Баба Люба. Вернуть СССР

Глава 1

Что чувствует человек, который никого не трогает, тихо-мирно идёт себе на работу, и вдруг вместо осточертевшей «Пятёрочки» видит перед собой какую-то дичайшую ерунду?

Да-да, именно ерунду, потому что назвать обшарпанное строение с замызганной стеклянной витриной и проржавевшей надписью «Волна» на вывеске, магазином язык не поворачивается.

— Посторонись, растопырилась тут! — меня толкнули слева.

Я отпрянула, машинально прижимая к себе увесистую сумку. Толкнувший парень, лет двадцати, в растянутом блёклом пуховике и чёрной шапке-петушке, прошёл мимо и даже не извинился.

Что здесь творится?

Я растерянно оглянулась, рассматривая жиденькую толпу целеустремлённо спешащих по проспекту людей. Сказать, что я удивилась — это будет очень мягко сказано. Во-первых, люди были одеты странно. Нет, оверсайз и «тихую роскошь» так-то у нас сейчас носят все, невзирая на возраст, комплекцию и гражданскую позицию. Но те куртки, пиджаки и свитера хотя бы какой-то внятный вид имеют, пусть и невзрачные на цвет и явно «на вырост». Люди же, которых я видела вокруг, были странные, такое впечатление, будто их часа три прокрутили в стиральной машинке, предварительно щедро засыпав туда отбеливающих средств и какой-нибудь «Крот». Иначе чем объяснить всё это?

И вообще, где моя «Пятёрочка»⁈

Так-то опоздаю, так Рявкина с меня сразу по верхней вилке высчитает. И плюс нотация минут на двадцать тоже обеспечена. И ведь не пошлёшь — племянница главной.

Я вздохнула и принялась взглядом выискивать «Пятёрочку».

Может быть, я улицу перепутала? Шла, задумалась и свернула не туда?

Да нет! Ерунда какая! Мне, конечно, шестьдесят два, возраст самый такой, что уже можно себе позволить кое-что и забывать, если это выгодно. Но чтобы вот так — шла на работу и в результате припёрлась незнамо куда — это что-то новенькое.

Ладно, буду решать проблемы по мере их поступления. Я мельком взглянула на часы — стрелка неумолимо приближалась к заветной цифре. Таки Рявкина меня сегодня стопроцентно сожрёт и, возможно, будет вполне права.

Ну что же, буду, значит, карму отрабатывать. Я не знаю, отчего она у меня такая дурацкая, но, очевидно, в прошлых жизнях я как минимум занималась каннибализмом, да и Кеннеди заодно убила походу тоже я.

Я переложила ручку сумки из одной руки в другую, неуставшую, и подошла к невзрачному дому. Где-то здесь должна быть вывеска с названием улицы. Сейчас гляну и врублю навигатор.

И правда, вывеска нашлась довольно быстро. Название улицы было многообещающим: «улица Ленина».

Капец, вот я сейчас совершенно не помнила, где у нас в городе находится улица Ленина. Вроде как пересекает Дизайнерский бульвар. Раньше он назвался Сорок лет Октября, но сейчас же модно, когда креативные названия.

Номер дома был тридцать девять. Хорошо.

Я сунула руку в карман и обомлела — смартфона там не было!

И вот что теперь делать? Как я найду «Пятёрочку»? Да я даже такси вызвать не смогу. И карточки все у меня в нём привязаны. Хотела вечером в аптеку зайти, сегодня скидки как раз.

Мда. Кажется, я таки поймала Альцгеймера.

Ну что ж, предаваться печали времени не было, иначе останусь без премиальных. Остается старый дедовский способ — спрашивать прохожих.

Я отыскала глазами в толпе неприметную женщину примерно моих лет, которая не особо куда-то спешила и решительно подошла к ней:

— Извините, — максимально доброжелательно сказала я, — я что-то не вспомню, как здесь оказалась. Вы не подскажете, как пройти к «Пятёрочке»?

— Ой, да, в нашем возрасте бывает, — блёклые губы женщины раздвинулись в грустной понимающей улыбке.

Она поправила вязанную шаль бледно-лилового цвета и сказала:

— Вам нужно «Фенибут» пропить, — сообщила она, — Мне помогло. Улучшает память и отодвигает старческое слабоумие.

Если к возможности улучшения памяти я отнеслась вполне положительно, то за подозрение меня в старческом слабоумии стало обидно. Не такое оно уже и старческое. Сама дура!

Ну, понятно, что вслух я этого не сказала. Но женщина сразу стала неприятна.

— Так как пройти к «Пятёрочке»? — попыталась вернуть разговор в конструктивное русло я, но похоже женщине нужно было курс «Фенибута» повторить, и то срочно.

— Но лучше воду пить, — торжественным тоном сообщила она мне архиважную новость, словно откровение Иоанна Богослова. — Которую Чумак заряжает. Я ставлю перед телевизором сразу две трёхлитровые банки. Хватает на всю неделю.

У меня аж глаза на лоб полезли. Вроде уже давно доказано, что фигня это всё шарлатанская, но неужели ещё есть дремучие люди, что продолжают верить в эти сказки⁈

Да нет же, очевидно, что я случайно нарвалась на сумасшедшую. Таких тихих у нас нынче на каждом углу хватает. Люди уходят в свои фантазии, чтобы не обращать внимания на все те ужасы, что творятся в мире.

Ну, да бог с нею, но я уже капитально опоздала и месячной премии мне не видать, как своих ушей. Но хотелось бы, чтобы хоть прогул не поставили. Иначе я совсем выбьюсь из графика. А мне же ещё ипотеку платить.

Я поискала глазами в толпе, у кого ещё можно спросить дорогу. Люди спешили на работу, торопливо неслись по тротуару. Я обнаружила неспешно вышагивающего солидного дедка в очках и строгом пальто. Явно профессор какой-то. Или даже охранник в торговом центре.

— Извините, — обратилась я к нему, невежливо отвернувшись от сумасшедшей женщины, — вы не подскажете, как мне пройти в «Пятёрочку»? Что-то из памяти совсем выбило, не узнаю дорогу.

— Это бывает, — чинно кивнул дедок и внимательно осмотрел меня свозь очки, — вы, главное, не расстраивайтесь, женщина. А пятёрочки здесь нету. Я в городе всё знаю. А об этом и не слышал даже. Что это за предприятие такое?

Я аж зависла. Да ладно! Ещё один сумасшедший?

Невероятно! Если на квадратный метр тебе встречается один сумасшедший — это случайность. Если их уже двое — это закономерность. Или же с тобой что-то не так и сейчас именно ты воспринимаешь всё неадекватно.

— Извините, — упавшим голосом сказала я, мечтая провалиться сквозь землю, — я, пожалуй, пойду.

— Да вы не переживайте! — дедок проявил тактичность, — иногда так бывает.

— А я и говорю, надо заряженную воду пить! — вклинилась давешняя женщина, что сейчас, вытянув шею, чутко прислушивалась к нашему разговору.

— А вы что, не пьете разве? — удивился дедок и укоризненно заметил, — все пьют.

Я пожала плечами.

Очевидно, расценив мой жест, как капитуляцию, строгий дедок посоветовал:

— А вы тогда свежую газету вон в «Союзпечати» возьмите, её тоже Чумак зарядил. И приложите ко лбу. Сразу всё и вспомните.

Я шарахнулась в сторону от этих идиотов.

Нафиг, нафиг! Подальше отсюда!

Может, ретроградный Меркурий сегодня активизировался, вот больные на голову все и вылезли. Хотя у меня вроде как тоже с головой не всё в порядке. Пора это признать.

Я почти бежала по улице, оставив сумасшедших далеко позади. Вконец запыхавшись, я смахнула пот со лба — вроде расстояние я отбежала приличное, эти не догонят.

Нет, так бегать в моём возрасте уже чревато. Сердце застучало, как отбойный молоток. Я опустила сумку на землю и принялась вытирать взопревший лоб. А вообще, подзапустила я себя: лишний вес, больное сердце, одышка. Наши девчата ходят на фитнес, но для меня дорого, нужно же ипотеку платить. Из-за неё, кстати, мне пришлось идти на подработку в чёртову «Пятёрочку» — пенсии не хватало.

Да я, дурочка, сама виновата. И ведь говорили мне — никогда нельзя подстраиваться под детей. А я решила, что раз воспитала сына правильно, то буду жить с ним, как за каменной стеной. Поэтому повелась на просьбы невестки и, когда вышла на пенсию, продала свою трёшку и все деньги отдала сыну — он дом достраивал. Немного не хватало, так ипотеку решили оформить на меня — тогда процент лучше. Но платили, конечно, сын с невесткой. Я сразу переехала к ним в город, жили нормально в новом доме. Даже можно сказать — прекрасно. Молодёжь работала, а я старалась невестке помогать, взяла на себя полностью уборку-готовку. Завела небольшой огородик, парнички. Да и с внуками сидела с удовольствием, особенно когда в детском саду все повально грипповать начинали. Думала, что так и доживу свой век — в комфорте и покое. Кто ж знал, что мой Пашка попадёт в аварию. Для матери ничего нет страшнее, чем потерять сына.

Я смахнула слезинку. До сих пор никак не привыкну.

В общем, похоронили мы его. Всё как полагается. Жили потом все вместе, где-то года полтора. А потом невестка сообщила, что выходит замуж, муж гораздо моложе, берёт её с детьми, но условие поставил, чтобы чужой тётки в доме не было. У него, мол, своя мать есть. А я могу быть свободна.

Вот так вот.

Да нет, денег невестка мне предлагала вернуть, правда частично, но отрывать эти деньги от внучат, сиротинушек моих, единственную память о сыне, у меня рука не поднялась.

Так и пришлось устраиваться в «Пятёрочку» — ипотека-то осталась. Вроде и немного уже, но с моей пенсией так почти всё отдавать нужно. Сейчас я снимала угол у одной хорошей женщины. У неё была трёхкомнатная квартира и две комнаты она сдавала. В одной жила семья откуда-то из Азии, хорошие люди, только громкие очень и как начнут жарить свой плов на кухне — не продохнёшь. Но ничего, привыкли, куда деваться. А со мной в комнате снимали койки ещё две женщины, молодые, лет по сорок пять, одна из Молдавии, вторая из какой-то деревни аж из-за Урала. Но ничего, как-то тоже помалу притёрлись. Так и жили потихоньку…

Мои мысли прервал окрик:

— Женщина, подождите! — меня догонял давешний строгий дедок.

Я чуть не шарахнулась от неожиданности.

— Быстро вы ходите, — неодобрительно попенял дедок, поравнявшись со мной, — еле догнал вас.

Он снял очки и протёр их большим клетчатым платком, потом же туда и высморкался, затем одел очки обратно и укоризненно взглянул на меня через стёкла.

— На работу опаздываю, — пояснила я, хотя мимолётно стало стыдновато за своё трусливое поведение.

— Так, давайте-ка по порядку, — непреклонным голосом потребовал дедок и нахмурился, — где находится ваше предприятие, я не знаю. Но вы хоть улицу вспомнить можете? Сейчас по названию улицы и найдём.

— Конечно, — обрадованно кивнула я, — улица Сергия Радонежского.

— Это космонавт, что ли? — удивился дедок, — что-то не припомню.

— Да нет, это священник такой был, — развела руками я.

Настроение стало хуже некуда, мало того, что на работу опоздала и похоже будет прогул, так ещё и с головой что-то явно не то. Это я уже поняла точно.

— Нету у нас в городе такой улицы, — заглянул мне в глаза дедок. — Вы точно ничего не перепутали?

— Нет, — покачала головой я.

— Хм, что же делать? Что же делать? — не унимался дедок, а меня начало накрывать раздражение — причитать я и сама могу. Даже лучше. У меня, можно сказать, чёрный пояс по причитаниям.

Но вслух я, как обычно, ничего не сказала.

— Вы точно ничего не помните? — строго переспросил дедок. — Подумайте хорошо.

— Нет.

— Тогда стойте здесь! — велел дедок и куда-то живенько так метнулся.

Я невольно даже позавидовала его резвости. В такие годы так бегать.

Дедок отсутствовал примерно минут десять, я как раз заново перерыла все карманы в поисках чёртового смартфона, но опять не нашла.

— Вот! — улыбаясь, дедушка протянул мне газету. — Сказали, утром Чумак прямо в типографии заряжал. Так что прикладывайте ко лбу — и сразу всё вспомните.

— С-спасибо, — растерянно пробормотала я, машинально забирая «волшебную» газету.

— Ну я тогда пойду, — извиняющимся тоном сказал дедок, правда оглянулся и потом добавил, — а если не поможет — сходите на скорую. Здесь так-то не далеко, это на соседней улице. Отсюда надо идти влево, а потом возле «Гастронома» свернуть направо. Там сразу увидите, за синими воротами. Или людей спросите.

С этими словами, посчитав свою миссию выполненной, дедок резво ломанулся прочь. А я осталась одиноко стоять с сумкой и газетой.

Да я его вполне понимаю — кому охота нянькаться с сумасшедшей?

Но свирепого старичка я не послушалась. Нужно понять, что со мной произошло. Почему я тут помню, а тут не помню? Такое впечатление, что у меня кусочек жизни просто исчез. Как корова языком слизала.

Я поискала глазами лавочку, но здесь даже близко ничего такого не было. И вообще, мне показалось, что благоустройством этого микрорайона особе не занимаются. Точнее совершенно не занимаются. И на что только идут деньги налогоплатильщиков?

Район, точнее эти две улицы, по которым я ходила или бегала, представлял собой нагромождение сероватых бетонных коробок, неказистых на вид. Изредка попадались вывески магазина или предприятия. Но что удивительно, вид у них был донельзя запущенный. Неужели собственники экономят на этом? А зря, глупо это, ведь креативная упаковка — основа маркетинга.

Но это я отвлеклась. От переживаний, скорее всего.

Итак, я точно помню, как сегодня утром проснулась чуть раньше будильника. Быстро сбегала в ванную, пока остальные ещё спят. А то потом в очереди можно всё утро простоять. Затем сварила себе кофе на кухне, залила моментальную овсянку из пакетика кипятком, спокойно позавтракала.

Потом я оделась и, не став дожидаться, пока все проснутся и начнётся обычный утренний движняк, вышла на улицу. Так-то с Галкой и Ириной мы работаем в одном магазине. Но они собираются долго, а Ирина ещё и локоны свои пока накрутит — сил моих ждать нету. Зато я выхожу раньше и полчаса иду разными дорогами до «Пятёрочки», чтобы получилось пять тысяч шагов. На обратной дороге, если не слишком поздно, я тоже стараюсь добрать остальные. И прогулка получается, и на фитнесе экономия. А то мой кардиолог ругается, что я себя запустила. А как ему объяснить, что на бассейн у меня лишних денег нету?

Нет, так-то я и подработки беру. По знакомству вон договорилась и подменяю девчат — мою здание администрации и рядом аптеку. Но это только когда праздничные дни или отпуск у меня. В будни не вытягиваю, устаю сильно. Годы берут своё. Да и медлительная я становлюсь. Не то, что раньше.

Зато внучатам могу и чего-нибудь вкусненького прикупить. Или вот недавно Елисей, средний внучок, пришел, расплакался, что родители ему айфон не покупают новый. Но хорошо, что бабушка есть. Взяла кредит и айфон у внучка был, не хуже, чем у других. Кредит, я, кстати, за три месяца и погасила — как раз подработка с мытьём полов выпала, да ещё немного там-сям сэкономила.

Но я опять отвлеклась. От переживаний, видимо.

Итак, помню, я вышла из дома и отправилась на работу в «Пятёрочку». Сперва, как обычно, я прошла по нашей улице, чтобы мимо кофейни пройтись. Мне там всегда очень нравится — везде цветы, столики с такими красивыми вязанными крючком скатертями, уютные кресла и вкусный запах кофе. У меня такой никогда не получается.

Затем я свернула направо, чтобы не идти мимо торгового центра — там всегда такая суета, не люблю по утрам этого. Затем я вышла к пожарной части. И на этом всё.

Что было дальше — не помню.

Причём это так странно — я ведь точно знаю, что вышла к пожарной части, потому что там есть такая колдобина на тротуаре, и я всегда стараюсь смотреть там внимательно, чтобы на неё не вступить, а то так и каблук оставить можно.

А потом опа — и я уже здесь, на улице Ленина, среди серых домов и серых людей.

Чертовщина какая-то!

Мне когда-то операцию делали под наркозом, так там также было: вот я лежу, врач меня что-то спрашивает, я пытаюсь ответить и сразу — раз, и опять врач уже говорит, «всё прошло хорошо, встаём аккуратно и на кресло пересаживаемся». Но там был наркоз. А сейчас что было? Но то, что что-то было — это точно. Потому что я вышла из дома за сорок минут до начала рабочего дня. Идти мне примерно полчаса. Я до пожарки дошла где-то минут за десять. А здесь уже на часах было почти девять. То есть минут двадцать — двадцать пять куда-то у меня вылетели.

От всех этих воспоминаний сердце у меня опять забилось. Так, нужно где-то присесть и успокоиться.

Я таки обнаружила невдалеке пусть не лавочку, но небольшой парапет у одной из витрин. Пусть извиняют, но раз лавочек нету, сяду хоть там. Не на дороге же мне садиться.

Я подошла, смахнула пыль и сухие прошлогодние листья и уселась.

Фух. Вот так уже лучше.

Немного отдохну, минут десять, и пойду дальше искать.

Как-то здесь совсем безлюдно. Сердитый дедок ушел, а больше спросить и не у кого.

Сумку я поставила на землю, а вот газета так и была у меня в руке.

От нечего делать, я машинально развернула листы (нет, прикладывать к голове я и не собиралась, просто решила отвлечься). Я глянула на неё и глаза полезли на лоб: на первой странице стояла дата — 2 марта 1992 года!

Интерлюдия 1

— Ты что творишь, придурок? — возмущенно прогудел густой бас, настолько низкий, что аж уши закладывало и хотелось срочно выдохнуть и продышаться.

— Но ведь хорошо же всё получилось, — хихикнул второй голос, чуть повыше и с красивым стеклянным отливом.

— Да ты хоть понимаешь, что если Он узнает, то что потом будет? — прошипел первый.

— Не узнает Он, — сотней хрустальных колокольчиков рассмеялся второй.

— Ты зачем это сделал⁈ Ты хоть понимаешь, что ты натворил⁈

— Да ладно тебе! Не боись! Зато спор хоть на этот раз выиграю я! — второй голос явно был в восторге.

— Нельзя с людьми так поступать, — укоризненно вздохнул первый.

— И где это написано? На каменных скрижалях этого точно нету.

— Но есть же здравый смысл в конце концов! Порядочность! Морально-этические нормы!

— А у меня всё по смыслу и всё морально…

— Очень остроумно — взять первую попавшуюся тётку, закинуть её в прошлое и ожидать, что она не только освоится, но и развернет всю историю вспять!

— Да ты просто этих пенсионеров не знаешь.

— Ой, что там знать — таблетки, клизмы и кроссворды по дороге на дачу.

— Давай ещё и с тобой поспорим?

— Ты, небось, какую-то особенную пенсионерку выбрал, да? — с подозрением прогудел первый голос.

— Сам же говорил — первую попавшуюся…

— Она имеет какие-то особые знания? Умения? Возможно, спецназ по молодости?

— Нет, работает в магазине — вот все её знания и умения. Ну, может, вязать ещё может, но я не уверен. Хотя все пенсионерки умеют вязать шарфики и выращивать кабачки.

— И как она, по-твоему, умея выращивать кабачки, сможет вернуть такую огромную страну обратно?

— Сможет! Вот увидишь!

— Ты ей, может, какие-то особые навыки дал?

— Вообще ничего, перекинул, в чём была. Только данные в паспорте изменил, да и то, немножко.

— Не верю!

— Сам увидишь. Стартовые условия — в огромном минусе.

— Ай, ладно, давай тогда спорить…

Глава 2

Наверное, минут пять я тупо пялилась на газету и не знала, что думать.

Дичь какая-то!

Может, старик какую-то б/ушную газету мне подсунул? Типа розыгрыш такой? Хотя на юмориста он совсем не похож. В то, что газета свежая, сомнений не возникало — пока я разворачивала, у меня пальцы стали серыми от типографской краски. А там, между прочим, свинец. Надо хоть влажной салфеткой руки протереть.

И тут я обратила внимание, что моей сумочки, с которой я всегда хожу — нету. Зато рядом стоит огромный клетчатый баул.

Я ненадолго зависла, пытаясь осознать масштаб катастрофы, но потом-таки вспомнила, что прихватила его, когда шла на работу. По дороге планировала к церкви отнести, там пункт сбора для нуждающихся. А мы с девчатами как раз вчера глобальное расхламление дома провели и всё ненужное напихали сюда. Вот я и прихватила.

Фух, ну хоть не всё забываю. Кое-что баба Люба-таки помнит!

И заодно я вспомнила, что сунула свою сумочку в баул, так нести было удобнее.

Вот и ладушки. А то уж испугалась.

Я открыла баул, вытащила сумочку и принялась искать влажные салфетки.

Через миг мои старания увенчались успехом. А ещё через миг я опять была в прострации — сидела и тупо пялилась на паспорт.

Капец! Паспорт не мой!

Вот точно говорю — не мой!

Спина моментально взмокла. Трясущимися руками я принялась судорожно перелистывать страницы. Так-то ФИО, дата рождения — всё совпадает. Всё верно — Любовь Васильевна Скороход, родилась 1 апреля 1942 года.

Стоп!

А вот здесь несовпадение. Я родилась 1 апреля 1962 года. А здесь на двадцать лет разница.

Но фото! Фото моё! Правда я его потом поменяла, но после сорока пяти лет у меня было точно такое же фото!

Я смахнула испарину со лба и принялась исследовать паспорт дальше.

Информация на следующей страничке повергла меня в ещё больший шок. Прописка. Я была прописана в городе Калинов.

Что это за город такой? И где он находится? Я точно знаю, что никогда о таком даже не слышала.

Листаем дальше.

А дальше вообще начинались чудеса.

Во-первых, я была замужем. Некий гражданин, Пётр Иванович Скороход, 1938 года рождения, являлся моим законным супругом.

Это что, ему сейчас 86 лет?

Кошмар какой.

Нет, я, конечно, после того, как мой Гришенька десять лет назад умер от инфаркта, монашкой не была, но замуж больше не выходила. Ни разочку! Мамой клянусь!

Но последняя запись меня вообще потрясла. Судя по этой страничке, вместо моего сыночка Пашки, у меня было двое других детей — Анжелика Петровна Скороход, 1976 года рождения, и Ричард Петрович Скороход, 1980 года рождения.

Это ж какую фантазию нужно было иметь, чтобы дать детям такие имена⁈

Если ещё сами имена, худо-бедно можно было воспринимать почти даже без смеха, то сочетание с фамилией, а особенно с отчеством, просто убивало наповал. Даже если Анжелика Петровна выйдет замуж и сменит фамилию Скороход на более благозвучную, то все равно Петровной она останется. А вот Ричарду повезло гораздо меньше.

Не успела я обдумать эту мысль, как меня словно током ударило — это же что, получается, я родила Анжелику Петровну Скороход в четырнадцать лет?

Да нет, бред какой-то…

Хотя это я считаю от своей даты рождения, а если посчитать от паспортной, то получается я родила её в тридцать четыре, а Ричарда — в тридцать восемь. Поздновато конечно, но хоть не в четырнадцать.

Размышлять дальше о таких превратностях судьбы мне помешал ветер. Холодный, колючий, он поднялся внезапно и сейчас пронизывал меня до костей. Я поёжилась, запахнула воротник пуховика поглубже и поняла, что нужно отсюда уходить и то срочно.

Но только куда уходить?

Так как «Пятёрочки» я не нашла (да и всё равно опоздала уже), и, судя по заверениям местных людей, они даже о ней не слышали, значит нужно идти домой, согласно месту прописки. А там уже разбираться по ситуации.

Я опять полистала паспорт. Проживаю я в городе Калинов на улице Комсомольской, дом четыре, квартира девять.

Вот туда и пойду.

Я вернулась обратно на параллельную улицу, она была более оживлённой. Теперь нужно спросить дорогу на Комсомольскую. После досадного фиаско с пожилой женщиной и сердитым дедком, я решила с пенсионерами больше не связываться.

Поискала глазами и выделила девушку, примерно лет двадцати, в широкой джинсовой куртке с меховым воротником и ярко-розовых латексных лосинах. Она стояла возле киоска с кассетами и кричащими плакатами, и кого-то явно ждала.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я, — подскажите, пожалуйста, как пройти на улицу Комсомольскую?

— Ты чё, комсомол уже давно сдох, — отвечая, девушка, выдула огромный бледно-розовый пузырь из жвачки. Пузырь эффектно лопнул, залепив при этом пол лица девушки. Однако её это нисколечко не смутило, она втянула жвачку обратно и принялась интенсивно работать челюстями.

«И пломб же ей не жалко», — изумлённо подумала я, но комментировать не стала, ожидая ответа.

— Чё надо? — рядом совершенно неслышно появился хмурый небритый тип в кожаной куртке и уставился на меня недобрым взглядом.

— Да прицепилась чё-то, — заискивающе разулыбалась девушка и опять выдула жвачно-розовый пузырь.

— Ты это, мать, вали давай отсюда, поняла⁈ — выпятил в мою сторону челюсть хмурый тип, и я поспешно ретировалась.

Такой же облом ожидал меня, когда я решила спросить дорогу у молодой мамашки — та шарахнулась от меня, как от зачумленной. Не смог помочь мне и ароматизирующий окружающее пространство многодневным перегаром дворник, который, судя по мусору на тротуаре, выполнял здесь скорее декоративную функцию.

От всего этого и плюс холодина, я начала закипать. Ещё не так, чтобы бросаться на людей, но уже где-то вот-вот.

И тут рядом со мной прозвучал приятный голос:

— Добрый день. Вижу, вы в затруднении. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я обрадованно развернулась. Хоть одна добрая душа на весь этот недружелюбный город нашлась.

Передо мной стояла и приветливо улыбалась женщина лет пятидесяти, в одежде немаркой расцветки и в скромном платке.

— Здравствуйте. Благодарю вас, — ответила я и пояснила, — понимаете, не могу найти улицу Комсомольскую. Провал в памяти у меня. Возраст такой. Подскажите, пожалуйста, в какую сторону идти?

— Конечно же мы поможем вам, — с тихим восторгом сообщила женщина, и ясная улыбка счастья осветила её измождённое лицо, — вам нужно потянуться всем сердцем к Слову Иеговы Бога!

Приплыли. Нарвалась на сектантку.

Я вздохнула, размышляя, как её отшить. А между тем женщина скороговоркой продолжила:

— Благая весть о том, что Божье небесное Царство вскоре покончит со всем злом и вся земля станет раем. Он укрепляет веру в Иисуса Христа, который умер, чтобы мы могли обрести вечную жизнь, и который сейчас правит как Царь Божьего Царства…

И ткнула мне в руки целый ворох цветастых брошюрок.

— Так! — решила прервать словесный поток я, — улицу Комсомольскую вы мне не подскажите, да?

— Почему же не подскажу⁈ — сбилась женщина и махнула рукой влево, — это соседняя улица, возле большого белого здания повернёте направо. Но знайте, есть только один Путь спасения от бедствия, и это Путь, который Иегова Бог предусмотрел для тех, кто любит Его и доказывает эту любовь радостным служением Ему…

— Спасибо, — перебила лучезарную женщину я и невежливо двинулась влево, не обращая больше внимания на бодрый речетатив за спиной, который постепенно отдалялся и затихал.

Дальше я шла по дороге и размышляла. То, что я попаданка, было уже давно понятно, однако разум никак не желал в это верить. Остатками здравого смысла, я судорожно цеплялась за мелкие несуразности, пытаясь доказать сама себе, что нет, ничего подобного, дескать никакая я не попаданка.

Я даже аргументы мысленно подобрала.

Во-первых, я здесь в той же одежде, в которой вышла из дома, с баулом барахла. Во-вторых, всем попаданкам, я читала, даётся молодое красивое тело и обязательно в придачу влюблённый ректор-дракон. А мужикам-попаданцам — княжество и магический дар или, в крайнем случае, ноутбук с подключением к Интернету.

А у меня, мало того, что одышка и онемение в левой руке никуда не делись, так ещё и смартфон куда-то пропал. Больше всего мне было жаль фотографии Гриши и Павлика, которые я наделала ещё при их жизни. Да и внучков я любила пофоткать.

Да уж. Попала, так попала. Вроде как мой мир, один-в-один. Но при этом всё вокруг какое-то чужое, и главное — как у них так ловко получилось поменять все записи в моем паспорте?

Но предаваться печали мне не давал злой мартовский ветерок — гнал меня дальше, аж пока я не вышла на улицу Комсомольскую. Здесь я немного поискала дом номер четыре. Но это уже было несложно, и буквально через пятнадцать минут я стояла перед самой обычной трёхэтажной хрущёвкой, у подъезда с облупившейся краской. Из открытой форточки чьей-то кухни на втором этаже горестно гремела «Седая ночь», распугивая окрестных голубей и кошек.

Я вздохнула и переступила через брошенную кем-то измятую банку от пива — теперь осталось найти квартиру номер девять.

Так как на подъездах таблички с указанием квартир кто-то предусмотрительно упёр, то пришлось обойти все три подъезда, пока я нашла нужную квартиру. В результате запыхалась так, что от меня валил пар. Нет, в мои годы хочется уже спокойствия. Сидеть где-нибудь на даче и делать варенье из собственных яблок. Или, на худой конец, сдать своё жильё квартирантам, а самой снять бунгало в Тайланде и жить на дивиденды.

Я посмотрела на обшарпанную дерматиновую дверь квартиры номер шесть и нажала на кнопку звонка. Внутри запиликало, но никакой ответной реакции от жильцов не было.

Интересно, где они все?

И как я попаду теперь внутрь? Ключа-то у меня нету.

В подъезде пахло чем-то жутким. Точнее воняло. А ещё точнее — адски смердело.

Ужас какой. Долго я так не простою здесь. Если дверь не получится открыть, надо уходить, иначе задохнусь. Да и одежда провоняется.

Я нажала кнопку ещё раз.

Опять — мимо.

Зато дверь соседней квартиры распахнулась и оттуда высунулась голова маленькой сморщенной старушки с вязанной крючком белой сеточкой на голове и двумя вялыми помпончиками над ушами. Вонища сразу усилилась.

— А, это ты, Любка, — прошамкала она, — опять к себе попасть не можешь? Звони давай ещё, небось твоя опять музыку слушает. Или спит.

— Ага. Здравствуйте, — растерянно ответила я, стараясь глубоко не дышать.

Соседская бабушка явно меня прекрасно знает и даже не удивилась, что я звоню в дверь.

С ума сойти! Что здесь происходит, а⁈

Я позвонила опять.

И опять тихо.

— А я давно говорю, Любка, разбаловала ты этот выводок. Вот они на голову тебе все и сели, — заявила старушка безапелляционным тоном.

— Слушайте, вы не чувствуете, что это так воняет? — спросила я.

— Да это я суточную мочу выпариваю, — спокойно ответила старушка и пояснила, –уринотерапией занимаюсь.

У меня глаза на лоб полезли, но заслезились от едкой вони и вернулись на место.

— Очень полезно для организма, — принялась объяснять она, — собираешь мочу сутки, но можно и полторы. Затем четыре часа всё это отстаивается и потом нужно ещё двойное выпаривание сделать.

Мне поплохело, и я торопливо зажамкала опять на звонок.

— Да ты сильнее жми, не услышит она тебя. Сегодня в полдвенадцатого ночи с танцулек своих вернулась, — наябедничала соседка и язвительно добавила, — мы вот в её возрасте мамке корову доить помогали, и гусей пасли, и жрать на всю семью готовили, пока мамка на поле трудодни отрабатывает. А сейчас молодёжь не такая, ленивая, всё лишь бы пиво пить…

— А она точно дома? — наобум спросила я, плохо представляя, кто это «она».

— Конечно дома! — категорично заявила бдительная соседка, тряхнув головой так, что помпончики у висков весело запрыгали. — Я всех вижу, кто, куда и когда вышел или пришел. Мимо меня мышь не проскочит!

Из квартиры повалил ещё более едкий смрад пополам с дымом.

— У вас что-то там подгорает, — промямлила я, смаргивая слезу.

— Ох ты ж божечки мои, — всплеснула руками старушка и ломанулась в квартиру. Но дверь не закрыла.

Изнутри донеслось сдавленное оханье, что-то грохнуло, звякнуло, задребезжало.

Так как мне всё равно деваться было некуда я продолжала стоять в ядовитых миазмах и торопливо жала, жала на безответную кнопку. Звонок отвечал обиженным трезвоном изнутри, но дверь открывать мне никто так и не спешил.

Минут через пять старушка опять высунулась из двери:

— Слышь, Любка, — сказала она мне сварливым голосом, — ты это… урину… в смысле мочу — мне сегодня пособирай. Возьми таз и туда ссы. И твои пусть тоже. А то вишь какая история, заболталась я тут с тобой. Вот моя моча и сгорела. Вся суточная порция.

Она горестно вздохнула.

— И вы что, будете чужую мочу пить? — удивилась я.

— Это же лекарство, — пояснила мне, словно дурочке, соседка, — очень хорошо от поджелудочной помогает. И для селезёнки полезно. И главное — профилактика геморроя.

— Где это вы такой ерунды набрались? — мне, конечно, нужно было промолчать и не лезть со своим особо ценным мнением, но и стоять в стороне, видя, как человек добровольно гробит своё здоровье, я не могла. Да и вонища опять же на весь подъезд.

— Да вот! Сейчас покажу! — воскликнула старушка и опять резво скрылась в квартире.

Через время она вернулась, сжимая в руках изрядно замусоленную брошюрку, перепечатанную на пишущей машинке с вклеенными черно-белыми фотографиями.

— И что? — брать это в руки я поостереглась.

— Вот же книга! — сообщила соседка, — там всё написано. Всё рецепты и пояснения.

— Это не книга, это какая-то самодельная распечатка, — покачала головой я, — мало ли что там напишут.

— Может, и распечатка, — обиделась на моё недоверие старушка, — но зато это авторитетные профессора, между прочим, писали!

— Какие профессора? — прищурилась я, — назовите конкретные фамилии и институты, где они работают?

— Это же британские учёные! — старушка сообщила мне это таким тоном, словно тот австралийский зоолог, который впервые сфотографировал редчайшую крысу Вангуну и решил, что сделал переворот в мировой науке.

Мне захотелось рассмеяться. Или выругаться.

Вот всегда было жаль всех этих дураков, которые лечатся всякой опасной ерундой. А потом скоропостижно умирают от гангрены и сепсиса. К примеру, пьют от гастрита настоянные на водке мухоморы и сразу едут кукухой. Или мажут раны керосином, или дёгтем. Я когда-то знала одну даму, которая сожгла себе всё лицо, сделав в домашних условиях маску из свежевыдавленного сока чистотела и чеснока. Но это всё просто опасно, а вот пить мочу в моём представлении о народной медицине — это уже за пределами добра и зла. Мерзость какая!

— Слушайте, ну зачем вам эта уринотерапия? Вот, смотрите, что у меня есть! — я вовремя вспомнила о газете и помахала перед старушкой, — Между прочим Чумак прямо с утра в типографии заряжал. Помогает не только от геморроя. Вы лучше уж это попробуйте. Главное, к нужному месту приложить надо…

— Да ты что! И ты молчишь! — возмутилась старушка и резво сцапала у меня газету, — я очень сильно Чумака уважаю. Даже больше. Чем Кашпировского. Пойду тогда лечиться…

Дверь её квартиры захлопнулась, а я со вздохом нажала кнопку звонка опять.

За дверью противно затильнькало и, наконец, дверь распахнулась.

Открыла взъерошенная девчонка лет пятнадцати в растянутой, когда-то белой футболке, мельком глянула на меня недобрым взглядом и, ни слова не говоря, ушла обратно.

Мне ничего не оставалось, как последовать внутрь.

Я сделала шаг через порог, ещё не понимая, что с этим шагом вся моя жизнь безвозвратно изменилась.

Глава 3

Дверь захлопнулась с глухим насмешливым стуком, и я аж вздрогнула. Сняла пуховик и повесила на свободный крючок захламлённой донельзя вешалки. Туда же отправился и берет. Сумку поставить было негде — всё пространство оказалось щедро завалено обувью, начиная от сапог и ботинок и заканчивая кокетливыми босоножками с бантиками.

Мда… для полного комплекта нужны коньки и ласты.

Сделала проще — сдвинула ногой всё это обувное богатство и поставила сумку. Хоть там и барахло, но тяжелая, зараза. Я уже аж рук не чувствую.

Дальше я уселась на стоящую рядом табуретку, предварительно смахнув какие-то сумки, сумочки, шапки и прочую чепуху на пол. Сняла сапоги. Ноги отекают и трудновато уже долго ходить в сапогах.

Вздохнула.

Хочешь, не хочешь, но нужно идти знакомиться с жилплощадью и её обитателями.

Квартира оказалась двухкомнатной. Узкий тёмный коридор, как я уже упоминала, был загромождён всевозможным барахлом. Даже торшер там зачем-то стоял.

Ладно.

Дальше я заглянула попеременно во все комнаты и на кухню.

Спальня, в которой очевидно, обитала я, была небольшой, точнее очень маленькой. Туда вмещался только допотопный шкаф, наверху которого была сбитая из реек антресоль, задёрнутая шторкой из розовой атласной ткани. Сложенный продавленный диван, рядом стул и маленькая тумбочка, на которой одиноко громоздился пузатый будильник — вот и вся скудная обстановка. Стены были оклеены линялыми обоями в цветочек, да ещё висел большой календарь с улыбающейся Аллой Пугачевой с букетом роз. На календаре была крупно дата — 1992 год.

Я опять вздохнула.

Таки попала я на тридцать два года назад.

Я вконец расстроилась. Ну вот почему нельзя было попасть, скажем, в начало восьмидесятых? Я бы успела устроиться, поднакопила деньжат, а потом, до девяносто первого, рванула бы куда-то в Тайланд. А что, вполне нормальный сценарий.

А так девяностой второй — самый худший год. Хуже него только девяносто третий, девяносто четвёртый, девяносто пятый и так далее.

Кухня тоже особого восторга не вызвала: грубая плитка до середины стены, дальше побелка, газовая плита, мойка, рядом старый, крашеный белой краской кухонный буфет. Стол и пару табуреток. Небольшой громкий холодильник. И всё это пространство было обильно заставлено грязной посудой.

На кухонном столе, между тарелок с остатками еды пробежал рыжий таракан, сердито шевеля усиками.

Я вздрогнула и поёжилась от отвращения.

И запашок тот ещё. Я открыла форточку — пусть хоть немного проветрится.

Кстати, эпицентр запахов обнаружился под мойкой — переполненное мусорное ведро, такое впечатление, дня два уже не выносилось.

Ужас ужасный!

Мимоходом я заглянула в ванную и туалет. Как и ожидалось, ничем они меня не поразили, разве что зеркало в ванной было заляпано брызгами, и круглая стиральная машина (ведро с мотором) переполнена грязным бельём.

Ну это трындец какой-то. Так запустить всё.

Интересно, им самим жить так не противно?

Напоследок я заглянула в комнату, где, по всей видимости, обитала девочка. Я прикинула, что это и есть Анжелика Петровна Скороход.

Так и оказалось. На не заправленной кровати лежала Анжелика Петровна и листала какой-то пёстрый журнал с картинками. Вторая кровать, поменьше и тоже не заправленная, стояла у противоположной стены. А в остальном обстановка была примерно такая же, как в другой комнате — старый шифоньер, тумбочка, два заваленных одеждой стула, письменный стол, облепленный вкладышами от жевательной резинки. Стены здесь были щедро оклеены всевозможными плакатами встык, поэтому зеленоватые фрагменты обоев можно было рассмотреть лишь у окна. Среди полуголых пёстрых людей, я смогла идентифицировать Саманту Фокс, Юрия Шатунова, Шварценеггера, Рэмбо и группу каких-то зомби. Две настенные полки были заставлены жестяными банками из-под пива.

— Тебя стучаться не учили⁈ — зло фыркнула мне Анжелика Петровна.

От неожиданности я застыла. Вот это да. Таким тоном со мной даже Рявкина никогда не разговаривала. А это ссыкуха какая-то. Ну и дочь воспитала я себе на голову. Точнее не лично я, а кто-то вместо меня.

Я не знала, как обычно было принято обращаться к ней в кругу семьи — Анжела? Лика? Энжи? Поэтому сделала замечание нейтрально:

— Ты почему хамишь, дочь?

— Какая я тебе дочь! — вызверилась Анжелика Петровна и аж подпрыгнула на кровати.

— А кто ты?

— У меня есть мама! А ты мне никто! — заверещала она.

— А почему ты тогда в моей квартире? — удивилась я. — И в паспорте?

История получалась какая-то мутная. Или же девица нагло врёт.

— Иди вон! — заорала она и зло швырнула в меня подушкой.

Подушку я поймала на лету и отбросила на вторую кровать. Спускать столь явное хамство я не собиралась.

— Это моя квартира, — тихо и твёрдо сказала я. — Если тебя что-то не устраивает, то иди вон ты. Тем более, если ты мне не дочь.

— Ты что, выгонишь меня на улицу? — вытаращилась девица.

— А почему нет? — пожала плечами я. — Зачем мне содержать кого-то непонятного, кормить, поить? Чтобы ты мне тут концерты устраивала?

— Ты не постучалась! — она обличительно ткнула в меня пальцем с неопрятным маникюром.

— Ну и что? — удивилась я. — ты переодевалась, что ли? Так я тоже женщина, что я там не видела? Парней водить тебе рано, а какие ещё тайны у тебя?

— Мне не нравится, когда в мою комнату… — начала качать права девица, но я её перебила.

— А мне не нравится, что в квартире бардак, грязнота, даже посуду не помыла.

— Тебе надо, ты и мой, — фыркнула та и отвернулась, укрывшись одеялом с головой. Мол. Всё. Разговор окончен.

Я развернулась и вышла из комнаты, прикрыв дверь. Ладно, я всё равно это так не оставлю. Рано или поздно ты проголодаешься, детка. А там посмотрим, кто будет диктовать условия проживания.

Нет, я, конечно, прекрасно знаю, что подростки могут устраивать глобальные истерики и бунты по любому поводу. Гормоны, воспитание и всё такое. Я вон сына вырастила и периодически случалось всякое. Но то, что устроила мне эта девочка, не укладывалось в голове. С чего такая агрессия? И почему она утверждает, что я ей не мать? В порыве гнева, чтобы уязвить? Или и вправду так? А где тогда мать?

И где, кстати, Ричард Петрович Скороход и Пётр Иванович Скороход? Хотя в прихожей я видела пацанячьи ботиночки, значит Ричарда просто нету дома. А вот мужской обуви не было — ни тапочек, ни кроссовок, ничего.

Странно. Сплошные загадки.

Чувствуя себя мисс Марпл, которой предстояло разгадать эти тайны, я вернулась обратно в спальню, чтобы переодеться. В шкафу были какие-то шмотки, но я не знала, стиранные они или как? Надевать чужое для меня неприемлемо, пусть даже я попала сама в себя, поэтому вернулась в прихожку и забрала баул с отбракованными вещами.

Я вытащила оттуда свой халатик и переоделась. Затем пошла на кухню: там предстояло много работы. Пока мыла посуду, мозг лихорадочно работал.

Итак, ситуация у меня патовая. Во-первых, нету денег. Так-то в кошельке была кой-какая наличка, я иногда овощи в ларьке рядом с домом покупала, они получше, чем в «Пятёрочке». А основная сумма была на карточке. Местных же денег не было. Я перерыла все возможные укромные уголки, где могли быть финансы этой семьи, но ничего не нашла. Кроме горсти мелочи в старой конфетнице в буфете. Мда. Негусто. Рубля два от силы наберется.

Во-вторых, я ничегошеньки не знаю. То, что я попала сюда, можно сказать сама в себя — стопроцентно. Раз никто при виде меня не удивляется. Но, что удивительно уже для меня, сама я после переноса не изменилась. Вообще! Я внимательно осмотрела себя в зеркало — какая была утром, такая и осталась, со всеми морщинами и возрастными пигментными пятнами. А ведь по паспорту мне здесь на двенадцать лет меньше. То есть не шестьдесят два, а всего пятьдесят.

И никто при виде меня не удивился, что я резко постарела. Или же я здесь выглядела на двенадцать лет старше? Если да (что наиболее вероятно), то почему? Тяжелая жизнь? Судя по обстановке в квартире, вполне вероятно.

Видимо, это личная жизнь меня здесь не радовала, так как СССР развалился в прошлом году, а до девяносто первого можно было жить более-менее. Во всяком случае, деньги, пока не сгорели, по-любому хоть какие-то были, так что я здесь так сильно постарела отнюдь не от голода.

Я домыла последнюю тарелку, набрала в чайник воды и поставила на газ. Спички, кстати, заканчиваются, нужно будет купить.

Я усмехнулась. За какие шиши?

В общем, вопрос с деньгами нужно было решать, и то быстро. Была бы я одна — это легче. А так здесь ещё двое детей на шее. Их же полноценно кормить надо. Да ещё и вкусненького небось хочется. Дети же.

В холодильнике продукты были не очень, но были. Да, стояло молоко, правда прокисшее. Были яйца, две жестянки рыбных консервов, трёхлитровая начатая банка кислой капусты, в морозилке пачка сероватых пельменей и два скукоженных окорочка, глядя на которые хотелось срочно зарыдать. В нижнем ящике буфета я нашла картошку, лук, морковь и свеклу.

На верхней полке обнаружились полбутылки подсолнечного масла, мука и крупы.

Вот и ладненько. Примитивный набор продуктов на первое время есть, а дальше уже что-то буду думать.

Я принялась готовить борщ, забабахала тесто на оладушки (хлеба в доме не было).

На кухне сразу запахло вкусной едой.

Жизнь потихоньку налаживалась. Осталось выяснить, где я работаю, где моя зарплата и мои ли это дети? Если не мои, то где их родители?

Когда борщ докипел, я отставила его на свободную конфорку, а туда плюхнула сковородку — пришло время оладушек (спички я экономила, раз денег нету).

На ароматные запахи на кухню заглянула Анжелика Петровна Скороход. Демонстративно не обращая внимания на меня, она прошла и, глотая слюнки, набрала в чашку воды из-под крана. Мда, в этом времени её ещё было можно так пить. Я уже и забыла.

Набрав, отошла и принялась молча пить воду, поглядывая на меня исподлобья.

— Анжелика, нужно мусор вынести, — сказала я, ловко переворачивая зарумянившиеся оладушки на другой бок.

Не снизойдя ко мне с ответом, она молча швырнула чашку в мойку и вышла из кухни, хлопнув дверью.

Со вздохом я сполоснула чашку и поставила в сушилку. Кажется, процесс перевоспитания обещает быть долгим.

После того, как я пообедала (Анжелику звать принципиально не стала), передо мной встали два вари анта: первый — нужно срочно привести это жилище в порядок, иначе жить среди тараканов и бардака я не смогу. Второй — разобраться, что происходит, кто эти дети, где я работаю и всё остальное.

Второй вариант был важнее, и я вернулась в свою (уже свою?) комнату. После недолгих поисков я обнаружила сумочку, с которой Любовь Васильевна Скороход ходила, по всей видимости, на работу. Кстати, мысль о том, куда подевалась мой двойник, я всё это время тщательно от себя отгоняла. Защитная реакция, чтобы окончательно не сойти с ума.

И хотя была опасения, что вот-вот настоящая для этого мира Люба зайдёт сейчас в квартиру и что я тогда буду делать. Но я решила разбираться с проблемами по мере их поступления.

Так вот, в сумочке (изрядно затёртой, дешевой), кроме обычного женского хлама, я нашла пропуск, из которого следовало, что Любовь Васильевна Скороход работает на Калиновском фаянсовом заводе глазуровщиком фарфоровых и фаянсовых изделий второго разряда. Здесь же лежал отпечатанный листочек с указанием в какие даты на какую смену должна выходить на работу мой двойник.

Очевидно, раз график был «плавающим», то сегодня она работала в ночную смену, чем и воспользовалась наглая девица, что, по словам уринолюбивой соседки, вернулась аж в полночь.

Ладно. С этим разобрались, разберемся и с остальным.

Приятным бонусом было то, что внизу пропуска, мелкими буквами стоял адрес завода — улица Стаханова, два. Так что найду.

У меня не было навыков глазуровщика. Если честно я впервые вообще сталкиваюсь с этой профессией, но разберусь по ситуации. Для начала нужно сходить туда.

Я удовлетворённо отложила пропуск — по графику следующая смена у меня завтра с утра. Так что времени вагон, успею хоть немножко разобраться.

Я продолжила рыться в вещах двойника и буквально через минут десять обнаружила в верхнем ящике тумбочки неотправленное письмо. Очевидно, та Любаша начала писать, но не закончила — или времени не было, или любит потихоньку писать. Это не важно. Зато для меня большая удача хоть немного понять, что здесь происходит.

Писала Любаша своей подруге, которая проживала в Иркутской области.

И бинго! В письме она с горечью описывала, что её супруг, Скороход Пётр Иванович, который работает вахтовым методом на буровой где-то под Нефтеюганском, мало того, что завёл там вторую семью и прижил двоих детей, так ещё, когда их мамашка чухнула в Америку, привёз этих детей к себе домой и поставил Любашу перед фактом. Мол, они будут теперь жить у нас. Любаша была сердобольной барышней, не в детдом же их отдавать при живых-то родителях, поэтому стерпела. А может, любила своего супруга, раз простила. Скороход детей-то подкинул, а сам укатил обратно на Севера, деньгу зашибать. Но тут оказалось, что детишки, настроенные то ли мамашкой, то ли отцом, начали войну с Любой. Измывались над ней буквально во всём: бойкотировали, ничего не помогали, но самое дурацкое в этой ситуации было то, что деньги на содержание детей Скороход присылал исправно, почтовыми переводами. Но присылал он их на имя Анжелики, которая всё и забирала. А кормить их и всё остальное Любаше предстояло за собственный счет.

Дальше шла обычная бабская трепотня, Любаша перечисляла свои болячки, что устает, что тоскливо ей и в таком вот духе ещё страницу почти.

Дочитав до места, где излияния обрываются, я вздохнула. Что ж ты за человек такой, Любовь Васильевна Скороход? Терпила или мать Тереза? Как же можно так со своей жизнью поступать. И где ты теперь? Может, не выдержала всего этого и ушла?

Но как бы там ни было, теперь уже мне предстояло здесь жить и решать проблемы, которых накопилось ой как много.

Не успела я додумать мысль, как услышала на кухне звон посуды — хитрая девица воспользовалась тем, что я в комнате и решила пообедать. Вряд ли она мусор пошла выносить.

Я пошла на кухню, где действительно сидела Анжелика и с аппетитом уплетала борщ и оладушки.

— А кто тебе разрешил мою еду жрать? — уперла руки в бедра я.

Анжелика не удостоила меня ответом и продолжила есть, при этом ещё и демонстративно зачавкала.

— У тебя хватает наглости не вынести мусор и сидеть жрать мою еду? — повторила я.

Анжелика, глядя мне в глаза с усмешкой, откусила оладушку.

Этим она меня выбесила окончательно.

— Значит так, хамка, — тихо сказала я, — жрешь, ладно, дожирай. Но знай, это твой последний обед в этом доме. Я сейчас же иду в отдел опеки и попечительства и напишу заявление на отказ от тебя и твоего братца. Где он, кстати, до сих пор шляется?

Анжелика проигнорировала, но ложка в её руке ощутимо дрогнула.

— И я с огромной радостью добьюсь того, чтобы тебя отправили не просто в детдом, а в детдом для дефективных правонарушителей. Соседка подтвердит, что ты по ночам по злачным местам шляешься.

— Ты не сделаешь этого! — выкрикнула Анжелика, а так как она как раз запихнула ложку борща в рот, то ошметки еды разлетелись по свежеотмытой кухне.

— Не сделаю? — едко рассмеялась я, — с чего это? От большой любви к тебе? Назови мне хоть одну причину, почему я не сделаю этого?

— Тебя отец уроет!

— И где твой отец? — раздвинула губы в ухмылке я, — на северах? А ты не думала, что он там ещё тайно с десяток детей настрогал и ему там не до тебя? Тем более он откупился от тебя почтовыми переводами…

— Он вернется и убьет тебя! — набычилась Анжелика.

— Может, и убьет, — не стала спорить я, — но вернется он когда? Месяца через три? Через полгода? Как раз за это время ты ощутишь всю прелесть проживания в детдоме. Так что начинай собирать сумки. Анжелика. И приятного тебе аппетита.

С этими словами я развернулась и вышла с кухни.

За спиной послышались сдавленные всхлипывания.

Глава 4

Я же была довольна, как слон. Нет, вы не подумайте, ни в какой детдом отдавать этих детей я и не собиралась. Но нужны были рычаги влияния на вконец оборзевшую девицу, воспитанием которой, как видно, никто толком не занимался. Пусть хорошо подумает и сделает выводы. Хотя, если не сделает, то тогда выводы сделаю я и вполне могу пересмотреть первичное решение.

Я открыла шкаф и принялась рассматривать его содержимое. Нужно же понимать, какими ресурсами я теперь обладаю. А посмотреть было не на что. Три комплекта старенького постельного белья, хотя здесь надо отдать должное моей предшественнице — постельное хоть и было стареньким, но чисто выстиранным, выглаженным, кипенно-белым, да ещё и накрахмаленным.

Одежда тоже не порадовала. Я с отвращением вытащила какую-то ношеную-переношенную растянутую кофту и задумалась — выбросить её прямо сейчас или оставить на тряпки? Решила пока оставить на тряпки — хоть и говенный трикотаж, но полы помыть вполне можно. Затем я вытащила спортивные штаны из тонкого синего трикотажа. Они были такими заношенными, что аж страшно смотреть. Нет, их я даже на тряпки оставлять не буду. Я отбросила их на пол.

Затем дошла очередь и до футболок и маек. Это вообще тихий ужас! Как можно в таком ходить⁈ Все футболки, кроме одной, новой (очевидно она была просто мала, поэтому и не носилась) ушли в ту же кучку.

И тут на пороге показалась Анжелика. Уши её пылали.

— Не отправляйте нас в детдом, — явно преодолевая себя, пробормотала она и добавила просительным тоном, — пожа-а-алуйста.

Но меня на таком не проведёшь. Все эти умилительные рожицы до поры до времени, сейчас дашь слабину, а потом за спиной начнется.

— Ты поела?

— Ага, — кивнула Анжелика и, спохватившись, добавила, — спасибо, очень вкусно.

— Я и сама прекрасно знаю, что вкусно, — отрезала я суровым тоном, — а тарелку ты за собой помыла? Со стола крошки вытерла?

— Ой! — покраснела Анжелика и потупилась.

— То есть ты уверена, что обслуживать великовозрастную кобылу должна я? — я оторвалась от расфасовки тряпья и со строгим недоумением посмотрела на девицу.

— Но я…

— Ты испачкала чистую тарелку, а помыть даже после себя не снизошла! Зато пришла требовать оставить вас? — хмыкнула я, — ну зашибись у тебя аргументы.

— Я сейчас! — наконец сообразила Анжелика и пулей вылетела из комнаты.

Тут же из кухни донесся шум воды.

Вот так-то, — ухмыльнулась я. — Уже чуть получше.

Буквально через пару минут Анжелика вернулась:

— Так вы не будете отдавать нас в детдом?

— А ты мусор вынесла?

— Н-нет…

— А я вообще-то тебя дважды просила, — прищурилась я.

— Я вынесу, а вы оставите нас… — завела старую пластинку Анжелика.

— Вот вынесешь, а потом приходи разговаривать, — отрезала я.

Анжелика ушла. Через минуту хлопнула входная дверь. Я ухмыльнулась. Лиха беда начало.

Когда Анжелика вернулась, таким же образом ей пришлось вымыть мусорное ведро (в это время мусорные пакеты ещё не использовали). Затем подмести пол на кухне. Затем застелить свою кровать и кровать Ричарда.

Когда она закончила с уборкой, я как раз рассортировала одно отделение шкафа. Ворох ненужного барахла на полу значительно превышал малюсенькую кучку того, что я решила оставить. Пока оставить. Я прекрасно помнила, что сейчас начались такие времена, когда вообще ничего купить не возможно. Да и не за что.

— Я всё! — с готовностью заявила Анжелика, врываясь в мою комнату.

— Прекрасно, — похвалила я, — ты молодец!

Анжелика зарделась.

— А теперь принеси-ка мне свой дневник.

— Зачем? — перепугалась она.

— Посмотрю.

— Н-но…

— Дневник неси! — непреклонным тоном велела я.

Анжелика вздохнула и поплелась в свою комнату. Судя по опущенным плечам, дела там были явно не ахти. Примерно так я и предполагала. Но нужно же понимать конкретные масштабы бедствия.

— Вот, — Анжелика протянула мне раскрытый дневник. Теперь у неё пылали не только уши, краска залила всё лицо, и даже шею.

— Угум-с, — я медленно перелистывала, вчитываясь, — «Опоздала на математику», «Ругалась с классным руководителем», «Не явилась на физкультуру», «Не выполнила домашнее задание», «Курила за школой»…

— Ты что, ещё и куришь?

