немного помолчав, Рут призналась:

– Ненавижу, когда после службы все начинают переговариваться между собой через спинки скамей и ряды. По-моему, люди только ради этого и ходят в молельню.

Ради возможности обсудить побуждения и мотивы человеческих поступков Ханна вынырнула бы на поверхность из любых глубин отчаяния.

– Нет, – живо возразила она, – я грешу на психологический эффект лака, которым покрыты скамьи. Наверное, в нем есть скрепляющий элемент. Ну и потом, ярко-голубой свод над головой просто вынуждает к проявлениям сердечности.

– Я бы хотела ходить в красивую церковь, где никто не болтает, пока не выйдет на улицу, да и то немного. Терпеть не могу, когда прихожане наперебой приглашают друг друга на чай и обсуждают, кто заболел гриппом и что сказал доктор. Перед службой все притворяются такими святошами, а стоит проповеди закончиться, выпрыгивают, как черти из табакерки, раскланиваются, и все такие приветливые. – Рут помолчала. – Приветливые, но не добрые по-настоящему, – медленно добавила она. – Вот так Этель и попала в беду.

Ханна присела на край кровати, глядя в пол, и за видениями желтых скамей и приходских матрон в лучших нарядах и приподнятом воскресном настроении, которых дома ждет ростбиф и хлебный пудинг, возникающими из рассказа Рут, вдруг представила себя на глубокой тропке между двумя земляными валами, усаженными деревьями, и услышала свист малиновки. Если бы Ханна в тот момент стояла на возвышенности, если бы малиновка пела сладко и отстраненно, полностью погрузившись в пение, мисс Моул, может, и не убежала бы, а так она почувствовала, что сама загнала себя в яму, а птица насмехается над ней свистом.

– Вы меня не слушаете? – спросила Рут.

Экономка подняла голову.

– Слушаю. Этель. Беда. Кто ее выдал?

– Приторная Пэтси. А миссис Спенсер-Смит подлила масла в огонь, но об этом вы мне не позволите говорить. И отчасти тут виноват сам мистер Пилгрим, потому что кто‐то же должен был рассказать Пэтси, что на рождественскую службу Этель ходила в другую часовню, а я думаю, он из таких людей, кто мог бы ненароком проболтаться. И Пэтси нарочно доложила об этом отцу, когда они болтали после службы, просто чтобы миссис Спенсер-Смит не задирала нос, что знает о нас больше Пэтси. А потом миссис Спенсер-Смит должна была показать Пэтси, что знает то, чего не знает сама Пэтси, но при этом обе разговаривали с отцом и делали вид, будто друг друга не замечают.

– Как‐то очень запутанно.

– Когда мы вернулись домой, стало еще хуже. Отец и Этель поссорились, и сегодня вечером сестрица опять была в церкви мистера Пилгрима и заявила, что будет ходить туда столько, сколько захочет, и я даже не знаю, вернулась Этель оттуда или нет. Вот такой у нас выдался денек. Как думаете, – тоскливо спросила Рут, – удастся вам хотя бы под конец немного его скрасить? С Говардом вышло замечательно, но вечно так и бывает: все самое ужасное случается внезапно. А ведь мы так мирно жили, правда?

Ханне казалось, что все ее труды пошли прахом. Рут снова такая же нервная и несчастная, как и три месяца назад, Этель сбежала‐таки из конюшни в поисках мистера Пилгрима, а мстительность Лилии, одержавшая верх над осторожностью, поколебала растущее доверие Роберта Кордера к экономке, а вот каким образом – это Ханне еще предстоит выяснить. А мистер Бленкинсоп впустую совершил поездку и не выполнил поручение; никогда больше он не обратится за помощью к мисс Моул и не поможет ей, даже если она попросит. Возможно, она видела его в последний раз. Сэмюэл хороший и добрый, но как же он теперь, должно быть, внутренне презирает Ханну, сравнивая, не в ее пользу, с миссис Риддинг, которая прекрасно владеет собой. И как он объяснил себе поведение мисс Моул? Он не задавал вопросов, но они наверняка стучали у него в мозгу, и рано или поздно мистеру Бленкинсопу придется узнать ответы на них. Но и ответы эти Ханну не волновали, ибо кто он такой, чтобы судить о ней? Однако ее угнетало чувство утраты, пока она спускалась по лестнице, чтобы сделать для Рут все возможное. Ханна потеряла мистера Бленкинсопа, лишилась остатков романтики, изрядного куска самооценки и теперь не знала, что еще предстоит потерять, когда она столкнется с мистером Кордером. Вдобавок ее настигло и чувство стыда, от которого она убегала весь день. Когда Ханна останется одна, ей придется повернуться и посмотреть этому стыду в лицо, пока он не съежится и не исчезнет. При мистере Бленкинсопе она не могла этого сделать. Его болезненная серьезность и немое желание помочь смущали ее ум, потому что стыд был в том числе связан с Сэмюэлом, и его присутствие лишь усиливало мучения. Ханна тосковала по уединению своей спальни, тайному убежищу, в котором могла зализать раны и к которому так стремилась, когда привычка думать о Рут остановила ее. Нужда в ней возникла у девочки в удачный момент: Ханна поняла это, несмотря на все свое несчастье, и в душе у нее зародилась новая надежда. Бедствия сегодняшнего дня могут иметь свою ценность – любая вещь обладает ценностью, если ее правильно использовать, – а кто способен справиться с несчастьями лучше Ханны Моул? Какой ни окажется причина жалоб Роберта Кордера, экономка была готова с ним сразиться.

– У нас выдался очень неудачный день, – строго сказал хозяин, когда она вошла. – Я обнаружил, что огонь в камине погас, когда вернулся с вечерней службы.

– Вот почему я никогда на них не хожу, – ввернула Ханна с не вполне уместной шаловливостью.

– У меня есть все основания полагать, что некоторые люди находят нечто привлекательное в других местах, – высокомерно заявил преподобный, – и, естественно, я в последнюю очередь должен быть среди тех, кто их осуждает, но когда одна из них – моя старшая дочь… Кстати, – и Ханна одобрила небрежность, с которой хозяин сменил тему, – надеюсь, вы благополучно разобрались со своими делами?

Задумчиво склонив голову набок, мисс Моул посмотрела на него. Она не собиралась попадаться в расставленную ловушку и решила, что безопаснее сказать правду; для нее это являлось редкой и вызывающей ужас случайностью, но уже доказало свою полезность.

– Нет, не разобралась, – ответила она.

– Но вы видели свой дом?

– Да, видела. Но потом запела малиновка… – Говорить о малиновке было восхитительно больно, но зато и власть этого воспоминания над Ханной сразу уменьшилась. – Птица запела, и я не пошла в ту сторону, но мы совершили долгую прогулку в другом направлении.

– Мы? Разве вы были не одна?

– О нет! Меня сопровождал мистер Бленкинсоп.

– Если это была всего лишь прогулка с мистером Бленкинсопом, мне жаль, что вы выбрали для нее воскресенье. И жаль, что не сказали об этом раньше, – добавил преподобный тише.

– С чего бы мне полагать, что вам это будет интересно?

– Я не люблю узнавать от посторонних о том, что происходит у меня в доме.

– Значит, вы знали? – невинно спросила Ханна и решила: раз уж он имеет право обманывать ее таким образом, то и ее обман совершенно оправдан – если, конечно, ей нужны оправдания.

– Нет, я… скорее подозревал.

– Тогда мне повезло, что я сказала правду! – Мисс Моул рассмеялась и вроде бы ждала, что хозяин посмеется вместе с ней. – Да и с чего бы мне ее скрывать? Но скажите, кто меня опередил?

– Миссис Спенсер-Смит.

– А она‐то откуда… Ах да, я же сама ей сказала.

– Но она дала мне понять, что мистер Бленкинсоп поведет вас в другое место отправления культа.

– Всего лишь в храм природы, как его называют. Дурацкое выражение, не правда ли?

– Неужели? – рассеянно отозвался мистер Кордер, и Ханне показалось, что он подсчитывает, сколько раз сам использовал это выражение, но тут преподобный отложил в сторону расчеты. – И это причинило мне боль, мисс Моул.

– Еще бы, – сочувственно сказала она.

– Особенно после получения тревожных новостей того же рода.

– Возможно, и для них имеется столь же хорошее объяснение.

– Боюсь, что нет. Моя дочь несомненно посещала церковь мистера Пилгрима – не то чтобы регулярно, но особо не скрываясь. Как я могу объяснить ее отступничество? К тому же это… это неприлично, мисс Моул. Этель не слышит доводов разума. Сегодня днем она открыто выразила неповиновение. – Глава семейства прикрыл глаза рукой. – Хуже, чем с Говардом, – пробормотал он глухим голосом, и Ханна подумала, что упоминание о сыне идет от сердца, а миссис Кордер за плечом мужа, в рамочке на столе, внимательно слушает.

Экономка вздохнула и сказала:

– Вам стоит пригласить проповедника в дом.

– Но ради чего? Мистер Пилгрим мне не нравится! Он не тот человек, к которому я испытываю или хотя бы в будущем смогу испытать симпатию. Невежественный и довольно нелепый. Если вы предлагаете сделать это ради Этель, то вынужден отказаться. Я не желаю близкого общения дочери с этим мужчиной.

– Чем чаще она его видит, тем скорее он ей разонравится, тогда как запретный плод сладок; во всяком случае, так говорят. Не каждый испытал это на своем опыте.

– И я никогда не поощрял молодых людей приходить к нам домой.

– А если бы поощряли, возможно, Этель не заинтересовалась бы мистером Пилгримом, мужчиной средних лет, хотя я думаю, ей как раз подошел бы мужчина постарше.

– Я разочарован, мисс Моул. Я надеялся на вашу поддержку, но, похоже, ни одна женщина не способна смотреть на неженатого мужчину непредвзято, не пытаясь найти в нем определенные достоинства.

Ханна чуть не фыркнула и с трудом удержалась от улыбки.

– Я бы не назвала мистера Пилгрима лакомым кусочком, но это мое мнение. Заключите с дочерью сделку. Пусть Этель не посещает его приход, зато проповедник может при желании приходить сюда. Если рано или поздно он ей надоест, то при таких условиях это произойдет быстрее; а если нет, то что тут поделаешь. Но к нему в молельню Этель ходить не должна. Его службы – это «света яростный поток, что падает на трон и выявляет на нем все пятна» [14].

– А вы не могли бы… – преподобный запнулся. – Не могли бы вы сами с ней поговорить? Меня дочь слушать не станет. Боюсь, я употребил несколько сильных выражений, говоря о мистере Пилгриме.

– Свои выражения я оставлю при себе. Suaviter in modo [15]. Сделаю все возможное. – Она посмотрела на миссис Кордер в надежде, что та ей благодарна. – И, мистер Кордер, плохо, что Рут в курсе дела.

– Плохо, что такое вообще случилось. И еще, мисс Моул… надеюсь, вы меня простите, но, согласитесь, мне следует знать… Существует ли какая‐то привязанность между вами и мистером Бленкинсопом?

Ханна быстро опустила глаза, и у нее задрожали губы; внезапно ей захотелось заплакать. Она потеряла мистера Бленкинсопа: единственная причина, по которой она была ему полезна, исчезла, зато польза, которую мог бы принести ей Сэмюэл, и необъяснимое чувство товарищества лишь росли по мере приближения мистера Пилгрима. Мисс Моул намеревалась сбить с толку и подразнить мистера Кордера перспективой новой любовной связи, а то и повысить свою ценность в глазах нанимателя, но обнаружила, что не в силах лукавить. Она подняла голову, опасаясь, что в глазах стоят слезы.

– Между нами ничего нет, – твердо сказала она.

Глава 35

Ханна вошла в холодную унылую столовую. Давным-давно она убрала со стола пожухлый папоротник, а дядя Джим заставил газовые горелки вести себя прилично, но теперь огонь в камине почти погас, и ничто не могло улучшить вид комнаты, где не было ни одной красивой вещи, за исключением хризантем в неглубоком горшке, которые купила и принесла Ханна. Она прижалась лицом к цветам и вдохнула их горький запах, потом сняла верхнюю одежду, опустилась на колени, чтобы разжечь огонь, и бросила мрачный взгляд на шляпку, лежащую на стуле вниз тульей. Слава богу, Ханна не купила новую шляпку к своему счастливому дню в деревне; было бы особенно иронично потратить последние сбережения на украшение внешности по такому случаю, и с художественной точки зрения новая шляпка стала бы последним штрихом, мастерски завершившим трагикомедию, потому что, стоило признаться честно, комический элемент в этой пьесе был необычайно силен. Возможно, еще и поэтому Ханне так тяжело дался итог: было бы утешением видеть себя чисто трагической фигурой, но и такого облегчения ей не досталось.

