А. Фонд

Агитбригада

Вежливое предупреждение от автора

Не верьте!

Здесь всё безудержное враньё и выдумка: от первого — до последнего слова. И не говорите потом, что вас не предупреждали!

Очень небольшое вступление,

но без него никак

В общем, всё это случилось за год до начала первой пятилетки.

В жаркий августовский полдень в славном городе N повесился счетовод акционерного общества «Южрудмонторг» Сидор Герасимович Капустин.

От него осталась только предсмертная записка, комната в коммуналке на улице Дизельной (двадцать кв. метров, окно с видом на набережную) и великовозрастный сын Генка, пятнадцати лет от роду.

В найденной рядом записке были лишь следующие строчки:

«Простите меня, товарищи!

Совесть вконец замучила. Всё. Не могу так больше. Я много злоупотреблял и растратил. Но концов не ищите, ведь я самый хитрожопый (зачёркнуто) лучший счетовод в СССР».

Подпись, дата.

Тем не менее срочно создали комиссию и принялась искать. Искали долго. Но, кроме гигантских счетов из модного столичного магазина «Мамбуринъ и сыновъя» за фильдеперсовые чулки, лифчики и прочее дамское непотребство, больше не нашли ничего.

Затем в городе N произошли и другие, не менее важные и масштабные события — так, супруга директора N-ской птицефабрики, женщина почтенная и возрасте, внезапно сбежала с фотографом Прошкой. Говорили, куда-то чуть ли не в Кисловодск, но это не точно. Или вот ещё хуже — старшая дочка председателя народного суда Авдотьина, внезапно остриглась и подалась в стенографистки. В это же время в реке Шайтанке нашли труп. Опознать утопленника не удалось. Ходили слухи, что это негодяй Прошка таки удрал от престарелой супруги директора N-ской птицефабрики, вернулся обратно в город и от невыносимых мук совести, утоп. Но более всего общество потряс последний случай, когда управляющий картонажной спичечной артелью «Дятел» Савва Илларионович Чванкин, придя поздно вечером из профсоюзного собрания, взял револьвер и застрелил сожительницу. На допросе вину свою товарищ Чванкин категорически не признавал, лишь хохотал зловещим голосом, да язвительно кукарекал.

Все эти события затмили нелепое происшествие с Капустиным, а потом и оно подзабылось. В коммунальную комнату на улице Дизельной сразу же заселили многодетного стахановца Заляпина, со слабоумной тёщей в придачу. А великовозрастного оболтуса Генку определили в трудовую школу при рабфаке, обучаться рабочей специальности.

К трудовой деятельности Генка оказался малопригоден. Был он ленив и безынициативен. Поэтому работы по его перевоспитанию предстояло много. В трудовой школе имени 5-го Декабря, как водится, его сперва определили в литейный цех, однако через три дня пришлось перевести в столярный, а ещё через день — в сборочный. В результате, пройдя малярный, жестяной, гончарный и фасовочный цеха (как любил шутить заведующий трудовой школой, — «семь кругов производственного ада»), Генка оказался в помощниках у Савелия Михайловича, или просто — Михалыча, вечно поддатого механика, который был когда-то знатным мастером, а нынче спился и в старом сарае ремонтировал моторы, дизель-генераторы, швейные машинки «Зингер», старые примусы, керосиновые лампы, дужки от очков и прочий ширпотреб.

Здесь, в обязанности Генки вменялось вовремя подавать Михалычу нужный инструмент, изредка мести мусор, по утрам в обязательном порядке бегать за чекушкой к хмурой кладовщице Никифоровне, и главное — не болтаться под ногами.

Так, в трудах и заботах прошло аж две недели, Генка вполне приноровился к такой жизни, когда однажды Михалычу притащили починить замысловатый буржуйский верстак.

Михалыч походил вокруг, почесал лохматый затылок, поскрёб заросший щетиной подбородок и выдал вердикт:

— Эх, была-не-была! Починим! Чего уж там.

После этого он полдня священнодействовал над агрегатом, время от времени экспрессивно разражаясь на великом могучем. А под вечер, ароматизируя всё вокруг многодневным перегаром, беспардонно растолкал Генку, который бессовестно дрых на куче старых тюфяков, сваленных под навесом рядом:

— Пойдём-ка, подержишь! — хмуро буркнул Михалыч.

Генка вздохнул и нехотя поплёлся следом. Ему дали держать верстак, пока Михалыч, помогая себе тихим матерком, ковырялся внутри. И тут Генка совершил ту самую роковую ошибку, из-за которой и закрутилась вся эта история, когда вдруг сказал:

— Михалыч, гля, оно искрит!

— Да не должно!

— Да, точно искрит!

— Вот ведь холера какая! Искрит! Генка, держи крепче, я сейчас! — с этими словами Михалыч бросился к распределительному щитку и повернул рычаг. Тотчас же раздался треск, жуткий генкин крик и от новенького верстака посыпались искры.

— Твою ж мать! — ахнул Михалыч, — гамбец верстаку!

Он бросился к агрегату и попытался приподнять крышку, откуда валил густой едкий дым. Кашляя, отплёвываясь и поминая чью-то мать, он даже не обратил внимания, что Генка лежит замертво.

Через миг набежал народ, начались ахи, охи. И никто не заметил, как из странного агрегата сквозь дым вылетел синий такой светлячок и, немного покружив, залетел Генке прямо в голову. Буквально через миг из отдушины в сарае вылетел ещё один клочок света, только уже белый, и залетел Генке в грудь.

А потом Генку выгнуло дугой, затрясло, он пару раз тяжко вздохнул и раскрыл глаза.

Глава 1

— Генка, паразит, чего развалился?! Давай-ка лучше подержи!

С некоторым трудом я таки открыл глаза и попытался сфокусироваться — передо мной расплывалась хмурая небритая рожа в ореоле едкого дыма пополам с таким перегаром, что я аж закашлялся.

Глюк, что ли? Или сон?

— Генка, ипиегомать, вставай говорю! — потребовал глюк, и я закрыл глаза.

Авось дурацкий сон закончится.

Не нравится мне что-то такая пробудка. К тому же меня здорово мутило. И сердце кололо так, что и аж дышать было трудно. Или это от вонючего дыма так мерзко, не пойму.

Я опять закашлялся. Что-то странный какой-то сон, очень уж реалистичный.

— Да что за холера! — меня потрясли за плечо с такой силой, что глаза поневоле сами раскрылись. — Ты меня не случаешь, что ли! На держи!

Мне в руки сунули какой-то то ли кабель, то ли шланг. Я машинально ухватился.

— А теперь тяни, Генка! — заверещал глюк.

Так как глюк явно меня с кем-то спутал — я не Генка, а Олег, так что шланг я бросил. Послышался треск и ругань.

— Вот алеганская халява! Не удержал, адиот! Давай еще разок тяни!

Всё. Мне этот странный сон надоел до чёртиков.

Но глюк продолжал нудеть. Чем окончательно меня задолбал.

— Да отвяжись ты от меня! — не выдержал я: тут и так голова разрывается, ещё и глюк этот.

Вот интересно, что это со мной? Неужели я так напился? Или сошел с ума и сейчас меня колют каким-нибудь галоперидолом в дурке?

Когда-то ещё моя покойная бабка Лукерья говорила, что, если заблудился в лесу и водит тебя там по кругу, нужно лишь вспомнить, какого числа был чистый четверг — и сразу отпустит. В подобное народное творчество я не верил, но методика была триггером, поэтому я решил воспользоваться и вспомнить, кто я. Авось дурацкий сон пройдёт.

Не без труда, напрягая память, сквозь мутную головную боль, я начал вспоминать.

Итак, зовут меня Олег Борисович Ермаков. Мне сорок три года. Живу в Астрахани, но это в последние годы. Так-то судьба меня по всей стране помотала. Да и за её пределами доводилось частенько бывать.

По образованию я учитель химии. По первому образованию. Одиннадцать лет после педына добросовестно отработал в средней школе в одном небольшом городке Пермского края. Ушел оттуда, чему несказанно рад: педагогов постоянно не хватало, приходилось порой и по два классных руководства тащить, и заболевших учителей всех подряд подменять. Руководство считало так: раз ты, Ермаков не женат (я тогда уже был в разводе), значит время у тебя свободное есть, вот и подмени, что ты, не человек, что ли? Оттуда я ушел по двум причинам: после того, как на протяжении полугода пришлось регулярно подменять повадившегося уходить в запой учителя пения, и когда пошло новое поколение избалованных детишек, родители которых смотрели на учителей, как на аниматоров.

«Хватит!», — сказал я себе и написал заявление. О чём до сих пор не жалею.

Затем лет шесть был какой-то адский круговорот, я и аниматором в египетском отеле успел поработать, и частным репетитором, и охранником в строительной фирме, и даже креативным директором в одном московском издательстве. В последние годы подвязался на онлайн коучинг — хлебная работа, если ты в теме…

— Генка, сукин сын! — опять заверещал глюк, — что же ты кровь мою пьешь, мироед! Вот я на тебя в СТК[1] пожалуюсь! Там они тебя быстро на повестку поставят! Будешь ответ держать и враз шелковым станешь, как миленький!

Он еще что-то долго и угрожающе бубнил, и под этот бубнёж я с трудом встал на ноги и сделал первые пару шагов. При этом меня повело в сторону, и я чуть не запнулся о корыто с грязной водой. Бросив взгляд вниз, я увидел своё отражение на водной поверхности и мне стало совсем дурно: оттуда на меня хмуро пялился невысокий остроносый подросток, примерно лет четырнадцати-пятнадцати, скуластый и вихрастый, с нескладными руками и ногами.

Ещё один глюк? Или всё это было правдой?

Я ущипнул себя за руку так сильно, что слёзы чуть не брызнули из глаз — нет, это точно не сон. И не глюк. Стопроцентно.

А, значит, это правда. Значит, я действительно умер в моём времени и возродился здесь, как и сказал мне тот… похожий на Николая-Чудотворца, вредный дедок в балахоне и ботаническом веночке.

От воспоминаний меня отвлек шум — в сарай заглянула чумазая голова пацана в спецовке.

— Уйди кибениматери отседова! — заверещал глюк и угрожающе замахал руками.

— Так горит же что-то у вас. А Васька сказал проверить, может, помощь нужна, — растерянно ответила чумазая голова.

— Это у тебя, мироеда, мозги горят! И у Васьки твоего, простигосподи! Не видишь, исперимента у нас! Уйди с глаз моих, холера, а то шлангом щас перетяну!

Голова исчезла.

— Еле поразгонял их всех! Понабежали, адиёты! Вишь, любопытно им! — проворчал глюк и принялся ковыряться в обгорелом агрегате.

А я, морщась от головной боли, попытался вспомнить, что со мной произошло.

Сперва шло туго, но потом вспомнил, как летел на самолете (только забыл, куда? И зачем?), по проходу прошла стюардесса проверить, пристёгнуты ли ремни перед взлётом и всё остальное. В соседнем ряду бизнес-класса, через проход от меня и чуть по диагонали, сидел толстый мужик в дорогом костюме и очках в золотой оправе и тыкал пальцами в экран планшета. Стюардесса подошла к нему и сделала замечание. В ответ он её послал. Буквально. Грубо. Громко. Завязалась перепалка. Голос стюардессы зазвенел от обиды. В ответ мужик на неё замахнулся. Вокруг сидело много народу, в основном мужики, однако не вступился никто, более того, все достали смартфоны и начали снимать. Растерянная стюардесса продолжала тонким голосом уговаривать придурка. Тот вскочил и швырнул ей в лицо журналы и ещё какую-то макулатуру, которой вечно набиты карманы впередистоящих сидений. Затем схватил её за руку и потянул. Я встал и подошел к мужику, пытаясь привести его в чувство. Он был хорошо бухой. Я оторвал его руки от стюардессы и толкнул обратно на сидение. Дальше — тупой удар по голове сзади, боль — и темнота.

Следующая «картинка», когда я стою в каком-то помещении. Напротив меня ехидно ухмыляется странный дедок, в балахоне. Я уже упоминал о его сходстве с Николаем-Чудотворцем, только на иконах у Николая вид мудрый и серьёзный, а вредный дедок постоянно ржал как конь, да и вообще вид у него был диковатый и чудной. Особенно из-за тщедушного веночка на голове, который, казалось, сплели из остатков школьного гербария. Естественно, дедок ржал с меня.

— Ну это ж надо! Умудрился скопытиться в бизнес-классе самолёта! — захохотал он. — Вот чего тебе спокойно не сиделось, а Ермаков?

— Кто вы и откуда меня знаете? — спросил я.

— Неправильный вопрос, — надулся дедок и так мотнул головой, что чудом держащийся на его плешивой голове веночек чуть не слетел. — У тебя ещё две попытки.

— Где я?

— Осталась последняя попытка! — важно заявил дедок, но потом не выдержал и прыснул со смеху, — просрёшь её, как просрал свою прошлую жизнь — отправлю на утилизацию!

Я хотел спросить, что происходит, почему он утверждает, что я умер, на каком основании он так веселится и насмехается надо мной, но потом глянул на свои руки (есть у меня такая привычка, в моменты задумчивости смотреть на кисти рук) и внезапно обнаружил, что рук как таковых у меня нету! Точнее вместо рук какая-то газообразная субстанция. Ног и остального, кстати, тоже не было. Меня аж перемкнуло.

— Вооот, начинаешь уже соображать, — довольно заржал дедок, наблюдая мою реакцию. — Так я жду вопрос, Ермаков. Который когда-то был Олегом Борисовичем. А теперь просто Ермаков. Но и это ненадолго. Так что задавай свой вопрос поскорее и проваливай. Некогда мне тут каждому сопли подтирать. Вон ещё их сколько!

Он махнул рукой по направлению куда-то мне за спину.

Я обернулся — сзади меня клубились тени. Много-много теней.

И я задал вопрос:

— Что со мной будет дальше?

— О! Растём над собой! — развеселился дедок и поддёрнул балахон. — Что ж, так и быть, отвечу, раз вопрос правильный.

— Буду признателен, — вежливо ответил я, хоть и раздражал он меня жутко.

— У тебя есть три варианта, — прищурился дедок. — И от твоего выбора зависит моё решение. Итак, вариант «раз» — ты возвращаешься обратно в самолет, в самого себя. Проживёшь долгую жизнь. Вот только отросток позвоночника у тебя переломан в кашу в результате неудачного падения. Так что будешь сильно ограничен в движениях. Как кабачок.

Он опять мерзко захохотал над собственной шуткой.

— Кто лежит такой пузатый и в рубашке полосатой? Это вам не пустячок, это чудо-кабачок! — процитировал он известные детские стихи и ехидно растянул рот до ушей.

— А другие варианты? — спросил я. Странно, но ужаса, шока, паники и других подобных эмоций не было. Только раздражение, но и оно шло больше фоном, как-то слабо.

— Не торопи меня! — возмутился дедок.

Вот гад, только что сам торопил меня, а теперь…

— Что позволено Юпитеру, не позволено быку! — нравоучительно заявил дедок и пошамкал губами. — Так вот о чём я? А-а-а, вспомнил. Вариант «два» — ты возвращаешься обратно в самолёт и вселяешься в тело Прокофьева.

— Кто такой этот Прокофьев? — невежливо перебил дедка я.

— А это тот хмырь, чей охранник тебя так неудачно вырубил, — хихикнул дедок, — очень обеспеченный человек, счета в швейцарском банке, вилла на Мальте и всё такое. Вот только немного посидеть в местах, не столь отдалённых, придётся. Из-за тебя, между прочим.

Я поморщился, а дедок продолжал веселиться:

— А знаешь, выбирай второй вариант, Ермаков! Такого ещё у нас не было — отсидеть за собственное убийство.

— А третий вариант? — сквозь зубы спросил я.

— Да зачем тебе третий вариант, а, Ермаков? — осклабился дедок, — ну подумаешь, отсидишь… там недолго, года полтора получится, потом всё равно ведь выпустят под залог, или как там оно у вас называется. И будешь, зато, потом жить на Мальте, представь себе! Заведешь двух сисястых мулаток и станешь прожигать кровные накопления Прокофьева. А уж поверь мне, их у него немало и прожигать там есть что. Можно будет мулаток менять ежегодно. И даже ежеквартально.

— Озвучьте третий вариант, — упёрся я.

— Ну как знаешь, — фыркнул дедок, как мне показалось, несколько уязвлённо, — ты попадёшь в начало всей этой истории, в ребенка или подростка, и сможешь прожить всю жизнь, считай, заново. Вот только там условие будет, небольшое, да и уровень жизни, я тебе прямо скажу, так себе.

— Какое условие?

— Ой, не начинай, — замахал руками дедок, — давай делай выбор, а остальное потом объясню!

Я задумался.

— Так что, выбираешь Прокофьева? — хитро подмигнул мне дедок, сделал неприличный жест и молодцевато крякнул.

— Третий вариант, — неожиданно даже для себя, сказал я.

— Да ладно! — изумлённо вытаращился на меня дедок, — ты же шутишь, Ермаков, да? А ведь я серьёзно спрашиваю.

— Третий вариант, — подтвердил я.

— Слушай, — нагнувшись ко мне, нервно зашептал дедок, — у нас, конечно, так не принято, но спишем на то, что у тебя посттравматический синдром и стресс. На дебила ты, вроде, не похож. Значит, стопроцентно — шок у тебя. Так что давай ещё раз выбирай, заново, пока я добрый.

— Третий вариант, — упрямо сказал я и вокруг всё засверкало и что-то громко бамбамкнуло.

— Ой, дураааак! — опечаленно вздохнул дедок. — Но как знаешь. Назад возврата теперь нет. Время пошло…

— А какое условие? — напомнил я.

— Условие? — поморщился дедок, — условие, Ермаков, тебе вряд ли понравится. Но ты сам выбрал.

Он вредно захохотал.

— Время пошло, вы сказали, — поторопил его я.

— А, ну да, — оглянулся на уплотнившийся вокруг туман дедок, — условие простое, как яйца кота. Ты должен изменить ход истории, Ермаков.

— В смысле? — не понял я, — а можно поконкретнее?

— Ну ты же учитель истории, Ермаков, — сказал дедок, — вспомни школьный материал и действуй.

— Я вообще-то учитель химии, — возразил я.

— Странно, — нахмурился дедок, — у меня здесь отмечено, что истории. Врёшь, небось?

— Историю я немного во второй четверти в девятом «А» и десятом «В» заменял, когда Инна Викторовна болела, — сказал я, — но это так…

— Вот видишь, — обрадовался дедок, — что-то же знать, значит, должен. Про Ассирийское и Вавилонское царства слышал же?

Я неуверенно кивнул.

— Вся остальная история человечества во многом на них схожа. Запомнил? Вот и действуй. Спасешь семь леодров с осьмушкой душ человечьих и условия сделки будут выполнены.

— Да вы с ума сошли! — возмутился я, хоть и не представлял, сколько это в перерасчёте на нашу метрическую систему, но в любом случае, спасать души не входило в мои планы, да и не умел я. — Как вы себе это представляете?!

— Я вообще не представляю, как это возможно, даже теоретически, — заржал вредный дедок, — но ты сам себе этот путь выбрал, Ермаков. Сам! Вот и займись теперь. А не выполнишь — твоя душа отправится туда, куда лучше не надо. На утилизацию!

Он хлопнул в ладоши и, подняв голову вверх, крикнул:

— Сделка! Первый пошёл!

Вдалеке что-то опять бабахнуло, аж стены задрожали. Меня начало быстро всасывать куда-то вниз.

— Постойте! — закричал я, — а подарок?

— Какой ещё подарок, Ермаков? — изумился дедок, — радуйся, что хоть жить будешь. Вот тебе и весь подарок. Хотя ну её нахрен, такую жизнь. Что ж ты, дурень, не выбрал Прокофьева?

— Если есть условие — должен быть подарок! — упрямо продолжил гнуть свою линию я. — Тем более, что условие настолько сложное!

— Ай, ладно, уговорил, шельмец, будет тебе подарок, — вредно хихикнул дедок. — Только потом не жалуйся!

— Так что за подарок? — потребовал я, чувствуя, что засасывает всё больше и больше.

— Ты сможешь видеть… — важно начал изрекать дедок, но тут меня окончательно засосало куда-то в трубу, и я так и не услышал, что я там смогу увидеть.

Очнулся в дыму в каком-то сарае.

— Ты почему мне не отвечаешь, ипиегомать? — орал тем временем надо мной глюк.

Оказывается, пока я предавался воспоминаниям, этот чёртов глюк что-то мне говорил, но вот что — не знаю.

Поэтому всё, до чего я додумался — просто пожал плечами. Чем, видимо, выбесил глюка окончательно.

— Всё! Эй, Кузька! Кузька, холера, где тебя носит?!

В сарай тотчас же просунулось веснушчатое курносое лицо пацана лет десяти:

— Чего кричите, дядя Савелий? Туточки я.

— Вон, забирай этого мироеда и веди на СТК! — велел глюк, которого, оказывается, звали дядя Савелий.

— Так а чегой он натворил такого, что сразу на СТК? — удивился Кузька. — Дядь Савелий, может вы сами всё порешаете? Ну накажите его сами как-то. Зачем же сразу на СТК? Не по-людски поступаете…

— Поговори мне тут! — прикрикнул глюк, — У меня сердце, конечно, доброе, что я и сам не рад! Вот вы и пользуетесь, гады!

— Какая тут доброта, чуть что — на СТК сразу, — продолжал ворчать Кузька.

— А я вот расскажу, какая. Давеча, значит, шел я такой по дороге, гляжу — гусеница лежит, большущая такая, с рогами. Так я взял прутик и отнес её в лес, чтобы колёсами не раздавили. Вот я какой добрый. А ты говоришь… Но этот оглоед даже меня выбесил! Так что веди его на СТК и точка.

— Есть! — упавшим голосом пискнул Кузька и кивнул мне, — айда!

Я встал и вышел за ним.

Мой сопровождающий был одет в темную бесформенную одежду, а на правой руке у него красовалась красная повязка.

Мы вышли из полумрака сарая на улицу, и я аж зажмурился от обилия света. Передо мной, на противоположной стороне широкого двора, тянулось двухэтажное здание пустотелого бетона под черепичной крышей, весь двор пересекали аккуратно посыпанные песком или мелкой сероватой дресвой дорожки. Между ними были разбиты огромные клумбы. И хотя ассортимент декоративных растений был крайне скуден, но левкои, ромашки, бархатцы и петунии содержались исправно — нигде ни сорняка, все растения высажены ровно по линеечке и политы.

Где-то вдалеке, в деревушке за медленной рекой, прокричал петух. Со стороны складских помещений потянуло живицей и сосновой стружкой — там явно были деревообрабатывающие мастерские.

— Сам виноват, Генка, — вдруг тихо сказал мне Кузька, воровато оглянувшись вокруг, — зачем споришься с ним, когда он трезвый? Вот теперь пожалуй на СТК.

— И что мне будет? — спросил я, так как совершенно не представлял, что такое СТК и что мне там будут делать. Надеюсь, смертная казнь за бросание шланга в этом мире не предусмотрена.

— Да откуда же я знаю? — раздраженно пожал плечами Кузька, — ты главное, когда на перед СТК выйдешь, стой ровно, смотри в глаза Виктору и не спорь. Понял?

Я кивнул.

— Тогда пошли быстрее, — поторопил меня Кузька и мы зашагали по одной из дорожек.

По дороге на СТК встречались люди. Мимо нас прошли две девушки, судя по вполне развитым формам — примерно лет семнадцати, они кивнули моему сопровождающему и посмотрели на меня заинтересованными взглядами. Я улыбнулся им, но ответной реакции не последовало: девушки фыркнули и отвернулись. Они были одеты в одинаково некрасивые мешковатые блузы из какой-то дешевой ткани, и грубоватые юбки ниже колена, которые сильно укорачивали и без того коротковатые ноги. Но, похоже, девушек это совершенно не смущало. Затем нас обогнал какой-то пацан, он был в такой же грубоватой, словно с чужого плеча, блузе, в бесформенных шортах и босой. Следом мы встретили ещё несколько человек и все они были одеты примерно также.

Мы направились прямо к зданию.

— Вытри ноги, — велел мне Кузька и я замешкался, сперва не поняв, чего он от меня хочет. Но затем я увидел перед входом, на крыльце, большую мокрую тряпку.