— Да нет, это девочки из девятого «В» курили. А я только подошла спросить, а Выдра меня увидела… — скороговоркой затараторила Анжелика, вильнув взглядом.

По её лицу было видно, что она бессовестно врёт.

— А домашние задания почему не выполняешь? — я решила этот вопрос немного отложить. Перегибать палку сейчас было нельзя.

— Ну… я не поняла, как его делать…

— А на завтра домашнее задание было? — я перелистнула страничку, — так, у тебя завтра две спаренные алгебры, русский язык, физкультура и биология. Как минимум три домашки должны быть…

— Ну…

— Так были или нет?

— Б-были…

— А ты сделала?

— Ну я… не успела ещё…

— Я прекрасно видела, как ты лежала и рассматривала журнал, — нахмурилась я, — на него ты время нашла, а вот на домашнюю работу — нет. И вот скажи, зачем мне оставлять тебя, если от тебя толку нет и не будет?

— Почему не будет?

— Потому что с такими отметками ты не то, что в институт, ты даже в паршивое ПТУ не поступишь! А без образования, где ты работу найдёшь? Пойдёшь в дворники? Так туда физическая сила нужна, а ты вон куришь, лет через шесть задыхаться начнёшь, так что не справишься…

— Дался мне этот институт! — надула губы Анжелика, — я и без образования прекрасно в жизни устроюсь! И не дворником!

— А кем? На панель пойдёшь?

Судя по вздёрнутому подбородку Анжелики, перспектива панели не казалась ей отвратительной. Я вспомнила, что в это время вовсю началась пропаганда разрушения морально-этических ценностей и вовсю шли фильмы уровня «Интердевочки» или сериала «Бригада».

Ладно, с этим вопросом тоже разберемся. Не всё же сразу. Ломка мировоззрения за пять минут не происходит. Поэтому я посмотрела на Анжелику и сказала:

— Ладно, твоё дело. Бери листок бумаги, ручку и неси сюда.

— Зачем? — удивилась она. Судя по её лицу, она ожидала длинной нотации, ругани, но только не этого.

Просто ты не знаешь, деточка, что я очень люблю ломать шаблоны.

— Будем договор составлять, — отрезала я зловещим тоном.

— Какой договор? — испугалась Анжелика и я её понимаю — сложно моментально перестроиться и принять, как тихая и терпеливая женщина внезапно превратилась в едкую фурию, которая не позволяет сесть на голову.

— Ну ты же только что просила, чтобы я оставила тебя и Ричарда у себя, да?

Анжелика кивнула.

— Предположим, я послушаю тебя и оставлю, — сказала я, — а что мне за это будет? Мне-то с этого какая польза?

— А…

— Вот ты и напишешь, чем лично ты готова вложиться в наши договорные отношения.

— Но отец…

— Ты можешь поехать к отцу, я только «за», — кивнула я, — главное, Ричарда с собой забери.

Анжелика растерянно захлопала ресницами. Кстати, накрашенными.

— Но если ты таки решила, что хочешь остаться у меня — тогда пиши…

— А ч-что писать?

— Я, Скороход Анжелика Петровна, прошу разрешения мне и моему брату, Скороходу Ричарду Петровичу, остаться на проживание в квартире Скороход Любови Васильевны. На такой-то срок. Срок укажи конкретный. Лучше в месяцах, или даже до какой-то даты, — я сделала паузу, с затаённым злорадством глядя в растерянные глаза Анжелики, и продолжила, — затем пропиши, что ты готова выполнять взамен этого. По пунктам. Раз, два, три.

— А что я могу выполнять? Я несовершеннолетняя.

— Можешь и много чего, — сказала я, — тот же мусор вовремя выносить можешь?

Анжелика кивнула.

— Или посуду за собой и Ричардом помыть можешь?

— Кровать заправить, подмести… — я остановила перечисление и взглянула на притихшую Анжелику, — я не собираюсь за тебя формулировать пункты доклада. Тем более, у тебя может быть другое виденье и другое отношение. На пример, ты категорически против того, чтобы выносить мусор.

Анжелика кивнула.

— Но имей в виду, если хоть какой-то из пунктов меня не устроит или покажется, что мне это не выгодно — я подписывать такой договор не буду. Так что — опека и попечительство.

Анжелика шумно сглотнула и прошептала:

— Но мы же можем обсудить все пункты?

— Можем, — согласилась я, — но, если я увижу, что там их маловато или они глупые — я даже тратить своё время на весь этот цирк не буду.

— Поняла, — кивнула Анжелика и убежала в свою комнату составлять договор.

Нужно ли говорить, что пунктов там было много. Слишком даже много.

После подписания договора (Анжелике пришлось переписать его в двух экземплярах), я продолжила исследовать мой новый ареал обитания. В самом нижнем ящике тумбочки, среди недоиспользованных пузырьков с лекарствами и запылённых флакончиков из-под дешевых духов, я обнаружила пачку писем. Моя предшественница хранила их все.

Замечательно!

Я обрадовалась.

Сначала я рассортировала все письма на кучки по адресатам. Получилось пять кучек. Две из них не представляли особого интереса (по крайней мере пока): это были поздравительные открытки с днём рождения, восьмым марта и новым годом от каких-то подружек. Единственное, на что я обратила внимание, что все адреса этих подружек были из одного и того же места — село Большие Дрозды Калиновского района. Очевидно, это было село, где родилась и училась в школе моя предшественница.

Вторая кучка была от подруги с Иркутска, недописанное письмо к которой я уже читала. Эту стопочку я тоже отложила — на досуге займусь. Думаю, что из этих писем тоже можно почерпнуть много полезного о жизни моей предшественницы.

Третья кучка была совсем небольшая — Любаша вела переписку с какой-то семеноводческой конторой — выписывала семена овощей и цветов. Я внимательно посмотрела на последнюю квитанцию — пятнадцатое января. Очевидно, у неё либо была собственная дача, либо для родителей в деревню Большие Дрозды.

Четвёртая кучка, самая пухлая, была от какого-то Виталия Н. Причём письма приходили не на домашний адрес Любы, а на абонентский ящик номер три. Любопытненько. У Любаши были секреты? Я вытащила наобум одно письмо. Так и есть — слезливые уверения в вечной любви и уверенность, что скоро они заживут как в сказке вдвоём с Любашей, когда поженятся и переедут к виталиковой матери в оренбургскую область.

Мда. Оказывается, скелеты в шкафу есть не только у Петра Ивановича Скорохода, но и у самой Любаши.

Но эти письма я тоже отложила — разберусь позже. Сейчас же меня интересовала последняя стопочка, от супруга. Стопочка небольшая, всего пять писем. Очевидно, Пётр Иванович эпистолярным времяпровождением себя особо не утруждал.

Я раскрыла первое по дате письмо — написано два года назад. Писал Любашин супруг сухо и немногословно, писал о том, что у него все нормально, погода вот только опять портится, всё время пурга. Далее шло пространное описание на полстраницы как во время пурги плохо работать на вышке и какой он бедный-несчастный. Далее шли ещё какие-то глупые мелочи и на этом всё.

Я отложила письмо и покачала головой: странное отношение у «любящего» мужа — ни спросить, как дела у супруги, ни поинтересоваться её здоровьем, времяпровождением — вообще ничего.

Остальные письма не сильно отличались от первого, с той лишь разницей, что в некоторых Пётр Иванович занудно учил супругу жизни, а в одном из них велел Любаше поехать в село к его матери посадить картошку.

Вот такие вот «высокие» отношения. Ни тепла, ни заботы. И зачем Любаша жила с ним? А учитывая, что он тот ещё ходок — вопрос становился особенно актуальным.

Так ничего не почерпнув из писем, я аккуратно их сложила и сунула на место обратно. Позже займусь основательно. Сейчас же передо мной встала другая проблема. И проблема эта касалась моей работы.

Во-первых, где находится Калиновский фаянсовый завод? На удостоверении был адрес, но города я не знаю и опять буду блуждать по улицам, тщетно пытаясь выяснить направление. Хоть бы карта города какая-нибудь была. Я ещё немного порылась в вещах бывшей хозяйки квартиры, но, как и ожидалось, никакой карты я не нашла.

И вот что делать?

Вторая проблема заключалась в полном отсутствии денег. На сегодня-завтра я хоть чего-то наготовила, детей накормить можно, но вот что делать потом? И чем оплачивать им обеды в школе? А ведь на заводе мне придется работать целый день и тоже без обеда нельзя.

Я крепко задумалась. Как разрулить данную проблему, я не знала. Решила спросить Анжелику, куда она потратила те деньги, которые перевел ей отец. Может, у неё что-то осталось. Иначе не вырулим.

Идти общаться с ушлой девицей неохота, тем более на данный момент установлено хрупкое перемирие, которое разрушать не хотелось бы. Потому что как только она почувствует, что мне от неё что-то надо — сразу начнёт права качать. А мне бы не хотелось.

Нет, ну вот какой же гад этот Скороход. Мало того, что двух своих байстрюков в семью притащил и подсунул жене, так и денег ей, по всей видимости, вообще не дает.

Хотя, с другой стороны, я так и не поняла, почему Любаша жила в такой бедности? Она же работает на заводе, там в любом случае и зарплата есть, и соцпакет, по крайней мере до развала СССР так точно было. Уж нормальный холодильник купить можно было. И мебель. И ремонт сделать.

Может, она выпивала? Но в квартире алкашей обычно не так. Здесь же была обыкновенная квартира, только очень бедная.

Мои мысли прервал звонок.

Я заторопилась открывать (зря, кстати, торопилась, Анжелика даже не соизволила выглянуть).

На пороге стояла женщина, примерно лет тридцати, только очень полная, практически как колобок.

— Люба, привет! — затарахтела она, пытаясь отдышаться, как-никак квартира Скороход была на втором этаже и ей, с такой комплекцией, подниматься было сложновато.

— Привет, — сказала я (очевидно, это какая-то подруга, раз на «ты») и посторонилась, — заходи.

— Да нет, я на минутку и побегу, мне же ещё Федьку забирать.

— Говори, — это единственное, что я додумалась ответить, так как не знала, что это за женщина и кто такой Федька.

— Да я это… на секундочку… — совсем сбилась женщина, — короче это!

— Я поняла, продолжай.

— В общем, Катька просила передать, что Ростислав завтра на двадцать минут раньше заедет!

— Давай конкретно, — так как я не знала, кто такой Ростислав и куда он заедет, и что за Катька, так что пришлось опять изворачиваться.

— Так я же и говорю! — чуть даже обиделась женщина, — на двадцать минут раньше. Будь готова.

— Давай ещё конкретнее. На двадцать минут — это во сколько? — нажала я, — и куда заедет?

— Ты чего? — вскинулась удивленно женщина.

— Чтобы не было как тогда! — загадочно сказала я, втайне надеясь, что эта женщина не станет переспрашивать подробностей.

— А-а-а-а… ну да, — неуверенно кивнула она и сообщила, — в семь сорок он заедет. И это, автобус будет не наш, а желтый. Наш на ремонте.

— Теперь поняла, — кивнула я, — а куда конкретно он за мной заедет?

— Ростислав сказал, что к подъезду, — пояснила женщина и добавила. — Так что не опаздывай!

— Хорошо, — поблагодарила я, — буду вовремя.

Женщина убежала, а я вернулась обратно — искать выход из ситуации. Единственное, что радовало во всём этом — что водитель заедет прямо под двери моего дома, и мне не придется завтра блуждать в поисках места сбора. Как я поняла, предприятие находилось далеко и работников доставляли автобусом. Жёлтым.

Хм, в принципе я могу нажарить оладушек еще, прокисшее молоко осталось, и дать Анжелике и Ричарду с собой на обед. А для себя возьму немного борща в баночке. Раньше мы так делали, в молодости. Думаю, и сейчас ничего не изменилось.

Я немного повеселела и решила выбрать, в какой одежде завтра поеду на завод.

Но не успела даже раскрыть шкаф, как в дверь опять позвонили.

Неужели эта заполошная женщина ещё что-то вспомнила? Я вздохнула и пошла открывать.

На пороге, к моему изумлению, стоял лысоватый мужчина с солидным таким пузом и крепко держал за руку пацана примерно лет десяти — одиннадцати. И мужчина этот был очень зол.

— Ваш спиногрыз? — гневно завопил он, — он мне семьсот рублей должен!

Глава 5

— Я вам сочувствую, — максимально спокойно сказала я и добавила, — теперь можете его отпустить. Он никуда не убежит, здесь только одна дверь.

Толстяк разжал руку, и пацан молча юркнул в квартиру.

А я осталась разбираться.

— Рассказывайте, — велела я.

Так как мужчина был страшно зол, в квартиру я его не приглашала, вдруг мебель сейчас крушить начнёт. Руководствовалась принципом «Мой дом — моя крепость».

— Ваш этот щенок повадился в игровом зале в приставки играть! — выпалил он и свирепо уставился на меня, ожидая реакции.

Реакции от меня не последовало, что явно выбило мужичка из колеи.

— Продолжайте, — доброжелательно кивнула я.

— Он наиграл на восемьсот рублей!

— Вы же только что говорили, что на семьсот, — строго напомнила ему я. — И, кстати, не пойму, что эти ваши приставки из бриллиантов, что ли? Как он мог за день на такую сумму наиграть?

Лицо мужчины полыхнуло:

— Сто рублей у него с собой были! — огрызнулся он, — а на остальные он брал деньги под процент в долг! Целый месяц!

— Поняааатно, — сказала я и велела, — чеки покажите.

— К-какие ч-чеки?

— Вы же утверждаете, что Ричард играл у вас. На сумму восемьсот рублей. Сто он оплатил, а семьсот остался должен. Вот я и хочу взглянуть на чеки. И договора о процентах. Или иное доказательство.

— Какое ещё доказательство⁈ — вспыхнул мужчина, — он мне должен! Я сказал…

— Я не знаю, кто вы такой, — тихо и спокойно сказала я, — пришли ко мне и утверждаете, что ребенок вам должен такие деньжищи. При этом у вас нет никаких доказательств. С чего вы решили, что я должна вам верить на слово?

— Да меня тут все знают!

— Меня это не интересует, — покачала головой я, — предъявите доказательство долга и будем разбираться.

— Светка в тетрадь записывала, — задумался мужик.

— Я в тетрадь могу ещё больше чего записать, — пожала плечами я, — или вообще сказать, что вы со Светкой мне должны три миллиона. Но это же не доказательство!

— Да ты на кого…! — вскинулся мужчина.

— Не надо кричать в подъезде, уважаемый, — ещё более спокойно сказала я, — я же не отказываюсь платить задолженность, лишь хочу увидеть конкретные юридически законные доказательства. А раз доказательств нет — обращайтесь в поли… эммм… в милицию. Пусть они разбираются. Но поверьте, со своей стороны я тоже буду ходатайствовать, что вы обманом втягиваете несовершеннолетних в игроманию, причём за деньги, и в денежные махинации. Сколько там по УК за это положено?

— Да ты совсем рамсы попутала, старая⁈ — выплюнул угрозу мужик, — не хочешь по-хорошему, мои ребята придут разбираться! Я тебя ещё на вид поставлю. Каждый день за просрочку будешь штрафы платить, в двойном размере!

Сердито ругаясь, он развернулся и ушел. А я стояла на опустевшей парадной и смотрела ему вслед, с грустью думая, что вот это я однозначно попала — мелкий паршивец втянул меня в криминальную историю.

Теперь непонятно, чем всё это закончится.

Ну ладно, в любом случае бандиты явятся где-то завтра-послезавтра. Так что время на размышления ещё есть. Вот только что я могу? Сейчас придут, ножом меня на куски порежут, с Анжеликой вообще страшно подумать, что сделают… И что делать?

Денег-то нету от слова совсем. Квартиру разве что продавать? Так у людей денег нету, вряд ли её быстро купят. Отдать бандитам? Так она стоит дороже, чем проигранные деньги. И самим потом куда? Без крыши над головой с двумя детьми, что я делать буду?

От всех этих мыслей голова готова была взорваться.

Я захлопнула дверь и вернулась — из кухни слышался звон посуды и шумное чавканье.

Я заглянула — Ричард торопливо и жадно наяривал мой борщ. Видимо, весь день ничего не ел.

Я не стала мешать ему — пусть поест, разборки подождут.

Когда услышала дробные шаги в коридоре — Ричард вернулся к себе в комнату, отправилась туда же.

Анжелика сидела на своей кровати, поджав ноги по-турецки, и, высунув от усердия язык, красила ногти. Ричард, не раздеваясь, плюхнулся на кровать.

— Хоть бы форточку открыла, — попеняла я Анжелике, и, не дожидаясь её реакции, сама распахнула форточку, — ацетоном дышать вредно.

— Я забыла, — ответила та без тени раскаяния.

Ну ладно.

— Ты слышала? — спросила я.

— Нет, а что там? — безразлично спросила Анжелика, продолжая мазать ногти лаком.

— Ричард, расскажи-ка сестре, — велела я.

Но мой призыв остался без ответа — Ричард взял и отвернулся к стене, не удостоив меня даже взглядом.

— Ричарда привёл какой-то мужик, который утверждает, что он для игры в игровом зале брал у него в долг деньги под проценты. Набрал аж на восемьсот рублей. Сто Ричард заплатил, а семьсот ещё должен. Он поставил нас на вид и штрафы в двойном размере. Так что скоро к нам придут бандиты, — пояснила я. — Убивать, наверное, будут.

Анжелика охнула и сорвалась с кровати. Подбежав к тумбочке, залезла в нижний ящик:

— Ты что, урод, мои деньги опять украл⁈ — вызверилась она.

Ричард не снизошел к ответу.

Анжелика подбежала к брату и набросилась на него с кулаками, тот отбивался.

Наконец, Анжелика ойкнула и отскочила, закрывая глаз, под рукой наливался здоровенный фингал на пол лица.

Ричард же улёгся на кровать обратно и опять отвернулся к стенке. И всё это время молча.

— Бляяяя, — завыла Анжелика, увидев своё лицо в зеркало, — чтоб ты сдох, мелкий говнюк!

— Это твой родной брат, между прочим, — сказала я.

Анжелика разрыдалась:

— Ну и как я завтра в школу пойду⁈

— Как обычно, — ответила я, — и очень не советую прогуливать. Узнаю — расторгнем договор.

— Что мне теперь делать⁈ — продолжала размазывать слёзы Анжелика.

— Ждать бандитов, — безжалостно добавила я, — она поставят тебе второй синяк и будет симметрично.

— И вам поставят! — сварливо процедила Анжелика, затем увидела размазанный лак на своих ногтях, плюхнулась на пол и разревелась, истерически дрыгая ногами.

— И мне, — согласилась я, когда рёв чуть стих, — но, скорей всего, меня убьют.

Анжелика молчала, утирая злые слёзы. Моя судьба её интересовала мало.

— А вас тогда заберут в детдом, — добавила я контрольный и вышла в коридор.

Зашла к себе в комнату и без сил опустилась на продавленный диван. Пружины протестующе скрипнули. Ужас, как Любаша на нём спала, это же смерть для позвоночника!

Если получится выпутаться из этой ситуации — приобрету нормальную кровать.

Если получится…

В чем я сильно сомневалась.

Я не просто сомневалась, я вообще не верила в удачный исход событий. По воспоминаниям молодости, я помнила тот беспредел, что творился в стране: полная вакханалия, разгул преступности, да и бандитов стали воспринимать как романтических героев.

Остро закололо сердце, отдавая в левой руке. Я попыталась вздохнуть-выдохнуть — и не смогла, руку прострелило такой адской болью, что аж потемнело в глазах.

Дверь скрипнула.

Я открыла глаза и мутным взглядом посмотрела на дверь: это была Анжелика.

Увидев меня, охнула и подскочила ко мне:

— Тётя Люба, что с вами? — тонким голосочком запричитала она.

— Нитроглицерин дай, — прохрипела я, — быстро! В верхнем кармане сумки.

Анжелика схватила мою сумку, немного покопалась и упавшим голосом сообщила:

— Нету.

— Должен же быть, — прошептала я хрипло.

— Здесь пусто, — Анжелика показала мне мятую пластину из-под таблеток.

Я прикрыла глаза — хотела же сегодня вечером в аптеку зайти, как раз скидки. Так-то у меня дома некоторые лекарства почти позаканчивались. И вот что теперь делать?

— Сходи к соседке… — с осторожностью выдавливая из себя слова, так, чтобы боль не накатывала слишком сильно, попросила я, — старушка такая, квартира её рядом…

— Знаю! Это Ивановна! Вредная бабища, — сказала Анжелика, — но лечится любит. Вы дождитесь, я быстро!

Она шустро выскочила из квартиры, я услышала, как где-то в глубине подъезда, сперва зазвонил дверной звонок, затем раздались настойчивые удары в дверь. Эдак она ей дверь выломает, от чрезмерного усердия.

Где-то через полторы минуты Анжелика вернулась, растерянная. В руках у неё была простая алюминиевая миска.

— Вот, — упавшим голосом сказала она, осторожно удерживая миску в руках и стараясь не расплескать содержимое.

— Ч-что это?

— Ивановна дала…

— А нитроглицерин где?

— Она сказала, что таблетки — зло, и что нужно лечиться этим.

— Что это? — повторила я, закипая, плечо опять прострелило такой болью, что я на мгновения вынуждена была закрыть глаза, чтобы хоть немного отпустило.

Когда я чуть продышалась и вслушалась в торопливую речь Анжелики, я уже не знала — плакать мне или смеяться.

— … а потом она говорит, что все болезни от лекарств и вакцинации происходят, — продолжала Анжелика, — и дала мне это. Это чайный гриб. Он от всего помогает, даже от СПИДА.

— У меня сердце прихватило, а не СПИД, — прохрипела я, — сходи к другой соседке.

— А это…

— А это отнеси обратно и отдай Ивановне. Ей нужнее.

Анжелика опять вышла. А я осторожно сместилась чуть набок, лелея руку.

Да, так получше будет.

Это ж надо додуматься — сердечный приступ лечить чайным грибом! Кроме того, я прекрасно помнила об увлечении соседки уринотерапией и мне даже думать не хотелось, на каком субстрате этот гриб был выращен.

Анжелика в этот раз отсутствовала дольше. Но, наконец, она вернулась:

— Вот! — радостно сообщила она, демонстрируя кусочек бластера с двумя крупными таблетками, — нитроглицерина не было, но дали валидол. Это из седьмой квартиры, там дедушка у них ест такое.

Она протянула мне одну таблетку, которую я положила под язык. По нёбу растеклась острая ментоловая прохлада, от которой боль из центра груди потихоньку стала истончаться и струйками холодка уходить вниз. Я прикрыла глаза, погружаясь в эту мятную лёгкость.

— Тёть Люба. Вы же не умрёте? — шепотом спросила Анжелика и заплакала.

Я молчала, говорить пока ещё было трудно.

— Я буду вам во всём помогать, я буду вас всегда слушаться, честное слово! — горячо зачастила испуганная девчонка, — только не умирайте, я не хочу в детдом!

Я закрыла глаза и, кажется, потеряла сознание. А, может, просто уснула.

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда очнулась, услышала ругань в соседней комнате. Ругалась Анжелика, стараясь говорить потише, но, так как эмоции зашкаливали, то периодически она срывалась на крик, но затем опять начинала ссориться шепотом.

Я прислушалась. Ругала она Ричарда.

— Ты дебил! Урод! Тебя же на куски теперь порежут! А если не порежут, то в детдом заберут! И там порежут!

Ну в общем, в таком духе, по кругу.

Я отстранилась от воспитательного процесса: правильно, старшая сестра должна воспитывать младшего брата. Так гласит Бел-Ланкастерская система. И я с ней солидарна. Вот пусть старшая сестра и воспитывает. А мы потом подкорректируем. Обоих.

Я прислушалась к себе — чувствовала я себя, как ни странно, прекрасно. И даже очень прекрасно, потому что постоянно тянущая, привычная боль в позвоночнике вдруг исчезла. Да и сердце больше не беспокоило.

Хм, странно. Это мне валидол так помог и пару минут в отключке или что-то другое?

Поживём — увидим.

Утром я собралась, накормила завтраком Анжелику и Роберта, выпихала их в школу, а сама выскочила на улицу — где-то вот-вот должен был подъехать автобус и отвезти меня на завод.

Погода сегодня была ещё хуже, чем вчера. Злой мартовский ветерок пронизывал насквозь, и я повыше подняла воротник бежевого демисезонного пальто в «ёлочку». Это было Любашино пальто, не моё. Когда я собиралась, то здраво рассудила, что мой простенький пуховик, купленный по случаю в «Спортмастере», и в котором я сюда попала, будет смотреться на фоне блёклых одеяний остальных граждан слишком уж по-импортному. А мне сейчас не нужно привлекать особого внимания. Кроме того, это я чужие футболки брезгую надевать, а вот пальто, рассудила я, всё равно — верхняя одежда, так что вполне сойдёт. На голову я повязала платок, тоже нашла у Любаши, нормальный такой платок, шерстяной, палехский, почти не ношенный. Так что внешне я от основной массы рабочих не отличалась.

Так я думала.

Подошел жёлтый автобус и, сердито чихнув выхлопными газами, со скрежетом открыл дверь.

Так как время уже подошло, да и других жёлтых автобусов рядом не было, я смело полезла внутрь.

— Любушка! Привет! — замахала мне с заднего сидения женщина в алом мохеровом берете, который ужасно не шел к её смугловатой коже. Но, очевидно, женщина так не считала, потому что помада у неё тоже была ярко-красная, как и вязанный шарф.

Я вежливо поздоровалась со всеми и прошла к женщине, которая явно меня (точнее ту Любашу), хорошо знала.

— Привет, — сказала я и плюхнулась на сидение рядом, осторожно устраивая сумку с поллитровой банкой между ног, но так, чтобы борщ не разлился.

— Ты почему не перезвонила? — спросила женщина.

— Ой, не спрашивай! — неопределённо махнула я рукой.

Обычно это действует, но не в этот раз.

— Что там у тебя опять случилось? — с жадным любопытством прицепилась она.

Я демонстративно вздохнула.

— Опять твой начудил? — задала вопрос женщина и я задумалась.

Это что ж получается, супруг Любаши чудил, да ещё и так, что об этом знали коллеги по работе? Хотя, может, это была её лучшая подружка, и Любаша сама ей жаловалась.

— Потом расскажу, — неопределённо пообещала я, — не хочу с утра себе и тебе настроение портить.

Та вскинулась, видно было, что умирает от любопытства, но наглеть не посмела.

Вот за что мне нравятся те времена (в смысле уже эти), что люди были ещё не настолько наглыми и беспардонными, как нынче (в смысле в моей прошлой жизни, откуда я попала сюда).

Автобус остановился опять, да так резко, что мы чуть не свалились со скамеек. Еле я удержалась. Но главное, успела задержать сумку, которая точно бы свалилась на пол и тогда боюсь даже представить судьбу борща и всего вокруг.

— Наташа! — замахала руками моя соседка, — иди сюда! Тут место есть.

Я посмотрела — мы плотно сидели впятером на заднем сидении, все женщины были примерно моей комплекции, то есть, отнюдь не дюймовочки, так что для шестой здесь было бы некомфортно, но, очевидно, моя соседка придерживалась другого мнения. Когда Наташа подошла, пришлось потесниться, и она спокойно уселась между мной и этой женщиной.

В отличие от женщины в красном берете, Наташа была в сером болоньевом плаще-пуховике и ярко-синей люрексовой вязанной трубе на голове, которая переливалась на свету, словно новогодняя гирлянда.

Ну а что, на работу — как на праздник, — подумала я и поморщилась: от Наташи слишком сильно пахло духами. Запах знакомый вроде, а вот название я забыла. В автобусе и так воняло выхлопами бензина, особенно сзади, а вместе с резкими духами аромат получался вообще бомбический.

— Люсь, ты не забыла, что послезавтра у Рожковой день рождения? — спросила Наташа мою соседку, а я хоть узнала её имя.

Вот и хорошо, а то аж неудобно.

— А ты чего, Любашка, такая надутая? — неожиданно задала вопрос мне Наташа.

Я замялась, не зная, что и ответить, но за меня ответила Люся:

— Опять её благоверный нервы мотал.

— Аааа… — понятливо кивнула Наташа, — это он умеет.

Дальше женщины переключились на обсуждение сериала «Богатые тоже плачут», и остаток дороги прошел в горячих спорах, выйдет ли Марианна замуж за Луиса Альберто или лучше не надо. К ним моментально подключились остальные заинтересованные пассажиры, из тех, кто сидел сзади.

Я участия в данном консилиуме не принимала, просто отвернулась и смотрела в окно на пробегающие мимо дома, серые и одинаковые на вид. Божечки, мы уже так привыкли у себя, в двадцать первом веке, к ярким краскам города, к неоновым дизайнерским вывескам, к благоустроенным улицам, к красивым автомобилям и модно одетым людям, что сейчас я испытывала эсхатологическое потрясение, можно сказать, даже гневное ошеломление, глядя на всё это. А ведь это ещё не началась ломка от отсутствия Интернета, прошло-то меньше суток.

Мы ещё пару раз остановились по дороге, дособирали остальных работников и бодро выехали за пределы города. Здесь ситуация была ещё печальнее — недостройки, какие-то гигантские ржавые контейнеры, свалки…

Наконец, автобус въехал на огражденную территорию и, сердито чихнув напоследок, остановился перед вытянутым двухэтажным зданием из серого пустотелого бетона.

Мы приехали на Калиновский фаянсовый завод.

Глава 6

Что обычно делает глазуровщик фарфоровых и фаянсовых изделий второго разряда на фаянсовом заводе? Вот учитель учит детей в школе, это понятно, врач лечит людей в больнице, это тоже понятно, а вот что делает глазуровщик? Причем не просто какой попало глазуровщик, а глазуровщик второго разряда! Если задать такой вопрос простому человеку с улицы, то, уверена, больше половины внятно ответить не смогут.

Я тоже была самым обычным человеком и представление о глазуровщиках у меня было примерно такие же, как у эскимоса о колумбийских жабах (говорят, эти жабы где-то-таки существуют, но при этом их почти никто никогда не видел, тем более в тундре), то есть довольно смутное.

Нет, так-то я понимала, что если это глазуровщик, то по логике он должен делать глазурь. Возможно даже покрывать этой глазурью фарфоровые и фаянсовые изделия. Хотя, я могу ошибаться и это делают специально обученные художники (как вариант) или ещё кто-то.

В общем, вышла я из автобуса и только сейчас сообразила, что совершенно не представляю, что мне делать дальше. И вообще ничего здесь не знаю.

Почему-то вчера для меня было крайне важным попасть на работу моей предшественницы, а о том, что я буду делать на фаянсовом заводе — я даже не подумала… очевидно, налицо постпопаданческий стресс или обычная бабкая тупость.

— Любаша, ну ты идёшь? Сколько тебя ждать можно! Опоздаем же! — окликнула меня Люся, даже не подозревая, как она меня только что выручила.

— Иду! — обрадовалась я и заспешила за Любашиной подругой, ориентируясь на её красный берет.

Мы вошли в здание (при этом пожилой вахтёр даже пропуска наши не глянул, вероятно, идентификацию мы прошли ещё на этапе сбора автобусом).

Вход из проходной вывел нас в вестибюль, гулкий и просторный, строгий минимализм которого нарушали лишь две кадки с активно увядающими фикусами по краям широкой лестницы, которая уходила на второй этаж.

Я семенила за слишком широко шагающей для своей комплекции Люсей. Наташа свернула куда-то в сторону ещё во дворе.

Шла и накручивала себя, что я буду сейчас делать. Вот реально — что?

Я в красках представила ситуацию, как вхожу я сейчас в свой цех (ну или где там обычно глазуровщики второго разряда работают) и тут мне мастер (или кто там у них главный) говорит такой: Любовь Васильевна, а заглазурьте-ка нам вон те два фаянсовых сервиза.

И всё!

Всё!

Картина Репина «Приплыли»! Развенчают меня как Лжедмитрия.

Я уже представила, как меня схватили и посадили в тюрьму, как я стенаю и мучаюсь в сырых заплесневелых казематах со своим атрофическим коксартрозом. Короче, я так себя накрутила, что готова была развернуться и чухнуть отсюда. Но тут дорогу нам преградила женщина в коричневом костюме:

— Девочки! — она многозначительно посмотрела на нас, затем бросила пару изучающих взглядов вокруг, не видит ли кто, и затем поманила нас за собой.

Люся сразу юркнула за ней в кабинет. Мне тоже не оставалось ничего другого, как последовать туда же.

— Девочки! Послушайте! — уже более внятно сказала женщина, плотно закрыв дверь кабинета, и мотнула головой так, что её залакированная набок чёлка волной, которая оканчивалась внушительным «локоном страсти», возмущённо подпрыгнула.

Мы с Люсей приготовились слушать.

— Сегодня у Афанасия Ефимовича день рождения, не юбилей, конечно, но его приедут поздравлять «сверху», — она многозначительно посмотрела на нас, проверяя, прониклись ли мы данным фактом.

Я не знала, кто там «сверху», и кто такой этот Афанасий Ефимович, но за компанию с Люсей, на всякий случай, тоже прониклась.

Убедившись, что её слова пали на благодатную почву, женщина с локоном продолжила торжественным свистящим шепотом:

— В общем, девочки, Тамара Сергеевна там сумки передала. Нужно накрыть стол.

— А когда те приедут? — деловито осведомилась Люся почтительным тоном.

— Где-то к одиннадцати сказали, — кратким полупоклоном головы обозначила важность момента женщина.

— Ого! — забеспокоилась Люся, — не успеем!

— У вас целых два с половиной часа, — возмутилась женщина, — вполне всё прекрасно успеете.

— Икра будет? — продолжала допрос Люся.

— Ну конечно! — захлопала накрашенными синей тушью ресницами женщина, — и икра, и балык, и сервелат, и шпроты. Всё, как полагается.

— Точно не успеем, — вынесла вердикт Люся и для аргументации тяжко вздохнула.

— Да что там не успевать! Нарезать и разложить! — опровергла Люсино малодушие женщина.

— Да ты сама посуди, Алина, сделать бутерброды с икрой и колбасой — это сколько времени займёт. Там одним только маслом пока всё намажешь, то полтора часа пройдёт! Оно, небось, ещё из холодильника. Уж я Тамару Сергеевну хорошо знаю!

— Ну давайте я тогда позову ещё и Лариску, — наморщила лоб, что-то прикидывая, Алина. — Втроём-то успеете?

— Если втроём, то успеем, — кивнула Люся, правда неуверенно, — только Лариска хитрая, всегда берет, что полегче — овощи мыть, да мандарины чистить. С ней невыгодно. Лучше давай Нину.

— Это которая из контрольно-приемного капселей?

— Нет, которая ангобировщица, — ответила Люся, и мне стало дурно.

Но, с другой стороны, я порадовалась, что я глазуровщик, а не ангибировщица. Чем занимаются ангибировщицы, я даже примерно не представляла. Нет, если бы меня спросили, я бы уверенно ответила — ангибировкой. Но вот дальше — всё.

Остро захотелось обратно, в такую простую и понятную «Пятёрочку».

— Тамара Сергеевна сказала, что за помощь даст вам по банке шпрот и по лимону, — многозначительно сообщила Алина и добавила, — только там двое шпрот и два лимона. Но если третья будет — сами там уже поделитесь.

От услышанной новости глаза Люси забегали.

Повисла пауза.

Наконец Люся, приняв решение, вынесла вердикт:

— Вдвоём постараемся успеть!

— Так Нину что, не звать, что ли? — удивилась Алина.

— Мы всё сами, я же сказала! Вдвоём! — Люся озабоченно посмотрела на дверь, — времени мало. Пошли быстрее!

— Подождите, — сказала я, — но мы же должны работать на своих рабочих местах. Выработка там и всё такое… Нам же прогулы поставят.

Женщины синхронно взглянули на меня и прыснули со смеху.

— Не обращай внимания, Алина, — хихикнула Люся, — ейный супруг опять все нервы вымотал, она с утра сама не своя.

— Аааа… ну это да… — согласилась Алина и взглянула на меня с жалостью, а Люся вытянула меня за рукав из кабинета.

— Ты чё, дурочка⁈ — громким шепотом набросилась она на меня, когда дверь в кабинет закрылась, — такой дефицит в руки идёт! А ты о чём попало думаешь! Где ты ещё за два часа банку шпрот и лимон заработать сможешь⁈ Как раз, считай, на Новый год будет на стол!

Я зависла, прикидывая, это что же надо такое сделать с лимоном, чтобы он «дожил» и не испортился за девять месяцев. Да и шпроты…

Но, с другой стороны, это всё же было лучше (в смысле понятнее), чем пугающая меня профессия глазуровщика. Поэтому я пошла за Люсей, справедливо рассуждая, что эта Алина, по всей видимости, или секретарь, или главный менеджер предприятия, и уж она, если что, должна ситуацию разрулить.

Столы предстояло накрывать в актовом зале. К нашему приходу кто-то заботливо внёс и расставил столы и стулья. И даже накрыл их белыми скатертями.

На столах уже стояли небольшие фаянсовые вазочки, явно изделие калиновского фаянсового завода, с распускающимися веточками «котиков». На девственно-салатовых стенах по центру висел огромный плакат с вырезанными из «бархатной» цветной бумаги лиловыми словами «С Днём рождения!». Плакат был обвит новогодней гирляндой-дождиком. Очевидно для красоты.

Люся ловко вытащила откуда-то из-за сдвинутой в угол трибуны две увесистые сумки, сдёрнула с одной части стола край скатерти и принялась выкладывать деликатесы, которыми нужно было накрыть стол.

Балыки рыбные и мясные, буженина двух сортов, сервелат, копчённая грудинка, сальтисон, три сорта сыра — вот далеко не все деликатесы, которые нужно было красиво нарезать и расставить по столам.

— Люба, ты давай нарезай, — протянула мне дощечку и нож Люся, а я бутербродами с икрой займусь. Тут опыт нужен.

Я невольно удивилась, какой опыт нужен, чтобы намазать кусок хлеба или багета маслом и сверху плюхнуть икры? Но, очевидно, Люся знала что-то такое, что мне было неведомо.

И вправду, когда я заканчивала нарезку, Люся, высунув от усердия язык раскладывала на бутерброды икру. Да не просто раскладывала, как сделала бы я, то есть плюхнула туда икры, сюда икры. Нет, Люся внимательно выкладывала на намазанные маслом куски икринки поштучно, подсчитывая, сколько куда надо.

У меня, честно говоря, глаза на лоб полезли.

Дождавшись, когда Люся закончит с первой партией, я не удержалась и задала вопрос:

— Люся, а зачем ты икринки считаешь?

— Как зачем? Чтобы на все бутерброды хватило. Мы всегда так делаем.

От этого признания я впала в такой ступор, что дальше помню довольно смутно. Что-то подрезать, что-то разложить, украсить всё веточками петрушки и так далее.

Когда мы уже почти закончили, дверь в актовый зал открылась и туда вошла Алина. За ней, тяжело ступая под тяжестью двух позвякивающих сумок, вошел мужчина.

— Все, девочки, вижу вы закончили. Молодцы, быстро справились. — Скороговоркой проговорила Алина, внимательно рассматривая накрытый стол и, не удержавшись, добавила, — а что, маслины только на три пиалки хватило?

— Там по двадцать восемь штук получается! — вспыхнула Люся. Было две банки. В каждой по сорок две штуки. Вот и посчитай сама.

Анина на миг зависла. Видимо пересчитывая в уме, затем кивнула. Очевидно сошлось.

— Ладно, — кивнула она, — зайди ко мне. Там на месте возьми, что договаривались. И можете идти.

Мы вышли из наполненного вкусными запахами зала, и Люся потащила меня в небольшую подсобку, рядом с кабинетом Алины. Там, в глубине шкафа, она немного порылась и с довольной улыбкой выудила две банки шпрот и два небольших лимона. Один был с толстой кожей, второй — с тонкой.

— Так, Любаша, — сварливым голосом сказала Люся, рассматривая добычу, — я буду в субботу печь пирог. Мне цедра нужна. Поэтому заберу вот этот лимон. А тебе этот второй нормально же будет?

Она посмотрела на меня с такой детской надеждой, что замахиваться на лимон с «цедрой» показалось кощунством. Да и не нужен он мне был.

— Хорошо, — сказала я, а Люся заглянула мне в лицо, выискивая, не затаила ли я на неё обиду.

Не затаила.

Воодушевлённая такой бескровной победой, Люся сказала:

— Смотри, Люба, до обеда у нас осталось двадцать пять минут. Пошли в курилку, посидим. Там нас никто не увидит. А потом уже пообедаем и разбежимся.

Передо мной опять остро замаячила проблема разоблачения меня как лжеглазуровщика фарфоровых и фаянсовых изделий второго разряда.

Мы попрятали заработанные шпроты и лимоны в сумки и отправились в курилку.

Там было пусто и не накурено. Я удивилась. Думала, придётся задыхаться, а здесь прямо всё экологично.

— А почему здесь не накурено? — не выдержала я, меня аж распирало от любопытства и удивления, — у нас на заводе все теперь ведут здоровый образ жизни?

— Да талонов на курево опять не выдали, ты что забыла? Вот и не курят, — хихикнула Люся.

— Но это же плохо? — осторожно спросила я.

— Ничего подобного! Нам зато талоны на водку дали!

— И что?

— Ого! По две бутылки вышло. А я ещё Катерину подменяла, так она мне один свой талон отдала. Три бутылки получилось! Валюта!

Я вспомнила о последствиях «сухого закона» в стране, о перебоях с продуктами и вздохнула.

— Погоди, а ты разве свои не получила? — с подозрением посмотрела на меня Люся.

И вот что отвечать ей? Откуда я знаю, получила моя предшественница талоны или не получила?

Но что-то всё равно отвечать было нужно, и я сказала, чтобы перевести «стрелки»:

— Слушай, Люся, я тебе по секрету расскажу, — начала я и, видя, как загорелись Люсины глаза, поняла, что попала в точку.

— Говори!

— У меня такая проблема сейчас, ты даже не представляешь!

— Что за проблема?

— Ричард, ну в смысле сын моего супруга, подсел на игровые приставки и набрал в долг денег под проценты. Большие проценты. Вчера приходил какой-то мужик, потребовал долг и штрафы за просрочку. Сказал, что его парни разбираться придут. Не знаю, что теперь и делать.

Я посмотрела на Люсю. Нет, я даже не надеялась, что она мне одолжит такую сумму денег, но я хотя бы объясню свою «странность» волнением от такой ситуации.

— Ой, Любка! Вот это ты попала! — округлила глаза Люся, — мало того, что твой кобель настрогал на стороне спиногрызов, додумался скинуть на тебя, а сам опять укатил. Так ещё и спиногрызы ты гля какие получились.

Я показательно вздохнула.

— И что ты делать будешь? Чем отдавать? — захлопала глазами Люся. — А если они и вправду придут? Я недавно слышала, как одна женщина рассказывала, что в Москве с паяльником приходят! Ужас какой!

— Ой, не знаю, Люся, — покачала головой я, стараясь не думать о паяльнике, — думала, может, на работе получится в счет зарплаты взять.

— Вот ты смешная, Любашка, — вздохнула Люся, глядя на меня с жалостью, — вон у Ирки Матрёниной муж две недели назад умер, и то ей денег не дали. А ты хочешь на такое.

Я задумалась Ситуация получалась серьёзнее, чем я ожидала.

— А зарплата когда у нас, напомни? — спросила я.

— Какая зарплата? — удивилась Люся.

— В смысле какая? Обычная зарплата. Ну или аванс и зарплата.

— Любка, ты чего⁈ — прыснула от смеха Люся, — с дуба на кактус что ли?

— Почему?

— Какая зарплата, ты чего? Мы уже четвёртый месяц ничего не получаем. Продукты и стиральный порошок вон в лавке зятя Афанасия Ефимовича по завышенным ценам на списки дают, да и то херню всякую. Я уже не помню, когда последний раз себе помаду покупала, вон крашусь чем попало, последняя осталась, ей уже года два, а больше и нету. Остальные все закончились давно.

Люся вздохнула и зло продолжила:

— Талоны эти иногда дают, так тоже несправедливо. Нам по два талона, а в бухгалтерию по четыре на руки! И ничего никому не докажешь! Могут и эти не дать!

— Подожди, Люся, — я пыталась переварить услышанное, — а почему ты тогда не уходишь с этой работы?

— А зачем мне уходить? — пожала плечами Люся, — я здесь двадцать лет почти отработала, работу свою знаю. Даже на «Доске почёта» висела в позапрошлом году.

— Да нет, я не о том, — развела руками я, — зачем гробить своё здоровье на такой работе, тем более если это бесплатно?

— А куда пойти? — Люся смотрела на меня удивлённо. — У нас в Калинове кроме нашего завода и ткацкой фабрики больше идти некуда. Но там ещё хуже, сама же знаешь.

— А смысл здесь работать? Уж лучше дома сидеть, — всё ещё не могла взять в толк я.

— А стаж, Люба⁈ — изумлённо посмотрела на меня Люся, — ты не думай, пенсия нагрянет внезапно и очень быстро.

Я промолчала. Уж я-то лучше молоденькой Люси знаю, как внезапно всё это бывает. Но и работать забесплатно, отовариваясь некачественными продуктами на список по завышенной цене у чьего-то зятя мне совершенно не улыбалось.

— Ладно, давай обедать, — грустно улыбнулась Люся, — пошли в столовку.

Столовка произвела на меня ошеломительное впечатление. Нет, столовка была похожа на самую обыкновенную заводскую столовку. С той лишь разницей, что вместо того, чтобы набирать и оплачивать еду у стоек, люди приходили, сразу садились за столы, доставали свои баночки с супом или кульки с бутербродами, и ели это. У кого что было с собой.

Хотя нет. Чай там был. Полный бидон.

И чай там наливали всем бесплатно.

Так что не всё так плохо.

Я тоже получила свою порцию бледно-золотистой заварки с лёгким привкусом сахара. Доела борщ из баночки, попила чаю. Красота!

А через час я уже выходила из кабинета директора с подписанным заявлением на увольнение. Директор оказался милым человеком, вошел в моё положение и даже отрабатывать две недели не заставил. А может потому, что у него было День рождения и Алина шепнула ему, что это я накрывала стол для важных гостей.

Как бы то ни было, но моя карьера глазуровщика фарфоровых и фаянсовых изделий второго разряда на этом фаянсовом заводе была закончена. Жаль только, что я так и не поняла, чем он занимается.

А, может, и хорошо это. Зато нет разочарования.

Глава 7

Я вышла из проходной на улицу и поёжилась от жёсткого порыва ветра. Что-то не подумала я о том, как буду домой добираться. Завод-то находился далеко за пределами города, в промышленной зоне. Причём, по всей видимости, в этой зоне работает только один этот завод.

Опять налетел ветер и с силой толкнул меня вперёд.

Бррр, как же холодно!

Вот за что не люблю март, так это за непонятки — и не зима, и не весна, везде сырость, слякоть и ветер вдобавок пробирает такой, что ух!

Я опять поёжилась, раздумывая, а не вернуться ли мне обратно, посидеть оставшееся время в комнатке вахтёра, а потом уехать со всеми обратно домой? Пусть довезут откуда забрали.

Но потом, после размышлений, я поняла, что оставаться, если уже ушел — дурная примета. Вот и стояла теперь, мёрзла. Зато все приметы и суеверия соблюла.

Уже почти решила плюнуть на всё и возвращаться, как рядом притормозила легковая машина. Белого цвета (я просто в марках машин не разбираюсь, различаю их по цвету и размерам — большая, маленькая).

В кабине сидел степенный немолодой мужчина, хотя, как по мне, простоватый на вид.

— Вам до города? — спросил он, и, не дождавшись кивка, предложил, — садитесь, подвезу.

Видя моё смущение (я замялась, в поисках подвоха), он засмеялся и сказал:

— Иначе будете до вечера стоять на таком холоде, пока заводской автобус вечером не заберет.

Аргумент сработал, и я поспешно села в кабину. Вряд ли он со мной что-то сделает. Во-первых, я старая, во-вторых, в таком пальто…

Мы немного отъехали, и мужчина спросил:

— Вам куда в городе?

— В смысле мой адрес? — замялась я.

— Ну не мой же.

— Где высадите, там и хорошо будет, — промямлила я.

— Да вы не бойтесь, я же не в гости собираюсь, — хохотнул водитель, — может, буду мимо вашего дома проезжать, там бы и высадил.

— На улице Комсомольской я живу, — неопределённо сказала я.

— Я рядом буду проезжать, на параллельной улице. И вас там высажу, хорошо? — спросил он.

Я кивнула.

Дальше ехали молча.

Примерно минут через пять водителю опять захотелось поговорить, и он сказал:

— Хорошая улица Комсомольская, только грязная очень.

— Это почему? — сразу насторожилась я.

— Да текучка дворников у вас ужасная. Не знаю отчего так.

— А откуда вы знаете?

— Дык сестра моя у вас в ЖЭКе работает, так говорила. Ещё удивлялась. Сейчас дворники — можно сказать единственные, кто зарплату у нас в городе деньгами получает. Пусть она маленькая, но зато это живые деньги. Люди вон уже по году копейки не видели. И как-то же выкручиваются. А тут на руки дают настоящую наличку — и всё равно носом крутят.

В моей голове моментально щёлкнула мысль. А, может, сходить спросить? Я же теперь официально безработная, а деньги нужны. При расчете мне денег не выплатили, сказали, мол, как будут, тогда. Пришлось уходить с пустыми руками. Но я была рада и так, лишь бы оттуда.

Водитель и вправду довёз меня без всяких приключений на соседнюю улицу, и я торопливо отправилась в наш ЖЭК. Где он находится — расспросила словоохотливого водителя.

ЖЭК, то есть жилищно-эксплутационная контора, представлял собой небольшое одноэтажное здание, облицованное желтоватой плиткой. Во дворе находилась кой-кая техника: два трактора, грузовик и какой-то фургон. Так-то там было пусто, лишь возле входа сидела собака и усиленно чесалась.

Я зашла внутрь, раздумывая, к кому нужно подойти. Ну не к директору же. Вряд ли директор лично дворников на все улицы нанимает.

— Вы к кому? — строго спросила меня женщина в платье такой вырвиглазной расцветки, что хотелось зажмуриться. Она несла графин с водой и при виде меня остановилась. — Если за коммунальные платить, то это окошечко у третьего кабинета. Поверните налево, там увидите.

— Нет, я работать у вас хочу, — тихо сказала я.

— Работать? — огромные карие глаза женщины от удивления стали ещё огромнее. — Но у нас все ставки заняты, и в бухгалтерии, и в эксплуатационном отделе. Мария, правда, в декрете, но звонила, что вот-вот выйдет.

— Странно, а мне сказали, что у вас вакансии есть и текучка большая.

— Ну это дворники только.

— Так я дворником… — быстро сказала я, — хочу работать дворником. Всегда мечтала…

— Женщина, вы уверены? — скороговоркой зачастила она и, цепко схватив меня за рукав, потащила куда-то, — я вас проведу. Сейчас сразу и оформим.

Меня завели в просторный кабинет, где сидело шесть тёток разных размеров и комплекции, и неожиданно очень быстро оформили дворником. Точнее это правильно называлось — «уборщик двора» первого разряда. Причем повезло и в мой участок входил двор на два двухэтажных дома по улице Комсомольской. Причем дома были соседние с моим, так что на работу ходить недалеко будет.

— А коммуналку мы сами будем вам сразу гасить в счёт зарплаты, — ласково напутствовала меня кадровичка, не забывая ловко подсовывать листы для подписи.

В общем, сплошной рай, да и только. Странно только, почему при таких плюшках сюда никто идти не хочет?

После оформления меня вручили невысокому толстому мужичку в ондатровой шапке. Хоть март был и холодным, но снег, в основном, сошел, только по обочинам ещё были небольшие подтаявшие и чёрные от грязи сугробчики. Но вот ходить в меховых шапках уже не хотелось. Но мужчина, очевидно, так не считал (как я потом поняла, наличие шапки из меха — это был показатель статуса владельца). И был он моим бригадиром.

— Я проведу вам сейчас инструктаж, — с важным видом сказал он. — Меня зовут Алексей Петрович.

— Хорошо.

— Но основную часть обучения, вы пройдёте на практике, — продолжил Алексей Петрович, не обратив внимания на мои слова. — мы, на первое время выделим вам специалиста-наставника, который будет подсказывать, если что непонятно.

— Первое время — это сколько? — уточнила я (люблю во всём точность).

— Две недели, — кивнул Алексей Петрович с важным видом.

Инструктаж не представлял из себя ничего. Мне на казённом малопонятном языке были зачитаны какие-то фразы, затем я расписалась за технику безопасности. И на этом всё.

Зато после инструктажа я была представлена наставнику.

Это был молодой ещё мужчина, примерно лет тридцати, а может и моложе. Определить точный возраст было сложно из-за многодневной щетины и мешков под глазами.

— Меня зовут Семён, — представился мужчина и улыбнулся.

— А я — Любовь. Можно Люба, — ответила я и подумала: «сработаемся».

Так как теперь нам предстояло работать вместе, наставник Семён решил посвятить меня в нюансы работы прямо на месте.

— Да и подальше от начальства будет, — хохотнул он, обдав меня смесью многодневного перегара с луком.

Территория, где мне предстояло работать, представляла собой огороженный забором двор на две двухэтажные хрущёвки. За одним из домов тянулись деревянные сараи, за другим — небольшие огородики жильцов, можно сказать, практически грядки.

— Это они хороший двор вам выделили, — авторитетно заявил Семён и вздохнул, — почти образцово-показательный.

— А почему его тогда кому-то более опытному не отдали? — дипломатично спросила я, пытаясь выяснить, в чём тут дело.

— А здесь у жильцов требования большие, — ещё раз печально вздохнул Семён, — поэтому сюда добровольно идти никто не хочет.

Ну ладно. С требованиями я как-то сама разберусь. Главное, что двор образцово-показательный. Значит, жильцы здесь вполне приличные, не алкаши какие-то там.

Семён показал, где брать инвентарь, как следует проводить уборку двора и остальные хитрости этой профессии.

После инструктажа, который оказался более информативным, чем у Алексея Петровича, Семён посмотрел на меня, немного замялся, но потом взял себя в руки и сообщил:

— Это дело надо обмыть.

— Какое дело? — удивилась я.

— Вступление на новую должность!

Я, конечно, сомневалась, что быть дворником — это именно та должность, которую нужно обмывать и при этом радоваться. Но решила пока не портить отношения с коллегой. Тем более — наставник.

— Но я только приступила, — осторожно сказала я, — у меня ещё ни зарплаты, ничего. Да и денег нету. Вообще.

— А это ничего! — обрадовался Семён. — Когда будут, ты выставишься. Ничего, что я на «ты»? Раз работать нам в одном коллективе.

Я не возражала, на «ты», так на «ты».

— Тогда пошли! — деловито велел Семён и потащил меня на соседний двор.

Я, конечно, сильно сомневалась, что можно вот так, среди бела дня, уйти обмывать мою новую должность, бросив всю прочую работу. Но Семён, очевидно, знал лучше.

Дворницкая соседнего двора встретила меня густым перегарным духом и полумраком. Сквозь немытое оконце тщетно пыталось пробиться солнце. На широкой лавке прикорнул мужчина.

— Знакомьтесь, это Виталик! Виталик, а это — Люба. Будет у нас на пятом участке теперь. Давай обмывать.

— Оооо! Вот это дело! — обрадовался Виталик, моментально поднимаясь с лавки.

Это был мужчина лет пятидесяти, неухоженный и изрядно побитый жизнью. Он с интересом начал посматривать на меня. Я поморщилась. Захотелось сразу уйти, но было неудобно.

Виталик моментально достал пыльную бутылку, любовно закупоренную початком кукурузы.

— С села передали! — душевным тоном сообщил он, вонзил зубы в початок и со стоном нетерпеливо расшатал. Затем ловким рывком выдрал пробку. Выплюнув кукурузину, щедро разлил мутноватую жидкость по немытым стаканам. Дворницкую моментально затянул густой сивушный запах.

— Ну, значится, как говорится — за нас, трудящихся и новое пополнение в коллективе! — воодушевленно сообщил Виталик и, внимательно глядя, как Семён выцедил стопку, а я тоже поднесла к губам, тут же строго добавил. — Между первой и второй перерывчик не большой!

Семён не возражал, подставляя свой стакан. Я же такое не пила, да и вообще почти не пила спиртное, разве что в прошлой жизни, если вино вкусненькое, могла за компанию немножко. Но пришлось сделать маленький глоточек для приличия. В горле запершило, замутило. Сразу стало жарко.

Воодушевлённые мероприятием и сразу захмелевшие коллеги вывалили на меня ворох информации. Оказалось, что работа дворника только с виду сталь безоблачна. На самом деле она полна опасностей и рисков. К примеру коллега-конкурент из соседнего двора по имени Михалыч, вот уже на протяжении многих лет ведет серьезную партизанскую войну против Семёна и Виталика: он активно сваливал мусор под контейнерами на семёновой территории, перегонял подростков пить пиво на его детскую площадку, и даже опустился до окончательной подлости — утянул запрещающий знак с кирпичом, и теперь все машины устроили парковку во дворе Семёна, активно загрязняя хрупкую окружающую среду и доводя жильцов до нервного срыва.

— А вы что? — потрясённо спросила я.

— Мы тоже боремся, — неопределённо ответил Виталик и бросил быстрый предупреждающий взгляд на Виталика.

Я сделала вид, что не заметила.