Мысли мисс Моул были максимально далеки от трагедии, когда она приехала на железнодорожный вокзал Рэдстоу. Солнце сияло. Мистер Бленкинсоп, ища спутницу глазами в толпе, ждал у входа с билетами в кармане. Он занял места в ожидающем отправления поезде, и мисс Моул села в углу купе вагона первого класса, поставив ноги на грелку для ног, которая оказалась очень горячей, слишком горячей для подошв туфель, но Ханна готова была скорее подвергнуть обувь опасности, чем проигнорировать усилия Сэмюэла ради ее комфорта. Мистер Бленкинсоп сидел напротив, в твидовом костюме для прогулок по сельской местности – Ханна и не подозревала, что в его гардеробе отыщется такой, – и на мгновение она пожалела о собственном убогом наряде, но тут же об этом забыла. Она была слишком занята тем, что смотрела в окно, а когда взглядывала время от времени на мистера Бленкинсопа, то лишь для того, чтобы поделиться удовольствием и мудрыми замечаниями о полях, о том, чем их следует засеять, и чем они уже засеяны, и хорошо ли проведена вспашка.

Вспоминая путешествие – а оно получилось медленным и позволило вдоволь налюбоваться зимним пейзажем с его более изысканными, чем летом, красками, – Ханна решила, что мистер Бленкинсоп обращался с ней как с ребенком: отвечал вежливо, но казался занятым своими мыслями, как часто бывает у взрослых, и сам нарушил молчание лишь однажды, сообщив, что домик, который они собираются смотреть, не продается, а сдается внаем.

– Тем лучше, – заявила Ханна. – Недвижимость может быть обузой не хуже мельничного жернова на шее. Но, боюсь, вы заметите, как неудобно постоянно добираться поездом.

– Тем лучше, – повторил он ее фразу с улыбкой, которая раздражала своей вежливостью, и ребенок, которого Сэмюэл вез в деревню, тут же превратился в бдительную мисс Моул, спросившую, уж не намерен ли он оставить работу в банке.

Мистеру Бленкинсопу хватило совести слегка смутиться.

– Я думаю об этом, – признался он.

Ах, позавидовала экономка, как легко тем, кому не нужно зарабатывать на жизнь! Они могут рисковать, им не надо бояться разоблачения. Однако не стоило забывать, что для самой мисс Моул отсутствие денег компенсировалось другим: например, никакой выходной для мистера Бленкинсопа с его наследством от матери и возможностью устроить себе отдых в любой день, когда вздумается, не станет настоящим праздником, как для нее. Человек потенциально свободный не способен испытать всей полноты вкуса короткой и приятной передышки от трудов, как тот, кто постоянно зависит от прихотей и предрассудков чужих людей. Ощущение простора, запорошенные снегом поля, мягко струящиеся вдаль, где их цвет размывался, сливаясь с цветом бледно-голубых холмов, очерченных так смутно, что их можно было принять за облака, дарили Ханне свободу духа, которая делала ее материальное рабство неважным, и на самом деле она не завидовала мистеру Бленкинсопу, а испытывала к нему своего рода жалость. В материальном плане он был свободен, но какие духовные оковы сковал для себя? Ханна посмотрела на спутника, силясь не задать свой вопрос вслух, и Сэмюэл улыбнулся ей немного смущенно, как будто знал, что у нее на уме, и хотел успокоить.

На узловой станции, когда они пересели на еще более медленный поезд, Ханна начала что‐то подозревать, и теперь у нее появился еще один вопрос, который она не осмеливалась задать. Состав выглядел таким старым, что вполне мог оказаться тем самым, на котором она ездила с родителями в Рэдстоу в те далекие чудесные дни; тем самым, на котором она проезжала часть пути по дороге в школу и обратно, и каждое поле, проплывающее за окном, и каждый дом были ей знакомы.

Она воскликнула, задыхаясь от волнения:

– Но это же мои родные края! – и даже не удивилась, смирившись с тем, что день безвозвратно погублен, когда на ее станции мистер Бленкинсоп объявил, что они выходят. Мисс Моул стояла в стороне, пока он расспрашивал носильщика, как пройти, и надеялась не услышать те самые невозможные слова, которых так боялась, а потом, наперекор своему дурному предчувствию, повернулась и пошла направо по широкой дороге – не той, что вела к ее коттеджу.

– Нет, нам сюда, – возразил мистер Бленкинсоп, указывая тростью в противоположном направлении, и двинулся быстрым шагом.

– Помедленнее, – умоляла Ханна, а в памяти у нее словно развернулась карта, на которой были отмечены каждый фермерский дом и коттедж в районе, куда вела эта дорога. – Далеко нам идти? – спросила она.

– Около двух миль.

Мисс Моул замешкалась, и мистер Бленкинсоп с тревогой осведомился, не слишком ли это большое расстояние для нее.

– Нет-нет. – В сердце экономки еще теплились остатки надежды и мужества. – Расскажите мне о доме, – попросила она, когда они зашагали дальше.

Для поиска подходящего жилища мистер Бленкинсоп не обращался ни в какие агентства. Он узнал о коттедже окольными путями от одного из клиентов банка и позже, при посредничестве того же клиента, договорился о встрече с владельцем – процедура, которая вполне соответствовала стремлению к секретности.

– Наверное, это вон те печные трубы.

И вот тогда Ханна встала как вкопанная. На нее накатило физическое ощущение тошноты, а в груди возникло жуткое давящее чувство, как будто ее великодушное и мужественное сердце сжали до размера горошины, и на мгновение мисс Моул испытала гнев и острое желание кого‐нибудь убить. Затем налетел стыд, как большая, грозно хлопающая крыльями птица, и тут же насмешливо свистнула малиновка.

Стоя на утопленной, как ров, тропинке и глядя на печные трубы своего коттеджа, Ханна огляделась в поисках спасения. Она не желала смотреть в лицо человеку, которому отдала все, что имела; просто не смогла бы посмотреть на него и не увидеть всю глупость и безрассудство собственной жертвы, когда оказавшееся ненужным сокровище валяется разбитым у его ног. Черная птица стыда кружила, малиновка свистела, и Ханна признала, что обманывала себя годами, оправдывая былого избранника, цепляясь за каждый момент, в котором имелась хоть крупица красоты, и теперь его пальцы, едва ли не с самого начала вяло лежавшие у нее в руке, нагло щелкнули у нее перед носом. И этого мужчину она любила! Ей было стыдно за его характер и за то, что она не раскусила его сразу, а не из-за физической близости, которая, хотя вспоминать о ней и было мучительно, казалась сравнительно неважной, и никакая сила на свете не смогла бы затащить Ханну в дом, где находился этот человек, тем более в сопровождении мистера Бленкинсопа.

– Я не могу, – сказала она. – Я не могу туда пойти, идите один, – и она вскарабкалась по земляному откосу в редкий лесок, и там, слушая, как ветер тихо поет в соснах и чувствуя под ногами мягкий ковер из опавших иголок, внезапно поняла, что черная птица не последовала за ней и что в душе больше нет стыда, только чисто человеческая скорбь, что кто‐то мог так жестоко над ней надругаться.

На этом моменте воспоминаний Ханна остановилась и закрыла лицо руками. Дальнейшее было сплошной путаницей из лесов, полей и дорог; Сэмюэл шагал рядом, а черная птица снова летела за ними. Ханна не помнила, куда шла и что говорила, а может, и просто молчала. Добрый мистер Бленкинсоп, совершенно о том не подозревая, мешал ей оправиться от потрясения, и Ханна мечтала от него избавиться. В одиночестве она сумела бы взять себя в руки, придумать тысячу новых оправданий, попытаться найти хоть что‐то, помимо бесчестья, в этом прискорбном деле, но спутник упорно шел за ней по пятам, и забавную они, должно быть, представляли собой пару: обезумевшая женщина, за которой спешит серьезный джентльмен, тщетно надеясь на разгадку непонятной тайны. И чем дольше мисс Моул оставляла свое поведение без объяснений – а ведь она легко могла выдумать что угодно! – тем невозможнее становилась сама мысль об объяснении. По правде говоря, Ханна почти не думала о мистере Бленкинсопе, разве что о нежеланности его присутствия, на фоне которого ее поведение выглядело еще более отвратительным.

Теперь же Ханна осознала (и ее бросило в жар), что он обращался с ней как с душевнобольной, какой она, по сути, и была, и за исключением того, что заставил ее поесть и попить, в остальном позволил поступать по-своему, то есть довести себя до физического изнеможения, пока наконец вдали не замаячили станция и поезд и спутники не побежали обратно в темноте, скрывшей красоты, которым Ханна так радовалась при свете дня.

Теперь усталость и печаль о том, что у нее слишком мало друзей, навалились разом. Впервые за всю свою карьеру мисс Моул повела себя как неразумное дитя, и рядом не оказалось никого, кто смог бы терпеть ее в таком состоянии и не стал бы думать о ней хуже, так что в настоящий момент именно дружеское участие казалось ей величайшей роскошью, о которой можно только мечтать. Да, были мистер Самсон и Уилфрид, которые, каждый в своей манере, предложили бы ей и сочувствие, и утешение, но мистер Самсон не разбирался в человеческих эмоциях, а Уилфрид был слишком молод, чтобы поверить ему свои тайны. На плечо ни того, ни другого Ханна не могла бы приклонить усталую голову. Положиться, кроме себя самой, было не на кого, но в конце концов и сегодняшнее отчаяние тоже пройдет. Ей хватало опыта, чтобы понимать: ни одно несчастье не длится вечно, если в него не погружаться, а она страстно желала избавиться от мучительного состояния. Ханна сказала себе, что с любыми чувствами к дому и его обитателю покончено, и это замечательно; одной причиной доводить мистера Пилгрима стало меньше, однако тут же появилась другая. Экономке нужно зарабатывать себе на хлеб, а она имела глупость уговаривать мистера Кордера распахнуть двери дома для ее врага! Виновата в этом, конечно, миссис Кордер, которая слышала каждое слово, произнесенное в кабинете, вот только поделать ничего не могла. Было бы трусливо и жестоко не прийти на помощь покойной жене преподобного, к тому же Ханна знала: если что‐то не стоит риска, не стоит за него и держаться, а она была готова и рискнуть, и сражаться до конца.

Она сидела и ждала возвращения Этель, но первым пришел Уилфрид, и Ханна тут же сказала:

– Ты правильно сделал, что подарил мне эту брошь и напомнил, что купидон слеп.

Уилфрид на секунду замешкался, но даже если он, как все домашние, знал о поездке экономки за город с мистером Бленкинсопом, то не стал об этом упоминать.

– Потому что он ранил стрелой Этель? – спросил юноша. – Неужели этот Пилгрим так плох? Наш воскресный обед прошел просто ужасно, Мона Лиза. И зачем вы только уехали?

– Сама себя об этом спрашиваю. Но все содействует ко благу…

– …Любящим Бога [16], – закончил Уилфрид. – А я всегда говорил, что дядя и есть наш бог, и в настоящее время его никто не любит, так что особой надежды нет. Почему он не мог отвести Этель в кабинет и устроить ей выволочку там, не отравляя всем трапезу? Потому что без публики не получил бы такого удовольствия. Я сделал все, что мог. Постарался принять скучающий вид, но дядюшка бубнил и бубнил. О, эти потоки возмущенного красноречия! Интересно, у него хватило запала на вечернюю службу? Я тут же вспомнил, что приглашен в гости на вечерний чай и на ужин, а еще задумался о смене квартиры. Моя бедная дорогая матушка не для того платит три гинеи в неделю, чтобы сыну трепали нервы. Мне нужны милая хозяйка, уютная обстановка и покой, чтобы я мог продолжать учебу.

– Тебе стоит обратиться к миссис Гибсон. Возможно, в ближайшее время у нее освободится несколько комнат.

– Но я не хочу покидать вас, Мона Лиза! Вы являетесь здешним смягчающим обстоятельством.

– Я не могу смягчать обстоятельства до бесконечности.