Я дисциплинированно пошаркал по ней ногами. Кузька, очевидно, удовлетворился, потому что велел:

— Ну сколько можно? Чегой ты возишься!

Я не стал акцентировать внимание на том, что это сам Кузька спровоцировал санитарную остановку и покорно вошел внутрь.

Неожиданно, внутреннее убранство здания оказалось более нарядным, чем снаружи — огромная, покрытая бордовым ковром, мраморная лестница вела на второй этаж. По бокам от лестницы параллельными рядами друг напротив друга стояли по большой напольной вазе с живыми цветами и камышом, по две псевдоантичные гипсовые статуи львов и быков, и по два фикуса в кадках. На выбеленных стенах висели дешевые портреты Карла Маркса, Ленина, Сталина и ещё каких-то деятелей (я их всех не знал даже). От лестницы в стороны отходило два коридора, но что там было дальше, я не развидел.

Мы поднялись наверх и очутились перед двустворчатой, крашенной белой краской, дверью, на которой висела картонажная табличка с лаконичной надписью «зал».

— Стой здесь, — велел мне Кузька, вздохнул и открыл дверь.

По ушам ударил шум от многих голосов. Судя по звонкости, там спорили дети. Дверь захлопнулась и о чем они спорили, я так и не понял.

Я недолго проторчал под дверью, когда она распахнулась и другой пацан, уже не Кузька, строго велел мне:

— Заходи!

Я вошел.

— Иди сразу вон туда, где стол, и стой смирно!

Я окинул взглядом помещение, которое действительно оказалось большим залом (скорее всего, раньше в этом помещении когда-то был бальный зал) и подошел к единственному столу.

В зале, на длинных крашеных диванчиках (или это были такие лавки, но со спинкой), сидели пацаны (девочек было всего трое). В центре, под красным флагом и большим портретом Сталина, стоял накрытый красной скатертью, письменный стол, за которым сидели два пацана постарше и двое взрослых, судя по всему — воспитатели. Все они строго уставились на меня.

— Капустин! — сказал тот пацан, что постарше, на голове его вилась чёлка с пробором, а над губой темнели усики. — Ты опять? Да сколько можно!

Я не знал, что я опять, поэтому промолчал, по совету Кузьки внимательно глядя парню в глаза.

— Что ты натворил? — спросил второй парень, пониже и поплотнее, волосы у него были рыжими, а лицо покрывали веснушки и прыщи.

Так как я не особо понял, что натворил, мне оставалось лишь промолчать. Что я благополучно и сделал.

— Кузька! — не дождавшись от меня ответа, позвал моего сопровождающего парень с усиками.

— Да я не знаю! — подпрыгнул Кузька, — я дежурил, а потом дядька Савелий меня кликнул и велел вот его на СТК отвести. Ну я и отвёл.

— Ну сколько раз тебе можно говорить, Кузька, не дядя Савелий, а Савелий Михайлович. Или товарищ Гук, — попенял парень с усиками. — Что за мещанское у вас воспитание — какие-то дяди, тёти? Пора уже привыкать, что у нас есть только товарищи!

— Извини, Виктор, вырвалось, — покаялся Кузька, у которого от смущения аж уши покраснели.

— И что товарищ Гук сказал?

— Да ничего, — пожал плечами Кузька, — мироедом его назвал. Ругался сильно. И всё вроде.

— Так, Никитин, — повернул голову Виктор к мелкому шкету, который сидел на ступеньке, — быстро ноги в руки и спроси у Михалыча, что Капустин в этот раз натворил!

— Слушаюсь! — пискнул Никитин и выбежал из зала.

В рядах пацанов зашумели.

— Так, тихо! — нахмурился второй парень, — у кого есть что сказать, поднимайте руку и говорите по очереди, как вызову.

Один из мальчишек тотчас же вскинул руку.

— Чуня, говори, — разрешили ему.

Пацан по фамилии (или кличке?) Чуня вскочил и возбуждённо затараторил:

— Этот Капустин ведёт себя как буржуй! Никогда не поможет дежурить, вчера в столовой хлеб раскрошил и не убрал за собой. А когда Наташа сказала убрать, он не послушался, а такую канитель развёл! И у Михалыча он постоянно дрыхнет под навесом, а не работает!

— Ты это видел? — нахмурился Виктор.

— Я сам не видел. А вот Колька видел и Ванька рассказывал.

— Что скажешь, Капустин? — строго взглянул на меня Виктор.

Я опустил глаза, чтобы не рассмеяться — паркет на полу был тщательно отполирован, но одна плашка немного раскололась и забугрилась, видимо сотни провинившихся ног, которые стояли здесь до меня, растоптали её.

— Ты гля, он даже говорить не хочет!

— Вот гад!

— Наглый какой! — раздались возбуждённые и возмущённые голоса пацанов.

Шум нарастал и уже начал приобретать угрожающие нотки. Но тут в зал вернулся Никитин.

— Там это… — попытался отдышаться он, — дядя Савелий говорит, что он трос уронил и верстак сломался.

— Что за верстак? — переспросил рыжий.

— Ну тот… буржуйский который, — пискнул Никитин.

Новость ошеломила присутствующих, так что Никитину даже не стали делать замечание, что он по-мещански неправильно назвал товарища Гука «дядей». Я тоже восхитился выдумкой дяденьки Савелия, видимо, станок у него уже был сломан, и он не нашел ничего лучше, чем обвинить во всём меня. Я помнил, как очнулся в едком дыму, как глюк ковырялся в недрах этого агрегата и матерился, и меня грызли смутные сомнения — вряд ли это Генка его сломал. А, судя по многодневному перегару от «мастера», он вполне мог сам напутать что-то с пьяных глаз.

— Ты зачем станок сломал? — обратился ко мне ранее молчавший воспитатель, в тёмно-синей блузе и пенсне.

— Я не ломал, — ответил я, чтобы не молчать.

— Ты гляди, он ещё и врёт! — послышались возмущённые голоса.

— Говори правду, — сурово потребовал воспитатель.

— Я говорю правду, — продолжал настаивать на своём я, — станок я не ломал.

— По-твоему, выходит, это Савелий Михайлович врёт? — задал провокационный вопрос рыжий парень.

— Я не знаю, — пожал плечами я, — спросите у него сами.

— Мы сейчас тебя спрашиваем! — завёлся Виктор, — ты, Капустин, форменный тунеядец! Ты нигде не хочешь работать! Уже во всех цехах побывал, а толку нету! Товарищ Гук согласился взять тебя в помощники, так ты и там нагадить успел! И в школе учёбой манкируешь! Вот что с тобой делать?

— В карцер его! На десять суток! — предложил рыжий и посмотрел на воспитателя.

— Да нет, Кривошеин, в карцер посадить — последнее дело, — не согласился воспитатель, — нам же нужно воспитывать его, сделать из него советского человека, а то он так все станки в нашей стране переломает.

Все сдержанно посмеялись над немудрёной шуткой.

— Станок стоит денег, — подал вдруг голос ранее молчавший второй воспитатель. — Вы лучше подумайте, товарищи, как Капустин будет финансовый убыток возмещать?

— А как он будет возмещать, если он работать не хочет? — вскинулся Кривошеин.

Все опять загалдели.

— Значит убыток будет возмещать его бригада. Раз не можете научить товарища работать. — Равнодушно пожал плечами второй воспитатель. — В какой он бригаде?

— В пятой, со мной, — мрачно сказал Виктор и с ненавистью глянул на меня, совсем не как на товарища.

В зале поднялся такой шум, что не было почти ничего не слышно. Особенно возмущённо кричали, как я понял, члены пятой бригады.

Шум становился всё громче, так что воспитателю пришлось даже постучать карандашиком по графинчику с водой.

Наконец, страсти поутихли и заседание продолжилось.

— Ну, значит, будете месяца два без полдников работать и по выходным всей пятой бригадой, — продолжил накалять обстановку воспитатель.

Концентрация ненависти ко мне в зале достигла предела.

Если бы взгляды умели сжигать, от меня уже остались бы одни головёшки.

— Да что ж это такое, Александр Степанович! — чуть ли не со слезами в голосе воскликнул тощий парень в очечках на длинном носу, — этот гад Капустин поломал ценный станок, а отрабатывать должны за него мы? А он тогда что будет делать?

Вопрос оказался крайне интересным и повис в воздухе.

— Полагаю, он будет цветочки на клумбе нюхать, — тихо съязвил какой-то мелкий шкет, но его услышали и весь зал грохнул от смеха.

— Тебе хорошо говорить, Сиволапов, ты в третьей бригаде! — крикнул другой шкет, — а мы из-за этого дармоеда вместо полдников получили дополнительную работу!

— Да, Сиволапов, вот иди к нам в бригаду, поработай вместо Капустина и тогда мы посмотрим, как ты шутить будешь! — поддержал шкета другой пацан.

Завязалась небольшая словесная перепалка, так что воспитателю опять пришлось стучать карандашиком по графинчику, чтобы утихомирить возбуждённую такой социальной несправедливостью толпу.

Я же тихо стоял и недоумевал — зачем воспитатели сеют вражду? Ведь после того, как пятая бригада отработает вместо Генки (я всё ещё не привык, что Генка — это я, слишком мало времени прошло и слишком много всего случилось, так что я не успевал реагировать). Так вот, после отработки ребята или изобьют Генку, или сделают его вечным изгоем в коллективе. Неужели этого результата добивается воспитатель? Точнее воспитатели, потому что странное предложение первого второй воспитатель не опроверг, а значит поддержал.

Между тем спор не утихал и непонятно в какие дебри рисковал уйти, как вдруг руку подняла одна из девочек, точнее уже девушка, на вид ей было лет шестнадцать.

— Наташа? — удивился Виктор и кивнул, мол, говори.

Шум к зале стих, всем интересно было, что она скажет. Видно было, что Наташа не частый оратор на подобных заседаниях, но авторитетом пользуется немалым.

— Товарищи! — сказала она, нервно откашлявшись, — мы тут с вами совсем не о том говорим. Нам нужно не о том говорить, как парням нашим заместо Капустина работать. А о том, где работать Капустину, чтобы отработать станок.

Зал загудел:

— Так он не будет работать!

— Ха! Нашла дурака! Будет он тебе работать!

— Капустин — тот ещё работничек! Приклеили горбатого до стены!

— Тихо, товарищи! Дайте же Наташе сказать! — гаркнул Виктор и все притихли.

— И я вот что считаю, — продолжила Наташа, — мы тут первый вопрос так и не смогли до конца решить — кому из воспитанников идти на эту агитбригаду, раз никто не хочет. А тут у нас второй вопрос возник — Капустин работать не желает, а отработать испорченный станок должен. Правильно?

— Да! — закричали со всех концов зала.

— Правильно!

Ребята слушали Наташу с интересом, многие вытянули шеи, чтобы лучше слышать. Кто-то переспросил у соседа не расслышанное слово.

— И вот что я подумала, дорогие мои товарищи! — Наташа лукаво взглянула на всех юркими чёрными глазами и внезапно прыснула от смеха, — а давайте эти два вопроса объединим? Капустина отправим в агитбригаду? И пусть они там с ним сами мучаются.

Зал грохнул от смеха и зааплодировал. Минут пять стоял такой хохот, шум и крики, что понять было решительно ничего невозможно.

Наконец, все прохохотались и Виктор, весело блестя глазами, подвёл итог:

— Итак, СТК и общим собранием коллектива постановили:

Первое — Геннадия Капустина отправляем на агитбригаду к товарищу Гудкову. Звания воспитанника трудовой школы имени 5-го Декабря Капустина не лишаем.

Второе — всю получку Капустина культпросвет будет напрямую перечислять в кассу трудовой школы имени 5-го Декабря.

Третье — по истечению срока отработки, когда штраф за испорченный верстак будет погашен, Капустина принять обратно.

Зал зааплодировал.

— Все согласны? — растянув рот до ушей, лукаво спросил Виктор.

Зал радостно зашумел, засмеялся.

— Тогда ставлю на голосование. Кто «за»?

Следует ли говорить, что голосовали все единогласно?

Глава 2

Всякое попаданство имеет свои как печальные, так и очень печальные стороны. Причем последние явно в преобладающем виде. Примерно так я размышлял, когда шел по коридору вслед за Кузькой, периодически ловя на себе ехидные, осуждающие, злорадные и лишь изредка сочувствующие взгляды.

Нет, я не стал спорить с СТК: во-первых, я ещё не осмотрелся в этом новом мире и не понял, как себя нужно правильно вести, во-вторых, мне здесь категорически не нравилось, и вполне может быть на агитбригаде будет лучше. Если же нет, то вернуться обратно я всегда успею.

— Ну, всё, — сказал Кузька, когда мы дошли до спального корпуса (это я понял, увидав в открытую дверь одной из комнат ряды коек, заправленные серовато-бурыми байковыми одеялами).

— Что всё?

— Пришли.

— И что мне делать? — спросил я.

Кузька глянул на меня, как на малолетнего дебила, и, вздохнув, ответил:

— Ну так это… собери шмотки и дуй в агитбригаду.

Я не возражал. Вся беда была в том, что я совершенно не знал, где находятся Генкины шмотки и куда конкретно мне дуть? Вроде ребята говорили, что он из пятой бригады. Но вот где спальня этой пятой бригады — неизвестно.

— Кузь, а давай ты со мной сходишь? Поможешь, — спросил я, хоть было и неловко напрягать мальчишку. Насколько я убедился, он был единственным другом Генки в этом заведении, и помогал, чем мог.

Кузьма вздохнул, поник, плечи его опустились и он, после секундного раздумья, отстранённо кивнул:

— Лады, пойдём.

Мы прошли по коридору и свернули в какой-то тупичок, где располагались две комнаты, друг напротив друга. В одну из них и завёл меня Кузька (сам бы я в жизни её не нашел!).

— Вот, — сказал Кузька.

В комнате у окна тянулся длинный стол со стульями, на стене висела такая же бесконечно-длинная деревянная полка со стопочками книг (скорей всего — учебники), под каждой стопочкой была приколота бумажка с написанной красным карандашом фамилией, а чуть дальше стояли рядами кровати, около каждой — небольшая тумбочка. Я посчитал — двенадцать. Выходит, что в пятой бригаде двенадцать человек. И вот теперь вопрос, какая из этих коек — Генкина?

Кузька стоял и терпеливо ждал, пока я соберусь, я же стоял и соображал, где кровать Генки.

— Ну ты это… давай быстрее, а то на обед опоздаем же, — нахмурился Кузьма.

— Кузь, вытащи всё у меня из тумбочки, я пока быстро книги отберу.

— Хорошо, — кивнул Кузька. Мне нравился этот паренек, он не спорил, не задавался, и чётко выполнял все мои просьбы, оказывая неоценимую помощь.

Мы резво бросились каждый к своему «участку» и принялись отбирать вещи. Краем глаза я посмотрел — Кузька подбежал к крайней слева кровати и принялся вытаскивать из тумбочки какую-то мелочёвку, одежду…

Я нашел бумажку с фамилией Капустин и снял стопку книг и тетрадей. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что это учебники, и что Генка учится в пятом классе. А ведь должен уже учиться примерно в восьмом. Лоботряс какой-то мне достался. Ну ничего, сейчас я чуть осмотрюсь и начну всё исправлять…

Я открыл Генкину тетрадь и заглянул. Там большими нескладными каракулями было выведено: контрольная работа, 15 сентября 1927 года. Захотелось со всей дури взвыть.

— Генка, я всё, — подал голос Кузька.

Я подскочил к кровати, на которой уже лежали две стопки одежды (повседневной и парадной), бельё и всякая мелочёвка — кусок коричневого мыла, полотенце, зубная щетка, круглая коробочка с дешевым зубным порошком, катушка суровых ниток с иголкой, небольшие ножницы, три пуговицы, рыболовные крючки, пара ржавых гаек и маленький перочинный ножик со сломанным лезвием.

— А куда всё сложить? — задумался я, ведь ни сумки, ни пакета у Генки не было.

— Да вот, — Кузька снял наволочку с подушки и протянул мне.

Я принялся торопливо напихивать всё в наволочку.

— А парадную форму зачем берёшь? — удивился Кузька, — тебе там всё равно на черновые работы возьмут, будешь декорации таскать и какахи за лошадьми убирать.

Я спорить не стал и вернул парадную одежду на место, в тумбочку.

— А учебники зачем? — продолжал допрашивать меня рачительный Кузька, — тебя всё равно от занятий до октября отстранили, потом, как обычно, на второй год оставят.

Но здесь я имел свою точку зрения — нужно было ознакомиться с новым миром, и книги мне пригодятся, почитаю.

— Учиться буду, — сказал я и Кузька спорить не стал, лишь по насмешливому взгляду, которым он меня окинул, стало ясно, что он ни капельки не верит в обучаемость Генки Капустина.

— Слушай, ещё же справку нужно! — хлопнул себя по лбу Кузька.

— Какую?

— А как тебя отсюда выпустят? Да и Гудков без бумаг не возьмёт.

— Слушай, Кузь, а где её брать?

— Ты давай доскладывайся, а я сбегаю к Виктору и возьму.

— Давай, — обрадовался я и Кузька вылетел из спальни, а я продолжил отбирать генкины вещи.

Я как раз сортировал книги (замусоленный библиотечный томик про Ната Пинкертона оставлю здесь, а вот учебник по истории — беру с собой!), как вдруг скрипнула дверь и в спальню, крадучись, вошли четверо пацанов.

Я продолжал спокойно собирать вещи, не обращая на них внимания, когда они вдруг подошли ко мне и обступили. Я поднял голову, один из них был Чуня, тот, что обличал Генку на собрании СТК.

— Ты шкурник и враг, Капустин! Думаешь, мы твою вражескую натуру не видим? Можешь не прикидываться! — звыпалил вдруг Чуня.

— Почему это я враг? — удивился я и добавил в наволочку учебник по естествознанию.

— Слушай ты! Если бы моё право, я бы тебя собственными руками застрелил бы, вражина буржуйская! — продолжал докапываться до меня Чуня.

— Сочувствую, — пожал я плечами, не желая спорить с ребёнком и продолжил собирать вещи.

— Да ты гля, какая сволочь! — закричал Чуня, — бей гада, ребя!

На меня набросились вчетвером. Я никогда не мог ударить ребенка, поэтому поначалу просто старался задержать их кулаки. Буквально через несколько минут эти детишки накостыляли мне, взрослому мужику, так, что я уже был не рад своим толерантным принципам.

Во мне закипела злость, и я со всей дури пнул ближайшего пацана по ноге. Тот взвыл, потирая больное место. На меня тут же кинулся другой шкет. Ему я отвесил смачную оплеуху. Он схватился за ухо и тоненько заныл на одной ноте. И тут сзади на меня набросили одеяло и принялись мутузить. Еле-еле я отбивался и одновременно прикрывал лицо от ударов.

— Хода! — вдруг крикнул какой-то шкет, который стоял с той стороны двери. — Сюда идут!

Пацаны бросили меня избивать и убежали.

Кряхтя и охая, я стянул одеяло с головы и попытался сесть, из разбитого носа текла кровь, заплывающий глаз видел плохо.

— Генка? — в спальню вбежал Кузька, — кто это тебя так? А я иду, слышу, голоса, поддал ходу, но не увидел кто. Ты их видел?

— Чуня с друзьями, — скривившись, сказал я, еле ворочая разбитыми губами.

— А, ну раз Чуня, то ничего не сделаешь, они всегда так, — вздохнул Кузька и протянул мне бумажку. — Вот твой документ.

Я молча вытер кровь с разбитой брови и забрал листок. С этой ситуацией еще предстояло разобраться. Причина такой вражды к Генке была мне непонятна. Кроме того, мне, видимо, предстояло пересмотреть свои толерантные принципы и раз я попал в тело подростка, значит в целях самозащиты дать сдачи такому же подростку не будет ничего предосудительного и аморального. В общем, Чуне я ещё накостыляю.

— Ну пошли пообедаем, что ли? — сказал Кузька, когда я собрался и кое-как привёл себя в порядок.

И мы пошли.

Столовая находилась в боковом ответвлении корпуса, судя по густым запахам еды, её пропустить было невозможно. Народ уже поел или допивал чай, поэтому мы спокойно устроились за столом, и дежурный воспитанник, в белом халате и красной повязке на рукаве, поставил перед нами глубокие миски с супом и тарелки с кашей, в которой угадывались волоконца чего-то рыбного. На десерт был бледный компот, недостаток фруктов в котором компенсировался изрядным количеством сахара.

Кузька торопливо утащил из подноса пару крупно нарезанных кусков ноздреватого серого хлеба и, оглядываясь, чтобы не заметил дежурный, сунул их за пазуху. Я не подал виду, что заметил. Очевидно голод — постоянный спутник в жизни этих детей.

Мы ещё доедали, когда к нашему столу подошли две девочки. Я узнал одну из них, это была та Наташа, что предложила отправить Генку в агитбригаду. Вторая была мне не знакома, коренастая блондинка с небесно-голубыми круглыми глазами и носом картошкой.

— Кто это тебя так, Капустин? — спросила Наташа, глядя на моё лицо.

Я не успел ответить, когда вторая фыркнула:

— Что Капустин, тебе не нравится, когда дают по морде? Не нравится, правда? — она довольно захихикала, — а когда за тебя вся бригада работать должна — нравится?

— Ты за меня тоже работала? — как можно спокойнее спросил я, отодвигая тарелку.

— Я не работала! А вот других работать чуть не заставили! — вздёрнула нос она, — Ха! Набили морду и всё! Получай подарочек!

— Ну, Смена, ну, перестань, — попыталась одёрнуть её Наташа, бросая тревожные взгляды по сторонам.

— Набитая морда до свадьбы заживёт, — как можно спокойнее ответил я (меня эта наглая девочка конкретно уже выбесила), пододвинул к себе обратно тарелку и нарочито медленно зачерпнул кашу, — а вот короткие кривые ноги не вырастут, даже до свадьбы. Хотя какая там может быть свадьба. Правильно, Смена?

Я обидно рассмеялся и демонстративно сунул ложку с кашей в рот.

Смена вспыхнула и хотела что-то ответить, но к нам уже спешил дежурный, поэтому ограничилась только злобным взглядом. Девочки ретировались, и мы с Кузькой доедали в тишине:

— Зачем ты её так? — спросил Кузька.

— Что так?

— Посмеялся над её ногами…

— А не надо было надо мной злорадствовать, — ответил я и приступил к компоту.

Мда. Походу врагов у Генки здесь и так хватает, а сегодня я нажил ещё и новых.

После обеда Кузька довёл меня до окованных металлом ворот и тихо сказал:

— Гудков со своими разместился в Красном Коммунаре. Где точно, я не знаю, но ты у любого там в селе спросишь — тебе подскажут. Иди сразу к нему и отдай бумагу.

— Спасибо, Кузька, — от души сказал я, — очень тебе благодарен.

— И это, на, держи, — Кузька вытащил из-за пазухи хлеб и протянул мне, — а то, кто его знает, как там кормить будут.

— Спасибо, дружище, — от всей души поблагодарил я, пряча хлеб (какой же он молодец, подумал обо мне).

Кузька как-то странно взглянул на меня, чуть замялся и сказал:

— Ну ты это… мой долг засчитан? Или я ещё отрабатывать должен?

— К-какой долг? — не понял я.

— Карточный, — покраснел Кузька.

Вот и стал понятен секрет хорошего отношения.

Заверив Кузьку, что всё засчитано, я покинул это «гостеприимное» учреждение для «счастливого детства» и зашагал по накатанной грунтовой дороге промеж убранных полей к селу, где, как сказал Кузька, разместился Гудков с таинственной агитбригадой, и где я должен был отрабатывать за испорченный, по словам товарища Савелия Гука, буржуйский верстак.

Находилась трудовая школа в пяти верстах от города N, у деревни Батюшкино, переименованной нынче в Красный Коммунар, в бывшем имении помещика Никифорова, улизнувшего в одних подштанниках ещё в семнадцатом куда-то, по слухам, аж в Цюрих.

Само Батюшкино представляло собой типичный образец русской деревни — с утопающими в пене яблоневых садов деревянными домишками, колосящимися вокруг тучными колхозными нивами, и раскудрявыми берёзками в тех местах, где чернозём ещё пока коллективно не распахали.