— Вторая за наш коллектив, — подмигнул Виталик и, молодецки крякнув, сразу же выпил.

Семён тоже выпил. Я незаметно выплеснула содержимое стакана под стол и сделала вид, что выпила тоже.

Вроде не заметили.

Мероприятие продолжалось.

Оказалось, что Семён был влюблен. Мне сразу же во всех подробностях поведали душещипательную историю. В общем, влюбился Семён безответно, и оттого особенно безнадежно. Объектом пылкой его страсти была белокурая Тамара из шестнадцатой квартиры одного из домов, как раз на моём участке. Прекрасная, но неприступная, как арктический айсберг, она имела высшее филологическое образование и жила крайне одиноко: и хоть в ее квартире обитал кто попало — от жирного кота до стайки экзотических аквариумных рыбок, — обычных мужиков, к счастью, не наблюдалось. Ввиду отсутствия последних Семён всячески пытался к Тамаре подкатить, но всегда крайне неудачно. Поэтому он неистово страдал и от огорчения однажды даже хотел повеситься, но потом правда передумал. Тогда он решил писать стихи, и даже специально купил блокнот в розовом переплете с рисунком в виде пронзенного стрелой сердца и красивой надписью: «Вчера упала первая слезинка из-за тебя, ну за что мне все это!».

На первой странице Семён попытался изобразить профиль Тамары, но вышло что-то больше похожее на болонку Элеоноры Рудольфовны из двадцать девятой квартиры, поэтому страницу пришлось вырвать. От такого варварского обращения блокнот моментально развалился и стихи писать дальше стало невозможно.

Иногда Семён видел через окно, как Тамара гладит кота, или подсыпает корм попугаю в клетку. Он тут же представлял, как хорошо быть этим котом, когда такие нежные руки гладят тебя и тискают. Наблюдая, как кот по-хозяйски прижимается к восхитительному тамариному бюсту, Семён бессильно завидовал. Да что тут говорить — даже попугаем быть и то лучше — можно сколько угодно смотреть на Тамару, не опасаясь гневного взгляда в ответ. В общем, Семён страдал, как мог.

А потом случилось крушение.

Да, именно так.

В общем, все произошло в этот ужасный день, точнее вечер, когда изнывающий от безответной любви Семёну, решил поподглядывать в её окно (видимо поэтому говорят, что подглядывать нехорошо). Влез на яблоню, которая росла напротив окна её спальни и стал смотреть.

Тамара зашла в комнату и принялась раздеваться. И тут перед Семёном открылась суровая действительность во всем ее неприглядном виде: лишь только были сброшены туфли, как шикарная тамарина попа моментально обвисла над ставшими вдруг слишком короткими кривоватыми ногами. Жуткую метаморфозу усугубил внезапно образовавшийся живот. О коварстве утягивающего белья Семён раньше даже не подозревал, и когда вдруг живот вывалился двумя могучими складками, Семён чуть не свалился с дерева. Дальше было еще хуже. Когда наступила очередь бюстгальтера, Семён затаил дыхание. Но тут вдруг оказалось, что груди как таковой у Тамары совершенно нет! Вообще! А то, о чем Семён так грезил долгими бессонными ночами, — пшик, иллюзия в виде двух лунообразных набитых ватой вставок. Все мечты коту под хвост! Контрольным же выстрелом стал момент, когда Тамара у зеркала сначала принялась отклеивать ресницы, затем и вовсе зачем-то намазала все лицо какой-то густой белой дрянью и после этого вытерлась — Семён сидел тихий, ошалевший и с каким-то потусторонним ужасом созерцал бледно-невзрачное существо, которое когда-то было красавицей Тамарой, демонической женщиной, практически мечтой поэта.

И Семён прозрел: смотрел, смотрел на Тамару и не понимал, как он мог страдать из-за такой…

— Все вы такие! — гневно резюмировал Семён и метнул неодобрительный взгляд на меня.

— Давай выпьем за милых дам, только не за всех, а за красивых и порядочных! — предложил Виталик и подмигнул мне, мол, гля, как я красиво разрулил, и начал подниматься из-за стола. — Гусары пьют стоя!

— Нет, нет, нет! — отчаянно замотал головой Семён, глядя снизу вверх на коллегу, — мы так не можем.

— Почему это? — махнул вилкой Виталик, и соленый огурчик удивленно завис в воздухе, — ты что-то имеешь против милых дам? Может, ты их этих?

Он хохотнул и заговорщицки подмигнул мне.

— Мы не гусары! Мы — дворники, а дворники — это элита человечества, богема! – провозгласил Семён и гордо расправил плечи.

Виталик от неожиданности икнул и даже перестал вымакивать корочкой хлеба в банке с консервами:

— Эммм…. ну ты загнул.

— Я докажу, — зачастил Семён, торопливо закусывая разваренной килькой в томате, — вот, ты Виталик, сам смотри: Андрей Платонов писатель? Писатель. Но он же был дворником? Был! А Пенкин! Четыре октавы! Легенда! А был ведь сперва дворником! Отсюда вывод — еще неизвестно, стал бы кто-то из них такой легендой, если бы не был дворником! Теперь ты меня понимаешь?

— Эвона как… — заплетающимся языком восхитился Виталик и попытался вилкой подцепить картофелину. Картофелина спружинила куда-то в сторону, вилка вонзилась в стол, но Виталик даже не заметил: — Семён! Голова у тебя…эх-мааа…. Слышь, Семён, а давай… давай тогда за всех дворников! За кузнецов этих… талантов!

— За богему! — назидательно поправил Семён и лихо опрокинул стопку…

На меня она уже внимания не обращали, чему я порадовалась и тихо выскользнула из помещения.

Фух. Свежий воздух был как эликсир жизни.

Ну их, коллег этих.

Нужно держаться от таких подальше. Алкашня.

Я решила зайти домой и переодеться. Всё-таки пальто моей предшественницы мало подходило для дворницких работ.

У самого моего дома меня окликнули. Я обернулась. На меня недобрым взглядом смотрел лохматый, заросший щетиной мужик.

— Ты что ль будешь новой дворничихой? — спросил он свирепым голосом.

— Я, — кивнула я, — а вы кто такой?

— А я — Михалыч!

Глава 8

— И что ты хотел, Михалыч? — я решила тоже перейти на «ты», раз он первый начал.

— Поговорить! — нахмурился тот.

— Говори, — пожала плечами я. — Только кратко и ёмко. Некогда мне. Спешу.

— Тебя звать-то как?

— Люба.

— Слушай меня, Люба, — сурово сдвинул брови Михалыч, — ты, я смотрю, не успела прийти, ещё ни одного двора не вымела, а уже друзей себе завела…

— И что? — насмешливо сощурилась я. — Нельзя?

— Друзей надо выбирать правильно, — проворчал Михалыч, — подумай об этом.

— Подумаю, — кивнула я и добавила, — если у тебя всё, то я побежала, а то у меня ещё дел полно.

— Беги, беги, — нахмурился Михалыч, — но помни, я за тобой приглядываю.

Оставив столь нехитрым образом последнее слово за собой, Михалыч развернулся и твёрдой поступью утопал вдаль. А я вошла в свой подъезд.

Поднявшись на второй этаж, принялась рыться в сумке в поисках ключа от квартиры.

В это время дверь соседней квартиры распахнулась и оттуда высунулась голова вчерашней уринолюбивой старушки, которая мой сердечный приступ пыталась чайным грибом вылечить. Анжелика называла её Ивановной.

— Любаша, — прошамкала Ивановна, при этом голос у неё был необычайно тихим и дрожащим.

— Добрый день, — кивнула я и спросила, — что-то случилось?

— Да вот, что-то меня в правом подреберье до того болит, что мочи моей нет, — охая, пожаловалась старушка.

— Так, может, доктора вызвать? — предложила я, вид она имела явно нездоровый.

— Да ты что! — возмущённо замахала руками та, — доктора, они только угробить могут! А потом на органы сдадут. Знаю я их! Я вот маслом лечусь и керосином.

— В смысле маслом и керосином? — вытаращилась я.

— Чтобы вернуть молодость, нужно каждое утро просыпаться в пять утра и пить натощак треть стакана подсолнечного масла, — сообщила Ивановна, — тогда очищение будет полное. А керосином я горло полощу, в целях профилактики ангины.

— Да это же ужас какой! — всплеснула руками я.

— Никакой это не ужас, а народное средство! — возмутилась Ивановна, — народ испокон веков знал, что и как надо делать!

— Но это же угробит вашу печень! И почки!

— Много ты понимаешь! — покачала головой Ивановна, и сердито ворча под нос, ушла к себе.

А я пожала плечами и вошла к себе.

Нужно было подумать про ужин.

Я задумалась. И вот чем всех их сейчас кормить? Это же дети. Они всегда хотят вкусненького. Скудный набор продуктов за эти сутки богаче не стал. Я вспомнила балыки и икру, которые мы подавали на стол на бывшей работе, и от души выругалась. Вот жизнь — там балыки-шмалыки, аж стол ломится, а здесь суп с одним скукоженным тощим окорочком (второй я вчера в борще сварила). Кстати, что я буду делать завтра? Ума не приложу.

Ладно, примитивный суп я сварю. На пример, гречневый. А до супа что? На второе пожарю картоху с луком. Тоже нормально. Капуста квашенная ещё есть. С маслицем хорошо будет. Но это все простенькое какое-то. И тут я вспомнила про «улов» с работы — шпроты и лимон. А вот не буду я эти шпроты до Нового года хранить. Так далеко ещё дожить надо. Сделаю бутерброды со шпротами. А из лимона пирог испеку. Вроде духовка тут нормальная у неё.

Так и поступила.

Когда вытащила источающий одуряющие ароматы лимонник, хлопнула дверь, кто-то пришел. Я выглянула — Анжелика.

— Мой руки и давай на кухню, — крикнула из дверей кухни я, — у нас сегодня деликатесы.

Анжелика ничего не ответила и шмыгнула в свою комнату.

Прошло минут пять, никто не шел мыть руки и тем более пробовать мой суп и лимонник.

Ну ладно, если гора не идёт…

Я заглянула в комнату — Анжелика, скрутившись в позе эмбриона, лежала на кровати прямо в школьной форме и рыдала.

— Что случилось? — спросила я, — обидел кто-то?

Анжелика разрыдалась ещё сильнее.

Я подошла, села рядом на кровати и осторожно погладила её по голове:

— И чего ты плачешь?

— Я теперь не смогу поступить в универ… — размазывая слёзы и всхлипывая, прохрипела Анжелика, — Выдра сказала, что с такими отметками в десятый меня не переведёт!

— Все равно не пойму, в чем проблема?

— Вы не понимаете! Вам все равно! Меня никто не понимает!

— Анжелика, сядь! Сядь и успокойся. А ещё лучше — давай ты сходишь, умоешься, покушаешь, я бутерброды со шпротами сделала и пирог с лимоном. Вкусный!

— Какой лимон! У меня вся жизнь рухнула, а вы лимон! — ещё сильнее зарыдала девчонка.

Я подождала, когда приступ горя пройдёт и сказала:

— Все? Переплакала? А теперь давай поговорим нормально. Ты огорчена. Возмущаешься. Объясни конкретно, в чем проблема?

— Я же говорю…

— Я понимаю о чём ты говоришь, но суть же не в этом.

— Я хочу быть переводчицей, ездить по заграницам! А для этого надо универ, а Выдра…

— Ты уже это говорила, — вздохнула я, — А теперь послушай меня, Анжелика. У человека, если он хочет добиться успеха в жизни и подстраховаться от разных неприятных ситуаций, которых в жизни ого-го ещё будет, так вот, у него должно быть три профессии разного уровня. Первая — ремесленная. Это обязательно. Жизнь — такая штука, что ты не знаешь, куда тебя забросит. И может случиться так, что ты станешь балериной или искусствоведом, а потом выйдешь по великой любви за военного и в удаленном военном гарнизоне тебе балет и искусство не поможет никак. А вот если ты простая медсестра, повар или швея — это сразу да! Понимаешь? Для парня — слесарь, водитель, плотник. Это я просто примеры привожу. Так-то вариантов много. То есть должна быть простая профессия, которая тебя всегда и везде прокормит. Пусть на этой профессии ты миллионы не заработаешь, но без куска хлеба не останешься никогда.

— А второй? — в глазах Анжелики блеснул интерес, да и рыдать она перестала.

— А вот второй уровень уже повыше. То есть это профессия, которая позволит тебе крепко стоять на ногах. Очень желательно — иметь высшее образование. Так как в современной жизни именно высшее образование чаще всего мерило успеха. Но она должна все равно быть универсальной, если жизнь побросает. Учитель. Врач. Инженер. Бухгалтер. Эти профессии нужны везде — и в Москве, и в райцентре.

— А я хочу быть переводчиком!

— А вот переводчик — это уже третий уровень профессии. Вот это уже для души, для кайфа. Хоть и платят за неё хорошо. Она может быть узкой, нишевой. На пример — переводчик, писатель, ученый, искусствовед и т.д. Так что ничего такого ужасного Выдра тебе не сделала. Возможно она видит твой уровень, видит, что ты прогуливала уроки, материал не учила, и она понимает, что десятый класс ты банально не вытянешь. Или закончишь с двойками. А с двойками ты в универ точно не поступишь.

— Но у меня и так оценки не очень, — покраснела Анжелика.

— Зато у тебя есть сейчас шанс поступить в училище или техникум, постараться, хорошо выучиться, получить красный диплом и поступать в универ. В некоторые универы после профильных техникумов сразу на третий курс берут, даже без экзаменов, по собеседованию. Так что ты почти не отстанешь от своих сверстников, зато у тебя заодно будет и профессия первого уровня. Поняла?

— Да, — серьёзно кивнула Анжелика.

— Что ты поняла?

— Я сейчас поступлю в училище, хорошо его закончу и потом смогу поступить в универ на переводчика…

— Правильно. Сейчас тебе нужно хорошо подумать о первом уровне. Подумай, в какой техникум или училище ты можешь поступить. Чтобы там было общежитие. Чтобы ездить было не так далеко. И чтобы профессия была тебе по душе, могла потом прокормить, если что и стала трамплином тебе дальше.

— А какое училище может подойти, чтобы потом на третий курс в универ? На переводчика.

— Педучилище. Там должна быть специальность, связанная с филологией. После него ты сможешь поступить в пединститут на филфак с иностранными языками. А потом, если этого не хватит — доучиться на переводчика. И если что, учитель английского или русского в любой школе нужен. Подумай над этим.

— Я подумаю.

— Подумай. Это должно быть только твое решение. А потом приходи. Обсудим.

Анжелика вытерла слёзы и с задумчивым видом пошла мыть руки…

А мне ещё предстояло решить вопрос со стиркой.

Я рассортировывала грязное бельё и одежду на кучки по цвету. Всё равно всё за один раз не перестираю, тут придётся в три, а то и в четыре захода стирать. Я вспомнила как в молодости мучилась с бесконечными отжиманиями вручную, выведением пятен, подкрахмаливанием. Нет, мы, жители двадцать первого века своё время и комфорт не ценим. Привыкли. Зажрались. Ну а что, накидал в стиралку вещей, кнопку нажал и всё. Остается потом только вытащить полусухое и развесить.

Руки ловко раскладывали барахло. А мысли вернулись к Анжелике. В принципе девочка не очень испорченная. Да, от рук отбилась, дети это быстро умеют, но при этом он не злая. Может, толк и будет.

Я расправила и вывернула джинсовую юбку. Явно моей предшественницы. По привычке полезла в карманы (после того, как в молодости случайно постирала мужу водительские права и получила от него нагоняй, я всегда карманы проверяю лично). Там что-то было. Я вытащила и обрадовалась: в кармане была заначка — сто рублей.

Сказать, что я обрадовалась — это мягко сказано. Я восторжествовала.

Теперь заживём!

В дверь раздался звонок. Очевидно Ричард пришел

Я пошла открывать — на пороге стояли два каких-то незнакомых мужика, один в кожаной косухе, второй в джинсовой куртке. Толстый и тонкий.

— Ты деньги должна, — растягивая слова, презрительно заявил тонкий и нервно дёрнул щекой.

— Вы ошиблись, — спокойно сказала я.

— Ничего мы не ошиблись! — сплюнул толстый, — нам Пузырь сказал.

— Что сказал?

— Что твой малой ему денег должен. Тыщу!

— Но у меня нет малого, — развела руками я.

— Да что ты свистишь! Все знают, что у тебя два спиногрыза живут. Мелкий на деньги попал.

— Я и не отрицаю. Живут.

— Плати.

— Почему я?

— Я те щас руку сломаю, — вскинулся тонкий.

— А словами объяснить можно? — продолжала диалог я, явно понимая, что хожу по лезвию ножа.

— Я ей щас объясню! — рявкнул второй. — Ты чего дурку косишь?

За соседской дверью послышался сдавленный звук. Видимо Ивановна керосином поперхнулась.

— Подождите! — сказала я, — всё верно, мелкий, то есть Ричард, действительно набрал денег в долг. Я этого не отрицаю. Более того, я вполне согласна, что вернуть долг нужно. И более того, я считаю, что процент мог бы быть и больше. Чтобы этому гадкому мальчишке в другой раз неповадно было!

— Ну так плати, — немного растерялся от моего напора толстый и переглянулся с тонким.

— Но я абсолютно не понимаю, почему платить должна я! — посмотрела на них удивлёнными глазами.

— Ну твой сын, значит, плати!

— Вот! В этом-то и проблема! — всплеснула руками я, — понимаете, это не мой сын!

— Он у тебя живёт…

— Да! Представляете, муж, скотина, нагулял двух детей на стороне и привёз их мне. А сам опять укатил.

— Да ладно! — удивился тонкий.

— Я вам говорю! Поэтому я и спрашиваю, почему я? Эти дети мне никто. Более того, они — свидетельство измен моего супруга.

— А платить кто будет? — наморщил лоб толстый.

— Мой муж! — сказала я, — он, кстати, на Северах деньги зашибает, они у него есть. В Нефтеюганске. Мне он не дает, я бедно очень живу. Да ещё и детей своих на голову посадил.

Толстый и тонкий переглянулись.

— Всё так, — сказал тонкий, — она дворничихой пошла работать.

— Я вам сейчас адресок дам, вы с ним свяжитесь и пусть переводом вам переводит, — продолжила объяснять я, — и побольше ему пеню накидывайте, за беспокойство. Нечего!

Бандиты заржали как кони.

— Во баба даёт, — восхищённо сказал толстяк.

— А если свистишь? — не поверил тонкий.

— Ну так я же никуда не денусь, — пожала плечами я, — я здесь живу. Вы в любое время можете сюда прийти и сломать мне руку или отрезать ухо. Но если реально хотите денег — напишите мужу.

— Сама напиши! — подозрительным взглядом посмотрел на меня тонкий.

— Смысла нету, — вздохнула я, — он меня ни за что не считает, даже вон свои плоды измен на меня повесил.

— Неси адрес, разберемся, — велел толстый. Его явно эта ситуация веселила.

— И ещё, — тихо сказала я, — его любовница, мать этих детей, укатила в Америку. Зарабатывает сумасшедшие доллары. У меня адреса нет. Я даже имени не знаю её. Но муж должен точно знать. Так вы её тоже платить заставьте. Её же сын.

Лестничную площадку опять накрыло громкое ржание.

За дверью соседки опять что-то грохнуло. Я представила, как Ивановна слушает эту всю историю, и вместо попкорна нервно прихлёбывает урину. И тоже рассмеялась.

Когда бандиты получили адрес (пришлось отдать им один из конвертов), я, злорадно ухмыляясь, вернулась в квартиру.

То, что они из него вытрясут всё, я и не сомневалась.

Было ли мне его жалко?

Нет.

Во-первых, он это вполне заслужил.

За то, что жене изменял, за то, что детей бросил на меня, чужого им человека, который должен ненавидеть этих детей. За то, что не занимался их воспитанием, за то, что не давал им тепла. За то, что втянул в это ещё одну женщину. Которая, я уверена, не от хорошей жизни уехала в Америку и вынуждена была бросить своих детей.

Так что вполне заслужил.

И пусть получит сполна. За всех нас. Мужчина должен нести ответственность за свои поступки и за судьбы тех, кто с ним рядом — жены, детей. На то он и сильный пол.

Я ухмыльнулась.

И это, дорогой «муженек» — только начало.

Я не та Любаша, над которой ты регулярно издевался. Но я за неё тебе во сто крат отдам.

Опять раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. По спине пробежал холодок.

Неужели это бандиты вернулись? Неужели мои слова не прокатили?

И вот что делать?

Звонок повторился. Стал более настойчивым.

На негнущихся ногах и, ступая, словно деревянная кукла, пошла открывать.

А куда деваться? Не открою — так дверь вынесут.

Перед дверью широко перекрестилась и выдохнув, словно перед прыжком в холодную воду с головой, распахнула дверь.

А там стояла Ивановна.

У меня чуть ноги не подогнулись. От облегчения.

Ну это ж надо! Так напугаться!

— Любаша! — сказала мне соседка воинственным тоном, — а кто это к тебе приходил? Я их не знаю! Вид такой у них страшный. И что они хотели? Что им надо от тебя?

Честно сказать, я была поражена от такого назойливого и беспардонного любопытства. Сперва хотела что-то резко ответить, но потом вспомнила что в это время ещё так было принято, ну, в смысле — вполне нормально.

Поэтому ответила сдержанно-миролюбивым тоном.

— Это ко мне по работе приходили.

— Так я и поверю, что они пришли у тебя пару тарелок прикупить! — мелко затряслась в хохотке старушка. — Или салатницу! Ха-ха-ха!

— Так я уволилась на заводе, — развела руками я, — и работаю теперь дворником. Вот они и приходили…

— Зачем? — вскинулась Ивановна, глаза её загорелись в предчувствии новой сплетни.

— Ну как зачем⁈ По поводу субботника договаривались. Просили перенести на воскресенье.

На лице Ивановна было такое разочарование, что только ради этого момента стоило попасть из моего мира сюда.

Я усмехнулась и закрыла дверь у неё прямо перед носом.

К дворницкой работе я должна была приступить завтра. Так мы договорились в ЖЭКе, чтобы был полный оплачиваемый день. Поэтому сейчас у меня было свободное время и я решила сходить в магазин, прикупить продуктов, раз деньги появились. А то потом будет некогда. Или устану и не захочу куда-то ходить.

Не знаю, как сейчас с изобилием/дефицитом, но в первую очередь нужно купить мяса, рыбу, пачку сливочного масла и какой-то нормальной крупы. А то там уже оставалась сплошная ерунда. И не забыть конфет детям. Я не была приверженцем баловать детей, тем более от сладкого портятся зубы, но по две-три конфетки им давать нужно, они же растут, им глюкоза нужна.

Пошла одеваться.

Как и всякая женщина, я люблю одеваться, наряжаться. Решила надеть золотую цепочку с кулончиком. Пусть под пальто и не видно, но я же знаю, что они там есть. Это всегда повышает мне настроение.

Я раскрыла косметичку — ни цепочки с кулончиком, ни золотого кольца там не было. Пусто! А ведь я вчера их туда положила!

Глава 9

В народе говорят, не так страшна старая метла, как новый дворник.

В общем, я решила данный постулат подтвердить. Сегодня как раз был мой первый рабочий день в роли дворника.

Рано-рано, стараясь не разбудить детей, я быстренько собралась и отправилась на вверенный мне участок. Рассуждала так: людям к восьми — девяти на работу, я сейчас пораньше мусор вынесу, снег прочищу и им будет комфортно выходить и добираться.

Да, примерно так я и рассуждала.

Сначала.

Мой участок представлял собой большой, огороженный забором двор на две вытянутые хрущёвки из жёлтого кирпича. За одним домом были сараи, за другим — небольшие огороды. Кто-то даже в углу, за сараями, отгородил небольшой угол под курятник.

Ну, в принципе фронт работ не такой, чтобы прям большой. Насколько я поняла, в этих домах живёт сплошь интеллигентная публика, воспитанные и образованные люди. Ума не приложу, почему другие дворники так старательно обходят этот двор стороной? Это же практически курорт, а не двор! Гораздо хуже, когда на твоём участке есть алкашня или шумные подростки. Вот тогда да, ужас и кошмар.

Так я размышляла, когда шла на свой участок.

Уже через два часа я мнение своё поменяла кардинальным образом и мне стало понятно, почему другие (умные и опытные) мои коллеги, считают большой неудачей попасть в этот двор работать.

Но расскажу по порядку.

Перво-наперво я вынесла мусор из урн в большой контейнер — скоро мусоровоз приедет, как раз всё вывезет. Затем я взяла метлу и принялась мести дорожку от первого подъезда. Снег уже частично подтаял, во всяком случае, на асфальте у первого и второго подъездов, и частично у третьего. И мелкий песок пополам с солью оказался на асфальте. Пока снег подтаивал, грязь удерживала песок на дорожках, а когда стало подсыхать то там, где он не взялся цепкой соляной корочкой, ветер каждый раз поднимал тучи пыли, бросая её в лица и окна.

Поэтому я логически определила, что именно этот участок на данный момент является самым проблемным.

И вот решаю я, значит эту проблему (в смысле тщательно мету дорожку). И тут открывается сверху окно и оттуда выглядывает всклокоченная недовольная голова женщины.

— Эй ты, потише там! — возмущенно закричала на меня она, — заколебала уже с утра шуметь! Поспать не даёт, корова!

Она ещё немного поорала и с грохотом окно закрылось.

А я осталась стоять, как оплёванная. Нет, стрессоустойчивость у меня, после работы в «Пятёрочке» ого-го, но вот такого ещё не было.

Ну да ладно, может, она и права, спорить не буду. Сама терпеть не могу, когда спишь, а соседи внезапно громко музыку включают. Или начинают мебель передвигать.

Так, — я посмотрела на часы, — сейчас шесть двадцать утра, пусть до девяти поспит (надеюсь в рабочий день ей этого хватит), затем подмету дорожки. Пускай остальные жильцы, значит, извиняют.

Не успела я додумать эту мысль, как дверь второго подъезда открылась и оттуда торжественным айсбергом величественно выплыла грузная женщина. Следом выбежала, зябко подбирая кривоватые ноги, мелкая собачонка.

— Вы кто такая и что забыли в нашем дворе⁈ — густым басом прогудела она.

— Дворником у вас здесь работаю, — ответила я, стараясь сгладить неловкость улыбкой, — с сегодняшнего дня.

Окинув меня пристальным взглядом, женщина побагровела. Воспользовавшись тем, что хозяйка отвлеклась, собачонка выскочила прямо на середину дорожки и задорно навалила там кучку.

— Плохо работаете! — выразительно посмотрев на кучи изъязвлённого грязью снега, возмутилась она, — должностные обязанности свои не выполняете!

— Я только час как работаю здесь, — попыталась пояснить я.

— Неужели за час нельзя было возле подъезда убраться⁈ — на всю силу своих лёгких гаркнула женщина. — Это так сложно⁈

Окно сверху опять раскрылось, всклокоченная голова возмущённо высунулась, узрела женщину и, сдавленно пискнув, торопливо втянулось обратно вглубь квартиры. Окно тихонечко прикрылось, даже без стука.

— Вы имеете в виду ту кучу говна, что навалила ваша собака? — уточнила я, показывая на кучу, — Так разве не сами хозяева за своими животными должны убирать?

Очевидно я сказала что-то совсем уж кощунственное, так как женщина аж задохнулась от негодования. В раскалившемся воздухе отчетливо потянуло серой.

– Вы что себе позволяете⁈ — густым басом заверещала она, продолжая нависать надо мной всей массой и пыхтя, как вскипевший чайник. — Знайте своё место, пожалуйста! Иначе я пойду в ваш этот ЖЭК и быстро наведу там порядок!

А наглая собачонка подбежала ко мне и возмущённо тявкнула.

С этими словами женщина подхватила собачонку на руки и гордо удалилась с поля боя обратно в подъезд.

А я осталась стоять на неубранной дорожке. Рядом сиротливо остывала кучка говна. Я сейчас чувствовала себя примерно также.

Ну ладно, перепалки перепалками, а время идёт и уборку вместо меня никто не сделает.

И тут опять открылось окно сверху, и всклокоченная соседка высунулась почти по плечи.

— Ну здорово ты её! — восхищённо констатировала она.

Сейчас я могла рассмотреть её. Блёклая и невзрачная на вид, так что сразу и не поймёшь, пятьдесят ей лет или двадцать пять.

— А кто она такая? — спросила я на всякий случай.

— Элеонора Рудольфовна? Живёт в двадцать девятой квартире.

— Какая-то профессорша или генеральша? — спросила я.

— Кто, Элеонора? — хохотнула невзрачная. — На автостанции диспетчером работала. Но стоит из себя ужас что! Два раза сходила в театр, а разговоров, будто она все эти театры придумала. Сейчас сидит на пенсии и изводит всех вокруг.

Я удовлетворённо подумала, что это хорошо, что не генеральша. А изводить всех я тоже умею.

— Ладно! — зевнула невзрачная и добавила, — ещё немного посплю.

Окно закрылось, а я всё также стою посреди неубранного двора и не знаю, с чего начинать. К примеру, вот возле третьего и четвёртого подъездов, где были густые деревья или по иной причине, снег почему-то таять совершенно не собирался. Более того, там образовалась густая и плотная снежная каша, в которую пока идёшь, проваливаешься по щиколотки. И возле всех подъездов дома напротив тоже был снег.

Я взяла лопату и пошла всё это мартовское безобразие чистить.

Начала от третьего подъезда, там снега меньше. Зачерпнула грязно-снежную жижу, швырнула на клумбу под окнами. Вжих!

Зачерпнула второй раз — опять швырнула.

Зачерпнула — швырнула.

Зачерпнула — швырнула.

Буквально через несколько минут у меня заболели и начали отваливаться руки и закололо в боку. Пот стекал ручьями, а прочистила я всего-то ничего.

Я обречённо окинула взглядом бескрайний, словно Антарктида, двор. Нет, очевидно, я сильно погорячилась, можно сказать, даже была не в себе, когда пошла дворником. Не с моими нынешними физическими данными центнеры снега перекидывать.

Но, с другой стороны, коммуналку-то платить надо. Я смотрела квитанции, у моей предшественницы там уже внушительная задолженность набежала. Насколько я помнила, потом приходили бандиты и квартиры с подобными долгами отжимали. Нет, живые деньги обязательно нужны. Пусть маленькие, но деньги. Хотя бы на первых порах. А дальше я что-то придумаю.

И что же мне делать?

Я крепко задумалась. Настолько крепко, что даже не обратила внимания на ругань какого-то мужичка, который вышел из подъезда, на ходу заглядывая в газету, и соответственно вступил в собачью какаху.

Ну что ж, бывает. Говорят, если какаха — это к деньгам. Или там вроде должна быть птичка, а не собака? Не помню уже. Хотя эта собака размерами как птичка, так что сойдёт.

Я взглянула на часы и нахмурилась — нужно бежать к себе. Сейчас дети проснутся, надо проконтролировать, чтобы нормально собрались и позавтракали. Да и мне позавтракать не мешало бы. А то утром не стала, чтобы не греметь и не будить.

А как же снег и грязь?

Семён говорил, что проверки бывают часто. Алексей Петрович такой въедливый, любит контролировать и часто выезжает непосредственно на участки, чтобы собственноручно провести разбор полётов.

В этот момент из второго подъезда дома напротив бодро вышел высокий сухонький мужичок. Невзирая на холод, он был в халате и резиновых тапках. В руках он держал по ведру. Мужчина вышел на середину двора (туда, где я ранее успела подмести), поставил вёдра на землю и задорно улыбнулся мне.

Не успела я улыбнуться в ответ, как мужчина вдруг дёрнул за пояс и скинул халат. Я аж зажмурилась. Может он из этих? Ну, которые в одних только плащах по паркам бегают. Забыла, как называются.

Я немного постояла с закрытыми глазами. Но было ужас как любопытно, и я осторожно открыла один глаз, но не полностью, а так, чуть-чуть, только глянуть.

Когда я увидела, что он делает, я открыла и второй.

Во-первых, под халатом у мужчины таки были купальные плавки. Во-вторых, он внезапно поднял одно ведро и вдруг вылил на себя воду.

— Бр-рр-р! — оживлённо воскликнул мужчина, отряхиваясь, словно пёс, — хорошо-то как! Красота!

Затем он схватил второе ведро и вылил его на себя тоже.

— Ляпота! — гаркнул он и исполнил что-то типа «два притопа, два прихлопа», а затем, видя, как я ошарашенно взираю на него, пояснил с молодецким хохотком:

— Закаляюсь! — и опять радостно заржал. — И моржую ещё! В проруби всю зиму купаюсь!

А затем пропел, нещадно фальшивя и перевирая музыку:

— Вы не будьте мрачными и хму-у-урыми! Если очень вам неймётся, обтирайтесь, чем придётся, водными займитесь процеду-ра-ми!

— Закаливание — это хорошо, — сказала я, мрачно рассматривая огромную грязную лужу, что образовалась после оздоровительных процедур бодрого гражданина.

— Мне семьдесят лет, а я как огурчик! — радостно подпрыгнул он. — Я перепробовал все методики, а потом у меня началась гнойная ангина. И вылечить её я смог только обливаниями ледяной водой! Уже десять лет так живу. Очень рекомендую. Все болезни как рукой снимет!

Он накинул халат и бодрой трусцой рванул к себе в подъезд, прихватив ведра.

А я осталась возле лужи, словно Алёнушка у омута. И с этим болотцем нужно было что-то делать и то срочно.

И тут меня осенило. Я вдруг отчётливо поняла, что именно надо делать!

Я сбегала домой, пока дети потихоньку просыпались, взяла пару листов бумаги и написала небольшое объявление. Переписала его восемь раз, по количеству подъездов в двух домах.

— Анжелика! Ричард! Я через десять минут вернусь, чтобы были одеты и готовы, — велела я, — будем завтракать. И сменку не забывайте.

А сама отправилась на свой участок и расклеила объявление.

Затем вернулась, покормила детей, позавтракала и сама. Ох, вчера я устроила им разборку. Пыталась выяснить, кто взял мои украшения. Не так жалко золота, как то, что их дарили мне Гриша и Павлик. Единственная память, что от них осталась.

Поэтому завтрак проходил в угрюмом и напряженном молчании.

— Тётя Люба, — отложив ложку, сказала Анжелика, серьёзно глядя на меня, — посмотрите пожалуйста ещё раз. Может, вы ошиблись?

— Я не ошиблась, — отрезала я и строго велела, — ешь и не разговаривай за столом.

— Ну посмотрите! — продолжала настаивать Анжелика, переглянувшись с Ричардом.

От меня их гляделки само собой не укрылись, я пожала плечами и пошла к себе в комнату.

И там, в моей косметичке, лежало всё моё золото!

Вот паршивцы!

— И конечно же вы не признаетесь, кто это сделал? — спросила я, когда вошла в кухню.

Оба сопели и молча хлебали кашу.

— Ладно, — кивнула я, — не хотите по нормальному — не надо. Тогда я тоже с вами буду также поступать.

— Мы не брали! — вскинулась Анжелика.

— Нас трое в квартире, — покачала головой я, — я сама у себя не брала. Это глупо. Ты тоже говоришь, что не брала. И Ричард говорит, что не брал. Вопрос — а кто тогда вял? НЛО прилетело? Снежный человек? Бабайка?

Анжелика не нашлась, что сказать. Ричард молчал. Он всегда молчал.

Я вдруг поняла, что за всё время ни разу не слышала его голоса.

Он что — немой?

Мда, с этим тоже нужно разбираться. Это не шутки.

Итак, ситуация вроде как разрулилась — золото я нашла, но вместе с тем всё сталао ещё хуже. Тут теперь не только воровство, причём воровство у близкого человека, но ещё и враньё, и трусость. Да и меня дурочкой попытались сделать. Ох, курощать мне их ещё и курощать.

Да, детки достались мне в наследство от Любаши совсем не ангелы. И другая бы на моём месте давно отправила таких трудных детей (и чужих притом) в детский дом. Но я не могла. Почему-то я воспринимала этих детей как данность, как условие моей новой жизни.

А может ещё и потому, что Ричард чем-то напоминал мне Елисея?

Отмахнувшись от хоровода неуместных сейчас мыслей, я отправила детей школу. А сама перемыла посуду и, укрывшись мягким пледом, уютно свернулась калачиком на диване и позволила себе ещё целый часик подрыхнуть.

Затем, отдохнувшая и посвежевшая, я отправилась на свой участок.

Вошла во двор, и широкая улыбка осветила моё лицо. Все дорожки возле третьего и четвёртого подъезда были чисто выметены, снег аккуратными кучками возлежал на клумбах. Даже конечные продукты метаболизма собачонки и то волшебным образом исчезли.

Красота!

А ведь я всего лишь написала пару строчек в объявление. Такого содержания: «Уважаемые жильцы! Я потеряла золотое кольцо с рубином возле одного из подъездов вашего дома, но точно какой подъезд не помню. Нашедшего очень прошу вернуть по такому-то адресу. Телефон такой-то. Пожалуйста, верните! Кольцо старинное и очень дорогое. Работа парижского мастера восемнадцатого века. Спасибо!».

Нужно ли говорить, что многие жильцы внезапно решили устроить внеплановый субботник и тщательно убрать территорию перед домом?

Кольцо, кстати, мне так и не вернули.

Я засмеялась своей шутке. Настроение было преотличнейшее.

Затем я осмотрела аккуратно вычищенные дорожки у подъезда, вдруг надо где поправить, но и так всё было хорошо, потом проверила ещё раз урны и удовлетворённо отметила, что на сегодня моя работа выполнена. Причём в полном объеме.

Нет, работа дворником мне определённо нравится. Есть в ней что-то такое… эммм… романтичное, что ли? Как говорил Семён, дворники — богема.

А почему бы и нет?

Хохотнув, я развернулась и пошла домой. Да, можно было отправиться по магазинам или просто походить поизучать город, но я прекрасно знала, что по закону подлости, где-нибудь обязательно столкнусь со своим руководством, и тогда мне будет крайне трудно объяснить, почему я в рабочее время шляюсь по городу.

Поэтому решила не рисковать.

Да и дома дел полно было.

Я как раз варила рассольник, когда в подъезде послышался топот, что-то грохнуло, раздались взволнованные голоса.

Не удержавшись от любопытства, я выглянула на площадку. Два дюжих санитара тащили носилки, на которых, вытянувшись как струна, лежала Ивановна. Лицо у нее было желтовато-лиловое, с восковым отливом. Санитары синхронно крякнули и потащили её вниз. Следом за ними торопливо шла озабоченная врачиха.

— Что случилось? — спросила я.

— В больницу забираем вашу соседку, — ответила доктор. — Думаю, надолго. Так что можете родственникам сообщить.

— А что с ней случилось? — забеспокоилась я, — вроде вчера ещё бодренькая была.

— Может и была, — пожала плечами врачиха, — но вот ума у человека нету совсем. Представляете, она пила подсолнечное масло и у неё камни в желчном пошли и застряли. Теперь удалять желчный, скорей всего, придётся.

Она ушла, возмущенно качая головой.

А я закрыла дверь и вытащила пачку любашиных писем.

Сейчас, пока дома никого нету, мне предстояло разобраться с письмами от Виталия Н., а также нужно найти ключ от абонентского ящика номер три.

Почему-то у меня такое предчувствие, что я там найду много чего интересного.

Глава 10

Так, нужно начать по порядку. Я принялась сортировать письма по датам. Дело шло не столь быстро, как бы хотелось — писем было ой как много.

Я вздохнула, неодобрительно рассматривая пухлые конверты: вот нечем тебе больше заниматься было, Любаша. Хотя в моем времени все эти сайты знакомств в принципе то же самое, только быстрее.

Когда я дошла уже практически до декабря прошлого года и мне оставалось перебрать и разложить по порядку всего какой-то десяток эпистолярных посланий, а затем приступить к чтению, как в дверь позвонили.

Странно, звонят днём. Все прекрасно знают, что взрослые в это время на работе, дети — в школе. Но пришли и звонят. Хоть бы не бандиты опять вернулись.

Ведомая дурными предчувствиями, я поплелась открывать дверь.

— Узрите же, что только Иегова есть единый истинный Бог! — прямо с порога радостно провозгласила давешняя лучезарная женщина.

Рядом с нею стоял тщедушный мужчинка с большим кадыком и багровыми прыщами на красноватом лице, что делало его похожим на мускусную утку. Он трепетно прижимал к груди довольно увесистую сумку и смотрел на меня тихим восторженным взором.

— Здравствуйте, — промямлила я, пребывая в небезызвестном состоянии «звезда в шоке».

— Мы пришли к вам, чтобы донести Слово Божие! Ведь человек Иисус претерпел смерть, чтобы произвести цену искупления для повинующихся из рода человеческого… — скороговоркой сообщила мне женщина и предприняла попытку прорваться в квартиру.

Однако моя комплекция оказалась массивнее, и с места я не сдвинулась.

— Ой! — с тихим удивлённым писком, женщина отступила. Но, судя по её решительному виду и горящим праведным огнём глазам, попытки прорваться она так просто не оставит.

— Господь Иисус Христос изгнал Сатану с неба и сейчас приступил к установлению Царствия Божия на земле! — уведомил меня утколицый мужчина.

— Капец! — только и сказала я (новость произвела на меня неизгладимое впечатление).

Нет, в Бога я верила, в церковь заходила, а на Пасху даже на всенощную могла сходить. Но все эти секты…

— Мы хотим дать вам возможность познать Иегову Бога и предначертания его! — укоризненно сказала женщина, — как о том научает Библия.

— Утешение и благословения людей на земле могут пройти только через царство Иеговы и все те, кто будет подчинятся этим правдивым законам будет жить на земле вечно! — поддакнул утколицый, высматривая, что там, у меня за спиной.

— Прекрасно, — сказала я и, не удержавшись, полюбопытствовала, — а как вы меня нашли?

— Но ведь вы же сами дорогу до Комсомольской улицы у меня спрашивали, — усмехнулась женщина.

— Так Комсомольская улица большая, — растерянно захлопала глазами я, — сюда целая деревня, небось, поместится.

— А у нас все улицы разделены на участки, и каждый из братьев и сестёр прекрасно знает, кто из ещё не принявших истинное Слово, у него живёт, — пожала плечами женщина.

Утколицый незаметно толкнул её, она смутилась и умолкла.

Но я уже всё поняла. И невольно восхитилась, с каким размахом у них раскинута агентурная сеть. Это не какие-нибудь скромные старообрядцы-любители, которых постоянно то истребляли, то изгоняли. Здесь чувствуется твёрдая направляющая рука.

Так как я не пропускала и лишь молча смотрела на них, утколицый сказал:

— Мы благодарны вам, что вы нашли время выслушать нас, — улыбка его была преисполнена неимоверного счастья. Он покопался в сумке и с трепетом извлёк оттуда несколько пёстрых брошюрок.

— Возьмите вот, — просто сказал он, — и сами взгляните в глаза фактам.

Мне вручили ещё пару номеров «Сторожевой башни», «Утешение» и ещё какие-то книжульки помельче.

— Спасибо. Я обязательно посмотрю, — вежливо сказала я, принимая макулатуру с фотографиями улыбающихся людей, познавших путь к счастью и одним махом решившим все свои проблемы. Сама же при этом просто изнывала от жгучего желания поскорее их выпроводить и вернуться к письмам от любашиного воздыхателя.

Когда сектанты, наконец, ретировались, я с огромным облегчением вернулась обратно.

Да что ж это такое! Не дадут спокойно заняться своими делами! Я немного поворчала и продолжила расследовать дальше. Чувствовала себя при этом как минимум мисс Марпл.

После детального изучения переписки, я много чего поняла.

Во-первых, Виталий Н. оказался заключенным в колонии где-то аж в Пермском крае. Насколько я разобралась, он уже основной срок отбыл, а сейчас находился в поселении и работал на лесоповале. Данный товарищ по объявлению в газете (вау, неужели это Любаша давала такое объявление⁈ Или же это он давал, а она откликнулась?) нашел себе такую вот наивную дурочку и теперь в каждом послании исподволь внушал ей мысль, что как только он вернётся домой (а это уже скоро), то сразу увезёт Любашу в Прекрасное Будущее. Именно так, с большой буквы.

Но это всё ерунда, грезить о любви и счастливой жизни — в этом нет ничего зазорного. Но главное! Главное я таки поняла из этих ихних писулек — почему же Любаша при своей зарплате глазуровщика (вредное производство) и северных заработках супруга живёт настолько бедно. Потому что практически все свои деньги она отправляла возлюбленному Виталику. Не удивлюсь, если ещё и часть обстановки продала.

Мда, вот тебе и леди Макбет Мценского уезда!

Просто нет слов!

Кроме того, супруг Любаши, очевидно, начал догадываться, что дело не чисто, так как сперва прикрутил ей денежный краник. А затем привёз двух внебрачных отпрысков в нагрузку. В предпоследнем письме Виталик Н. поучал свою возлюбленную как выклянчить деньги у мужа. И очень сетовал, что в стылой тайге пропадает без тёплой одежды и скоро умрёт от истощения и холода, если она ему не вышлет денег. А денег, чтобы продержаться в тайге ему требовалось почему-то ой как много.

Я мысленно даже присвистнула.

Да будь у меня на руках такая сумма, я особняк где-нибудь в Монако себе купить смогу! Понятно, что я чуть утрирую. Да он мне там и не нужен. Другое дело Люксембург. Моя мечта. Рай для пенсионеров. Я была там один раз на экскурсии, и Люксембург так запал мне в душу и ошеломил, что я о нём даже не смела мечтать в той жизни. А сейчас и подавно.

Но больше всего меня порадовала находка в последнем письме. Точнее в конверте (само письмо я пробежала глазами невнимательно, ничего интересно, всё в том же духе: сю-сю, пу-сю, люблю до гроба, дай денег и побольше).

А вот в конверте был ключ! Небольшой такой дешевенький ключик. Стопроцентно от абонентского ящика.

Теперь я как Буратино. Я взглянула на себя в зеркало и поправила: скорее, как черепаха Тортила, исходя из возраста и габаритов. Я довольно хохотнула и стала собираться — схожу на почту, посмотрю, что там в ящике.

Ага. Разбежалась!

В общем, по закону подлости (я ведь уже упоминала о своей карме) меня угораздило нос-к-носу столкнуться с… Алексеем Петровичем, бригадиром дворников.

Кстати, у меня такое впечатление, что он меня ждал.

— Добрый день, Любовь Васильевна, — вежливо сказал мой начальник, выглядывая из автомобиля. — Как вам работается на новом месте?

Мне показалось или сейчас последний вопрос был задан с неким подтекстом?

— Спасибо, Алексей Петрович, замечательно работается, — вежливо ответила я.

— А как вы определили, что замечательно? — уточнил шеф.

— Эммм… — не нашлась, что сказать я.

— Вот и я удивился, — кивнул Алексей Петрович, — полдня прошло, а вы ещё к работе не приступили даже.

Я изумилась.

— В смысле не приступила? С чего такие выводы?

— Вы время видели?

— Видела.

— А почему вы не на рабочем месте?

— Так обеденный перерыв же, — развела руками я и, не удержавшись, маленько съязвила, — согласно Трудовому кодексу даже дворникам обед положен…

— Любовь Васильевна, — с невыносимой мукой в голосе прервал меня Алексей Петрович, — обеденный перерыв начался пятнадцать минут назад, а я вас здесь уже полтора часа караулю. Почему вы не на рабочем месте? Или прогул вам за этот день поставить?

— Алексей Петрович, — с ещё более невыносимой мукой в голосе ответила я, — я сегодня вышла на своё рабочее место в шесть утра. С целью убрать вверенную мне территорию до того, как жильцы выйдут на работу.

Я сделала МХАТовскую паузу и продолжила:

— Осуществляю благоустройство и обеспечиваю комфорт для проживающего населения — я специально использовала фразы из договора, чтобы позлить шефа,– Поэтому работу я закончила раньше. И соответственно раньше ушла на обед.

— Любовь Васильевна, — вздохнул Алексей Петрович и обличительно посмотрел на меня, — вы же инструктаж прошли. И с распорядком дня ознакомились. Где в вашей должностной инструкции сказано, что вы вправе самовольно изменять график работы без согласования с руководством?

Я впервые не нашла, что ответить.

— Поэтому я вам таки прогул за сегодня приказом оформлю, — печально констатировал Алексей Петрович и с сожалением посмотрел на меня.

— Как знаете, Алексей Петрович, — с деланно-равнодушным видом пожала плечами я.

Собралась уже уходить, но любопытство победило:

— Алексей Петрович, — а как вы узнали, что я нахожусь не на рабочем месте в данный момент?

— Жильцы пожаловались.

— Женщина?

— Это не имеет значения, — отрезал Алексей Петрович и завёл машину.

Ну и ладно, я примерно догадываюсь, кто это мог быть.

Немного обидно, конечно, но, как говорится — «первый блин комом». Поэтому мне ничего не оставалось, как развернуться и идти на почту.

Дорога моя, кстати, пролегала мимо вверенного мне участка.

— Подождите! Эй! Я к вам обращаюсь!

Я обернулась: меня окликнула «дама с собачкой», Элеонора Рудольфовна из двадцать девятой квартиры.

Я остановилась и вопросительно посмотрела на неё.

— Где вы там ходите⁈ Вам разве ваш начальник выговор не сделал⁈ — возмущенно пророкотала Элеонора Рудольфовна, — там рабочие Иванову из второго подъезда балкон на первом этаже делали, сами ушли, а мусор и песок побросали. И теперь он тащится в наш подъезд и квартиры. Идите убирайте!

— Увы! — развела руками я, — придётся вам потерпеть до завтра. Представляете, мой начальник мне не только выговор сделал, но и прогул поставил за сегодняшний день. А я без оплаты не работаю. Так что нанимайте дворника из другого двора. Или самостоятельно.

— Так вы что, убирать не будете? — удивлённо переспросила Элеонора Рудольфовна.

— Конечно не буду, — злорадно ответила я, — более того, чтобы впредь не было таких инцидентов и мне прогулы не ставили — больше выходить к шести утра не буду. Рабочий день у меня по графику с восьми тридцати и до шести.

— Но как…

— А вот так! — улыбнулась я и злорадно добавила, — всего доброго!

Почтовое отделение, к которому относилась улица Комсомольская, находилось в небольшом одноэтажном здании, которое стояло чуть на отшибе от городской суеты. Внутри пахло бумагой, сушеными яблоками и расплавленным сургучом.

Мои надежды на то, что очереди не будет, не оправдались (да что за день сегодня такой⁈). Очередь была, и была немаленькая. Более того, пока работоспособное население трудилось, почту оккупировали старушки. Очевидно сегодня выдавали пенсию.

Прикинув, что стоять тут и стоять, я подошла сбоку и сказала замотанной работнице:

— Извините, вы не подскажите…

Не знаю, услышала ли меня работница, а вот бабульки прекрасно услышали и наперебой заволновались.

— Ишь какая!

— Без очереди не пустим!

— Не лезь без очереди!

— Будешь за Агрипиной!

— Тихо! — рявкнула я. — Согласна! Буду за Агрипиной! Кто тут Агрипина?

Толстенькая, как колобок, румяная бабулька с готовностью подняла руку. Стояла она аж в самом конце очереди, почти у двери.

— Я буду за вами! А работника я сейчас хочу только спросить. Я ключ от абонентского ящика дома забыла. Попрошу запасной, а то с моим радикулитом возвращаться туда-сюда — хуже нету!

Выдав этот спич, я протиснулась мимо прибалдевших старушек к стойке и спросила:

— Я ключ от абонентского ящика дома забыла. Возвращаться далеко. У вас есть запасной, минут на пять? Мне только письма забрать.

— Женщина! У нас нет запасных ключей от абонентских ящиков! — проскрежетала работница противным донельзя голосом, — если вы потеряли ключ, придётся платить. И какой номер вашего ящика?

— Три.

— Секунду, — она раздражённо вытащила мятую, изрядно замусоленную тетрадь и пролистала её, — так у вас здесь задолженность за два месяца!

— Я всё оплачу, — торопливо проговорила я, тщательно скрывая радость от слов работницы о то, что ключ только один, — на заводе зарплату не платят, мне послезавтра долг должны принести отдать. Я тогда и заплачу.

— Ну ладно, — равнодушно кивнула работница и тут же утратила ко мне интерес, набросившись на какую-то растерянную старушку в очках.

А я бочком, бочком, вышла из очереди и вошла в коридорчик, где находились абонентские ящики.

Убедившись, что работница занята старушками и обо мне забыла, я быстренько вытащила ключ из сумочки и вставила его в скважину.

Немного пришлось повозиться, но, в принципе, открыла сразу.

Я сунула руку туда и нащупала много чего интересного.

Во-первых, это была пачка денег. Ого! Увесистая такая пачка, и купюры крупные. В коридорчике был полумрак, да и боялась я, что кто-нибудь сейчас войдёт, так что бросила деньги в сумку — потом разберусь.

Во-вторых, письма. Ну с этим понятно, примерно такого я и ожидала. Письма тоже ушли в сумку.

В-третьих, там была тетрадь. В сумку.

Вроде всё? Когда я уже собралась уходить, случайно нащупала там ещё что-то. Мешочек. Небольшой, примерно с мою ладонь мешочек.

Вытащила его. На ощупь что-то твёрдое. Тесёмки были сильно стянуты, так что развязала я их с трудом.

И удивилась.

В мешочке было золото. В смысле золотые изделия.

Воровато оглянувшись, мешочек я тоже спрятала в сумку.

Так. Теперь надо закрыть на ключ и поскорее валить отсюда.

Дома я принялась готовить обед — скоро ребята вернутся из школы. Поставила вариться суп, поставила опару на пирожки, а сама раскрыла сумочку.

Деньги! Это была пачка по 200 и по 500 рублей. Я пересчитала — 10 тысяч. Ого. Для этого периода времени довольно значительная сумма. Почему Любаша её прятала в абонентском ящике? И главное — от кого?

Неужели от Ричарда? Мне кажется (да что там, я уверена), что подворовывает именно он.

Кстати, как придёт, нужно поговорить с ним. Я думала, что это Анжелика проблемная. Но я ошибалась. Поэтому заняться Ричардом нужно срочно. И даже очень срочно.

Письма были от Виталика Н. и интереса особого у меня не вызвали. Хотя полистаю на досуге, вдруг там есть дата, когда Виталик освободится из тюрьмы, и возникнет риск, что он заявится сюда. Нужно быть готовой к любой неожиданности.

Кстати. Если он еще там посидит, придётся-таки написать ему письмо и отшить. Почерк у Любы не очень сложный, так что подделать смогу.

Тетрадь оказалась дневником Любаши.

Вау! Это же просто праздник какой-то! Личный дневник моей предшественницы! Хоть буду знать, что и как. А то совершенно ничего не понимаю. И боюсь трёх моментов: когда вернётся Пётр Иванович Скороход с северов и обнаружит, что его супруга изменилась и резко постарела. Ещё боюсь родителей Любаши. Рано или поздно в деревню ехать придётся. И это будет провал. Если Анжелика и Ричард не особо обратили внимание на изменения с Любой, потому что почти не контактировали с нею, находясь в состоянии перманентной партизанской войны. То уж любины родители сразу всё поймут. И ещё боюсь Любиных подруг.

Так что дневник придётся читать в первую очередь. Я мальком пролистала — почти полностью исписанная мелким убористым почерком общая тетрадь на девяносто шесть листов.

Но ничего, как-нибудь помаленьку осилю.

Я в своё время «Улисс» Джойса осилила. Причем с комментариями. Но это не относится к делу.

Вечером начну читать дневник.

Когда наступила очередь мешочка, я раскрыла запутавшиеся тесёмки и высыпала украшения на покрывало дивана. И мысленно присвистнула.

А что, неплохо так упакована была Любаша. Четыре дутых золотых перстня, два кольца — одно с продолговатым массивным «рубином», второе — с маленьким аметистиком. Три пары серёжек. Одни тоже с «рубинами» (вероятно это в комплект к кольцу), остальные — просто золотые. Две цепочки (увы, обе длинные. А я люблю короткие, чтобы было видно кулон если две пуговички на рубашке расстёгнуты. И брошь. Брошь была некрасивая, аляповатая какая-то.

Неплохо так.

Пока я игралась со свалившимся любиным наследством, пришел Ричард. Хорошо, успела хоть суп сготовить.

— Ричард, садись ешь. Через двадцать минут будут пирожки. — сказала я и поставила тарелку с супом перед ним.

А затем села напротив, дождалась, пока он доест и посмотрела ему в глаза:

— А теперь рассказывай, — сказала я.

Глава 11

Ричард поднял на меня удивленные глаза и сразу же опять уткнулся в тарелку. Я молчала. И Ричард молчал. Повисла томительная длинная-предлинная пауза. Так как тарелка была пустая, Ричард немного пострадал над ней и, наконец, с мучительным вздохом сказал:

— Что?

Я ответила:

— Всё.

— Что всё? — спросил он удивлённым тоном.

— Рассказывай всё.

— О чём рассказывать?

— Ты знаешь о чём.

— Не знаю, — независимо буркнул Ричард и начал вставать из-за стола.

— Мы не закончили. Сядь, пожалуйста, — в моём голосе проскользнули лёгкие металлические нотки (если надо, я умею).

Ричард с демонстративным вздохом сел и внимательно уставился в стену, противоположную от меня, повернувшись ко мне практически спиной.

— Так и будешь молчать? — спросила я.