– А, так вы тоже хотите переехать! Вот если бы вы открыли собственный пансион…

– Я думала об этом, но у меня нет денег, и мне сказали, что я слишком молода. Ты удивлен, не так ли? Но это лишь доказывает мнение некоторых людей обо мне! А теперь они могут добавить, что мне не хватит ума. Нет, я не стану возиться с пансионом. Все, что мне нужно, – маленькая нора, в которую я могла бы забиться, или хорошая сухая пещера; жаль, конечно, что в наши дни людям не разрешается жить в пещерах, правда? Все на свете уже кому‐то принадлежит. Когда я брошу нынешнюю работу, наймусь уборщицей. У меня будет свой дом, пусть даже каморка на чердаке, и никто не станет приставать ко мне с вопросами, пока я способна драить полы. Надо было сменить поприще много лет назад, но, полагаю, мне мешали смехотворные претензии на аристократизм. Иди-ка ты спать. Я жду Этель, и будет нехорошо, если она тебя тут застанет.

Глава 36

Сидя у огня и ожидая прихода Этель, Ханна почувствовала досаду, обнаружив, что острая фаза ее страданий миновала до того, как появилась возможность упасть в кровать и реветь до тех пор, пока не кончатся слезы. Именно это экономка и собиралась сделать, но сначала ее внимание настоятельно потребовалось Рут, затем Роберту Кордеру, потом Уилфриду, и ее ум, войдя в соприкосновение с их проблемами, заставил мысли течь сразу по нескольким руслам, отнимая силы от главного. И прекрасно, сказала себе Ханна. Теперь, когда не нужно было контролировать эмоции, а желание излить их в бурных рыданиях прошло, она могла спокойно проанализировать свои чувства и задаться вопросом, насколько присутствие мистера Бленкинсопа усилило ее боль и возможен ли такой вариант, что, столкнись Ханна с теми же обстоятельствами в одиночку, она отнеслась бы к ним более разумно, со свойственным ей принятием человеческой слабости. Ей следовало попытаться извлечь весь возможный юмор из ситуации, в которой ее бывший возлюбленный предлагал снять ее же дом мистеру Бленкинсопу, но для этого она была недостаточно бессердечна – и недостаточно жестока, чтобы поставить предлагающего сделку в неловкое положение. Его позор стал бы ее позором; чем в худшем свете он представал, тем грандиознее выглядела ее глупость, и Ханна тотчас же начала придумывать мошеннику оправдания. Может, он хотел сдать дом ради мисс Моул и намеревался посылать ей деньги; может, у него наконец проснулась совесть, спавшая десять лет беспробудным сном, и начала его мучить; но, несмотря на все старания Ханны обелить его мотивы, объяснения были неудовлетворительны, и она понимала: скорее всего, он просто устал от этого места, хотел от него избавиться и не видел разницы между проживанием в коттедже даром и получением дохода от сдачи его в аренду. Был шанс (и Ханна неосмотрительно уцепилась за него), что информация мистера Бленкинсопа, полученная окольными путями, исказилась при передаче, но все эти рассуждения не имели смысла. И хотя Ханна излечила мистера Бленкинсопа от желания увидеть ее снова и дала ему пищу для любопытных размышлений, в остальном ее дела обстояли бы не намного хуже, а то и улучшились бы, сумей она отнестись безжалостно к своим воспоминаниям и признать, что человек, которого она безрассудно полюбила как героя, рисковавшего жизнью и тяжело раненного, совсем не стоил ее любви, что у него и вовсе не было романтических представлений о привязанности на всю жизнь, что он, как и многие другие, видел в ней просто молодую женщину, влюбившуюся в солдата, которая предложила ему крышу над головой в тот момент, когда ему просто негде было жить. Он воспринимал ее как часть дома, как мебель и кур, и было ужасно думать, что, вероятно, ни на одной из стадий их общения не считал Ханну чем‐то большим, чем временное и забавное удобство. Если бы за все время у него возникло к мисс Моул хоть какое‐то чувство, появилось хоть какое‐то осознание, что женщина с ее характером не склонна к легкомысленным связям, что она поставила под угрозу свое будущее, стремясь обезопасить его настоящее, он не казнил бы ее годами молчания и не нанес этого последнего оскорбления.

И все же хорошо, что это произошло, думала Ханна. Она была обнажена и обездолена, но больше не пыталась притворяться слепой, она стала сильнее и теперь могла встретиться с мистером Пилгримом. Она могла превратиться в кузину Хильду без прискорбных угрызений совести из-за предательства собственных воспоминаний, а будь у нее немного больше времени, сумела бы настолько отдалить эти обиды, что убедила бы даже себя, будто от них пострадала не она, а ее кузина.

Экспедиция к ее дому явилась странным совпадением, которое, учитывая близость опасности в лице мистера Пилгрима, могло бы убедить некоторых в том, что Господь Бог одобряет принятые людьми законы поведения, а заодно придумывает хитроумные наказания для провинившихся. Но это означало бы приписать Богу ответственность за мистера Пилгрима, как будто Господь нашел в своем плотном графике немного времени, чтобы лично попрекнуть женщину заботой о сломленном войной мужчине, чего сам мистер Пилгрим, занятый проповедями военным, разбившим лагерь неподалеку от коттеджа мисс Моул, делать не собирался; тогда получалось, будто Бог отвечал за совесть мистера Пилгрима, тогда и сейчас, что никак не совпадало с Ханниной концепцией божества. Нет-нет, законы писали сами люди, и, будучи нетерпимы к их нарушению, они же изобретали наказание, а представители общества (в ее случае – в лице мистера Пилгрима, Роберта Кордера и Этель) следили за тем, чтобы наказание исполнялось неукоснительно, и, без сомнения, во всей этой истории больше всего страдал сам Бог, видя, как его создания делают друг друга несчастными. Ханна была убеждена, что Господь относится к ней с бо́льшим терпением и состраданием, чем она сама, что Он скорбит о ее ошибочном выборе мужчины, но знает, что в значительной степени ее любовь, как и любовь Божья, проистекает из милосердия; что в ее поступке Бог видит безрассудство, подражающее подвигам иного рода, недозволенным ее полу. И, наблюдая в мудрой беспомощности за пытками храбрых мужей, Господь, вероятно, с тем же чувством наблюдал и за куда меньшими муками Ханны, настолько ничтожными по сравнению с истинными страданиями, что даже стыдно на них останавливаться.

Утешительно знать, что мы с Богом понимаем друг друга, сказала себе Ханна, цинично усмехнувшись собственной самонадеянности. Но ведь если подумать, то и мистер Пилгрим, наверное, не сомневался в природе Бога и подгонял ее под свои предрассудки точно так же, как и сама мисс Моул; странно, что Бог, у которого столько же характеров, сколько существует бесчисленных мужчин и женщин, которые ищут Его в трудные времена и забывают о Нем в своем счастье, все же обладает силой даровать мир мятущимся душам. И странно, что унылая столовая сейчас казалась Ханне домом. Возрожденный огонь бормотал жизнерадостную чепуху, исправленные дядей Джимом горелки старательно делали свою работу, мраморные часы на камине уютно тикали. Охватившее мисс Моул спокойствие могло быть следствием усталости, но она верила, что это нечто большее. Так или иначе, ей будет легче скоротать время, чтобы перехватить Этель (прежде чем та убежит в свою комнату и начнет, по определению Рут, «грохотать мебелью») и убедить ее согласиться на предложенную отцом сделку.

А тем временем Ханна снова мысленно уподобляла себя маленькому кораблику, который отдыхает после шторма и, пользуясь штилем, приводит себя в порядок, готовясь к следующему злоключению. А оно неизбежно: маленькому одинокому суденышку, отправляющемуся в опасное плавание, стоит приготовиться к тому, что никто не будет обращаться с ним как с большими кораблями, особенно если у него подмочена репутация. Однако, на ходу поменяв метафору, мисс Моул решила, что не собирается быть пресловутой собакой, к которой из-за клеветы пристала дурная слава, и безропотно ждать повешения [17]. Ханне предстояло еще много работы. Существовал определенный комизм в том, что ей не позволят выполнять свои обязанности, если Роберт Кордер узнает о ее прошлом, и, возможно, наступит такое время, когда, оглянувшись назад, преподобный с ужасом припомнит откровения, которыми делился с безнравственной мисс Моул, однако, пока ее не уволили, Ханна собиралась в полной мере насладиться ситуацией и гордилась своими маленькими победами, кульминацией которых в этот день, поначалу казавшийся беспросветно черным, стала просьба Роберта Кордера об услуге, неизбежно повысившая симпатию к нему со стороны экономки.

Ханна подумала, что со временем могла бы полюбить даже мистера Пилгрима, но тут хлопок входной двери выгнал ее в прихожую, где стояла Этель с новым упрямым выражением на лице. Через минуту бесшумно открылась дверь кабинета, но была тут же осторожно закрыта невидимой рукой, пока Ханна спрашивала Этель, ужинала ли та, признавалась, что у самой с пяти часов ни крошки во рту не было, и предлагала заглянуть в кладовую и посмотреть, чем там можно поживиться.

Такого приветствия бедная девушка не ожидала, она готовилась к оскорблениям, поэтому доброта мисс Моул сразила ее до такой степени, что Этель безропотно последовала за ней в кухню.

– Я была в молельне в Хайфилдс, – заявила дочь преподобного с как можно более независимым видом, – а потом пошла к Пэтси Уизерс.

– Но ведь она распространяла о тебе небылицы!

– Вот поэтому я и пошла.

– Хм, – протянула Ханна, – похоже, ты притягиваешь к себе любителей рассказывать сказки. И только посмотри, что сотворили с бараньей ногой, пока меня не было! Просто изуродовали! – Она расчетливо оглядела окорок. – И куда‐то исчезло по меньшей мере полфунта мяса.

– Может, оно и исчезло, но не было съедено.

Экономка взглянула на Этель с одобрением, но та не пыталась пошутить, а просто констатировала факт.

– Кстати, это напомнило мне, – и теперь уже Этель посмотрела на Ханну, – я только что встретила мистера Бленкинсопа.

– Почему напомнило? А, должно быть, вы обсуждали его за обедом. И что делал мистер Бленкинсоп?

– Прогуливался.

– Надо же, я была уверена, что сегодня он уже нагулялся.

– Вы не говорили, что встречаетесь с ним.

– А ты не говорила, что ходишь в церковь мистера Пилгрима. Вряд ли у нас получится что‐то съедобное из этой баранины. Лучше разогрею суп. А мисс Уизерс была рада тебя видеть?

– Она больше обрадовалась, когда я уходила, – сообщила Этель со своим бессознательным юмором. – А мистер Бленкинсоп бродил взад-вперед по другой стороне нашей улицы.

– Господи! Боюсь, я слишком перетянула пружину, и теперь он так и будет ходить, пока не кончится завод. Хороша ли была проповедь, которую прочитал мистер Пилгрим?

– Да, – неохотно ответила Этель, – но это другое.

– Не уловила смысл, – вежливо сказала Ханна, помешивая суп.

– Я имею в виду, что ваше свидание с мистером Бленкинсопом – совсем не то же самое, что посещение службы.

– На то и была надежда, – призналась экономка.

– И я не понимаю, почему я не могу пойти туда, где могу получить… получить то, чего хочу.

– Не слишком и старайся, – пробормотала Ханна мечтательно, потому что думала в этот момент о мистере Бленкинсопе, меряющем шагами улицу. Неужели он решил, что мисс Моул совершит какой‐то отчаянный поступок? Он так и собирается ходить взад-вперед всю ночь? Ей пришло в голову, что самый добрый, мучительный, но вместе с тем и приятный поступок, который она может сейчас совершить, – это выбежать на улицу и заверить Сэмюэла, что все хорошо. Мисс Моул поставила перед Этель тарелку с горячим супом. – Ешь, – велела она. – Я вернусь через минуту.

Мистер Бленкинсоп как раз медленно развернулся, чтобы пойти в ее сторону, когда Ханна выбежала на тротуар и поспешила через дорогу к нему навстречу.

– Все хорошо, все в порядке! – воскликнула она, не зная, смеяться или плакать, и, протянув ему руку, попросила: – Простите меня. Я испортила вам день, я всё испортила, но это было лишь временное помешательство. Теперь я в таком же здравом уме, как раньше.

– Я не мог этого так оставить, – пробормотал мистер Бленкинсоп, крепко держа ее за руку.

– Но сегодня уже слишком поздно получать справку, что я психически здорова.