Солнце не слабо так припекало, в осеннем воздухе пахло сухой травой и медовыми яблоками, гудели пчелы и шмели, периодически взлетая с крепких побегов репейника, которыми густо позарастали обочины.

Я шагал по дороге, вдыхая свежий воздух и размышлял. Может быть, я делаю неправильно, что покорно иду в эту агитбригаду? А с другой стороны — куда мне ещё идти? На дворе 1927 год. Мне выдали бумажку, где на бланке трудовой школы черным по белому отпечатано, что «воспитанник Капустин Геннадий поступает в распоряжение товарища М. Гудкова для осуществления посильного участия в культпросветной работе». И что «…жалование за работу воспитанника Капустина Г. необходимо в полном объеме перечислять на счета трудовой школы имени 5-го Декабря». Других документов у меня не было. А без документов никуда идти я не мог.

«Прямо как крепостное право», — усмехнулся я, запихнул сложенную вчетверо бумажку в наволочку (карманов у Генки не было), расстегнул худую кацавейку и зашагал дальше, осторожно насвистывая бравурный мотивчик и при этом стараясь не потревожить разбитую губу.

Деревня не произвела на меня особого впечатления: приземистые, потемневшие от времени и непогоды, дома, вдалеке — поблёскивает купол собора, на дороге, в грязных лужах, купаются и гогочут жирные гуси, тянет навозом, жаренными шкварками и парным молоком.

У колодца перемывали кому-то кости две закутанные в тёмные бесформенные платки женщины, определить их возраст не получилось.

При виде нового человека, они моментально умолкли и с жадным любопытством уставились на меня.

— Здравствуйте, товарищи! — вспомнив наставления Виктора на СТК, поздоровался я, как было принято в этом времени.

— Гусь свинье не товарищ, — буркнула толстая баба в пёстрой телогрейке.

Реплику я проигнорировал и комментировать не стал. Мне нужно было узнать, где разместилась агитбригада, а не соревноваться с тёткой в остроумии.

— Подскажите, уважаемые, где расквартирована агитбригада товарища Гудкова?

— Ты что ль тоже из безбожников будешь? — подозрительно-враждебно уставилась на меня вторая баба, тощая, в темной поношенной одёже.

Вторая тоже что-то заворчала.

— Да нет, я от трудовой школы, по хозяйственной части, — отмазался я.

— Аааа… ну раз так… во-о-он туда, милок иди, — тощая махнула рукой вправо. — А возле старой липы поверни влево, увидишь синий забор — тебе прямо туда.

Я поблагодарил и подошел к искомому двору, и правда — за синим забором виднелись разрисованные ярко-красными звёздами три фургона и три простые крестьянские подводы без всяких опознавательных знаков. На обильно заросшем гусиной лапчаткой и спорышом дворе лениво паслись взъерошенные, некогда белые, курицы, щедро помеченные на спинах чем-то синим.

Я подошел ближе — сонное подворье, казалось, вымерло. Из будки вылезла зачуханная собака, недовольно и подозрительно покосилась на меня, немного подумала, затем лениво гавкнула. Посчитав таким образом свой долг выполненным, неторопливо полезла обратно в будку, позвякивая цепью.

Я уже прикидывал, что делать дальше и где все, как вдруг из крайнего слева фургончика, с нарисованным большой красным ромбом на боку, внутри которого был выведен лозунг «Пером рабкора и светом науки разоблачайте сектантские штуки!», резво выскочил белобрысый мужчина, в одном исподнем и котелке. Прижимая к груди одежду, он обернулся и закричал, с надрывом:

— Шлепохвостница!

— Фавн! — донёсся изнутри гневный женский крик и вслед вылетел башмак, который угодил мужчине по спине.

— Ну вы видали это? Как начали считать баб за человеков, так они уж и распоясались! — почёсывая спину, пожаловался мне мужчина и, не дожидаясь ответа, подхватил башмак и торопливо ретировался в другой фургончик.

Я немного постоял, но, видя, что никто не собирается появляться из фургончиков, подошел к тому, в котором скрылся мужчина, и постучал.

— Занято! — возмущённо закричало несколько голосов изнутри.

Я ещё раз постучал. Более настойчиво.

Дверца распахнулась и выглянула заспанная и всклокоченная мужская голова, чернявого вида:

— Чего тебе? — неприветливо буркнула голова.

— Мне бы товарища Гудкова, — вежливо ответил я.

— Ааа… ну так это тебе в дом надо, — голова потеряла ко мне интерес и бесцеремонно захлопнула дверь прямо перед носом.

Мда. Ну ладно. Я пошел в дом.

Он был не заперт. Когда на мой стук никто не отреагировал, я толкнул дверь и вошел внутрь. Там было темно, пахло варёной гречкой, сухой травой и мышами.

— Есть кто? — громко спросил я и затопал в сенях, давая время хозяевам подготовиться, а то мало ли что, нравы здесь, как я понял, были свободные (сцена с фавном и шлепохвостницей произвела на меня впечатление).

Мне не ответили, и я толкнул дверь в дом и вошел.

У окна, за столом, сидел явно битый жизнью тридцатилетний мужик, с кудрявым рыжеватым чубом и россыпью непослушных веснушек на курносом лице. Он что-то тщательно записывал в увесистый гроссбух.

— Здравствуйте! — сказал я, — вы Макар Гудков?

— Я, — кивнул мужчина, дописал слово, подул на чернила и только после этого поднял на меня юркие глаза. — А ты кто таков будешь?

— Меня зовут Геннадий Капустин, — чинно представился я и достал из наволочки мой единственный документ, — направлен к вам из трудовой школы имени 5-го Декабря от рабфака. В агитбригаду.

— Оооо! Прекрасно! Прекрасно! — моментально расцвёл улыбкой Гудков, — нам помощники сейчас очень нужны. Особенно после того, как Пахомий покинул нас.

— Умер? — спросил я.

— Хуже, — нахмурился Гудков и вздохнул, — женился. Причём на мещанке. Но не будем о грустном.

Он развернул бумажку и вчитался.

— Товарищ Гудков, — поспешил сказать я, — там указано, что все моё жалование должно поступать на счета трудовой школы имени 5 Декабря. Но я же как-то кормиться должен? Как быть?

— Мда… а я смотрю, строго там у вас, — поднял веселые глаза на меня Гудков, — но ты брат, не боись, не обидим. У нас общий котёл, и харчеваться будешь со всеми остальными. Кроме того, за хорошую работу полагается ещё и премия.

— Но деньги уйдут в школу. Так что мне без разницы, — пожал плечами я.

— Э нет, братишка, — широкая улыбка появилась на веснушчатом лице руководителя. — Премия у нас налом идёт. Так что работай, старайся и будут у тебя деньги.

Я повеселел, но главный вопрос таки задал:

— А в чём будет состоять моя работа?

— Ну брат, ты же не думаешь, что только пришел, и я тебя сразу цирковую буффонаду изображать поставлю? Или Короля Лира играть? Ты вот, к примеру, хоть те же фордершпрунги[2] крутить умеешь?

Я мотнул головой, мол, не умею и не претендую.

— Вот то-то же! — разулыбался Гудков, — так что поработаешь пока помощником у товарищей, присмотришься. Кстати, а что у тебя с лицом?

— Да ничего, упал неудачно, — спрыгнул я.

Не знаю, поверил ли мне товарищ Гудков, но вдаваться в подробности он больше не стал.

— А можно конкретизировать перечень работ? — не позволил перевести тему я. По старой привычке, ещё с той, моей жизни, знал, что договариваться нужно сразу, «на берегу», во избежание потом всяких недоразумений. Кроме того, мне не понравилась фраза «помощником у товарищей» — быть на побегушках у других не входило в мои планы.

— Ну смотри, — чуть помрачнел Гудков, — монтаж декораций, погрузка-разгрузка реквизита, уборка территории… и прочее.

— Уборка каках за лошадьми? — продолжил смысловой ряд я, вспомнив слова Кузьки.

— И это тоже. — Кивнул Гудков, — хотя обычно лошадьми у нас Жоржик занимается.

— Понял, — кивнул я и повторил, — итого, в мои обязанности входит работа с декорациями, реквизитом, уборка и лошади? Всё правильно?

— Да, — подтвердил Гудков. — Этого тебе мало?

— Нормально, — сказал я и договор сторон был заключён.

— Да, а размещаться пока тебе, братец, негде, — печально почесал голову Гудков, — мы, честно говоря, не ожидали, что школа отреагирует так быстро. Обычно школы или вообще не дают людей, или тянут неделями. Поэтому место ночлега для тебя не подготовлено. У нас три летних жилых фургона, но там живут члены агитбригады. А я квартируюсь пока здесь, сельсовет любезно предоставил мне жилплощадь на время. Сам понимаешь, не могу же я тебя поселить здесь.

— И где мне жить?

— Там, за домом, есть клуня, а наверху — сеновал. Хороший сеновал. Сено свежее, так что вполне себе с комфортом переночуешь, — улыбнулся Гудков и ехидно добавил, — ты же не неженка, я надеюсь?

Я неженкой не был, но предпочитал жить в комфорте. Тем более был сентябрь, и кто его знает, может ночью заморозки будут.

Видимо, рассмотрев что-то на моём лице, Гудков сказал:

— Здесь всего одну ночь тебе поночевать придётся. Мы сегодня дадим заключительное представление, затем снимаемся и завтра рано утром переезжаем в соседнее село. А там уже видно будет.

На этом собеседование было окончено, и Гудков отвёл меня во двор, где состоялось моё знакомство с остальными членами агитбригады.

Во дворе, на перевёрнутой бочке сидел босоногий смуглый человек в растянутой тельняшке и селадоновых галифе и заунывно тянул, тренькая незатейливую мелодию на балалайке:

— Тут пошли сады, закаулочки,

Долго с Манькою там пропадал,

И по винтику, по кирпичику,

Я взаимность её получал…[3]

— Зёзик, заткнись уже! — из фургона выглянула субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, гневно потрясла сжатым кулачком, и скрылась обратно в фургоне.

Не обращая на неё никакого внимания, Зёзик продолжил меланхолично петь:

— Подумайте и хорошенько взвесьте

Мой жесткий план — условие невесте:

Должна быть женщиной, а не опёнком,

Бадьями бёдер в хлебью клёнку лить;

Могучая, могущая в пеленки

Хоть двойнями, хоть тройнями палить…[4]

— Это Зиновий, — представил певуна Гудков. Зиновий никак не отреагировал, продолжая тренькать на балалайке.

Дальше мы прошли к «мужскому фургону», Гудков громко забарабанил:

— Товарищи! Сколько можно спать!

Я тоже удивился, солнце перевалило за полдень, а они ещё спят.

— У нас народ творческий, так что привыкай, — объяснил Гудков, видя моё недоумение, — сперва выступление, затем репетиция заполночь, а потом отсыпаются до обеда.

Он опять заколотил по фанерной стенке фургона.

Через миг там внутри что-то грюкнуло и высунулась заспанная голова, но уже другая.

— А это у нас Виктор Зубатов, — сообщил мне Гудков и спросил у него, — А где остальные?

— В село пошли, — хмуро ответил тот.

— Понятно, — сказал Гудков и повернулся ко мне, — с Бобровичем и Карауловым познакомлю позже. Сам видишь, ушли они.

— А кто это? — хмуро спросил Зубатов, зевая. — и что с лицом?

— Это Геннадий Капустин, наш новый помощник, взамен Пахома. А лицо ничего, хорошее лицо трудового человека.

— Отлично! — Зубкатов повеселел, — а сгоняй-ка, трудовой человек, к сельсовету, я там саквояж давеча забыл. Синий такой.

— В мои обязанности входит только работа с декорациями, реквизитом и лошадьми, — сухо ответил я.

Произошло то, чего я опасался, члены агитбригады сейчас начнут гонять меня с личными поручениями. Поэтому нужно было это пресекать сразу.

— Так саквояж с реквизитом, — нахально усмехнулся Зубатов и добавил, — и побыстрее, мне репетировать надо.

— Вишь, брат, какое дело, — развёл руками Гудков, мол, ничем помочь не могу.

Я скрипнул зубами. Но деваться было некуда.

Дальше мы подошли к другому фургону, где Гудков познакомил меня с женским составом агитбригады.

Женщины отреагировали на меня более дружелюбно, поахали, какой, мол, я миленький и маленький, посюсюкали, но на этом знакомство окончилось.

В общем, в этом коллективе было восемь человек, кроме руководителя, с которым я уже познакомился, в состав входили три женщины и четверо мужчин.

Главным украшением коллектива являлись юные Нюра и Люся, они были практически как сёстры-близнецы, но только наоборот. Если Нюра Рыжова была дивной красоты девицей с греческими миндалевидными глазами с поволокой, напоминающие терновые ягодки в росе, и с удивлённо приоткрытыми земляничными губками, но при этом донельзя толстозадая и коротконогая. То Люся Пересветова, наоборот, подтянутая и высокая, с шикарной грудью, но с невыразительным малокровным лицом, тонкими губами и роговыми очочками на длинном мясистом носу. Соответственно, если Нюра была жгучей брюнеткой, с отливающими синевой упругими локонами, то Люся оказалась нежной блондинкой с прямыми, как проволока, волосёнками. Обе девицы, как я понял, исполняли хореографические танцы и ловко водили хороводы, но если Нюра была сильна в эксцентрических плясках, то Люся была знатной чечёточницей, умела недурно делать два акробатических кульбита и даже salto-mortal’e.

Мужская часть труппы, как я уже упоминал, состояла из четырех человек.

Первым номером был силач и эквилибрист Жоржик Бобрович, который когда-то ранее выступал под именем Чёрный пират Вилли в цирковой труппе «Братья Маркау», а до этого работал разносчиком писем в оптово-розничном трикотажном тресте, который специализировался на дамских рейтузах, манишках и суконных беретках. Нрав Бобрович имел обстоятельный, но при этом был совсем не дурак выпить и помахать кулаками, за что постоянно получал нагоняи от товарища Гудкова.

Виктор Зубатов, наоборот, был идейный комсомолец, показательно выписывал и читал журнал «Октябрь мысли» и газету «Правда». Он искренне был уверен, что мирная культурная деятельность есть один из главных участков классовой борьбы пролетариата. «Я — культурный строитель!» — гордо говорил он. В агитбригаде товарищ Зубатов был за куплетиста, кроме того, играл на гармони, балалайке, свирели и барабане, впрочем, мог даже на ложках вполне недурно отстучать арию. Зубатов хвастал, что умеет хоть на виолончели, хоть на клавесине, но при этом никто никогда не слышал (да никаких виолончелей и, тем более, клавесин в агитбригаде отродясь и не было). Но, чтобы не обижать товарища, верили на слово.

Зиновий Голикман, или же, попроще говоря — Зёзик, был смугл, горбонос, худощав, немного играл на скрипке и балалайке, немного пел и читал стихи нудным трагическим голосом. В остальное время молчал.

Григорий Караулов, он же Гришка, белобрысый весельчак и балагур, был народным певцом, звукоподражателем и имитатором. Караулов имел у окрестных вдовушек и кухарок большой успех благодаря своему бархатному баритону, роковому взгляду синих глаз и мускулистым рукам. И это именно его контузило башмаком у фургона.

Был в агитбригаде ещё один человек, который стоял особняком, по имени Клара Колодная, субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, в тёмном практичном платье с воротником стойкой. Злые языки поговаривали, что ранее она подрабатывала няней для слабоумных младенцев. Так это или нет, сейчас уже и не проверишь, поэтому все удовлетворялись официальной версией, что была она секретарём в торговом представительстве заготзерна, но справку якобы потеряла второпях, когда переезжала из родного Торжка в город N. Отвечала Клара за костюмы, декорации и прочий реквизит. Артистам свирепо завидовала (особенно Люсе и Нюре), но сцены дико боялась, впрочем, иногда принимала участие в массовках на заднем плане, если не надо было ничего говорить.

Сам же руководитель, Макар Гудков, режиссировал выступления агитбригады, выдавал получку, устраивал нагоняи и вообще был за главного. При необходимости мог спеть и сплясать.

И вот в этот коллектив на первых порах мне предстояло вписаться, пока я соображу, что к чему.

Глава 3

И вот первое моё рабочее поручение в этом мире — принести комсомольцу Зубатову из сельсовета синий саквояж с реквизитом.

Я аккуратно пристроил наволочку с генкиными вещами на сеновале (от греха подальше сунул её вглубь сена), и отправился на село. В агитбригаде, кстати, никто даже не спросил меня, обедал ли я или нет, да и запахов готовящейся пищи что-то не было слышно, хотя время было давно послеобеденное.

Я шел по грунтовке и безрадостно размышлял. В этой агитбригаде было не лучше, чем в трудовой школе. Нравы, вроде как посвободнее, но, зато, в школе хоть кормили. Не очень вкусно и полезно, зато нажористо и обильно. А где мне добывать провизию здесь, я не представлял совершенно.

По дороге до сельсовета со мной не произошло никаких происшествий, если не считать, что один из купающихся в лужах гусей надулся, зашипел, подбежал ко мне и попытался ущипнуть, угрожающе открывая клюв. Отмахнувшись от некультурной птицы, я заторопился дальше. Село меня раздражало. Впрочем, как и это время. Пройдя ещё немного я решил, что, если вопрос с кормёжкой не выяснится — вернусь обратно в школу.

Поплутав совсем немного, я отыскал сельсовет. Небольшая избушка, олицетворяющая местную власть, встретила тишиной, запахом мышей и запустением. В неухоженном палисадничке, окружавшем здание, лениво паслись неповоротливые толстобокие козы. На меня они не обратили совершенно никакого внимания.

Так как никакого замка на дверях не было (дверь подпирал обычный веник!), я беспрепятственно вошел внутрь. Там тоже оказалось безлюдно. Синий саквояж сразу обнаружился на стуле в единственной комнате. Прежде, чем взять его, я, нимало не предаваясь моральным терзаниям, раскрыл и проверил, что там внутри.

А внутри оказался пухлый каравай домашнего хлеба, заткнутая кукурузным початком бутыль мутноватого самогона, примерно на литр, десяток вареных вкрутую яиц, пару золотистых луковиц, завёрнутое в чистую тряпицу кольцо источающей умопомрачительный чесночный аромат колбасы, а также здоровенный шмат солёного сала, обложенный веточками свежей петрушки, и, судя по сладковато-нежному запаху дымка — гороховой соломкой осмоленного.

«Вот как. Реквизит у него, значит», — понятливо ухмыльнулся я. — «Вот сучонок. Ну ладно, раз реквизит, значит, реквизит. Пусть будет так».

Пока никого в сельсовете не было, я окинул взглядом заваленные бумагами два стола, полупустой шкаф и засиженное мухами окно. В шкафу я нашел сломанный барометр, какие-то древние агитационные брошюрки, пресс-папье в виде бюстика неизвестного античного мужика с крылышками и прочую дрянь.

Я вытащил всю снедь из саквояжа, отломал хороший такой шмат колбасы и немного хлеба и принялся торопливо уплетать. Вкус был изумительный. Это немного примирило меня с суровой действительностью. Если тут все продукты такого качества — то жить вполне можно.

Доев, я переложил оставшиеся продукты в найденную в том же шкафу рваную то ли занавеску, то ли кусок скатерти, которую завязал на три узла, чтобы не вывалилось. В саквояж же педантично сложил барометр, пресс-папье и все найденные брошюрки. Так как реквизита получилось маловато, то я заодно снял один из портретов вождей Революции, которые густо висели на стенах, и тоже добавил их туда, в коллекцию. Ах да, выбрал я, естественно, портрет Сталина.

И только я уже намылился обратно, как в сенях затопали и дверь распахнулась. Не то, чтобы я испугался, что меня засекут (вряд ли за сломанный барометр меня посадят, но разборок бы не хотелось).

— Милок, ты, что ль, будешь начальник новый? — с места в карьер требовательно спросила меня молодая бабёнка с рябым лицом.

— Нет, я из агитбригады, — вежливо ответил я, надеясь, что на лице не осталось крошек от хлеба, — сам вот тоже жду председателя.

— Ох ты ж божечки мои, — скривилась бабёнка и, шаркая ногами, ссутулившись, вышла вон.

А я добавил в саквояж еще найденный под шкафом дырявый ботинок и тоже заторопился обратно. Рабочий день у меня ещё не закончился.

На обратной дороге, я подвесил свёрток со снедью в ветвях старой липы так, чтобы и собаки не сожрали, и в густой кроне его не было видно. Насвистывая легкомысленную мелодию из Шнура, я неторопливо пошел на агитбригаду.

Во дворе промеж фургончиков на этот раз царила суета. Большинство членов агитбригады были в сборе и занимались каждый своими делами.

— Капустин, ты где там ходишь?! — сердито закричала на меня остроносая Клара. — Мне Макар сказал, что ты мне помогать будешь! Вот иди и помогай!

— Мне он ничего такого не говорил, — равнодушно пожал плечами я, — наоборот, они с Зубатовым отправили меня в сельсовет забрать саквояж.

— Принёс? — из фургона высунулась сердитая голова Зубатова, — тащи бегом сюда! Сколько тебя ждать можно?!

— Я возле входа в дом поставил, — сказал я, — можешь забрать.

— Так принеси сюда! — потребовал Зубатов.

— Э нет, я к тебе в прислуги не нанимался, — хмыкнул я и язвительно добавил, — видать, не всех мироедов и эксплуататоров в семнадцатом расстреляли.

Зубатов налился краской, но я не стал ждать его ответа и опять вошел в дом. В избе вкусно пахло топлённым молоком и жаренной картошкой.

— Товарищ Гудков, — сказал я, — имею к вам два вопроса.

Макар сидел над шахматной доской и грустно смотрел на фигурки.

— Ты в шахматы умеешь? — рассеянно спросил он, наморщив лоб.

— Не умею.

— Эх, где нам шахматиста взять? Даже сражнуться не с кем, — посетовал Гудков и добавил, — какие вопросы?

— Первый вопрос — когда будет обед?

— Обед? — растерянно переспросил Гудков и посмотрел на меня тихими глазами.

— Ну да, дело уже к вечеру, а нас ещё и не кормили.

— Вроде как сегодня Нюрка дежурит, — пробормотал Гудков, правда неуверенно.

— А что же, никто не ел ещё?

— Ну, у нас тут многие сами для себя готовят, раздельно питаются.

— А я?

— А ты найди Нюрку и спроси.

Поняв, что с продовольствием здесь нелады, я продолжил:

— И второй вопрос — я что, в услужение сюда нанялся? То Зубатову сумки подносить, то Кларе что-то помогать. Мы с вами вроде обсудили перечень моих обязанностей.

— Ну ты понимаешь, братец, — с обезоруживающей улыбкой развёл руками Макар, — мы же одну работу делаем с товарищами — культурно боремся с мракобесием. Можно сказать, ведём беспощадную идеологическую войну против суеверий и религиозных предрассудков у селян. И поэтому мы должны быть как единый кулак, действовать единым фронтом! А если каждый начнёт тянуть одеяло на себя — то идеологические враги нас одолеют. Ты понимаешь?

«Вот же сука», — восхищённо подумал я, но достойно ответить не успел, так как снаружи раздался истошный, полный ярости крик и в избу ввалился Зубатов, потрясая раскрытым саквояжем.

— Вор! — дико вращая глазами, заорал Зубатов.

«Не везёт мне в этом мире что-то на Викторов», — с оттенком легкой грусти подумал я, вспомнив второго Виктора из СТК.

— Что стряслось, Витя? — спросил Гудков, поморщившись, — зачем так орать?

— Он украл!

— Кто?

— Вот он! — указательный палец Зубатова осуждающе уставился на меня.

— Это серьёзное обвинение, товарищ Зубатов, — нахмурился Гудков, — если это так, то будем разбираться. Случаев воровства у нас в коллективе ещё не было.

Он повернулся ко мне:

— Ты действительно украл, Геннадий?

— Нет, — с подчёркнутым изумлением покачал головой я, — товарищ Зубатов гонял меня по личным делам, как прислугу, а когда я не поднёс саквояж к нему прямо в фургон, а поставил во дворе, — он решил отомстить мне.

— Лжец! — заверещал Зубатов.

— А что он украл? — спросил Гудков.

— Р-р-реквизит, — уши у Зубатова заалели.