Ричард промолчал.

— Да уж, не думала, что ты настолько малодушный, — сказала я, допустив в голосе нотки презрительного сожаления.

— Почему это я малодушный? — взвился Ричард.

— Ричард, не заставляй меня думать, что это трусость. Давай будем считать, что ты просто мягкотелый хлюпик, малодушный из-за детского возраста. А то трусость я не переношу органически, — сказала я и встала, — ладно, раз так, не волнуйся и иди в свою комнату, малыш. Поиграйся там в кубики. А повзрослеешь, приходи, поговорим.

Я вышла из кухни, оставив ошеломлённого и изрядно озадаченного Ричарда переваривать ситуацию.

В дверь поскреблись, когда я как раз гладила назавтра блузку.

— Открыто! — сказала я, продолжая гладить перед блузки (и особенно тщательно у воротничка).

Вошел Ричард.

Я перевернула блузку и стала гладить спинку.

— Я это… — сказал он, — поговорить.

Я догладила спинку и принялась за правый рукав.

Ричард мялся у двери.

Я принялась за левый рукав.

— Тётя Люба… — протянул он.

— Что? — неласковым тоном спросила я, не прекращая гладить.

— Давайте поговорим?

— Я занята, — сказала я.

К сожалению блузка уже была полностью выглажена. Но затем я решила погладить старую наволочку. Которую хотела выбросить на тряпки. Ну вот такая я непостоянная — взяла и внезапно передумала, да.

Наволочку я гладила долго и тщательно. Ричард терпеливо ждал.

Но рано или поздно даже наволочка заканчивается. Я выключила утюг и обернулась к Ричарду:

— Говори.

— Тётя Люба, я не воровал ваши украшения, — тихо сказал он.

— Ты хочешь сказать, что это Анжелика воровала, да? — насмешливо хмыкнула я.

Ричард покраснел.

— Анжелика не воровала.

— Ага, а украшения вдруг взяли и сами испарились. А потом появились обратно, да? — насмешливо хмыкнула я и язвительно добавила, — Ричард, если хочешь рассказывать мне сейчас сказки, давай лучше перенесём литературный вечер на завтра? Я что-то устала сегодня.

— Это не сказки! — набычился Ричард.

— А Анжелика говорит, что она не воровала, — попеняла ему я, — и почему-то ей я верю больше, чем тебе.

— Так она и не воровала!

— Ты же только что сказал, что это она!

— Так это она… но она не воровала!

— Так, ты меня совсем запутал. Давай заново и по порядку. Мои украшения из косметички кто-то брал?

— Да.

— И это был не ты?

— Нет.

— Это Анжелика, да?

— Да.

— А Анжелика говорит, что не воровала. Она врёт?

— Нет.

— То есть ты не брал, и Анжелика не брала, но украшения исчезли, а потом обратно вернулись, да?

— Да! Их взяла Анжелика! Но она не воровала! Она надела их, чтобы в школе похвастаться. А потом вернула обратно! — скороговоркой выпалил Ричард и покраснел. — Только не выдавайте ей меня, пожалуйста.

— А зачем ей всё это было нужно?

— Понимаете, в школе её дразнят…– пробормотал Ричард, — вот она и подумала…

— За что её дразнят?

— За всё, — хмуро сказал Ричард, — одевается хуже всех, учится плохо, в институт поступить не сможет, денег нету….

— Ясно, — вздохнула я.

Этот вопрос тоже надо было решать, но сейчас не это было главное.

— Ричард, я ничего не скажу Анжелике, не беспокойся, — улыбнулась я мальчику, — И спасибо, что сказал. Мне не хотелось думать, что ты мог украсть что-то в том доме, где живёшь.

— Ага, — посветлел лицом Ричард и собрался уже уходить.

— Подожди, — остановила я его, — у нас с тобой есть ещё одна тема для разговора. Важная.

— Может, лучше на завтра?

— Сейчас, — твёрдо сказала я. — мы должны с тобой обсудить это и забыть, как страшный сон.

Ричард вздохнул с душераздирающим видом и вопросительно посмотрел на меня.

— Твои игры.

Ричард покраснел и вздохнул.

— Ты проиграл огромные деньги, ты хоть понимаешь это? Бандиты могли убить всех нас.

— Понимаю, — из глаз Ричарда брызнули слёзы, он смахнул их и покраснел, увидев, что я заметила.

— Игромания — опасное дело. Это хуже наркомании, ты понимаешь?

Ричард опустил голову и закрылся.

Я мысленно обругала себя — только-только начала находить с ним общий язык. И тут сама взяла и всё испортила. Глупо как!

Так. Нужно по-другому.

— Но с другой стороны, я понимаю, что за играми, я имею в виду компьютерными играми, — за ними будущее. И ты правильно делаешь, что учишься играть в них. Потом очень пригодится. Только на деньги не надо. Есть же и другие способы.

Ричард поднял голову и удивлённо взглянул на меня.

Я продолжала «ковать железо»:

— Вот ты в какие игры играешь обычно?

Ричард смутился, но таки выдавил:

— Там приставки. В игровом зале. Они хоть и старые, но интересные.

— Перечисли игры.

— Танчики, гонки, попрыгунчик, — глаза Ричарда азартно зажглись, — но я больше всего люблю карате. Когда мы друг против друга играем. Командами.

— Я поняла, — задумчиво кивнула я, — это хорошо, что тебя тянет к такому. Плохо, что за деньги. Которых нет. Сам же говоришь, что Анжелика одевается плохо и её дразнят. А ты деньги на игры расфукиваешь.

Уши Ричарда заалели.

— Слушай Ричард, — сказала я, — вот скажи, а на что ты готов ради самой суперпуперной игры? Такой, которую ты никогда не видел?

— Нужно взглянуть на эту игру, — уклончиво ответил хитрый Ричард.

— Ладно, вернемся к этому разговору позже, — сказала я, и добавила, — а сейчас пошли попьем чаю с пирожками. Как раз вытаскивать из духовки пора уже.

Мы вышли на кухню, я поставила перед Ричардом чашку какао и тарелочку с пирожками, а сама сослалась, что надо таблетку до еды выпить, вернулась в комнату. Там я вытащила свой баул и выудила оттуда старый Иркин планшет. Он был убитый-убитый (потому она его и отдала). Но там было закачано штуки три-четыре игрушки. Точно помню что-то связано с огородом, это когда нужно выращивать и собирать тыквы. Какая-то стрелялка и зума. Вроде все. Но могу ошибаться. Ну и пару общепринятых пасьянсов там тоже было.

Я взяла планшет и вернулась на кухню.

— Смотри, — я включила и показала Ричарду принцип действия и правила игры.

У мальчика загорелись глаза и затряслись руки.

— М-можно? — прошептал он.

— Час, — сказала я.

Нужно ли говорить, что ради этого часа и возможности играть каждый день по часу (а на выходных — три), Ричард был готов на всё.

Я велела ему составить договор и хрупкое перемирие было найдено (я сто процентов уверена, что после игры на планшете, пусть эти игры и примитивные и планшет слабый, но для этого времени — это прорыв. Так вот после этих игр, Ричард уже не захочет играть на примитивной приставке в гонки и попрыгунчики.

А утром я вышла на свой участок. К моему счастью, песок кто-то убрал. Я сомневалась, конечно, что жильцы наняли уборщика, скорей всего заставили хозяина (Иванова) убрать после своей стройки.

Ну что же. Как говорится — баба с возу… тем более, с утра что-то сердечко у меня пошаливало. Не сильно так, но постоянно. Это меня изрядно нервировало. Но тем не менее, надо было работу работать.

Я взяла метлу и принялась мести дорожки. Вжих, вжих. Затем занялась урнами для мусора. Затем посыпала дорожки с той стороны, где постоянно подмерзает. Уже планировала перейти к уборке вокруг мусорных контейнеров, как вдруг вспомнила, что не купила нитроглицерин и если сейчас сердце заартачится, то что я буду делать. Да и соседям отдать надо.

Посмотрела на часы — одиннадцать.

Так, основная работа переделана, сейчас метнусь в аптеку и потом займусь мусорными контейнерами.

Я сбросила спецовочный жилет и рукавицы, которые нам выдавали в ЖЭКе, и побежала в аптеку. Она находилась на этой же улице, всего за 4 дома от моего участка. Только с наружной стороны улицы. Очень удобно.

Я выскочила на оживлённую улицу. Сегодня было чуть теплее, чем вчера и позавчера — весна вступала в свои права. Я пробежала один дом. Второй. И тут возле третьего дома, буквально в двести метров от аптеки, я обнаружила лежащего ничком на земле мужчину. Народ торопился и обтекал его, двумя спешащими потоками.

Я не могла пройти мимо (ну это же я!). Поэтому подошла к человеку. Присела, перевернула его голову.

Дышит.

Он него не было запаха алкоголя. Более того, одет он был чисто и опрятно.

Что это? Инсульт, инфаркт? Гипертонический криз? Я не разбираюсь. Знаю только, что нельзя человека двигать туда-сюда, вдруг позвоночник или шея переломаны. Губы у него, кстати, были синими.

— Мужик, ты слышишь? — хрипло спросили я.

Человек попытался что-то прохрипеть, только слов было не понять.

Его надо в больницу.

Я оглядела торопливый равнодушный поток.

— Люди, помогите! Человеку плохо! — несколько раз прокричала я. — Его нужно в больницу! Человек умирает!

Но толпа по-прежнему равнодушно текла по своим делам. А человек, по всей видимости, умирал. Или уже умер.

От этой мысли я похолодела и бросилась к нему:

— Вы живы?

— Угым… — прохрипел тот.

— Держитесь, я сейчас.

А что я сейчас могу? Мобилки у меня нету. Рядом телефонной будки не наблюдается. Никому никакого дела до умирающего человека нету. Что делать — не знаю.

Движимая паникой, я подбежала к какому-то прохожему, и буквально ухватила его за руки:

— Помогите, человек умирает! Нужно в больницу!

— Да алкаш это! — отмахнулся тот.

И второй отмахнулся.

И третий…

Я готова была зарыдать.

Что делать?

Человеку, как я видела, становилось всё хуже.

— Ыыыы… — простонал бедняга.

— Что?

— П-переверни, дышать не могу…

Я, плюнув на технику безопасности, как смогла, со всеми предосторожностями перевернула его на спину.

Это оказался очень старенький дедушка.

— Держитесь, — велела я.

— Я умираю, — пробормотал тот и зашелся в хрипе.

— Не умирайте! — сказала я, — вы не должны сейчас умирать! Держитесь! Ну сами подумайте, сейчас март, вся земля мёрзлая, подумайте, как вас будут работники кладбища проклинать!

— П-почему?

— Потому что мёрзлую землю копать очень трудно! Дождитесь хоть лета, а потом умирайте сколько душе угодно! А над людьми издеваться не надо!

Я что-то ещё говорила. Какую-то ерунду. Говорила, пыталась убедить дедка держаться.

Рядом притормозило такси. Я бросилась к нему.

— Помогите отвезти человека в больницу. Видимо инфаркт.

— Триста, — равнодушно сказал таксист и зевнул.

— Бога на тебя нету! — возмутилась я. — Там человек умирает. И больница на соседней улице.

— Триста, — повторил таксист и соизволил перевести на меня взгляд, — или платишь, мать, или я поехал.

— Плачу! — выдохнула я.

У меня были деньги Любаши. И хоть я планировала тратить их на другое. Но бросать человека было не в моей практике.

— Помоги занести, — сказала я таксисту.

— Я не грузчик.

— Да ты не человек, что ли? — возмутилась я. — А если с тобой завтра инфаркт случится? И всем насрать будет? Так и сдохнешь под забором! Пошли поможешь, говорю!

— А если он облюет мне сидения? — забеспокоился таксист.

— Я оплачу чистку, — успокоила его я. — Пошли говорю!

С помощью ругающегося таксиста удалось дотащить дедка в такси, и мы поехали в больницу.

Возле больницы, таксист помог перенести дедка на лавочку во дворе и торопливо укатил. Получив свои триста (пытался, гад, еще пятьдесят выклянчить «за транспортировку», но я сказала, что, если будет наглеть — пойду в церковь и за упокой на него свечку поставлю. Он испугался и свалил. Гад и жлобина!).

Я осмотрела — никакие бригады медиков не бежали навстречу. Никому никакого дела. А дедку было всё хуже. Лицо уже посинело, ещё не сильно, но заметно.

— Дедуля! Держись, я сказала! — рявкнула я, — ты обещал!

Дед что-то силился сообщить, но я побежала в приемную:

— Там человеку плохо! На лавочке! — сказала я дежурному человеку в белом халате.

— Женщина! Вон их у меня сколько! — человек в белом халате (я просто не знала, доктор это или санитар какой-то), равнодушно махнул рукой.

Я оглянулась и обомлела — в приёмной на скамейках. На стульях. И даже на полу, сидели. Лежали. Корчились от боли люди. Много людей. И многим было не просто плохо. А очень плохо.

— Воды! — прохрипела толстая тётка, скорчившись на лавочке буквой «зю».

— Она воды просит, — перевела я слова больной женщины человеку в белом халате.

— Они все постоянно что-то просят, — отмахнулся тот, — и так каждый день.

— Но ей плохо!

— Всем сейчас плохо. Время такое.

Я мысленно пожелала сучонку в белом халате такой же участи, обошла по большой дуге больную тётку, чтобы не встречаться с ней глазами, и вышла их приёмного покоя.

Что делать? Ясно, что ему не помогут. При таком равнодушии, я даже не знаю, как комментировать всё это.

В углу сиротливо стояло кресло на колёсиках. Я схватила его и покатила на улицу.

Деду явно стало ещё хуже.

Поймав какого-то человека, что пришел проведывать кого-то, я, грозя ему всеми карами небесными, с его помощью, подняла с лавочки и усадила дедка в кресло. Затем покатила его в приемный покой.

Ну а там всё та же картина. Мучающиеся, изнывающие от боли люди и равнодушный человек в белом халате над ними. Святая инквизиция в действии.

И что мне делать?

В приемный покой вошла группа людей в белых халатах. По всей видимости врачи.

Я подошла к одному, с самым важным видом и сказала:

— Вон в кресле сидит дед. У него или инфаркт, или инсульт. Посмотрите его, пожалуйста.

Врач гневно вскинулся, но увидев, как я сунула две купюры ему в карман, моментально переменил мнение и живо заинтересовался дедом.

Уже буквально через каких-то пару минут деда осмотрели, изучили и предварительно что-то там диагностировав, покатили куда-то вглубь больницы.

— Постойте! А что с ним?

— Вам сообщат, — отрывисто сказал врач.

Ну ладно.

Я еще немного постояла в приёмной палате. Среди океана боли и страданий. Никто меня ничего не спрашивал.

Ну ладно. Буду надеяться, дедок, что тебя в больнице не бросят. Что могла, я для тебя сделала.

Я глянула на часы и ахнула. Провозилась со всей этой историей почти два с половиной часа суммарно.

У меня же работы ужас сколько.

Я припустила на свой участок.

Но это только казалось, что всё рядом. Потому что мы ехали на машине. Учитывая, что совсем не рядом, плюс я дважды заблудилась, суммарно получилось, что я отсутствовала целых три часа с хвостиком.

Когда я добежала на свой участок, меня уже ждали:

— Любовь Васильевна, — Алексей Петрович вышел из машины и остановился напротив меня, демонстративно поглядывая на часы, — Вы опять полдня прогуляли.

— Извините, — пробормотала я, — так вышло. Обстоятельства.

— Какие опять обстоятельства?

— Шла по улице, и дед какой-то упал. Пока отвезла его в больницу, пока там сдала врачам, вот столько времени прошло.

— Ваши приключения меня мало интересуют. Ерунда какая-то. Кто будет план выполнять? Вы даже еще испытательный срок не прошли, а уже злоупотребляете!

— Извините…

— Никаких извинений! Нам такие сотрудники не нужны! Вы уволены!

— Как?…

— Советую вам написать по собственному желанию. Иначе придется мне акт составлять и статью для вас выдумывать. Подумайте, нужна ли вам такая запись в трудовой?

— Но я…

— Ваши причитания не помогут

— Это не причитания! — вспыхнула я, — а заявление на увольнение я с удовольствием напишу. Считаю ваше поведение — скотством!

— Любовь Васильевна! Ещё одно выражение в таком тоне и пойдете по статье!

Нужно ли говорить, что уже через час я опять была безработной?

Глава 12

Быть безработным, с одной стороны, тяжело. Особенно, если ты привыкла работать, и так много лет подряд. Привыкла жить в таком ритме. Но почти два ковидных года в самоизоляции сломали наше мышление. И то, что раньше казалось ужасным ужасом, нынче воспринимается с явным облегчением. Я свободу от работы имею в виду.

Поэтому если раньше я бы после увольнения, да ещё такого неприятного, была бы как минимум в депрессии, то сейчас я отнеслась к данному происшествию с известной долей пофигизма. Ну уволилась. Больно надо было. Чай не академиком я работала, чтобы убиваться. Тем более деньги, найденные в абонентском ящике, позволят какое-то время прожить и без работы.

Да, глупо и не хотелось бы проедать финансовую подушку, черный день всегда норовит нагрянуть внезапно, без предупреждения…

Мои мысли прервали какие-то звуки за стенкой.

Что такое?

Я чутко прислушалась. Так, сейчас девять тридцать. Сегодня я проснулась рано утречком, метнулась в соседний двор и купила свеженького молочка и творожку (одна хорошая женщина из села привозит), затем приготовила завтрак, разбудила и накормила детей, отправила их в школу, помыла посуду, а потом решила еще полчасика подремать, раз такая возможность появилась.

И теперь этот звук. Именно он разбудил меня.

Я опять прислушалась.

Точно, за стенкой. Кто-то гремел, звучала даже музыка.

С ума сойти! Там живёт уринолюбивая Ивановна. Которую накануне отвезли в больницу. Но звуки из-за стенки продолжаются. И ещё так громко.

Барабашка?

Ведомая самыми дурными предчувствиями, я вскочила, накинула халат и пошла проверять (да-да, как в тех дурных американских третьесортных фильмах ужасов, где героиня идет ночью в подвал проверить, кто там рычит).

Ну вот я тоже такая же героиня.

Пошла, значит, проверить.

Позвонила. Жду.

Сперва ответа не было. Только музыка смолкла. И тишина.

Но я так-то женщина настойчивая. Продолжала жать на звонок до тех пор, пока дверь не открыли.

— Что вам надо? — из двери высунулась женская голова.

Неизвестная женщина была примерно лет сорока-сорока пяти. Так сразу и не определить (в это время женщины еще не научились ухаживать за собой: уходовая косметика заменялась боевым макияжем). Химическая завивка начёсана в высокую сложносочинённую прическу. На лице — агрессивный раскрас (особенно поразили губы — обведённые черным контуром, зато сама помада — бледно-лиловая).

— Вы кто такая⁈ — продолжала вопрошать женщина.

— Это мне нужно спросить, кто вы такая? — парировала я, — и что вы делаете в чужой квартире?

— В какой чужой квартире! — взвилась лиловогубая, — женщина, вы в своём уме? Идите таблетки примите, раз забыли, или я милицию сейчас вызову! Они разберутся.

— Милицию? Отлично! — обрадовалась я, — а то я уже сама собиралась.

— Вы чего лезете⁈ Чего вы лезете, я спрашиваю⁈ — заорала женщина, — какое ваше собачье дело⁈

— Хамить не надо, — прищурилась я, — здесь проживает моя соседка. Но не вы. Вас я никогда здесь не видела. Вот я и спрашиваю, кто вы такая и что делаете в отсутствии хозяйки?

— А ты кто такая, чтобы меня спрашивать⁈ Будут меня ещё всякие тут спрашивать! — брызгая слюной возмутилась лиловогубая, с которой моментально вся эта мишура вежливости слетела враз, и она перешла на «ты».

— То есть объяснить вы не можете? Внятной гипотезы того, что вы здесь делаете, тоже нету? — спокойно спросила я и сказала, — ну что ж, тогда будем вызывать милицию.

— Что здесь происходит? — с первого этажа поднялся сосед, здоровый мужик с пудовыми кулачищами. Я видела, он грузчиком в магазине подрабатывает.

— Да вот Ивановну только вчера с приступом увезли в больницу, а уже утром я слышу — шум. Спрашиваю, кто вы такая, а она только кричит и ругается. Объяснить не может, — наябедничала соседу я, — надо милицию вызывать. Ограбят же бабушку. Ещё и обзывает меня.

— Я покараулю, — решил сосед, — а ты, Люба, спускайся в третью квартиру, там Маша, скажи ей, пусть милицию вызывает.

— Да что вы сразу милицию! — заюлила лиловогубая, — я племянница ейная. Ивановны-то. Бабка в больничке, так я зашла вещи ей собрать. Её же без вещей забрали, а та же зубная щётка и то нужна.

Тон лиловогубой стал обволакивающе-ласковый, охмуряющий.

Но сосед не повёлся:

— Какая зубная щётка? У Ивановны сколько помню, челюсть вставная.

— Ну я для примера…

— Вот милиция пусть с примерами и разбирается! — рявкнул сосед и дискуссия увяла, — Люба, поторопись давай.

Ну я и поторопилась.

Когда милиционеры приехали, мы наслушались от лиловогубой и уговоров, и посулов, и проклятий. Женщину забрали, квартиру опечатали и на том всё.

Преисполненная чувством выполненного долга, я вернулась обратно.

Ну вот какая я молодец! Предотвратила бытовое преступление. Сколько так бывает, какой-нибудь старичок или старушка, как правило одинокие, часто становятся жертвами мошенников.

Да и жалко Ивановну. По-человечески жалко. Хорошая же соседка мне досталась. Не пьет, не курит. Ну попивает себе мочу, но зато тихонечко. Я хороших соседей ценю. Вот мы с Гришей, когда только поженились, поначалу жили в доме, так там соседка с утра вставала и громко радио включала. В шесть утра. И без разницы — будние дни, или выходные. А мы тогда молодые были, на выходных отоспаться хочется, а нет, приходилось симфонии слушать.

После происшествия спать уже не хотелось. Я подхватила мусорное ведро и вышла во двор.

— О! Люба, привет! Слышал, тебя Петрович турнул, да? — спросил Семён, когда я возвращалась обратно.

— Ага. Уволилась я. По собственному, — вздохнула я.

— А на чём подловил хоть?

— За прогулы…

— А! Это он любит, — кивнул Семён, — ты не первая так.

— Так, а зачем он это делает, если и так дворников не хватает? — удивилась я.

— А они потом с Федоровной, это бухгалтерша наша, неиспользованные бабосики между собой делят.

— А уборка как же?

— А что уборка! — хохотнул Семён, — где-то жильцы сами убирают, а если где писать жалобы начинают, то могут кого-то из нас на день-два перекинуть.

Я пораженно покачала головой.

— А с виду такой вежливый, — всё никак не могла поверить я, — не матерится никогда, речь такая грамотная.

— Так он этот… — наморщил лоб Семён, — как его? чёрт, забыл… погоди, крутится слово… крутится… — Он посмотрел в небо. Потом на моё мусорное ведро и вдруг хлопнул себя по лбу, — точно! Мэ-нэ-эс он! Во, точно вспомнил.

— В каком смысле мэнээс? — удивилась я, — это же младший научный сотрудник? Или я не права?

— Почему не права. Права, — согласился мой бывший коллега.

— Да ладно! Научный сотрудник в ЖЭКе? Ты шутишь, да?

— Почему шучу? У нас в ЖЭКе деньги платят, хоть и небольшие, но более-менее регулярно. А у них в НИИ там они второй год без зарплаты сидят. И отопление им отключили. И свет. Оставили только в одном крыле. Так они потихоньку разбегаться кто-куда стали. А куда им разбегаться, если они ничего делать не умеют? Кому в жизни их формулы нужны? Вот и устроился он у нас.

— О-бал-деть! — покачала головой я.

— Дык, сейчас все так, — вздохнул Семён, — кто куда, ищут хоть что-нибудь. Так что ты зря повелась на Петровича и заявление написала.

— Да он сказал, что по статье уволит.

— Чтобы под статью подвести, нужно хорошо искать, — хмыкнул Семён, — а это геморройно. Кроме того, ты ещё стажёр. Так что с тебя взятки гладки.

— Он мог сделать, что я не прошла испытательный срок…

— Под это тоже нужно подводить. Акт там составлять, служебные записки строчить. Головняк ещё тот. А так он тебя пуганул, а ты взяла и повелась.

— Ну ладно, что уж теперь делать, — махнула рукой я, — не судьба, видать.

— По закону ты две недели отработать должна.

— Не должна. Они мне вчерашним днём подписали.

— Должна! И в течении этих двух недель ты можешь заявление своё обратно отозвать!

— Уж как получилось.

— Да что ты крысишься⁈ — рассердился Семён, — пойди да и забери заявление. Скажи, мол, передумала.

— Нет, Семён, как говорится — два раза в одну и ту же реку… буду что-то другое искать.

— Ага, ты попробуй ещё найди. Думаешь, легко это⁈

Слова Семёна оказались пророческими.

Я нашла в газете объявление из агентства по трудовому найму и решила — вот сейчас пойду туда и они мне работу предложат. Точнее варианты работы, а я выберу.

Ну, пошла.

Агентство по трудовому найму находилось в здании бывшего универмага. Ранее это был один из самых лучших магазинов города. Нынче же, когда плановая экономика приказала долго жить, все отделы и прилавки сдавали в аренду. Часть из них облюбовали продавцы-частники, и теперь можно было увидеть рядом «Салон свадебных платьев» и магазин «Ритуальных услуг», или же «Бытовая химия» и «Торты и пирожные». Но большинство желающих торговать в тепле и сухости отпугивали цены за аренду, поэтому часть помещений сдавались под разные конторы, фирмы и офисы. И всё это шумело, галдело, да так, что уже через десять минут начинала кружиться голова, и посетитель переставал адекватно соображать.

Согласно адресу из газетного объявления, мне предстояло подняться на второй этаж. Ну это ладно, второй, так второй.

Я резвым кабанчиком поднялась наверх по широкой мраморной лестнице с некогда блестящей лепниной на огромных боковых колоннах, ныне обклеенных разноцветными объявлениями и плакатами (рядом находился пункт проката видеокассет, так они плакаты и афиши прямо туда лепили).

На втором этаже был ларёк с разливными французскими духами, салон «потомственной гадалки-оракула и ясновидящей в третьем поколении Варвары», швейное ателье, ларёк с китайскими фигурками и веерами. А вот агентства по трудовому найму нигде не было.

Я ещё раз обошла все фирмы и магазинчики, даже в большой китайский фонарик и то заглянула, но агентства не было.

Да ладно!

Я развернула газету (хорошо, что с собой захватила) — адрес точный. Второй этаж, универмаг. Я сейчас на втором этаже. В универмаге. Агентства нету.

Намотав еще два круга, я поняла, что меня нагло развели. Вот только какой смысл в этом?

Наконец, я сообразила и подошла к девушке, разливающей духи.

— Возьмите «шанель номер пять», — улыбнулась она, — свежие. Нам только сегодня завезли, осталось поллитра всего. Хорошо разбирают. Вам сколько налить?

— Да я только спросить, — заторопилась я, оставив «шанель» без внимания.

— Зря, — расстроилась девушка, — хорошие духи. — Но могу ещё «Чёрную магию» или «Кензо» предложить. Попробуете?

— Не могу найти агентство по трудовому найму, — я подсунула газету под нос девушке. — Хожу, хожу и нету его.

— Так это вам на второй этаж, — она сразу потеряла интерес ко мне.

— Так я же на втором…

— На втором, но не тут, — поджала губы девушка, — вам надо спуститься в подвал, пройти до упора и налево и по пожарной лестнице подняться на второй этаж.

— С-спасибо, — пробормотала я, удивившись таким изгибам постсоветского маркетинга.

С большим трудом, блуждая по огромному полутёмному подвалу, загромождённому всевозможным барахлом — от стройматериалов до каких-то цистерн, я, наконец, нашла выход на «правильный» второй этаж.

Поднялась и даже нашла-таки дверь Агентства по трудовому найму (потому что здесь было только это агентство и агрофирма «Семена почтой»). Правда, я так и не поняла, зачем их так прятать. Другое дело какой-нибудь магазин для взрослых — это хоть понятно. Но эти две фирмы. Фантастика!

Я постучала в дверь и вошла.

В агентстве, которое состояло из единственного отгороженного от агрофирмы семян листом гипсокартона кабинета, был всего один стол и два стула. За столом сидела девушка необъятных размеров, из категории «мечта диетолога».

Девушка развлекала себя тем, что щёлкала семечки и решала кроссворд.

— Добрый день, — сказала я и уселась на свободный стул напротив девушки. — Я пришла работу искать. Какие у вас есть варианты? Вот моя трудовая книжка.

О дипломе я промолчала. Среди документов Любаши я диплом так и не нашла, и до сих пор не представляла, какое у неё было образование. Если сейчас спросят, я даже не знаю, что и говорить.

Но девушка даже моей трудовой книжкой не заинтересовалась.

— Какие вакансии интересуют? — равнодушно спросила она и вытащила из ящика стола гроссбух.

Она полистала туда-сюда, нашла нужную страницу и приготовилась записывать.

— Во-первых, чтобы зарплату платили, и вовремя, — сделала я смелое заявление и девушка поскучнела.

— Давайте конкретнее, — поджала губы она.

— Давайте, — не стала спорить я и добавила, — продавец в магазин. Или кассир. Или…

— Есть такие вакансии, — обрадованно сообщила девушка и подняла на меня взгляд. — С вас тысячу рублей.

— Ч-что-о-о? — вытаращилась я, — в каком смысле?

— В таком смысле! — передразнила меня девушка, — вы сейчас даёте тысячу рублей, мы вам находим хорошее место, и вы отбиваете эту тысячу за месяц.

— С ума сойти! — не поверила я, — это кто же такое придумал? Человек к вам приходит, потому что у него нет работы. Соответственно и денег нету. Откуда он возьмёт тысячу?

— Если надо работа — то возьмёт, — не согласилась девушка и пошла в атаку, — можно же кредит взять. Кстати, хотите кредит? Под хорошие проценты! Залогом может выступать ваша квартира. У вас какая квартира? Сколько комнат и какой адрес?

— Не хочу, — захлопала глазами я, сражённая напором девушки. — Ладно. Я, пожалуй, пойду.

— Куда⁈

— Искать тысячу рублей, — пробормотала я и с облегчением выскочила из гостеприимного агентства.

— Подождите! Женщина!

Но я успела захлопнуть дверь.

Я выбралась оттуда через тёмный страшный подвал, вышла на улицу и перевела дух. Да, экономика капитализма — это нечто невероятное.

А ведь я уже и забыла весь этот кошмар.

Но вопрос с трудоустройством так и не решился. Мне нужна работа. Вот только где и как её искать?

Интернета нету, специальных сайтов нету. В газетах дают объявления только вот такие шарлатаны. И что делать простому человеку?

Моя ситуация отягощена ещё и тем, что этот город я вообще не знаю. Совершенно не представляю, какие тут есть предприятия. Да и специфику этого времени, я за долгие годы подзабыла.

Я вздохнула и поплелась обратно домой.

Дома на скорую руку соорудила обед. Скоро дети придут.

А ещё же нужно почитать дневник Любаши и остальные письма. И не стоит затягивать с этим, чтобы не вышло какого-то казуса. Кроме того, я так и не поняла, когда вернется любашин супруг из северов в отпуск, и когда освободится из зоны Виталик Н.?

И ещё одно обстоятельство. Я здесь уже пару дней и совершенно со всем этим новым миром замоталась. И перестала за собой ухаживать. Я женщина хоть и не самой первой молодости, но собой занимаюсь всегда. Во-первых, по Бубновскому я делаю комплекс три-пэ. В идеале, положено выполнять сто приседаний, сто упражнений на пресс и сто подтягиваний, которые можно заменять на отжимания от пола или стены. Конечно же, я по сто не делаю. Не получается у меня. Но вот приседаю целых пятьдесят раз. А отжимаюсь от пола — восемь. Пресс, честно говоря, качать ленюсь. Ругаю себя, но всё равно ленюсь. Да, на фитнес или бассейн в том мире у меня не было лишних денег, но комплекс по Бубновскому я выполняю всегда железно. Иначе, если регулярно, в одно и то же время, не разгонять лимфатическую систему, потом будет ой. А это бесплатный и при этом лучший метод замедлить (и даже приостановить) старение опорно-двигательной системы.

Кроме того, я всегда делаю маски для лица. Пусть кожа уже не первой свежести, но это же не повод, чтобы себя запустить. Увы, чем старше мы становимся, тем больше нужно заниматься собой.

Я решила сперва поприседать, а, чтобы одним махом семерых убивахом, решила нанести крем для рук на руки. Что мне нравится в этом времени, так это советская косметика, точнее её остатки: здесь кремы всё ещё делают на натуральной основе и стоят они копеечки. Я открыла крышечку крема «Ланолиновый» и выдавила немножко на руки.

И удивилась. Обычно мои руки (кисти рук с тыльной стороны) имели по нескольку пигментных пятен, генетика у меня такая. Чем только я их не мазала. Удалять в косметологическом кабинете было дорого, поэтому я и не заморачивалась. А кремами и народными средствами не помогало.

Так вот, выдавливаю я крем для рук, а пигментных пятен и нету! Вообще. Ни одного!

Но не успела я поудивляться такому чудесному событию, как в дверь позвонили.

Я заторопилась открывать.

— Ну чё, корова, съела? — на пороге стояла и обидно хохотала лиловогубая, — меня проверили и отпустили. Убедились, что я племянница. И буду теперь здесь жить. А вот тебе жизнь малиной явно не покажется. Обещаю!

Глава 13

Я промолчала. В таких случаях предпочитаю в перепалку не вступать. Лиловогубая ещё попричитала и, видя, что на меня впечатления это не производит, предпочла ретироваться.

Я же вернулась к себе и попыталась почитать письма подружек Любаши. За стеной орала музыка, причем на всю громкость — мстительная лиловогубая воплощала угрозы на ходу.

Ну и пусть. Музыка — это хорошо. Пусть слушает, развивается.

Я развернула следующее письмо от какой-то Кати Петровой из Любашиной деревни. Пробежала текст глазами: среди обычного женского трёпа мелькнула странная фраза, которая меня зацепила — но под впечатлением от разговора с лиловогубой, я не обратила тогда на неё внимания. Затем я оделась и пошла искать работу. Рассуждала таким образом: нужно найти просто работу, чтобы зацепиться, а дальше — пойдут новые знакомства, наработаются связи, в принципе может легко получится найти работу получше.

Поэтому носом крутить я не стала, и прежде всего отправилась в школу. Проситься гардеробщицей или уборщицей. Не взяли. Мест нет — это раз, кроме того, они зарплату полгода вообще не получают.

Кстати, этот момент я что-то совсем выпустила. Поэтому в бюджетную сферу проситься не буду. Забесплатно работать с какой-то туманной перспективой — дураков нет. Тем более, что я прекрасно знала, что в будущем ничем хорошим это не закончится.

И официанткой в местную кафешку не взяли. Сказали — старая. Я осмотрела небольшое прокуренное помещение с десятком столиков, накрытых липкими скатертями, и огорчаться не стала. Им всё же виднее.

Такой же облом поджидал меня и в общежитии местного ПТУ, куда я попыталась устроиться вахтёршей, и даже в небольшой агрофирме, куда я хотела пойти в тепличный комплекс поливать рассаду.

Везде отказ!

Солнце пригревало не по-весеннему, словно лето. Резко пришла жара. Мне было душно в Любашином пальто, я расстегнулась. Прекрасно знала, что апрельская погода переменчива и будет еще ой как холодно.

Ну что же, полдня пробегала, а результат даже не в ноль, а в минус. Нигде работы нет. Здесь Семён был абсолютно прав. Но забирать заявление обратно и возвращаться в дворники не хотелось. Изнутри поднимался протест.

В поисках свободных вакансий я сделала петлю и сейчас дорога домой шла мимо большого городского рынка, который местные жители называли просто и незамысловато — старый базар. За городом был и новый, власти построили его ещё при Союзе, справедливо рассудив, что рассаднику всех этих запахов и звуков не место посреди чистого города. Однако идея среди калиновцев не прижилась и скупаться они продолжали ходить на старый рынок. Сперва там возникли стихийные развалы, а затем городские власти сдались и оборудовали обратно торговые ряды.

Базар встретил меня суетой и разноголосым шумом. В основном торговали продуктами питания, но были и стройтовары, и одежда, и даже сельхозинвентарь.

Я медленно прошла промеж рядом, отмахнувшись от наглой тётки, которая пыталась всучить мне самовязанные платки, отбилась от продавщицы мороженной рыбы, и вышла в овощные ряды.

Хозяин одного из развалов — пузатый коренастый то ли азербайджанец, то ли армянин, то ли ещё кто-то (вот не умею я определять), злобно распекал подзатасканную тётку с мешками под глазами, которая, пьяненько похихикивала и не понимала, что происходит:

— Вот ты зачэм пиль? Ты же зналь, что сегодня ты торгуешь! И что я теперь делать буду? Ты женщин и ты пьяный! Нельзя пьяный продавец людям товар продавать! Убытки будут! Ай, зачэм мне такое наказание!

От избытка чувств он запричитал на своём родном языке и смысл тирады я не поняла.

Поругав ещё немного пьяненькую тётку, он отправил её домой, а сам попросил торгующую рядом женщину продавать и его товар. Женщина насмешливо хмыкнула:

— С какого перепугу? Ты мне заплатишь? Мне свою выручку надо получить, твоим гнильём заниматься некогда.

— Ай, что ты такое говоришь⁈ Зачем так говоришь⁈ Мы же соседи и должны помогать друг другу…

— Соседи? А почему ты не помог мне, когда я в долг пятьсот рублей попросила?

— Ай, Галя-джян, ты ещё Всемирный потоп вспомни! Это когда было!

— Нет, ну вы посмотрите на него, — изумилась женщина, — и тут выкрутился!

Я подошла к толстячку и сказала:

— Извините, это вы продавца ищете?

— А что такое? — покраснел толстячок, но тут же расплылся в слащавой улыбке, — бэри пэрсик. Как поцелуй райской гурии. Будешь вкусно доволен! Мёд, а не пэрсик.

— Продавец вам нужен, я спрашиваю? Пэрсики продавать.

— Ах, да, нужен, этот нехороший жэнщин, он не готов сегодня работать, — разразился причитаниями толстячок.

— Я продавец, — сказала я и улыбнулась, — и как раз ищу сейчас работу. Могу продавать все, что нужно. Опыт работы, в основном — в продуктовом магазине.

— Тебя сам джин послал, — сказал он.

— Так что, возьмете? — ответила я. — Могу трудовую книжку показать.

— Да, давай, возьму, — отмахнулся от трудовой книжки толстяк — неделю поработаешь, а я посмотрю. Если я буду доволен, то возьму на всё время.

— Нет, так не пойдет, — возразила я, — я забесплатно работать не буду. Даже один день.

— А вдруг ты пьяный будешь?

— Тогда вы не заплатите мне за тот день. И можете даже уволить. Но я не пью.

— Ну ладно, давай, — махнул рукой толстяк, видя, как к прилавку подходят и уходят люди. А продавать некому.

Я приступила к своим трудовым обязанностям прямо сразу. Хозяин товара только показал, где что находится, сказал, что почём, и потом ещё объяснил, куда заносить товар на ночь. Таскать всё это тоже, кстати, предстояло мне. Единственным плюсом было то, что у него имелась небольшая тележка.

Уж как-нибудь перетяну потихоньку, — вздохнула я и приступила к работе.

Хозяин товара, которого, кстати, звали удивительным именем Рафик, оплату мне выставил вполне даже приличную. Не такую, чтобы прямо ох, но уж повыше, чем зарплата дворника.

Так я стала торговать на рынке.

Ну а что, работа, как работа. Что, я овощи продавать не могу?

Сперва подошла девушка. Долго присматривалась, почти принюхивалась:

— Почём у вас картошка? Взвесьте мне два килограмма.

Ответила, взвесила.

Следом дедок:

— А эта редиска откуда? Мне вот этот пучочек. И вот этот.

Обслужила.

Следующий покупатель взял свеклу.

Галя-джан, как называл её Рафик, смотрела, смотрела и не выдержала:

— Слышь, подруга, ты чего творишь-то, а? — фыркнула она.

— Овощи продаю, — даже растерялась я от такого её напора.

— Да я сама вижу, что овоща, но кто ж так продаёт-то? — поморщилась Гала.

— Что не так?

— Сюда смотри! — Гала поманила меня к себе (она продавала сыры, творог и прочую молочку), — вот здесь видишь винтик такой?

— Угу.

— Ты его подкручиваешь, во-о-от так, но не сильно, на два прокручивания. Поняла? На два только. А потом уже взвешиваешь.

— А что, весы не откалиброваны разве?

— Отгавнованы! — покрутила пальцем у виска Гала, — ты Рафику всю выручку вечером отдашь. А так и у тебя кое-какой навар будет. Только подкручивай незаметно.

— Но это же получается нужно людей обманывать…

— А ты что думала? Или ты до сих пор считаешь, что на рынке всё точно взвешивают?

— Ну…

— Ещё слушай дальше, — нахмурилась Гала и воровато оглянулась по сторонам, не слышат ли покупатели, — когда тебя просят набрать килограмм овощей, ты что делаешь?

— Набираю килограмм, — удивлённо пожала плечами я, — а что?

— А то! Тебя просят килограмм, так ты набери с лишком. И улыбайся. Так им неудобно будет тебе эти двести-триста грамм обратно отбирать. А ты так быстрее всё и продашь. Тем более товар у тебя тоже скоропортящийся.

— Но как…

— Так! У тебя дети есть?

— Есть. Двое.

— Они что, конфет разве не хотят?

— Хотят…

— Ну так действуй!

— Но у этих покупателей дома тоже дети. И тоже конфет хотят.

— А тебе какая забота о чужих детях?

Я хотела сказать, что дома у меня тоже дети чужие, но не стала. Тем более к прилавку как раз подошла бабушка.

— Доча, слушай, а у тебя капустные листочки вечером останутся? — заискивающе пробормотала она.

— Д-да, — кивнула я. — Конечно. Я же верхние, гниловатые или сухие, обрываю.

— А ты можешь мне их отдать? — прошамкала бабуля. Одета она была бедно, но чистенько, — ты же всё равно их выбросишь, а я супчик сварю.

У меня слёзы чуть не брызнули из глаз. И сердце аж закололо.

Не помня себя, я схватила кочан капусты. Положила его в пакет. Добавила туда картошки, две свеклы, морковку, пару луковиц, пучок петрушки. И сверху ещё положила баклажан.

— Вот, берите, — я протянула довольно увесистый пакет старушке.

— Да ты что, у меня денег совсем нет! — перепугалась та, — не надо!

— Берите, берите! Это гуманитарная помощь.

Старушка ахнула и рассыпалась в благодарностях, аж прослезилась, бедная. Схватила этот пакет, руки трясутся.

Господи, до чего же, твари, людей довели!

— Вот ты дура! — Гала-джан смотрела на меня как на идиотку, когда старушка ушла.

Нужно ли говорить, что вечером я не только положенную выручку не получила, но ещё и пришлось из своих (точнее из Любашиных сбережений) Рафику возвращать?

Мда, так я много не заработаю.

Домой я возвращалась уставшая, в глубоком минусе.

Но при этом я совсем не жалела. Как представлю эту старушку, как она из гнилых капустных очисток дома суп варит, так сердце кровью обливается. А ведь она войну пережила, светлое коммунистическое будущее всю жизнь строила. И вот «заслуженный» результат.

Домой я пришла уставшая, недовольная.

А в комнате через стенку уже вовсю гремит музыка — лиловогубая соседка развлекается. Войну она мне, значит, устроила.

Ладно.

Война, так война. Повоюем, раз так хочет. У меня как раз настрой соответствующий — повоевать. Но с наскока, с шашкой на танк я не люблю. А вот попартизанить — самое оно.

Я мужественно выдержала музыку (до двух ночи играла, пока сосед снизу не пришел к ней ругаться). А я вот не пошла. Утром я увидела, как сосед уехал на работу, часов шесть было.

Прекрасно! Просто прекрасно начинается этот день! Для лиловогубой я включила на всю громкость молитвенный хор старцев из Оптинской пустыни. В шесть утра. На планшете случайно обнаружила — Ирка когда-то накачала. Она одно время очень по всему этому заморачивалась, когда её парень бросил.

Планшет медицинским пластырем приклеила к стенке (да, обоев жалко, но они и так страшненькие. Да и духовность соседки значительно дороже). Получалось мне в квартиру не сильно слышно (и дверь я в комнату крепко прикрыла), зато лиловогубая будет наслаждаться. Во всяком случае спать не сможет. И так будет каждое утро. Вот и посмотрим, кто кого.

Я как раз сделала завтрак и разбудила ребят. Пока они собирались — раздался звонок в дверь. Стопроцентно лиловогубая молитвами Оптинских старцев прониклась и пришла приобщаться.

— Но я тоже подготовилась. Прихватила в руки «Сторожевую башню» и остальную макулатурку и дружелюбно пошла открывать.

Так и есть. Лиловогубая. Правда сейчас она была не накрашенная, что, однако, отнюдь не делало её приятнее.

— Ты чего спать мне не даёшь! Заколебала, корова! — заорала на меня соседка.

— Время молитвы, — назидательно сказала я торжественным тоном.

— Шесть утра⁈

— Да, вот вчера полночи бесовские песнопения звучали. Грех-то какой. Нужно сегодня очистить душу святыми молитвами, — лучезарным голосом сказала я и с тихой улыбкой протянула ей брошюрки, — держи, сестра, приобщись. Скверну из души нужно выжигать молитвой.

— Сделай потише! — заорала лиловогубая.

Брошюрки она, кстати, брать почему-то не захотела, бросила на пол. Ещё немного поругавшись и поугрожав мне, она ушла к себе, громко хлопнув дверью.

Ну ничего, вода камень точит. Сердцем чую, что за неделю лиловогубая сможет исполнять молитвы не хуже хора Оптинских старцев. Уж я-то постараюсь, чтобы так и было.

Сегодня мне на базар нужно приходить аж после обеда. Утром там что-то было, вроде проверка какая-то, плановая. Рафик сказал мне прийти к двум. Так что полдня у меня было свободного времени.

И я решила сходить в больницу проведать Ивановну. Соседка как-никак. Заодно выясню, когда она возвращаться планирует.

Больница встретила меня крепкими запахами хлорки, каких-то особо вонючих лекарств, человеческой боли и горохового супа.

Я спросила у дежурной медсестры, в какое отделение могли отвезти больную старушку из улицы Комсомольской с подозрением на камни в желчном. Как ни странно, медсестра очень быстро нашла мне Ивановну (хоть имени и фамилии её я не знала).

— В пятой палате, второй этаж. Только недолго там! — напутствовала меня медсестра, пряча шоколадку в карман халата.

А я поднялась на второй этаж.

Ивановна была не очень. Черты лица заострились, лицо было лимонно-желтым.

— Здравствуйте, соседка, — сказала я, когда вошла в палату.

Ивановна обрадовалась.

Насколько я поняла, её никто не проведывал.

— Умру я скоро, Любушка, — торжественно сообщила она мне, глядя в потолок тихими просветлёнными глазами.

— Да рано вам умирать, — не согласилась я.

— Худо мне, внутри всё огнём горит, — пожаловалась она, — проклятые доктора колют мне и колют. Уже всю искололи. И ничего сделать не могу. Они меня не слушают! А таблетки дают, так я их выбрасываю.

— Зачем? — нахмурилась я.

— Умереть хочу, — заявила Ивановна, — зачем мне так жить дальше?

— У-у-у-у, Ивановна, люди без желчного пузыря вполне себе нормально живут. Ой, если хотят жить — то и без ног, без рук, без глаз и то живут. Было бы желание. Так что давайте прекращайте хандрить и возвращайтесь домой.

— Нечего мне дома делать. Никто меня там не ждёт и путь мой земной окончен, — упёрлась старушка.

— Как это не ждёт? — возразила я и сразу наябедничала, — у вас же в квартире племянница поселилась. Уже там ремонт делает.

— Да ты что! — взвилась Ивановна, но я успела её поймать и не дала свалиться с кровати. — Это Раиска! Зараза какая!

Уложив Ивановну обратно, я безжалостно продолжила:

— Половину ваших вещей Раиска уже повыбрасывала. И альбомы, и вазочки…

— Альбомы! Мой мейсенский фарфор! Да этим сервизом ещё моя прабабушка в Институте благородных девиц за отличную учебу была награждена! А эта зараза повыбрасывала!

Ивановна приготовилась закатить глаза, что совершенно не входило в мои планы.

— Да не переживайте. Я Семёна, дворника нашего попросила, он всё собрал и у себя в сторожке хранит.

— Хранит? Сервиз? — слабым голосом переспросила Ивановна, — и альбомы?

— Да. И альбомы тоже. И даже салфеточки вязанные.

Известие о салфеточках совсем деморализовало Ивановну. Она несколько минут беззвучно ловила ртом воздух.

Наконец, состояние старушки немного пришло в норму, и я сказала напоследок (контрольный):

— Так что вы выздоравливайте, соседушка, да побыстрее. Сами понимаете, Семён, дворник хоть и хороший, да безалаберный. Может какую-нибудь вазочку случайно и разбить или потерять.

— Ты уж там присмотри, Любушка, — слабым голосом попросила Ивановна.

— Я присмотрю, — пообещала я, — но вы тут недолго. А то скоро мы с детьми в деревню уедем. Картошку сажать надо. И Семён может всё, что угодно.

— Я быстро! — желваки на щеках Ивановны заходили туда-сюда. — Любаша, ты уже уходишь? Попроси там медсестричку, пусть заново таблетки мне принесёт. Скажи, я эти, что она утром давала, рассыпала случайно.

— Скажу, — пообещала я, стараясь, чтобы довольная улыбка не появилась на лице раньше времени.

Ну всё, судьба лиловогубой Раиски практически решена.

Я таких старушек хорошо знаю. Они за какой-нибудь приснопамятный прабабушкин футлярчик от духов убить могут. Так что молитвы Оптинских старцев для Раиски скоро будут самым лёгким и приятным наказанием по сравнению с тем, что сделает ей Ивановна, когда вернется и не обнаружит любимых блюдечек на своём месте.

Я передала медсестре просьбу соседки и развернулась к выходу.

Путь мой проходил мимо небольшого холла. Там на диванчике сидели люди, явно к кому-то тоже пришли посетители.

— Так вот же она! Сынок, вот эта женщина, что спасла меня! Не дала умереть!

Я обернулась — на диванчике сидели давешний дедушка и мой бывший шеф — скотина Алексей Петрович.

Глава 14

Я как раз собиралась на рынок, когда дверь в прихожей стукнула.

Хм.

Я взглянула на часы — час дня. Ребята обычно возвращаются после трёх, а то и четырёх. Кроме уроков у них ещё кружки и секции всякие.

Выглянула в прихожую. Там разувалась Анжелика.

— Привет, — сказала я, — что-то ты рано сегодня. Уроки уже закончились?

Анжелика пробормотала что-то неразборчивое и ринулась к себе в комнату.

Интересно? Что там случилось? Нет настроения? Поругалась с кем-то? Двойку получила? Ладно, всё равно же расскажет.

— Анжелика, мой руки, иди кушать! — крикнула из кухни я, поставила тарелку супа на стол, и принялась разогревать котлеты с картошкой.

Ноль реакции.

— Анжелика! Ты что, уснула там? Остынет же! — повторила приглашение я, уже нетерпеливо — время-то у меня не резиновое.

И опять реакции не последовало.

Да что ж это такое!

Я выгрузила порцию картошки с котлетками на тарелку и пошла посмотреть, что там стряслось.

Анжелика лежала на кровати и мокрыми глазами смотрела в потолок, периодически хлюпая сопливым носом.

— Что случилось? — участливо спросила я.

Анжелика от этих моих ласковых слов дёрнулась, как от пощечины и отвернулась.

Я присела на край кровати:

— Что случилось? Кто тебя посмел обидеть, девочка? — я осторожно погладила её по голове.

И как плотину прорвало — Анжелика с рыданиями бросилась мне на шею.

— Ну, что там? Что? — принялась шептать я, продолжая гладить её по голове.

— Т-ты не п-понимааааешь… — рыдала она, её трясло крупной дрожью, но она не отстранялась.

— А ты расскажи, я пойму, — я говорила ласковым убаюкивающим голосом.

— У нас вечером дискотека, межшкольная, — размазывая слёзы, пожаловалась Анжелика, — у нас в школе.

— Ну, и в чём проблема? — удивилась я, — тебя туда не пригласили?

— Да нет, там всех пригласили…

— А что не так тогда?

Анжелика несколько минут боролась в всхлипами, но, наконец, выдавила:

— Мне одеть нечего.

— Да ладно! — не поверила я, подошла к шкафу и распахнула его: одежды там было достаточно. — Барахла у тебя куча.

— Это так кажется! — зло выпалила Анжелика, — но в этом барахле можно разве что в школу сходить или за хлебом! А на дискотеку ничего нормального нету!

— Но вот же платьице какое хорошее, — я вытащила из груды шмоток нежно-пастельное платьице из шелка с миленькой оборочкой по низу.

— Ты издеваешься, что ли? — взвилась Анжелика, — я в таком даже в подъезд не выйду!

— Ладно, — покладисто ответила я и повесила платьишко обратно на место, — тогда объясни мне сама, в чём ваши ходят на дискотеку?

— А чем мне это поможет?

— Тебе трудно что ли? — по-еврейски, вопросом на вопрос, ответила я.

— Не трудно.

— Тогда давай рассказывай.

— У нас все круто ходят. А я одна как бычка!

— В чём это выражается?

— У меня нету мальвин или пирамид…

— Это джинсы? — припомнила что-то такое я.

— Варёнки, — кивнула Анжелика и затараторила. — И все ходят в свитерах бойз, или в белых таких, с цветочками. А кроссовки нужны белые, и чтобы шнурки были разноцветными, лучше если один салатовый, а другой малиновый. Но вместо свитера можно сжатую спортивную куртку. У Ленки с девятого «В» — ярко-малиновая, ей брат из Польши привёз. А у Нельки и Катьки — голубые.

— А у остальных?

— Сиреневые или свитера бойз, — сказала Анжелика, глаза её мечтательно полыхали.

— И если ты не придёшь в джинсовой юбке или штанах, и в свитере бойз или спортивной куртке — все над тебой сразу смеяться будут, да? — поняла я.

Анжелика склонила голову и приготовилась всхлипнуть.

— Тихо, — рыкнула я, — не мешай. Чапай думать будет.

Анжелика притихла. Но по её виду даже не скажешь, что она верит в положительное разрешение данной ситуации.

А зря, в сказки нужно верить. Даже у Золушки была такая фея, которая из подручных средств, я имею в виду тыкву и крыс, смастерила ей шикарный выезд. А чем я хуже?

— Слушай, — после минутного раздумья, сказала я, — хочу уточнить. А это принципиально, чтобы был обязательно свитер бойз или только такая куртка?

— А что ещё можно? — удивилась Анжелика.

— Ну вон же ходят в другом, и тоже модно, — я указала на плакаты с Самантой Фокс, группой «АББА» и какими-то зомби. — Они по-другому одеты.

— Ну ты загнула! — засмеялась Анжелика, — они же в Америке живут!

Слово «Америка» она произнесла с таким восторженным придыхание и что-то мне это сильно не понравилось.

— И что из того? Польша разве круче Америки? В смысле польские шмотки круче американских, что ли?

— Америка далеко, оттуда почти не возят, — словно неразумному ребенку принялась растолковывать Анжелика, — а в Польшу сейчас все на заработки ездят. Или торговать.

Да уж, я помнила, как поляки первые подсуетились и за всякий синтетический второсортный хлам в виде свитеров «бойз» и варёных джинсов «мальвины» из вторсырья, наши граждане вывезли туда тонны электротоваров, металлических изделий, хрустальной посуды и прочего.

— А если бы, ну чисто теоретически, у тебя были не польские мальвины, а американские шмотки, твои подружки это как воспримут?

— Ну круто же! Только так не бывает. Я в сказки давно не верю! Даже Ричард и то не верит!

— Сиди здесь, не шевелись и думай о своём наряде, — велела я.

Анжелика только захлопала ресницами, не зная, верить мне или я насмехаюсь. Но сидеть осталась. Ещё и ручки на коленках на всякий случай сложила.

Я вышла в свою комнату, кряхтя, нагнулась, а потом даже пришлось стать на колени, и вытащила из-под разложенного дивана китайскую клетчатую сумку, с которой я угодила сюда. Ну а что — полная сумка роялей. Да, пусть ненужный хлам. Но это хлам там, в моём мире, здесь — невиданная зверушка.

Я порылась среди тряпок и выудила кое-что.

И коварно захихикала.

Девчата из моей комнаты накидали сюда кучу отбракованной в процессе расхламления одежды, мол, можно или выбросить или в церковь малоимущим, но я так не могла. Ну как это — придёт, к примеру, девочка из бедной семьи, или многодетная мать, выбрать одежду детям, а в сумке оно все перекручено, измято. Нет, так нельзя. Поэтому я мало того, что всё перестирала, но ещё и погладила, и сложила в аккуратные стопочки — бери и носи.

— Держи! — я вернулась в детскую комнату, где Анжелика уже не рыдала, а грустно сидела, тупо уставившись в стену, и лишь горькая складка на лбу показывала, что ей сейчас совсем невесело.