– Вы не могли бы хоть раз побыть серьезной? – взмолился он.

– Я была серьезна на протяжении нескольких часов. И очень зря. Собственное эго – неподходящий объект для серьезного отношения, мистер Бленкинсоп.

– Но у меня к вам серьезные намерения.

– Этого я и боялась, потому и вышла сказать вам, что в этом нет нужды, и пожелать спокойной ночи.

– Вряд ли моя ночь будет спокойной, – раздраженно буркнул он.

– Все какое‐то разнообразие, не так ли? – заметила Ханна и, пожав на прощание ему руку и высвободив свою с некоторым усилием, вернулась в дом.

Этель, сидя над тарелкой супа, выпучила глаза:

– Куда вы ходили, мисс Моул?

– Отпустила полисмена Икс с дежурства. Бедняге давно пора ужинать, я и сама проголодалась. А разве мисс Уизерс не предложила тебе поесть?

– Предложила. Но я отказалась. Конечно, я бы не стала у нее есть! Зачем она вообще вмешивается?

– Зачем вообще люди вмешиваются в чужие дела? Если бы все просто жили и давали жить другим, мы были бы намного счастливее.

Этель заерзала на стуле.

– Я знаю, на что вы намекаете, но никто не хочет причинить вам вреда, мисс Моул.

– Они и не смогут.

– Но мы должны поступать правильно.

– Уверена, что мисс Уизерс употребила именно эти слова.

– Но это другое! Я не сделала ничего такого, чего следовало стыдиться! Мое поведение неправильно только потому, что раздражает отца.

– Верно, – согласилась Ханна, – но что об этом думает мистер Пилгрим?

– Он говорит, что мое присутствие ему помогает.

– Значит, ты пытаешься помочь ему, а мисс Уизерс пытается помочь твоему отцу.

– Нет! Пэтси хочет заставить его думать, будто нам с Рут нужна женская забота. Она сказала, что испытывает к нам родительские чувства, мисс Моул, и хотела бы стать нам матерью. А я ответила, что вы делаете для нас все возможное и никто другой нам не нужен.

– Очень мило с твоей стороны, – отметила Ханна, – к тому же ты попала Пэтси не в бровь, а в глаз.

– Это меня и беспокоит, – вздохнула Этель. – Помимо всего прочего. Вы так добры, мисс Моул, и так бескорыстны, но мистер Пилгрим не верит, что у вас может быть кузина, с которой вы похожи как две капли воды. И мы должны думать о Рут.

– О Рут! – воскликнула Ханна, но прикусила язык, чтобы послушать, что скажет Этель.

– Мистер Пилгрим говорит, что тогда вы с кузиной должны быть близнецами.

– Пожалуй, мы и есть близнецы, но только по духу. Бедный мистер Пилгрим! Бедная мисс Уизерс! До чего же некоторые беспокоятся о благополучии других! А я беспокоюсь только о вас с Рут, и этого довольно, чтобы вызвать подозрения, но клянусь: никаких задних мыслей у меня нет. Послушай. Если мистер Пилгрим нашел в тебе такую хорошую помощницу, пусть открыто заходит к тебе домой в любое время, когда ему понадобится помощь.

– Но отцу он не нравится!

– Со временем мистер Кордер привыкнет, – обнадежила Ханна, – но этого никогда не случится, если ты сменишь приход. И знаешь, по отношению к отцу это не слишком справедливо. Ой, вот только не надо плакать! Чего ты ревешь? – прикрикнула она и тут же пожалела о своей резкости, сраженная неверием Этель в себя, ее беспомощностью и жалкой готовностью признаться в таком, услышав ответ:

– А с того, что мистер Пилгрим может и не прийти!

– Да придет он, куда денется, – отмахнулась экономка. – Хотя бы для того, чтобы еще раз взглянуть на меня! Он не рассказал тебе, почему я так ему любопытна?

– Нет, он сказал, что подобное не для моих ушей.

– Ну тогда будь уверена, он обязательно все тебе расскажет, – приободрила ее мисс Моул.

Глава 37

Нужно было посоветовать мистеру Бленкинсопу отказаться от мысли снять ее коттедж. Это проклятое место, в котором никто не обретет счастья. Ей следовало предупредить его и попросить подумать еще раз, прежде чем действовать, привести в пример себя и предупредить, что мир ополчится против Сэмюэла и будет чинить всяческие препятствия, а у мира есть отвратительные способы заставить прочувствовать все свое неудовольствие. Но Ханна, которую Этель назвала бескорыстной, думала только о своем несчастье и забыла предупредить своего «собрата по греху» об опасностях и разочарованиях, которые особенно горьки, когда настигают незаконных любовников, а надоевшие узы, держащиеся лишь на благородстве одной из сторон, быстро превращаются в удавку. Разумеется, мистер Бленкинсоп ответил бы, что это не ее забота; так и сама Ханна ответила бы любому другу, который попытался бы вмешаться в ее личные дела. Мистер Бленкинсоп наверняка предпочтет сам о себе позаботиться; в конце концов, ему столько же лет, сколько Ханне, о чем он не преминул ей сообщить. Странно, конечно, что он решил поделиться с ней такими сведениями, но по неизвестной причине многие люди поверяли мисс Моул свои маленькие тайны, и так было всегда. Рут, Этель, Роберт Кордер – все они ей доверились, и Ханна не удивилась бы, если бы и мистер Пилгрим обратился к ней за советом, как ему лучше разобраться с обязательствами по отношению к ней же. Нет, это ее нисколько бы не удивило, да и вообще ничто не удивило бы после причудливых событий дня, хотя ей с трудом верилось, что всего несколько часов назад она стояла на дорожке, ведущей к собственному дому, и смотрела на печные трубы.

Ханна лежала в постели, и покой, который она ощутила в столовой, давно ее покинул: его вытеснили картины прошлого. Она видела коттедж таким, каким тот был, когда она спасла его от продажи в числе прочего имущества отца: четырехкомнатный домик, выкрашенный в бледно-розовый цвет, с темными пятнами от капели с крыши, с клумбами под окнами, где были посажены настоящие сортовые цветы, пусть и заросшие сорняками, с белеными стволами яблонь в жесткой траве сада. Тогда она была молодой девчонкой, воспротивившейся совету старших не обременять себя имуществом, которым сама не будет пользоваться. Мисс Моул все‐таки оставила коттедж и сдала его молодому работнику с фермы, который успел в него заселиться, а потом ушел на войну и не вернулся. Она старалась не вспоминать дом в тот период, когда подготовила его для своего солдата: с прополотыми клумбами, свежими обоями в комнатах, чистенько отмытыми наружными стенами без единого пятнышка и густым синим дымом, который вился над трубой как личный штандарт, возвещающий о ее счастье, – но, как ни старалась, Ханна не могла прогнать эти мысли. Она вспомнила, каким грубым стал казаться оттенок стен на фоне пенного нежно-розового цветения яблонь, как все цвета – и сочная зелень травы, и бледное марево полураспустившихся молодых листочков и мягких кисточек лиственниц за домом, и красно-коричневое оперение кур – казались ей ярче, нежнее и чудеснее всех цветов, виденных ею прежде, и вспомнила все нелепые красивые слова, которые говорила всему вокруг и которых никогда никому не повторяла.

Собственное молчание служило для нее утешением теперь, когда она беспокойно ворочалась в постели. Она отдала своему солдату всё, кроме своих нежных и глупых, самых потаенных мыслей, удержалась от откровения благодаря инстинктивному чувству, в котором сама себе не отдавала отчета, но теперь благодарила за него Бога. Но тут же снова нашла оправдание бывшему избраннику. Мисс Моул никогда не отличалась сентиментальностью и не выказывала чувствительности; она была весела, практична и энергична, и когда пришло время расстаться, ушла, простившись легко, притворившись в своей гордыне, будто разделяет его представление об их отношениях. В итоге он не понял, что ей может быть больно и обидно; вот именно: он просто не понял.

Ханна надавила пальцами на глаза, и картины прошлого, словно по волшебству, исчезли, оставив лишь черный экран, переливающийся всполохами золотого, синего и багрового, но они быстро погасли, и снова возник пронизанный солнцем сад, где миссис Риддинг развешивала белье на веревке, натянутой между двумя яблонями. Ханна увидела ее совсем близко, с солнечным нимбом вокруг белокурой головки, с поднятыми руками и бельевой прищепкой во рту, а малыш ползал рядом по траве, неуклюже хватая пальчиками маргаритки, тянул их к себе, обрывая цветки, и Ханна вслух воскликнула:

– Нет, нет! – разорвав тесную тишину спальни.

Им нельзя жить в ее коттедже. Это будет плохо и для них, и, по непонятным причинам, для нее. Они должны подыскать себе другое жилье, но когда Ханна попыталась представить пару в других местах, сердце у нее точно так же замирало.

– Что все это значит? – спросила она, садясь в постели. Прислонившись к подушкам, мисс Моул долго смотрела в окно, и между ней и тропинкой у коттеджа, на которой она стояла днем, не было ничего, кроме воздуха, деревьев и холмов, и когда Ханна снова легла, то сделала это осторожно, как будто любой шум, любое быстрое движение могли привести в действие и воплотить в реальность чувство, в котором она себя заподозрила и которому следовало умереть. Ханне хватает забот и без этой новой, нелепой, безнадежной боли, но ту, по крайней мере, еще не поздно остановить, и она это сделает. Мисс Моул лежала не шевелясь, исполнившись решимости, и вдруг, сама того не замечая, начала тихонько смеяться, прижав одеяло ко рту. Мистер Бленкинсоп всегда ее смешил, и сейчас она посмеется всласть, даже если это будет в последний раз. Странно полюбить человека за то, что он заставляет тебя смеяться, даже не имея такого намерения. Или это смех рождается из любви, а любовь – из убеждения, что Сэмюэлу можно доверять до скончания времен? Этого Ханна не знала, однако ее смех затих, а подозрение стало реальностью, но больше не причиняло боли.

– Блаженнее давать, чем получать, – произнесла она вслух и с сомнением приподняла брови над сомкнутыми веками, а уголки рта поползли вниз, поскольку раньше она уже пробовала давать, ничего не получая взамен. – Наверное, это зависит от того, кому давать, – решила она, после чего удивительно быстро уснула, при этом, что еще удивительнее, чувствуя себя абсолютно счастливой.

Но счастье, пришедшее ночью, когда возможно всё, и доброе, и злое, труднее поддерживать холодным зимним утром. И хотя Ханна проснулась с осознанием того, что ее усыпило нечто хорошее, навеяв ей полные смутного блаженства сны, она встала в суровом расположении духа и, накручивая волосы перед зеркалом, с презрением оглядела свое лицо, удручающе желтоватое в свете газового рожка. Этот взгляд хорошо отразил мнение мисс Моул о себе и понимание, какой она видится другим людям, и в течение следующих нескольких дней она хваталась за работу с таким рвением, которое совершенно не походило на неторопливую манеру, с какой экономка обычно выполняла свои обязанности, ни от чего не уклоняясь, но и не пытаясь впечатлить домочадцев превосходящей энергией и способностями. Теперь же Ханна стирала и гладила шторы, вытирала пыль с книг, перетряхнула все шкафы, к которым никто благополучно не прикасался месяцами, произвела ревизию постельного белья, достала швейную машинку – инструмент, который ненавидела всей душой, – и сделала столовую непригодной для пребывания домашних, разрывая пополам простыни, складывая их краями к середине и наскоро сострачивая.

Сидя в кресле, вне досягаемости белых волн полотна, Рут неодобрительно наблюдала за происходящим.

– Не нравится мне все это, – заявила она.

– Думаешь, мне нравится? – отозвалась Ханна. – Если есть на свете то, чего я терпеть не могу, так это противная маленькая иголка, скачущая по кромке ткани как одноногий калека, участвующий в забеге. Ненавижу заставлять его скакать быстрее, но и еле плестись тоже не могу позволить, и нитки на шпульке вечно заканчиваются раньше, чем я дойду до конца строчки, к тому же меня раздражает этот стрекочущий звук, и я втайне надеюсь, что все вы намучаетесь, лежа на грубых швах, поскольку я не особо забочусь о том, чтобы сделать их плоскими.

– Ну, полагаю, долго эти простыни не продержатся.

– Да, ничто не служит вечно. Именно поэтому я их перешиваю.

– То есть чтобы они дольше не изнашивались?

Ханна перестала крутить ручку и дала одноногому бегуну немного передохнуть.