— Но там разве не реквизит? — наивно удивился я и теперь уже мой указательный палец уставился по направлению в тёмный зев саквояжа.

— А что там? — заинтересовался Гудков. — Вытаскивай.

Зубков скрипнул зубами и принялся доставать пресс-папье, барометр, макулатуру. Последним был извлечён портрет Сталина и дырявый ботинок.

— Ну и что у тебя пропало? — удивился Гудков, — второй дырявый ботинок? И почему ты портрет Секретаря ЦК вместе с этим хламом хранишь, Виктор? Хочешь, чтобы проблемы у нас всех были?

Зубатов побледнел и посмотрел полным ненависти взглядом на меня. Проблем он не хотел. Гудков отобрал портрет и любовно пристроил его на стене избы, там, где раньше была икона, в красном углу.

— В общем, если сказать нечего, выметайтесь оба, — проворчал Гудков, — нам ещё репетировать. А ты, Капустин, ноги в руки и марш к Кларе, помоги ей с декорациями.

«То есть обед отменяется?», — подумал я злобно. Нет, в школе я пообедал, в сельсовете перекусил, кроме того, у меня в кармане был хлеб, который сунул мне Кузька и была заначка с экспроприированным у Зубатова продуктовым «реквизитом», так что дня два-три я точно не пропаду. Но это сейчас так, а вот что будет в последующие дни? Умирать с голоду я не намерен. Да и питаться всухомятку для желудка вредно.

Мы с Зубатовым вышли во двор.

— Я это так не оставлю, — зло прошипел он. Крыть ему было явно нечем.

— Всегда рад помочь товарищу, — бодро отсалютовал я, — Если ещё нужно будет принести какой реквизит, или отнести — обращайся, товарищ! Одну же работу делаем!

Зубатов зашипел что-то ругательное, а я отправился искать сперва Нюрку.

Нюрка нашлась на заднем дворике. Вместе с Люсей Пересветовой они выполняли танцевальный номер, который состоял из частых подпрыгивающих элементов с высоким поднятием коленок. На Люсины коленки, обтянутые трикотажными рейтузами, я аж залюбовался. Зёзик лихо аккомпанировал им на скрипке что-то дробно-цыганское.

— Чего тебе, мальчик? — спросила Нюра, когда они закончили танец и остановились отдышаться.

— Я насчёт обеда, — сказал я.

— Что? — вытерла пот со лба Нюра.

— Товарищ Гудков сказал, что ты дежурная и к тебе нужно обращаться насчёт обеда, — повторил я, — хотя скоро уже ужин.

— Я разве? — растерянно переглянулась Нюра с Люсей.

— Ну да, — задумчиво попыталась вспомнить Люся, обмахивая раскрасневшееся лицо платочком, — Клава же позавчера дежурила… вроде.

— Так будут меня кормить или нет? — я уже начал терять терпение от такого форменного бардака.

— Тебя ведь Гена зовут, да? — вспомнила Нюра, — ты видишь, мы сейчас репетируем, нам некогда, мы и так Зёзика еле уговорили, а ему же ещё свой номер репетировать. Ты подожди, мы закончим и потом тебя покормим.

— Да? — не повёлся я, — а долго ждать? И чем вы меня кормить будете? А вы-то сами что-то едите?

— Мы только утром пьем кофий и можем что-то днём перехватить, — пожала плечами Люся. — Нам же нельзя вес набирать. Но ты не беспокойся, у нас остался вчерашний кулеш, так что покормим. Приходи часа через полтора. А ужинами нас всегда в селе кормят, после представления.

Я хмыкнул и покинул негостеприимный дворик. Судя по звукам скрипки девушки продолжили репетировать.

Я умостился в тени от плетня, вытащил из кармана краюху хлеба и демонстративно принялся жевать чуть подсохшую уже безвкусную горбушку.

— Ты что это жрешь? — не заставил себя ждать обозлённый окрик Зубатова.

Я не ответил и продолжил молча грызть кусок хлеба.

Зубатов подлетел ко мне и выхватил из рук хлеб.

— Что, у сироты последний кусок хлеба отобрал и рад? — громко сказал я, поднимаясь, и с горечью добавил, — борцы за идеалы, мать вашу…

— Ты что творишь, Зубатов? — раздался мужской голос.

Я повернул голову — это был тот блондинистый франт, Гришка Караулов, которого обозвали «Фавном». Во дворе собралось большинство, кроме Люси, Нюры и Зёзика, которые яростно репетировали во внутреннем дворике.

— Он все мои продукты спёр! — возмутился Зубатов.

— Врёшь! — ответил я, — ты на меня взъелся, как только я пришел, и придираешься теперь постоянно. То, как прислугу меня гоняешь, то Гудкову бегаешь жаловаться, теперь вон последний кусок хлеба отобрал. Ну да, коли сила есть, то и сироту ограбить труд не великий… комсомолец, мля…

— Что ты сказал?! — психанул Зубатов.

— Отдай ему хлеб, — тихо и угрожающе сказал второй мужчина, который подошел и тоже всё слышал. Так как его со мной не знакомили, значит, это был силач Жоржик Бобрович.

— На, подавись! — фыркнул Зубатов и швырнул мне огрызок.

Кусок упал на траву.

— Мда, — покачал я головой.

— Это ты у Виктора хлеб забрал? — спросил Жоржик меня.

— Нет, это нам в школькой столовой давали, я с собой кусок прихватил, как знал, что тут кормить не будут. Хотите?

Я поднял огрызок и с наивным видом протянул Жоржику.

— Да нет, не хочу, сам доедай, — потрепал меня по заросшей голове силач. — А если этот хмырь тебя ещё задирать будет — смело говори мне. Разберусь.

— Спасибо! — от души поблагодарил я.

Не то, чтобы я опасался этого придурка, но всё-таки лучше, когда в коллективе есть не только одни враги.

Вторым приятным моментом стало то, что Клара Колодная тоже всё слышала и, когда я пришел к ней помогать с декорациями, тихо сказала:

— Ты, Гена, не думай, Виктор, в целом, неплохой человек. И хороший комсомолец. А то, что характер у него такой, ну так понимаешь, у таких красивых людей всегда сложный характер.

И тихо вздохнула, покраснев.

И я понял, что Клара Колодная отчаянно и безнадёжно влюблена в Виктора Зубатова.

Так вот, приятным моментом стало то, что Клара Генку почти не гоняла, жалела. Причём настолько, что я, видя, как она своими хрупкими ручонками таскает и переворачивает тяжелые фанерные декорации, сам, добровольно бежал и помогал ей.

Вечером же произошло целых два неприятных события. Одно из них касалось непосредственно меня, второе — всю агитбригаду, а, значит, и меня тоже.

Но здесь лучше по порядку.

Вечернее агитпредставление оказалось сорвано. Нет, мы подготовились, как и полагается, артисты отрепетировали, мы с Жоржиком перетаскали декорации, и я помог Кларе установить их на отведённой сельсоветом для представления площадке.

И вот, в десять часов вечера (после вечерней дойки) представление началось.

Поначалу всё шло хорошо, особенно когда Зёзик заиграл на скрипке и запел разухабистые частушки:

— От гармошки вспухни ухо, песня звонкая лети!

Кто девчонке сделал брюхо — за ребёночка плати!

Ах винтики, ах, шпунтики…

Народ зашумел, пришел в восторг: все захлопали, радостно заулюлюкали…

Но вот когда среди похабненького текста он внезапно пропел вставку:

— Пасха — праздник поповской лиги!

Взамен кулича даёшь книги!

Над площадью моментально возникла тишина. Враждебная такая, аж густая. От этого нехорошего молчания становилось не по себе.

— Ах ты ж, ирод какой! — заверещала вдруг толстая баба в тёмном саржевом платке.

Через миг народ подхватил, через два — толпа уже бесновалась, ругалась, выкрикивала брань, наступала, ломая декорации. Я увидел расширенные от страха глаза Клары:

— Беги, Генка! — крикнула она.

Я схватил её за тонкую ручонку и потянул прочь, в сторону. Вслед за нами разбегались другие артисты, бросая декорации и остальной реквизит. Мы с Кларой притаились в густых кустах орешника, затянувших весь склон, откуда можно было понаблюдать за тем, что происходит на площадке для представления. Толпа не желала расходиться, агрессивно продолжая выкрикивать какие-то ругательства, молодежь продолжала громить декорации.

— И вот так всегда, — всхлипнула Клара, — и реквизит переломают, и декорации порушат. А мне потом чинить, зашивать. Эх, тёмные люди, потерянное поколение!

— И часто так? — спросил я.

— Да почитай в каждом селе что-нибудь да происходит, — вздохнула она. — Нет, ты не думай, до такого вот, как сейчас, редко доходит, всё же они боятся властей. Но в этом селе председатель хитрый жук, уехал как раз перед представлением. Вот они и разошлись.

Когда страсти утихли и все разошлись, мы с Кларой вернулись на площадку. Там валялись щепки от декораций к «Королю Лир» и рваные агитплакаты. Сбоку кто-то из рачительных селян предусмотрительно догадался залить водой костёр из фанерных щитов.

— Ну хоть ковчег для акробатов остался, — глухо сказала Клара, глядя на руины сухими глазами. — Уже хорошо.

— Ты каждый раз так говоришь, — отозвался Жожик, который тоже появился на площадке и отодрал лист фанеры от столба.

— Ужином кормить, значит, опять не будут, — вздохнула Клара.

Я в душе порадовался, что у меня есть запасы Зубатова, а то живот уже прямо подводит от голода.

Поздно вечером, точнее ночью, я, наконец, пробрался к себе на сеновал и застыл в изумлении — генкины хлипкие вещицы были бесцеремонно вывалены из узла и в беспорядке разбросаны по сену.

Ну Зубатов, ну, гад! Я тебе это припомню!

Потому как больше некому.

Ночь прошла относительно спокойно. Чтобы согреться, я соорудил подобие кокона из сена и влез внутрь, а сверху намостил ещё сухой травы. В результате было довольно тепло и приятно пахло чабрецом, мятой и ещё какими-то давно забытыми травами из далёкого детства. Если не считать, что где-то под полом периодически скреблась мышь и будила, выспался преотлично.

Рано утром, ещё солнце только-только выглянуло из-за горизонта, как я проснулся. Возможно, виной был большой жук-рогач, сердито жужжащий на поперечной балке или же я действительно впервые за много-много лет из прошлой моей жизни наконец-то прекрасно выспался, но чувствовал я себя, словно в далёком детстве.

Я легко соскочил с сеновала и потянулся. От села тянуло пахнущим грибами и мокрой травой туманом, и парным молоком, а где-то далеко мычала корова. Сейчас лагерь ещё крепко спал: артисты полночи возмущались и гневно обсуждали недружелюбных селян, чуждую идеологию и мировую буржуазию. Жоржик и Гришка охраняли периметр стоянки агитбригады. Остальные раздобыли где-то бутыль самогона, и негодовали ещё больше. Когда самогон закончился, уже хотели идти на село разоблачать антисоветскую сущность религии. Даже дамы приняли посильное участие. Гудков на село разоблачать не пустил, поэтому ещё немного повозмущались, затем уселись рядышком и нестройно затянули заунывную песню о бескрайней степи.

Меня, соответственно никто никуда не пригласил. Да я и не стремился — устал за день. Тем более первый день в этом мире прошел.

Я несколько раз отжался и подпрыгнул — молодое тело легко отозвалось на движения. Это было так непередаваемо-здорово — в момент сбросить двадцать восемь лет и внезапно стать мальчишкой!

Радостно хохотнув, я подпрыгнул и побежал к речушке. Вода была тёплая, как парное молоко, я бросился в воду и проплыл туда-сюда, несколько раз.

Жизнь прекрасна, когда ты молод!

А когда ты внезапно молод — прекрасна вдвойне!

В следующее село мы въехали практически под вечер: пока все проснулись, пока собрались, пока доехали. Мы долго тряслись по вязкой рыжеватой дороге длинным обозом из фургонов и телег, дважды останавливались. Один раз, потому что Люся и Нюра захотели обязательно нарвать полевых цветов, а второй раз, так как от одной из телег отвалилось колесо, да так неудачно, что она аж перевернулась. Пока разгрузили и достали её из рытвины, пока поругались, пока приладили, пока обратно всё загрузили…

И опять всё дальше, дальше, вдоль леса, через убранные поля, аж до крайнего села у горизонта.

Ещё один поворот, уф, вроде последний.

И вот, наконец, пахнуло сдобой, навозом и борщом — мы въезжаем в село. Оно небольшое, здесь всего-то две большие улицы и пара переулочков, но село видно, что богатое, справное — даже есть свой клуб с читальней, небольшая школа, а вдалеке золотится купол с крестом, на который комсомольцы уже заранее неодобрительно поглядывают. Мне непонятна такая их реакция, но, видимо, на то у них есть причины. Ну что ж, дальше посмотрим…

Агитбригадовцы приготовились загодя и, въезжая в село, разыграли перед изумлёнными крестьянами целое представление. Я впервые наблюдал, как врывается в сонную провинцию бьющая через край энергия зрелищ и фарса.

Это не просто рядовое происшествие — это целое событие, которое надолго останется в истории тихого и мирного села, никогда ничего не видевшего. И потом какие-нибудь кумушки, сидя вечерком на завалинке в ожидании коров, вспомнят:

— А когда это было?

— Да сразу после того, как агитбригада приезжала!

Зрелища. Это один из самых мощных факторов влияния на человеческие эмоции.

Въезжаем.

Все бросили работу и встречают агитбригаду. На веренице раскрашенных фургонов и возов сидят весёлые, брызжущие энергией, загорелые артисты. Зёзик, в ярко-синем полосатом костюме наяривает на скрипке развесёлую мелодию. Люся, в балетной пачке и военном кителе грациозно делает стойку на руках прямо на крыше фургона. Нюра жонглирует сразу шестью раскрашенными палками. Жоржик идёт рядом с возом и легко держит на вытянутых руках за ноги Нюру, которая жонглирует этими палками.

И тут Гришка начинает петь разухабистые частушки. Он подыгрывает себе на баяне.

Частушки очень простые, даже примитивные, но народ буквально падает со смеху.

А в это время Люся соскакивает с фургона и ловко делает арабское сальто. Виктор играет на трещотке, а Нюра, буквально взлетев на крышу фургона, танцует что-то восточное.

Нужно ли говорить, что любопытство селян уже взвинчено до предела. И когда Макар Гудков зычным голосом прокричал, что завтра вечером будет представление, народ взрывается радостными криками.

Наши девушки бросают в толпу листовки и машут руками. Скрипка Зёзика играет что-то стремительное, и мы, наконец, заезжаем в один из крайних дворов.

Уф! Наконец, приехали.

— Так, товарищи! Нам здесь квартироваться аж десять дней, — сразу же объявил Макар Гудков. — Это будет наша основная база, а по окрестным хуторам будем выезжать радиально, по кругу. Здесь не далеко, пять-семь вёрст.

— Хорошо! — послышались усталые голоса.

— Теперь насчёт проживания. Начинаются заморозки, в фургонах спать холодно. Пейзане нам дают аж три домика. Так что ночевать будем в шикарном виде, — довольно усмехнулся Гудков. — Давайте обустраиваться. Товарищам женщинам предлагаю поселиться вон туда. Там мне сказали, как раз три койкоместа есть. И печка хорошая.

Он показал на небольшую избёнку у палисадничка со пожухлыми от жары листьями сирени.

— А мы с вами, товарищи, разместимся вон там.

Второй домик представлял собой длинное приземистое строение, с деревянными стенами, и с давней побелкой.

— Только это… — замялся Гудков, — там четыре койки и полати.

— На полатях я могу спать, — миролюбиво зевнул Бобрович и потянулся так, что аж хрустнуло, — если они не сильно короткие.

— Так-то оно так, — почесал затылок Гудков, — я не о том, кто где спать будет. Как-то разместимся. Вопрос в том, что нету шестой кровати. Вон ему.

Он ткнул указательным пальцем на меня.

— Ты, браток, не обижайся, но ты у нас человек новый, да и не при делах покамест, так что и бытовой комфорт тебе положен по остаточному принципу — радушно пояснил Гудков.

Зубатов злорадно ухмыльнулся.

— Так это… можно же тюфячок на пол ему бросить и нормально будет, — почесал белобрысую голову Гришка Караулов. — особенно если в избе натопим. Ну а чо, мы вон мальцами в деревне все покатом на полу спали. Мать сена бросит, сверху рядном застелет — так и спим. И ничего.

— Да не в том дело, — покачал головой Гудков. — Там места мало. Мы в прошлом году здесь проездом были, я точно знаю. Я даже не представляю, куда тюфячок этот ему бросать.

— Да пусть вон с бабами в одном доме спит, — хохотнул Зубатов, — у него еще женилка не выросла, так что нормально будет.

— Ну здрасьте! — возмутилась Клара, — а ежели нам, скажем, переодеться надо? Или душно станет? Не будем же мы перед мальчиком в одном неглиже дефилировать?!

— Ой, да что там у тебя смотреть, — заржал Караулов. — это вон Люське беспокоиться надобно.

Колодная возмущённо фыркнула, а Пересветова томно поджала губы и отвернулась, обиделась, значит.

— Так, а третий дом? — напомнил Жоржик, — ты говорил, что нам три помещения выделяют.

— Ой, не знаю, — поморщился Гудков, — там какой-то этот дом непонятный. И не дом даже, а так, халупка. И печи нормальной нету. Холодно и сыро. И пол земляной. Не знаю, как там спать. Я думал, мы там реквизит держать будем.

— Как-никак, а крыша над головой, — продолжил развивать мысль Зубатов, бросив на меня насмешливый взгляд. — Всё же не на улице. И не с женщинами. Койка там хоть есть?

— Вроде что-то есть, — пожал плечами Гудков, правда неуверенно.

— Ну и ладненько, — усмехнулся Зубатов, — будут у тебя, Капеустин, значится, личные апартаменты. Ты же не боишься один в избе спать?

Я не отреагировал на такую тупую подколку. Вот кретин, решил пацана на слабо взять.

— Да, Виктор прав. Так что устраивайся там. Одеял накидаешь, и будешь спать, — подытожил Гудков, и все пошли расселяться.

Пока агитбригадовцы таскали личные вещи и заселялись согласно указанным помещениям, меня загрузили работой — нужно было лошадей распрячь, почистить, накормить, напоить. Затем перетащить фанерные щиты под навес во дворе.

Пока управился — была уже глубокая ночь.

Подхватив свой нехитрый скарб, я побрел и себе заселяться.

Домишко, что снаружи, так и внутри особо не впечатлял. Донельзя узкая и закопчённая от времени и гари комната (очевидно изба топилась по-чёрному), узкие полати, слишком короткие, как даже для Генкиного невысокого росточка. Не представляю, тут что — карлик какой-то жил?

В помещении едко пахло застарелым потом, грязными портянками и мышами.

Поморщившись, я глянул на окно, но оно было затянуто какой-то грязной промасленной тряпицей, и света почти не пропускало.

Так как жить здесь предстояло десять ночей, я сходил во двор, наломал веток из какого-то пахучего кустарника и, соорудив некое подобие веника, немного поскрёб пол. Так, чисто символически. Получилось не ахти, клинер я и в той жизни был так себе, после развода купил себе робот-пылесос и не заморачивался. А тут и подавно.

Совершив, таким образом формальный акт наведения порядка, я сбегал на сеновал. В отличие от предыдущего села, здесь сено было прошлогоднее, а может даже и позапрошлогоднее, слежавшееся, затхлое, аж почерневшее от времени. Я побрезговал на таком спать, поэтому умыкнул от лошадей охапку соломы и насыпал на полати, всё как ни есть, а чище и поудобнее, чем на голых досках сомнительной чистоты спать.

Сверху набросил выданное сердобольной Кларой солдатское одеяло. Заложив дверь на засов, я вытащил кусок колбасы, краюху хлеба и два яйца из «реквизита» Зубатова, и принялся обстоятельно ужинать. По мере уничтожения запасов, жизнь, казалось, начинает налаживаться. Уже буквально через полчаса я весело насвистывал фривольный мотивчик из Шарлота.

Очевидно от запаха колбасы под полом зашебаршило. Причем точно не мышь.

«Крыса», — расстроенно решил я. И вот как теперь спать? Она же ночью и укусить может. А если не одна?

Нет, я не боюсь всего этого, но не хотелось бы какую-то заразу подхватить. В эти времена, я помнил, с медициной было очень плохо. Да и где тут, в глухом селе, медицина эта?

Ну и что же мне теперь делать? Проситься к товарищам не вариант, не пустят, да и засмеют. Ночевать в фургоне — холодно.

И тут я сообразил. Когда мы подъезжали, я заметил на улице кота, молодой, почти котёнок. Но мне важно, что он будет мяукать, плюс запах. Крыса точно на запах кота не полезет.

Задумано — сделано. Сгонял на улицу, и уже буквально через пару минут сидел на своей «постели», держал кота на руках, гладил его и улыбался его тракторно-мерному урчанию.

— Как тебя зовут? — спросил кота я.

Так как кот мне ничего не ответил, я ему сказал:

— Значит, буду называть тебя Барсик.

Барсик не возражал. Я немного ещё почесал его за ушком и приготовился ложиться спать. Завтра вставать хоть и не рано, но нужно подумать о том, где добывать еду. Здесь жить десять дней. Кормить меня в коллективе явно не намерены, а запасы Зубатова могут скоро и неожиданно закончиться.

— И вот что мне делать? — спросил я Барсика.

Но тот в ответ вдруг зашипел, выгнулся дугой, шерсть у него на загривке встала дыбом, глаза засверкали. Царапая мне руки, он принялся всё сильнее и сильнее вырываться. И уже не шипел, а буквально орал дурниной.

— Тихо ты чего? — попытался успокоить его я.

Но Барсик ещё сильнее зашипел, зарычал. При этом он смотрел куда-то мне за спину. Машинально я повернул голову и мои волосы тоже встали дыбом.

Можете себе представить, сидите вы в тёмной избе, свет только от тонкой коптящей лучины, и тут внезапно прямо посреди комнаты появляется призрак.

— Ты что за хрень такая?! — прохрипел севшим голосом я.

Глава 4

— Ты что, меня видишь? — призрак настолько удивился, что аж завис, словно ледяная сульптура, но замерцал ещё больше.

С виду он напоминал лишенный плоти голый скелет, примерно такой же, как был у нас в школьном кабинете биологии, но с тем отличием, что наш школьный скелет был вполне осязаем, хоть и слегка покоцан, из гипса, а этот выглядел словно кости на рентгеновском снимке. И вдобавок пошло мерцал, как невыключенная новогодняя ёлка первого января в полдень.

— В-вижу, — ответил я совершенно растерянно.

— Это невозможно! Ты человек!

На эту тираду я не нашелся что возразить, и поэтому просто пожал плечами и развёл руками.

— Ты не можешь видеть меня, смертный! — не унимался призрак-скелет, очевидно приняв мой жест за выражение крайней непочтительности.

— Но вижу, — примирительно сказал я. — Сам удивлён не меньше.

— Вон из моей избы! — проскрипел призрак, уставившись на меня пустыми глазницами.

Я подошел к нему и потыкал рукой. Рука свободно прошла сквозь.

— Да ты обычное привидение, — зевнул я, всяких «Охотников за привидениями» и «Сверхъестественного» я насмотрелся в той жизни столько, что ой, и вполне себе знал, что если их не бояться, то ничего они сделать не могут, ну максимум — это сбросить спичечный коробок со стола на пол. Спичечного коробка у меня не было, стола тоже, так что я не стал переругиваться с непонятным призраком, за день устал и вымотался с этим переездом очень, поэтому завалился на полати и уснул крепким сном.

Утром, едва только забрезжил рассвет, меня разбудил крик петуха. Горластая скотина устроилась под окном и орала во всё горло дурниной.

— Пшёл вон, дебил! — я выскочил во двор и пугнул наглую тварь.

Петух, грузно спрыгнул на землю, обиженно покосился на меня налитым кровью глазом и поскакал прочь, но недалеко. Там он вспрыгнул на небольшой плетеный заборчик и опять заорал не своим голосом. Я поднял гнилое яблоко и метнул в дебила.

Не попал, но петух позорно бежал. Поле боя осталось за мной.