— Что это? — Анжелика поймала на лету свёрток, но даже не посмотрела, уставившись на меня.

— Разверни, посмотри, узнаешь, — сказала я, — только бегом. Во-первых, обед остыл уже, наверное, и я второй раз разогревать не буду. Во-вторых, я на работу вот-вот опоздаю. Из-за тебя, между прочим.

Анжелика послушно пожала плечами, и, сдерживая чуть насмешливое выражение лица развернула свёрток.

И ахнула.

— Эт-т-то… эт-т-то же… — она буквально задохнулась от восторга.

Мда, кто бы подумал, что дешевенькая вещичка из мас-маркета, купленная Иркой на какой-то тематической распродаже для Хэллоуина, окажет на девочку из девяносто второго года такое оглушительное впечатление!

Она развернула свёрток и рассматривала шмотки вытаращенными от изумления глазами.

— Сойдёт? — спросила я.

— Тётечка Любочка, вы самая-самая лучшая в мире! — взвизгнула Анжелика и с радостью бросилась мне на шею.

— Примерь. Вдруг не подойдет, — велела я. — Гляну и побегу.

— Ну и что, если не подойдёт, — аж испугалась Анжелика, — тёть Люба, это не страшно, если большое, я ушить могу, а если маленькое — немножко вытачки распороть.

Во как. Хорошо, что в школах в это время есть еще уроки домоводства и школьный производственный комбинат. Поэтому абсолютно все девочки умеют и шить, и готовить. А парни и деталь обточить, и табуретку сделать. Не то, что сейчас. Вон у моих знакомых дочь двенадцати лет, а не умеет даже включить микроволновку, чтобы разогреть себе еды. О том, чтобы сварить суп речи даже не идёт.

— Тёть Люба, смотрите! — Анжелика, облачённая в иркины шмотки, покрутилась передо мной, с удовольствием заглядывая в зеркало.

Как по мне — ужас ужасный, но Анжелика была не просто довольна, счастлива.

Она была в черной юбке чуть выше колена, в крупных пайетках. К юбке полагался чёрный топ (тоже весь в пайетках и каких-то жутковатых блёсточках). А наверх Ирка где-то раздобыла чёрную куртку из экокожи. Которая мало того, что была в цепях, но её плечи, часть рукавов и перед были сплошь украшены металлическими заклёпками в виде шипов и крупными вставками с металлизированными декоративными черепами и костями.

Как по мне, так ей бы ещё метлу в руки для завершения образа.

Но глаза Анжелики сияли восторгом.

— Где вы взяли такую красоту? — с придыханием спросила она, любовно поглаживая черепа перед зеркалом.

— Да приобрела по случаю, у тебя же скоро день рождения, — отмазалась я, — Но раз сейчас надо — то дарю сейчас. Только ты же понимаешь, что это дискотечная одежда и на уроки в школу ходить в этом не стоит?

Анжелика понимала, но почему-то у меня были такие подозрения, что этот ужас периодически будет одеваться и на уроки.

— А теперь иди и ешь, — сказала я, а сама заторопилась на рынок.

Я уже капитально опоздала и чувствовала, что Рафик будет сильно не доволен. После вчерашнего я и не сомневалась, что моя карьера повисла на волоске.

Поэтому из подъезда выскочила как заполошная и заторопилась на базар.

— Любовь Васильевна! — послышалось откуда-то сбоку.

Я оглянулась. Так и есть — Алексей Петрович, собственной персоной. Ты гля какой, даже из машины выскочил. Я невольно хмыкнула, постаравшись, не показать всю палитру скепсиса на лице.

И вспомнила утреннее происшествие:

— Спасибо вам, милая девочка! — сказал спасённый дедуля дрожащим от волнения голосом, — если бы не вы, я бы тогда точно умер.

— Рада, что у вас сейчас всё хорошо. Выздоравливайте, — с улыбкой ответила я и прошла к выходу, даже не взглянув на бывшего шефа.

Тот вскинулся, хотел что-то сказать, но я демонстративно не обратила внимания и вышла. Видеть его потрясённое лицо было приятно. Так тебе! Получай пинок в карму, скотина! Хотя такие вот люди не особо заморачиваются моральными терзаниями. Как говорится, им «плюнь в глаза — скажут божья роса».

И теперь он шел ко мне с целью поговорить и я поняла, что так я точно опоздаю.

— Любовь Васильевна! — прижал руки к груди Алексей Петрович. — Я хотел поблагодарить…

Он взглянул на моё вытянутое в скепсисе лицо и сбился с мысли.

— Я хотел извиниться…

— Так поблагодарить или извиниться? — едко уточнила я и ещё более едко добавила, — да не беспокойтесь вы так, Алексей Петрович, вашему дедуле я ничего не скажу. А теперь пропустите, спешу. Некогда мне.

— Любовь Васильевна! Подождите! — всплеснул руками Алексей Петрович. — Вы спасли жизнь моего отца. А я вам тогда не поверил… и мне так неудобно…

— Ага, и наговорили кучу гадостей и уволили с работы! — припечатала я мстительно.

Ну а что, получай фашист гранату, раз так. Кто сказал, что воспитывать нужно только детей?

— Любовь Васильевна! — Алексей Петрович чуть не плакал. — Простите меня, пожалуйста. Я ошибся тогда! В основном дворники — это полумаргинальные элементы, регулярно закладывают за воротник, доверия им нет никакого! Вот я и пустил вас под одну гребёнку.

— Полумаргинальные элементы, говорите? А ничего, что писатель Платонов тоже был дворником? И певец Пенкин? — вспомнила Семёна я, — четыре октавы! А Виктор Цой был кочегаром. Знаете, вот не надо мерять всё по общепринятым шаблонам, Алексей Петрович. Не всё всегда то, чем кажется.

— Но…

— Вы же тоже научный сотрудник, если я не ошибаюсь, — едко проговорила я, безжалостно растаптывая его самоощенку, — а глядя на то, что вы работаете в ЖЭКе, кто-нибудь да и подумает, что и вы — какой-нибудь полуразложившийся люмпен.

Алексей Петрович дёрнулся от моих слов, как от пощёчины. Но мне было ещё маловато. Низвергнутого с пьедестала руководителя следовало добить, раз сам рухнул.

— А извинений мне от вас не надо, — одними губами обозначила улыбку я, — был бы это чужой старик, вы бы даже не пошевелились. Только о себе все мысли, Алексей Петрович. А я этого не приемлю. Претит мне такое мировоззрение. Адью.

Я бросила взгляд на часы и припустила на базар. Капец мне будет. Рафик меня точно убьет.

Не убил.

Точнее его не было. Рафика в смысле не было.

— Где ты ходишь⁈ — напустилась на меня Гала, — я за двоих не успеваю, ты гля сколько народу!

Покупателей и вправду было много. И бедная Гала металась между двумя прилавками, моим и своим, успевая объяснять, расхваливать товар, давать пробовать, взвешивать и отсчитывать сдачу.

— Спасибо, — сказала я ей, одновременно накладывая лук какому-то дотошному дедку, который практически обнюхал каждую луковицу.

— Свои люди, сочтёмся, — белозубо улыбнулась Гала.

Была это женщина лет тридцати пяти — сорока, уже потерявшая ту милую девичью упругость, которая так привлекает мужчин. Но миловидность личика пока ещё оставалась. А вот лишние килограммы она старательно прятала под балахонистой одеждой.

Я продолжала отпускать товар, пока поток людей постепенно не иссяк.

— Вот это капец! — утирая испарину со лба, устало улыбнулась Гала, — словно кто-то торбу раскрыл.

— Да, что-то многовато их сегодня, — кивнула я, — как думаешь, почему вдруг?

— Может по радио какие новости были? А мы и не знаем. Напугали опять народ, вот все и кинулись продуктами запасаться.

— Надо бы и себе запасы пополнить, — задумалась я.

— А ты у меня творожок вон бери, — кивнула на остатки товаров Гала, — и сметана еще осталась. И масло коровье. А вот молока больше нет.

— А ты овощей тогда возьми, — предложила я.

Мы купили друг у друга продуктов, очень удобно.

— Любовь Васильевна! — меня догонял на автомобиле Алексей Петрович. Он открыл окно и одновременно рулил, и пытался выглянуть из окна.

— Алексей Петрович, — отрезала я, вы сейчас создаете аварийноопасную ситуацию. Продолжайте движение нормально.

— Нам нужно поговорить! — заявил Алексей Петрович.

— Мне уж точно не нужно, — отрезала я, — всё, что нужно было, мы с вами уже друг другу высказали.

— Любовь Васильевна! — мы-таки с вами поговорим, чего бы мне это не стоило! — упёрся Алексей Петрович.

— Флаг вам в руки! — хохотнула я и вильнула в переулочек.

Сзади засигналили машины — движение там было одностороннее.

Я прошла сквозь переулок и вышла на другой, параллельной улице (там, где было здание бывшего «Универмага» с агентством по трудоустройству населения).

Путь мой пролегал в универмаг. Там, на втором этаже находилась каморка потомственной колдуньи и ясновидящей. Нет, я во всё это не верю, особенно таким вот потомственным колдуньям. Но у меня появилась идея, как подзаработать чуток деньжат. И я была намерена попробовать её реализовать.

— Любовь Васильевна! — Алексей Петрович уже поджидал меня у перекрёстка, так, что я аж подпрыгнула от неожиданности.

Мда, я уже явно не в том возрасте, чтобы такие приключения совершать.

— Ах, отстаньте! — отмахнулась я.

Знаю, что по-хамски, но другого отношения он не заслужил. Понимаю, что совесть теперь его мучает. Но мои нервные клетки, утраченные от огорчения, когда он меня так по-скотски уволил, тоже не восстанавливаются. И дарить свои нервные клетки ему я не собиралась. Пусть теперь мучается!

— Любовь Васильевна! — совсем заколебал меня Алексей Петрович и я поняла, что он меня уже бесит.

— Вас послать или сами дорогу найдёте? — совершенно нелюбезно вызверилась я на него.

Знаю, что некуртуазно так, но, во-первых, устала на рынке, во-вторых, а чего мне перед ним реверансы совершать? Так что да, мелко хамлю. Пока мелко.

— Я вас очень прошу, Любовь Васильевна! — невзирая на возмущённые звуки сигналов из других автомобилей, Алексей Петрович выскочил на тротуар и открыл дверцу автомобиля из пассажирского места, — садитесь, я вас подвезу домой. Это не займёт много времени.

— Ладно, — согласилась я, потомственная ясновидящая, значит, подождёт, а мне уже самой стало любопытно, что такого собирается сообщить мне Алексей Петрович, раз так упорно преследует меня весь день.

Я величественно, словно королева Камилла на малом приёме в Букингемском дворце, прошествовала к автомобилю и села на пассажирское сидение. Сумку с молочными продуктами поставила на пол. И заёрзала в поисках ремня. Нашла. Пристегнулась. И только потом заметила ошарашенный взгляд Алексея Петровича.

Чёрт, надо же так палиться! Я совсем забыла, что раньше все чихали на правила дорожного движения и безопасность, и ездили с не пристёгнутыми ремнями, включая самих водителей.

Алексей Петрович завёл машину, и мы плавно тронулись.

Он ловко вырулил на кольцо и сразу свернул на улицу Комсомольскую. Всё это время мы ехали молча.

— Говорите, — первой нарушила молчание я, когда мы подрулили к моему подъезду. Ну, а что, я буду изображать паиньку, раз он меня перехватил почти на пороге потомственной ясновидящей⁈ Поэтому, я не удержалась и добавила, — надеюсь, причина у вас более существенная, чем изображать крокодильи слёзы, раз вы нарушили мои планы на сегодня.

— Любовь Васильевна! — сказал Алексей Петрович хрипло. — Я прошу ещё раз прощения за недоверие и тот случай. Я уже объяснял, чем это было вызвано. И очень сожалею, что так с вами поступил…

— Насколько мне известно, вы так пачками людей увольняете, — невежливо перебила его я, не выдержав, — слухи ходят, что деньги с бухгалтером делите пополам.

Алексей Петрович покраснел. Ну а я что? Я-то уже не в его подчинении нахожусь вообще-то. И что он мне сделает? А ничего.

Видимо, Алексея Петровича то ли совесть мучила, то ли ещё что, но он проглотил мою подколку молча.

— Любовь Васильевна! — сказал он после долгой-долгой паузы, — произошла ошибка. Глупая некрасивая ошибка. И виноват я. Я предлагаю переступить сейчас все обиды и прошу вас вернуться обратно на работу.

— Я работаю, — пожала плечами я, и хотела уже открыть дверь и выйти.

— Погодите! — умоляюще сказал он, — буквально две минуты. Я вас не задержу.

— Вы работаете на рынке, я видел, — сказал Алексей Петрович.

— Да, на рынке, — кивнула я, — эта работа ничем не хуже других, между прочим. А раньше я вообще глазуровщиком второго разряда работала, и ничего.

— Я не о том. — поморщился Алексей Петрович. — Вы постоянно на улице, и в дождь, и в снег, и в жару, таскаете сами эти тяжелые ящики. Вас надолго так не хватит.

— И что?

— Я предлагаю вам вернуться обратно.

— То есть работа дворником — это белая рубашка в офисе? — едко рассмеялась я, — это же совсем не работа на ветре, жаре и холоде, да? И таскать там ничего не надо? Ни песок, ни мусор, ни вёдра с извёсткой?

— Любовь Васильевна! — прокашлялся Алексей Петрович. — Прошу вас! У меня есть план!

Глава 15

— Звучит как угроза, — поморщилась я.

— Да нет же! Это хороший план, — загорячился Алексей Петрович. — Смотрите, вы возвращаетесь обратно, в течение двух недель работаете дворником — это ваш испытательный срок, а мы за это время отметим вас благодарностью в приказе, и затем сразу рекомендуем заместителем начальника отдела эксплуатации ВКХ!

— Что такое ВКХ? — испугалась я (ВДНХ знаю, ВКХ — нет).

— Водопроводно-канализационное хозяйство, — пояснил Алексей Петрович.

— То есть я стану королевой канализации? — расхохоталась я.

— А что не так? — вскинулся Алексей Петрович, — Хорошая, сытная, непыльная работа, ничем не хуже других.

— И буду повелевать ассенизаторами? Узнаю, так сказать, изнанку нашего мира? — на меня напало безудержное веселье. — Боюсь спросить, а как проходит инаугурация?

— Это же живые деньги! Наличка! — продолжал обольщать меня Алексей Петрович, проигнорировав мои подколки.

— У Рафика я тоже получаю живые деньги. Пусть не такие большие, но зато он хоть по-человечески относится к людям, — отрезала я и вышла из машины, — нет, Алексей Петрович, я не вернусь. И прежде всего потому, что не хочу работать с вами. Всего доброго!

На ужин я сделала овощное рагу и решила пожарить сырники. Сделаю побольше, ещё и завтра на утро останутся. А то мне на работу рано вставать надо.

Я как раз перетирала творог в миску, как вернулся Ричард.

— Тёть Люба, а что это так вкусно пахнет? — он зашел на кухню и пристроился за столом.

— Ты руки помыл? — спросила я строгим голосом, и принялась взбивать яйца с сахаром.

Ричард метнулся в ванную и уже через пару минут уплетал рагу.

— А где ты такой красивый фингал получил? — спросила я и принялась формировать сырники.

— С Сидоровым подрался, — настороженно буркнул Ричард и даже голову чуть в плечи втянул.

— Драться не хорошо, — сказала я, чтоб хоть что-то сказать.

— Так он говорит, что я ублюдок! — вскинулся он, при этом уши его возмущённо полыхнули.

— Тогда правильно, что подался, — одобрила я, — свою честь надо отстаивать. Надеюсь победа была за нами?

— Ага, — растянул рот до ушей Ричард, — я думал вы ругаться будете.

— Ну раз Сидорова ты победил, то за что я буду ругаться? — пожала плечами я и принялась жарить первую партию сырников. — Победу нужно праздновать. Ты же слышал выражение — победителей не судят. Вот сейчас дожарю сырники, да со сметаной, и можно будет праздновать…

В дверь позвонили.

— Ричард, сходи, пожалуйста, открой, а то у меня сырники сгорят, — велела я, переворачивая подрумянившиеся сырники на другую сторону.

Ричард подхватился и убежал.

Через минуту раздался его голос:

— Тётя Люба, это к вам пришли!

— Иду! — огорчённо отставила сковородку в сторону я (вот терпеть не могу, когда так. Только-только разогреешь правильно сковородку до нужной температуры и обязательно кто-то начнет отвлекать! Убила бы!).

Но взяла себя в руки и пошла поглядеть, кому я там понадобилась в столь поздний час.

На пороге стояла женщина, как две капли воды похожая на меня, если я посмотрю в зеркало. Очевидно — сестра Любаши. В той, прошлой, жизни, у меня не было сестры. Интересно…

Женщина была ниже меня, плотная, можно сказать, даже приземистая. Я совсем не дюймовочка, но Любашина сестра выглядела намного толще даже меня. Баклажанные волосы у нее были взбиты в модную в это время стрижку, как у принцессы Дианы. Как по мне, более отвратительную причёску выдумать сложно. Но некоторым и такое нравится.

— Любка! — прямо с порога оживлённо закричала сестра, — ты чего такая вся сморщенная? Заболела? Очень плохо выглядишь! Как старуха какая-то.

— Да нет вроде, не заболела, — изумлённо покачала головой я, и посторонилась, пропуская её в квартиру, так как она чуть не снесла меня на пути.

— А я тебе говорила, что твой дурацкий брак с этим придурком до добра не доведёт! — выпалила она, разуваясь, — толку с такого мужа нету — по полгода где-то шляется, ни для тела пользы нету, ни для души. Да ещё вон двух байстрюков наплодил и тебе подсунул. Дура ты, Любка, вот что!

Я воздержалась от комментариев, молча наблюдая продолжение этого явления.

— Я у тебя переночую, — заявила сестра. — А может и поживу немного. С Вовкой поругалась. Пусть прочувствует, как без меня жить!

И тут только я заметила, что она с сумкой.

— Ужинать будешь? — спросила я, подавляя вздох.

— Конечно буду! — оживилась любашина сестра.

— Руки мой и заходи, я пока сырники дожарю, — сказала я и пошла на кухню.

— Зачем их мыть, и так сойдёт, — отмахнулась сестра и прошествовала прямо на кухню.

— Приятного аппетита, — я поставила перед ней тарелку с рагу, — скоро уже будут сырники.

— А ты чего тут сидишь? — обратила она внимание на Ричарда, который тихо сидел за столом и ждал сырники. — А ну, марш отсюда, когда взрослые разговаривают!

— Он ещё не поужинал, — заступилась за ребёнка я, — сырники ждёт.

Ричард выскочил.

— Ладно, Ричард, я тебе сейчас в комнату принесу, — не стала накалят обстановку я, — Тёте посекретничать надо. Не обижайся, ладно?

Ричард кивнул и вышел.

— Тебе мало, что твой удод чужих детей на шею посадил, так ты их ещё разносолами кормишь, — неодобрительно проворчала Любашина сестра, уплетая рагу.

— А как надо?

— Да гнать их отсюда поганой метлой надо! — разошлась сестра и сказала, — что-то ты, Любка, совсем испортилась. Где твоё гостеприимство?

— В каком смысле? — удивилась я и посмотрела на стол: рагу еще в тарелке не доедено, хлеб я порезала.

— Ну, родная сестра на порог, а ты даже не почешешься!

— Ты о чём? — всё ещё не догоняла я.

— А налить?

— Я не держу дома спиртного, — отрезала я и выложила на сковородку новую партию сырников. — Муж на вахте, гости не ходят, так что надобности нету.

— Ох ты и вредная, Любка! — со вздохом сестра поднялась и вышла из кухни.

Через минуту вернулась, прижимая к груди бутылку портвейна.

— Где стопки?

— Держи, — я поставила на стол рюмку.

— А ты?

— Мне нельзя, пью таблетки, которые с алкоголем несовместимы. Нельзя.

— Ну как знаешь, — надулась сестра, — как по мне, то лучшее лекарство — вечерком соточку накатить. Все болезни как рукой снимает.

Я не стала спорить, каждый калечит себя, как умеет. Вон Ивановна могла бы доказать, что уринотерапия лучше. Я отнесла тарелку с сырниками Ричарду и вернулась на кухню. Любашина сестра накатила уже вторую соточку.

Лицо её раскраснелось.

— А мой урод говорит, мол, нечего на заводе сидеть без зарплаты, — начала жаловаться она. — И говорит, мол, давай Тамарка, бизнес откроем. Сейчас все бизнесом занимаются, понимаешь? И хорошо живут. Не то что мы. Но там первоначальный взнос нужен.

Ну ладно, хоть имя её узнала.

— Что за бизнес? — спросила я из вежливости, чтобы поддержать разговор.

— Вот какое твоё дело⁈ — возмутилась Тамара, — бизнес и бизнес.

У меня создалось впечатление, что ни она, ни её супруг сами толком не понимают, что хотят.

— В общем, я думаю так, — тем временем продолжила разглагольствовать сестра, — Дом в селе надо продавать, есть как раз хороший покупатель. Хорошую цену даёт. Долларами.

— Какой дом? — не поняла я.

— Где отец живёт, — пояснила Тамара и налила себе ещё портвейна.

— Но там же отец живёт, — осторожно ответила я.

— Ну и что?

— А отца куда девать?

— Ну можно ему что-то попроще купить, или можно квартиру здесь где-то снять. Да и у тебя вон аж две комнаты.

— В одной комнате мы с мужем, во второй — дети.

— Ой это не твои дети, Любка! — возмущенно зашипела сестра, — Тем более комната большая, ещё одна койка спокойно встанет.

— Пожилому человеку покой нужен, тишина. А дети то уроки допоздна учат, то музыку слушают, шумят.

— Значит, не будут слушать! — изрядно захмелевшая Тамарка стукнула по столу кулаком. Рюмка с налитым портвейном перевернулась, портвейн залил стол, попал в тарелку с сырниками, потёк на пол.

— Осторожнее! — я схватила тряпку и торопливо принялась вытирать стол. Увидела, что впопыхах взяла не тряпку, а кухонное полотенце, и чертыхнулась — испортила, теперь и не отстираешь.

— Почему ты такая идиотка? — пьяненько возмутилась Тамарка, — всё тебе не так, не угодишь. Вечно ты крысишься, хнычешь.

— Я постелю тебе в своей комнате, — сказала я, чтобы закончить этот балаган, — иди умывайся в ванную. Я сейчас полотенце чистое тебе дам. А то вставать рано.

— Не командуй! — фыркнула Тамарка и поискала на столе рюмку.

Рюмку я убрала, а она даже не заметила.

Не найдя рюмку, Тамара схватила чашку Ричарда с недопитым чаем. Заглянула туда, увидела, что там чай и выплеснула остатки на пол.

— Ты что делаешь⁈ — возмутилась я, — ты что, не видишь, куда льешь?

— Вытрешь! — рявкнула Тамарка и вылила в чашку портвейн.

Я схватила бутылку, но та уже была пустая.

— В общем так! — мне это всё уже сильно не нравилось, и если сперва я отнеслась к любашиной сестре с интересом, намереваясь из беседы выяснить детали жизни моей предшественницы, то сейчас я поняла, что диалога и общения у нас с этим человеком не выйдет, — отцовский дом я продавать запрещаю! Категорически запрещаю! Ищите себе для своего бизнеса другой источник дохода. Можете хоть свою квартиру продать! А старого человека трогать не смейте!

— Вот ты дрянь, Любка! — психанула Тамарка и заорала на всю квартиру, — слушай меня внимательно, лахудра! Будешь мне мешать бизнес делать, расскажу твоему мужу про твоего любовника-уголовника!

И я вспылила, каюсь.

Схватила её за шиворот, и, хоть она была значительнее толще меня, и соответственно, тяжелее, но где только силы взялись — я легко потащила её к двери.

— Ричард! — крикнула я, — подай тётину сумку! Тётя уходит.

Ричард выскочил в коридор, во все глаза уставившись на меня.

— Обувайся! — велела я Тамарке.

— Ты что, выгоняешь меня? — изумилась любашина сестра, до которой только-только начало доходить.

— Обувайся, я сказала! — припустила металла в голосе я. — Бегом!

— Не буду! — упёрлась Тамара.

— Будешь! — заявила я, — или я сейчас милицию вызову!

— Ты что, сучка, родную сестру мусорам сдать решила⁈ — взвилась Тамарка и попыталась пнуть меня.

— Так! Всё! — моё терпение закончилось, я распахнула дверь, схватила Тамарку за шиворот и выпнула из квартиры. Следом полетели тамарины туфли и сумка, — адью!

— Ты ещё пожалеешь, мразь! Кровью умоешься, сука!

Она ещё что-то там верещала, но я уже захлопнула дверь.

— На этом, я надеюсь всё, — выдохнула я и посмотрела на пребывающего в немалом изумлении Ричарда, — извини. Что тебе пришлось увидеть всё это.

— Да ничего, — пожал плечами Ричард, — у нас дома мамка, когда в запой уходила, тоже так кричала.

— В запой? — удивилась я, — так она разве не в Америке?

— В Америке, — вздохнул Ричард, — она же потом закодировалась.

— А как она в Америку попала?

— Замуж вышла.

— За американца? — удивилась я.

— Ага.

— А где она американца нашла? Если я не ошибаюсь, она же на севере где-то жила?

— В Нефтеюганске, — уточнил Ричард, — он из Корпуса мира, американец этот. Приезжал к нам сюда. Она с ним познакомилась, замуж вышла и уехала потом.

— А вы?

— А нас сначала дядя Коля к себе забрал, — вздохнул Ричард. — У дяди Коли хорошо. Он охотник. Он мня стрелять учил и капканы ставить!

— А где дядя Коля? Почему вы не с ним?

— Так его в тюрьму потом посадили…

— Ну ничего себе, — вытаращилась я.

— Ага. А нас к себе тётя Света забрала. Но мы у неё не очень долго жили.

— Почему?

— Она хахаля нашла и с ним в Воркуту уехала. А отец нас сюда привёз.

— Понятно, — вздохнула я и обняла ребёнка, — всё хорошо, Ричард. Зато теперь у тебя есть свой дом и семья. Всё будет хорошо.

— Ага, — улыбнулся Ричард и вдруг добавил, — вот только Белку жалко.

— Какую белку? — не поняла я.

— Сестру нашу.

— Подожди, у тебя есть ещё сестра?

— Ага, Изабелла, — улыбнулся Ричард.

— А где она? Почему её отец не привёз?

— А он ей не отец. Он только нас привёз.

— А Изабелла где?

— В детдоме она, — вздохнул Ричард, — только плохо ей там. Она же у нас не вполне нормальная.

— Почему?

— Ну ей уже восемь лет, а она не разговаривает, — объяснил Ричард.

Ну капец.

И вот как теперь?

— Тёть Люба, я уроки уже почти доделал, вы дадите мне в игру поиграть? — как и любой ребенок, Ричард был непосредственным и легко перескакивал с одной темы на другую.

— Конечно дам, — сказала я, — мы же с тобой договаривались. Только сперва ты мне тетради с выполненными домашними заданиями покажешь, я проверю. И дневник!

Ричард тяжело вздохнул, и поплёлся в комнату доделывать домашку. А я поплелась на кухню мыть пол после Любашиной сестрицы.

Ах сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух…

Мысли роились у меня в голове, и я не знала, что вперёд обдумывать. Во-первых, угроза Тамары рассказать Любашиному мужу о её любовнике — это не просто угроза. Я всегда к таким вещам относилась серьёзно. Такие люди, как эта её сестрица, они не перед чем не остановятся. Особенно если на кону «бизнес».

В то, что у них хоть что-то получится, я не верила от слова вообще. В девяностые многие люди, ринулись изображать из себя бизнесменов, и хорошо, если сразу повезло и бизнес зачах и сдулся. А тем, у кого что-то начало получаться, «помогли» бандиты.

Кроме того, чтобы вести бизнес, нужно или иметь поддержку опытного партнёра, или самому изучать основы. А она даже не знает, о чём будет этот их бизнес. Бизнесменша недоделанная! Все хотят быстрых денег и чтобы не заморачиваться. А о том, что бизнес делать очень тяжело — никто и не думает.

И Любашиного отца жалко. Она таки его выживет из дома. Я понимала, что рано или поздно придется ехать знакомиться с родней Любаши, но надеялась, что это будет не так быстро. Но теперь, после разговора с Тамарой, я понимаю, что нужно поехать и посмотреть документы на дом. Если что, переоформить, чтобы она не имела к ним доступа и никаких прав. А то не удивлюсь, если сбагрит старика в какую-то богадельню, а сама втихушку дом продаст.

Но больше всего меня потрясла биография Ричарда. Ну и Анжелики. Я даже не думала, что у них есть сестра. Младшая сестра. Которая сейчас находится в нефтеюганском детдоме. И вот как? С одной стороны, ребёнка жалко. Братья и сёстры должны быть вместе. А, с другой стороны, мне и эти дети чужие. Но они хотя бы нормальные.

Мда. Дилемма.

Честно говоря, я растерялась. Вот как нужно поступить, чтобы правильно было?

Так ни до чего внятного не додумавшись, я собрала бутылку из-под портвейна бутылку, недоеденное Тамаркой рагу, испорченные портвейном сырники, сложила всё в мусорное ведро и решила вынести мусор. Нет, я тоже считаю, что вечером выносить мусор — плохая примета, но с другой стороны это очень глупая примета. Если я сейчас не вынесу, то до утра весь этот натюрморт так завоняется, что не продохнём же. Кроме того, мне рано вставать завтра на работу.

Поэтому я накинула старую Любашину куртку, пихнула ноги в разбитые бурки «прощай молодость», на голову повязала платок (зато тепло), схватила ведро и потащила его на мусорку.

Было уже поздно (я ещё поворчала, что Анжелка никак со своей этой дискотеки не возвращается. Уж я ей задам. Было сказано до девяти, так нечего нарушать). Я шла и мысленно ворчала на Анжелку. Внутри у меня было смятение от всего этого, и опоздание Анжелки было прекрасным поводом сбросить напряжение. Пусть только вернется! Устрою ей трудотерапию за непослушание. Все равно прогенералить в квартире нужно. А раз труд создал человека, то я даже знаю, кто будет генералить!

Я так задумалась, что чуть не столкнулась с мужчиной.

Импозантный, это было видно даже в сумерках, которые немного рассеивались светом из окон квартир. Добротное пальто, шляпа.

— Люба? — удивлённо сказал он.

Глава 16

— Что? — спросила я (ну, а что я ещё могла сказать, если я даже не представляю, кто это, а он меня хорошо знает?).

— А я к тебе иду, Люба, — ответил мужчина.

— Зачем? — спросила я (конечно же, мне хотелось спросить, кто ты такой, но было как-то неудобно).

— Томку ищу, — сказал он, — она всегда, после наших ссор, к тебе уходит ночевать.

Капец! Я еле сдержалась, чтобы моё лицо осталось бесстрастным. Этот, чем-то неуловимо похожий на Джорджа Клуни, ухоженный и красивый мужик с породистым лицом и зачуханная простушка Томка, у которой все признаки начинающегося алкоголизма налицо! Вот как так бывает, а? Даже Станиславский, брызгая слюной, завизжал бы: «Не верю!», и я с ним была вполне солидарна.

— Была у меня Томка, — ответила я, — но ушла уже.

— Люба, нам серьёзно поговорить надо, — сказал мужчина, не обратив внимания на мои слова о Тамаре.

Я так поняла, что это и есть её муж Вовка, то есть Владимир.

— Тогда подожди минуту, я мусор только вынесу и пойдём, — сказала я.

— Хорошо, я покурю пока, — в сумерках полыхнул огонёк зажигалки.

А я пошла выносить ведро. Что примечательно, свою помощь он мне не предложил. Ну ладно, делать выводы пока не будем. Может ему брезгливо чужой мусор выносить.

Я вернулась с пустым ведром, и мы молча пошли ко мне.

— Заходи, — сказала я, — я быстренько сполосну ведро, а ты мой руки, у меня есть рагу и сырники.

— Спасибо, я ужинал, — сказал Владимир (Вовкой у меня язык не поворачивался его называть. Ну это примерно то же самое, что Джорджа Клуни называть Жоржиком).

— Тогда просто проходи на кухню.

— Но от сырников я не откажусь, — с мягкой усмешкой добавил он. — Они у тебя всегда вкусные получаются.

Через несколько минут мы сидели на кухне, пили чай, а Владимир наяривал сырники со сметаной. Судя по его отменному аппетиту, вопрос пропажи жены в такое время волновал его в последнюю очередь.

— Ты хотел серьёзно поговорить, — первой не выдержала я (было любопытно, о чём таком мы с ним можем серьёзно говорить).

— Да, я хотел, — Владимир с сожалением взглянул на последний, сиротливо лежащий на тарелке сырник. Я тоже грустно посмотрела на него (на сырник в смысле), так как мало того, что на завтра сырников больше нету, так ещё и Анжелике, когда вернётся, не осталось (кстати, что-то долго она не возвращается).

— Говори, — вздохнула я и подлила нам ещё чаю.

— Это по поводу будущего, — вздохнул и себе Владимир.

Я удивилась.

— В каком смысле будущего?

— Чему ты удивляешься? — не понял Владимир.

— Ну не о колонизации же Юпитера в три тысяча триста тридцать третьем году ты хочешь со мной говорить?

— А это при чём?

— Ты сказал «поговорим о будущем», — напомнила я.

— Люба, я серьёзно!

Я промолчала, глядя на него подчёркнуто внимательно.

— Дом отца нужно продавать и срочно, — печально резюмировал Владимир.

— Зачем?

— Нам с Тамарой срочно нужны деньги…

— То есть вы с Тамарой готовы выгнать пожилого человека на улицу, потому что вам нужны деньги, так я поняла? — прищурилась я. — А ко мне ты пришел за благословением, или как?

— Ну вот что ты сразу начинаешь, Люба⁈ — видно было, что мужчина еле сдерживается.

— Я против! — жестко сказала я, — Я категорически против. И меня совершенно не интересуют ваши причины.

Владимир побледнел и с еле сдерживаемым гневом посмотрел на меня.

— У тебя есть родители? — спросила я.

— Ты же знаешь, что есть, — поморщился Владимир.

— А их жильё вы с Томкой уже продали, да?

Владимир набрал воздуха, чтобы сказать что-то явно нелицеприятное, но сдулся.

— Вот когда ты продашь жильё своих родителей и тебе не хватит, тогда приходи — обсудим, — хмыкнула я.

В это время входная дверь хлопнула — вернулась Анжелика.

— Тётя Люба, вы представляете! — она ворвалась на кухню, вся радостная, взъерошенная и сконфузилась, увидев гостя, — ой.

— Тебя здороваться не учили? — менторским тоном спросил Владимир, брезгливо оглядел с ног до головы её «хэллоуинский» вид, и повернулся ко мне, — Люба, ты хоть контролируешь, как вверенные тебе дети одеваются и во сколько они домой приходят? Горотдел опеки и попечительства в курсе, в каких условиях они живут и как воспитываются? Точнее — не воспитываются…

— З-здравствуйте, — тихо сказала Анжелика и с ужасом посмотрела на меня, губы её задрожали.

— Переодевайся, мой руки и иди ужинать, — сказала я, — время уже позднее. Надеюсь, ты стих на завтра выучила?

— Выучила, — тихо ответила Анжелика.

— Вот мы с дядей и послушаем, — сказала я и улыбнулась Владимиру. — Анжелика со школьной дискотеки пришла, у них был праздник. Я ей разрешила задержаться до конца.

Анжелика выскочила переодеваться, а Владимир едко сказал:

— Вообще-то мы ещё разговор не закончили, Люба.

— Как это не закончили? — поморщилась я, — ты спросил, я ответила. Всё ясно и понятно.

— То есть твой окончательный ответ — нет? — с тихой угрозой спросил Владимир.

— Ты всё правильно понял, — ответила я.

— Ты об этом ещё пожалеешь, Люба, — процедил он.

— Не сомневаюсь, — пожала плечами я и насмешливо добавила, — ещё чаю?

— Всего доброго! — Владимир встал и быстро вышел.

Входная дверь так хлопнула, что у меня чуть миска с творогом не выпала из рук (ага, я решила нажарить ещё порцию сырников, раз так пошли. Хорошо, что немного творогу осталось. С этими внезапными гостями никаких сырников не напасёшься!).

Следующие два дня прошли, как ни странно, вполне рутинным образом. Я не знала, радоваться этому или начинать напрягаться. Когда всё идёт, как надо — это хорошо, но мой более чем полувековой опыт гласил: затишье бывает перед бурей.

И я оказалась права.

Утром третьего дня в дверь позвонили. Это была суббота, ребята спали, а я тихо собиралась, стараясь не разбудить — на базар нужно было к десяти. Поэтому дверь пошла открывать я.

— Добрый день, — сказала худощавая женщина в форме, — Скороход?

— Да, — кивнула я.

— Вам срочная телеграмма. Распишитесь.

Сердце у меня ёкнуло, но я, как и положено, сперва расписалась.

Вернулась в квартиру. Затем раскрыла телеграмму. Текст её гласил:

«Всё знаю тчк прилетаю двадцатого тчк Пётр».

— Бля, — сказала я.

Аж сердце закололо.

Вот только этого ещё не хватало. Во-первых, своё супружество, как реальное, я даже не рассматривала. Во-вторых, слова «я сё знаю» заставили изрядно задуматься. Что именно он знает? Скорей всего Тамара и Владимир действительно сообщили Скороходу о наличии у Любаши любовника-уголовника.

Нет, мне так-то было фиолетово, как там Любашин супруг переживёт эту новость. Да и сам он отнюдь не пушистый — в комнате сопели два доказательства его неверности. Так что пусть прочувствует на себе всю прелесть момента. Но здесь появлялись два нюанса, которые я не ожидала так быстро: встреча с супругом, который может понять, что я совсем не та Люба, на которой он женат, и второй нюанс — это ускоренный развод и раздел имущества, на пример, квартиры. А у меня даже «подушки безопасности» на чёрный день нету. И я не разобралась, чья это квартира. Вполне может быть, что и Любашиного супруга. И что тогда? Снимать опять у кого-то койкоместо? Я поёжилась.

Настроение упало. Я взглянула на календарь — сегодня уже пятнадцатое марта. То есть у меня есть всего пять, точнее даже четыре, дня.

И что же делать?

Как бы то ни было, а поход на работу никто не отменял. Я торопливо собралась, позавтракать уже не успевала со всеми этими новостями. Нацарапала детишкам записку, где в какой кастрюльке что находится, и побежала на рынок.

Но всё равно, чувствовала, что сильно уже опаздываю. Рафик, он хоть и неплохой человек, но у него есть несколько правил и он очень не любит, когда эти правила нарушают. Одно из них — приходить вовремя на работу. За такую принципиальность я его и уважала.

Я выскочила во двор. И удивилась. Дорожку перед подъездом мёл Виталик. Ещё больше запухший и заросший, чем обычно, он с остервенением шоркал драной метлой по асфальту: фжых, фжых!

— Привет, Виталик, — поздоровалась я и, не выдержав любопытства, спросила, — а Семён где? Неужто участками поменялись?

— В тюрьме нынче Семён, — хмуро буркнул Виталик и царапнул метлой по асфальту с особой жестокостью. — Мусора замели. Кирдык ему!

— А что случилось? — опешила я. — Он же так-то законопослушный…

— Война у нас, Люба, — мрачно процедил Виталик. — Первые жертвы пошли.

— В смысле война? — побледнела я.

— С Михалычем. Семён же тебе рассказывал.

— Да, он рассказывал, что Михалыч всякие западлянки делает, но это не совсем как бы война. Так, корпоративное противостояние.

— Ну, не знаю, противостояние, не противостояние, а светит Семёну срок, и немалый.

— А если конкретно?

— Ты, когда ушла, всё и началось, — поморщился Виталик, достал из кармана мятую пачку, щелчком выбил из неё сигарету без фильтра, подкурил и выпустил облачко вонючего дыма, — сперва они просто поругались. Я, если честно, даже причины не знаю. Но ругались громко. В твоём бывшем дворе. Затем Михалыч велел рабочим высыпать песок на территории Семёна. Целый самосвал.

— Зачем? — испугалась я.

— Ремонтные работы. Плановые, — сердито сплюнул Виталик и затянулся опять. — И бетономешалку установили там же. Жильцы ругаются, пыль в окна летит. Причем высказывают всё Семёну. Ну ему обидно стало, он сперва Михалычу высказал, но тот только ржёт, как конь. Сильно они тогда поругались. А потом на стене дома надпись из трёх букв появилась. Огромная, на полстены. Краской масляной. Пришлось всю стену красить, расходы, то, да сё. Жильцы возмущаются. Сказали, что это Семён, мол, обиделся и Михалычу так отомстил. Участкового вызвали. А Семён как раз чуток поддатый был. Нет, чтобы спокойно объяснить, что не он это, начал ругаться, доказывать, с участковым подрался. В общем, закрыли Семёна на пятнадцать суток.

— Ужас, — только и сказала я.

— Только сдаётся мне, что не Семён это, — покачал головой Виталик, — я уверен, что сам Михалыч это на стене написал, и на Семёна спёр. Ну да, кто же подумает, что дворник будет сам у себя на участке так гадить!

Я лишь покачала головой.

— В общем, Люба, — сказал Виталик и посмотрел на меня сердито, — возвращайся давай обратно в дворники. Семёна надо спасать. Михалыча ставить на место. А я один нынче остался, не справлюсь.

Он аккуратно затушил окурок и продолжил мести.

А я побежала на работу. На которую я уже начала опаздывать. Ещё и возле почты опять прорвало трубу и затопило тротуар. Пришлось обходить по большому кругу.

Мда, в результате опоздала я капитально.

Но, как ни странно, Рафика не было. И вообще на рынке было какое-то странное затишье. Что за ерунда? Праздник какой-то, что ли? Так Рафик бы предупредил.

Я прошлась по пустой территории, заглядывая в ларьки и магазинчики к знакомым. Нигде никого. Зато вышел старик сторож, и, увидев меня, сделал большие глаза:

— Ты что здесь делаешь, Люба?

— Как что? Рафик сказал сегодня к десяти на работу. Вот, чуток опоздала. А где все? Ничего не пойму.

— Иди домой Люба, — вздохнул сторож, — и начинай искать другую работу.

— В каком смысле? — удивилась я.

— Да тут ночью война была, — свистящим шепотом сообщил он, — теперь на рынке новый хозяин.

— Подождите, — вытаращилась я, — какой хозяин? Рынок-то городской? От муниципалитета?

— На бумаге, может, и городской, — скептически пожал плечами старик, — а так-то раньше Абдулла здесь рулил. А теперь — Князь.

— Что за Князь?

— Цыгане… — протянул сторож и повторил, — давай, домой иди. Вряд ли Рафик вернется. И ты не крутись пока тут. Все знают, что ты на него работала. А цыгане теперь своих набирать будут.

Ну ладно, раз такие дела, пошла я домой.

Шла и думала. Вот что за времена такие? Люди как волки. У дворников — война, на базаре — война. Даже вон родная дочь готова старика-отца на улицу выбросить, чтобы дом его продать. Это я о Тамаре, если что.

Мда, воспитывали, воспитывали советского человека с высокоморальными идеалами, а как СССР рухнул, так куда весь этот налёт цивилизации и подевался? Довоспитывались, называется.

Я шла и сердито ворчала.

А потом поняла, что не войны дворников и торговцев меня выбесили, а телеграмма эта дурацкая. Причем не то, что супруг Любаши приезжает, а то, что родная сестра её с зятем настроили его так, что он аж свою вахту прервал и домой на разборки едет.

Пока шла домой, начала планировать.

Первое, раз на базаре такие дела происходят, значит туда сейчас лучше не рыпаться. Пока они окончательно территорию не разделят — толку туда ходить нету. Чёрт, Рафик так не вовремя исчез! И он за последних два дня со мной не рассчитался. Он обычно за три-четыре дня сразу рассчитывался, когда новый товар продавался. А теперь я без денег осталась.

Точнее деньги ещё есть, Любашина заначка. Но их не так много, как бы хотелось. И они быстро закончатся. И что я буду делать потом?

По всему выходит, что придётся-таки возвращаться в ЖЭК. Хоть и не хотелось бы. Я так резко этому Алексею Петровичу ответила, что и возвращаться теперь неудобно. Но, если сейчас Скороход прикатит на разборки и вытурит меня из квартиры, мне жить где-то надо будет. Если в ЖЭКе пристроюсь, то проще будет комнатушку какую-никакую себе придумать, хоть бы временно.

Ну, не хочу я койкоместо снимать! Как вспомню, аж дурно делается. Это в конце уже со мной толковые девчата жили. А перед ними сперва алкашка одна была, вторая какая-то простигосподи, даже вспоминать неохота. Еле избавилась от них. А до них вроде и нормальные женщины были, но менялись так часто, что аж в глазах рябило. Я даже их имена не успевала запоминать. А ведь ещё с чужими людьми притереться привычками надо. Не так всё это просто.

А то, что Скороход меня вытурит, я даже и не сомневаюсь. Дети, если они даже у меня в паспорте записаны, значит, и в квартире тоже прописаны должны быть. А он их биологический отец. Останется с ними, значит уходить придётся мне. Не буду же я детей на улицу выгонять.

Кстати, как бы так аккуратно у него выяснить, как это Любаша так лоханулась, что он их своих нагулянных на стороне детей ей на шею посадил, а сам уехал? Какая нормальная жена такое стерпит?

Ладно, с работой и последующим проживанием более-менее определилась. Как запасной вариант — на первое время сойдёт. Теперь надо подумать ещё о таком: когда обманутый супруг вернётся, нужно, чтобы он улик в доме не нашел. Поэтому план такой: все письма от зэка нужно или уничтожить, или где-то припрятать. Лучше спрятать. Во всяком случае до тех пор, пока я не смогу наверняка убедиться, что зэк от Любаши отстал. От абонентского ящика на почте тоже нужно отказаться. И то срочно.

Если родная сестра Тамара (и заодно её муж) знает о наличии у Любаши воздыхателя с такой биографией, значит и нюансы переписки тоже может знать. И что сделает обманутый супруг, когда начнёт искать улики? Правильно, побежит на почту спрашивать за абонентский ящик. По фамилии они быстро найдут. Ключ не дадут, но ящик покажут. А дальше уж дело техники. Со злости он и взломать его может. И очень будет смешно, если там очередное свеженькое письмецо от Виталика Н. будет. С обратным адресом из пермского лесоповала.

Так, с этим вопросом вроде понятно. Нужно только не забыть, и прямо сегодня-завтра-послезавтра, написать этому Виталику письмо. Причем такое, чтобы он больше не писал и оставил Любашу, точнее теперь уже меня, в покое. Только что бы это написать? Ведь мужик её не один год охмурял, как я поняла. Знает её подноготную всю. По сути он подготовил себе базу для жизни после отсидки. Уютное гнёздышко. И если я напишу, мол, всё, Виталик, я тебя разлюбила — он на такое не поведётся. Ему жить где-то надо. И жить он хочет хорошо. А тут измученная одиночеством и неверностью мужа баба с такой жилплощадью.

Нет, без боя Виталик Н. не сдастся. И война тут будет похлеще, чем у Михалыча с Семёном и даже, чем у Князя с Рафиком.

Но главный вопрос. Вот прямо горящий — не дать Тамаре и Владимиру выгнать старика-отца Любаши из дома. И я теперь назло всем не допущу этого.

Я вздохнула. Незаметно, за размышлениями, я дошла до своего двора. Поднялась к себе, и сказала детям:

— Анжелика, Ричард! Собирайтесь! У меня нарисовались сегодня и завтра выходные. Едем к дедушке в деревню!

Глава 17

Автобус чихнул и остановился. Он был так набит людьми, что казалось вот-вот треснет по швам. Нас оттуда буквально вынесло и выплюнуло на улицу. Я огляделась. Это и было село Большие Дрозды Калиновского района.

А автобус умчался, напоследок обдав нас выхлопными газами и едкой пылью. Ричард расчихался, Анжелика, которая зачем-то вырядилась, как на праздник, недовольно отряхивала одежду.

Куда дальше идти, я не знала. Я же не Любаша, в смысле, я Любаша, но не та Любаша, ну, в общем, вы поняли.

Хорошо, хоть народ шел в одну сторону. Туда же пошли и мы с детьми.

Село мне понравилось. Широкая грунтовая дорога с обеих сторон окаймлялась деревянными домиками с резными ставнями. Все ворота были выкрашены зелёной или синей краской. Получалось сине-зелёное море. Периодически то там, то сям поскрипывали деревянные колодцы-журавли. Вода, наверное, в них вкуснючая и холодная, аж зубы ломит. Зелени правда ещё почти не было, но деревья уже радовали миниатюрными клейкими листочками.

И запах! Какой же тут был запах — густой, пьянящий, которых хотелось пить, пить, и пить. Пахло парным молоком, свежими опилками, дымком из печей, сдобными пирогами и жаренной картошкой с салом и луком. Надышаться было невозможно.

— Люба, ты к отцу приехала? — спросил немного сутулый мужичок в кепке. — Пошли проведу, я к куме иду, так что по пути.

— Здравствуй! — широко улыбнулась я, хоть и не представляла, кто это такой.

Мы шли по улице, здоровались с селянами, и болтали. В основном говорил мужчина, а я только в нужных местах поддакивала.

Пока шли, я узнала основные сельские сплетни. Но, в основном все разговоры мужичка сводились к тому, что они с Фёдором и Степаном собрались колоть Матвеевне порося.

— Ну вот и всё! — сказал мужичок, когда мы подошли к синим воротам у раскидистой липы. — Был раз видеть тебя, Люба. Заходи, если что, Зинаида тоже рада тебе будет.

— Спасибо, — улыбнулась я, совершенно не представляя, кто такая Зинаида. И добавила, — не забудь привет от меня ей передать!

Пока мы прощались, пока Анжелка вытирала заляпанные в грязюке кеды о траву у ворот, во двор вышел старик, худой и угловатый. Руки его были большими и нескладными, как лопаты. И он, казалось, совершенно не представлял куда девать их, эти руки. Увидев, что это мы, он аж замер:

— Любаня! — обрадовался он какой-то светлой детской радостью. — С детками приехала, да?

Он посмотрел на Анжелику и Ричарда тихими глазами и спросил.

— А как зовут вас, детки?

— Анжелика.

— Ричард.

— Вот и хорошо. Вот и славно. Познакомились, — выдохнул он и добавил, — а меня, значится, Василий Харитонович зовут. Но называйте меня деда Вася. Мне так привычнее.

Анжелика кивнула. Ричард по-взрослому пожал деду руку.

— Проходите в дом, Любаша. И деток бери. Проголодались небось. Сейчас я молочка вам свеженького налью, только-только от козы подоил. Хлеба разве что свежего нету, там кусок у меня ещё был, но зачерствел. Но я варенье открою. Его соседка, Дунька делает. Ты же помнишь Дуньку, Любаша?

Я кивнула. Дед от радости говорил мелко-мелко, торопливо, не переставая.

— Я ей огород вскопал, а она со мной вареньем рассчиталась. Ты любишь клубничное варенье? — спросил он Анжелику.

— Люблю, — покраснела та.

— И я люблю, вот и хорошо, значит будем лакомиться.

— Отец, — сказала я, — да мы привезли из города и хлеба, и пирогов. Я ещё сырников вчера наделала, так тоже захватила.

— О! Сырники — это хорошо! — обрадовался Василий Харитонович, — Я очень люблю сырники. У тебя они вкусно получаются. Не так, конечно, как покойная Валюшка моя делала, но тоже хорошо. Но какие твои годы, научишься ещё и так, как она, делать…

Так, болтая, мы вошли в дом. Наскоро переодевшись, я принялась хлопотать над завтраком. Вытащила сырники, порезала хлеб. Любашин отец внёс ещё тёплые, кое-где даже в пуху, яйца. Так что синеватую докторскую колбасу, которую удалось приобрести в магазине, я порезала и бросила на сковородку. А, когда она начала подрумяниваться, вбила туда почти десяток яиц. Ну а что, нас то много. На свежем воздухе хорошо пойдёт.

Весело зашкварчавшая яичница, пошла на ура. Как и сырники с клубничным вареньем и козьим молоком. Василий Харитонович держал в хозяйстве двух коз.

— Тяжковато бывает доить, — жаловался он мне, смачно прихлёбывая крепкий сладкий чай (чай у него давно закончился, так что то, что мы привезли две пачки заварки он воспринял с огромной радостью, и в чай добавил полторы столовые ложки сахару-песку), — но отказаться от них не могу. Привык к ним. Манька и Фроська, козы мои. Они как семья у меня. Так-то никто не приезжает. А с ними заговоришь и на душе веселее.

У меня сердце дрогнуло. Ну что за дочери! Две, простигосподи, кобылы, Любаша и Томка, живут совсем рядом. А проведать пожилого отца — даже и не собирались.

Сами же такими скоро будут.

Когда мы позавтракали, я велела Анжелике помыть посуду. Ричарду дед Вася поручил копать за сараем червей. А мы с ним вышли на крыльцо. Любин отец, вытащил из кармана старый потёртый кисет и принялся чуть подрагивающими пальцами набивать трубку.

Раскурить у него с первого раза не вышло. Наконец, затянувшись ароматным дымом (насколько я поняла, табак Василий Харитонович выращивает сам), он спросил:

— Как оно жизнь, Любушка?

— Да у меня-то всё нормально, — развела руками я. — Правда из завода пришлось уйти. Они зарплату не платят и непонятно, будут ли платить.

— И где ты сейчас?

— Да на рынке работаю, — сказала я, умолчав о приключениях между переделом новыми и старыми хозяевами. — Овощи продаю. Да, работа неквалифицированная, зато живая копейка. Детей кормить-то надо.

— А как же пенсия потом? — забеспокоился старик и посмотрел на меня сквозь дым выцветшими от старости глазами.

— Это временно, нужно сперва долги за квартиру отдать, детей кормить надо, одевать, — вздохнула я. — Меня сейчас в ЖКХ приглашают, замначальником отдела по эксплуатации водопроводно-канализационного хозяйства.

— Ого! Звучит как! Хорошее дело! — обрадовался Любашин отец и довольно запыхтел трубкой. — У нас начальников в роду ещё не было. Ну кроме зятя.

Я сперва не поняла, что за зять. Потом сообразила, что это же он Тамариного мужа, Владимира, имеет в виду.

— Кстати, — решила не затягивать с неприятным разговором я, — с тобой уже Тамара разговаривала?

— Ты про дом, что ли? — спросил отец, пыхтя трубкой.

— Да.

— Так я уже разрешил Томке дом продавать. Ей надо.

— А ты тогда где жить будешь? — расстроилась я.

— Да как-нибудь оно будет, — он посмотрел на меня детскими чистыми глазами, и я аж задохнулась от щемящей грусти.

Да что за поколение такие! Они привыкли жить, выкладываясь по максимуму, пахать по-стахановски, поднимать страну! Они знают и верят, что государство их не обманет. Что за хорошую работу их похвалят. За результат отметят, дадут грамоту и приз. О них напишут в районной передовице. А о вывертах капитализма они представления не имеют. Тем более, если капитализм такой как сейчас, дикий. Когда в лицо тебе одно, а за спиной совсем другое. Как много таких наивных стариков и старух отправились в никуда после того, как СССР рухнул и бравые ребята, такие как Тамара и Владимир, принялись извлекать выгоду, в поисках легких денег.

Эх, время…

— Отец, пожалуйста, не соглашайся! — сказала я. — Ни к чему хорошему это не приведёт. Они вляпались в какую-то аферу.

— Это же моя дочь и я должен ей помочь.

Я слушала и не знала, что сказать. Посмотрела на любашиного отца-старика, на дом, добротный и крепкий, такой годами ещё стоять будет, десятилетиями, на сад, на лес вдалеке, за селом, и тут меня словно осенило. Слова, нужные и правильные, сами пришли на ум.

— Отец! — сказала я, — ты не можешь продать этот дом! Это же память о матери. Ты же её память предаешь. Нет, ты с нею прожил в этом доме всю жизнь…

— Его еще мой отец строил! — гордо сказал Василий.

— Вот видишь! — горячо воскликнула я, — память поколений! Труд твоего отца, моего деда, труд мамы! И как? Как жить и знать, что здесь ходят чужие люди? Вот возьмут и срежут вон ту берёзу. А её, я уверена, еще мой дед посадил.

— Нет, это мой дядька Митя посадил, когда на войну уходил, — пыхнул трубкой Василий. — Говорил тогда, мол, если берёза примется, я вернусь невредимым.

— И как?

— Вернулся, как и обещал, — хмыкнул Василий, — без одной ноги только, зато живой.

— Ну вот видишь, а чужим людям это значения не имеет. Срубят берёзу и всё, — безжалостно сказала я.

— Но ведь когда я умру, вы все равно избавитесь от этого дома, — грустно сказал старик.

— Почему это?

— Ну ты прошлый раз так сказала. И сказала, что нечего ездить огород садить. Мешок картошки и на рынке купить можно, — со вздохом посетовал дед. — А я так не могу. Привык к огороду за жизнь.

— Прости, отец, — покаялась я за дурость Любаши, — молодая была, глупая. Казалось, вся жизнь впереди и всё будет хорошо. А теперь время идёт и меня сюда всё больше тянет. Прошу тебя, не продавай дом. Мы будем на выходные и на праздники приезжать сюда. А как на пенсию выйду — вообще переселюсь с концами.