– Именно. – Ее так и подмывало сказать, что, занимаясь починкой простыней, она пытается выплеснуть эмоции, но для Рут такой ответ не подходил; к тому же Ханна знала, что зачастую девочка задает вопросы не для того, чтобы получить информацию. Тем не менее информацию мисс Моул предоставила: – Когда простыни изнашиваются посередине, рачительная хозяйка расставляет их, чтобы изношенные места оказались с краев. Некрасиво, иногда неудобно, зато экономично.

– Но ни шкафы, ни книги не истерлись посередине.

– Большинство книг истрепалось полностью, – возразила Ханна, посмеиваясь. – Я хорошо их рассмотрела. Вытирать пыль с книг – это меньшее из зол, как и готовка. Всегда можно прерваться и взять передышку.

– И по-моему, – гнула свое Рут, – вы или сильно о чем‐то тревожитесь, или, – и у нее дрогнул голос, – спешно пытаетесь напоследок привести дела в порядок. Это как написать завещание и выплатить долги перед смертью. Но вы ведь не собираетесь умирать, нет?

– Я скажу тебе, с чем это связано, – ответила Ханна, испытав облегчение от честного признания. – Просто у меня дурной характер.

– О, значит, вы не беспокоитесь? Не беспокоитесь об Этель?

– Об Этель? С чего бы?

– Ну, вы, видимо, были так заняты домашними делами, что даже не заметили ее невероятной любезности в последние несколько дней. И это после ссоры с отцом! Я ожидала, что сестра будет вести себя ужасно.

– Должно быть, ссора пошла ей на пользу, – предположила Ханна.

– Я бы предпочла, чтобы Этель не вела себя так мило, а вы не были заняты всякими бессмысленными делами. Боюсь, из-за них вы пропустите нечто по-настоящему важное.

– Даже если и так, ты‐то ничего не пропустишь. Не стоит суетиться. Зато я скажу тебе, чем мы займемся завтра. Мы отправимся на прогулку.

– Но весна еще не наступила!

– Тогда я пойду одна.

– Нет, я не это имела в виду. Тут ведь не как со шкафами и книгами, правда?

– Не вижу никакого сходства, – заявила Ханна, снова начиная крутить рукоятку швейной машинки. Однако девочка верно угадала причину: надо сходить погулять, пока это возможно, а если к весне они с Рут все еще будут жить в одном доме, что ж, значит, их ждет еще одна прогулка.

Этель любезно согласилась присмотреть за домом и Дорис, и в глазах девушки ни на секунду не мелькнула ревность, что мисс Моул и Рут уходят, рассовав по карманам бутерброды, и едва ли вернутся до наступления темноты; Этель больше не беспокоило моральное благополучие младшей сестры, и Ханна с Рут безмолвно пришли к общему выводу, что их отсутствие устраивает старшую дочь преподобного.

Это было несправедливо по отношению к Этель, которая сама искала утешения и всячески старалась понравиться мисс Моул, предпочитая ее (несмотря на темное прошлое) в качестве экономки, а не Пэтси Уизерс в качестве мачехи. Однако Этель, как и остальные, не знала, что именно этот день мистер Пилгрим выбрал, чтобы подольститься к ее отцу, повинуясь инстинкту, который толкал молодого проповедника разделить часть скандала с былой возлюбленной ради упрочения новых уз.

Не подозревая об оставшейся позади опасности, Рут и Ханна поежились, выйдя на улицу, хотя, если бы на деревьях были набухшие почки, можно было бы подумать, что на дворе апрель. Воздух казался по-весеннему мягким, и в этот день обязательно должно было случиться что‐то восхитительное – как и произошло, когда вместо того, чтобы пойти через Альберт-сквер и добраться до моста через Грин, Ханна нырнула в узкий извилистый переулок с таинственно-неухоженными садами с одной стороны и задними фасадами домов с другой. Следуя его поворотам, они спустились к площади, где на ступенях георгианских домов играли чумазые дети, а когда миновали площадь и еще одну узкую улочку, то оказались на дороге, идущей параллельно докам. Этих мест Рут, всю жизнь проведшая в Верхнем Рэдстоу, никогда прежде не видела; девочка ни разу не переходила над доками по знакомым Ханне пешеходным мостикам, которые человеку с авантюрным воображением показались бы не шире пиратской доски для наказаний, с перилами только с одной стороны.

– Плохие места для прогулок темной ночью, – торжественно заявила Ханна.

– И очень волнующие, – одобрительно кивнула Рут.

Им потребовалось некоторое время, чтобы пересечь доки и оказаться в другом графстве, где повсюду были корабли: огромные, пришвартованные вдоль складов под погрузку или разгрузку; парусники, которые тянули буксиры и выглядели, по словам Ханны, как печальные вдовы, когда, лишенные парусов, пытались сохранить жалкое достоинство, следуя с голыми мачтами и реями за суетящимися, точно гробовщики перед похоронами, буксирами. Земснаряды с бесконечными цепочками ведер выбирали речной ил, по воде сновали весельные лодки, кричали люди, с лязгом открывались и закрывались затворы. Небо голубело и казалось еще голубее под белыми росчерками чаек, а высоко справа тянулся нитью подвесной мост, и пересекающие его повозки напоминали игрушки лилипутов.

– Мы могли бы провести здесь весь день.

– Могли бы, но не станем этого делать. Нам нужно прогуляться…

– Ох, не говорите так, будто это наш единственный шанс!

– …Ради здоровья, – закончила фразу Ханна. – Сначала дослушай, потом говори.

И прогулка состоялась. Они пошли вверх по холму, пока не поднялись до уровня моста, а потом приятная, окаймленная лесом дорога, которая спускалась к реке, привела их через поля и рощицы к Монашескому пруду, где в воде отражались красные стволы елей. Там, довольно поздно, они пообедали, как будто в сгустившихся сумерках, хотя круглый клочок неба над головой, заключенный верхушками елей в зеленую рамку, был таким же бледно-голубым, как и его отражение в пруду. Бросив в воду оставшиеся от трапезы крошки для вековых карпов, которые, по слухам, обитали в глубине, они развернулись и медленно направились к дому. По дороге обе почти не разговаривали, но были счастливы в обществе друг друга. Они прошли по сверкающему блестками изморози мосту и далеко внизу с одной стороны увидели доки, тоже усыпанные блестками, а с другой – темную реку.

– Это был чудесный день, – вздохнула Рут, когда они уже стояли у дверей дома на Бересфорд-роуд, но когда Ханна с девочкой вошли в столовую и обнаружили там плачущую у камина Этель, стало понятно, что для той день выдался не из приятных.

Глава 38

Ханне повезло, что Роберт Кордер узнал ее историю от мистера Пилгрима. Расскажи ее кто‐то другой, преподобный насторожился бы, но, выслушав ее в изложении мистера Пилгрима, которого не любил, который испортил вечеринку у миссис Спенсер-Смит, переманил Этель в свою церковь и постоянно создавал проблемы, чего Роберт Кордер опасался больше всего на свете (вдобавок проблемы эти, как подсказывала интуиция, были попросту неприличны), он отнесся к ней с куда бо́льшим недоверием. Мистер Кордер был не из тех, кто позволил бы мистеру Пилгриму думать, будто тот способен предоставить сведения, неизвестные ведущему нонконформистскому священнику Рэдстоу, и воспринял бы появление неожиданного гостя как оскорбление своей семьи и собственной проницательности, если бы тщеславие не заверило преподобного, что у мистера Пилгрима есть мирские и личные, даже сентиментального свойства, причины для исполнения того, что гость назвал «неприятным долгом», хотя его визит мог в равной степени служить лишь средством установить дружеские отношения с отцом Этель. Роберт Кордер никогда до конца не доверял мисс Моул и, с грозным видом слушая мистера Пилгрима, припоминал все свои сомнения и подозрения на ее счет, о которых в последнее время позабыл, привыкнув полагаться на экономку. Однако в настоящий момент главным побуждением преподобного было желание как можно сильнее отличаться от мистера Пилгрима, и он прочитал гостю небольшую лекцию о терпимости, великодушии, милосердии по отношению к женщинам и христианском долге принимать раскаявшихся грешников, которая ни в чем не уступала его лучшим проповедям. Преподобный не стал связывать себя верой в невиновность мисс Моул: для этого он был слишком хитер и к тому же предпочитал преподносить себя как человека, у которого теория не расходится с практикой. Но если бы у мистера Пилгрима имелся хвост, гость уходил бы поджав его между ног, вот потому‐то Этель и плакала в одиночестве.

– И что теперь случилось? – воскликнула Рут. – Вечно одно и то же! Словно в нашей семье не может произойти ничего хорошего, чтобы следом не случилась какая‐нибудь гадость. Это из-за того, что мы с Моули гуляли вдвоем?

– Меня не волнует, чем вы занимаетесь с мисс Моул! – еще громче зарыдала Этель. – Лучше бы она вообще здесь не появлялась!

– Ах ты гадина! – злобно процедила Рут. – Да если бы не она, я бы здесь вообще не осталась, представь себе! Я бы упросила дядю Джима забрать меня к себе, и он бы согласился! Но вы ведь нас не бросите, мисс Моул? Не слушайте сестрицу! Она так не думает. И скоро опять пожалеет о том, что совершенно не умеет владеть собой.

– Тихо! – рявкнула Ханна. – Ну почему, ради всего святого, вы не можете быть добрее друг к другу? Говорю вам, и постарайтесь запомнить, что отсутствие доброты – худший из грехов. Да, – подчеркнул она, глядя на Этель, – худший из всех.

– Я не обижаю Рут, – угрюмо проворчала та.

– Зато ты нагрубила мисс Моул и вынудила меня к ответной грубости. Что тебе сделала Моули?

– Это знание не для детских ушей, – буркнула Этель.

– Тогда я не верю, что ты сама что‐то знаешь!

– Во всяком случае, я знаю больше… – Испугавшись, девушка закусила губу, но дерзость и расстройство заставили ее, безрассудно отмахнувшись от последствий, все же произнести сдавленным голосом: – Я знаю больше, чем мистер Бленкинсоп. – И она покосилась на экономку, втянув голову в плечи, будто опасалась удара.

Но Ханна лишь хлопнула по столу, привлекая внимание к себе (как будто оно и так не принадлежало ей), к своему бледному лицу и потемневшим глазам, и бормотание Рут, негромко переспросившей: «Мистер Бленкинсоп?», прозвучало в ушах у всех как окончательная наглость. Под глазами у мисс Моул уже несколько дней не сходили темные круги, а сейчас на побледневшем лице они и вовсе казались синяками, и сестры, уставившись на экономку как на фурию, ожидали гневного всплеска и обличительной проповеди, но вместо этого услышали слова, произнесенные тихим, усталым и ласковым голосом:

– Вы обе дурно воспитаны, у вас совершенно отсутствуют манеры. Что с вами будет? Нельзя прожить жизнь, вечно кусаясь и царапаясь. – Потом печаль исчезла, и мисс Моул продолжила своим обычным тоном: – Я не льщу себе мыслью, что мои манеры безупречны, хотя должны бы, потому что, когда я училась в школе в… в общем, когда я училась в школе, я смотрела на девиз на стене и думала: «Какая глупость!», однако запомнила его наизусть. И это лишь показывает, что в школе, да и где бы то ни было, есть люди, которые знают больше вас. В этой комнате такой человек я, поэтому процитирую вам девиз: «Манеры – не пустяк, а плод благородной души и честного ума» [18]. Да, – решительно повторила она, – благородной души и честного ума. Что касается вас двоих, вы больше всего напоминаете мне пару обезьян в клетке.

– Ой, Моули, где ваши манеры! – шутливо упрекнула ее Рут, готовая рассмеяться от облегчения, что удалось избежать чего‐то худшего, но безропотно повиновалась, когда экономка указала ей глазами на дверь.

Этель тем временем жалобно простонала в свое оправдание:

– Я так несчастна!

Ханна сдержала нетерпеливый жест. Она знала, что девичьи любовные страдания могут быть такими же мучительными, как страдания женщины, а то и горше, но для девушки двери все еще открыты, и у нее остается время побродить вокруг и найти то, чего она хочет, в то время как для женщины двери захлопнулись намертво и что‐то найти она могла только внутри, причем чаще всего не то, чего хотела, а что могла получить.