Сделав свои дела, я вернулся обратно в затхлость старого помещения. Улёгшись на смятую постель, я повернулся на бок, намереваясь подрыхнуть еще часика два. Мои коллеги всё равно раньше обеда не проснутся, так что нет смысла суетиться и мне.

— Человек, эй! — призрак вновь возник и решил обозваться. В свете утренних лучей солнца он мерцал не так интенсивно.

— Отстань, дрыщ, — вяло огрызнулся я, настроение с утра у меня обычно ни к чёрту. — Дай поспать.

— Ты не должен меня видеть! — опять напомнил мне призрак, — это невозможно!

— Слушай, ты дашь мне поспать или нет?! — вызверился я. Заколебал уже этот пасторальный зоопарк, сперва петух, теперь вот этот с утра нудит.

— Ты что меня не боишься? — удивился призрак.

Вот привязался с утра!

— А что тебя бояться? — развернулся к призраку я. Сон пропал. Они с петухом разбудили меня окончательно.

— Ну как же… — сказал призрак и замерцал более интенсивно, видимо, с целью попугать меня.

— И что дальше? — зевнул я и опять потыкал в рентгеновское мерцание рукой, — банальная рефракция и интерференция. Любой школьник знает.

— А знаешь, ты какой-то странный, как для человека, — сказал призрак. — Не боишься меня, не кричишь, в обморок не падаешь.

Я спорить не стал.

— А как тебя зовут? — спросил я, чтобы поддержать разговор. — Нормально же общаемся, а имени твоего не знаю.

— Енох, — важно надувшись, торжественно сообщил призрак скелета.

— Это что за имя такое?

— Так звали ветхозаветного святого! — проинформировал меня Енох. — Седьмое колено от Адама, между прочим.

— А меня — Генка, — сообщил я призраку имя хроноаборигена, в которого вселился позавчера. — Кстати, интересно, а ты давно здесь, Енох?

— Давно. Очень давно, — тоскливо прошелестел призрак.

— А наружу, во двор, выходишь?

— Увы, нет. Я привязан здесь. И моё существование ограничено стенами этой скорбной обители.

— То есть если завтра сельсовет снесет этот дом, то и ты исчезнешь? — уточнил я, и с подвыванием потянулся.

— Ну, рациональное зерно в твоих словах есть, Генка. Хотя и не совсем так.

— А как?

Призрак долго колебался, но в конце концов сказал:

— Здесь есть место, где я нашел свою смерть. Моя кровь когда-то пропитала доски. Понимаешь?

— То есть теоретически, если оторвать доску, то ты сможешь перемещаться вместе с нею? — заинтересовался я.

— Не знаю. Вряд ли, — забеспокоился призрак. — Ты явно что-то задумал, Генка.

— Да нет, я так просто спросил, — сказал я. — А вообще, я тут чуть больше недели поночую, и потом мы переедем в другое место, согласно графику. Так что не беспокойся, Енох. Твою тайну никто не узнает. Тем более, что кроме меня тебя больше никто не видит. А меня скоро здесь не будет.

Но призрак забеспокоился, замерцал. Очевидно, он долгое время уже находился здесь сам, и соскучился по нормальному общению. А тут появился я. Полноценный собеседник. И он аж воспрял. Но моё заявление, что я тут ненадолго, повергло его в шок. Я видел, что он остро боялся одиночества. Не хотел опять остаться сам в пустом ветхом доме.

Я прекрасно понимал, что творится у него в душе (если, конечно, у призраков души существуют. Ну или что там у них вместо этого), и не мешал. Пусть нормально отрефлексирует. Любое решение человек (или призрак) должен принять сам. Ну или должен думать, что сам.

Пока призрак предавался печальным размышлениям, я достал из торбы остатки колбасы, уже чуть подсохший хлеб, кое-как порезал всё это тупым перочинным генкиным ножиком и принялся за еду. Яйца и сало я пока ещё экономил, у них срок годности больше. Моментально нарисовался Барсик и прыгнул на импровизированный стол, который я соорудил прямо на полатях, где спал.

— Что, пришел, предатель? — упрекнул я его, — бросил меня тут наедине с этой нечистью, а сам слинял.

Барсик мой выпад оставил без внимания, натомись попытался цапнуть кус колбасы. Колбасу я не дал (самому мало осталось), правда потом таки пожалел наглую скотину и отрезал немного, а ещё дал хлеба. Барсик колбасу в два укуса сожрал и уставился на меня требовательным немигающим взглядом. Хлеб он демонстративно проигнорировал.

— Попрошу не выражаться и не оскорблять меня, — высокомерно заметил призрак.

— А что я такого сказал? — возмутился я, жуя колбасу. — Разве ты не нечисть?

— Нет, конечно же, — возразил призрак, — в иерархии потусторонних сущностей призраков как таковых не существует…

— Да ладно! Я в книгах читал про призраки!

— Жалкие писаки! — взорвался Енох, — Графоманы чёртовы! Один идиот когда-то ерунду написал, остальные подхватили.

— Так, а кто ты тогда?

— Это долго объяснять, — спрыгнул со скользкой темы Енох.

Ну ладно. Не хочет сейчас рассказывать — не надо. Всё равно выясню.

— Слушай, Енох, а почему ты не умер? Или ты умер?

— Сложный вопрос, — задумался Енох. Причём завис так надолго, что мне аж надоело ждать ответа. Поэтому я сунул в рот остатки колбасы, заслужив возмущённый взгляд Барсика и, торопливо пережёвывая, задал следующий вопрос:

— И что дальше делать будешь? Как долго ты вот так будешь здесь сидеть и мерцать? Или тебе нравится здесь?

— Пока эта обитель существует, буду существовать и я.

— Слушай, но скучно же? Вот так вот в этой тёмной избе сколько времени торчать. Неужели не хочется туда, на волю, в пампасы?

Енох не ответил, а вместо этого замерцал и некультурно исчез.

Ну и ладно. Я доел остатки хлеба, собрал свою «скатерть-самобранку», турнул наглого Барсика (пусть крыс и мышей лучше ловит) и вышел из избы во двор.

Начинался очередной день в этом, новом для меня, мире.

Баба Фрося была бабкой крайне любознательной и алчущей вселенской справедливости. Вот и сейчас, узнав, что в село приехала агитбригада, а значит, безбожники, она заторопилась к нам. Нет, бабка Фрося была самой что ни на есть нормальной добропорядочной бабкой, и в церковь, как и положено, по воскресеньям или по святым праздникам ходила исправно. Там она и исповедовалась, когда надо, и свечечки ставила в обязательном порядке. А недавно даже вышила цельный льняной плат для алтаря, и отдала батюшке. Так им так понравилось, что они ещё и срачицы попросили срукодельничать. И бабка Фрося обещала. А раз обещала, то выполнит. А как же не выполнить, ведь годы-то идут, и скоро надлежит предстать там, наверху, и лучше иметь там доброжелателей, которые, когда раба божия Евфросиния предстанет перед судом, то и плат вышитый вспомнят, и срачицы белошвейные, и поклоны усердные в церкви.

Но и с безбожниками бабка Фрося решила отыскать взаимопонимание. Была она лютой конформисткой и умела приспособиться к любой ситуации.

Агитбригадовцы уже попросыпались и сейчас занимались кто чем: одни вяло переговаривались, Нюра с Люсей неторопливо пили на завалинке кофий, а Жоржик тренировался, используя вместо штанги рессору от телеги.

— Доброго здоровьица, комсомол, — дипломатично поздоровалась бабка Фрося, входя во двор, и, на всякий случай, кряхтя, поклонилась в пояс.

— Здравствуйте!

— Доброе утро! — нестройно ответили ей заспанные голоса.

— Это вы же безбожниками будете, правильно? — уточнила бабка Фрося и, прищурившись, склонила голову в кипенно-белом накрахмаленном платочке набок.

На подворье возникло молчание. Помня вчерашнее досадное происшествие в селе Батюшкино, отвечать ей особо не торопились.

Кто-то догадался кликнуть Гудкова. Тот вышел во двор, в селадоновых галифе и простой полотняной рубахе, прямо свой парень в доску:

— Здравствуй, товарищ бабуля, — сверкнул белозубой улыбкой он, — а что там случилось? Говорят, ты безбожников ищешь? Никак отречься от веры на старости лет решила?

— Да господь с тобой, милок! — испуганно хихикнула бабка Фрося, видя, что разговор явно повернул не туда, и незаметно перекрестилась. — Я по другому вопросу. По вашей части.

— Слушаю, — посерьёзнел Гудков.

Агидбригадовцы подтянулись поближе. Даже Жоржик рессору бросил.

— А вот как вы, безбожники, к примеру, относитесь к нечистой силе? — без экивоков, в лоб, задала провокационный вопрос бабка.

Народ во дворе весело рассмеялся. Возникшее было напряжение спало.

— С подобными суевериями мы активно боремся. Словом и зрелищем, — сказал Зубатов. — Идеологически искореняем предрассудки.

— Нечистой силы не существует, бабушка, — подкупающе улыбнулась Нюра.

— Так я ж и не спорю, деточки. Тёмная я, неграмотная бабка, — на всякий случай включила заднюю бабка Фрося. — Не существует, так не существует. Мне и поп наш, отец Варава, сказал, мол, господь попускает беснование для осознания грехов…

— Врёт ваш долгогривый! — возмутился Зубатов. — Ничего этого не существует! Ни бесов, ни херувимов с серафимами!

— А что случилось? — решил остановить грозившую затянуться надолго теологическую полемику Гудков.

— Случилось, — кивнула бабка и народ притих.

— Ну так рассказывайте, — подбодрил старушку Гудков.

— В общем, есть у нас один человек, Герасим Сомов, так-то исправный он хозяин, и мужик толковый, нареканий нет, — начала свой рассказ бабка, предварительно промокнув морщинистые губы чистеньким платочком, — но вот недавно взял он к себе работника по агрономической части. Лазарем звать. Откуда-то аж из города, говорят, его привёз. Сперва-то всё нормально вроде было, живёт себе мужик и живёт. Тихий такой, работящий, не пьет, по бабам, простигосподи, не ходит. А потом гляжу, а у него урожай репы — самый большой на селе. Капусту у всех окрест мушка пожрала, а у него стоит, хоть бы хны, как золото стоит. Такая капуста знатная уродила, что хучь плачь.

Бабка печально вздохнула и с надеждой посмотрела на Гудкова.

— Хм, — сказал Гудков для поддержания разговора, и бабуля, ободрённая, торопливо продолжила:

— А давеча Лушка, старшая дочка Герасима, у колодца хвастала, что ихняя Пеструшка даёт аж по два ведра молока! А я-то ихнюю Пеструшку хорошо знаю. Худая скотина была, никчёмная, никогда она и одного ведра не давала. А это вдруг попёрла. Понимаете?

Бабка опять с надеждой посмотрела на всех.

Но агитбригадовцы был людьми городскими и с удоями понимали не очень, поэтому смотрели на бабку в ожидании продолжения рассказа.

— Ну так сами же видите, это всё началось после того, как Герасим из города Лазаря этого привёз! Теперь-то ясно?

— И что? — поморщился Зубатов.

— А то! Знается этот Лазарь с нечистой силой, я вам говорю! — возбуждённо блестя глазами, зашептала бабка, испуганно оглядываясь по сторонам. — Потому как быть такого само по себе не может!

— А от нас ты чего хочешь, бабуля? — спросил Гудков.

— Надо, чтобы вы пошли и проверили! — решительно заявила бабка, — Так нельзя, чтобы у всех репа не уродила, а у него одного урожай такой большой был! Надо искоренить! А не то он же и мор на село навести может.

— А почему вы сами не сходите? — поинтересовался Зубатов, видно было, что идти ему куда-то банально лень.

— Так это… боимся мы, — просто ответила бабка и со вздохом добавила, — тёмные потому что. А вы же комсомол, грамотные, враз всё обстоятельно обсмотрите там. Кроме того, вы безбожники же, в бесов и нечисть все равно не верите.

В общем, идти к Сомову решили завтра, как все проснутся, чтобы не нарушать график репетиций. Тем более, что сегодня вечером агитбригадовцы должны были давать представление. А ещё разрушенные декорации чинить. И реквизит. Но это уже мне.

В общем. Работы предстояло много.

Клара Колодная растянула на траве длинную-предлинную полотнину явно не первой свежести, сунула мне в руки изрядно размочаленную кисть и велела:

— Рисуй транспарант.

— Я не умею, — попытался спрыгнуть я, тоскливо глядя на стремительно подсыхающую гуашь или нечто на неё похожее.

— Все не умеют, — выдала мудрость Клара. — У неумелого руки не болят. Так что рисуй давай.

— Что рисовать? — сдался я.

— Вот текст, — Клара положила передо мной листочек. — И постарайся, чтобы всё влезло и буквы не очень кривые были.

Я машинально скосил глаза на строчки. Там было написано:

«Мы — комсомолия, с железной волею, мы строим новой жизни путь!

Эй, твёрже ногу, попу и богу, с того пути нас не свернуть!»

Мда. И как столько слов уместить на полотнище?

Кроме того, я заметил, что при попытке рисовать, руки мои начинали предательски дрожать и буквы получались слишком уж рахитичными.

Досадно, не Рубенс я явно. И даже не Ван Гог.

Прибежала Клара, посмотрела на мои мучения и прогнала клеить бумажные фонарики. В общем, одно другого не легче.

Я сидел и беспросветно размазывал тоненькой кисточкой вонючий клей по краям основания фонарика, когда со стороны моего жилища раздался крик.

Честно говоря, первое, что я подумал, что кто-то зашел ко мне и увидел Еноха. Но нет, от порога моего дома орал Виктор Зубатов личной персоной.

«Да что они, сговорились все сегодня орать?» — с досадой подумал я, вспомнив скотину петуха.

— Вор! — надрывался Зубатов, глядя на меня и некультурно показывая на меня пальцем.

— Что опять? — рядом возник Жоржик.

— А ты зайди! Сам зайди и всё поймёшь! — возмущался Виктор.

Жоржик, сердито сплюнул, зашел и через пару секунд вышел обратно:

— Ну зашёл и что? — проворчал он.

— Там же колбасой воняет! — издал вопль смертельно раненого марала Зубатов.

— Ну и что, что воняет? — не мог сообразить Жоржик. — Дом старый, конечно там не розами пахнет.

— А то! Он украл мою колбасу! Вор!

— Какую ещё колбасу? — нагло глядя на Зубатова, спросил я, — ты сказал сходить в сельсовет и принести саквояж с реквизитом. Я сходил? Сходил. Принёс? Принёс. Реквизит? Реквизит. Гудков лично видел и может подтвердить. Что тебе ещё от меня надо? И почему вместо «спасибо» ты уже второй день обвиняешь меня непонятно в чём?

— Ты мне зубы не заговаривай! — процедил Зубков, — если я сейчас найду свой честно заработанный харч — тебе мало не покажется!

Он резко крутанулся и влетел в дом. Моё сердце замерло, и я похолодел: вспомнил, что торбу с реквизированной едой я повесил на гвоздь в стене (чтобы крысы и Басик не достали). И свёрток висел буквально на виду, выделяясь на замызганной стене светлым чужеродным пятном.

В общем, сейчас походу мне будет гамбец. Надо, в общем, делать ноги.

Я стоял и прикидывал, за сколько смогу добежать и выскочить за ворота, и в каком направлении сматываться из села, когда Жоржик, видимо заметив мой безумный мечущийся взгляд, предусмотрительно стал как раз между мной и спасительными воротами. Из-за чего моментально потерял все заработанные в моих глазах очки репутации.

Долгое время было относительно тихо и ничего не происходило.

Неподалёку Нюра и Люся с громким смехом хором разучивали слова для сегодняшнего представления:

— Ваши книги по клубам то взятые,

Православною верой проклятые!

Ждёт в аду вас за них наказание,

А читать бы вам лучше писание!

Чай написано слово то божие!

Не товарищем с бритою рожею,

В черной куртке, да в кепке прохвостовой,

А святым и блаженным апостолом!

А мы с Жоржиком просто стояли во дворе и молча ждали, чем вся эта ситуация закончится.

Затем из дома вышел растерянный Зубатов.

— Ну что? — спросил его Жоржик.

— Ничего не пойму, — махнул рукой Зубатов и, глядя на меня, злобно сказал, — я за тобой буду следить! Ты меня понял, босяк? И рано или поздно поймаю на воровстве и пристрелю!

— Тьху! — сплюнул Жоржик и ушел к лошадям.

Я остался один. И сразу рванул в дом. Первое что бросалось в глаза — светлый полотняный куль с харчами, мирно висевший по центру на закопчённой стене. Просто не может быть, чтобы Зубатов его не увидел.

— Енох! — позвал призрака я.

Передо мной возникло знакомое мерцание.

— Чего тебе? — сварливо сказал Енох.

— Это твоя работа? Ну что Зубатов не нашел свёрток?

— Ну не Барсика же, — немного уязвлённо ответил Енох и обличительно померцал.

В подтверждение его слов скотина Барсик громко, как стадо бешеных слонов, проскакал где-то на чердаке, аж пыль с паутиной на голову посыпалась.

— Спасибо! — от души поблагодарил я и не удержался от вопроса. — А как ты смог спрятать?

— Я не прятал, — моментально напустил важный вид Енох, — просто глаза отвёл.

Я и понял, что мне срочно нужно найти ту доску и забрать Еноха с собой. Такой зачётный ресурс мне в этом мире более чем пригодится.

Глава 5

Что петух — тварь мстительная и дурная было ясно ещё изначально. Согласно классификациям Линнея, Ламарка и моей покойной бабки Лукерьи в иерархии животного мира петух стоит отнюдь не на самой высокой позиции, но при этом, не обладая особым умищем, отличается бестолковой злопамятностью. И вот я в этом дополнительно убедился. В общем, повесил я свой полупиджак сушиться на плетне, так он запрыгнул, сволочь, на него и нагадил. Одёжка у Генки и так была неказиста, а сейчас стала тем более. И вот что теперь делать?

Кипя праведным гневом, решил я отомстить. И отомстил самым что ни на есть примитивным образом (вычитанным когда-то мною как способ охоты таёжных аборигенов). Выкопал ямку, затем взял бутыль и выдавил в глинистой земле глубокую лунку, стенки которой обильно смочил для дополнительной скользкости: сверху лунка получилась довольно широкая, как раз под размер петуха, зато книзу — сужается. На дно лунки насыпал выпрошенных у Нюры жаренных семечек и вдобавок покрошил туда немного хлеба, что оставался из школьной столовой.

Засел в кустах и приготовился ждать. Когда я готовился, петух наблюдал за моими действиями с большим интересом, но в целом, неодобрительно. Дождавшись, когда я уйду, он бочком, бочком, подкрался к лунке и заглянул, склонив голову набок. Жаренные семечки призывно пахли и манили, и петушиная душа не выдержала — он попытался достать, нагнулся и скувыркнулся головой вниз, а толстой жопой вверх, только ноги торчать остались. Немного подёргавшись, он обречённо затих, видимо осознав, что выбраться из западни не получится. Я моментально выскочил из-за кустов, схватил пленника за ноги и выдернул. Петух и тут не сплоховал, заорал, изогнулся буквой «зю», захлопал крыльями и попытался меня злобно клюнуть.

Я мстительно набросил загаженный полупиджак ему на голову и потащил в избу. Настроение, испорченное Зубатовым, скакнуло вверх. Проблема с продовольствием на некоторое время была решена. Осталось раздобыть спички и кастрюлю для варки. Соль возьму у Клары. Очаг здесь, хоть и был в неприглядном состоянии, но нехитрую похлёбку приготовить кое-как на нём можно было. А то сидеть на сухомятке для желудка, говорят, плохо.

— И что ты с ним собираешься делать? — спросил Енох, когда я бросил связанного, словно мумия, пленника на полати и направился к очагу.

— Варить, — ответил я. — Куриный бульон очень полезный.

— Зря. Не делай этого, — вкрадчиво сказал Енох.

— Эта тварь обосрала мой пиджак. Единственный, между прочим. А ещё разбудила меня на рассвете. Он вполне заслужил свою участь. Тем более, у меня осталось только сало и четыре варенных яйца.

— И самогон, — напомнил Енох.

— Самогоном не насытишься, — нравоучительно сказал я и осторожно начал выгребать из очага старые угли. Надо было тщательно расчистить тут всё. — Кроме того, я — несовершеннолетний. Детям спиртное пить нельзя.

— Но за самогон можно обменять у селян еды, — вкрадчиво заметил Енох.

— Тоже верно, — кивнул я. Совет был вполне хорош. Очевидно, и от призраков бывает польза.

— Тогда отпусти петуха и сходи в село обменяй самогон.

— Ну, во-первых, нужно знать у кого и что обменивать, — начал загибать пальцы я, — во-вторых, Зубатов сейчас злой и пасёт меня. Увидит самогон — и мне капец будет. Выкрутиться больше не получится. В-третьих, самогон — это хорошо, это стратегический запас на трудные времена, задел на будущее. А петух — вот он, уже здесь. Сейчас я с очагом разберусь, согрею воды, ощиплю его и поставлю варить. К сожалению, у меня нет холодильника и придется варить его целиком. А, ну ещё кастрюлю раздобыть надо. Но в крайнем случае — возьму ведро, я видел у Жоржика есть.

— Послушай меня, отпусти-таки петуха, — продолжил нудеть Енох, проигнорировав всю мою аргументацию.

— И не подумаю, — отмахнулся я, выгреб остатки золы и вынес во двор.

— Зря ты меня не слушаешь, — замерцал мне в спину Енох.

— Вот чего ты прицепился? — взорвался я. — Этот петух тебе чем дорог? Может быть он твой родственник или ты из общества защиты животных? Слушай, а может ты вообще веган и буддист?

— Крик петуха отпугивает нечисть, — отстранённо заметил Енох.

— Кто-то еще недавно втюхивал мне, что нечисти и бесов не существует, — язвительно напомнил я, — а теперь, оказывается, что только петух может нас всех спасти. И вот как мне понять, когда ты врешь — в прошлый раз или теперь?

Енох, очевидно, обиделся, потому что торопливо замерцал и исчез.

Я не стал слушать эту ошибку альфа-распада и отправился искать ёмкость для приготовления еды.

Кастрюлю я не нашел, зато обнаружил на заборе у соседки большой и пузатый глиняный горшок, в котором хозяйки этого времени готовили пищу в печи. Одолжив без спросу на время данную ёмкость, я вернулся обратно. И первое, что увидел — петуха дома не было.

Может, крутился-вертелся и вывалился под полати?

Я согнулся, пытаясь высмотреть в пахнущей едкой пылью темноте под полатями мой будущий ужин, но петуха там точно не было.

Вот что за чертовщина?

Я вылез, отряхивая с головы сор и паутину и крепко задумался. Что-то мне здесь нравится всё меньше и меньше. Надо валить отсюда. Вот только вопрос — куда? Документов у меня нету, Генка — несовершеннолетний и очень бы не хотелось побираться по улицам и очутиться в допре.

В животе заурчало.

— Эй, Енох! Енох! — громко позвал я, — ты засранца этого, случайно не видел?

Призрак появился буквально передо мной и завис, невнятно мерцая, в воздухе.

— Петух исчез, — пожаловался я.

— Я его отпустил, — спокойно кивнул Енох.

— Как? — опешил я. — Ты же бестелесный призрак, ты даже горшок вон сдвинуть не можешь. Как ты петуха смог развязать, открыть дверь и вытолкать его из дома?

— Да, я не могу, — согласился Енох. — Но Барсик вполне может.

Я покрутил головой: скотина Барсик сидел в углу и с тупым и независимым видом вылизывал лапу.

— Да ладно, — не поверил я, — у него же ума не хватит провернуть всё это.

— У него не хватит, но я могу его заставить, — ответил Енох и я аж завис. Полезность привидения становилась всё очевиднее.

— Слушай, Енох. Раз уж ты оставил меня без обеда и ужина, так, может, ты скажешь Барсику, пусть сгоняет к какой-нибудь хозяйке и стащит мне пирогов? Хочу с грибами и кислой капустой. Хотя нет, лучше с картошкой и шкварками. Так нажористее.

— Я не могу управлять Барсиком на большом расстоянии, — вздохнул призрак, — а отсюда выбраться тоже не могу.