— Да когда там твоя пенсия ещё, — но видно было, что старик обрадовался.

— Не так уж и долго ждать, — подбодрила его я, — пару лет ещё туда-сюда и на пенсию.

— Я не доживу, — загрустил старик, но видно было, что грусть эта больше показательная.

— Ну как это⁈ — всплеснула руками я, — ты должен дожить! Я что, как сюда вернусь, одна буду? Нет. Я боюсь одна. Будем с тобой огород садить, я парнички разведу и большую клумбу хочу. Ты же разрешишь мне во дворе большую клумбу разбить?

— Валюшка моя тоже очень цветы любила, — смахнул слезу старик.

— Вот и мне теперь хочется, — сказала я, — по молодости равнодушно было. А сейчас прямо так душа тянется, сил нету.

Я не врала. Мне было жаль этого одинокого и потерянного старика. Я прекрасно понимала, что дальше жизнь будет только хуже и труднее. Ближайшие лет десять — это точно. И придётся мне переезжать в село. В селе выжить можно будет. Огород, куры, коза — еда будет. Излишки овощей и яйца можно продавать. До города хоть и далеко, но скоро по сёлам начнут ездить заготовители и пусть за бесценок, но скупать сельскохозяйственную продукцию — молоко, яйца, картошку. Чаще, конечно, на бартер — стиральный порошок, шампуни, крышки для закатки. Но тем не менее, те, кто в селе, выживут. Городским будет хуже. Особенно бюджетникам.

Когда мы шли сюда, я видела, что здесь и школа есть. В принципе можно будет Ричарду учиться (это если дети останутся со мной). Анжелика поступит в ПТУ или педучилище (или куда ещё она там захочет), будет жить в квартире с отцом, или же в общежитии. А на выходные ездить ко мне. Потому что не думаю, что он их обратно в Нефтеюганск заберёт. И тем более не думаю, что их мать заберёт в Америку.

Я сидела на тёплых ступенях деревянного крыльца, солнышко припекало. В воздухе с сердитым жужжанием уже деловито носилась какая-то заполошная пчела. Пахло расцветающей мать-и-мачехой, которая обильно заросла под забором по всему периметру двора. Где-то вдалеке закричал петух, за ним — второй, третий. Порыв сухого ветерка донёс с огорода запах прелой земли.

Красота. Покой.

— Мы пока сходим с Ричей на пруд, сейчас окуньки клюют хорошо. И щучка может, — с радостным блеском в глазах сказал дед Василий, азартно потирая руки.

Как я поняла, он был заядлый рыбак. Но в селе не приветствовалось, чтобы среди дня ходить на рыбалку. Баловство, считается. Работы по хозяйству много, некогда рыбу удить. Поэтому старик воспользовался тем, что у него гости, и под видом того, что нужно внуку показать, как ловить рыбу, ушел с ним на рыбалку.

Мы остались с Анжеликой одни.

— И что тут делать? — надула губы Анжелика, — Скучно же.

— О! Дел тут много, — с загадочнми видом сказала я. — Но главная наша с тобой задача — загореть.

— Что? — округлила глаза Анжелика.

— Ну, сама подумай, — ответила я, — сейчас ещё пару дней туда-сюда и придется короткую юбку носить. Тебе уж точно. А ноги-то белые. Некрасиво. И лицо белое. А сейчас, пока деда и брата нету, можно немножко позагорать. Когда ещё такая возможность будет⁈

— Так купальника нету, — скривилась Анжелика.

— А кто нас тут с тобой увидит, раз Ричард и Василий Харитонович ушли?

— Ой, и правда, — обрадовалась Анжелика, рассматривая свои руки.

— Сейчас пойдём с тобой на огород, будем заодно грядки разбивать. Загар в движении лучше пристает.

— Я не умею грядки.

— Это не трудно. И не тяжело. От тебя нужно будет только верёвочку тянуть, чтобы ровненько было. Я сама всё сделаю, — ответила я и тут же коварно добавила, — кроме того, это же бесплатная аэробика. Все нужные группы мышц равномерно качаются. Руки и ноги будут красивыми.

— Круто! — восхитилась Анжелика.

— И в-третьих, и это самое главное, — продолжала пиарить эко-жизнь я, — вот у тебя на лице прыщики…

— Я не знаю, что с ними делать, — покраснела Анжелика.

— А я знаю. На солнышке они подсохнут, натуральные продукты — это очищение печени и крови, да и масочки поделать можно. Всё равно никто здесь не увидит. А вечером, дед Вася сказал, что будет банька.

— Круто! — довольно сказала Анжелика.

— Конечно круто, — кивнула я, — богатые люди, можно сказать миллионеры, специально в сёлах жилье приобретают. Потому что понимают, что на свежем воздухе здоровье лучше. Даже королева Великобритании и то живёт в деревне.

— Да ладно! — округлила глаза Анжелика.

— Я тебе точно говорю. И в твоей хвалёной Америке все звёзды в пригородах и в посёлках живут. В городе, в небоскрёбах живут только негры…

Мы болтали с Анжеликой, на улице было так хорошо, как только может быть хорошо в деревне в начале весны, когда только-только природа начинает просыпаться и вся эта энергетика молодости и жизни просто-таки витает в воздухе.

И в это время к воротам от дороги подъехал автомобиль. Хлопнула дверца, скрипнула калитка.

— Ааааа! Ты уже здесь! — на меня разъярённо смотрела Тамарка. Сзади, из-за её плеча, смотрел Владимир.

— И вам доброго дня, — не удержалась от сарказма я, — что, отцу на огороде помочь приехали?

— Не твоё дело! — заверещала Тамарка, и повернулась к Владимиру, — Вовка, а я тебе говорила, что эта тварь отца настроит! У-у-у-у! Змеюка подколодная!

Она готова была броситься на меня, и лишь Владимир её сдерживал.

— Владимир, — насмешливо сказала я, игнорируя ярость Тамары, — мы же с вами вчера обсудили этот вопрос. И я четко высказала свою точку зрения. Не кажется ли вам некрасивым приезжать после нашего разговора, и пытаться за спиной провернуть свои махинации?

Владимир посмотрел на меня с непонятным выражением лица:

— Наши дела тебя не касаются!

— Ещё как касаются! — покачала головой я, — я смотрела документы — мы там все в равных долях: отец, мать, я и Тамара. Мать умерла и по закону её часть делится между нами тремя. Поэтому без разрешения хоть одного члена владельца дома, другой ничего сделать не может. Вы даже свою долю продать чуждому человеку не сможете. Я смотрела договор!

— Если Тамара и Василий Харитонович будут согласны на продажу дома, твоё мнение уже не требуется. Тебе просто выплатят твою часть, — сказал Владимир, — я тоже с утра проконсультировался у юриста.

— А с чего вы решили, что отец согласится продать свою долю? — ухмыльнулась я.

— Уже обработала его! Вот дрянь! — Тамарка вырвалась из рук Владимира и бросилась на меня.

Я еле успела отскочить.

— Владимир, угомони супругу. Сниму побои — посажу. И уж точно никакой дом вы тогда продавать не сможете!

— Люба, ну ты же взрослая умная женщина, — попытался подольститься мне Владимир в надежде, что я поведусь и вдруг что-то выгорит.

— Именно потому, что я взрослая умная женщина — ничего у вас не выйдет, — засмеялась я. — Более того, я с отцом договорилась, что как выйду на пенсию, то перееду к нему сюда жить.

— Да тебе же до пенсии ещё сколько! — поморщился Владимир, — старик тут сам не сможет. Он уже и так еле справляется.

— Но пока справляется. — пожала плечами я, — а на пенсию мне уже скоро, через два года.

— Ты младше меня! — не поверила Тамара, — Да врёт она всё, Вовка! Не слушай её! Пошли отца найдём и поговорим с ним.

— Не вру., — покачала головой я, — я же на вредном производстве работала. Между прочим, глазуровщиком второго разряда. Так что у меня пенсия льготная. За вредность.

Во дворе повисла нехорошая пауза.

— То есть ты вот как? — с тихой угрозой спросил Владимир.

— Именно так, — кивнула я, — но это я ещё и не начинала даже. Так что лучше меня не злить.

— Мы подадим тебя на суд, — жестко сказал Владимир.

— Подавайте! — хохотнула я, — желаю успеха. Максимум, что сможет отсудить через суд, это чтобы я выкупила Тамарину часть. Но эти деньги как раз и уйдут на покрытие судовых расходов!

— Что-то ты сильно оборзевшая стала, Люба, — пристально глядя на меня, сказал Владимир, — значимой вдруг себя почувствовала? Ой, смотри, узнает муж о твоих похождениях, мало тебе не покажется.

— Мои дела с мужем тебя не касаются, Вовочка, — не удержалась от ехидного ответа я, — но не беспокойся, мы все порешаем сами.

— Порешаете, — с угрозой в голосе сказал Владимир и кинул Тамарке, — поехали отсюда, Тамара.

— Но…

— Не сейчас я сказал! — рявкнул Владимир и, круто развернувшись и не прощаясь, ушел в машину. За ним, словно побитая собачонка, засеменила Тамарка. Обернувшись в мою сторону, она пробормотала какое-то то ли проклятие, то ли ругательство, но я ей тыкнула фигу.

Через секунду, автомобиль, взревев, запылил по дороге прочь.

Я обернулась к Анжелике:

— Вот такие пироги, — развела руками я, — видишь, что бывает, когда алчность побеждает здравый смысл.

— Как ты их, тётя Люба! — восхитилась Анжелика, — я так испугалась.

Кстати, мы с Анжеликой незаметно перешли на «ты».

— Правда на нашей стороне, значит нам бояться нечего! — сказала я и добавила, — ну что, на огород? Загорать и делать масочки для лица?

Анжелика радостно взвизгнула и ускакала в дом переодеваться. Вот коза. Хорошее время, молодость. Я вздохнула и поковыляла следом.

Мы пробыли в доме деда Василия все выходные. Помогли ему с огородом, картошку сажать ещё было рано, но грядки мы уже разбили, и кое-что посадили. Подготовили почву для картошки. А Ричард с дедом Василием вытащили из погреба картошку «отогреваться», чтобы потом её садить.

Мы пили молоко, я наварила борща и напекла пирогов с яблоками и творогом. Так, чтобы деду хватило потом ещё на неделю. А вечером была банька. Сперва мы с Анжеликой, потом — мужчины.

Честно скажу — время провели прекрасно. Немного устали, но это была приятная усталость.

Вечером в воскресенье дед Василий провожал нас на автобус. Уезжать не хотелось. Особенно Ричарду, который поймал большую рыбину и все два дня напропалую хвастался.

— Мы на следующие выходные опять приедем, — пообещала я старику, который был счастлив, как ребёнок. Старики же, им много и не надо. Только внимание. А именно внимания как раз им и не дают.

Автобус тронулся, я посмотрела в окно, за стеклом мелькнул дед Василий, который раскуривал трубку и степенно разговаривал с другими такими же стариками, провожающими своих детей и внуков в город. Чтобы потом всю неделю ждать и надеяться, что дети их не забудут и на следующие выходные опустевший дом вновь наполнится жизнью и смехом.

— Ну какую я щуку поймал! — взахлёб не мог успокоиться Ричард, — И главное, я сам вытащил, даже подсекать не пришлось!

— Тёть Люба, как ты думаешь, а если я возьму свой новый прикид на следующие выходные в село? Мне одна девочка, соседка, говорила, что там в клубе дискарь есть и она ходит. Как думаешь?

— Я думаю, это прекрасная идея, хотя от куртки деревенские старики будут в шоке, но ты можешь… — я осеклась на полуслове. В квартире, куда мы вошли, нас встречал высокий коренастый мужчина. И лицо этого мужчины не предвещало ничего хорошего:

— Так что это за Виталик у тебя такой появился, а, Люба? — спросил он и я поняла, что сейчас начнётся.

Глава 18

— Пётр? — сказала я.

— Что, не ожидала? — насмешливо произнёс супруг Любаши.

— Почему не ожидала? — сделала «морду кирпичом» я, — телеграмму я получила, ждала тебя к двадцатому. Там так было написано.

— А я вот решил нагрянуть внезапно, — совсем уж ехидным (точнее паскудненьким таким) голосом сказал Скороход.

— Ну и зря, — равнодушно пожала плечами я, — так я бы к твоему приеду борща наварила, пирогов напекла, чай дорога не лёгкая.

— А где это ты отсутствовала целых два дня? — сузил глаза Пётр. — И где мои дети?

— Не я, а мы, — устало поправила его я (автобус был битком забит, так что полдороги я практически висела на руках, стоя в проходе, держась за поручень и подпрыгивая на всех кочках и колдобинах).

И тут дверь распахнулась и в квартиру ввалились оживлённые Анжелика и Ричард, которые отстали от меня у подъезда, так как встретили своего друга, живущего по соседству и который только вернулся из турпохода. Нужно же было обменяться впечатлениями.

— Папа, а я во-о-от такую щуку поймал! — глаза Ричарда засверкали, — па, вот смотри какую!

Он развёл руками в сторону, что символизировало размеры как минимум акулы, но когда настоящего рыбака это останавливало?

— Дети! — развёл руки Пётр, и Анжелика с Ричардом с радостным визгом бросились к нему обниматься. У меня ревниво ёкнуло сердце, но я волевым усилием запретила себе завидовать. Дети-то не мои. И это вполне нормально, что они так к отцу тянутся. Странно было бы, если бы не так.

Пока раздавались охи-ахи и смех, я прошла на кухню и принялась выгружать деревенские гостинцы. Мы к Любашиному отцу приехали не с пустыми руками, но и он не ударил в грязь лицом, и нагрузил нам полную сумку — от картошки-морковки, до свежего молока и яиц. Еле довезла.

Зато теперь как минимум на неделю мы обеспечены продуктами.

Я обвела взглядом кухню. На моей всегда чистенькой кухне сейчас царил раздрай — видно было, что мужик в доме. На столе стояла недоеденная банка из-под кильки в томате, скорлупа от яиц валялась, брошенная мимо мусорного ведра. Хлеб резался прямо на столе, а крошки так и остались, и теперь сиротливо засыхали. На полу разлита засохшая лужица чего-то жирного, похоже на подсолнечное масло.

Мда, мыть-не перемыть теперь.

Я вздохнула.

Что-то умахалась я в селе, вроде и не сильно много работала, а сил совсем нету. Хотя что я удивляюсь, чай не девочка, всё-таки хоть и перенеслась сюда в пятидесятилетнюю, но на самом деле, мне на добрый десяток с хвостиком лет больше.

Я принялась чистить картошку — не то, чтобы я прямо горела гостеприимством к мужу, тем более к чужому мужу, но детей покормить надо, да и сама конкретно проголодалась.

На кухню вошел Пётр.

— Так, бросай свои бабские мансы, я сейчас с тобой разбираться буду! — недовольно рявкнул он.

— Детей покормить надо, — сказала я, решив не накалять и так непростую обстановку.

— Ты оглохла, что ли? Я сказал, нож брось! — вызверился Пётр.

Я прямо видела, как он сам себя накручивает.

— Где письма от твоего любовника? — прорычал он. — Неси сюда!

— Какого любовника и какие письма? — удивлённо захлопала глазами я, и взяла с мешка ещё одну картофелину.

— Ты оглохла? Я с тобой разговариваю! — взвизгнул Пётр.

— Я тебя слушаю, — поморщилась я, — и, пожалуйста, не кричи так громко, ты детей перепугаешь и соседям неприятно, когда шум.

— Где письма, я тебе говорю⁈ — заверещал он.

— Какие письма? — уточнила я спокойным тоном.

Этот спокойный, немного насмешливый тон окончательно вывел его из себя, он подскочил ко мне, вырвал нож из рук и запустил его в угол кухни. Одновременно ногой он задел кастрюлю с водой и почищенной уже картошкой. Кастрюля перевернулась, заливая пол водой, по мокрой поверхности весело заскакали картофелины во все стороны.

— Ты что творишь? — прошипела я, отдёргивая руку.

— Я с тобой разговариваю. Баба! А ну встать! — рявкнул он таким злющим голосом, что я поневоле встала — ещё прибьёт, придурок.

Смотрела на этого дегенерата во все глаза и диву давалась. Это ж надо быть настолько идиотом, чтобы после того, как привёз жене в дом последствия своего блуда в виде двух взрослых детей, после этого искать письма и качать права.

— Где письма⁈ Неси сюда, или я тебя прибью! — прорычал Пётр.

— Я не понимаю, что за письма? — я посмотрела на него чистым незамутнённым взглядом. — Объясни, пожалуйста, и я принесу.

— Письма от твоего полюбовника! — побагровел любашин супруг.

— У меня нет полюбовника, — пожала плечами я.

— А мне сказали, что есть!

— Небось Тамара и Владимир сказали? — понятливо хмыкнула я, — не удивлена.

— Ты о чём? — с подозрением взглянул на меня Пётр.

— Они уже который день меня мучают, чтобы дом отца продать. Бизнесом решили заняться.

— А ты причем?

— А я как совладелец дома не даю разрешения на продажу. Вот они и мстят.

— А чего не даешь?

— Потому что они хотят, чтобы они дом продали и деньги себе забрали, а отца сюда, в эту квартиру мы забрали.

— Ну ни хрена себе! — выругался Пётр.

— Я отказалась, и они начали угрожать, что тебе скажут о полюбовнике. Я даже и не обратила внимания, так как никакого полюбовника у меня нету.

— Хм… — задумался Пётр.

По нему было видно, что он сомневается, верить мне или нет.

— Уберись тут, а я подумаю, — решил он.

— Сам уберись, — упёрла руки в бока я, — и ужин теперь сам готовь!

— А не офонарели ли ты, мать? — опять начал заводиться Пётр.

— И тон убавь, — прошипела я, — сам привёз свои плоды измен и мне на шею посадил, а теперь у меня выискиваешь, к чему бы придраться!

Я завелась и теперь уже наезжать начала я.

Да нет, мне было абсолютно по барабану, как говорит мой внучок Елисей, но это же такой прекрасный повод разрубить гордиев узел и избавиться от ненужного мне брака и обузы в виде непонятного супруга, который к тому же еще и любит гульнуть.

Где гарантия, что он мне каждый год каких-то детей привозить не станет?

— Ну, Любка! — теперь уже Пётр принялся защищаться, — мы же с тобой этот момент обсудили.

— Обсудили? — свистящим шепотом прошипела я.

— Ну да…

— А напомни-ка мне, что мне взамен за то, что ты своих детей мне на голову накинул? При живой то матери!

— Я же тебе денег дал, Люба. Много денег.

— И ты решил откупиться деньгами⁈ — я сказала это просто, к слову, потому что сама офигела с его слов — денег у Любы почти не было. Если не считать той невеликой суммы, найденной в абонентском ящике. Но то не такая уж огромная сумма, чтобы заткнуть рот недовольной изменами жене.

— Но ты же сама согласилась! — обиженно воскликнул Пётр.

Ё-маё! Выходит, Любаша была настолько дурой, что согласилась смотреть детей мужа за деньги, которые однозначно отправила возлюбленному Виталику Н. на лесоповал. И, очевидно, сумма была явно более, чем приличная. Думаю, после таких денег Виталик от меня добровольно не отстанет никогда. И что теперь делать?

Я фыркнула и вышла из кухни, оставив последнее слово за собой (просто банально не знала, что отвечать на это). В нашей спальне царил форменный кавардак — всё в буквальном смысле слова было перевёрнуто вверх ногами.

— Это что такое? — потрясённо пробормотала я.

— Письма искал, — буркнул Пётр, который пошел за мной.

— Ты с ума сошел? — я потрясённо посмотрела на него, в душе радуясь, что я всегда слушаюсь свою интуицию и, пока дети собирались в субботу на село, я собрала свою клетчатую китайскую сумку с барахлом, кинула туда все письма (кроме нескольких открыток от подруг и счетов из магазина «Семена почтой», и спустила всё это к Семёну в дворницкую, на чердак. Его еще некоторое время не будет, а ключ был только у него и у меня. А если кто ещё там появится, то на чердак уж точно не полезет.

Удобно, что дворницкая Семёна находилась в соседнем дворе, через два дома от моего. Так что сбегала я быстро, дети даже позавтракать не успели (зато поэтому я и не позавтракала).

— И зачем ты сказала бандитам про деньги⁈ — возмутился Пётр.

— Но это же твой сын проиграл их, — не удержалась от сарказма я, — откуда бы я взяла такую сумму⁈ Они угрожали моей жизни и жизни детей. Поэтому я и сказала, пусть с тобой разбираются. Ты всё-таки биологический отец. И мужик в доме.

Пётр только крякнул.

Ужинали в молчании. Ричард с опухшим от слёз лицом и немного несимметричным алым ухом (Пётр дал ему ремня за деньги) был невесел по понятной причине, Анжелика дулась, так как отец подарил ей куклу, и она восприняла это как личное оскорбление. А я была, во-первых, уставшей после этих переездов, а, во-вторых, сердилась на себя, что не получилось закатить скандал, который бы вбил кардинальный клин в наш брак.

А дело близилось к ночи. Пётр, по всей видимости, был любвеобильным мужчиной, но я даже представить себе не могла, что лягу спать вместе с этим придурком. Поэтому, пока все ели, мой мозг лихорадочно размышлял, к чему бы прицепиться, раздуть скандал и выгнать его к чертям.

Но обдумать я не успела.

Пётр начал первым:

— Ты, Люба, в следующий раз головой хоть немного начинай думать! Наломала дров, как я теперь и порешаю это всё⁈ И прежде, чем что-то делать, со мной советуйся! У тебя муж есть, чтобы главные вопросы решать! И не надо своим бабским умом лезть, где не понимаешь! Ты меня поняла? Поняла, я спрашиваю⁈

— Не ори!

— Ты гля, какая — не нравится ей, что муж говорит!

— Ерунду говорит, вот и не нравится!

— А не нравится — так уматывай!

— Ну и прекрасно! — я заметалась по квартире, скидывая вещи в чемодан.

— Ага, и ложечки, главное, серебряные прихвати! — начал ёрничать Пётр, — уголовнику своему будешь чай помешивать, серебряными-то…

— Не твоё дело! — хлопнула я дверью.

И куда теперь идти? Мда, кажись, перестаралась.

Нет, выбешивал меня этот мужичок изрядно, но ведь в планах у меня было выгнать его, а самой остаться жить в квартире. А вышло — наоборот.

Ну что же, вышло, как вышло. Зато дети остались с ним. А я теперь свободна, как ветер.

Да, с одной стороны, как бы уже и привязалась к ним, сердце немножко заныло. Но, с другой стороны, он их родной отец, так что всё так и должно быть.

И куда же мне теперь податься на ночь глядя?

Решение пришло быстро, и я отправилась в дворницкую Семёна. Там, конечно, не ахти, но ночку перекантоваться можно. А то, где я сейчас место ночлега искать буду? Не к родной же «сестричке» мне идти? Я хмыкнула, представив, как «обрадуется» Тамара и её муженёк моему приходу.

Нет, так-то они от того, что я ушла от Петра, обрадуются — их план сработал. Но вот дальше…

И что мне теперь делать? Работы нету, жить негде, а на дворе разгул дикого постсоветского капитализма девяностых. Зашибись перспективка.

Я окинула взглядом заросшую паутиной и пылью сторожку дворника и поморщилась. Нет. Явно не королевские условия. Но выбирать не приходится.

Да, можно поехать прямо сейчас к Любашиному отцу, там большой дом, жить есть где, будем огородом заниматься, я готовить, стирать, убирать буду, он своими курочками-козочками заниматься. Нормально будет.

Но, с другой стороны, через сколько я со скуки взвою рядом с совершенно чужим мне человеком?

Нет, так-то он видно, что дядька хороший. Но остаток жизни прожить там?

Так ни до чего и не додумавшись, я бросила халат поверх топчана, заваленного каким-то Семёновым тряпьём, и легла спать — всё равно приводить здесь всё в порядок ни сил, ни желания сейчас нету, а завтра утром посмотрим.

Утром проснулась рано. Кто-то долбился в сторожку.

Спросонья сразу и не поняла. Всклокоченная, сердитая, накинула халат и пошла открывать.

— Семёна позови! — велел мне какой-то хмурый мужик, явно из жильцов.

— Нету Семёна, — ответила я также нелюбезно.

— А ты кто такая?

— А ты кто такой?

— Я Сидоров, — ответил мужик.

— А я Скороход, — в тон ему ответила я.

Мужик вылупился на меня удивлённо.

Ну а что, разве мне что-то должна говорить его фамилия?

— Мне Семён обещал деталь выточить, — сказал Сидоров.

— Нету Семёна, — повторила я.

— А ты кто такая будешь? — зациклился мужик.

— Скороход я, — мстительно ответила я.

Наконец, поняв абсурдность ситуации, мужик рассмеялся:

— Извините, но этот дурень Семён взял у меня заготовку и обещал сделать деталь. Прошло две недели, ни детали, ни Семёна.

— А вы ему деньги наперёд что ль давали? — уточнила я.

Мужик со вздохом кивнул.

— Ну вот, — развела руками я, — но Семён вернется примерно через две недели. Это всё, что я знаю. Информация стопроцентная.

— А вы… — начал было Смирнов, но запнулся, полагая, что я опять скажу, что я Скороход.

— А я временно приютилась в сторожке, пока Семёна нету, — ответила я, — дня на два, максимум на три. От мужа я ушла. Перекантуюсь и перееду. Как раз комнату снять ищу. А работаю я тоже дворником, только в другом участке.

— Ясно, — успокоился мужик, — ну, удачных вам поисков.

— И вам хорошего дня, — вежливо ответила и я.

Мужик ушел, а я вернулась обратно и задумалась, глядя на бедлам в сторожке.

Я вчера, когда уходила из квартиры, побросала в чемодан кой-какие свои вещицы. Но остальное оставила. В том числе и продукты, привезённые из деревни, и продукты, ранее купленные мною в магазинах и на рынке. И сейчас я сама «гол, как сокол», и в сторожке нет ни маковой росинки.

Поэтому первый вопрос, что встал передо мной — что позавтракать? Вот банально надо позавтракать. А потом с остальными проблемами разберусь по ходу дела.

На часах было семь утра. Я вздохнула. И вот что работает в семь утра в городе Калинов? А ничего. Придется ждать до восьми, девяти. А то и десяти, пока всё откроется.

Пока у меня появился час свободного времени, я умылась, так как служебная колонка была за сторожкой. Отыскала таз. Но он оказался настолько грязным (цемент в нём Семён разводил, или кишки кому-то выпускал, непонятно?), поэтому попытки отмыть таз я даже не рассматривала. Нет, если жить здесь долго, то так и быть, таз бы я отмыла, но если мне повезет, и я что-то найду, то съеду отсюда моментально.

Да и не улыбалось мне столкнуться с бывшим муженьком.

Я продолжила с упорством бультерьера поиски хоть чего-нибудь. Энергии мне придавала мысль, что проще что-то найти, чем отмыть проклятый таз. И мои усилия увенчались успехом. Я нашла эмалированное ведро, почти новое. Не знаю, почему Семён его не использовал, берёг, наверное. Сходила к колонке, сполоснула и принесла чистой воды. Растопила печку и поставила воду греться. Надо помыться. А то вчера, вернулась из села, потом рассорилась с Петром, и пришла сюда — даже не помылась. Так можно и совсем грязью зарасти. Хоть я и перешла на маргинальный образ жизни, но опускаться окончательно не хотелось.

Пока вода закипала, я отыскала стакан и ложку, сходила вымыла их под колонкой. У Семёна, к моей радости, нашлась надорванная пачка заварки, «36», которая превратилась практически в сено, но выбирать не приходится, и, когда вода вскипела, я сыпанула немного в стакан, долила кипяток и таким образом утренний чай для взбодриться у меня был. Мыла или геля для душа у Семёна, естественно, не было, как и других моющих средств. Но я прихватила с собой не только свою сумочку, но и косметичку (ещё из того, моего мира), где были пробники шампуней (посещала один из торговых центров, а у них открытие одного из магазинчиков как раз было, так они надавали разных вариантов шампуней в пробниках. Ну я и набрала).

Сейчас их осталось четыре, для моей бомжацкой жизни вполне хватит. Волос у меня не так чтобы очень, я вымыла сначала голову, затем, в мыльной воде вымылась сама, простирнула бельё. Кто его знает, будет ли у меня на новом месте возможность стирать в первое время. А тут печка горячая, пока буду заниматься поисками еды — подсохнет. Я натянула запасной комплект белья, оделась и пошла в магазин. После чая, хоть пустого, но тем не менее это чай, я немного взбодрилась, есть особо не хотелось, да и ассортимент в магазинах отнюдь не впечатлял. Честно говоря, ерундовый был ассортимент. Я уже и забыла, как мы в то время гонялись за каждым лимоном или палкой нормальной колбасы (сперва за нормальной колбасой гонялись, потом за любой).

Зато с хлебобулочными изделиями проблем не было. Я купила батон «косичка» в хлебном и бутылку кефира в молочном. На завтрак и обед я едой обеспечена, поэтому отправилась обратно.

К моему изрядному изумлению, у дворницкой сторожки Семёна крутился Алексей Петрович.

При виде меня он просиял:

— Любовь Васильевна! Здравствуйте! — разулыбался он, — а мне уже доложили, что вы здесь находитесь. Так что, я полагаю, моё предложение вы примете.

Я задумалась. Меня ничто больше не сдерживает. Глупые детские обидки на этого человека — как-то смешно лелеять. Поэтому я пожала плечами и сказала:

— А знаете, Алексей Петрович, в принципе я не против. Единственное что мне нужно, это, очевидно, поменять участок работы, пока я буду дворником. Мне нужно место, где я бы могла пожить первое время, пока не перейду на более высокооплачиваемую работу замначальника отдела. Тогда я смогу снять себе комнату. На зарплату дворника я сомневаюсь, что это возможно.

— Что случилось? — забеспокоился Алексей Петрович.

— Дела семейные, — неопределённо ответила я, но он и так понял.

— Любовь Васильевна, — сказал он, — действительно, зарплата сейчас у вас не позволит снять жилье, да и потом тратить лишние деньги — такое себе. Поэтому я предлагаю вам другой вариант.

— Слушаю.

— У нас есть здание, оно принадлежит нашему ЖЭКу, но числится как вторичка под снос. Там у нас живут сменные рабочие, которые чинят водопровод и канализацию. Типа как служебные квартиры. И студенты, на практику, когда приезжают, тоже там селятся.

— К вам до сих пор приезжают студенты на практику? — искренне удивилась я.

— Сейчас уже нет, — смутился Алексей Петрович, — а вот раньше приезжали. И название комнат осталось. Мы иногда пускаем туда нужных людей пожить, если надобность такая есть. И сейчас две комнаты как раз пустые. Выберите себе, какая понравится, и можете жить, пока будете работать у нас. И главное — платить за съем не надо. Даже за воду и свет не надо.

Я просияла. Это просто отличное предложение!

— Да, условия там не очень, — между тем продолжал Алексей Петрович, — душа всего два на коридор, и два туалета — мужской и женский. И кухня одна, но небольшая. Ну и вы же понимаете, как там, когда всё общее… Очереди. Но тем не менее на первое время пожить можно.

— Замечательно! — воскликнула я. — Давайте позавтракаем и ведите показывайте свои служебные квартиры. Я согласна!

Глава 19

Если вы хоть раз, хоть когда-нибудь, жили в общаге, значит вы прекрасно знаете, что в таком вот способе проживания есть как свои плюсы, так и минусы. В общаге, которая относилась к условно-служебному жилью Калиновского ЖЭКа, плюсы тоже были. А как же без них!

Ну, к примеру, здание общаги было близко к месту моей работы. Но главным плюсом, пожалуй, это было единение. Сообщество. Коллективность. Жильцы общаги жили, можно сказать, единой дружной семьей, и горе тому мизантропу, который этого не ценил или пытался обособиться.

Я прочувствовала всю прелесть такой общности в первый же день на кухне, когда ухитрилась, наконец, занять конфорку и теперь варила нехитрый ужин (пельмени). Дело в том, что холодильника, как такового, у меня ещё не было (да и вообще ничего не было), поэтому вопрос сохранности пропитания стоял крайне остро. Если дома я могла наварить кастрюляку борща, которого вполне хватало на три дня (а на следующий день, как известно, борщ гораздо вкуснее), хранить его в холодильнике и по мере надобности разогревать себе небольшими порциями. То сейчас передо мной стала задача размером с Эйфелеву башню — у меня не было ничего.

Нет, не так. Ни-че-го!

А, как минимум, нужен холодильник, иначе с продуктами будет швах!

В комнату, спасибо Алексею Петровичу, я вселилась довольно быстро. Мы тогда с ним сходили в эту общагу, и я выбрала из двух комнат лучшую.

Ну что сказать? Они обе были «лучшие» и нуждались в кардинальном ремонте, но особенно впечатляла первая — начиная от вздувшейся краски на стенах и сероватой побелки на потолке, и заканчивая широченными щелями в оконных рамах и картонной дверью, которая держалась на добром слове и двух металлических финдибоберах, которые при открытии-закрытии возмущённо позвякивали и грозили отвалиться.

Но дареному коню, как говорится.

Я и так была рада.

Ведь снять жильё, да ещё нормальное, для меня в нынешних условиях — это была непосильная задача.

Вторая комната оказалась получше в плане покраски и вообще ремонта, там даже обои были. Но, в то время, пока мы её осматривали, за стеной соседи вдруг хором грянули что-то типа: «я бычок подниму, горький дым затяну, покурю и полезу домо-о-ой…»(а на дворе на минуточку утро!), так что я, даже не задумываясь, остановила свой выбор на первом варианте — зато там комната дальняя, и относительно тихая.

Рядом проживала одинокая старушка, с другой — затюканный очкарик, который всё время везде таскал с собой книжку. Так что нормально.

Возвращались же мы в первую комнату уже под бодрое попурри из репертуара «Красной плесени».

— В этой буду жить! — сказала я категорическим тоном.

— Точно? — уточнил Алексей Петрович, хмуро рассматривая выбранную мной комнату. — Там ремонт лучше.

— Я не очень люблю «Сектор Газа» в это время суток, — покачала головой я, — и вряд ли их можно заставить разучить песни на стихи Пахмутовой.

— Ну смотрите сами, — вручил мне ключи Алексей Петрович, — если передумаете — дайте знать.

Мы договорились, когда я выйду на работу. Затем он ушел, а я принялась переносить вещи из дворницкой и обустраиваться.

Но это я отвлеклась. Возраст такой, поэтому у меня вот такие лирические отступления частенько случаются.

Так вот, вернулась, значит, я на кухню, смотрю, а какой-то здоровенный хмырь моей же ложкой вылавливает и есть пельмени прямо из кастрюли. Ещё и самые большие выбирает.

— Вкусно? — спросила я.

— Угум-с, — с набитым ртом кивнул мужик, — малёхо недосолено, но есть можно.

— Я польщена, что вы оценили моё кулинарное мастерство, — обличительно намекнула на неуместность такого действия я.

Но мужик, не проникся:

— Сойдёт, — констатировал он, равнодушно облизал ложку и вышел из кухни, почёсывая мохнатую грудь, сквозь разодранную спереди тельняшку.

Я мрачно посмотрела на недоеденные пельмени и пошла высыпала их собакам во дворе.

Ужинала я остатками уже подсохшей «косички» с чаем.

При этом мрачно размышляла.

У человечества есть только два насущных вопроса. Как быть и что делать? В моём случае оба эти вопроса слились во единый, и если я срочно не решу данную проблему, то вскоре «косичка» станет моей единственной едой на ближайшее время.

Ладно, будем решать вопросы по мере их появления.

С помощью тряпки и прихваченных из дворницкой Семёна (на время, я потом всё честно верну) эмалированного ведра и дистрофического веника, я кое-как навела в комнате порядок. На узкой монашеской кровати кроме продавленного сероватого матраса ничего больше не было. Я накрыла его пока халатом и старой кофтой, скрутила из свитера валик под голову и легла спать. Укрылась старым любашиным пальто бежевого цвета.

Хоть за этот день я устала, как собака, но сон не шел. Лежала, думала.

Вот как мне сейчас рассматривать своё новое положение? Если смотреть, что сюда я попала после жизни в относительно благоустроенной двухкомнатной квартире на ул. Комосомольской, где у меня был удобный диван и хоть и старенькое, но чистое и даже накрахмаленное, постельное бельё — то это безусловно падение. Но если учесть, что там я была на непонятных ролях с непонятным супругом, а сейчас я абсолютно свободна — то это несомненный взлёт. Всё зависит от точки зрения.

В общем, я решила пока считать, что это взлёт. Буду оптимисткой. Иначе взвыть хочется.

Я покрутилась, устраиваясь поудобнее, так, чтобы попасть позвоночником между двух ребристых пружин — кровать была на сетке. Сон всё равно не шел. Почему-то вспомнился мой средненький внучок Елисей. Нет, я их всех одинаково люблю, но Елисей… он так на Пашку похож в детстве… Интересно, как они там без меня?

Но эту мысль додумать я не успела — с удара ноги распахнулась запертая дверь, оба финдибобера забряцали уже где-то на полу и укатились под кровать, а на пороге возникли люди.

Вспыхнул свет, заслепляя глаза.

— Ты гля, Пузырь, вот и комната! — весело похихикивая, сказал тощий, похожий на подростка индивид. Примечательным было его лицо: мясистый, как у индюка, нос и мягкие тоже мясистые, уши.

— Ага, и баба есть! — заржал второй, действительно похожий на Пузыря, мужичок, примерно лет тридцати пяти — сорока на вид, лысоватый, кругленький и весь какой-то маслянисто-лоснящийся.

— Ну так заходим, чё Сифона в коридоре ждать?

Меня аж подбросило с кровати (хорошо, что в комнате было не жарко и спать я легла в любашином спортивном костюме):

— Это что такое⁈ — возмутилась я.

— Гля, Пузырь, она же старая, га-га-га… — загоготал мясистоносый.

— А ты её одеялом накрой! — отозвался Пузырь и тоже заржал.

— Я сейчас милицию вызову! — заявила я.

— Ты чё, мать, опухла? — изумился Пузырь, — решила нас мусорам сдать? Да у меня батя знаешь кем работает!

Он выпятил губу и гордо задрал подбородок. Я случайно взглянула в его глаза — и в ужасе отшатнулась: глаз не было! Вместо обычных человеческих глаз там черными провалами зияла тьма!

Одержимый? — мелькнула мысль. Руки у меня моментально вспотели и мелко затряслись.

— Если я скажу бате — тебе капец будет! Фуууух! — выдохнул он в мою сторону слова, которые, очевидно, должны были повергнуть меня в ужас.

С этими словами я уловила сладковатый запах каннабиса.

Действительно, фуууух! — у меня аж отлегло. Придурок (да и второй тоже) оказался обычным человеком, просто сильно обкуренным, поэтому и зрачки разошлись. А то я уже нафантазировала.

Так и до инфаркта недалеко.

— Что здесь происходит? — в комнату заглянул мужичок в наспех накинутом пиджаке и синих трениках.

Сосед из комнаты по диагонали от меня, — вспомнила я.

— Да ничё, ничё, — примирительно поднял руки ладонями вверх мясистоносый. — Вот баба в гости позвала, так мы общаемся.

— Да, извините, если громко, — сказал Пузырь, затем не выдержал и прыснул от смеха.

Его поддержал мясистоносый. Около минуты они взахлёб хохотали.

— Вы бы не водили гостей так поздно, — с упрёком сказал мне мужчина, — мне в шесть утра на работу вставать.

— Да я их впервые вижу! — возмутилась я, — я спала, они дверь выбили и вошли!

От моих слов оба «гостя» опять буквально покатились со смеху — очевидно, как раз их накрыло.

— Что здесь смешного? — нахмурился мужик.

— Обкуренные они, вы разве не видите? — пояснила я.

— Слышь, мать, ты за базаром следи, а то я щя тебе глаз на жопу натяну! — не одобрил мои слова Пузырь.

Я с надеждой посмотрела на мужичка.

— Ладно. Время уже позднее, так что вы тут не шумите сильно, — пряча глаза, сказал мне мужичок и торопливо ретировался.

А я осталась с двумя обкуренными наркоманами наедине.

Пока я судорожно соображала, что в таких случаях нужно делать, наркоманы опять принялись хохотать. А вот реально, что делать? Поднять крик? Так глуховатая старушка-соседка не услышит, а ботан в очечках, если и прибежит, то максимум что сделает — заплачет. Был шанс, что прибежит тот дремучий любитель чужих пельменей, но у меня были серьёзные сомнения, на чью сторону от встанет.

Я пошарила глазами по комнате — но ничего подручного не было (в данной ситуации хорошо бы топор, или даже ружьё, хотя, боюсь, мои гости настолько в неадеквате, что не среагируют).

И тут раздался резкий окрик:

— Это что такое, я спрашиваю⁈

В коридоре стоял и грозно смотрел на это безобразие мужик. Обычный нормальный мужик, примерно предпенсионного возраста, но при этом подтянутый, хоть и слегка лысоватый.

— Почему безобразничаем после одиннадцати? — жестко спросил он.

И, как ни странно, наркоманы моментально притихли и уже не пытались проявить свою безудержную разухабистость.

— Да мы мимо шли, батя, — пробормотал Пузырь.

— Мы уже уходим, — на глазах трезвел мясистогубый.

Буквально через полминуты они ретировались.

— Спасибо вам огромное! — от души поблагодарила я.

— Я на третьем этаже живу, — сообщил мужик, — хотел чаю вскипятить, а у нас лампочка на кухне перегорела. Так я к вам спустился. Слышу — эти опять безобразничают.

— Так они тут часто так?

— Я за ними давно наблюдаю. На наш этаж они даже не ходят — мы отвадили. И на первый тоже боятся. Там мужики из рабочих бригад живут, шабашники, так у них тоже разговор короткий. А ваш этаж — это, конечно, рассадник всего этого. И ничего сделать нельзя: контингент у вас, я скажу — не очень.

Я вздохнула — вечно мне с соседями не везёт (сразу вспомнилась уринолюбивая Ивановна).

— А сегодня, как назло, Варвара Тимофеевна дежурит, она обычно «Богатые тоже плачут» посмотрит, закроется у себя и до утра спит. А что здесь происходит, кто тут ходит — ей до лампочки. Хреновая, я скажу, старушка. Но была передовицей производства, так что за заслуги держат.

Он взглянул на меня и спохватился:

— Ой, заболтался что-то я, время позднее, вставать всем рано.

— Спасибо за помощь, — ещё раз поблагодарила я.

— Да вы, если опять начнут — меня зовите, — велел мужик, — меня Григорием звать. Я живу над вами, в тридцать пятой комнате. Сейчас они уже не вернутся. Дня три-четыре вообще сюда ходить не будут. А потом опять начнут. Так вы сразу зовите, в любое время, а то раз смолчите — потом не отвадишь.

Мужик ушел, а я забаррикадировала дверь, подтянув к ней кровать, легла, и моментально уснула, без сновидений.

Выспалась я, кстати, преотлично. Возможно, потому что умаялась за эти дни и физически, и морально, а, может, и потому, что в комнате было свежо — из оконных щелей дуло.

На окнах ни шторок, ничего не было, поэтому первые лучи мартовского солнышка меня и разбудили. Я сходила, пока все спят, хотела принять душ, но вода была только холодная. Так что помылась по частям, ёжась от холода. Ледяная вода взбодрила.

Я поставила кастрюльку с водой на плиту и вернулась в комнату. Оттащила кровать на место, отыскала закатившиеся финдибоберы и запечалилась, глядя на покорёженную дверь и выбитый замок. Вот сейчас мне на работу, а дверь я даже символически закрыть не смогу. И что делать? Опять опоздаю же.

Да, свою клетчатую сумку и часть вещей той Любаши, я-то припрятала в дворницкой Семёна. Здесь же, кроме старого халата, эмалированного ведра и драного веника особо и тырить-то нечего. Но не хотелось бы вернуться с работы и обнаружить у себя в комнате любителей матерного хардкора в хоровом исполнении.

И как назло, у меня ни гвоздя, ни молотка — ничего.

Остается единственный выход — закрутить как-то дверь, может проволочку какую-нибудь найду, бежать на работу, а там просить Виталика, чтобы пришел и замок навесил. Здесь нужен навесной замок снаружи и засов изнутри.

Да, дверь сама по себе хлипкая, из ДСП, её ребёнок одним пинком проломит, но замок на двери, хотя бы иллюзия защиты собственности.

Я вздохнула. Где же найти эту чёртову проволочку?

Вспомнила за воду и побежала на кухню.

— Доброе утро, — там уже вовсю хозяйничал Григорий, — а я вашу кастрюлю отставил в сторону, она давно вскипела. И на ваше место свой чайник поставил. У меня спички, как назло, закончились. Я, как курить бросил, вечно беда с этими спичками… мужики на этаже постоянно стреляют, а докупить я забыл.

— Доброе утро, — улыбнулась я ему. — Спасибо, что присмотрели за водой. Уже второй раз выручаете.

— А как вас зовут? А то вчера впопыхах и не до конца познакомились.

— Люба, в смысле — Любовь, — поправила саму себя я.

— Вот и хорошо, Люба, — удовлетворённо кивнул Григорий.

— Извините, Григорий, — решилась я, — у вас случайно никакой проволочки нету?

— Проволочки? — удивился он, — с какой целью?

Я рассказала о своей идее.

— Надо глянуть, — сказал Григорий.

Я думала, он имеет в виду — глянуть в своих запасах, а он пошел к моей двери и принялся рассматривать вырванный «с мясом» замок.

— Мда. Дела. — констатировал Григорий, а затем ушел на свой этаж.

Я как раз варила овсянку, когда он вернулся.

— Григорий, — сказала я, — я варю овсянку. Не бог весть какая еда, но у меня другой пока нету. Я только вчера вселилась. Если хотите, я вам тоже накладу в тарелку.

— Хочу! — живо откликнулся Григорий. — Я, Люба, кашу очень люблю, а вот варить её нормально не умею. Мясо жарить — могу, суп там какой-никакой — могу, и даже борщ могу, а плов так вообще у меня хорошо выходит. Но кашу вот не умею. Так что не откажусь.

— Но у меня без молока, на воде, — торопливо сказала я. — Если устроит.

— Я всеядный, — заявил Григорий и ушел к моей комнате.

Пока я раскладывала кашу, он уже вовсю стучал молотком, перебудив остальных соседей на всех этажах. Но это его нисколечки не беспокоило.

— Григорий, — я несла две тарелки с кашей в мою комнату. — Каша готова.

Григорий как раз прикручивал какой-то шпингалет (или оно по-другому называется, загогулина, в общем такая).

— О! — обрадовался он и сказал, — неси, Люба, кашу в мою комнату. Тридцать пятая. Там открыто. И свою неси тоже. У тебя даже стола, я смотрю, нету. Где ты есть собралась? А у меня, зато масло есть. Возьмёшь в холодильнике. И себе возьмёшь. А то знаю я вас, стеснительность сейчас начнётся. А я через две минуты приду. Чайник сам захвачу. Надо до конца прибить, чтобы наверняка!

Я спорить не стала, взяла кашу и, обжигая пальцы горячими краями тарелок, понесла наверх.

Комната Григория была не чета моей — на полу даже палас и то был, и на стене ковёр тоже висел, бордовый.

Я поставила тарелки на стол и, дуя на обожженные пальцы, полезла в холодильник искать масло.

— На боковой полке, на дверце, — Григорий вошел в комнату с чайником. — Люба, ты будешь чай или кофе?

Мы завтракали и разговаривали о том, о сём.

Григорий работал тоже в ЖЭКе, главным мастером в отделе теплоснабжения.

Я ещё удивилась, раз мастер, да ещё и наивысшего разряда — то почему живёт в общаге? Но вслух вопрос задавать не стала.

Зато спросила, что ему известно о «войне» между дворниками.

— Ты Михалыча имеешь в виду? — хмыкнул Григорий, помешивая растворимый кофе в чашке.

— Ну да, — ответила я.

— Насчет Михалыча, я тебе, Люба, вот что скажу… — Начал было Григорий, и в это время дверь распахнулась и в комнату буквально ворвалась полноватая блондинка лет тридцати пяти. И ошарашенно замерла, уставившись на меня:

— Гриша, что это такое⁈

Глава 20

— Ладно, пойду я, — сказала я, поднимаясь из-за стола.

Блондинка демонстративно молчала, не удостаивая меня и взглядом, и смотрела лишь на Григория. Он хмуро сказал:

— Да ты чего, Люба, доедай спокойно, куда вскочила!

— Что эта баба делает здесь? — прошипела блондинка, лицо её пошло пятнами.

Григорий недовольно крякнул, но не сказал ничего.

— Спасибо, я уже всё, — я подхватила со стола грязную посуду и вышла из комнаты. Дверь закрылась, а за спиной моментально послышались гневные возгласы.

Дверь мне Григорий сделал на совесть. Прибил две массивные скобы, куда вешался навесной замок (замок, кстати, презентовал свой). Изнутри, правда, вместо засова был крючок, но он был довольно массивный. Так что дверь можно было только проломить посередине.

Успокоившись за сохранность эмалированного ведра Семёна и старой кофты Любаши, я собралась и пошла на работу. Погода сегодня была из категории «природа шепчет» — мягкий прозрачный воздух, казалось, звенел от жизненных вибраций просыпающейся природы. На деревьях листочки стали проклёвываться всё сильней, начали летать пчёлы, и даже мухи. Грязь на тротуарах окончательно подсохла и идти было хорошо.

Я шла по дороге и смотрела на встречающиеся дома, деревья, светофоры, и думала, что в первую очередь мне предстоит сделать. С Алексеем Петровичем мы договорились, что я выйду на мой старый участок. Кроме того, пока Семён отсутствует, его участок разделить должны были мы с Виталиком. За дополнительную оплату, разумеется.

На территории вверенного мне двора никаких изменений за моё отсутствие не произошло. Зато растаял снег у третьего подъезда и почти исчез у второго, оголив пласты засохшей солёной грязи.

Я схватила метлу от отправилась подметать.

Грязь сильно усохла, почти сцементировалась, и поддавалась с трудом, приходилось сперва подскребать её лопатой, и только затем мести. Дело оказалось отнюдь небыстрым. Что же, сегодня почищу дорожки, а завтра надо брать грабли и выгребать сухую прошлогоднюю листву между деревьями. Потом пожечь. Белить деревья буду уже послезавтра. А сегодня ещё нужно повыносить мусор.

Так, за планированием работ я проворонила важный момент (а, может, из-за того, что спиной стояла ко второму подъезду). Оттуда торжественным ледоколом вышла Элеонора Рудольфовна лично. И, конечно же, с собачонкой.

— Явилась! — недовольным тоном сказала она.

А собачонка ещё и тявкнула на меня мерзким визгливым голосом, так, что захотелось её взять за шкирку и хорошо так встряхнуть. Не люблю таких противных собачонок, хотя собак люблю очень.

— А что это вы, милочка, не с той стороны уборку начали? — грозно принялась вопрошать она.

Я изумилась. Не знала, что есть правильная и неправильная сторона.

Но отвечать что-то было надо.

— Согласно инструкции, — как можно нечленораздельнее буркнула я.

— А что, есть такая инструкция? — изумилась Элеонора Рудольфовна, — я бы ознакомилась.

Я бы тоже, если бы она была, — хотелось сказать мне, но я промолчала и лишь интенсивнее заработала метлой.

— Милочка, я же к вам обращаюсь, — фыркнула Элеонора Рудольфовна, — извольте отвечать, когда спрашивают!

— Только после того, как вы ответите на мой вопрос, — ответила я, продолжая вычищать грязь.

— И какой же у вас ко мне вопрос? — изумилась Элеонора Рудольфовна.

— Жильцы говорят, что вы очень просвещенный человек.

— Это правда, — удовлетворённо констатировала Элеонора Рудольфовна и величественно добавила, — можете задавать свой вопрос.

— Ага. Хорошо. Тогда объясните-ка мне, бедной необразованной дворничихе: почему супралапсарианский партикуляризм не соответствует библейской сотериологической доктрине, а?

Элеонора Рудольфовна подавилась невысказанной фразой, фыркнула и, подхватив собачонку на руки, поспешно ретировалась с поля боя.

А я неспешно продолжила чистить грязь. И работала спокойно и равномерно до самого обеда.

Вопрос с Виталиком Н. оставался открытым. Судя по всему, жить ему на лесоповале остаются считанные месяцы. И вскоре любящие сердца, согласно его планам, должны воссоединиться.

Мои же планы несколько отличались. И места в них Виталику Н. совершенно не было.

Поэтому я, пользуясь тем, что у меня обеденный перерыв и сам обед ограничивается традиционной косичкой с кефиром, отправилась к Семёну в дворницкую, чтобы написать Любашиному возлюбленному достойный ответ.

Я долго думала, и так, и сяк, перебирая варианты ответа.

Если напишу, мол, прости-прощай-разлюбила — он всё равно приедет, будет заваливать усохшими букетиками, сорванными на соседней клумбе, и умолять подумать и возродить отношения, ведь он прекрасно понимает, что Люба — стабильный источник денег.

Так что этот вариант отпадает.

Ещё можно было написать, мол, муж всё узнал, ругался, прости-прощай, не могу, не буду и бла-бла-бла. Но, я уверена, Виталик на зоне давно приобрёл опыт решать вопросы силовыми методами, поэтому он всё равно припрётся и тут уже заодно может пострадать и любашин муж. Который хоть ещё и тот придурок, но стравливать его с зэком — негуманно.

Ну и что же мне делать?

Я вскочила и прошлась по комнате. Мысли мелькали в голове калейдоскопом, что я не успевала их вылавливать.

Наконец, торжествующая улыбка озарила моё лицо — пришло понимание, как правильно поступить.

Единственно верный ответ.

Я торопливо села за стол и написала:

' Дорогой мой и любимый Виталик! Моё солнышко и лучик света! Жду тебя очень сильно. Не могу дождаться. Как подумаю, как нам будет хорошо вместе, когда ты приедешь ко мне, — так вся аж томлюсь в ожидании.

Но у меня дела не очень хорошие. Слегла я, любимый мой. Парализовало меня после падения. Позвоночник сломан. Врачи сказали, что лет через пять, может быть, даже встану. Но ты не думай, одной рукой я уже хорошо шевелю и разговаривать могу, как и раньше. Просто ноги полностью не ходят. Сейчас приехал мой супруг (век бы его не видать!), но он скоро уедет. Я вообще думаю подавать на развод, когда ты приедешь ко мне.

И денег на операцию нету. Нужен специальный титановый клапан, а их делают только в Германии. Мы уже в такие долги влезли — ужас. Единственное боюсь, муж скоро опять улетит на работу, а я ведь сама даже встать и до туалета добраться не могу. Только лежу. Поэтому вся надежда лишь на тебя. Приезжай, дорогой мой Виталик. Тебя мне сам бог послал. Будем жить вместе, как и хотели. Очень за тобой скучаю.

Вроде же ничего так получилось? Я перечитала строчки и осталась довольна. А в конце вспомнила историю Семёна и приписала:

«Вчера упала первая слезинка из-за тебя. Ну за что мне всё это?»

И подпись — «твоя бесконечно любящая Любушка».

Ну вот. После такого письма я сильно удивлюсь, если он приедет.

После обеденного перерыва я, вполне довольная результатом (имею в виду ответ Виталику), сбегала за угол и бросила письмо в почтовый ящик. И я очень удивлюсь, если он таки приедет. Но, думаю, у него таких «Любушек» десяток наберется, так что альтернативу внезапно парализованной бабе он найдёт в тот же вечер.

После этого я решила зайти в отдел кадров ЖЭКа оформить документы.

Только вошла, как поямо в коридоре, чуть нос-к-носу не столкнулась с Алексеем Петровичем.

— Любовь Васильевна! — обрадовался он, — как вы устроились? Удобно вам там? По поводу другой комнаты не передумали?

— Спасибо, Алексей Петрович, — улыбнулась я (и на этот раз вполне искренне), — отлично я устроилась. Чуть позже потом ремонт в комнате сделаю и совсем хорошо мне будет.

— Ремонт? А что вы хотите делать? — чуть напрягся начальник.

— Обои переклеить надо, — начала перечислять я, — побелку обновить, окно покрасить. Ну и по мелочи там.

— Тогда, Любовь Васильевна, напишите всё, что вы сейчас перечислили в служебной записке. Я посмотрю, что здесь можно придумать. Жильё наше, ведомственное, поэтому ремонт мы можем сделать и своими силами. Не весь, конечно, но какую-то часть почему бы и нет. Рабочих я выделить смогу. Ту же побелку организовать можно. А вот обои покупать вам самим придётся, сами же знаете, какое у нас нынче финансирование. Мои ребята только помогут поклеить.

Он выжидательно уставился на меня, отслеживая мою реакцию. Но я всё равно была крайне довольна — если действительно даст людей и они помогут привести комнату в божеский вид, это будет очень прекрасная помощь.

— Любовь Васильевна, — между тем продолжил Алексей Петрович, — раз уж вы здесь, пойдёмте-ка, я вас познакомлю с вашим будущим начальником.

— Конечно, — кивнула я (самой уже было любопытно).

Мы прошли с ним по коридору, завернули за угол и вошли в неприметную дверь, которая отделяла сразу пол-этажа.