– Почему ты несчастна? – мягко спросила Ханна, и Этель воскликнула:

– О, мисс Моул, приходил мистер Пилгрим, и отец разъярился на него – из-за вас!

– Откуда ты знаешь, что из-за меня?

– Потому что… я после этого видела мистера Пилгрима, и он мне сам рассказал.

– Что ж, очень любезно с твоей стороны сообщить мне новости, – произнесла экономка и вышла из столовой под протестующие вопли Этель, что гнев отца не изменит ее поведения.

В прихожей Ханна энергично потерла щеки и поморгала, чтобы избавиться от ощущения жжения под веками. Ее болезненный, воспаленный гнев, которого не облегчили бы никакие возмущенные речи, сменился живой и почти веселой злостью. Мисс Моул постучала в кабинет и явила свое лицо мистеру Кордеру, который тут же решил, что оно совершенно не подходит для его экономки.

Преподобный кипел благородным презрением к мистеру Пилгриму, но был настроен уловить любые подозрительные признаки в поведении мисс Моул, а сознание того, что он владеет сведениями, которые могут ей повредить и которые он намеревался пока утаить от нее, придавало ему ощущение власти над противницей, выразившееся в холодной вкрадчивости манер.

– Я могу что‐то для вас сделать? – спросил он. Виноватой экономка не выглядела, но преступники часто бывают бесстыдны.

– Да, можете, – кивнула Ханна. – Я хочу знать, что вам рассказал мистер Пилгрим.

Наглость мисс Моул разозлила мистера Кордера. Он всегда старался уклониться от прямого нападения, и его ощущение власти заметно уменьшилось.

– Это была конфиденциальная беседа, мисс Моул.

– Часть которой в подробностях известна Этель.

– Я не несу за это ответственности. – Преподобному совсем не хотелось повторять слова мистера Пилгрима. Он боялся, что эта женщина, не похожая ни на одну из знакомых мистера Кордера, подтвердит их и принудит его к какому‐нибудь действию, о котором не удастся посоветоваться ни с одним комитетом. Поэтому Роберт Кордер укрылся на высоте своего положения, с которой адресовался и к мистеру Пилгриму. – Думаю, я могу гарантировать, что больше он никому ничего не расскажет. Я считаю его поведение недостойным мужчины, мисс Моул, и даже если бы я не сомневался в правдивости его заявлений, я бы все равно должен был их проигнорировать. Мы все хоть раз так или иначе согрешили.

– О, ну не все, конечно, – вставила Ханна и попыталась изобразить восхищенный взгляд.

– В той или иной степени, – исправился преподобный. – Лично я, например, готов оставить прошлое в прошлом. Я сужу о вас по тому, что знаю сам, мисс Моул. Я не задаю вам вопросов и ничего не хочу от вас слышать.

Пожелай мистер Кордер услышать признания экономки, этот способ был бы самый правильный. Еще немного, и снисходительность хозяина превысила бы меру того, что Ханна могла вынести. Антипатия, которую она к нему испытывала, вернулась с удвоенной силой. Ханна задавалась вопросом, какое влияние на его снисхождение оказало наличие у нее «небольшой собственности», а его нежелание ничего слышать так и подталкивало поступить наперекор. О, она бы дорого дала, чтобы увидеть, как Роберт Кордер барахтается в море смущения от признаний экономки, а ее текущее душевное состояние отчаянно требовало удовлетворения. Мисс Моул подозревала, что бо́льшая часть ее боли просто растворится, если она расскажет преподобному всю правду и при этом уверит, что ей плевать, а кому не нравится, тот может катиться к черту. Да, если бы в разговоре с проповедником она могла употребить это выражение, ей определенно полегчало бы!

Прекрасно, но что дальше? Идти ей некуда, у нее почти не осталось денег, и даже дом миссис Гибсон для нее теперь закрыт. Да и куда бы она ни пошла, придется бросить Рут.

Напряжение немного спало, и Ханна молитвенно сложила руки перед собой.

– Вы так великодушны! – пролепетала она, но часть удовольствия от актерской игры пропала из-за трусливой мысли, что это может оказаться правдой. Впрочем, бояться не стоило: великодушие мистера Кордера испарится в ту же секунду, как ее историю узнают другие люди. – У всех есть семейная гордость, и несправедливо наказывать меня из-за бедной кузины Хильды. Я как дружила с ней, так и буду дружить. Я не боюсь заразиться от нее безнравственностью, как мистер Пилгрим, но увы, я не он, и реформаторский дух во мне полностью отсутствует. Я очень люблю кузину. Наверное, существует причина, по которой беспутные люди часто намного лучше добропорядочных, и Хильда именно такая: непослушная, но хорошая. Ну, или просто я отношусь к ней предвзято, – добавила она с улыбкой.

– Боюсь, я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – нахмурился мистер Кордер.

Брови Ханны поползли на лоб от удивления.

– То есть как не понимаете? А что же тогда поведал вам мистер Пилгрим? Скажите, мистер Кордер. Я должна знать.

Мистер Кордер покраснел до корней волос.

– Мистер Пилгрим говорил о вас, – неохотно признался он.

– Обо мне? Обо мне?! Ага, теперь ясно, – протянула она. – Да, мы с Хильдой очень похожи. Бедный мистер Пилгрим! Какое разочарование для него.

– Почему это должно его разочаровать? – спросил Роберт Кордер с неожиданной проницательностью, заставшей Ханну врасплох.

– Такой уж он человек, не так ли? А вы еще более великодушны, чем я думала.

– Боюсь, даже слишком великодушен, – проворчал преподобный, так как не был уверен, что поступает мудро, разделяя с мисс Моул ее взгляд на ситуацию, и не смог удержаться, чтобы не выразить свои сомнения и беспокойство, добавив: – Сходство, должно быть, поразительное.

– Так и есть, – подтвердила Ханна и с этими словами повернулась, чтобы уйти, но хозяин, как обычно, – дурной знак! – окликнул ее в спину:

– Просто чтобы прояснить ситуацию, мисс Моул…

– А я думала, вы ничего не хотите слышать!

Мистер Кордер снова нахмурился: он не привык, чтобы его же слова использовали против него.

– Ради вашего спокойствия, – сказал он, и загадочная улыбка экономки снова разожгла в нем гнев. – Похоже, ваша кузина жила в частном доме в той части страны, которая хорошо знакома мистеру Пилгриму. Странное совпадение, что у вас обеих есть небольшой загородный дом.

– Никакого совпадения. Она жила в моем коттедже. – Недавнее желание Ханны просветить мистера Кордера как рукой сняло. Это был жестокий спорт, и правила игры требовали рискнуть, но спасти свою жизнь. Мисс Моул получала изысканное удовольствие, наблюдая за финтами противника, и у нее в мозгу, хранящем разрозненные обрывки знаний, мелькали все фехтовальные термины, которые она когда‐либо слышала, эти яркие, хлесткие словечки, оглушающие звоном стали и топотом. У нее перед мистером Кордером было преимущество: она знала, что́ собирается делать; знала, что у противника нет никакого плана действий, и держала преподобного на острие шпаги, но за временным возбуждением ее неизбежно ждал момент, когда придется признаться себе, что, несмотря на внешние приличия, интрига была жалкой и грязной.

Роберт Кордер положил конец ее терзаниям, кивнув с неубежденным видом.

– Спасибо, мисс Моул. Вряд ли мистер Пилгрим еще раз создаст вам проблемы, – добавил он, и Ханна наткнулась на прямой взгляд миссис Кордер. Одобряла ли та ее уловки, Ханна не знала. Спасая младшую из дочерей, мисс Моул поставила старшую в неловкое положение, но будет ли миссис Кордер благосклонна к мистеру Пилгриму в качестве претендента на брак с ее дочерью? И намерен ли сам мистер Пилгрим просить о чести стать мужем Этель? С этой девушкой никогда ничего толком не знаешь. Хватало одного доброго слова, чтобы ее сердечко забилось быстрее; она, вероятно, строила свои надежды на хлипком фундаменте комплиментов, которые так легко срывались с губ мистера Пилгрима, но Ханна утешалась тем, что, если эти двое действительно дороги друг другу, противодействие Роберта Кордера не сможет их разлучить.

Перед сном мисс Моул зашла к Рут, они опять обсудили любимую тему, а именно – куда они поедут, когда у них появятся деньги и возможность путешествовать, и в процессе разговора Ханна почувствовала, что в целом поступила правильно. Каждый имеет право позаботиться в первую очередь о своей душе, и если бы она попыталась помочь сразу обеим хозяйским дочерям, то не помогла бы ни одной. Кроме того, Ханне была дорога странная, эгоистичная привязанность к ней Рут: ради этого стоило солгать. Пусть когда‐нибудь, а то и в ближайшее время Рут услышит об этой лжи, все равно Ханна не могла не воспользоваться шансом, и ей вспомнились слова старухи, которую она знала в детстве: та говорила, что в трудные времена мудрость заключается в том, чтобы жить одним днем. Хотя Ханне сейчас казалось, что даже один день – это больше, чем она в силах вынести.

Глава 39

У Рут был прекрасный день, правда подпорченный нервным срывом Этель, но исправленный впоследствии разговорами с мисс Моул о путешествиях, которые им предстояло совершить, а назавтра Уилфрид приготовил для младшей кузины сюрприз. Ханне он сообщил об этом заранее в расплывчатой формулировке, призванной защитить экономку в случае неприятностей, и за обедом небрежно упомянул, что они с Рут сегодня днем отправятся на небольшую экскурсию. На возможные вопросы Уилфрид подготовил ответ, что они хотят осмотреть некоторые общественные здания Рэдстоу, но в отсутствие Говарда отец семейства имел обыкновение пропускать мимо ушей замечания племянника, если не было повода к ним придраться, поэтому ничего не сказал, а озабоченность Этель собственными проблемами сделала ее равнодушной к чужим делам.

Изменчивый характер взглядов Роберта Кордера делал подобные меры предосторожности необходимыми. За всю свою жизнь преподобный ни разу не был в театре. Он был приучен не доверять всему, связанному со сценой, и хотя со временем (во многом благодаря мнениям видных коллег-священнослужителей) его взгляды стали шире, он оставался в стороне от подобных развлечений. Таким образом мистер Кордер избегал неловкого момента выбора, не представляя, какие пьесы подойдут ему для просмотра, а заодно и не рисковал совершить досадную ошибку. Этель также держалась подальше от театра ради своих девочек из клуба, которые легко могли сбиться с пути в сомнительных вертепах, поэтому, кроме пасторалей в Зоологическом саду, других постановок сестры не видели. Спенсер-Смиты всегда ходили на пантомимы в городском театре, и если бы они пригласили Рут, отец, конечно же, ее отпустил бы, но совсем другое дело, когда свою юную кузину в театр повел Уилфрид, и девочка волновалась не только в предвкушении долгожданного события, но и потому, что ради Уилфрида и бельэтажа собиралась надеть новое плисовое платье, и теперь гадала, как бы ей незаметно проскочить в прихожую и успеть накинуть пальто, пока Этель не заметила ее наряд.

Все это благополучно удалось провернуть, пока старшая сестра, закрывшись у себя в спальне, гремела ящиками и дверцами шкафа – но на этот раз потому, как надеялась Ханна, что сама собиралась на свидание. У мисс Моул больше не было сил выносить сводящие с ума допросы, в ходе которых с обвиняемым советовались по поводу обвинения. Ее разум притупился от усталости, требующей уединения, и когда Этель заглянула сообщить, что уходит и к чаю ее не будет, Ханна сказала Дорис, что у нее разболелась голова, и попросила не беспокоить, а сама медленно пошла наверх, чувствуя себя старой и всеми покинутой, хотя сбылось ее желание побыть в одиночестве.

Однако мисс Моул не собиралась потворствовать редкому приступу жалости к себе. Она провалилась в дневной сон, который у измученного человека бывает глубже ночного; ее утянуло в забвение, как каплю в воронку воды, и это погружение обещало покой, который наступил прежде, чем она извелась ожиданием.

От непривычного ощущения безвременья и полного отсутствия забот Ханна пробудилась с глухо колотящимся сердцем, и ей пришлось совершить почти физическое усилие, чтобы вспомнить, где она находится. Темнота наполняла спальню, а шум, который на грани сна и яви показался экономке топотом конских копыт на лестнице, превратился в тяжелые торопливые шаги. Дверь распахнулась, и раздался голос Этель, зовущей мисс Моул. Пожар в доме или в театре, Рут сбила машина, несчастный случай с мистером Кордером или мистером Пилгримом – все эти возможности мгновенно пронеслись в голове Ханны, когда она спускала ноги на пол, чувствуя в темноте присутствие Этель. И не успела экономка зажечь газ, как девушка сообщила задыхающимся голосом, возвещающим катастрофу:

– Я была у миссис Спенсер-Смит!