Вот чую, что выкрутился, а заловить не выходит.

Так как есть хотелось всё больше и больше (яйца и сало я пока экономил, да и без хлеба сало как-то не очень), то я отправился к Гудкову.

Тот сидел в доме за столом и пристально рассматривал от руки нарисованную картосхему, делая пометки в тетради. Пахло тушеной картошкой со свининой и печёными яблоками.

— Здарова, браток, — увидев меня, разулыбался руководитель агитбригады, — а у меня к тебе непростое поручение…

— Товарищ Гудков, — перебил я его, — я живу у вас третьи сутки. И меня ещё ни разу не покормили. Моя зарплата сразу уходит на счета школы, денег на руках нету, купить продуктов я не могу. Хлеб, который у меня был со школьной столовой, давно закончился. Я скоро умру от голода. Даже над крепостными в средние века так не издевались. Их хоть гнилой капустой, но иногда кормили… я читал.

— Так я же тебе сказал у дежурной спросить, — нахмурился Гудков (мой выпад ему явно не понравился). — Ты же не маленький, Капустин, чтобы за ручку тебя водить!

— Они на диетах, дежурные ваши, — скривился я, — даже себе не готовят.

— Ну тогда не знаю, — задумался Гудков и уставился на карту.

— Товарищ Гудков, так что мне делать? — напомнил я, — я есть хочу.

— Завтра мы ждём подводу с реквизитом, они и кое-какие продукты должны подвезти, — попытался обнадёжить меня Гудков.

— Я до завтра не доживу, — с тихой печалью сказал я, — умру с голоду. Уже три дня не ел почти ничего.

— А вот Зубатов говорит, что ты у него продукты спёр, — выдал Гудков. — Так что не умрёшь, Капустин.

— А если Зубатов врёт, и я умру? — прищурившись, произнёс я. — Где в советских законах такое есть, чтобы детей морить голодом и заставлять прислуживать Зубатову? Между прочим, я сирота.

Гудков аж завис.

— Ну знаешь…! — цыкнул он.

Потом подумал, быстро достал из кисета деньги, отсчитал немного мелочи и положил на стол:

— Сбегай вот на село, купи себе там чего-то. Здесь хватит.

На столе одиноко лежало несколько мелких монет.

— И что на эти деньги я могу приобрести?

— Ну… — замялся Гудков, — хлеба и молока тебе продадут точно.

Я сгрёб мелочь. Вот жадюга. Ну ладно, я ещё с вами со всеми разберусь.

— Спасибо, товарищ Гудков, — сахарным голосом поблагодарил я.

Гудков хмуро промолчал, рассматривая карту и давая понять, что он очень занят и я отнимаю его драгоценное время какой-то несущественной ерундой. О поручении он больше не упоминал.

Ну а я пошёл на село.

Дорога до тех пор петляла промеж утопающих в яблоневых садах избушек и домиков, пока не вывела меня к явно стратегической завалинке у перекрёстка, откуда прекрасно просматривались все дороги и улицы, и где сейчас собралось несколько баб и один старый дедок. Все они что-то активно обсуждали. Бабы при этом сплёвывали шелуху от семечек, а дед курил самосадный табак.

При виде меня все умолкли.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я.

— И тебе здравия, — нестройным хором ответили крестьяне. А одна бабёнка, рябая, зато в стеклярусных бусиках, спросила с плохо сдерживаемым любопытством:

— Ты что ль с агитбригады тоже будешь?

— Ага, — кивнул я, не зная, гордиться своей принадлежностью к местной богеме, или же ноги в руки и бежать, пока не поздно.

— А правда, что у вас есть слепой предсказатель? — спросила одна.

— И бородатая женщина?

— И карла?

— А бабуина есть? Я в позапрошлом году была в Бобровке на ярмарке и такую бабуину в цирке видела! Ужасть прямо! — не унималась рябая бабёнка, — и вся жопа синяя у неё. Кошмар.

— Да нет, товарищи, у нас же не цирк, — снисходительно усмехнулся я, — приходите сегодня на представление и сами все увидите.

— Так бабуины не будет? — разочарованно спросила рябая.

— Зато у нас будет товарищ Зубатов, — торжественно сказал я, хотел добавить про жопу, но не стал, зато добавил другое, — это куда уж лучше, чем все эти ваши бабуины. Приходите на него посмотреть.

Бабы одобрительно загомонили и обещали прийти.

— Я вот что хотел спросить, — сказал я, когда эмоции от предстоящего зрелища немного улеглись, — у вас продуктов прикупить можно? А то наша подвода с едой только завтра придёт. Они там реквизит же ещё везут. А есть сегодня надо.

Я показал монетки. Если при моих словах, крестьянки воодушевились, то при виде жалких монет, от их добродушия не осталось и следа. Все враз заторопились по своим делам.

— Ну пойдём, я что-нибудь тебе дам, — вздохнула баба Фрося, когда мы остались одни. Старичок был не в счет, так как был глуховат, да и давно уже не в себе.

Мы пошли по улице, и баба Фрося воровато оглянувшись, спросила тревожным свистящим шепотом:

— Ну что там? Когда к Сомовым пойдёте?

— Завтра, — таким же шепотом сообщил я, — сегодня нельзя — подготовка к представлению у нас.

Мы дошли до зелёного забора, ворота были щедро разрисованы маками, правда чуть кривоватыми, но тем не менее. Почему-то я думал, что такая вот бабка должна жить в одинокой покосившейся избушке. Огромный дом, почти терем, меня, честно говоря, удивил. Во двор меня, правда, не позвали — баба Фрося велела подождать ее здесь, у калитки. Видимо, мой социальный статус подкачал. Ну да ладно.

Монеты она забрала с собой. Через минут пятнадцать, которые томительно тянулись и тянулись, она вышла обратно:

— На, держи, — строго поджав тонкие губы, она сунула мне торбу со снедью и проворчала. — На такие деньги разве что прошлогоднего снега купить можно, но я по старой дружбе собрала, что смогла.

Я поблагодарил и, не заглядывая в торбу, отправился обратно.

Зато дома я чертыхнулся — баба Фрося дала полкаравая хлеба, правда сильно сухого, точнее он давно превратился в монолитный камень и слегка отдавал плесенью. Ещё в торбе были две варёных репки, безвкусных даже с виду, творог в платочке и кусочек пожелтевшего старого сала, дубовая шкурка которого злобно ощетинилась кристаллами соли.

— Мда, — сказал я, — не густо.

— Нормальная еда, — примирительно прокомментировал Енох.

— Слушай ты! Радиоизотоп хренов! — вызверился я, — между прочим, это из-за тебя, скотина, я вместо наваристого бульона из петуха должен грызть заплесневелый хлеб! Уйди с глаз моих и больше никогда не разговаривай со мной!

Енох возмущенно померцал, но, видя, что я демонстративно его игнорирую, исчез.

— Барсик, иди сюда! — позвал я, — кис-кис сюда, дурень.

Кот осторожно выглянул из-за печки и уставился на меня желтоватыми глазами-крыжовниками.

— Жрать хочешь? — спросил я и насыпал прямо на пол немного творогу.

Барсик юрко скользнул к еде, подошел, понюхал, сердито чихнул и уставился на меня с осуждающим видом, мол, а где жратва.

— Ну извиняй, брат, чем богаты, как говорится, — вздохнул я, — вот не надо было этого вредителя слушать и петуха выпускать. Сейчас бы мы с тобой навернули полезного бульончика.

Я закинул «еду» к остальным продуктам и уныло пошел во двор: агитбригада готовилась к выступлению и мне нужно было помогать.

Во дворе нервно суетилась Клара, то ей декорация разонравилась, то транспарант помялся, то костюм доярки найти не могут. Я предложил помощь, но ей явно было не до меня. Иногда, глядя на неё накануне представления, мне казалось, что вся вот эта нервотрёпка — для неё своего рода некий ритуал, традиция.

Скотина петух сидел неподалёку и насмешливо смотрел на меня.

Война была объявлена без объявления войны.

— Генка, помоги! — Жоржик, кряхтя, тащил большой раскрашенный щит.

Я уцепился за противоположный край и помог дотащить до повозки с реквизитом. Идти до места, которое сельсовет выделил нам для представления было недалеко, но декораций и реквизита накопилось столь много, что мы решили взять одну телегу.

Затем мы грузили канаты. Их ещё предстояло растянуть над импровизированной сценой, и Люся на них будет танцевать с горящими факелами.

— Ты бы потеплей оделся, — глянул на меня Жоржик, пока мы пару минут выделили на передышку, — мы же до ночи там будем. Что-то ветер поднимается. Смотри, Генка, замёрзнешь, простудишься. Лечить тебя тут некому.

— Схожу тогда оденусь, — согласился я.

— Сильно не спеши, я сейчас эту подводу туда к сцене отвезу, а потом мы с тобой остальное догрузим.

— А там разгружать разве помочь не надо? — спросил я.

— Да нет, там Гришка и Виктор, так что помогут. Ты утеплись лучше.

— Сделаю! — обрадовался я, и пока выдались пару свободных минут и меня не пригрузили делать ещё что-то, со всех ног ломанулся домой.

В доме было темно как в той синей части тела бабуина, о которой так беспокоилась рябая бабёнка. Я зажег лучину и взял полупиджак.

От него несло петушиным дерьмом и застарелым потом. В общем, с одеждой нужно было что-то решать, и то срочно. Я невесело усмехнулся, вспомнив заплесневелый хлеб. Тут жрать нечего, а я о фраке беспокоюсь.

— Генка, — заискивающим тоном обозвался Енох.

— Вот! — я показал призраку загаженный пиджак, — и как я в этом сейчас на представление пойду? А там, между прочим, холодно. И вот скажи мне, Енох, что лучше — замёрзнуть и заболеть или быть в тепле, но вонять петушиным дерьмом?

— Ты сердишься, человек, — сообщил мне Енох.

— Не то слово, — подтвердил я. — Причем настолько сержусь, что сегодня же попрошу Гудкова разрешить мне ночевать в фургоне. А сюда больше ни ногой, раз такие вредители здесь!

— Я же объяснил… — начал было Енох.

— Да мне пофиг, что ты там кому объяснил! — отрезал я, — из-за тебя я сегодня остался голодным, выспаться ты мне своими разговорами не дал. Зачем мне такое соседство? Нет, пойду в фургон. А ты сиди здесь еще триста лет, в темноте и сырости.

— Генка… — заволновался Енох. — Я же извинился.

— А что мне твои извинения? — фыркнул я, — я от них сытым стану? Новый пиджак появится?

— Как я могу загладить свою вину? — совсем поник Енох и даже мерцать почти перестал.

— А что ты можешь делать?

— Да не особо что-то, — вздохнул Енох.

— Опять врёшь? — разозлился я, — ладно, мне пора, скоро представление, а я тут тебя разговорами развлекаю.

— Подожди, Генка!

— У тебя есть две минуты, чтобы всё рассказать. А я подумаю, полезно ли мне тратить на тебя время или общайся с петухом, — выставил жесткие требования я.

— Ну, про Барсика ты уже знаешь… — признался Енох.

— Слушай, а ты можешь в петуха влезть и его прямо в суп прыгнуть заставить? — осенила меня гениальная мысль.

— Дело в том, что Барсик — кот, — начал Енох.

— Давай без преамбул, я тороплюсь, — напомнил я.

— Я могу устанавливать связь только с некоторыми животными, да и то, ненадолго, — сказал Енох. — Кот, ворон, сова, летучая мышь…

Я мысленно возликовал — это открывало широкие перспективы. Но решил не показывать столь откровенный интерес, поэтому со скучающим видом спросил:

— А в хомяка можешь?

— Нет.

— Жаль, можно было бы отправить хомяка в королевскую сокровищницу… — размечтался я и хохотнул.

Енох укоризненно посмотрел на меня и ничего не сказал.

— Это всё?

— Могу глаза отвести, — начал перечислять Енох, — могу небольшой предмет двигать, листок бумаги, например, или затушить свечу…

— Это всё?

— Ну ещё так, по мелочи, — уклончиво ответил Енох.

Ну ничего, дай мне только время, и мы с тобой разберемся.

— А пошли со мной на представление, — предложил я, — разве тебе не интересно?

— Интересно! — от воодушевления Енох замерцал. — Но увы, это невозможно. Я тебе уже говорил.

— А где эта доска? — спросил я.

— Зачем? — испугался Енох.

— Оторву и возьму с собой на представление, — сказал я.

— А если я развоплощусь? — забеспокоился Енох.

— Вполне возможно. Но у нас один тип говорил, что кто не рискует, тот не пьет шампанское.

— Мудрая мысль, — восхитился призрак.

— Ладно, мне пора бежать, — пожал плечами я и направился к двери, — А ты сиди здесь в одиночестве еще триста лет. Как раз обдумаешь эту мудрую мысль. Если, конечно, сельсовет дом не снесет лет через пять.

— Подожди! — крикнул Енох так, что у меня аж мурашки по коже пошли.

— У тебя полминуты, — заявил я.

— Я согласен. Пошли покажу, где доска, — дрожащим от волнения голосом сказал Енох.

Глава 6

Ну и что вы думаете?

Древний призрак трясся как шестиклассница на первом свидании.

Но все прошло удовлетворительно. Пол там оказался совсем обветшалый, так что доску я отодрал вполне себе легко и быстренько. Главное, она не рассыпалась при этом в труху.

— Вот видишь, — сказал я Еноху, — а ты боялся. Охота была столько лет в этой одиночной камере сидеть?

— Да кто ж знал.

— Слушай, а если эту доску поломать на щепки поменьше? А потом раскидать на большой территории. Ты же сможешь по всей этой площади перемещаться, от щепки к щепке? Или распадёшься на несколько маленьких Еношиков и они будут торчать каждый возле своей щепки? — задумался я. — Может, эксперимент проведём, а?

— Не вздумай! Слышишь, человек! Не смей! Я согласия не давал! — завопил Енох, мерцая, как сломанный светофор.

— Я тоже согласия на выпуск петуха не давал, — мстительно напомнил я, — тем не менее кое-кто его выпустил. Так что давай торговаться не будем.

— Но там жизнь на кону не стояла! — заявил Енох.

— Зато там стоял на кону мой обед! А это, считай, почти то же самое. Если не больше!

С улицы меня окликнули помогать грузить реквизит.

— Сейчас! — крикнул в ответ я и повернулся к призраку, — так что, идём, Енох? Или ещё тут посидишь, поволнуешься?

— Идем! — Решительно сказал Енох и почти не замерцал, разве только немножко.

Теперь встал вопрос — куда девать этот кусок доски? Она получилась не очень большой, длиной, примерно, как школьный пенал и шириной в поладони. Карманов у меня в одежде предусмотрено не было. Генка носил бесформенную рубашку с широкими рукавами из немаркой ткани, которую заправлял в штаны. Вместо верхней одежды был полупиджак («полупердончик», как назвал его товарищ Караулов). Он тоже был без карманов, кроме того, болтался на Генке как половая тряпка на швабре.

Немного подумав, я взял торбу бабы Фроси (хоть какая-то польза), положил туда кусок доски, отломил и бросил туда кусок хлеба, для конспирации, а то мало ли. Немного подумав, добавил ещё перочинный ножик и луковицу. Теперь, если Зубатов отберет проверить, то весь этот хлам подозрений не вызовет.

Соорудив такую «экибану», я помахал Еноху, который от волнения даже мерцать перестал, и вышел на улицу.

— Ну что ты там так долго копаешься? — упрекнула меня Клара, — там Жорж про тебя уже раза два спрашивал.

— Проблемы у меня, Клара, — с превеликой печалью в голосе ответил я, — а сказать кому-то стыдно.

— Ну ты мне-то скажи, Гена, может, я посоветую что, — сразу взыграл материнский инстинкт у Клары пополам с любопытством.

— Ладно, смотри, — я со смиренным вздохом демонстративно-робко показал ей обосранный пиджак, — это все, что у меня есть из тёплой одежды. А гадский петух решил продемонстрировать на нём свой внутренний мир, а проще говоря — обгадил. Ты же сама видела в какие условия Гудков меня поселил. И вот скажи, что мне теперь делать — одеться тепло, чтобы не простудиться, но вонять как выгребная яма, или не одеваться и заболеть от холода?

— Ой, тоже мне беда, — рассмеялась Клара, — тебе, Гена, надо было сразу мне об этом сказать, у меня же весь реквизит и костюмы. Пойдем, давай. Сейчас быстро тебе подберём что-нибудь тёпленькое.

— А можно мне костюм человека-паука? Или Дамблдора? — зачем-то задал глупый вопрос я.

Клара хоть и не поняла, но рассмеялась, потрепала меня за волосы и потянула за собой. В её фургончике (у нее был отдельный фургончик под костюмы и реквизит), было тесно, затхло и скученно. Пахло сладкими женскими духами, мускусом и луком. Аж глаза заслезились. Но она ловко ориентировалась во всем этом бедламе. Порывшись в завалах из пропахших нафталином шляп и побитых молью накидок, она, наконец, издала довольный возглас и выудила мне одежду.

— Что это? — изумился я, рассматривая когда-то лиловое, а ныне порыжевшее, полотнище, отороченные крашеным мехом явно трижды переболевшего психогенным дерматитом кролика.

— Плащ рыцаря, — с тихой гордостью сказала Клара. — Даю на сегодня только. Так что аккуратнее пожалуйста, у меня их всего четыре, а для пьесы нужно три и один должен быть запасной. Не порви и не испачкай только. А завтра мы тебе что-нибудь поприличнее сообразим.

— Но я же в нём как дурак буду выглядеть! Люди засмеют!

— Нормально будешь выглядеть! Никто и не поймёт, артист ты или помощник по реквизиту.

— Ну ладно, — с сомнением сказал я, понюхал (уж лучше нафталин, чем петушиное дерьмище) и натянул лиловое недоразумение на себя.

— Ещё бы шляпу со страусовым пером и персиками, — вздохнул я.

— Паяц, — покачала головой Клара и прыснула от смеха.

— А поясок или веревочка у тебя есть какая-то? — решил обнаглеть до конца я. — Очень надо.

Клара нашла искомую веревочку, я подвязал торбу с обломком доски себе на пояс, сверху прикрыл плащом и пошел помогать Жоржику. Обхезанный пиджак оставил у Клары, она обещала днём его постирать и привести в нормальный вид.

Ну ладно, пока всё идёт вроде хорошо.

Пока мы обсуждали мой базовый гардероб с Кларой, Енох неприкаянно мерцал во дворе, рассматривая суету агитбригадовцев с жадным любопытством. Ещё бы, столько насидеться в одиночестве.

Представление началось, как и было обещано — до вечерней дойки, пока не стемнело.

Сельсовет выделил для этого дела большую площадку сразу за селом. Насколько я понял, тут проходили редкие сельские ярмарки, гуляния и праздники (хороводы там всякие). В остальное время там паслись козы и гуси. Площадка представляла собой густо заросший спорышом и мелким белым клевером пустырь. Место довольно удобное.

Агитбригадовцы соорудили сцену на высоких подмостках. На заднем плане выделялся большой кусок фанеры, на котором был нарисован кривоватый трактор на пшеничном поле и с подписью по центру:

Был лозунг дан по всем концам: лачугам — мир, война — дворцам!

И ниже буквами помельче:

Победа революции в сотрудничестве рабочих и крестьян!

Декорации были выполнены в кроваво-красных, чёрных и синих тонах (других красок у Клары просто не было), что задавало представлению довольно готичный настрой.

Но местный народ был явно не избалован культурными мероприятиями и на такие мелочи внимания не обращал. Людей собралось море. То есть человек примерно под триста. Само село было сильно поменьше, но судя по стоящим поодаль возам и подводам — селяне съехались со всех окрестных хуторов и пятихаток. Здесь были и мрачные заросшие старики с кустистыми бровями, подчёркнуто-независимо курившие самосад, и совсем молодые бабы с младенцами. Все стояли и молча, застенчиво смотрели на агитбригадовцев, которые гуськом вышли на сцену для приветствия.

Мне Жоржик дал задание — сторожить большую коробку с реквизитом — кольца и палки для жонглирования, платки и букеты бумажных цветов для постановки и кривоватые фанерные сабли для танца апаш. И прочий хлам. Поэтому я стоял в стороне и сторожил.

Енох молча и сосредоточенно мерцал рядом. Видимо, слишком много впечатлений за последние сутки.

На сцену вышел Гудков, в утрированном костюме буржуйского конферансье, и с огромным моноклем.

Дурашливо раскланиваясь, он сообщил, что сейчас выступит агитбригада «Литмонтаж» и объявил первый номер.

Аккомпанировал Зёзик на гармошке.

Сразу же на сцену выскочили Григорий Караулов и Нюра Рыжова, оба в черных комбинезонах на подтяжках, но только Нюра в красной косынке, а Гриша — в будёновке с красной звездой. Они сплясали что-то совершенно народное и Нюра, весело улыбаясь, запела:

— Эй попьё, не приезжай,

На посев с кадилами!

Создадим мы урожай

Собственными силами![5]

Затем бочком, словно крабик, подволакивая ногу выползла Люся Пересветова, переодетая в рясу священника, с огромным накладным животом и бородой, как у деда Мороза. Она покривлялась на сцене, дважды подпрыгнула и сделала сальто. Так она изображала «попа», которого высмеивали агитбригадовцы.

На сцену тотчас же выскочил Зубатов в фанерной коробке, символизирующей трактор, и с красным флажком в руках. Лихо прогарцевав по сцене, он спел следующий куплет:

— У попов и шум, и гам —

Планы их развеяны:

Без молебна тут и там

Все поля засеяны!

Люся Пересветова принялась топать ногами и грозить кулачками Зубатову. А он в ответ помахал ей красным флажком.

Пока Зубатов и Люся отвлекали внимание на себя, появился Жоржик Бобрович, тоже в комбинезоне и будёновке. Они с Гришей сцепили руки в замок, по которому Нюра легко вспорхнула наверх, вытянула руку с красным флажком и запела:

— Не позвали дьяка мы.

Светом тьма заменена:

Ведь засеяли умы

Мы ученьем Ленина!

Люся опять принялась изображать крайнюю степень негодования: топать ногами и размахивать руками. Но Нюра грозно взмахнула в её сторону красным флажком и повергнутая Люся, высоко поднимая коленки, грозя и потрясая кулачками, с позором убежала со сцены.

И затем уже все вместе: Нюра, Гриша, Жоржик и Зубатов, — выстроились на сцене и, держась за руки, хором спели победный куплет:

— Урожай природа множь

Нам в деньки пригожие…

Мы в полях посеем рожь,

А в умах — безбожие!

Я молча взирал на всё это и не знал, как реагировать. В моём мире со всех утюгов неслось, мол, современное искусство вымерло, деградирует, а вот раньше была Классика, была Вечность, застывшая в картинах и в словах. Тогда, дескать, была Литература, а нынче — литературушка! И тому подобное. И мы же верили. Высокомерно поглядывали на сетевые романы и морщили носы, мол, да уж, теперь не тогда! А сейчас я смотрел на это выступление и понимал, что если сейчас сюда запустить Петросяна, то он будет, мягко выражаясь, великой примадонной.

Нет, потом девушки крутили salto-mortal’e, акробатические кульбиты, исполняли танцы и жонглировали на канатах. Пели, показывали инсценировки и номера с миниатюрами. Но я уже не следил. Во-первых, скучно. Во-вторых, я всё равно замёрз, проголодался и мечтал, чтобы всё это поскорее закончилось. И, в-третьих, исчез Енох.

Отойти от вверенной мне коробки я не мог, кроме того, мне приходилось периодически подавать реквизит — то палки для жонглирования, то флажки, то остальное. Поэтому стоял и терялся в догадках.

Еноха не было.

Еле-еле я дождался, когда потный и тяжело дышащий Жоржик спрыгнет ко мне:

— Можно я сбегаю кой-куда? — изобразив застенчивость, спросил я.

— Дуй, — хмыкнул Жоржик, — только недолго, сейчас Виктор закончит читать монолог о бациллах и микробах, и надо будет Люсе подавать реквизит. Но это после моего выступления, так что успеешь.

Еноха я обнаружил с другой стороны сцены, где соорудили импровизированную будку и где агитбригадовцы переодевались между номерами. Точнее там только Люся и Нюра переодевались. Мужики же просто меняли верхнюю одежду и все. Штаны у них были, как правило, одни и их не переодевали.