— Вот, Степан, как я тебе говорил, — с этими словами Алексей Петрович представил меня невысокому, коренастому, похожему на боровичок, мужчине. — Это Любовь Васильевна. Она и будет теперь тебе помогать.

— А это Степан Фёдорович. Ваш непосредственный начальник. Прошу любить и жаловать.

— Очень приятно, — сказали мы со Степаном Фёдоровичем практически одновременно.

— Ладно, вы тут знакомьтесь, а мне бежать надо.

— Лёша, акты не забудь, — крикнул ему вслед Степан Фёдорович и повернулся ко мне:

— Ну что, Любовь Васильевна, будем, значится, работать вместе.

— Будем, Степан Фёдорович, — улыбнулась и я.

— Я вот что скажу, — начал мой будущий начальник, — я человек прямой и говорю сразу. С бумагами я не люблю. Не понимаю я их. Так вот, мы разделим полномочия: ты, Люба, давай будешь отчеты писать, а я уж сам порядок в городе держать буду. Потому что ты баба и ничего ты не сделаешь, когда коллектор порвет.

Я нашла его слова вполне справедливыми и согласилась.

— Вот и ладненько, — расцвёл Степан Фёдорович. — Мне Лёша сказал, что ты через две недели приступишь. Ну так вот что я скажу. Работа дворником — дело хорошее, но ты находи время и потихоньку вникай в дела. Можешь по вечерам походить поизучать материалы отдела, чтобы потом прийти на работу замначальника и спокойно работать.

Я кивнула:

— Согласна, Степан Фёдорович.

— И я даже дам тебе первый отчёт. Он маленький, — вильнул взглядом Степан Фёдорович. — Ты его потихоньку делай. Там срок через четыре дня. Так ты делай. А я потом гляну, как оно там получается.

Таким образом я и стала вникать в дела ЖЭКа.

Но прежде, я сбегала обратно на свой участок (дело в том, что мусорная машина приезжает ровно в одно и то же время, и нужно было весь мусор успеть выбросить. А мусора в этом дворе накопилось ой как много). А потом мне нужнро было провести такую же манипуляцию с мусором во дворе, где ранее работал Семён.

Со своим мусором я справилась на удивление быстро, а затем заторопилась на участок Семёна.

И надо же такому случиться, что я увидела, как возле мусорника крутится Михалыч.

Я решила понаблюдать, спряталась за деревом и принялась смотреть, что там происходит. Михалыч воровато оглянулся, вытащил из кармана синего спецовочного халата, который он носил прямо поверх тёплой куртки, небольшой пакетик из плотной бумаги. Он разорвал сверху этот пакетик и принялся ходить вокруг муосрки, посыпая из пакетика всё вокруг.

— Дезинфекция? — удивилась я. Тогда почему так тайно?

Но как бы то ни было, я продолжила наблюдать.

Высыпав вещество из пакетика, Михалыч аккуратно сложил пустой пакетик и сунул его в карман.

При этом он не забывал воровато оглядываться по сторонам. Но меня не видел.

Наконец, я не выдержала:

— А что это вы тут делаете, Михалыч? — крикнула я, — на чужом участке.

— А сама? — моментально сориентировался тот.

— Да вот пришла посмотреть, кто Семёну палки в колёса вставляет, — сказала я.

Михалыч побагровел.

— А ты кто такая⁈ — рыкнул он.

— А я вместо Семёна теперь, — ответила я, — и мне совершенно не понятно, что за яд вы рассыпали только что.

— Какой яд? — вскинулся Михалыч.

— Белый порошок! Я видела!

— Это не яд! — лицо Михалыча пошло пятнами.

— Я не думаю, что вы ванильный сахар тут разбрасывали.

— Почему ванильный сахар?

— Белый и не яд, — пожала плечами я.

— Не выдумывай! Не яд это! — с этими словами он фыркнул, круто развернулся и ушел. А я осталась стоять возле мусорки.

Буквально через минуты две, дверь подъезда распахнулась и оттуда вылетела Анжелика с мусорным ведром.

Увидев меня, она остолбенела.

— Тетя Люба! — воскликнула она и бросилась ко мне.

— Здравствуй, Анжелика, — сказала я, — как твои дела?

— Плохо! — всхлипнула Анжелика, и тут же, с непосредственностью ребенка, добавила, — ну почему ты ушла? Почему ты нас бросила⁈

— Анжелика, — вздохнула я, — давай, высыпай ведро, и отойдём вон туда, на лавочку. И там поговорим. Зачем нам возле мусорника беседу вести.

Анжелика спохватилась, кивнула, и уже через пару минут мы сидели на лавочке, и Анжелика взахлёб рассказывала.

А новостей действительно было много.

Во-первых, Пётр Скороход после моего ухода ушел в запой.

Во-вторых, к нему приходила какая-то женщина. Алла. Анжелике она очень не понравилась, вела себя по-хозяйски, Анжелику поучала и вообще.

Кроме того, отец запретил Анжелике носить ту куртку с черепами, и она с ним поругалась. Но это было до запоя.

— А женщина эта… ну, Алла, — спросила я, — она знает, что Пётр в запое?

— Конечно знает! — удивилась Анжелика, — они же вместе пьют.

— И сейчас?

— Ага, — вздохнула девочка, — задолбали уже песни орать. Даже соседка приходила ругаться.

— Какая соседка?

— Племянница той бабушки, Ивановны, что мочу любит пить.

Я удовлетворённо вздохнула. Вот люблю я закон бумеранга. Гадская бабёнка пыталась меня выжить шумом от песен. А оно вон как для неё получилось.

— Тёть Люба! А давай ты вернешься? — попросила Анжелика.

— Не могу, — покачала головой я, — я ушла от твоего отца. Он меня обижал. Да и тебя тоже, с курткой этой. Но меня сильнее. Потому я и ушла. Да и к тому же он не сильно страдает. Раз уже у него новая Алла эта появилась.

— А ещё она подралась с тетей Тамарой.

— В смысле? — вытаращилась я.

— Тётя Тамара с мужем приходили к отцу за дом в деревне разговаривать, — сказала Анжелика, — но они меня выставили из кухни. Я старалась подслушать. Но было плохо слышно. Только когда они ругались.

— И о чём же они ругались?

— Тетя Тамара хотела дом продать. Ну, где дедушка живёт. Она уговорила отца.

— Что-о-о?

— Да, он согласился. И бумагу подписал какую-то. А потом пришла Алла эта. Узнала в чем дело и начала бумагу вырывать у Тамарки. Сказала, что они и сами дом продадут и им есть куда деньги девать.

Я только головой покачала.

— А тётя Тамара на неё драться бросилась. Схватила за волосы эту Аллу и как давай её трясти. Она так орала!

— А почему отец не разнял их?

— Так они вместе с дядей Володей водку пили и не смотрели.

— Так чем всё закончилось?

— Милицию сосед снизу вызвал.

— И что?

— Они не приехали.

— Ужас какой, — выдохнула я.

— Тётя Люба, — взмолилась девочка, — возьми нас с Ричардом к себе? Мы будем слушаться! Я буду всё-всё делать. Хочешь, я еще один договор напишу? Только забери нас оттуда! Ну пожалуйста!

Она заплакала.

А я сидела, гладила её по голове и не знала, что ответить.

Ну куда я их заберу? В дворницкую Семёна? Или в разбитую комнату в общаге?

— Анжелика, — сказала я, — нужно ещё немного потерпеть. — Я как устроюсь, так сразу вас и заберу.

— Ты врешь! — разрыдалась Анжелика, — мама тоже так говорила. А потом уехала в Америку и про нас даже не вспоминает!

Я вздохнула. Она ещё совсем маленькая девочка, ей бы жить и радоваться жизни. Но всю её маленькую жизнь её постоянно предавали. И делали это взрослые. Не понимаю, как она выросла такой… нормальной… как не озлобилась⁈

Мы расстались с Анжеликой. Я пообещала, что завтра опять приду на это же место в это время. Она обещала быть осторожной. А я пообещала подумать, как разрулить ситуацию.

А сама торопливо понеслась в ЖЭК. Времени до конца рабочего дня мало. А мне же заявление нужно написать.

Я буквально влетела в отдел кадров, почти за пять минут до конца рабочего дня.

— Ты⁈ — на меня гневно смотрела давешняя толстуха-блондинка.

Глава 21

— А мы разве на «ты»? — моментально сориентировалась и спросила я.

— А ну, пошли выйдем, поговорим! — зашипела блондинка и потянула меня за рукав на выход.

— Эй, руки! — я больно стукнула её по пальцам. — Пальто рвать не надо. Оно, между, прочим, деньги стоит!

— За эту рванину деньги? — фыркнула блондинка и с брезгливостью посмотрела на моё пальто.

— Кто здесь занимается кадровыми вопросами? Я заявление хочу написать, — проигнорировала несправедливые слова о рванине я.

— Я и занимаюсь. Никакого заявления ты не напишешь, пока мы не поговорим! — нагло заявила блондинка.

— А что, кадровыми вопросами теперь занимается директор ЖЭКа, да? — с подчеркнуто наивным видом спросила я.

Сидящие за соседними столами и алчно прислушивающиеся к скандалу дамочки встрепенулись и начали удивлённо переглядываться:

— Никогда такого не было! — авторитетно влезла в разговор пожилая матрона с «бабеттой» на голове и в очках на длинном носу, и поучительно добавила. — Это разные должности.

— Но позвольте, — изумилась я, — только что ваша сотрудница утверждала обратное!

— Ничего я не утверждала! — вспыхнула блондинка.

— Она не утверждала! — заступилась за неё миловидная шатенка с причёской под Мирей Матье.

— А кто минуту назад сказал, что никакого заявления мне писать не позволит?

— А причём здесь это? — захлопала крашенными ресницами шатенка.

— А разве сейчас специалист по кадрам решает, кому разрешается писать заявление о приеме на работу, а кому нет? В других учреждениях такими вопросами заведует руководитель.

— Но она…

— Что она? Я пришла сюда написать заявление о приёме на работу! Этот вопрос детально обсуждался и согласован лично с Алексеем Петровичем. И я совершенно не понимаю, почему вместо того, чтобы дать мне образец заявления и принять его в дело, меня хватают за рукав и куда-то тащат, угрожая, что на работу меня не возьмут⁈

— Я не угрожаю! — взвизгнула блондинка.

— Да? — я посмотрела на блондинку с таким же выражением лица, как покойная Елизавета Вторая обычно смотрела на своего повара, если он вдруг подавал ей на обед трюфеля не того сорта.

— Я хотела поговорить! — взвизгнула блондинка.

— У меня нормированный рабочий день, — терпеливо, словно умственно отсталому человеку, попыталась донести до её сознания эту истину я, — и я выделила время, чтобы прийти сюда и оформить документы. Недоделанную работу мне придётся завершать в своё личное время. И я совершенно не понимаю, почему я должна тратить время на чьи-то хотелки? Вам надо поговорить? Чудесно! У меня приёмный день для посетителей — каждую среду! Записывайтесь и ждите. Вас пригласят. Сейчас же давайте оформим документы.

— Так рабочий день у меня уже закончился! — с еле сдерживаемым яростным торжеством сообщила мне блондинка, — две минуты назад закончился! А в свое личное время я заявления не принимаю. Записывайтесь на среду!

— Придётся, — спокойно ответила я, не обратив внимания на ответную подколку. — Я ведь пришла вовремя, за десять минут до окончания рабочего дня. И все это видели. Но вместо того, чтобы помочь с заявлением и принять его в работу, вы мне пытались оторвать рукав и на протяжении этих десяти рабочих минут постоянно чем-то угрожали. А раз вы так неэффективно расходуете рабочее время, нам придётся закончить эту работу сейчас.

— Ничего я не обязана! — насмешливо фыркнула блондинка и принялась дёрганными движениями собирать бумаги на столе.

— Понятно. А кто здесь руководитель кадрового отдела? — спросила я тихим лучезарным голосом.

— Я руководитель, — нахмурилась женщина с «бабеттой». Она была старая и опытная и, в отличие от молодой импульсивной коллеги, чувствовала, что просто так это всё не закончится.

— Замечательно, — одними губами улыбнулась я.

Женщина с «бабеттой» вздрогнула.

— Тогда напишите, пожалуйста, что вы отказываетесь принимать от меня заявление. Чтобы я могла пояснить руководству, почему я не оформлена на работу.

— Мы не отказываемся! — нахмурилась женщина с «бабеттой». — Приходите завтра, и мы всё оформим.

— Завтра у меня побелка деревьев. Я не могу, — с сожалением развела руками я. — Кроме того, если вы оформите всё завтрашним днём, сегодняшний день остается без оплаты. А ведь я сегодня проделала огромную работу на своём участке и на участке Семёна.

— Ну это уже ваши проблемы, — с довольным видом расплылась в ехидной улыбке блондинка.

— Понятно, — с сожалением сказала я, — в таком случае — всего доброго.

И вышла из кабинета.

Я ожидала, что блондинка бросится за мной следом, но за дверью раздались гневные возгласы — очевидно начальница ругала её.

Ну что ж. Я всегда была немного фаталисткой.

Так, значит, так.

Считаю, что если Вселенная даёт нам знаки, мол не судьба, то не стоит биться головой в стену. Это даст только обратный эффект.

Нет, в то, что меня рано или поздно оформят на работу, я вполне верила. Алексей Петрович оказался не настолько гнилым человеком, как показалось мне сразу. Время такое, я всё понимаю. И я на сто процентов уверена, что он таки заставит блондинку оформить меня на работу и даже задним числом. И, может, даже завтавит её принести мне извинения. Но вот то, что эта дамочка мне здесь жизни потом не даст — это однозначно. А ведь я человек пожилой, мне хочется спокойно жить и ещё более спокойно работать.

Вообще, я считаю, что с кадровиком воевать категорически нельзя. Вот если с главбухом надо обязательно дружить, то с кадровиком как минимум нужно быть в хороших отношениях. У меня же, по непонятной мне причине, отношения сразу не заладились, и я понимаю, что работать она мне не даст. И если сперва её гнев был вызван глупой ревностью из-за утреннего завтрака с Григорием, то сейчас добавилась уже и прилюдно уязвлённая профессиональная гордость. Вот упрётся теперь и всё. Ну вот я бы на её месте точно упёрлась бы и не сдавалась, пока бы не выжила ненавистную соперницу (или кем там она меня считает).

Поэтому что мне остаётся делать в данной ситуации? Я вышла из здания ЖЭКа в дворик, села на лавочку и крепко задумалась. Итак, сейчас у меня есть два варианта. Первый вариант — идти до конца, отвоевать свои позиции, натравить на блондинку Алексея Петровича и Григория, оформиться-таки на работу, пусть и с боем, и всякий раз выбивать свои позиции в кровопролитной борьбе. Жить в общежитии, отработать две недели дворником, а потом спокойно перейти на место заместителя начальника отдела эксплуатации ВКХ.

Второй вариант — бросить всё и не заморачиваться. Воевать дворнику с могущественной кадровичкой (а я думаю, ни у кого сомнений даже нет, что при желании кадровик может как отравить существование на работе, так и сделать его ой каким комфортным), так вот, воевать дворнику против кадровика — это не просто заведомо проигрышная позиция, но и абсолютно полная глупость. Чего я добьюсь? Потрачу кучу нервов, получу минус в репутацию и плохое отношение коллег на работе (скандалистов нигде не любят, а особенно новичков-скандалистов). А в результате?

А в результате напрашивается единственный вывод — послать всё это дело подальше и не воевать, как Дон Кихот против ветряных мельниц. Я хочу жить спокойно! И никому ничего не доказывать!

Решение пришло моментально. Я подхватилась с лавочки и быстрым шагом устремилась вперёд. Сначала я зайду к себе в общагу. Время уже позднее, неторопливо поужинаю и переночую, благо Григорий замки там сделал, так что маргиналы меня не потревожат. А рано утречком я спокойным образом сяду на пригородный автобус и поеду в село, к Любашиному отцу. Вот уж кто мне от души обрадуется. Жить там есть где, старичок тихий, не надоедливый, а ещё там, в конце огорода, есть небольшая банька, прямо над прудом, где Ричард в прошлый раз поймал щуку. Буду садить с дедом Василием огород, варить обеды и убираться в доме. До осени поживу, помогу выкопать картошку, а дальше видно будет.

Денег, которые остались мне от Любаши, ещё немного есть. Потребности в деревне небольшие — пару одёжек, да кусок хлеба, всё остальное — своё, всё с огорода и с хозяйства. За коммуналку платить не надо. Там даже телевизор есть, так что «Богатые тоже плачут» по вечерам смогу смотреть, как и все порядочные люди этого времени.

Вот и прекрасно. Поживу в селе, на свежем воздухе, попью парного молочка, буду ходить в лес по ягоды-грибы. Чем не санаторий?

От осознания столь простого и удачного решения моё настроение скакнуло на несколько градусов вверх, сметая маслянисто-металлическое послевкусие от скандала с блондинкой.

Но, как и всякая новая стратегия, это решение поставило передо мной целый ряд новых вопросов.

Ну, во-первых, нужно решить, куда я дену сумку, с которой я попала сюда? Там куча барахла, которое тут мне здорово может пригодиться. Кстати, я тогда, после расхламления, привела его в порядок, но особо не рассматривала. Свой хлам ещё более-менее помню, а вот что от девчонок — не знаю. Поэтому нужно провести «инвентаризацию» и посмотреть, что конкретно я с собой притащила. Это потом пригодится. Но главное — нужно решить, где хранить эту сумку, пока я буду жить в селе? Тащить с собой огромный баул туда, я не хочу. Не только из-за того, что тяжело тащить, а больше потому, что я не уверена, как там жизнь сложится. И вполне может быть, что я, к примеру, уйду в лес по грибы на весь день, а внезапно приедет та же Тамарка, и начнёт копаться в моих вещах. Маловероятно, но и такую возможность я не отбрасываю.

Далее, нужно сообщить Алексею Петровичу, что оформиться на работу у меня не получилось. Выселиться и сдать комнату. Ну это дело трёх минут. Из моих вещей там — старая Любашина кофта и эмалированное ведро Семёна. Так что разберусь быстро. Но тут может быть накладка — тот же Алексей Петрович может неоднозначно отреагировать на всё это, и мне придётся освободить комнату раньше. Но ничего — переночую ещё раз в дворницкой Семёна.

А ещё нужно сходить в ЗАГС и написать заявление на развод! Чуть не забыла.

По всему выходило, что завтра выехать на село я никак не успеваю. А вот послезавтра — вполне. Кроме того, нужно обязательно пробежаться по магазинам — купить продуктов на первое время и гостинцев деду Василию. В прошлый раз у него даже хлеба не было. Да и носки у старика драные, так что надо впрок прикупить. И калоши нужны. Это уже мне. Там были какие-то, но они такие старые и расхлябанные, что ходить в них вообще неудобно.

В общем, чтобы не запутаться, надо сегодня же вечером составить список, что купить на село.

Приободрённая, я забежала по дороге в продуктовый магазин. Мне повезло, и вместо «косички» я купила две ватрушки с творогом. Одну съем вечером, вторую — утром. На завтрак. Но что-то нужно думать, потому что если в село я попаду послезавтра во второй половине дня где-то, то четыре дня (вместо с вчерашним) без горечей пищи для желудка чревато. Я не имею в виду утреннюю овсянку на воде. Каждый день человек, который хоть немного думает о своём здоровье, должен съесть первое блюдо. Не важно какое, но это должно быть жидкое горячее блюдо. А у меня второй день всухомятку пошел и предстоит ещё столько же.

Я уже две недели нахожусь здесь, в этом мире, и ещё не видела в городе ни одной столовой или нормального кафе с домашней едой. Есть пивнушки, есть рестораны. Но простой семейной столовой нету. Я помню, что в советское время эти столовые были на каждом углу. А где они сейчас? Позакрывались? Вполне может быть.

Я положила ватрушки в сумочку и отправилась в общежитие. Что-то я устала сегодня. Лягу пораньше спать.

По дороге я забежала на почту. Абонентский ящик, к счастью, оказался пуст (никогда так не радовалась отсутствию новостей!).

— Извините, — обратилась я к утомлённой рыхлой работнице, — можно мне закрыть абонентский ящик?

— Почему? — удивилась та. — Вас что-то не устраивает?

— Нет, нет! Я просто переезжаю на другое место жительства, в деревню, — объяснила я, — мне он больше здесь не нужен.

— Хорошо, — равнодушно кивнула женщина и протянула мне бланк, — Заполняйте. И дайте мне паспорт. Я выпишу данные.

— Да, сейчас, минуточку, — ответила я и полезла в сумку. И обомлела. Паспорта там не было!

У меня сердце рухнуло вниз. Где мой паспорт⁈ Был же!

Растерянная, я принялась судорожно рыться в сумке — может за подкладку завалился, или в блокнот я его сунула?

— Что случилось? — спросила работница почты, сдерживая зевок и поглядывая на часы.

— Паспорт дома забыла, — вздохнула я и вдруг поняла, что да, я ведь действительно забыла паспорт дома, на улице Комсомольской. Когда торопливо скидывала вещи, чтобы уйти от Скорохода.

Меня аж в жар бросило. Фух! Также можно и сердечный приступ получить (кстати, завтра обязательно нужно сходить в аптеку и прикупить основных лекарств!).

— Приходите завтра, — пожала плечами работница, — с паспортом только.

— Да, хорошо, конечно, — пробормотала я и вышла с почты.

И остановилась.

Мне нужен мой паспорт!

Что делать? Дождаться Анжелику, когда она пойдёт мусор выносить и попросить её принести? Но тогда придётся объяснять, что я уезжаю в село. Она начнёт опять плакать. Придётся выкручиваться, уговаривать, а я не люблю этого. Так-то я не против в село детей забрать. Привязалась к ним, хоть и чужие. Но Анжелике в село сейчас никак нельзя — ей нужно закончить девятый класс и поступать в училище. А вот на лето пусть приезжает.

В общем, у меня был единственный выход — идти на Комсомольскую и самой забирать свой паспорт. Заодно посмотрю, что ещё Любашино там осталось. К примеру, хоть один комплект постельного белья заберу. А то что-то в магазинах я не наблюдаю ничего.

Возвращаться обратно жутко не хотелось.

Я бы точно не пошла, если бы это было, что угодно. Но паспорт! Без паспорта никуда. Звучит банально, но в ЗАГСе даже заявление на развод у меня не примут.

Я вздохнула и поплелась на Комсомольскую. За паспортом.

Знакомый подъезд встретил меня тишиной, я поднялась на второй этаж по лестнице и подошла к двери. Ключа у меня не было. Я оставила в прошлый раз его на столе, так как психанула и возвращаться обратно не собиралась.

Пришлось жать на звонок.

Очень надеюсь, что откроет мне кто-то из детей, а Скорохода не будет дома. И я спокойно заберу свой паспорт и некоторые свои вещи (чашку, кстати, нужно тоже прихватить, а то вечером опять чай буду пить из старой кружки какой-то).

Но я ошиблась. Дверь мне открыла усиленно молодящаяся женщина, примерно лет сорока на вид, если бы не толстый слой тонального крема, через которой я видела сеточку морщин. Так что там может быть и все сорок пять, и даже пятьдесят. Волосы у неё были начёсаны так сильно, что напоминали нечто среднее между рыцарским шлемом и причёской Дональда Трампа, когда дует ветер. Глаза женщины были подведены ярко-бирюзовыми стрелками, от которых щедро, аж до бровей накрашены зелёными перламутровыми тенями, зато тушь на ресницах была синей. Суммарно лицо напоминало усредненный вариант между хвостом и жопой павлина. Во всяком случае, так мне показалось.

— Чё надо? — нелюбезно буркнула она, обдав меня перегаром.

— Вещи заберу, — сказала я и попыталась войти внутрь квартиры.

— Ты кто? — процедила женщина, но судя по вытянувшемуся лицу, она уже прекрасно догадалась, кто я такая.

— А ты кто? И что делаешь в моей квартире? — нахмурилась я и припечатала. — Отойди! Пройти мешаешь!

Но наглая бабёнка даже не пошевелилась. Наоборот, она повернула голову и крикнула вглубь квартиры, мерзко хихикая:

— Петюнечка! Посмотри! Твоя бывшая приползла!

Глава 22

Ну ничего себе как тут у них всё романтично! — мелькнула мысль, но тут же на смену ей пришло раздражение. Это же получается, что у Скорохода тут уже давно была эта дамочка. Иначе, когда бы он всего за двое суток превратился в Петюнечку?

Мда, Любаша, рогатая ты, как лось.

Но как же, чёрт возьми, бесит, что «Петюнечка» качал права в поисках любовника Любаши, а сам вполне себе спокойно развлекался с этой бабёнкой.

Я вообще ума не приложу, как Любашу угораздило за такого замуж выйти? Ну даже ладно, пусть замуж вышла. Ошиблась. Не разглядела. Бывает. Но сколько лет в браке находиться и терпеть вот всё это?

Нет. Не понимаю.

— Кто? — раздался из кухни пьяненький голос почти уже бывшего супруга Любаши.

— Бывшая твоя! — опять мерзко хихикнула бабёнка и попыталась закрыть дверь перед моим носом.

Но комплекция внушительнее была у меня. Кроме того, события последних дней настолько меня задолбали, что нервы мои были ни к чёрту.

В общем, пнула я её. Не сдержалась. Вроде и пнула не сильно так, но её унесло в коридор. Пьяненькая же.

— Да ты! А-а-а-а-а-а! — заверещала бабёнка, — Петя-а-а-а! Убивают!

— Что? — в коридор выскочил (ну как выскочил — скорее торопливо выбрел) Скороход.

— Здравствуй, Скороход, — мрачно сказала я. — Развлекаешься?

Я кивнула на распластавшуюся на полу бабёнку, которая всё никак не могла встать.

— Ты ушла! — гордо вздёрнул подбородок Любашин почти уже бывший супруг.

— Но я смотрю, ты грустил обо мне недолго, — укоризненно покачала головой я и, не удержавшись, печально добавила, — а что, Петя, никого получше найти не мог?

— Алла — хорошая женщина! — язык у Скорохода заплетался.

— Как раз для тебя, — вздохнула я и добавила, — я собственно вот почему пришла, Пётр. Паспорт я свой здесь забыла. Пойду завтра заявление на развод с ЗАГС подавать. Так что паспорт нужен.

— А если я возражаю! — выдал перл Скороход категорическим голосом с истерическими нотками.

— Алла, ты слышишь? — я обратила на непростую ситуацию внимание Аллы, у которой взор чересчур затуманился, — он не хочет разводиться со мной.

— И правильно! — пьяно икнула Алла, — нечего потакать таким…

Я поразилась логике этой женщины. Ну это ж надо быть такой дурой. Но, как бы то ни было, ситуацию нужно было срочно поправлять. И для этого мне срочно нужны были соратники по борьбе.

— Алла, — мягко и вкрадчиво, словно лапки котика, проговорила я, — а как же он на тебе женится, если развода не будет? Или вы не планируете свадьбу?

Волшебное для каждой женщины слово произвело на Аллу прямо-таки мистическое действие — она начала стремительно трезветь прямо на глазах.

— Фата, белое платье, — неумолимо продолжала искушать я.

— Петя, нам надо поговорить, — торопливо проворковала Алла и потащила Скорохода на кухню.

И да, она мне украдкой подмигнула.

С ума сойти!

Пока Алла пыталась выковать своё женское счастье на осколках моего (точнее Любашиного), я торопливо заскочила в бывшую нашу комнату. И поморщилась. Постель не застелена, смята, вся в каких-то пятнах, тарелки с подсыхающей едой даже на полу стоят. В углу одиноко пылилась пустая бутылка из-под портвейна.

Я бросилась к тумбочке. И точно, в верхнем ящике нашла свой паспорт. А заодно, уже сверху на тумбочке, я обнаружила набитый деньгами кошелёк Скорохода. Чутко прислушиваясь к звукам из кухни, я торопливо раскрыла его и ахнула — это же какая куча деньжищ у него!

Недолго думая, я вытащила пару купюр и сунула в карман. Ну а что, Ленин говорил делиться. А если серьёзно, то я все эти дни содержала его детей за свои деньги. И не вижу ничего страшного, если возьму несколько купюр и потом, когда Анжелика с Ричардом приедут ко мне в деревню на каникулы, я им куплю вкусняшек. А то он со своей Аллочкой всё равно ведь пропьют их.

Успокоив таким вот образом свою совесть, я вытащила из внушительной стопки в шкафу два комплекта постельного белья, накрахмаленного ещё Любашей (на смену), взяла два полотенца и тоненькое трикотажное покрывало, самое простое (не люблю, когда постель днём раскрыта).

Так, вроде собралась. Было бы ещё хорошо какую-нибудь кастрюльку прихватить, или хотя бы нормальную чашку. Но на кухню идти чревато.

Ладно, обойдусь.

Я вышла в коридор, и тут вспомнила, что у меня нету ни мыла, ни шампуни. Пробники из моего времени я вот-вот добью, а что потом? Я зашла в ванную. Любаша была любительницей всяких мыльно-рыльных средств, так что, даже при тотальном дефиците в стране, от бутылочек и баночек в отдельно взятой ванной аж глаза разбегались. Вот уж точно все эти женские шампуни Алле я оставлять не хочу. Поэтому в сумку отправились три бутылки шампуня и упаковка какого-то цветочного мыла. Заодно взяла пачку стирального порошка и брусок хозяйственного мыла.

Ну вроде всё. Можно и уходить.

Но ощущение было, словно что-то не так, не то… словно недосказанность какая-то. Как червячок. Что не так? Я прислушалась к себе. Может, это я хочу высказать Скороходу за его поведение? Я задумалась. Да нет, не хочу. Это же он не меня, а Любашу обижал. Но она почему-то терпела. Может, нравилось ей такое отношение. Кроме того, она себя тоже не с ангельской стороны показала, с этим зэком.

Тогда что? Поругаться с этой Аллой? Тоже нет. У меня к ней вообще никакого негатива нет. Женщина строит своё личное счастье. Любаша мужа не удержала, значит можно (и даже нужно) подбирать, а то уведут же.

Но вот внутри словно заноза какая-то, всё крутит, давит.

Может, из-за детей? Их дома сейчас нету — вечером они оба ходят на новомодную секцию по ушу. За их судьбу волноваться нечего — оба родителя живы — здоровы. Они не голодают, одеты, обуты.

Тогда что? Что⁈

На всякий случай решила вернуться в комнату. Может, вернусь и на месте вспомню, что я забыла.

Вернулась.

Медленно-медленно оглядела комнату. Взгляд зацепился за кошелёк Скорохода.

И тут я поняла, в чём дело. Торопливо вытащила из кармана измятые купюры и сунула их обратно в кошелёк.

И сразу меня отпустило.

Мда, рэкетира из меня не выйдет. Совесть замучает.

С огромным облегчением я вышла из комнаты, прошла по коридору, из кухни доносилось хихиканье. Я тихо вышла из квартиры и захлопнула за собой дверь.

Надеюсь, уж теперь навсегда.

В общежитие добралась без приключений. Сходила на кухню и поставила чайник. Сегодня у меня будет экспресс-ужин: ватрушка и пустой чай без сахара.

Жаль, чашку не прихватила из квартиры. У меня здесь была кружка, которую я тоже временно экспроприировала из дворницкой Семёна. И, судя по всему, у этой кружки было явно боевое прошлое. Но выбирать нынче не приходится.

Когда я уже тащила горячий чайник в комнату, в коридоре чуть не столкнулась с Григорием, который явно поджидал меня.

— Здравствуй, Любаня, — сказал он.

— Здравствуй, — ответила я, — как дела, Григорий? Ты меня ждёшь?

— Тебя, тебя, — Григорий ловко подхватил у меня чайник, совершенно не морщась от того, что он горячий (я-то несла, ухватив через рукав кофты. А он так, голой рукой схватил и хоть бы хны).

— Будешь чай пить? — сказала я (из вежливости, втайне надеясь, что не будет), — у меня ватрушка есть.

— Я бы поужинал, — ответил Григорий. — Потому и ждал тебя.

Я усилием воли сдержала себя, чтобы не вздохнуть. Ужинать он хочет. Я тоже хочу. Вот только что ужинать? Хотя у меня же есть две ватрушки. Могу поделиться.

— У меня есть две ватрушки, — сказала я.

— А у меня есть плов. Только приготовил. — Похвастался Григорий, — так что пошли давай.

— Куда?

— Ко мне.

— Я не пойду, — покачала головой я.

— Почему это?

— Я уже один раз сходила к тебе, на завтрак, — нахмурилась я.

— А, ты о Таиске? — понятливо хмыкнул Григорий, — да не обращай внимания. Заполошная девка, да и всё.

— Эта заполошная девка сегодня отказалась принимать у меня документы на работу. Устроила такой скандал.

— Да ты что? — вытаращился Григорий, — вот дура, простогосподи! Но хорошо, что ты сказала. Я ей задам!

— Нет, Григорий, не надо, — покачала головой я, — это ничего не даст. Она тогда будет гадить исподтишка. Толку всё равно уже не будет.

— А как же тогда…?

— Никак, — пожала плечами я, — я не буду устраиваться на работу в ЖЭК.

— А как…?

— Уеду в деревню, к отцу. Он старенький. Ему помогать нужно.

— Но деревня…

— Жизнь есть и в деревне. И даже вполне себе распрекрасная.

— Ты хочешь провести остаток жизни, копаясь в огороде⁈

— Наверное, скорее да, чем нет, — кивнула я, — уж лучше я буду копаться в огороде, но спокойно, чем ждать каждую минуту «нож в спину», сидя в тёплом кабинете.

— Жаль, — вздохнул Григорий.

Видно было как он расстроен.

Так что, когда он ушел, я сидела на кровати с продавленной сеткой и ела ватрушку, запивая пахнувшим сеном чаем и стараясь не думать о том, какой вкусный плов, наверное, ест сейчас Григорий.

И тут раздался стук в дверь.

Я чуть чаем не поперхнулась от неожиданности. Кто это может быть? Григорий? Но вроде с ним мы всё обсудили.

Стук повторился.

И явно это не мужик стучал.

Ладно.

Я поставила кружку с недопитым чаем на пол и пошла открывать.

Когда я увидела, кто пришел — у меня от изумления чуть дар речи не пропал. Но тем не менее я быстро взяла себя в руки:

— Что надо? — нелюбезно буркнула я.

— Любовь Васильевна, я извиниться пришла, — на пороге топталась с ноги на ногу блондинка из отдела кадров, Таисия.

— Извинилась? Всего доброго! — сказала я и хотела захлопнуть дверь.

Да, вот такая я толерантная. Решила не нагнетать.

— Любовь Васильевна! Но я же мириться пришла! — возмущённо воскликнула Таисия.

— Ну молодец, что пришла, — пожала плечами я, — а теперь — давай, до свидания!

— Не обижайтесь на меня!

— Я не обижаюсь! — вздохнула я, — я просто хочу, чтоб вы ушли наконец. Мечтаю просто об этом. Жажду.

— Любовь Васильевна! — чуть не плача, сказала Таисия, — вернитесь пожалуйста, на работу. Я оформлю вас всё сама. Вы потом только зайдите, распишитесь и всё.

— Спасибо, но нет.

— Любовь Васильевна!

— У меня теперь другие планы, — сообщила я, — и ЖЭКа там нету. Так что не беспокойтесь, Таисия. Григорию можете сказать, что всячески пытались уговорить меня, но я упёрлась. Ну или что там вы придумаете. А я завтра уеду и больше, надеюсь, мы с вами не встретимся.

Таисия помялась на пороге еще немного и, видя, что я на контакт не иду — ушла.

Я заперла дверь и вернулась к своему огрызку ватрушки и чаю.

Взяла кружку с пола и отхлебнула. Скривилась. Чай остыл и стал ещё хуже.

Следующий день я потратила на променады по магазинам. А точнее сказать — на забеги. Поражало то, что при небольшом и довольно скудном ассортименте, здесь выстраивались огромные терпеливые очереди.

В одной из таких очередей, когда я решила прикупить копченную скумбрию (возьму ещё пива и, я уверена, дед Василий будет счастлив). Так вот. В этой очереди я нос-к-носу столкнулась… с Тамаркой. Сестрой Любаши.

— Ты! — воскликнула она.

Её лицо пошло багровыми пятнами, уши заалели.

Видно было, что к родной сестре она не испытывает никаких родственных чувств.

— Я, — просто сказала я, не желая нагнетать.

— Ну что, твой муженек тебе всыпал? — он алчного любопытства её глаза аж заблестели.

— Всыпал, — кивнула я.

— И? И что?

— Да ничего, — равнодушно пожала я плечами, — я ушла из дома. Сегодня подаю на развод.

— Вот видишь! Всё зло будет наказано!

— Я тоже так надеюсь, — согласилась я. — И особенно надеюсь, что это касается всех. И тебя тоже.

— А меня за что?

— За всё, — мне этот разговор начал надоедать, но тем не менее, я сказала — и это, Тамара, бросай пить. И бросай своего этого мужа. Он тебя до добра не доведёт. Ты разве не видишь, он же тебя специально спаивает. Не знаю, с какой целью. Даже если ты, чисто теоретически, отберешь у деда Василия его дом и выгонишь его на улицу, а дом продашь — то не такая уж ты завидная невеста, чтобы просто так терпеть твои пьянки и рыхлое тело. Тем более такой холёный мужик, как Владимир. Вот зачем ты ему? Ты на себя в зеркало когда последний раз смотрела? А в парикмахерской когда ты была? Думаю, год назад. А почему? Потому что ты пьешь всё время. И как только Владимир получит от тебя то, ради чего он всё это терпит, так сразу даст тебе под зад ногой и свалит в туман.

— Ты завидуешь, — зло хохотнула Тамара, — у самой семья развалились, так ты теперь мне завидуешь!

— Да нечему тут завидовать, — не согласилась я, — лучше совсем без семьи, чем вот так.

— А твой муженёк себе новую подругу завёл! — наябедничала Тамара, — зовут Алла. Красивая. Намного моложе тебя.

— Ну пусть будет счастлив, — равнодушно пожала плечами я, — так что не надейся, я плакать не буду. Наоборот, очень благодарна вам с Владимиром, что вы вызвали Скорохода и я сейчас покончу с этим театром.

— Он подписал доверенность на дом! — решила протроллить меня Тамара.

— Да пусть он хоть на Пентагон доверенность пишет! Или на Ватикан! — засмеялась я. — А к нашему дому он не имеет никакого отношения.

— Он твой муж и глава семьи и он будет решать…

— А доля в доме оформлена на меня. И не зависит от мужа и прочих желающих.

— Люба! Мне очень нужен этот дом! Мне нужны деньги!

— Мы уже обсуждали это.

— А ты не боишься, что будешь идти по улице и тебе на голову кирпич упадёт? — злобно вскинулась Тамара.

— При желании можно удавиться шнурком, или захлебнуться ложкой воды. Но спасибо, что напомнила. Я сейчас же напишу завещание.

— Решила, что мы управу и на твоих наследников не найдём?

— На этих — нет. Я решила отдать свою часть дома в секту иеговистов.

Ответом мне стали ошарашенные глаза Тамары.

Ну а что, авось отстанут от меня.

Я шла по улице и думала, как же бесят вот такие вот токсичные родственники. Которые привыкли, чтобы им всегда во всём помогали. Они не терпят отказа, они не учитывают интересы никого в семье. Всё должно быть удобно только для них. И земля крутится тоже для них. Переубедить их невозможно. Достучаться — нереально. Давить на совесть — фантастика. У них нет совести, чем они сильно гордятся.

Ну вот что должно быть в голове, чтобы не пожалеть старика? И вопрос здесь даже не столько в том, что они выгонят его из дома. В конце концов я бы забрала к себе. А была бы Любаша — она бы тоже так сделала.

Но здесь ещё есть другое. Эти старики. Они привязаны к воспоминаниям, живут прошлым. И если их изъять из привычной среды, где каждая вещь хранит видения прошлого, они долго потом не живут. Они почти сразу же умирают.

Иногда, когда я смотрю, как старики лелеют свои богатства, любовно вытряхивая пыль с какой-нибудь обшитой атласными лентами шкатулки со старыми открытками и фотографиями, порой мне кажется, что именно эти старинные вещи своей энергетикой удерживают стариков в этом мире. И рвать эти нити никак нельзя.

Ну почему люди не хотят понять этого?

И это касается не только алчной дуры Тамарки с её непонятным мутным мужем. Но вот та же Раиса — племянница уринолюбивой бабки Ивановны. Она ведь тоже начала по кусочкам уничтожать свою эту тётю. И ведь почти уничтожила. Она бы вернулась с больницы, не нашла бы свои эти статуэточки и блюдечка и умерла бы от огорчения. Очень быстро (хотя, может, на это и был сделан расчет)?

Так, размышляя, я направилась к дворницкой сторожке Семёна. Сейчас нужно было решить вопрос с моей клетчатой сумкой. И я даже понимаю, где я её спрячу. Так, чтобы она и людям на глаза не попалась, и была защищена от влаги и сырости.

А ещё нужно…

Додумать мысль мне не дал окрик.

— Тётя Люба! Тётя Люба! — бежала ко мне и, размазывая слёзы, кричала Анжелика.

— Что такое?

— Там Ричард!… он… он попал в больницу!

Глава 23

У меня аж в глазах полыхнуло. Кажется, я поняла значения строчки «и мальчики кровавые в глазах».

— Что? Что случилось? — вцепилась я в плечи Анжелики, даже не замечая, что трясу её.

— Р-ричард…– разрыдалась она.

Пару минут я не могла у неё допроситься, что случилось, она лишь рыдала. Наконец, Анжелика справилась с собой и пролепетала:

— Ричард упал и сломал ногу.

— Он жив?

— Ж-жив…

— Ну слава богу! — меня аж отпускать начало, но я взяла себя в руки и строго велела, — рассказывай теперь подробно!

— Да они на перилах с лестницы съезжали, и он как-то случайно упал и вот… — Анжелика опять приготовилась зареветь. — Там кость наружу… ы-ы-ы-ы…

— Да погоди ты хлюпать носом! — нахмурилась я, — его в больницу давно отвезли?

Анжелика кивнула, всхлипнув.

— Отец знает?

— Он это… — она опять разрыдалась.

— Что «это»? — я уже начала терять терпение. — А с ним что не так?

— Он с этой курицей…

— С какой курицей?

— С Аллой этой своей, — скривилась Анжелика, — с утра уже пьяные. Что ему говорить?

— Понятно, — вздохнула я.

Мои планы рушились прямо на глазах.

— Ладно, идём в больницу.

Анжелика посветлела лицом и ухватила меня за руку.

Пока шли, я обратила внимание, что одета она как-то странновато: какой-то жутковатый на вид растянутый свитер прямо на голое тело, без рубашки под низ, юбка в пятнах.

— Анжелика, — чуть задыхаясь от быстрой ходьбы спросила я, — а ты что, в таком виде ходишь в школу?

— Да.

— А учителя ничего не говорят?

— Ругаются…

— Но ты считаешь, что именно так красиво, да?

— Нет.

— Тогда что? Подростковый бунт? Неформальная тусовка?

— Да нет же!

— Мне из тебя каждое слово вытягивать? Объясни!

— Мне надеть нечего, — выдохнула Анжелика и покраснела.

— В каком смысле нечего? — я так удивилась, что аж остановилась посреди тротуара и на меня начали натыкаться прохожие, но я не замечала, глядя на девочку, — У тебя полный шкаф барахла. Я сама видела.

— Всё грязное, — уши Анжелики предательски заалели.

— А постирать нельзя?

— Машинка стиральная давно сломалась, а руками у меня отстирывать не получается. Я пробовала. Оно каким-то серым становится.

— Ясно, — вздохнула я и, не удержавшись, спросила, — вы хоть постельное бельё меняете?

Судя по тому, как засопела Анжелика, порадовать меня ей было нечем.

Ладно, разборка откладывается на следующий раз — мы как раз дошли до больницы.

Я потянула на себя тяжелую дверь и тут же посторонилась, пропуская тщедушного мужичка на костылях и суетливо топавшую за ним старушку с двумя сумками.

Мы с Анжеликой зашли в приемный покой. Пахнуло смесью знакомых тревожных запахов, присущих только больницам: хлоркой, каким-то ещё антисептиком, сладким чаем, витаминками «Ревит» и чуть подгорелой пшённой кашей.

— Извините, — обратилась я к дежурной, — тут мальчика сегодня привезли с переломом — Ричард Петрович Скороход, 1980 года рождения.

— Сейчас гляну, — дежурная равнодушно перелистнула страницу, — да, поступил. Травматологическое отделение.

— Спасибо, — поблагодарила я и мы с Анжеликой торопливо устремились наверх по лестнице, не дожидаясь лифта, который уже оккупировала ворчливо-тревожная толпа старушек.

— Здравствуйте! — с шумом дыша, обратилась я к дежурной медсестре, — Ричард Петрович Скороход в какой палате?

— Скороход? — женщина заглянула в тетрадку, а потом строго ответила, — а вы ему кто?

— Приемная мать, — сказала я и торопливо добавила, — могу паспорт показать.

— Не надо паспорт, — покачала головой медсестра, — живой ваш Ричард. У него множественный открытый перелом. Сейчас ему сложили ногу, и он спит. Приходите завтра. Лучше после одиннадцати.

— Хорошо, — кивнула я.

— И вот список того, что надо докупить, — протянула мне длиннющую бумажку медсестра. — Да, приходите, мы подготовим на завтра счет на оплату лечения.

— А что, лечение уже платное? — вырвалось у меня, но было поздно.

— Женщина! — поджала губы медсестра, — мы не получаем вообще никаких лекарств и оборудования! И так на вашего мальчика из запасов потратили.

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказала я, не желая бесить медсестру, — я всё принесу.

Мы вышли с Анжеликой из здания больницы, и я задумалась: срочно нужны деньги!

Чёрт, как же всё не вовремя! Я уже всё спланировала и практически полюбила новый вариант жизни — жить на селе. А из-за глупой случайности всё полетело к чёрту. Ибо что-то я сильно сомневаюсь, что Скороход бросит бухать и станет бегать к Ричарду в больницу с бульончиками и свежевыжатыми соками.

Я развернула листок. Список впечатлял и одновременно удручал. Там было всё — начиная от одноразовых шприцов, ваты, спирта, и заканчивая какими-то мудрёными лекарствами и капельницами.

Эх, я представляю, во сколько мне всё это обойдётся. И плюс на лечение. И плюс на взятки медперсоналу. А у меня есть немного денег от Любаши, да и то на весь этот список их не хватит.

И, главное, а что делать потом? Даже если я сейчас ограблю банк или лично Мавроди (хотя что-то пока об МММ не слышно), и оплачу это всё, то возникает вторая проблема — когда Ричарда выпишут из больницы, ему же уход нужен. А я сомневаюсь, что бывший Любаши и его новая сожительница бросят бухать и займутся реабилитацией мальчика.

И вот что делать?

Забрать к себе? А куда? Я из общаги, считай, практически ушла. Да и жить ему там будет некомфортно, начиная от того, что в туалет на одной ноге в конец коридора попробуй ещё доковыляй, или, тем более, в душ. А ещё там шумно, нет телевизора и из окон дует.

И вот куда его? Домой? Но там Алла плотно оккупировала квартиру, и вряд ли она допустит на уже почти своей территории ещё одну женщину. Тем более бывшую.

Бывшую!

Я резко остановилась и хлопнула себя по голове ладонью. Совсем забыла! Развод! Мне же нужно идти в ЗАГС и подавать заявление. Но я замотаюсь и не найду деньги на лекарства для Ричарда.

И вот что делать? Что⁈

— Тёть Люба? — встревоженно спросила Анжелика, видя мои метания.

— Я не знаю, что делать, — честно сказала я и тяжко вздохнула. — Я должна была завтра уже уехать в деревню к деду Васе. Вон даже скумбрию купила ему. С работы уволилась, жильё в общежитии должна отдать, без работы я не имею права там проживать. А из-за Ричарда я даже не знаю, что делать… и денег на лекарства столько у меня нету.

— Как это что делать? — сказала Анжелика, — деньги пусть даст отец.

— Думаешь даст? — засомневалась я.

— Он же его отец! — убежденно сказала Анжелика.

Я оптимизма девочки не разделяла:

— Алла этого не допустит.

— Вместе будем просить, — тихо, но уверенно сказала Анжелика.

— А потом? Где ему жить? Ему же уход специальный нужен.

— У нас и будет жить! Убеждённо сказала Анжелика.

— Алла меня не допустит, — покачала головой я.

— А мы её выгоним, — решительно промолвила Анжелика.

— Эх, девочка, ты не понимаешь, — невесело усмехнулась я, — скорее ваш отец выгонит вас с Ричардом, чем свою содержанку.

— Мы можем все уехать в деревню, — задумалась Анжелика.

— Можем, — кивнула я, — но тебе нужно хорошо закончить девятый класс и поступать в училище. Да и у Ричарда уроки никто не отменял.

— Мы пойдём к тебе в общагу тогда, — предложила Анжелика.

— Я же говорю, мне нужно отдать комнату, потому что с работы я ушла. А это ведомственное жильё.

— Значит, надо выгонять Аллу, — сказала Анжелика, — и мириться тебе с отцом. И будем жить все вместе.

— Нет, с твоим отцом у нас всё закончилось, — не согласилась я, — осталось оформить это официальным путём и всё.

— А мы? — подняла на меня испуганные глаза Анжелика. — Как же мы?

— Вы останетесь с отцом.

— Но я не хочу с отцом! И Ричард тоже! Почему ты не хочешь, чтобы мы были вместе⁈

— Анжелика, здесь выбираю не я. Пойми это. Пётр — ваш биологический отец. И у вас есть родна мать. Никакой суд не отдаст вас мне, чужому по сути человеку. Тем более я безработная.

— Но мы хотим с тобой!

— Это для суда не доказательство. Мало ли что, кто хочет. Закон есть закон.

— Нужно, чтобы отец от нас отказался. Ну, как мама сделала.

— Мама? — округлила глаза я, — откуда ты знаешь.

— Помню, как они ссорились. — чуть покраснела Анжелика, — я подслушала.

— Нехорошо подслушивать, — машинально ответила я и добавила, — ладно, в любом случае, сейчас в первую очередь нужны деньги. Так что идём к твоему отцу. Придётся просить.

Идти не хотелось ужасно. Но как подумаю, какую боль и страх пережил ребёнок, все сомнения отпадают. Это я бы для себя не попросила.

Дома никого не оказалось.

— А где все? — спросила я, морщась от вони застарелого перегара.

— Не знаю, — пожала плечами Анжелика, — может, в магазин за водкой пошли? Они просто больше никуда не ходят

— Понятно, — скривилась я и открыла форточку на кухне.

Нужно ли говорить, что кухня представляла Куликово поле после битвы? Везде разбросаны пустые бутылки из-под водки и портвейна. Хотя из-под пива тоже были. Объедки печально засыхали на тарелках и дополняли натюрморт с немытыми стаканами и чашками, и застарелыми бычками в хрустальной салатнице вместо пепельницы. И всё это по-вангоговски пёстрое великолепие источало отвратительные запахи.

— Ужас. Как вы тут живёте? Ты почему не убираешься, Анжелика?

— Я убиралась вначале. А потом надоело. Я им не служанка!

— Ладно, это всё лирика, — сказала я, — давай-ка, Анжелика, ставь воду на газ, надо посуду помыть и поубираться тут. И сходи в ванную, отбери одежду свою и Ричарда. Я постираю, пока этих нету.

Пока вода закипала, я заглянула в холодильник. Так и есть. В холодильнике, как говориться, мышь повесилась.

— Анжелика! — спросила я, — а что вы кушали?

— В школе, на обед ходили, — сказала девочка и гухнула полный чайник на конфорку.

— Так вы и не завтракали?

— Нет.

— А вечером?

— А на обеде мы брали себе по два пирожка или «звёздочку». И потом дома ужинали.

У меня аж дар речи пропал.

Ну, Скороход! Я тебе задам! Так над детьми издеваться!

Словно в ответ на мои мысли щёлкнул замок — пришел Скороход с Аллой. Судя по смеху повышенной громкости, оба были поддатые.

Я вышла встречать гостей в коридор с самым решительным видом:

— Скороход! — рявнула я, игнорируя, впрочем, его сожительницу, — ты почему такой срач в квартире устроил?

— Я, между прочим, в отпуске! — возмутился Скороход, — имею право на отдых!

— А убирать после тебя кто будет?

— Вон Анжелика могла бы и поубираться.

— У Анжелики скоро экзамены! Ей готовиться нужно, а не после твоей сожительницы бутылки выносить.

— Не обижай Аллу! — вскинулся Скороход.

— Я пока ещё и не обижала, — пожала плечами я, — но скоро начну. Так что лучше не зли меня.

Скороход что-то пробормотал под нос, поход ругнулся.

— И ещё, Пётр, нам с тобой поговорить надо, — тихо сказала я.

— Говори, — кинул он, разуваясь в прихожке.

— Наедине надо.

— У меня нет секретов от Аллы! — выпятил губу Скороход.

— Как хочешь, — покладисто сказала я, решив не нагнетать. — ты в курсе, что твой сын попал в больницу?

— Нужто, наконец, нормально подрался? — обрадовался Скороход. — А я говорил, моя кровь.

— Нет же, — обломала радужные мечты я, — он упал и у него теперь открытый перелом. Врачи провели операцию, собрали ногу. Но нужны деньги на лечение и лекарства. Вот список.

— Дай сюда, — цапнул бумажку Скороход, и посмотрел на сумму внизу, — Сколько? Они там рехнулись все⁈ Да за такие деньги мне дешевле нового сына смастерить. Правда, Алла?

Алла с готовностью хохотнула над немудрённой шуткой.

Я начала закипать:

— Давай деньги, Скороход! Ребёнку там плохо, а ты тут концерт устроил!

— Я тебе сказал, нету у меня денег. Всё! — припечатал бывший супруг Любаши и зло рявкнул, — и вообще, что ты делаешь в моей квартире? Ты же ушла.

— Ушла, — кивнула я, — но пришлось вернуться за деньгами и убраться тут. Ребенку после больницы реабилитация нужна будет и нормальные условия проживания. И, кстати, кто с ним сидеть и за ним ухаживать будет? Алла?

— Я не нанималась! — взвизгнула Алла и моментально наехала на Скорохода, — у этих детей есть мать, почему именно ты должен ими заниматься?

— Мать укатила в Америку, — буркнул Пётр, разговор ему явно не нравился.

— И что? — поджала накрашенные бабльгамным перламутром губы в куриную жопку Алла, — их мать будет по Америкам развлекаться, а я с её отпрыском должна возиться?

— Но это и мои дети, — попытался сказать Скороход.

— Ну и что! — возразила Алла и нелогично вдруг добавила, — тебе что, эти дети дороже чем я?

Она с каптизным видом поджала губы.

— Аллочка, ну ты что⁈ — мгновенно курицей-наседкой закудахтал вокруг неё Скороход.

Я скривилась — противно смотреть на это сю-сю-му-сю. Судя по лицу Анжелики — ей тоже.

— То как мы поступим? — решила безжалостно прервать любовную лирику я.

— Что как? — изволил оторваться от Аллы Скороход.

— Что с Ричардом делать! — я таки вышла из себя, — ты даёшь деньги? Где он будет после выписки из больницы? Продукты те же надо, мясо, рыбу, чтобы кости срастались. А это опять деньги!

— Какое твоё дело? — пьяненько посмотрел на мня масляными глазками Скороход.

— А мне нет дела, — сказала я, — я сейчас вообще отсюда уйду. А вы потом будете перед органами опеки отчитываться, почему за ребёнком ненадлежащий уход.

— Подожди, Люба! — от такой перспективы, ужаснулся Скороход.

— У тебя две минуты, — сказала я, — у меня дел много.

— А ты можешь поухаживать за Ричардом после больницы? — тихо спросил Скороход, бросив торопливый взгляд на Аллу.

— Где ухаживать, Пётр? Я в дворницкой живу, последний день, между прочим. А завтра я должна её освободить. А сама на село уехать.

— А ты вези Ричарда на село! — обрадовался такому элегантному решению Скороход.

— Но ему же в школу надо, — возразила я.

— Там же есть какая-то школа, — отмахнулся тот.

— Ну предположим, я заберу его. Но опека не позволит, чтобы он проживал со мной при живом отце…

— Ой, Петюнечка, напиши отказную, — горячо зашептала ему в ухо Алла, периодически прикасаясь губами и даже покусывая.

— Ты что, хочешь, чтобы я от сына отказался? — от возмущения Скороход аж отстранился, — ты за кого меня принимаешь⁈ Это же сын! Наследник!

Видно было, что Алле, которой дико не нравился этот разговор, последние слова не понравились ещё больше.

— Да ну что ты, Петюнечка! — растянула резиновую улыбку до ушей Алла, — это же не по-настоящему! Чтобы опека не придиралась, когда Люба увезёт его в село.

— Хм… — задумался Скороход.

— И сироте от государства льготы положены, — продолжала «ковать железо, пока горячо», Алла.

— Хм… — повторил Скороход.

Мне надоело:

— Так что? Деньги даешь на лечение? Отказ подписываешь?

Скороход молча прошел на кухню. Мы, все трое, соответственно, за ним. На кухне Скороход задумчиво посмотрел в окно, тяжко вздохнул, вытащил из сумки бутылку водки, налил себе полную стопку и, хекнув, залпом выпил.

Отставил стопку на стол, скривился и занюхал засохшим кусочком хлебе, который я ещё не успела убрать.