Спичечный коробок выскользнул из пальцев Ханны, и пока она нащупывала его в темноте, у нее резко заныли от испуга ноги, и она сердито пробормотала:

– Я уж думала, кто‐то умер.

– Хуже! – пронзительно вскрикнула Этель.

Ханна зажгла свет и, глядя на девушку, подумала, что, наверное, то же выражение видел у нее самой мистер Бленкинсоп десять дней назад, потому что у сильных эмоций есть собственное лицо, и чувства, овладевшие Этель, стерли индивидуальность ее черт; сейчас ее с равным успехом можно было бы принять как за Ханну Моул (или любую другую женщину, пребывающую в остром душевном расстройстве), так и за Этель Кордер, компетентную руководительницу клуба для девушек. Неудивительно, что мистер Бленкинсоп метался взад-вперед по улице, вспоминая лицо спутницы; неудивительно, что он не рискнул продолжить дальнейшее общение с женщиной, которая могла так выглядеть; но, в отличие от Сэмюэла, у которого не было никаких обязанностей по отношению к ней, у Ханны по отношению к Этель они были, а поскольку экономка временно утратила дар речи, слова Этель, ощутившей поддержку, полились неудержимым потоком.

Она посетила миссис Спенсер-Смит в поисках утешения и совета. К кому еще она могла обратиться? Матери у нее нет, отец злится, а мисс Моул, которой она рассказала эту историю, и была причиной доброй половины неприятностей девушки, но миссис Спенсер-Смит, которая должна была по-матерински утешить бедняжку, разрушила остатки ее счастья.

– Она была так жестока со мной, мисс Моул, – жаловалась Этель со слезами на глазах, – так холодна и надменна. Она сказала, что отец совершенно прав, что ей самой не нравится мистер Пилгрим. Она сказала… но это не может быть правдой! Если это правда, я умру!

– Ну, не умрешь, конечно, – успокоила ее Ханна.

– Но захочу умереть!

– Боюсь, в практическом смысле нет никакой разницы. Люди умирают и становятся добычей червей, но не от любви.

– Ох, мисс Моул, что вы можете об этом знать? – Этель зарыдала с новой силой. – И я бы умерла не от любви! А от стыда. За то, что любила такого человека.

– И даже от этого ты не умрешь, – еле слышно сказала мисс Моул.

– Меня не волнует, что́ он сделал. Я могла бы простить что угодно, но только не ложь, не ложь! Я не могу любить того, кто мне лжет.

– Тогда у тебя будет крайне ограниченный выбор женихов, – сухо заметила Ханна. – Но мне кажется, главный вопрос в том, любит ли он тебя.

– Конечно, любит! – Прервавшийся было поток слез Этель возобновился.

– Он так и сказал? Этими самыми словами? Он сделал тебе предложение? Никакой ошибки нет?

– Да, – призналась Этель, опустив голову, – вчера. Но я знала и раньше.

– Тогда какого черта ты рыдала вечером, когда мы с Рут вернулась с прогулки? Ты должна была прыгать от радости, девочка!

– Но пришел отец и наговорил о мистере Пилгриме ужасных вещей, и миссис Спенсер-Смит уверяет, что он нехороший человек. По ее словам, он распространяет о вас небылицы, поскольку боится, что вы сами расскажете о нем. Что вы что‐то о нем знаете. Но вы ведь не знаете, правда, мисс Моул? Вы говорили, что никогда не видели его до вечеринки у Спенсер-Смитов, – это он мне так сказал, но кому мне верить?

Ханна сидела на кровати, глядя на свои сложенные руки, и несколько минут ее больше занимали мысли о Лилии, чем об Этель или о себе.

– Значит, ты рассказала миссис Спенсер-Смит все, что обо мне слышала?

– Да. Я не хотела, но так вышло.

– Еще бы! – кивнула Ханна и улыбнулась, представив себе ужас Лилии: та наверняка немедленно поверила в виновность кузины и так же мгновенно среагировала, чтобы защитить собственную репутацию при помощи намеков на маленькие тайны мистера Пилгрима.

– Только, мисс Моул, не лгите, чтобы меня утешить, – взмолилась Этель.

Ханна уже приняла решение, и эти смелые слова облагородили задачу, которую она перед собой поставила. И хотя мисс Моул сомневалась, что мистер Пилгрим достоин девушки, которая их произнесла, она не собиралась поддаваться сомнениям.

– Ты можешь продолжать любить его, – сказала она. – Он не солгал тебе – во всяком случае, в том, что касается меня, – и вряд ли хоть раз совершал то, что назвал бы грехом. Вот что случилось на самом деле. Видишь ли, мистер Пилгрим затаил на меня обиду. Однажды я захлопнула дверь у него перед носом (и сделала бы это снова); хуже того: я над ним посмеялась. Он не может мне этого простить, но если он тебя любит, то в его интересах позаботиться о тебе и избавиться от меня. Он не хочет, чтобы я причинила тебе вред, и я его не виню. Я никого не виню. Какая в этом польза?

– Значит, не было никакой кузины Хильды? – робко спросила Этель, желая удостовериться в совершенстве мистера Пилгрима, прежде чем уступить своей радости.

– Не во плоти, – пояснила Ханна, – хотя во всех остальных смыслах она существовала. Но теперь она исчезла, и ее дела последуют за ней. Зло, которое творят мужчины… – Она замолчала и через мгновение тихо добавила для себя одной: – Впрочем, это не было злом.

Мисс Моул не смотрела на Этель, но чувствовала на себе ее завороженный взгляд, как на новый вид человека: женщину, которая казалась хорошей, всегда приходила на помощь, когда в ней нуждались, и тем не менее призналась в бесчестии без извинений и оправданий.

– Я должна сказать отцу, – с трудом выдавила Этель.

Ханна резко подняла голову.

– Не вижу в этом необходимости, – возразила она, подумав о Рут, которая сейчас смеялась над пантомимой и гордилась обществом Уилфрида.

– Но разве вы не понимаете, я должна. Это только справедливо по отношению к мистеру Пилгриму и ко мне. Миссис Спенсер-Смит будет говорить о нем всякое. Это может его погубить!

– Тогда скажи, – устало предложила Ханна.

– Мне очень жаль, мисс Моул, правда. Понимаю, это кажется подлым, и вы всегда мне нравились, но вы же видите, вы видите?

Наиболее отчетливо Ханна видела себя – бездомной и в обносках, и ее поразило, что Этель не различает эту жалкую потрепанную фигуру так же ясно, как сама экономка, но она сказала:

– Да, вижу. Не говори ему, пока Рут не отправится спать. И сестре ничего не говори. Я уложу ее пораньше, а сама уйду на время. Тебе, наверное, будет неудобно знать, что я нахожусь в соседней комнате, не так ли? – настаивала она.

– О да, мисс Моул, так и есть! Вы обо всем подумали, а я уж постараюсь упросить отца простить вас. Вы были так добры к нам, что он наверняка смягчится.

– Хорошо, а сейчас оставь меня, – велела Ханна.

Она пересчитала свои деньги. Нет смысла оставаться, чтобы получить благословенное прощение мистера Кордера. Завтра же она уедет. Ей не хотелось бежать, не предоставив Роберту Кордеру возможность еще раз проявить великодушие, а себе – сомнительное удовольствие не воспользоваться этим великодушием, однако свой выбор она сделала: она бросит Рут ради счастья Этель. Ханна не могла поступиться достоинством ради девочки, о которой всегда позаботится дядя Джим, и вот ему‐то экономка и написала перед тем, как спуститься в столовую. В дверях она оглянулась, чтобы посмотреть на кораблик, который так долго был ее компаньоном, и решила, что Рут должна получить хотя бы его взамен Ханны Моул.

Казалось, годы пронеслись над головой, пока мисс Моул ждала возвращения Рут и Уилфрида, а потом выслушивала то, что они жаждали ей рассказать. Ужин, омраченный отвращением Роберта Кордера к непредвиденным обстоятельствам, нервным возбуждением Этель и опасениями Рут, которая боялась разоблачить себя неосторожно вырвавшимся словом, тянулся целую вечность, а затем Ханна в последний раз зажгла ночник и выслушала еще несколько признаний Рут, прежде чем смогла выйти из дома, накинув старый ольстер и с непокрытой головой.

Она помедлила у калитки мистера Самсона, но так и не зашла, опасаясь расплакаться, если с ней заговорят ласково, и еще больше опасаясь, что у нее на лице написано, в каком жалком состоянии она находится. Почему же ей так тяжело? Ведь Ханна предвидела подобный исход и готова была встретить его безропотно. Ее огорчает расставание с Рут, или грядущее обсуждение тайн мисс Моул, или отсутствие денег и жилья? Каждая из этих причин была налицо, но все они являлись лишь частью горя: Ханна была несчастна, потому что иссяк источник надежды, который всегда бил для нее, иногда сочась тоненькой струйкой, но чаще изливаясь бурлящим потоком, полным радужных пузырей, которые лопались на губах, оставляя вкус свежести. Теперь источник пересох, и мисс Моул, словно торопясь найти новый, бежала по улице под моросящим дождем той же дорогой, которой они шли памятным вечером с мистером Бленкинсопом и молчали, не зная, что сказать друг другу. Странно было вспоминать, что в тот момент она совсем не нуждалась в присутствии Сэмюэла, но сейчас в ней с каждым пройденным шагом росло желание поговорить с ним – не рассказать ему свою историю, а просто поговорить, прежде чем уехать навсегда.

Мисс Моул обошла холм, не обращая внимания ни на обрывистые берега, ни на темную реку, ни на сверкающие огнями доки, которые так любила. Она знала, что река и доки там есть, и в какой‐то мере это утешало, но Ханна не смотрела по сторонам. Она спешила вниз по склону, через Грин и Альберт-сквер, и не замедляла шага, пока не достигла дома миссис Гибсон. Дверь была открыта, и мистер Бленкинсоп, в пальто и шляпе, как раз повернулся, чтобы запереть ее на ночь.

Глава 40

– Я только что вернулся с Бересфорд-роуд, – сообщил он. – Они сказали, что вас нет дома.

– Они? Кто именно? – с тревогой уточнила Ханна.

Мистер Бленкинсоп улыбнулся.

– Это просто выражение. Я видел только служанку. Как мы могли разминуться?

– Я вышла прогуляться, – пояснила Ханна, глядя, как мистер Бленкинсоп вешает пальто и шляпу.

– Вам не следует гулять так поздно. И без головного убора! На улице сыро, – сердито проворчал он.

– Который сейчас час? – Они говорили тихо, чтобы не потревожить сон миссис Гибсон, маленькой служанки и обитателей полуподвала.

– Уже десять.

– Тогда меня тоже не должно здесь быть. Нужно возвращаться. – Улыбка мисс Моул, державшейся напряженно, вышла слабой и неуверенной, как у пугливого ребенка. – Я и сама не понимаю, зачем пришла, если честно, – призналась она и посмотрела на Сэмюэла, словно ожидала, что тот объяснит ее действия. – Не пришлось бы мне ночевать на улице. Я забыла взять ключ от входной двери.

– Тогда нам придется побеспокоить мистера Кордера, чтобы он нас впустил, – сказал мистер Бленкинсоп.

Ей понравилось, как по-дружески это прозвучало: «нам», «нас», и она воспользовалась тем же местоимением:

– Тогда нам лучше отправиться прямо сейчас.

– Нет. Пойдемте наверх. Я собираюсь заварить чай. Вы замерзли и промокли.

– Но… – слабо возразила Ханна, однако мистер Бленкинсоп сурово прервал ее:

– Просто постарайтесь забыть о существовании Кордеров. Я поднимусь первым и включу свет.

В комнате у ее бывшего соседа было тепло и светло от огня и лампы под абажуром; и в доме, и на улице не раздавалось ни звука, если не считать треска углей в камине. Унылое спокойствие овладело Ханной, безразличие и к долгу, и к несчастью; она подошла к одному из кресел в странной уверенности, что, стоит погрузиться в его мягкую глубину, она уже никогда оттуда не вынырнет.