И вот этот гад стол прямо в фанерной стене и, не мерцая, подглядывал за тем, как Нюра и Люся переодеваются.

— Старый развратник, — тихо сказал я, подкравшись к нему сзади.

— Да я что?! Я ничего! — начал оправдываться Енох, — у меня же исключительно научный созерцательный интерес…

— Решил сравнить какие сиськи были тогда и теперь? — не удержался от подколки я.

— Сперва хотел, — честно признался призрак, — но потом увидел, какие у них панталоны и уже больше ничего не хотел. Это же уму непостижимо! Разве можно, чтобы у женщин было такое бельё?!

— Так, эстет хренов, — хмуро буркнул я, — ты задолбал! Когда я просил пирогов с картохой — так ты отойти от доски не мог, значит. А теперь смотреть на панталоны вдруг резко смог?

— Сам не знаю, как так получилось, — развёл руками Енох, — и прошу обратить внимание, отошел я недалеко, всего за другой край сцены.

— А если я сейчас эту доску пойду в болоте утоплю? — зло прищурившись, решил взять на понт призрака я, — и что ты тогда делать будешь? Сможешь на край болота отойти или так и будешь на глубине сидеть?

— Ты не сделаешь этого, — заявил Енох.

— На что спорим?

— Эй, ты что, серьёзно? — испуганно замерцал призрак. — Подожди, не надо! Постой, говорю!

Я пошел по направлению к болоту, насвистывая тихо мотивчик из кинофильма о трёх мушкетёрах. Енох мерцал сзади и пытался меня подкупить уговорами и лестью.

Честно говоря, я и не собирался топить доску. Я действительно хотел отойти до ветра, а это болотце просто было рядом с пустырем, где давали представление. Кроме того, решил немного повоспитывать Еноха, а то после того, как вышел на свободу, что-то резко борзеть начал.

Нет, я не ханжа, и как мужик мужика вполне могу его понять. Но дисциплина же при этом должна быть. И субординация. Мог бы и отпроситься.

Чтобы сократить путь, я решил срезать напрямик, и теперь углубился в пахнущие мятой и тиной камыши, которыми заросли берега небольшого, нынче уже почти высохшего озерца. Заросли эти были истоптаны вдоль и поперёк, так что заблудиться мне не грозило.

— Ой, бла-ла-ла, — фальшиво пропел я и чуть не рухнул от неожиданности в болотце, — передо мной в сторону метнулась девушка. Да, да. Самая обычная деревенская девушка, коренастая, курносая и круглолицая. Правда коса у неё была растрёпана. А глаза и нос опухли от слёз. Она шарахнулась в сторону, но запуталась в подоле длинной рубахи и свалилась в болото.

— Осторожнее! — воскликнул я. — Вы не ушиблись?

Девушка всхлипнула, её плечи затряслись от рыданий, а больше она не отреагировала никак.

— Давайте руку, я помогу.

Она чуть помедлила, но руку-таки протянула. Я помог выбраться из трясины, куда она угодила.

— С-спасибо, — прошептала она и опять разрыдалась.

Путём долгих уговоров и словесных манипуляций удалось кое-как разговорить её и выяснить, что к озеру она пришла топиться, но не рассчитала, то ли уровень воды оказался маловат, то ли духу не хватило, то ли пиявок испугалась, но топиться она не стала, вместо этого поплелась домой, пока случайно не столкнулась со мной.

История девицы оказалась совершенно типичной для этих времён. Живёт на селе парень, Василий, мало того, что кудрявый, первый красавец, так вдобавок ещё и на гармошке играть умеет. От такого убойного сочетания сердце Анфисы дрогнуло, и она влюбилась в красавчика самым что ни на есть возмутительным образом. И нужно же было такому случиться, что на одном из сельских праздников пошел подвыпивший красавчик её провожать.

Через некоторое время все село уже знало, что она с ним гуляет. Когда бабы устроили ей обструкцию прямо у колодца, она не на шутку перепугалась. Такой скандал же. И первое, что она сделала — бросилась к Василию что такая вот проблема, надо жениться. А тот взял и отказался. И началась коллективная травля. А сегодня ночью кто-то вымазал её ворота дёгтем. После такого позора она и пошла топиться.

Еще в школьные годы по программе русской литературе мы читали классиков и вполне представляли, чем обычно заканчивались такие вот истории. Общество не позволяло нарушительнице жить нормальной жизнью. Её травили до тех пор, пока она на накладывала на себя руки, или не становилась изгоем.

Я смотрел на неё, на её наивно-глуповатые круглые глаза и мне было жаль дурочку.

— Пошли к нам, — хмуро сказал я.

— Куда? — испугалась…

— На агитбригаду.

— Нет, не могу, — залилась слезами Анфиса, — вдруг Василий передумает и решит жениться на мне, а после того, как узнает, что я с безбожниками водилась — не примет же…

— Вот дура, — прокомментировал Енох, который жадно слушал эту незамысловатую историю.

— Ну тогда иди домой, я подумаю, как помочь тебе, — сказал я.

— Мне уже ничем не поможешь, — опять расплакалась она.

— Приведи себя в порядок и хватит рыдать, — гаркнул я и девица моментально притихла, вот что значит домостроевское воспитание. — Если я сказал, что помогу — значит, помогу. Разве ты не знаешь, кто я?

— Не знаю, — испуганно пискнула Анфиса.

— И про Вольфа Мессинга не знаешь?

— Нет… — пролепетала она и перекрестилась.

— Плохо. В общем, я ещё хуже, чем он. И звать меня Геннадий Капустин. Поняла?

— Ага.

— Топиться больше не будешь?

— Н-н-нет.

— Иди теперь домой и жди условного сигнала.

Мы расстались с нею, она отправилась к себе. А я — обратно на площадку для представлений.

— И как ты собираешься ей помочь? — сварливо спросил Енох.

— Мы, — ответил я.

— Что мы? — не понял призрак.

— Помочь ей собираемся мы, — пояснил я, — то есть я и ты.

— Я?

— Да, ты! — я резко развернулся к Еноху, который мерцал теперь словно вывеска в казино. — Слушай меня внимательно! Нужно срочно выяснить, кто измазал ей ворота дёгтем. Сейчас селяне собрались на представление, по любому между собой шушукаются. Полетай там между ними, послушай.

— Зачем?

— Выясни имена тех, кто это сделал и где они живут. Сегодня ночью измажем ворота им всем.

Глава 7

— Нет! — сказал Енох.

— Что нет? — сперва не понял я.

— Я не буду участвовать в ваших глупых человеческих играх, — ответил Енох сварливым голосом.

Я ж остановился от неожиданности. Ну, капец.

— То есть как это ты не будешь? — тихо переспросил я. — Надо помочь человеку, я тебя попросил всего-то пойти разговоры послушать. Это так трудно?

— Это не трудно, — сказал Енох. — Просто я не желаю заниматься всем этим. Кроме того, я тебе не прислужник, человек!

«Ага, вот, значит, как мы заговорили», — злобно подумал я. Хотел сказать ему пару ласковых, но этот гад просто взял и исчез.

Ну ладно.

Дощечка-то у меня, вообще-то.

Представление ещё продолжалось, но через два номера будет финал. Я опять встал на отведённое мне Жоржиком место — сторожить и подавать реквизит.

После представления был ужин. Накрыли стол в клубе от сельсовета. Кормили нас просто, но сытно. А ещё поили. Самогоном. Агитбригадовцы наклюкались знатно. А я впервые за эти дни наелся. Точнее обожрался. Пока председатель сельсовета с группой сельского актива провозглашали тосты, я стащил два больших пирога и приличный кусок запечённой рыбы. Всё остальное стояло далеко от меня и тянуться туда было неловко.

Во всяком случае завтрак и обед я себе обеспечил.

Теперь мне стало понятно, почему агитбригадовцы не заморачивались с готовкой.

С помощью для Анфисы нужно было что-то думать. Скоро полночь, а скотина Енох так и не появился. И я не мог понять, он просто не отсвечивает или улетел куда-нибудь с концами.

Раз моя затея с местью селянкам так тупо провалилась из-за одного упрямого призрака, пришлось изыскать другие, альтернативные, варианты. Силовой метод мне был недоступен, поэтому я использовал старый как мир способ психологических манипуляций из моего времени. То есть я направился к женской половине агитбригады. По законам природы, женщины более жалостливы, чем все остальные.

Нюра и Люся сидели на завалинке под звёздным небом, обнявшись за плечи, и в два голоса выводили тягучий романс «Грусть и тоска безысходная» о безответной любви. Им горестно вторил Жоржик. Рядом, но чуть особняком, сидела Клара. Она романс не пела, но глаза её подёрнулись мечтательной дымкой, грудь прерывисто вздымалась.

Момент был, как говорится, самый что ни на есть.

Я тихо подошел к ним и скромно присел рядом на чурбачке. Дождавшись, когда романс закончится и, пока они не затянули новый, сказал:

— Сегодня на болоте девушка топилась от несчастной любви. А я её спас.

Все головы враз повернулись ко мне. Из глаз Клары моментально пропала вся мечтательность.

Я же, продолжая нагнетать, скорбно кивнул Жоржику:

— Помнишь, как ты отпустил меня до ветру сходить?

Тот угумкнул.

— Так, вот пошел я к болоту, гляжу, а там она топится! Представляете? Еле вытащил.

— Да ты что?!

— Где?!

— А кто?! — посыпались вопросы.

Я, максимально сгустив краски, в самых мрачных подробностях рассказал о предательстве вероломного Василия, о коллективном буллинге от селян, о вымазанных дёгтем воротах, и об отказе идти к нам. Напоследок я очень печально добавил:

— И вот боремся мы тут с темнотой и мракобесием у селян, просвещаем их, а тут рядом, в двух шагах, гибнет простая советская девушка, почти ребенок. И никому нет никакого дела…

И для закрепления эффекта печально вздохнул.

Глаза Клары полыхнули огнём.

Люся и Нюра возмущённо загомонили. В общем, если бы не Жоржик, который хоть и был тоже подвыпимши, но голову не терял, пошли бы наши комсомолки громить село прямо сейчас.

А так, путём долгих переговоров и убеждений карательная экспедиция была перенесена на завтра.

Ну, как говорится, что смог, то и сделал. За ночь у Анфисы ничего произойти не должно (если опять топиться не удумает), а завтра или агитбригадовки на селе шороху наведут, или я Еноха перевоспитаю и к общественно-полезному труду приобщу.

К перевоспитанию я решил приступить прямо сейчас. Было хоть и поздно, но всё равно все просыпались только к обеду, так что вполне отосплюсь утром.

Перво-наперво что я сделал, так это сходил к Жоржику и одолжил у него топор. Сказал, что нужно щепы подрубить, а то очаг в доме старый, затухает постоянно.

Затем зашел в мою избу (где я ночевал). За время моего отсутствия здесь не изменилось ничего. Поделившись с Барсиком куском рыбы, я положил доску на припечек и задумчиво посмотрел на неё, прикидывая — вдоль или поперёк. Моя интуиция молчала, опыта тоже в таких делах не было, поэтому решил спросить совета:

— Барсик, как ты думаешь, рубануть по доске вдоль или поперёк?

Барсик промолчал, ему было некогда, он торопливо, с утробным урчанием, не жуя, глотал куски жареной рыбы, злобно сверкая жёлтыми глазами.

— Хотя можно и по диагонали попробовать, — предположил я, — Что скажешь?

Так как Барсик опять проигнорировал мой вопрос, я решил таки рубить горизонтально и замахнулся.

— Ты что творишь, человек?! — Енох возник моментально, мерцая, словно проблесковый маячок на автомобиле ГАИ, когда они едут в час пик на обед. — Не смей!

— Енох? — изумился я, — а ты не улетел разве?

— Я же говорил. что привязан к доске, — фыркнул призрак и добавил, — топор положи.

— Да не вопрос, — сказал я, положил топор на пол и поднёс зажжённую лучину к доске, — огнём, так оно всяко верней будет.

— Нет! — заверещал Енох так, что аж Барсик испугался и шмыгнул под печь, бросив недоеденную рыбу.

— Ну вот зачем ты шумишь? — упрекнул призрака я, — Барсика вон напугал. Нехорошо животных обижать.

— Ты хочешь меня уничтожить… — дрожащим голосом прошипел Енох с опаской глядя на горящую лучину у меня в руке.

— А зачем ты нужен? — удивился я, — толку от тебя всё равно нету, помогать мне ты не желаешь, хотя я вот тебе помогал. Ты же только вредишь мне.

— Но я…

— Кроме того ты бессердечный и эгоистичный, — продолжил я, — девушка вон попала в беду, а ты помочь ей не захотел…

— Эта женщина сама во всем виновата и вполне заслужила свою участь! — сердито воскликнул Енох, — если в обычаях предков не положено девице к парню в постель до замужества прыгать — значит и не надо прыгать! Традиции веками создавались и под каждой традицией есть основание и опыт поколений предков!

— Ага, а в Европе, например, была такая традиция красивых женщин на кострах сжигать, — мрачно усмехнулся я.

— В Писании так сказано, — огрызнулся Енох, — таков был наказ Моисея![6]

— Ну ладно, пусть так, — примирительно сказал я, — в теологических диспутах я не силён, но Анфисе помочь надо было. Тем более здесь суть не в Анфисе, а в том, что это была моя просьба. А ты мне отказал. И я обиделся. А свою обиду я могу отпустить только так. У нас говорят — «огнём и мечом». Меча у меня нет, есть топор, но ты топором не хочешь. Значит остается огонь…

— Погоди… — начал опять призрак.

— Нет, надоело, — отмахнулся я и подул на лучину, так как мне показалось, что огонек стал меньше.

— Слушай, Генка, — льстиво прошелестел Енох, — не жги только, а я тебе помогу. Я много чего знаю…

— Я тоже много чего знаю, — отмахнулся я, — например, третий закон термодинамики. Вот ты его знаешь?

Судя по растерянному мерцанию, с энтропией у Еноха явно были нелады.

— Ну вот видишь, — удовлетворённо констатировал я, — и ты ещё чему-то собираешься меня учить.

— Я обучу тебя алхимии! — замерцал Енох, — ты сможешь покорить мир!

— Ой, да я химию почти всю вторую четверть в восьмом «А» заменял, — рассмеялся я, — когда Мензурка ногу сломала. Это училка химии у них. А так-то её Элеонора Петровна зовут. Так что это я тебя могу обучить, Енох. Вот, к примеру, у тебя с окислительно-восстановительными реакциями как?

Енох, видимо, совсем расстроился, и даже мерцать перестал. И на вопрос не ответил.

Барсик, успокоенный, вылез из-под печи и вернулся к недоеденной рыбе. Где-то в углу трещал сверчок. За окном слышался тихий говорок, вроде как Гришки Караулова, который убедительно уговаривал кого-то впустить его.

У меня глаза уже начали слипаться.

Я зевнул и поднёс лучину к доске.

— Стой! — опять завизжал Енох.

И опять Барсик пулей метнулся под печь.

— Вот ты гад! — сказал ему я, — ты зачем мне кота всё время пугаешь?

— Не губи-и-и-и-и, — заныл Енох.

— Аргументируй, — опять зевнул я.

— Что? — не понял Енох.

— Какой мне прок тебя оставлять? — спросил я, — чтобы ты выпускал моих петухов и лишал меня ужина? Будил по утрам, потому что тебе скучно и поболтать охота? Пугал моего кота? Зачем?

— Я буду тебе помогать!

— Чем? Я тебя просил помочь сегодня. Ты отказался и подвёл меня. Я не смог выручить девушку в беде. Из-за тебя, между прочим! А она понадеялась.

— Генка, ну давай так, — примирительно предложил Енох, — я же тоже не могу на побегушках все время быть. Давай договоримся — я тебе помогаю в день два раза?

— Пять, — зевнул я.

— Три, — начал торговаться призрак.

— Четыре! — пошел на уступку я.

— Два, — обнаглел призрак.

— Шесть! — сказал последнее слово я и для аргументации поднёс лучину поближе к доске.

— Генка, шесть не смогу, — заканючил призрак, — у меня сил осталось не так и много, давай остановимся на трёх?

— Ладно, — кивнул я, — но, если я узнаю, что ты обманул меня — твоя доска сгорит очень быстро. Обещаю.

— Я правду сказал! — замерцал Енох.

— Итак, сегодняшний день прошел, и ты не выполнил ни одну мою просьбу, — мстительно напомнил я.

— Говори, что надо, — вздохнул Енох.

— Я тебе говорил уже, — проворчал я.

— Но сейчас все люди разошлись, спят уже, как я узнаю? — задал вполне логичный вопрос Енох.

— Я это разве меня должно волновать? — удивился я.

— Злой ты, — проворчал Енох.

— Разве помочь девушке в беде — это зло? — хмыкнул я. — так что вперёд, действуй!

— Но я не могу далеко отходить от деревяшки, — злорадно напомнил Енох.

— Давай я привяжу деревяшку к Барсику, ты внушишь ему куда идти, и вы сходите и все разведаете? — предложил я.

— А ты не боишься, что Барсик уйдёт туда, где ты его никогда не найдешь? — захохотал Енох, — и меня тоже?

Ну и вот что с ним делать? Я вздохнул, работы по перевоспитанию предстояло ой как много.

— Нет, не боюсь, — сказал я, — Барсик видел, что у меня есть ещё кусок рыбы. Теперь, он, пока всё не съест — никуда надолго от меня не уйдёт. Так что даже не надейся.

Ночь тиха… Едва колышет, ветер темные листы…[7]

— Эти строчки из школьной программы по русской литературе неотрывно крутились у меня в голове, пока мы с Енохом тихо шли по селу. Тихо — потому что собаки при любом постороннем звуке начинали неистово лаять. Стоило одной собачонке тявкнуть, как через полсекунды весь конец улицы заливался собачьей многоголосицей.

Еноху было хорошо, призрак, перемещается бесшумно. А вот мне приходилось ухищряться, чтобы не шуметь, да ещё полы плаща норовили за что-нибудь зацепиться и приходилось их постоянно одёргивать. Назло, ночь была хоть и звёздная, но месяц висел молодой, так что темно было, как в желудке афроамериканца, если можно так толерантно выразиться. И холодно так, что я всё равно замёрз.

Так как узнать, кто именно вымазал ворота Анфисы дёгтем уже было невозможно, я решил слегка подкорректировать свой план. Ну, во-первых, дёгтя у меня не было и где его взять, я не знал. Мазать ворота дерьмом было некуртуазно, всё-таки мы хоть и местная, но богема. Плюс — оно воняет. Негигиенично, в общем. Да и бессмысленно, если пойдёт дождь. Во-вторых, я банально не знал, чьи конкретно ворота надо мазать. Поэтому нашел следующий выход.

Вместо дёгтя взял известь, которой крестьяне мазали печи и основания деревьев от садовых вредителей. Извести в селе было полно. Даже в нашем дворе был почти полный мешок в одном из сараев (я там я искал лопату, и случайно обнаружил). Известь я засыпал в ведро, залил водой, дал немного постоять. И, когда реакция прошла, взял ведро и отправился в карательный поход. Кисти у меня не было, но я сделал её из куска тряпки, экспроприированной мной из сельсовета предыдущей деревни и в которой я раньше держал продукты. Теперь у меня была торба бабы Фроси, так что все продукты я переложил туда. Тряпку я на манер факела накрутил на палку и получилась у меня такая себе импровизированная рисовалка.

В общем, согласно моему плану, чтобы не красить все ворота в селе известью (а то ведь не хватит), я на каждых воротах писал общеизвестное слово из трёх букв. Кроме ворот Анфисы, естественно. Поэтому прежде, чем приступать к написанию, я засылал Еноха в каждую избу проверить, не живет ли там Анфиса.

Ах, да, были ещё одни ворота, где я тоже ничего не написал!

Да! Ворота бабы Фроси, конечно же. Я мало того, что не написал ничего, так ещё слегка покапал известью у калитки и затем забросил пустое ведро и палку-рисовалку ей в палисадничек перед окном. Такой вот небольшой расчёт за продукты для сироты.

Сказать, что я сильно навредил — это нет. Известь — не дёготь. Если второй почти не убирается из поверхности деревянных ворот, и даже после того, как смыть дёготь, там остается резкий запах и тёмные следы. То известь можно легко смыть водой, буквально за пару минут. Так что ущерба селянам я не нанёс. Разве что немного морального.

Ну и взбудоражил село заодно. Я рассчитывал на то, что селяне сейчас увлекутся поисками злоумышленника и про Анфису на время забудут. А днём мои комсомолки подсуетятся, да и для любвеобильного Василия я решил приготовить небольшой сюрприз.

Запулив бабке Фросе подарочек, я отправился домой. Скоро рассвет, хотелось хоть немного поспать. Сзади не отставал Енох, который всю дорогу ворчал и донимал меня моральными аспектами моего поступка:

— А если там человек невиновный живёт, а ты ему ворота испачкал? — бубнил он, — и вот как?

— Нормально, — огрызнулся я, закутываясь в плащ поплотнее, — если этот человек живёт в этом селе и прекрасно видел, что Анфисе вымазали ворота дёгтем, но он промолчал, не заступился за неё — значит этот человек тоже виновен! Так что всё правильно.

— А старухе этой ты зачем ведро подкинул? — не унимался Енох, — теперь же на неё подумают.

— Это такая старуха, что от чего хочешь отбрешется, — хмыкнул я, вспомнив, как её корёжило, что у Сомова урожайность репы выше. — А не надо сироту обижать! Пусть денег мало у меня, но и плесневелый хлеб подсовывать голодному — грех.

А наутро всё село бушевало, словно вулкан Гуарапуава. Прецедент вышел знатный.

Пока агитбригадовцы проснулись, в деревне уже трижды все успели перессориться, в поисках злоумышленника. Подозревали все всех и каждый каждого. Об этом нам рассказал Гришка Караулов, который ночью так и не смог кого-то убедить, чтобы его пустили и, соответственно, ночевал на селе у какой-то вдовушки, поэтому был прекрасно в курсе всех скандалов у селян.

— Там парни собираются ловить злодея! — смеясь, рассказывал он, — по всем хуторам и пятихаткам ищут. Сказали, что, если найдут — кости пересчитают. Ох не завидую я ему.

В общем, весело.

Настолько весело, что поход к Сомовым решили перенести на время ближе к вечеру, пока страсти поулягутся.

Я же прекрасно выспался и вышел во двор. На чурбачке под яблоней сидела Клара и пила кофий. Увидев меня, она заулыбалась:

— Гена, — сказала Клара. — Я нашла тебе хорошую куртку. Тёплую и красивую. Это у нас раньше была такая пьеса, где играли охотников. Сейчас эту пьесу из репертуара убрали, так что куртка просто так лежит. Я тебе её отдам. Носи на здоровье.

— Спасибо! — от души поблагодарил я, а Клара скрылась в недрах фургончика.

Я улыбался, подставляя лицо лучам осеннего солнца — настроение было преотличное.

— Вот, держи! — она вышла и с улыбкой протянула мне одежду.

Куртка действительно была, хоть и великовата, но крепкая и почти новая, тёмно-коричневого цвета, похожая на замшевую. И главное — тёплая, так что и зимой носить можно.

Многословно поблагодарив добрую Клару, я спросил, что ей помогать.

— Пока ничего, — лениво отмахнулась она. — Сегодня почти свободный день. Только Люся с Нюрой репетируют. Но у них просто новый танец. А остальные — отдыхают. Хотя спроси у Жоржика, может ему с лошадьми что помочь надо, я не знаю.

Я пообещал спросить.

— И это, — хлопнула себя по лбу Клара, — чуть не забыла. Раз у тебя есть теперь куртка, то верни плащ. Это реквизит.

— Сейчас принесу, — улыбнулся с Кларе, — две минуты!

Я побежал к себе, чтобы взять плащ.

Влетел в дом. Солнце светило прямо в подслеповатое окошко, и вся комната была залита светом. Я схватил плащ, брошенный ночью на лавку. От моего движения полы плаща развернулись, и я обмер — одна пола была обильно заляпана известью.

Глава 8

— Капец! — растерянно сказал я, рассматривая изрядно заляпанный с одной стороны плащ. — Походу спалился…

— Ты же обещал! — Енох появился так внезапно, что я чуть не подпрыгнул и плащ аж выпал из моих рук.