— Лады, денег дам, — авторитетно заявил он, — заявление напишу. Но только это невзаправду!

— Невзаправду! — подтвердила я.

— Смотри мне! — обличительно ткнул розовым пальцем он на меня.

— Пока он в больнице, ему еду готовить надо будет, — напомнила я.

— Я же сказал, денег дам! — рассердился Скороход

— Я не о том, ему нужно будет специальная еда, чтобы кости срастались.

— Ты оглохлпа, баба! — вызверился Скороход, — дам я денег тебе, дам!

— Нет, это ты не понял, Скороход, вызверилась в ответ я, — кто ему варить будет? Носить в больницу? Кормить там?

— Вот ты и носи, — отмахнулся Любашин бывший.

— Мне жить негде, там, где я временно перекантовываюсь, там варить негде.

— Ну здесь поживёшь пока не выпишут его, — принял решение глава семьи и, видя, что Алла побагровела, цыкнул на неё — или ты сама всё хочешь?

Алла сдулась. Ответа я не услышала, так как позвонили в дверь. Открывать, само собой пошла я.

На пороге стоял милиционер:

— Добрый день. Сержант Иванов. Я по поводу нападения на несовершеннолетнего Скороход и нанесения ему тяжких увечий.

Глава 24

— В смысле нападения? — удивилась я. — Мне же сказали, что он на лестнице катался и упал. Я себе и спокойна, раз жив остался. Думала, вот поправится — тогда и получит у меня.

— А вот мы и разберёмся, — парировал Иванов и пристально посмотрел на меня.

— Да, конечно, — кивнула я и слегка мстительно предложила, — да вы проходите, товарищ Иванов, в дом, что стоять на пороге. Там и отец Ричарда как раз есть.

— А вы, значит, мать, как я понимаю? — спросил Иванов и вошел в квартиру. На пороге он немного замялся и вопросительно посмотрел на меня.

Я оценила жест. Вежливый.

— Нет, разуваться не надо, — пряча усмешку, сказала я, — и пугаться тоже. Здесь не просто не убрано, а очень грязно. Мягко говоря — свинарник и срач.

— Бывает, — неопределённо сказал Иванов, но по взгляду я поняла — осуждает.

Судя по внешнему виду, этот сержант явно был педантичный чистюля. Поэтому я уточнила:

— Я от Скорохода пару дней назад ушла. Скороход — это отец Ричарда. Так он со своей новой сожительницей сами тут теперь хозяйничают. Как умеют. Ай, да что я рассказываю, сами сейчас всё увидите.

— А Ричард остался с отцом? — удивился Иванов.

— Да, конечно, и Ричард, и Анжелика, это старшая сестра Ричарда, с отцом, — кивнула я, — дети должны жить с родителями.

— А вы…? — Иванов неодобрительно нахмурился, но всё ещё пытался сформулировать вопрос повежливей.

— А я — бывшая жена отца Ричарда. А родная мать этих детей — в Америке. Ричард и Анжелика — плоды, так сказать, адюльтера.

— Санта-Барбара какая-то, — неодобрительно вздохнул Иванов.

— Я всё равно никак в толк не возьму, на Ричарда что, действительно напали? — наконец, опять смогла вернуться к вопросу я,

— Мы пытаемся это установить, — обтекаемо ответил сержант.

— Это было покушение? Его хотели убить? — всё никак не могла поверить в это я.

— Он сам не видел, — нахмурился Иванов, — говорит, кто-то толкнул в спину.

— Может случайно?

— Всё может быть, — с этими словами он пошел за мной на кухню, прижимая папочку к груди.

А на кухне, прямо на подоконнике, сидела Алла и целовалась со Скороходом.

— Вот, знакомьтесь. Это — Пётр Иванович Скороход и его очередная сожительница Алла, — широким жестом фокусника представила я сержанту Иванову эту парочку.

— Добрый день. Сержант Иванов. Я по поводу нападения на несовершеннолетнего Скороход и нанесения ему тяжких увечий. — Повторил Иванов и поморщился, уже не скрывая эмоций и отвращения ко всему этому.

— Ч-что? — ошалело вертел головой Скороход, а Алла соскочила с подоконника и растерянно зыркала, то на сержанта, то на меня, тушь у неё растеклась, и она сейчас ещё больше напоминала печальную панду.

— Ричард Петрович Скороход — ваш сын? — деловито уточнил Иванов, затем вытащил из папочки чистый лист бумаги, положил его на табуретку, затем сел на неё и приготовился писать протокол.

— Люба! — Скороход настолько растерялся, что проигнорировал вопрос представителя закона и уставился на меня, — Люба, что происходит?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Самой интересно.

— Вы тоже не уходите, гражданочка. — обратился ко мне сержант, — с вами разговор будет, но попозже.

— Я и не ухожу, — сказала я и пристроилась на другой табуретке (угу, нашли дуру пропускать такой цирк!).

На третьей табуретке стояла трехлитровая банка из-под квашенной капусты и вокруг, на седлушке было наляпано подсохшим капустным рассолом и стояла полная окурков пепельница, вокруг которой пухлым слоем лежал сизый пепел. Я принципиально тогда вытирать не стала. И пепельницу не вытряхнула. А эти тоже не удосужились. Теперь Алле даже сесть было негде (Скороход умостился на подоконнике).

Ну и пусть постоит. Говорят, полезно для опорно-двигательной системы.

— Значит вы — отец Ричарда Скорохода? — переспросил сержант, переписывая из паспорта Скорохода данные в протокол.

— Да, — буркнул тот.

— Где вы были с четырёх дня до пяти тридцати?

— Дома, — нахмурился Скороход.

— Кто это может подтвердить?

— Алла может. Мы вместе были.

Допрос продолжался примерно минут сорок. Сержант Иванов был человек обстоятельный. И к своему делу подходил ответственно и с душой. Поэтому в ходе допроса я узнала много любопытного. На пример, то, что Скороход давно планировал со мной развестись, но просто не мог найти повод. Так что любашина сестра Тамарка сыграла ему на руку. Или что детей Скороход взял к себе, потому что мать Ричарда и Анжелики пообещала ему, что, как только устроится в Америке, так сразу и вызовет его с детьми туда и устроит его там на работу на фирму брата её нового мужа.

Также я узнала, что он убедил Любашу взять опеку над детьми для того, чтобы они оставались с нею, пока он на заработки будет ездить. А катался он туда постоянно.

Невольно я восхитилась продуманным мужичком. Получается, нагулянных на стороне детей растит обманутая супруга, а сам любвеобильный папашка, значит, на заработках обитает, и за присмотр за детьми бывшая сожительница его потом в Америку заберёт. И детей тоже заберёт. А вот что за это будет законной обманутой супруге — история умалчивает.

Ну не лохушка эта Любаша? Хотя, может, он ей много денег дал?

Надо как-то выяснить, но так, чтобы не спалиться.

— А когда вы узнали, что биологическая мать отказалась от Ричарда и его сестры? — аккуратным почерком вписывал строчки сержант.

— Она отказ прислала, — скривился Скороход, — обманула, тварь. Если бы знал, что она такая — в жизни бы на такой расклад не подписался бы.

Я аж глаза вытаращила. Нет, после того как была озвучена причина с Америкой, я поняла, зачем он детей сюда привёз и родную жену заставил смотреть за ними. Но неужели у него вообще никаких чувств к своим детям нету? Это же его родные дети! У меня за эти дни и то к ним привязанность возникла. А у него — нет. И это отец!

Хотя, чему я удивляюсь? Сколько их, таких вот отцов, существует на просторах нашей страны. Которые любят своих детей ровно до тех пор, пока физически хотят их матерей. А как только на горизонте появляется более интересная для них юбка, и более молодая жопка, сразу и дети не нужны, и семьи никакой уже не надо.

Я вздохнула.

— А что вы делали с четырёх дня до пяти тридцати? — повернулся уже ко мне Иванов.

Пришлось теперь мне отвечать на вопросы.

— А проживаете, после того как ушли из дома, вы где? — не отставал Иванов.

Я задумалась. В общежитии ЖЭКа я проживала ровно сутки. И проживала там, между прочим, незаконно. Потому что ни регистрации с временной пропиской, ничего подобного у меня не было. Да и на работу я официально так и не была оформлена, а жилье же ведомственное, хоть и негласно. Но не буду же я говорить об этом сержанту. Не хочется Алексея Петровича подводить.

Но говорить хоть что-нибудь надо было.

— В дворницкой, — ответила я.

— В какой дворницкой, адрес? — продолжал записывать Иванов.

Я продиктовала адрес дворницкой Семёна, а сама подумала, что теперь сумку нужно срочно перепрятать. Вдруг обыск какой будет, мало ли. А там у меня барахлишка странного для этого времени хватает. Сейчас вдруг найдёт, начнутся расспросы, что это и где взяла. И что я отвечать буду? Не буду же я на Семёна сваливать, ему и так досталось.

Ох!

Сплошные проблемы.

После допроса Иванов заставил нас расписаться на подписке о том, что покидать город нам не следует.

— А как долго это будет? — забеспокоился Скороход, — мне же скоро на вахту.

— Обычно сроки следствия не оглашаются, но в вашем случае, примерно недели две будет. Но это я вам по доброте душевной говорю, давайте, чтобы без утечки этой информации на сторону.

Скороход с явным облегчением кивнул, и Иванов отбыл, напомнив всем, что покидать город до конца следствия запрещено.

— Как на вахту? — вытаращилась на Скорохода Алла, как только за сержантом закрылась дверь.

— Как на вахту? А детей куда? — удивилась я тоже, — ведь если мы разведёмся, суд оставит их с тобой. Ты же отец им.

— Да заткнитесь вы! И без вас тошно! — вызверился на нас Скороход, трясущимися руками достал из-за буфета начатую бутылку портвейна, набулькал себе полный стакан и в несколько глотков всё это выпил.

— Ещё раз спрашиваю, а детей куда ты денешь? — не могла успокоиться я.

— Так что, свадьбы не будет? — захлопала глазами Алла. Сейчас она была похожа на выброшенную на берег рыбу.

— Цыц, я сказал! — рявкнул Скороход. Он попытался уйти с кухни, но Алла стала в проходе.

— Так что со свадьбой? — не унималась она.

— Будет свадьба, я же сказал! — отрывистым, недовольным голосом сказал Скороход, — ты же, небось, хочешь в белом платье, с фатой, в ресторане, и чтобы гостей много было, да?

— Ну да… и чтобы два дня свадьба была, как и положено…

— А потом на весь медовый месяц поехать на море?

— На море… хочу на море…

— Ну вот, надо же сначала денег заработать. А потом мы с тобой такую свадьбу забабахаем — весь Калинов ахнет. А на море в Болгарию поедем. На Золотые пески. На месяц!

Глаза Аллы мечтательно затуманились.

Я невольно восхитилась талантами этого человека. Это ж надо так уметь бабам головы дурить. И главное, так достоверно всё, прямо стелет мягко-мягко так.

— А с детьми что? — теперь уже я вцепилась в Скорохода с упорством барракуды.

— А что с ними станет? — равнодушно пожал плечами он.

— Станет, Пётр, станет! — рассердилась я. — ты же понимаешь, что после развода детей оставят с тобой! Ты — их биологический отец. Родная мать написала отказ. Поэтому родитель у них теперь один. И это — ты! А если ты уедешь на заработки, то с кем они останутся? Они же несовершеннолетние, Пётр. Или ты их с собой в Нефтеюганск повезёшь? Так а что они на твоих буровых делать будут? Анжелике нужно поступать в училище в этом году.

— Что-нибудь да придумаем, — зевнул Скороход и с тоской посмотрел на дверь, которую преграждала Алла.

— Давай лучше в Индию! — вдруг выдала Алла, увидев, что он таки обратил внимание на неё.

— Что? — не понял Скороход.

— Ну, не в Болгарию, а в Индию давай поедем. У нас племянница тёти Раи туда на круизном лайнере в прошлом году ездила. Говорит, так понравилось, прямо красота! А я же очень индийские фильмы люблю. Особенно, где Митхун Чакраборти играет… «Джимми, Джимми, ача, ача…». И «Зиту и Гиту» люблю. И она ещё бусы из золотого песка привозила и сари, из настоящей парчи, представляешь, розовое и голубое, так потом ей таких платьев в ателье нашила…

— Да погоди ты с платьями! Тьху! — сердито сплюнул Скороход. — И без тебя тошно.

— А дети тоже с вами в Индию поедут, да? — с наивным видом спросила я.

— Почему? — вытаращилась на меня Алла.

— С чего бы? — удивился Скороход.

— А с кем они целый месяц будут? Других родственников здесь у них нет. А они несовершеннолетние, им без взрослых нельзя. Отдел опеки и попечительства очень внимательно это контролирует, уж поверь.

— Придумаем что-нибудь, — с подвыванием потянулся и хрустнул шеей Скороход. — Ладно, бабы, давайте разбегаться. А то не переслушаешь вас. Поспать надо.

С этими словами он отодвинул Аллу от двери и вышел из кухни. Мы остались вдвоём.

— Ты чего это меня очередной сожительницей назвала? — раздражённо бросила мне предъяву Алла, закуривая сигарету.

— А что не так? — пожала плечами я. — Разве не правда это?

— Я не сожительница, я — невеста!

— А я — жена. Официальная, между прочим. Но этот факт не помешал Скороходу прижить двух детей на стороне, — насмешливо ответила ей я. — Ричард говорил, что там и третий ребёнок где-то есть. Совсем маленький. Изабелла. Только она ненормальная. Задержка в развитии. И очень агрессивная, потому её пока в специальном учреждении держат. Так что, когда будешь опеку на них оформлять, имей в виду, могут и её на шею тебе повесить. У нас же по закону, братьев и сестёр нельзя разлучать, а Изабелла уже подросла и её скоро из дома малютки для умственно отсталых выпрут.

— Какую ещё опеку? — захлопала глазами Алла.

— А как ты думала? Ну, ты, конечно, их всех усыновить можешь, но там же процедура очень длинная. Я бы не советовала, — продолжала нагнетать я. — Вы до Индии всё оформить правильно не успеете, и вас просто не выпустят. Обидно будет.

— Слушай, ты прикалываешься? — нахмурилась Алла, — нахрен мне эти ублюдки сдались!

Она уже почти дошла до кондиции, во всяком случае, по лицу шли красные пятна, уши алели, а руки тряслись — сигарету вон с третьего раза подкурила только, но нужно было ещё дожать. Скажу честно, удовольствие от всего этого я получала колоссальное. Так тебе! Хоть немного отомщу за Любашу. И детей от уродов этих избавлю.

— Это уже не ублюдки, а официально признанные дети Скорохода. В довесок к нему идут, — с лучезарным видом сказала я и коварно добавила, с сочувствующим видом глядя на Аллу, — и ты, Алла, пожалуйста, имей в виду, Ричард ворует деньги. Ты же слышала, что из-за него долг на игровые автоматы в восемьсот рублей бандиты выставили? Чуть не убили нас тут. Хорошо, Скороход быстро приехал и погасил долг. Я так тогда перепугалась, ты даже не представляешь! А сколько он из дому всего перетаскал, знала бы ты! Он же игроман, Алла! И это опасно. Такие люди себя не контролируют. А ведь он ещё ребёнок, а уже с такой нестабильной психикой. Что будет, когда подрастёт и гормоны играть начнут — страшно подумать. Так что будь осторожна и на видном месте деньги не держи. И вообще, старайся с ним наедине не оставаться.

— Ты чего… — растерянно пролепетала Алла, лицо её ещё больше пошло пятнами.

— А Анжелика ещё раньше пустилась берега, — безжалостно продолжала очернять детей я, — её же из школы выгоняют, там оценки совсем плохие. Но выгоняют в первую очередь за плохое поведение. Уроки учить не хочет, одни дискотеки на уме, а ещё она курит, хамит учителям, прогуливает уроки. Сейчас надеемся, может, хоть в ПТУ какое-никакое возьмут.

— Ыы… — икнула Алла.

— Но, боюсь, с ПТУ этим, тоже плохая идея, — расстроенно покачала головой я, — там же у них в общагах ужас, что творится. Так что не удивляйся, если скоро станешь бабушкой. И имей в виду, Анжелика ленивая очень, да и в мать пошла, так что всех её детей на ноги поднимать именно ты будешь.

— К-каких детей? — вытаращилась на меня Алла.

— А ты думаешь, она на одном остановится? — развела руками я. — Если в мать пошла, то будет как кошка плодить их. А если в отца — то тем более! Даже комментировать не хочу.

— Подожди! — истерически вскричала Алла, роняя сигарету, — я на его детей не подписывалась! У них есть родная мать! Вот пусть и смотрит их! Дети должны жить с матерью!

— Родная мать в Америке, — с видом кота Матроскина из одноимённого мультика, проворковала я, подняла упавший бычок и аккуратно затушила его в переполненной пепельнице, — и она, между прочим, отказ официальный написала. Так что следующая мать — ты!

— Но…

— В общем так, — рубанула рукой по воздуху я, — я сейчас останусь в этой квартире, но не беспокойся, на пару дней буквально, пока Ричард не поправится немного. Ну и заявление на развод в ЗАГС нам же подать надо. А за это время соберу тебе их вещи. Потому что, когда Скороход в Нефтеюганск уедет, тебе их к себе забирать придётся. А квартиру эту пока сдавать можно. Как-никак хоть небольшая, но копейка же. Только сперва вымоешь здесь всё.

— А… а ты? — выдавила из себя Алла и с надеждой посмотрела на меня.

— А я в село, к отцу поеду, — улыбнулась я, демонстрируя бодрый оптимизм и максимальную радость, и ещё более коварно добавила, — ты даже не представляешь, Алла, как я рада, что от них избавилась! Все нервы мне вымотали. Так что спасибо тебе и судьбе, что ты появилась в их жизни и освободила меня от этого ужаса!

Оставив последнее слово за собой, я вышла из кухни. Представляю сейчас состояние Аллы.

Вот такая я злобная баба Яга.

А в коридоре стояла и с ужасом смотрела на меня Анжелика.

Похоже, она всё слышала.

— Ты… ты… — она захлебнулась в рыданиях и выскочила из дома.

Ну вот.

Глава 25

Анжелику я обнаружила за гаражами. Она сидела прямо на земле, поджав колени под себя и тоненько рыдала, горько и безутешно. Я, конечно, её очень жалела, но, чтобы найти эту дурёху, пришлось оббежать почти весь двор, а здоровье, знаете ли, уже не на восемнадцать, как-никак.

— Вот ты где! — сердито сказала я, пытаясь продышаться, и укоризненно добавила, — будь добра, встать с земли. Простудишься и что потом с тобой делать?

— Не надо со мной ничего делать! — некрасиво вытянув шею, прогундосила Анжелика, сквозь рыдания. — Уходи!

— Уйду, — кивнула я, — С удовольствием сейчас уйду, на улице-то холодно. И тебе советую прекратить истерику и тоже уйти в дом.

— Не пойду-у-у-у!

— Значит, простудишься и умрёшь, — покачала головой я.

— Я лучше умру-у-у-у, чем с тобой пойду-у-у-у! — опять заголосила Анжелика, размазывая слёзы и сопли.

— А с чего ты истерику тут устроила, объясни мне, а? — спокойно сказала я. — Со мной не уйдёшь? Ладно, я не заставляю. Иди сама.

— Ты… ты-ы-ы… — захлёбывалась рыданиями Анжелика.

— Что я? — пожала я плечами и нахмурилась.

— Предательница! — наконец, зло выдохнула Анжелика.

— Кто предательница?

— Ты!

— Почему это?

— Я всё слышалаа-а-а-а….

— И что именно ты слышала?

— Всё-о-о-оо-оо…

— То есть ты действительно планировала после нашего с отцом развода и его женитьбы на этой Алле, жить с ними?

— Не-е-е-ет! Я думала, ты нас к себе заберёшь! А ты…

— Плохо ты думала, Анжелика. Что свидетельствует о том, что умишка у тебя ещё маловато. Вот сейчас они отдадут вас мне, и я уж тобой по полной программе займусь. Будь уверена. Ты у меня болтаться вот так не будешь!

— Так ты что…?

— А то! Ты что, сама сообразить не можешь? Вроде ж здоровая уже деваха. Пойми, мне нужно было максимально напугать эту Аллу, чтобы она вас побоялась взять, сама написала отказ и заставила Петра написать. Поэтому я и присочинила, какие вы с Ричардом плохие. А иначе как я вас заберу, сама подумай? Официально я права против них не имею. Пётр — ваш биологический отец. А я — всего-то его очередная жена. Без жилплощади и без работы. Как думаешь, на чьей стороне будет суд?

— Так ты… — недоверчиво подняла на меня глаза Анжелика.

— Ну конечно же! Ну, что ты как маленькая! — я протянула руки к ней и девочка бросилась мне на шею, зарывшись на груди, разрыдалась.

— Ну всё, не плачь, не плачь уже, — я гладила её по голове.

Наконец, наревевшись, Анжелика отстранилась и сказала, сквозь всхлипы:

— Так ты точно хочешь оставить нас с Ричардом у себя?

— Почему только с Ричардом? — удивлённо пожала плечами я, — там же ещё одна сестра у вас есть, Изабелла. Белка. Её мы что, бросим разве? Пошли уже, холодно.

Я сделала пару шагов и поняла, что за мной никто не идёт. Я обернулась — Анжелика стояла, счастливо смеялась и крупные слёзы текли по её щекам.

Возле подъезда я притормозила и тихо сказала Анжелике:

— У меня есть коварный план, и ты должна мне помочь. Ты как, в деле?

— В деле! — выдохнула Анжелика, и глаза её загорелись, с предвкушением.

— В общем план такой: есть Алла и она уже вас с Ричардом слегка опасается. Нужно её в правильности этого опасения ещё больше убедить. Для этого ты должна делать всё, что я скажу, даже если тебе и не понравится.

— Согласна! — прошептала Анжелика, которая сейчас бегала за мной, как маленькая собачонка, которая боится, что её прогонят.

— Только не просто убедить, а напугать, извиняюсь за выражение, до усрачки.

— Зачем? Она и так нас не хочет забирать.

— А жить мы где будем? — задала главный вопрос я, — ну ладно, я через пару дней могу в село к деду Василию уехать. Мне, в принципе всё равно, где жить. Там ещё лучше, свежий воздух, спокойствие, красивая природа, экологически чистые овощи. А вот тебе поступать в училище надо, Ричарду — дальше учиться. Даже если ты сейчас поступишь и будешь жить в общаге ПТУшной, то как же Ричард? Ты о нём подумала? В селе, думаешь, у него перспектива есть?

Анжелика замотала головой и с надеждой посмотрела на меня.

— И я хочу, чтобы они буквально умоляли меня забрать вас. И я заберу. Вроде как скрепя сердце. Но при условии, что эта квартира останется вам и мне, как вашему опекуну. Они уедут, а мы будем в ней жить спокойно.

— Я всё сделаю! Ты только скажи! — глаза Анжелики уже полыхали решительностью и отвагой.

— Тогда давай поступим так, сейчас мы с тобой возвращаемся, делаем вид, что ничего не произошло, туда-сюда, а потом, когда отец твой проснётся и они с Аллой пить сядут — ты устроишь всем большой скандал.

— Какой?

— Будешь требовать джинсы мальвины, а то тебе на дискотеку идти не в чем. Ну, помнишь, ты в прошлый раз рассказывала? Только надо будет орать, топать ногами и вести себя по-свински. И главное, громко и истерично. Чем громче — тем лучше.

— Сделаю!

— Только не переиграй. А то они всё поймут и ничего у нас не выйдет.

— Я сделаю это, тёть Люба, не беспокойся. А ты и вправду Белку тоже заберешь?

— Заберу. Ведь ты же поможешь мне с нею?

— Конечно!

— Вот и хорошо. Тогда завтра пойдём к Ричарду и, если он уже нормально пришел в себя, то и у него будет своя роль. И я надеюсь, ты его правильно обработаешь и всё как надо расскажешь.

— Сделаю! — выдохнула Анжелика.

— Вот и ладненько. Пошли тогда в дом. Надо что-то придумать на ужин. А затем будем курощать наших «родственничков».

Говорят, женщина может сделать из ничего причёску, салат и скандал. Враки! Настоящий, хорошо отрежиссированный скандал (имеется в виду не просто спонтанная истерика под настроение или дамские капризы, а нормальный полноценный скандал с далеко идущей конкретной целью), так вот, такой скандал должен планироваться заранее, иметь чёткую трёх актовую структуру, грамотный эмоциональный темпоритм и отвечать всем критериям, предъявляемым к работе актёра по Станиславскому. И только тогда можно будет говорить о достижении поставленной цели. Хотя я еще о вдохновении забыла упомянуть. Но это уже вишенка на троте.

Мы вернулись в квартиру. Там царила тишина — утомлённые излишками впечатлений и спиртного, Алла и Петюнечка спали сладким сном.

— Что-то надо придумать на ужин, — вздохнула я, рассматривая кавардак на кухне.

— Продуктов нету.

— И этих же ещё кормить придётся, — перспектива провести кчу времени на кухне не казалась мне столь радужной, — давай картошки, что ль пожарим? Хорошо, что дед Василий, спасибо ему, почти полмешка дал. Чистить поможешь?

Мы сидели с Анжеликой на кухне и мирно, в четыре руки, чистили картошку, изредка тихо переговариваясь.

Первым встал Скороход. Я услышала тяжелые шаги в спальне и кивнула Анжелике:

— Начали!

Та метнулась в свою комнату.

А я продолжала меланхолично чистить картошку.

Через пару минут он вышел на кухню, закурил:

— А ты не ушла разве? — буркнул он и выпустил дым в форточку.

— Пока побуду тут, нужно Ричарду на завтра еду в больницу сварить и принести.

— А это ты картохи на ужин наварить решила?

— Жарить буду.

— Это ты правильно…

Вошла Алла, потягиваясь:

— А у нас кофе еще есть?

Договорить она не успела, на кухню, блестя накрашенными ярко-зелеными перламутром глазами и юбкой с топом в пайетках, выкатила Анжелика. Лицо у неё, раскрашенное по всем правилам дикого боевого макияжа, при этом было самого стервозного вида.

— Па-а-ап! Паа-а-ап! — заголосила она, — купи мне мальвины!

— Что? — при виде такого чуда у Скорохода чуть сигарета не выпала.

— Я хочу мальвины! — ощерилась Анжелика и капризно тряхнула взлохмаченной головой с причёской в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой» (ну нынче, как я поняла, это модно было). — Все носят, и я хочу!

— Это джинсы, — пояснила я, перемывая картошку, — их из Польши привозят.

— У всех есть! — фыркнула Анжелика.

— Дорогие? — решил по-быстрому откупиться Скороход, очевидно, надеясь поменьше видеть чадо.

— Дорогие, — вздохнула я, — для меня неподъемно было.

— Ладно, купим тебе мальвины, — поморщился Скороход, видно, голова после излияний болела.

— И белые кроссовки с розовым и салатовым шнурками! — моментально усилила требования Анжелика.

— У тебя же есть кроссовки, — бросила я, нарезая картошку соломкой. — Зачем на грязь белые кроссовки?

— Мы же в Индию едем! Я готовлюсь, — презрительно бросила мне Анжелика.

— Мы? В Индию? — удивился Скороход и переглянулся с Аллой.

— Ну да! После вашей свадьбы мы на месяц едем в Индию, сами говорили, — пошла в наступление Анжелика, — мне нужна новая одежда. И сумочка. И туфли!

— Зачем туфли в Индию? — подлила масла в огонь я.

— Ты ничего не понимаешь! — заявила Анжжелика и добавила, обращаясь к Скороходу, — паап, ты же мне всё это купишь, правда?

— Правда, — отмахнулся от неё Скороход.

— А когда ты мне купишь? Давай завтра утром сходим, там парни такой прикид классный продают, Вадик и Эдик. Я их хорошо знаю.

— Тебе же завтра в школу, — напомнила я.

— Успеется! — отмахнулась Анжелика. — Кому сейчас нужна эта школа!

— Анжелика, не наглей, — строгим голосом сказала я и загрузила порезанную картошку на разогретую сковородку, — сейчас у твоего отца и так сколько расходов с этой свадьбой будет. Одно платье с фатой, знаешь сколько стоит? А костюм Алле на второй день. А гардероб в Индию.

— Зачем ей костюм на второй день и гардероб в Индию? — стервозно поджала губы Анжелика, — она же старая! Пааап, так ты купишь мне, да?

— Анжелика, ты картошку есть будешь? — спросила я, чтобы она не заигралась и не перегнула палку.

— Какая картошка, я на дискарь опаздываю! — фыркнула она.

— Опять после полуночи придешь? — укоризненно покачала головой я. — ох, доходишься, Анжелика.

— Не твое дело! — фыркнула Анжелика и сказала, — гуд бай, пиплы!

И вышла из кухни, хлопнув дверью.

Красота.

— Алла, я не знаю, как ты с ней будешь справляться, но не балуй её деньгами на одежду. У неё и так весь шкаф забит. И все разговоры только о новых шмотках. И всё требует, требует. А учиться не хочет. Да ты же сама видишь.

Алла видела. И прекрасно понимала, какой головняк ей вот-вот свалится на голову.

— Петя, — сказала она, — пошли в магазин сходим, а? Купим чего-нибудь до картошки, а то ничего и нету.

— Это правильно, — поддержала её я, — хорошо бы килечки. И хлеба, главное, не забудьте.

Алла утащила Скорохода на улицу, а я, накрыв сковородку крышкой, зашла в детскую комнату, где в шкафу притаилась Анжелика.

— Ушли, — сказала я, и девочка вылезла оттуда, — я сюда картошку потом принесу, поешь. Ты молодец, хорошо получилось.

— Правда? — обрадовалась Анжелика, и торопливо спросила, — думаешь, они поверили?

— Ну сама же видишь, Алла сразу утащила отца, чтобы без посторонних ушей промыть ему мозги.

Я вернулась на кухню. Нужно было помешать картошку.

И задумалась.

Пока всё идёт по плану. Завтра подключим ещё Ричарда. Утречком сходим с Анжеликой сперва к нему, обработаем. А во второй половине дня — с Аллой и Скороходом. И там уже будет его выход на сцену. А потом они, как вернутся, Анжелика включит громко музыку.

Пока неплохо.

Я накрыла сковородку крышкой и пошире распахнула форточку — эти накурили тут, что ужас. Терпеть не могу, когда курят прямо в квартире. Все вещи пропитываются этим запахом, он въедается даже в стены. Фу прямо. Поскорей бы уже всё разрешилось, и я спокойно буду жить дальше с детьми и без Скорохода.

Хлопнула входная дверь. Вернулись, стало быть.

Я опять помешала картошку. Еще пару минут и буду солить.

— Любаша, — на кухню заглянула Алла и проворковала сладеньким голосом, — нам с тобой поговорить надо. Как девочкам.

— Говори, — кивнула я.

— Пошли посекретничаем.

— Ой, мне сейчас картошку солить надо будет, — покачала головой я, — да ты говори, Алла, никто здесь нас не услышит.

— Хорошо, — оглянувшись на дверь, Алла поплотнее её прикрыла и подсела ко мне:

— Слушай, Люба, — вкрадчивым кошачьим голосом промурлыкала она, — ты понимаешь, у нас такая ситуация возникла — Пете уехать надо будет. В Нефтеюганск. И, наверное, я с ним поеду. А то уведут, сама же понимаешь.

Она нервно хихикнула и опять оглянулась на дверь:

— И вот я ума не приложу, что с этими детьми делать. Куда их в Заполярье тащить?

— А куда? — пожала плечами я. — Больше и некуда.

— Слушай, Любаша, — голос Аллы уже шелестел, обволакивал, что твой Кашпировский. — А давай ты с ними побудешь, а? Недолго. Мы вернемся, поженимся, съездим в Индию и всё порешаем. А я тебе сари привезу оттуда. Зелёное. Хочешь? Или даже бирюзовое, цвета морской волны. К твоим глазам хорошо будет. Сошьешь себе платья. Из одного сари два платья и юбка получается.

— Да зачем они мне? — я открыла крышку и принялась солить картошку, — не сари, а дети, я имею в виду. Сама же видишь, какой ужас. И это она ещё отца боится. Точнее не его боится, а что он денег не даст. А ты представь, что она исполняет, когда его дома нету.

— Любашечка, — от волнения голос Аллы зазвенел, — послушай, я поговорю со Скороходом, он тебе хорошо заплатит. У него деньги есть.

— Много? — резко развернулась я к Алле, но затем вернулась к картошке, — хотя сколько он там заплатит. Всё равно жить негде.

— Так вот же квартира.

— Это же Скорохода квартира, — вздохнула я.

— Так ты же, и дети, вы все здесь тоже прописаны, правильно?

— Ага.

— Я порешаю этот вопрос. Он выпишется.

— Порешай, — кивнула я, но потом демонстративно спохватилась, — нет, Алла, не хочу я. Меня опека потом замучает проверками. Тем более после развода, я же вообще никакого права не имею. Садиться в тюрьму из-за чужих детей я не хочу.

— Ой, да ты не переживай! — деланно рассмеялась Алла, — Скороход отказ напишет. Так что опеке рот будет чем закрыть. И не беспокойся, как только мы вернемся из Индии, мы их сразу заберем к себе.

— Ага. А меня потом под зад ногой, — покачала головой я и выключила газ под сковородой и добавила туда мелко порезанный чеснок, — пусть ещё минуты три настоится и будем ужинать.

— Я всё порешаю. Всё будет хорошо! — Алла говорила горячо, убедительно, так, что даже сама верила в свои слова.

Ну, а я что?

Я — слабая глупая женщина. Разве умею я все эти интриги щелкать, как орешки? Нет, конечно же.

В общем, я почти дрогнула.

Но всё ещё сомневалась.

Завтрашний день будет решающим. Я — не я, если за этих детей я с них квартиру и нормальные деньги не собью.

Я отложила на тарелку жареной, с золотистой корочкой, картошки, добавила туда рыбы (они купили рыбных консервов) и пояснила Скороходу и Алле:

— Оставлю Анжелике, вернется, голодная будет, чтобы не шумела тут всю ночь.

— Ага, — с набитым ртом нечленораздельно промычал Скороход.

— Она, когда пьяная с дискотеки приходит, постоянно ест много, — уточнила я, чем повергла в ужас Аллу.

Я вышла в комнату, а за кухонной дверью послышался торопливый речитатив Аллы, которому вторил озабоченный голос Скорохода.

Ничего, ребятишки, ничего.

— Анжелика, — тихо позвала я, — выходи, поешь.

— А если эти зайдут?

— Не зайдут, — хмыкнула я, — я сейчас туда вернусь. Им не до этого будет. Там такие вещи решаются!

Анжелика выскочила из шкафа, на цыпочках подкралась к столу и набросилась на картошку.

— Да ты ешь, не давись, — сказала я.

— А ты?

— А я на кухне с ними поем. Мы же еще разговор не закончили. Пусть пока посовещаются.

И тут в дверь раздался звонок.

— Ой, — пискнула Анжелика и торпедой метнулась обратно в шкаф.

— Я открою, — сказала я поплелась в коридор.

На пороге стояла давешняя женщина в форме:

— Скороход Любовь Васильевна? — строгим канцелярским голосом спросила она.

— Я самая, — подтвердила я.

— Вам телеграмма. Распишитесь.

У меня сердце опять ёкнуло. И от кого это?

Женщина уже ушла. А я развернула телеграмму:

«Приезжаю третьего апреля тчк жди тчк виталий»

Глава 26

— Ой, смотрите, это же Тамарка, из шестнадцатой квартиры! — с алчным любопытством вытаращилась Варвара Сидоровна, коренастая суетливая старуха с крепкими, словно доски, ладонями, — гля, с кавалером каким-то! С ума сойти!

Она нервно поправила очечки с толстыми диоптриями и вылупилась на яркую деваху в короткой джинсовой юбке, малиновых лосинах и таких высоких каблуках, что непонятно было, как на них можно стоять, не только ходить.

— Проститутка! — авторитетно вынесла вердикт Клавдия Тимофеевна, пухленькая благообразная старушка, но при этом въедливая, как серная кислота, и развернула вязание на другую сторону.

— Почему она проститутка? — я сплюнула шелуху от семечек в кулак и снова потянулась к кульку, скрученному из куска газеты.

Сегодня бежала и у перехода купила у одной тётеньки целый кулёк. Жареные, с солью. Вкуснющие, жуть. Тётенька ещё и сверху приличную такую горсточку досыпала.

Я опять сплюнула шелуху.

— Все они проститутки, — констатировала Клавдия Тимофеевна категорическим тоном и ловко добавила спицами двойной накид.

— Понятно, — кивнула я.

Уже совсем забыла, что такой вердикт подъездные бабки дают всем девушкам и женщинам от пятнадцати до пятидесяти пяти лет, которые проживают в обозримом радиусе. Но зато как же хорошо сидеть у подъезда, весенняя погода радует теплом, везде распускаются последние листочки, а на клумбе у Варвары Сидоровны даже какие-то особо ранние нарциссы расцвели. И теперь она хвастается перед остальными пенсионерками, что тоже держат клумбы, а те ей люто завидуют.

Сегодня был заполошный день. Когда я, словно белка в колесе, крутилась туда-сюда, пытаясь лавировать среди проблем и выжать для себя максимум профитов.

Я опять сплюнула шелуху и задумалась, припоминая, не забыла ли я чего.

Когда мы с Аллой и Скороходом пошли в больницу к Ричарду, которого Анжелика накрутила заранее, их ожидал воистину экзистенциональный шок из-за шикарной истерики, которую пацан закатил.

— Я не поеду в Индию! — возмущался Ричард, — Анжелика сказала, что после свадьбы надо ехать в Индию! А я не хочу! Там мухи цеце!

— Мухи цеце в Африке, — поправила Ричарда я и ловко поменяла ему рубашку, стараясь не задеть гипс. — Давай ты сперва пюрешку с котлеткой покушаешь? А потом эту Индию обсудим?

— Я же сказал! Я! Не поеду! В Индию! — заверещал Ричард мерзким голосом.

— Почему? — пролепетала Алла и покраснела.

— Потому что я хочу в Лас-Вегас!

— Потому что там казино, да? — прокомментировала я, — твой отец только-только долги за эти игровые автоматы вернул. Не мучай его, Ричард. Да и денег у вас таких нету.

— Это — мой отец! — закричал Ричард, — и не твое дело, что мы с ним решаем!

— Что у вас происходит? — в палату заглянул доктор.

— Ничего, это мы беседуем, — успокоительно сказал Скороход, — уже скоро уходим.

— Да, сейчас Ричард покушает, и мы уйдем, — подтвердила я.

— Ричард, понимаешь… — начал было Скороход.

Но Ричард капризным голосом прогундосил:

— И вообще, мне не нравится эта Алла. Я не хочу, чтоб ты на ней женился!

Надо было видеть лицо Аллы.

А дома, когда мы втроём вернулись, нас ждал концерт группы «Мираж». На всю громкость. Даже Райка не выдержала, племянница уринолюбивой Ивановны которая. Прибежала ругаться. Хорошо, соседа снизу хоть не было.

Когда Скороход пытался вразумить непутёвую дочь, та фыркнула:

— Не нравится — не слушай! — и сделала звук на магнитофоне погромче.

Скороход психанул и совершенно недушевно отобрал магнитофон. Тогда Анжелика принялась громко петь «Белые розы» а капелла. Причем пела только припев, и раз сто, если не больше. А учитывая, что у неё не было ни слуха, ни голоса, то вечер превратился в пытку.

На кухне, где пытался отсидеться Скороход (Алла ещё раньше под каким-то благовидным предлогом сбежала домой), я подошла к нему с невинным вопросом:

— Пётр, я завтра уеду в село к отцу. Уже навсегда. Поэтому, когда будешь оставлять детей Алле, скажи ей, что Ричард дерется. И еще — с ним нельзя спорить, когда у него истерика начинается. Может, потом нужно будет его врачам показать. Это правда, что у них сестра есть ненормальная?

— Есть, — хмуро кивнул Скороход, затягиваясь от сигареты чуть ли не до самого фильтра.

— Она тоже твоя дочь?

— Их мать утверждает, что моя, а я клянусь — не моя! — закипятился Скороход.

— Ну понятно, — равнодушно кивнула я, — но я просто хотела обратить внимание, что их нужно вовремя наблюдать у врачей. Игромания у Ричарда — это ужас. И он же ещё такой маленький. А что с него завтра будет, когда он вырастет?

— В мамашку пошел.

— Это да, и Анжелика тоже… — вздохнула я и быстро прибавила, — так что давай завтра сходим в ЗАГС подадим заявление на развод и заодно я отказ на детей напишу, чтобы вы с Аллой могли их спокойно себе забирать.

— Алла не хочет, — буркнул Скороход.

— Ну это такое дело, — безразлично пожала плечами я, — её дело обед вовремя приготовить и одежду постирать-погладить. А воспитывать можешь и ты сам.

Судя по выражению лица Скорохода, о процессе воспитания он имел весьма смутные представления. И педагогическим огнём явно не пылал.

— Люба, что мне делать со всем этим⁈ — вдруг в сердцах воскликнул он и поднял на меня покрасневшие от многодневного пьянства глаза с полопавшимися прожилками.

— Ну ты же чем-то думал, когда детей заводил, — ответила я.

— Да кто там думал, — поморщился Скороход и печально признался. — Сама как-то так получилось.

— Слушай, Пётр, — сказала я (было любопытно же), — мы с тобой всё равно завтра разведемся и больше никогда, надеюсь, не увидимся. Вот скажи. Только правду. Сколько у тебя баб было до меня и во время нашего брака?

— Хм… — задумался Скороход и надолго ушел в себя.

Я уже и ждать устала. Думала, что забыл он или игнорирует.

— Не знаю, — чуть растерянно сказал Скороход. — Так быстро сложно сказать.

И я поняла, что какая же Любаша была дурочка, что терпела это все. Или она не видела?

— А сейчас у тебя только Алла? — усмехнулась я, — ну вот не поверю.

— Ну с Аллой у нас по-настоящему, — сказал Скороход, — а так-то, есть тут одна… рыженькая такая… в самом соку бабец.

Я ухмыльнулась. Примерно так я и думала.

Хлопнула дверь — вернулась Алла. А я вышла, давая им возможность отрефлексировать ситуацию и сделать правильные выводы. И вот после всего этого я и отсиживаюсь здесь и сейчас, на лавочке, с бабками. Пусть они там примут правильное решение.

И я не ошиблась в своих расчётах.

Буквально через часа полтора меня вызвали на кухню, где Скороход и Алла, заваливая меня ворохом комплементов, попытались взвалить детей на меня.

— Ну ты сама подумай, Любаша, — ворковала Алла, — ты женщина бездетная, сейчас вон вообще одна останешься, в таком возрасте. Да и здоровье уже не то. А тут два помощника у тебя будут.

— Да зачем они мне? Сама справлюсь, — пожала плечами я.

— А на старости кто тебе стакан воды подаст? — попытался вразумить меня Скороход.

— До старости ещё дожить надо, — философски ответила я.

— С детишками веселее, — попыталась донести до меня мудрую мысль Алла.

Тут из детской комнаты донеслось бодро-фальшивое: «… я их так хочу-у-у согреть теплом, о белые ро-о-озы-ы-ы…», и она сдулась.

Дальше сидели, пили чай молча. Под яростный аккомпанемент постсоветской попсы в исполнении подростка на тропе войны. Причём без слуха и голоса, но с азартом и диким желанием всем доказать.

Минут через пять Алла не выдержала и выразительно зыркнула на Скорохода:

— Любаша, слушай, — вздохнул он, не зная, как сформулировать. На него с ожиданием уставились мы с Аллой. Причём ожидали мы одного и того же.

А он сидел и тупил.

И тут я поняла, что если сейчас не разрулю эту ситуацию, то он так и будет мямлить, а я останусь без детей, денег и квартиры.

— Я поняла, — сказала я, — вы хотите сбросить на меня этих жутких невоспитанных детей, да?

Алла поперхнулась чаем, Скороход закурил.

— Молчание — знак согласия, — сказала я и добавила, — ну что же, я могу. Вот только что мне за это будет?

— В смысле? — удивился Скороход.

— Ты считаешь, что я из любви к ближним должна взвалить на свою шею двух чужих мне и к тому же проблемных детей?

— Ну, понимаешь, Люба… — начал было Скороход и сдулся.

Опять замолчали. Надолго.

— Ладно, — решительно сказала я, — скажу так: вижу, что у вас затруднение. Сейчас детей некуда забирать, да?

— Да! — хором ответили Скороход и Алла.

— И вы хотите, чтобы я помогла вам с детьми, да?

— Да!

— Но хотите это бесплатно, да?

— Эммм… — заблеял Скороход.

— Любаша… — это уже Алла.

— А ничего, что ты мне семью разбила и теперь я останусь в одиночестве и в моем возрасте замуж уже не выйду⁈ — кивнула я Алле.

Та потупилась.

— А ничего, что ты крутил любовь на стороне постоянно? И мало того, ещё и отпрысков теперь на меня хочешь скинуть! — упрекнула я Скорохода.

Тот нервно закурил новую сигарету.

— Так вы точно ребята, считаете, что я аж бегом побегу подставлять вам плечо? С чего бы? За всё то хорошее, что вы для меня сделали, да?

Скороход и Алла переглянулись.

— А что именно ты хочешь? — спросил Скороход после паузы.

Вооот. Уже ближе к делу.

— Пожалуй, озвучу, — чинно кивнула я, — а то мы так до утра решать будем.

— Да, озвучь уж, — сказал Скороход.

— И озвучу. — Пожала плечами я и принялась загибать пальцы, — первое. Нужно, чтобы ты написал полный отказ от детей. Не хочу воевать с отделом опеки и попечительства.

— Сделаю! — с явным облегчением сказал Скороход.

— Второе, — пропустила мимо ушей его слова я, — эта квартира. Ты должен переоформить свою часть на меня и детей. Завтра же.

— Как это — переоформить квартиру⁈ — вскинулся Скороход, — а где я жить буду?

— Да не вопрос, живи тут, — с усмешкой пожала плечами я, — тогда я сейчас же напишу отказ на детей. Живи, Петя.

— Люба!

— Что Люба? Что Люба⁈ — возмутилась уже я, — ты решил скинуть на меня своих ненормальных проблемных, невоспитанных детей, а где я жить с ними буду — ты не подумал⁈ На улице⁈ На вокзале⁈ Где⁈ И, кстати, кто дал тебе право давать разрешение от моего имени на то, чтобы дом отца Тамарка продала⁈ Старика ты тоже на улицу выбросил, да⁈ Вот так ты к людям, Пётр⁈ Всех на улицу! Лишь бы тебе было хорошо!

— Успокойся, Люба! — примирительно поднял руки Скороход, — за отца извиняюсь, был в дупель пьян. А эта зараза подсунула. Я и подписал. Не помню, Люба. Может, и не подписал. Говорю же, пьяный был…

— Ладно. Вернёмся к этому жилью, — я с вызовом посмотрела на Скорохода.

— Ладно, я перепишу на тебя свою долю, — вздохнул Скороход, — но с условием, что ты не будешь выписывать отсюда детей.

— Согласна, — кивнула я.

— Всё? — обрадованно спросил Скороход, — Может, тогда обмоем это дело, а, девочки?

— Не всё, — покачала головой я.

— Что ещё? — удивился Скороход.

— А то! — прищурилась я и принялась перечислять дальше, — смотри, сейчас пойдёт реабилитация Ричарда после больницы, нужны ещё костыли покупать, лекарства. Дальше. Анжелика заканчивает девятый класс. Будет выпускной вечер. Нужны деньги на выпускной сдавать, на подарок учителю, на стол, на цветы. А ей же ещё и платье надо. Туфли. У всех девочек будет, а она что, хуже всех? Дальше. Потом ей поступать надо будет. Если не поступит на бюджетное место, придётся на платное. А это опять же деньги. Нужно ещё кормить их. Одевать. Обстирывать, а стиральный порошок нынче не дёшево стоит. Я сейчас безработная, у меня денег нету. Вот и посуди сам. Нет, Пётр, без денег я на себя такой груз не возьму. Тупо не вытяну. Да и за присмотр обычно нянечкам и гувернанткам зарплата положена. Или ты считаешь, я «Белые розы» в исполнении Анжелики каждый день должна лишь из любви к искусству слушать?

— Сколько? — хмуро спросил Скороход.

Я озвучила сумму.

— Сколько-о-о?!! — вытаращился он, — да за такие деньги я их в элитный интернат сдам и буду спокоен!

— Сдай, — развела руками я и встала, — ну что, ребята, раз разговор исчерпан и ни к чему мы не подошли. Я завтра напишу отказ и уеду на село. Вам удачи! Наперёд со свадьбой поздравлять не буду — примета плохая, но в Индии искупайтесь вместо меня разок в океане.

— Спокойной ночи, — я направилась к выходу.

— Люба! Стой! — взвился Скороход, — ну что ты сразу начинаешь⁈

— Я не начинаю, — тихо сказала я, — я тебе озвучила сумму. Она тебя не устроила. Что нам ещё обсуждать? И ты обрати внимание, деньги за ремонт и мою зарплату я сюда не плюсовала. Сама уж как-то. Хотя ты сам бы мог мне что-то за работу и подкинуть. В знак благодарности, так сказать…

— Люба!

— Что Люба⁈ — я начала терять терпение. Вот не перевариваю таких жлобов, которые хотят, чтобы за них всё порешали, причём бесплатно. — На Индию ты деньги найдёшь, а детей наштамповал, так пусть другие на себе тащат. Или дурочка Люба, или уж государство. А сам — в Индию! Мо-ло-дец!

Скороход всё мялся. Мне это, в конце концов, надоело. И я пошла спать. Оставив голубков пить портвейн и планировать свою судьбу.

А наутро, когда мы собирались сперва в ЗАГС, затем в больницу, к Ричарду, Скороход меня сильно удивил:

— Люба, — сказал он и протянул мне бумажку, — вот смотри. Перед ЗАГСом зайдём к нотариусу, оформим всё.

— Нет, Петя, — покачала головой я, — меня так не устраивает. Но бумажку давай сюда, я посмотрю образец и перепишу от себя отказ.

— Подожди, Люба! — не отдал мне бумажку Скороход, — мы тут с Аллой обсудили. Ты права. Так что эту сумму я тебе дам. Только не сразу, а двумя суммами. У меня сейчас столько нет. А на вахте подзаработаю и сразу перешлю.

— Ой ли? — насмешливо сказала я.

— Ты мне не доверяешь⁈ — вспыхнул Скороход.

Как раз в это время на кухню зашла Анжелика и, напевая уже «Седую ночь», налила в чашку чаю и вышла, демонстративно ни с кем не здороваясь.

Я насмешливо проследила глазами её передвижение:

— Ну вот доказательство моего безграничного доверия теперь бродит по квартире.

Скороход вспыхнул. Алла хихикнула.

— Люба, — хрипло сказал он, — мы же всё равно к нотариусу зайдём. Я там расписку напишу. Так устроит?

— Другое дело, — согласилась я.

И вот стою я сейчас у подъезда и смотрю, как Скороход с Аллой выносят свои вещи из теперь уже только моей квартиры! Точнее это квартира моя и детей, но хозяйка там я. Приличная сумма греет карман. В другом — расписка о деньгах, которые Скороход обязуется вернуть мне за полгода, и отказ от Анжелики и Ричарда.

Кто молодец?

Я молодец!

Старый автомобиль какого-то знакомого Скорохода, чихнув, отъехал. Долгих прощаний не было. Мы с Анжеликой остались одни.

— Ну вот и всё, — сказала я и посмотрела на девочку, — грустишь?

— Почему?

— Ну всё-таки родной отец…

— Да какой он отец! — фыркнула Анжелика. — Так, одно название.

— Кстати, — хлопнула себя по лбу я — чуть не забыла. Анжелика, у тебя в Нефтеюганске подруги остались?

— Конечно! — удивилась она, — А что?

— А толковые есть? Чтобы важный вопрос могли помочь решить?

— Ну, Наташа есть, — задумчиво протянула Анжелика, — она старше меня, но мы дружили. Подружились, когда в больнице лежали, в одной палате. Мне тогда гланды рвали.

— Тогда, Анжелика, напиши ей письмо, — сказала я, — попроси, чтобы она сходила в тот Дом малютки для детей с ограниченными возможностями. Пусть спросит, Изабелла там ещё находится или её удочерили.

— Так ты серьёзно заберёшь Белку? — рот Анжелики расплылся до ушей.

— Ну, сначала нужно её найти, — ответила я и добавила, — рядом с вами ей же лучше будет чем в доме малютки, правда же?

— Тётя Люба! — обняла меня Анжелика, — ты — лучшая!

— Безусловно! — не стала скромничать я, — и в подтверждение этого, пойдём-ка в дом, я тебя накормлю изумительными пирожными! Бисквитными. Я рано утром испекла, между прочим!

И мы, обнявшись, пошли домой лакомиться пирожными…

Интерлюдия 2

— Ты уже месяц почти тут, а ничего хорошего не сделала! — раздался вдруг голос. Это был не просто голос, а словно тысячи хрустальных колокольчиков внезапно зазвенели рядом.

Я вздрогнула и оглянулась. Неужели таки у меня Альцгеймер?

— Нет, тебе не слышится, — молвил голос. — Я действительно с тобой сейчас разговариваю.

— А кто ты? — напряглась я, чувствуя, как тревожно забухало сердце.

— Это не важно, — голос похолодел, словно покрылся льдинками. — Важно лишь то, что я тобой недоволен. Ты не делаешь то, что должна.

— А что я кому должна? — удивилась я. — Не знала даже.

— Ты живешь сама для себя.

— И что в этом плохого?

— Я тебя не для того сюда перенёс, — проворчал голос.

Прозвучало это так, словно по стеклу процарапали ножом. Я поёжилась.

— Так это ты меня сюда сунул⁈

— Я.

«И мальчики кровавые в глазах»…

— Не знаю, кто ты такой, но лучше тебе не попадаться мне на пути! — я уже не сдерживала себя, волны ярости и гнева сметали все остальные эмоции, — я тебя убью!

— Не убьешь, — засмеялся серебристый голос, — я же бессмертный…

Ух, как я его сейчас ненавидела!

— У меня для тебя важная миссия, — между тем, как ни в чём ни бывало, продолжил голос.

— Тебя послать, или сам пойдёшь? — рявкнула я, уже не сдерживаясь.

— Да что же ты такая злая?

— Ты дурак? Выдернул меня из моего мира, от внучат, от Елисеюшки и спрашиваешь почему я злая? Ещё раз повторю — ты дурак?

— А здесь у меня твой сын, Павел. Привет тебе передаёт, — вкрадчиво молвил голос.

У меня сердце подскочило в горло, а затем рухнуло вниз.

— Врёшь… — слёзы покатились по щекам.

— Говорит, что ты зря тогда ругала Гришу, бабушкину вазу разбил он. Из рогатки пальнул, — хихикнул голос.

— Пашка…

— Ну так вот, Любовь Васильевна, — голос стал жёстким. — Предлагаю сделку. Ты выполняешь миссию, а я возвращаю Павла обратно в ваш мир. В той автокатастрофе он выживет, сломает лишь руку. Ну, совсем же без увечий тоже нельзя, сама понимаешь, должна же быть достоверность.

— А как…?

— Ты будешь тоже с ними, то есть не совсем ты, скорее твоя копия, но будешь. И Пашка твой проживёт до 87 лет, умрёт в окружении четырёх детей, десяти внуков и двух правнуков.

— Но ведь невестка вышла замуж…

— Отмотаем обратно, не будет этого, — хмыкнул голос и припечатал, — так что, договор?

— Что я должна сделать?

— Ничего особенного. Вернуть СССР, — хрустально засмеялся голос.

— Но ведь…

— Пашке здесь не очень хорошо, понимаешь? И только от тебя зависит, жить ему с Елисеюшкой и другими детьми или нет. С отчимом им ой как плохо, поверь.

— Вернуть СССР? Я сделаю это!

От автора

Спасибо, что всё это время вы были со мной, спасибо, что переживали за бабу Любу.

В этой истории мне, прежде всего, хочется донести, и, в первую очередь — молодому поколению, что пожилые люди, старики — это такие же люди, как и все, просто у них чуть меньше сил и здоровья, но зато чуть больше мудрости, выдержки и опыта.

Мы не молодеем со временем, и рано или поздно состаримся все. И это надо помнить, когда вы видите стариков. Открыть перед пожилым человеком дверь, подать руку при выходе из автобуса, пропустить в очереди, помочь затащить сумку в подъезд — ведь это так просто, правда? И когда-то кто-то, может быть, подаст руку и нам.

Если вам понравилась эта история — ставьте лайки. Для меня лайки — маркер «интересности» и актуальности романа.

Напоминаю, что часть средств за эту книгу и полностью все средства за наградки пойдут в фонд «Мальтийская служба помощи» (СПб), проект «Пожилые», на благотворительную столовую для малоимущих и бездомных стариков и пожилых инвалидов. Ваш, пусть и маленький вклад, ваши 10–15 рублей — это такая малость, зато кто-то из старушек съест лишнюю тарелку супа или сладкую булочку.

И да, следующая книга цикла стартует в пятницу, 26 апреля, в полночь как обычно…))

Так что добро пожаловать в продолжение цикла!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Баба Люба. Вернуть СССР

Content

Баба Люба. Вернуть СССР

Глава 1

Интерлюдия 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Интерлюдия 2

От автора

Nota bene