– Сначала снимите пальто, – велел мистер Бленкинсоп. Он возился у буфета, доставая чашки, блюдца и жестяную банку с чаем.

– Мое бедное старое пальто. – Ханна слабо засмеялась. Несколько месяцев назад она пообещала Рут никогда больше не носить его. Но теперь ольстеру придется еще долго служить мне, сказала она про себя. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза и слушала, как хозяин комнаты звенит посудой, как закипает на высокой ноте чайник и шипит заварка, встретившись с кипятком, и не открывала глаза, пока мистер Бленкинсоп не сказал:

– Готово, пейте.

Внезапно мисс Моул словно очнулась от сна, вспомнив их последнюю встречу и все то, что хотела сказать Сэмюэлу перед отъездом.

– Вы сняли коттедж? – спросила она.

– Нет. Я собирался спросить вас, не хотите ли вы его продать.

– Только не вам, – быстро сказала она.

– Я и не хочу его покупать. Думаю, я нашел другой, который подойдет нам больше.

– Но как… – Ханна вдруг сообразила, что не говорила ему, кому принадлежит дом. Естественно, мистер Бленкинсоп имел право знать, но она ему точно не говорила. – Откуда вам стало известно, что это мой коттедж? – спросила она, широко распахнув глаза и открыв рот от удивления.

– Я съездил туда еще раз, – сказал он, слегка смутившись, но не отводя взгляда. – Не люблю нарушать договоренности.

От такого сдержанного описания гонки, которую она ему устроила, Ханна невесело рассмеялась.

Мистер Бленкинсоп ответил улыбкой, а затем тихо произнес, глядя на свои дорогие ботинки:

– Я выгнал этого парня.

Словно стрела, пущенная из лука, худое тело Ханны рванулось вперед, она вцепилась пальцами в подлокотники, и еле тлеющие угли ее верности напоследок взметнулись высоченным пламенем, когда она дохнула на них, возмущенно воскликнув:

– Как вы посмели? Как посмели? Кто дал вам право вмешиваться не в свое дело?

Не поднимая головы, мистер Бленкинсоп повернулся к огню.

– Кто‐то должен был это сделать, – мягко сказал он. – Видите ли, когда дошло до дела, он не смог предоставить никаких документов: ни письменного договора, ни соглашения об аренде. И он не слишком умелый лжец. В конце концов ему пришлось перенаправить меня к настоящей владелице, поэтому я просто сказал, что ему лучше освободить дом.

– А теперь можете поехать и сказать, что жилец может остаться.

– О, но он уже выехал, а хозяин фермы хочет выкупить дом. Кто‐то же должен за вами присматривать, – терпеливо объяснил мистер Бленкинсоп.

Ханна встала и слепо потянулась за пальто.

– Но не вы, – бросила она, и ее голос будто исходил из самых пучин печали. – Есть ли на свете хоть один человек, который не растоптал то немногое, что я имею? – жалобно спросила она. – Все эти люди… и главное, зачем? А вы… от вас я такого точно не ожидала. – Ею снова овладел гнев. – Какое право вы имели вмешиваться? – повторила она. Но затем боль пересилила, и Ханна пробормотала: – Неважно. Это не имеет значения, просто я не думала, что вы так поступите. Что попытаетесь выяснить, почему я сбежала. – Она снова потянулась к пальто, но, не нащупав его, опять села, словно позабыв, что собиралась делать.

– А что еще я мог сделать? – просто сказал мистер Бленкинсоп. – Я же говорил, что не могу оставить все как есть. У вас явно появились проблемы, но какие, вы рассказывать не захотели. Теперь я понимаю, что мне не следовало ехать в коттедж, не спросив у вас разрешения, но я рад, что так вышло. Нет, ехать мне все равно не следовало, но я подумал, что, раз уж поехал, надо попытаться вам помочь. Всякие странные мысли лезли мне в голову, но я никогда бы не подумал, ни на минуту…

Ханна отняла руки от лица, и Сэмюэл увидел знакомую лукавую улыбку.

– А между тем это первое, что должно было прийти вам в голову.

– Правда? Полагаю, я глуп. Вам придется меня простить. Я просто видел, что этот парень или сознательно пытается вас ограбить, или просто не задумывается о том, что грабит, но я не выгонял его до тех пор, пока… пока…

– Нет-нет, – простонала Ханна. – Просто ничего не говорите. Не пересказывайте мне его слов. Господи, да будет ли этому конец? Я бы не возражала, чтобы вы обо всем узнали, но не хотела, чтобы вы его видели. Вот почему я убежала. Я не хотела, чтобы вы его видели, а теперь вы не только видели, но и говорили с ним. Вы видели мужчину, которого я любила, с которым жила. Это было единственное, единственное, что я хотела от вас скрыть, – личность моего бывшего любовника. Но даже это мне не удалось сохранить в тайне. Я вообще ничего не могу сохранить! О, позвольте мне уйти. Я должна. – С огромным усилием взяв себя в руки, она сменила тон на ядовито-насмешливый: – Сдается мне, ваша привязанность к одной женщине сделала вас чересчур хлопотливым, мистер Бленкинсоп.

– Боюсь, вы правы, – согласился он. – Пейте чай. Не нужно никуда спешить. Я хочу рассказать вам о другом коттедже, который мы заполучили. Он принадлежит шурину мистера Риддинга. Сам он фермер и сможет присматривать за Риддингом и помогать ему в птичнике. – Мистер Бленкинсоп смотрел в огонь, избегая взгляда мисс Моул, и не видел, как на лице у нее постепенно проступало удивление. – В деревне ему будет лучше, контора – не место для такого мужчины, и миссис Риддинг считает, что деревенский воздух пойдет на пользу ребенку. Недели через две они уедут, и их отъезд избавит меня от огромной головной боли, – закончил он с глубоким вздохом.

– Заберите у меня чашку, – сказала Ханна сдавленным голосом. – Заберите, а не то я разолью чай. Я хочу засмеяться, но не могу! – воскликнула она через мгновение. – Ох, что же со мной будет, если я больше не смогу смеяться?

– Вы устали, – забеспокоился мистер Бленкинсоп.

– Да, но не в том дело. – Ханна огляделась вокруг, ища объяснения. – Наверное, это просто не смешно, – сказала она озадаченно. – Видите ли, я думала, что вы влюблены в миссис Риддинг. И что коттедж предназначен для нее и для вас.

– Боже упаси! – в ужасе воскликнул мистер Бленкинсоп, и у Ханны снова возникло ощущение, что сердце сжалось до размеров горошины. Сэмюэл был добр к ней, как был добр и к миссис Риддинг, но вот что он на самом деле думал о любовных связях такого рода. Мисс Моул вскочила с обманчивой живостью.

– И это, – строго сказала она, – лишь показывает, как устроен мой ум. Я всех подозреваю в том, что совершила сама. Мне пора вернуться, Рут может захотеть…

– Она не может захотеть вас сильнее, чем я, – тихо сказал Сэмюэл с безошибочно узнаваемой интонацией.

Ханна застыла на месте. Пальто, которое она держала, выпало из рук, и она медленно произнесла, обращаясь к стене перед собой:

– Неправда.

– Правда, – возразил он. – Вот почему я так озаботился делами Риддингов: чтобы доставить вам удовольствие. И если вы сейчас скажете, что равнодушны ко мне…

– Да нет же! – воскликнула Ханна, улыбнувшись дрожащими губами. – Не равнодушна! Пожалуйста, только пока ничего мне не говорите. Ничего не говорите! – взмолилась она, и мистер Бленкинсоп послушно молчал, а она, упав в кресло, сказала себе, что чудо, в которое она верила, действительно произошло, что оно все‐таки случилось, что оно происходит прямо сейчас, здесь, в этой комнате, но через мгновение снова вскочила. – Я скажу вам, как мы поступим! Мы продадим коттедж, а деньги оставим Риддингам.

– В качестве благодарственной жертвы, – кивнул Сэмюэл.

– Да, – задумчиво протянула она, – пожалуй. Похоже, вы хорошо меня знаете.

– Нет, – покачал он головой. – И вряд ли когда‐нибудь узнаю. – И эти слова доставили Ханне большее удовольствие, чем самое пылкое любовное признание.

Пока они дошли до Бересфорд-роуд, наступила полночь, и у Ханны по-прежнему не было ключа от входной двери, а мистер Бленкинсоп с нетерпением ожидал разговора с мистером Кордером. В конечном счете Рут так ничего и не узнает, подумала Ханна с огромным удовлетворением, мистер Кордер избавится от необходимости предпринимать какие‐то действия, Этель выйдет замуж за мистера Пилгрима, а дядя Джим, конечно же, спасет Рут, а потом Роберт Кордер женится на мисс Пэтси Уизерс и найдет ее несколько скучноватой после непредсказуемости мисс Моул, а огорченная их браком Лилия утешится тем, что кузина наконец исчезнет с ее горизонта. Чудо произошло, и хотя Ханна жалела Рут, она как никогда была убеждена: все, что ни делается, – к лучшему.

«Я ли это?» – спрашивала она себя. Два часа назад она бежала по этой самой улице под моросящим дождем, страдая от невыносимого одиночества, а теперь держала за руку мистера Бленкинсопа, и в небе сияли звезды.

– Мы уедем, – сказал он, и Ханна взглянула на него и подумала, видит ли он их любовь так же, как и она: как причудливое и неправдоподобное стечение обстоятельств. Ханна надеялась, что нет. Себе она доверяла и считала, что способна посмотреть на союз с мистером Бленкинсопом глазами посторонних и даже посмеяться с ними вместе, и это нисколько не повредило бы Сэмюэлу, но для него она желала, чтобы их счастье представлялось ему торжественным и прекрасным, не оскверненным никаким чужим весельем.

– Мы уедем, – повторил он. – Я уволюсь. Вы заставили меня стыдиться работы в банке. Она слишком безопасна.

– Но теперь я сама мечтаю о безопасности! Вот что худшее в счастье: оно заставляет желать безопасности, чего делать нельзя. Я всегда боялась хотеть слишком многого, – призналась она.

– О, мое бедное сердечко! – воскликнул мистер Бленкинсоп срывающимся голосом, остановился и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Об авторе

Эмили Хильда Янг (1880–1949) родилась в городке Уитли в Нортумберленде, образование получила в средней школе Гейтсхеда, а затем в Пенрос-колледже в Уэльсе. В 1902 году она вышла замуж и переехала в Бристоль, в слегка измененном виде послуживший декорациями, в которых разворачивается действие большинства ее романов.

Во время Первой мировой войны Эмили Янг работала в прокатной конюшне, а затем на заводе, производящем военное снаряжение. После гибели мужа при Ипре в 1917 году она переехала в Лондон, где поселилась вместе с Ральфом Хендерсоном и его женой. В период между 1910 и 1947 годом она написала одиннадцать романов для взрослых, включая «Мисс Моул», завоевавший мемориальную премию Джеймса Тейта Блэка в 1930 году, а также два романа для детей.

После выхода Ральфа Хендерсона на пенсию и смерти его жены они с Эмили переехали в Брэдфорд-на-Эйвоне. Ее последний роман «Чаттертон-сквер» был опубликован в 1947 году, за два года до смерти.

Примечания

1

Перегородка между нефом и алтарной частью храма. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Widow – вдова, вдовец (англ.).

3

Городское пространство в Бристоле (один из районов Бристоля – прототип Рэдстоу), бывшие пастбища.

4

Командная настольная игра, в которой четыре участника должны на скорость забросить фишки своего цвета в стаканчик.

5

Идущая на смерть приветствует тебя! (лат.)

6

Первая строка поэмы Джона Китса «Эндимион».

7

Дэвид Бальфур (1903–1989) – английский католический священник, позже перешедший в православие и сделавший дипломатическую карьеру.

8

Цитата из «Гамлета» У. Шекспира (акт III, сцена 2; пер. Н. Гнедича).

9

Mole – крот (англ.).

10

Кротик (англ.).

11

Гал. 6: 2.

12

Графства, расположенные к юго-западу от Лондона.

13

Народный танец (контраданс) шотландского происхождения.

14

А. Теннисон. Королевские идиллии.

15

Действовать с применением мягкой силы (лат.).

16

Рим. 8: 28.

17

Обыгрывается английская идиома, близкая по смыслу к пословице «дурная слава накрепко пристает».

18

Крылатая фраза А. Теннисона.

Content

Эмили Хильда Янг
Мисс Моул

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Об авторе

Примечания