— Фух! Напугал, гад! — нахмурился я, поднимая плащ с пола, — ты о чём?

— Спалил! — указательный палец Еноха обличительно уставился на меня.

— Да нет, это выражение такое, — усмехнулся я, — «спалиться» — это обозначает «попасться», «засыпаться».

— Как у вас, человечков, всё сложно, — со вздохом проворчал Енох, успокоенный, что ничего ужасного не произошло.

— А ты что ль сам человечком не был? — спросил я, — ну до того, как призраком стал? Не пойму, откуда такое пренебрежение к людям?

Енох вместо ответа замерцал и моментально исчез.

Что же, еще одна зарубка на память — выведать его историю. Сдается мне там много всего интересного должно быть.

Я опять растянул плащ, приблизил к окну и посмотрел на пятна на свету — нет, скрыть никак не получится, застирать — тем более. Клара обязательно заметит. Мало того, что мне попадёт за порчу реквизита, так ещё и сопоставить пятна извести на плаще и известковые надписи на заборах в селе ей будет не сложно.

И вот что делать?

Что делать, что делать?! Я покамест зашвырнул плащ под полати, потом что-нибудь придумаю.

— Брось плащ вон туда, — велела Клара, не поднимая головы от книги, и махнула рукой в сторону фургончика, когда я вышел во двор.

— Ой, Клара, ты меня извини, я, кажется, вчера его в сельсовете оставил, — показательно «покаялся» я. — Давай, я сейчас сбегаю принесу?

Я знал, что Клара — это не Зубатов, и просто так гонять туда-сюда не будет.

— Вот недотёпа! Растеряха! — со вздохом оторвалась от романа Клара, — ты бы ещё голову там забыл!

— Понимаешь, я же был не в себе после того случая с Анфисой, — тихо сказал я. — Первый раз вижу, чтобы человека до самоубийства довели. Я эту ночь почти не спал из-за этого.

Глаза Клары наполнились тревогой, и она моментально переключилась с плаща на более волнующую тему:

— Да, ты молодец, что спас её, Геночка! Чёрт! Когда уже все проснуться?! Нужно же бежать её выручать, а то там в селе чёрте-что сейчас творится!

Клара ещё долго ворчала и беспокоилась, а я был доволен, что она переключилась. Проблема с плащом отодвинулась ненадолго.

Солнце заняло своё положенное место в зените, хотя светило уже холодно и лениво, когда к нам во двор пожаловала бабка Фрося. Была она сердита и изрядно взъерошена, но боевой пыл не растеряла. С нею была группа поддержки — ещё три очевидно крайне заинтересованные бабки разной степени изношенности. Они во двор войти постеснялись, остались на улице, где принялись активно лузгать семечки и обсуждать последние новости. Я подослал Еноха подслушать, а сам старался поменьше отсвечивать, чтобы не припрягли к какой-нибудь работе. Уж очень мне хотелось пойти тоже со всеми к Сомовым и посмотреть на нечистую силу, с которой якшается этот Лазарь (после того, как я увидел Еноха и начал общаться с ним, в существовании нечистой силы я даже не сомневался).

Агитбригадовцы уже давно проснулись, собрались, но сегодня не репетировали, так точили лясы и сплетничали. Гудков сразу позвал к себе Зубатова, Караулова и Нюру Рыжову и они там совещались уже добрых полчаса (это по ощущениям, часов у Генки не было, приходилось уповать на свой биологический хронометр. Кстати, надо будет этим вопросом заняться в ближайшей перспективе).

— Что там в селе творится? — первая не выдержала Люся и задала этот вопрос бабке Фросе, открыв Ниагарский водопад информации и эмоций.

— Да какая-то гадость, понимаешь ли, ночью понадписывала непотребства у всех на заборе! — возмутилась бабка Фрося и аж руками всплеснула от избытка чувств.

— А не нашли кто это? — спросил Жоржик.

— Да как же его найдешь?! — горячо запричитала бабка Фрося, — оно, гадина такая, ведро из-под вапна мне под окно забросило. Теперь Матрёниха и Ксенька Рябая на меня думают! Уже всем наговорили! А я невиноватая, как боженька наш на небесах! Всю ночь спала аки агнец. Мои все могут подтвердить…

Она долго возмущалась, подозревала и обличала недалёких, но коварных и злокозненных Матрёниху и Ксеньку, и вконец так задолбала всех, что народ торопливо рассосался. Одна лишь Люся не успела сбежать и теперь вынуждена была стоять и слушать этот бабский трёп.

Наконец, из дома вышли Гудков и остальные. Люся с облегчением вздохнула.

— Ну что, бабушка! — весело сказал Гудков, — идём к этим вашим ретроградам? Будем искоренять мракобесие!

— Идём, сыночка, как есть идём, — залебезила вредная бабка.

— Тогда сделаем так, — обернулся Гудков к нам, — девушки пусть повяжут красные платки, парни надевают красные повязки на рукава. Виктор, ты понесешь флаг.

— Хорошо, — деловито кивнул Зубатов, — но, может, еще пару транспарантов взять?

— Да нет, давайте не будем превращать культпросветное мероприятие в цирк, — покачал головой Гудков.

— Но постом под транспарантами можно будет прочитать небольшую лекцию о шантажных практиках духовенства, — не согласился Зубатов, — у меня как раз тезисно набросано о подделке чуда святого Януария. И есть сатирические стихи с разоблачением Страшного суда.

Бабка Фрося испуганно икнула и торопливо перекрестилась.

— А давай, — усмехнулся Гудков, глядя на реакцию старухи, — возьмите один-два транспоранта, парни понесут.

Жоржик и Клава пошли к фургону с реквизитом, за ними заторопился Зубатов со своими советами.

— Так, дальше… — Гудков обвёл глазами оставшихся агитбригадовцев, — Капустин, ты останешься тут, если пойдёт дождь, перетащишь декорации под навес. А то краска потечёт.

Меня такая перспектива не устраивала совершенно, уж очень охота была посмотреть призраков.

— Но Макар, — сказал я, — я же должен увидеть, как вы искореняете мракобесие! Мы в нашей школе тоже хотим потом бригаду безбожников сделать. Ребята попросили меня посмотреть, чтобы потом сделать также.

— Опыт перенимать будешь? — одобрительно кивнул Гудков, — ладно, убедил, перетащите с Жоржиком тогда прямо сейчас всё под навес и можешь идти с нами. Только не мешайся под ногами.

— Есть! — салютнул я, так как делали воспитанники в школе имени 5-го декабря.

Мы вышли в село торжественной делегаций, как на параде. Впереди широко шагали Гудков с Зубатовым, под развевающимся красным стягом, который доводил до истерики всех местных собак. За ними семенила бабка Фрося.

В следующей шеренге шли Жоржик, Гришка, Зёзик и я. Мы попарно несли два транспаранта.

На одном было написано:

Борьба против религии — борьба за социализм!

А на втором, кратко и лаконично:

Религия — яд!

Замыкали шествие Нюра, Люся и Клара в красных косынках. За ними, тяжело переваливаясь, словно утки, семенили три бабки из группы поддержки.

Настроение у всех было боевое, решительное и приподнятое.

Ах, да, забыл сказать, что с нами был еще один член делегации безбожников — рядом со мной мерцал Енох. Он уговорил меня прихватить доску с собой, и, соответственно, увязался следом.

До нужного двора было примерно минут пятнадцать ходу, и Нюра затянула комсомольскую песню, которую все дружно подхватили. Я слов не знал, поэтому, чтобы не выбиваться из коллектива, просто открывал и закрывал рот.

Вот так мы и шагали по селу и пели, под свирепый аккомпанемент собачьего лая.

— Похоже на отряд Святой Инквизиции, — задумчиво прокомментировал Енох.

Я ему не ответил. Во-первых, потому что для агитбригадовцев было бы странно, если бы я вдруг начал разговаривать сам с собой, во-вторых, я инквизиции не видел, а в-третьих, в чём-то он был прав.

Вскоре мы дошли до нужного двора и остановились перед добротными воротами, выкрашенными синей краской (мои ночные художества уже были аккуратно затёрты, как, впрочем, и у всех по селу).

— Вот здеся и живёт Герасим Сомов, — удовлетворённо сообщила всем баба Фрося и глаза её полыхнули злорадством.

Гудков открыл калитку и первым шагнул во двор.

Остальные гуськом последовали за ним. Бабка Фрося и группа поддержки остались снаружи. К ним начали уже подтягиваться другие заинтересованные селяне.

Дом Сомова был не чета бабкифросиному — высокий, просторный, вытянутый, с мезонином и резными ставнями. На улицу выходило аж семь окон. А на мезонине было ещё три окна. Видно было, что хозяином Сомов был крепким, справным. В эти смутные времена, как я помнил, таких называли кулаками. Непонятно, как его ещё не раскулачили. Хотя, может, это чуть позже должно произойти — в истории я не особо силён.

— Герасим, выходи! — заверещала бабка Фрося, вытягивая шею, как гусыня во двор. — К тебе комсомол пришёл! Отворяй ворота!

— Хозяин! — и себе окликнул Гудков, видимо не желая отдавать инициативу.

Дверь дома распахнулась и на пороге показался всклокоченный хозяин. Судя по добротной опрятной одежде, это был сам Герасим Сомов.

— Добрый день, — обстоятельно поздоровался он и степенно сошел к нам во двор с высокого крыльца. — Вы ко мне, товарищи? Что случилось?

— Они пришли нечисть искоренять! — не своим голосом заверещала из-за забора бабка Фрося, заглядывая во двор. — Зови своего Лазаря, будем его по-народному судить! И бесов изгонять!

— Ага, всё ясно, — усмехнулся в окладистую бороду Сомов, — не удержалась-таки, змеюка подколодная.

Был он ещё не стар, примерно моего возраста в моем мире. Но запущенная борода, всклокоченные волосы и домотканая, хоть и добротная одежда добавляли ему значительное количество лет. Так-то он, может, и вообще молодым был. В это время люди быстро старели. Особенно в деревнях.

— Попрошу не хулить! От змеюки слышу! Старый хрен! — выкрикнула бабка Фрося и торопливо спряталась за спинами группы поддержки.

— Здравствуйте, товарищ Сомов, — в тон ему ответил Гудков. — До нас тут дошли сведенья, что ваш помощник, некий Лазарь, распространяет по селу суеверия, пугает мирных крестьян, провоцирует всю эту ересь. Люди решили, что он знается с нечистой силой. Мы, как безбожники Агитбригады «Литмонтаж» и передовые представители культурно-просветительского фронта, решительно протестуем против такого мракобесия!

— Да Господь с вами! — перекрестился Сомов, — какая нечистая сила? Какое мракобесие? Да я с роду никогда такого бы у себя не потерпел! Ещё мой дед, Пантелеймон, на нашу церковь деньги давал…

Он осёкся, наткнувшись на скептически-воинственные взгляды агитбригадовцев и уже не так воодушевлённо закончил:

— В общем, брехня это всё, товарищи! Злобные наветы подлой старухи!

— А вот мы и пришли в этом убедиться! — воскликнула Нюра звонким голосом.

— Сам ты подлюка и негодяй! — выкрикнула бабка Фрося и спряталась за забором.

— Ну что ж, смотрите сами, товарищи, убеждайтесь! — развёл руками Сомов, проигнорировав наезд коварной старушонки. — Если найдёте нечисть, тогда и ответ держать буду.

— Нечисти не существует, — убедительным голосом сказал ему Зубатов, — нет ни бесов, ни бога, ни ангелов. Попы вас обманывают, чтобы вы деньги им несли…

Он затянул нудную лекцию, минут на десять. Сомов стоял, слушал, не перебивая. Но видно было, что ему явно не по себе.

— А где это ваш Лазарь прячется?! — продолжила не своим голосом подстрекать бабка Фрося, — пусть к людям выйдет и ответ держит, как эта хлипкая Пеструшка ажно по два ведра молока даёт! Никогда такого на селе не было! А тут по два ведра!

— И репа! — поддакнула ещё какая-то старушка из подтанцовки.

— И капуста! — включилась ещё одна.

В результате они подняли такой гвалт, что Гудкову пришлось на них прикрикнуть, чтобы соблюдали тишину и не мешали расследованию.

— Действительно, лучше позвать вашего работника, — сказал Гудков хозяину, — где он там?

— Любка! — крикнул Сомов, кому-то в доме, — а сбегай-ка на леваду, кликни там Лазаря. Скажи пусть бегом сюда идет!

Из дома выскочила мелкая девчушка в платочке, румяная, с юркими глазёнками:

Сверкнув любопытным взглядом, она рванула куда-то вниз, по меже огорода, к речушке, только домотканый подол мелькнул.

Не успел Зубатов прочитать всем лекцию о подделках мощей святых, как пришел Лазарь. Был это парень, примерно лет двадцати — двадцати пяти. Белобрысый, заросший, загорелый до черноты, он подошел и белозубо улыбнулся:

— Здравствуйте, товарищи! — просто сказал он.

— Вот, жители села обвиняют вас в использовании нечистой силы, — ответил Гудков. — Зачем же вы, товарищ, сеете сомнения и вводите в заблуждение селян? Разве вы не знаете, что бесов не существует?

— Знаю, — кивнул Лазарь, — и бога тоже не существует. Я и не спорю. Объясните мне, что я должен сейчас доказать?

— Говорят, вы батрак у Сомова? — влез с прямым вопросом «в лоб» Зубатов.

— Да о чём речь, товарищи! — рассмеялся Лазарь, — Меня зовут Лазарь Максимушкин. И я здесь на агрономической практике. Специально попросился к товарищу Сомову, он хорошо сельское хозяйство знает, особенно земледелие, так я опыт перенимать приехал. Я скоро заканчиваю аграрный институт, и мы будем здесь колхоз организовывать. А товарищ Сомов передовик по этой части. В журнале «Почвоведение» у него даже статья вышла о системе известкования кислых почв!

— Ты тут зубы комсомольцам не заговаривай! Откуда у вас такой урожай капусты?! — заверещала из-за забора бабка Фрося, стараясь и докричаться, и чтобы её не было видно, — у всех на селе мушка сожрала. А у Сомовых — нет! И репа! Не иначе с бесами договор подписал!

— Вот ещё! Никаких чудес здесь нету, — скептически пожал плечами Лазарь. — Я дихлор-дифенил-трихлор-метил-метан использовал. Вот и не стало вредителей. Только не мушка это, а капустная совка, моль и белянка. У них сроки размножения разные. А селяне народными средствами обходятся, вы бы видели, товарищи — золой и хозяйственным мылом! Сами понимаете, что вредителям на мыло чихать.

— А Пеструшка как же?! — опять крикнула старуха, но уже не так убедительно.

— Так у коровы этой был мастит и, как результат — сужение каналов вымени, — вздохнул Лазарь, — я подлечил и сразу удои повысились. При всем уважении, Герасим Иванович, агроном, конечно, первоклассный, но вот с зоотехническим уклоном ещё работать и работать надо.

— Не спорю, — чинно кивнул Сомов, — премного за Пеструшку благодарен.

Я стоял и офигевал, сколько же всего наслоилось в эти времена.

— В таком случае, товарищи, — подвёл итог Гудков, — раз вы используете научный подход в сельском хозяйстве и получаете такие урожаи и удои, я предлагаю провести большой лекторий в клубе. На пример, завтра. И приглашаю вас выступить и рассказать о методах работы с защитой растений от вредителей и обо всем остальном. Так мы начнём здесь работу по искоренению предрассудков у крестьян. А то видите, до чего додумались!

— Протестую! — закричала баба Фрося, — он вам глаза отвёл, а на самом деле там непонятно что творится!

— Темнота у наших селян неискоренима, — вздохнул Лазарь и крикнул бабе Фросе, — И что вы предлагаете?

— Нужно батюшку позвать, он святой водой всё окропит и сразу понятно станет — есть тут нечисть или нет!

— Надо будет обязательно твою лекцию прочитать о мошенничестве попов со святой водой, — тихо сказал Гудков Зубатову.

Тот согласно кивнул.

— В таком случае, товарищи, — повернулся Гудков к Сомову и Максимушкину, — мы приносим извинение за беспокойство. И благодарим за разъяснения и передовую позицию по отношению к религии. Ждём вас завтра на лектории. И очень надеемся на поддержку.

Они распрощались. От предложенного Сомовым угощения все благоразумно отказались — нужно было ещё репетировать, а после вчерашнего, как я видел, у многих не прошла голова.

Бабка Фрося со своей подтанцовкой благоразумно ретировалась, потерпев фиаско.

— Ой, погодите, — всплеснул руками Сомов, — вы хоть от угощения отказались, но я так вас просто выпустить не могу. Погодите одну минутку. Давайте я яблоками вас угощу! У меня в этом году такие славные яблоки — как мёд.

— Пепин Шафранный и Анис сафьяновый, — гордо сказал Лазарь, — это сказка, а не яблоки.

— А у вас вон девчушки, с удовольствием погрызут, — добавил Сомов, кивнув на Люсю, Нюру и Клару, и крикнул, — Любка, скажи мамке, пущай яблок комсомольцам наберёт из подпола!

Пока мы все ждали яблоки и болтали с хозяином и Лазарем, я от нечего делать глазел по сторонам. И вдруг руки у меня аж пупырышками покрылись:

— Смотри, Енох, — тихо сказал я, — ты тоже это видишь?

— Ага, — таким же напряженным шепотом ответил он.

На мезонине, на декоративном резном балкончике, сидел дед, внимательно слушал наши разговоры и курил трубку. Это был призрак.

Глава 9

Я смотрел на призрачного старика и даже попытался махнуть ему рукой, но тот меня проигнорировал. Или не верил, что я его вижу, или ему было это безразлично. Странно, но наличие еще одного призрака в деревне привело меня в возбуждённое состояние:

— Слушай, а ты можешь поговорить с ним? — спросил я Еноха, который стоял на заборе и с высоты рассматривал всё, что происходило во дворе Сомова. — Позови его сюда.

— Не могу, — надувшись, сказал Енох и отвернулся, давая понять, что на этом разговор закончен.

— Но почему? — возмутился я.

— А что люди подумают, когда ты начнешь сам с собой тут разговаривать? Ты об этом подумал? — поддел меня Енох и переместился на землю, — А кроме того, мы пропустим поход к этой твоей Анфисе. Сам уже всем уши про неё прожужжал и теперь вдруг не пойдёшь.

— Да, ты прав, — вынужден был признать я, напоследок скользнув взглядом по фигуре призрачного старика, который теперь уже просочился сквозь стену мезонина в дом. — Значит, мы придём сюда сегодня ночью и поговорим с ним!

Енох подчёркнуто-демонстративно воздел глаза к небу, на котором выделялись несколько куцых облачков, а больше ничего примечательного и не было.

— А что, в деревне есть и другие призраки? — тихо спросил я его, когда мы вышли из двора Сомовых и пошли по дороге к Анфисиному дому.

— До того, как я застрял в этой чёртовой избе, я видел троих, — после небольшого раздумья, сказал Енох. — Но сейчас что-то я их уже не вижу.

— А куда они могли деваться? — тотчас же прицепился я.

Енох промолчал, не удостоив меня ответом. Вредный у него характер, и непонятно — это у всех призраков так или только у него? Для того, чтобы разобраться, мне следовало пообщаться с каким-либо другим духом.

Да уж, удружил мне похожий на Николая Чудотворца дедок с подарочком для попаданца, капитально удружил. Я, оказывается, призраки вижу. Ну а толку с того? И вот что мне с этим делать и как использовать «подарок» для достижения своих целей?

Ответ я додумать не успел — мы с агитбригадовцами подошли прямо к дому Анфисы. В отличие от усадьбы Сомова и дома бабы Фроси, жилище Анфисы и ее родителей было намного проще: неказистый одноэтажный домик, два подслеповатых окошка выходили на улицу. За ситцевыми занавесочками угадывалась герань. Палисадничек хоть и микроскопический, но видовой состав цветов там был намного выше, чем в предыдущих дворах. Видно было, что лелеяли этот цветничок с энтузиазмом. В общем, как говорится, бедненько, но чисто.

Гудков открыл калитку и вошел во двор. Мы, соответственно, все тоже.

— Комсомол? — отец Анфисы, высокий тощий мужик, встретил нас неприветливо, и даже враждебно. Его рябое лицо скривилось, словно он съел лимон, причём полностью, жидкая бородёнка топорщилась. Мне он не понравился, какой-то скользковато-унылый, что ли.

— Мы пришли поговорить насчёт Анфисы, — начал Гудков, но мужик его перебил:

— А неча за неё сюда ходить! И так, дрянь такая, на всё село опозорила, так ещё теперь безбожников нам во дворе только не хватало!

— Но послушайте… — попытался вразумить мужика Гудков.

— Нет! Это вы меня, комсомол, послушайте! Вон из моего двора, а не то…

— И что ты сделаешь, дядя? — явно «на публику» поигрывая мускулами, вперёд вышел Жоржик, наш силач. Сзади, ближе подошли Зубатов и Караулов, и стали плечом к плечу.

Анфисин отец при виде Жоржика и остальных парней стушевался, но воинственности всё равно не утратил:

— Что, молодёжь, втроем на старика? А ну, давай, налетай!

— Да кому ты нужен, папаша, — сплюнул Гришка Караулов, — мы по-хорошему пришли. Руку помощи твоей дочери протянуть, по-комсомольски…

— Да идите вы! — взревел мужик, — один вон уже протянул… руку помощи… теперь каждую ночь ворота дёгтем мажут! Позор на мою голову! У-у-у-у, дура, дура!

— Послушайте, уважаемый, — раздался звонкий голосочек Нюры Рыжовой, — то, что случилось, это беда. Бедная наивная девушка, и этот… Василий, воспользовался её неопытностью. Она же воспитывалась в хорошей порядочной семье и явно не знала, что вот в жизни так бывает…

— Да какое не знала она! — психанул мужик, — она же за этим Васькой как кошка драная сколько лет бегала. И вот добегалась, холера её забери!

— Так давайте лучше мы её заберем, — предложил Гудков и кивнул Нюре, мол, продолжай.

— Да, мы сейчас заберем её к нам, в агитбригаду, — добавила Нюра с мягкой улыбкой. — У нас как раз вон Кларе Колодной помощник по реквизиту и костюмам позарез нужен. Шить же Анфиса умеет? Вот и будет ей помогать.

Не дождавшись ответа от мрачно сопевшего мужика, она опять продолжила:

— Побудет у нас, научится с реквизитом и декорациями работать, а потом мы её у вас в клубе в библиотеку устроим. Будет ещё и кружок самодеятельности вести. Скоро колхоз у вас организовывать будут, так что работа ей найдётся.

— Да в гробу я видел эту её самодеятельность! Уже досамодеялась! — мужик схватился за голову и прохрипел, — идите по-хорошему вон отсюда, комсомол, а не то я сейчас вожжами всех перетяну! Богом молю, уйдите от греха, а то я за себя не отвечаю!

— Бога нет! — некстати влезла Люся Пересветова, но на неё яростно зашикали, и она спряталась за спины парней обратно.

В общем, в результате ушли мы восвояси. Мужик упёрся и только переругивался с нами. Разговор зашел в тупик, поэтому пришлось ретироваться.

Мы шли по селу, потерпев фиаско. Что настроения никому не добавляло.

Когда дорога дошла до развилки из двух дорог поуже, одна из которых шла к Сомову, я кивнул Еноху и тихонечко отстал от отряда. А потом припустил к его двору в надежде увидеть призрака.

Увы, увидеть его не вышло, зато ко мне прицепилась плюгавенькая собачонка, вся какая-то лишайная и боевая. Она воинственно облаяла меня, но, решив, что этого явно недостаточно, попыталась меня цапнуть. Еле-еле я от неё отбился и, чтобы не привлекать лишнего внимания, ретировался восвояси. Енох где-то опять потерялся, поэтому я отправился домой.

А дома меня ждал облом. Точнее крупные неприятности.

Воспользовавшись тем, что я задержался, Зубатов полез ко мне в избу и, так как Еноха не было и не было кому отвести глаза, то конечно же, он сразу обнаружил торбу, в которой ещё оставалось «реквизированные» из синего саквояжа сало и бутыль самогона. Последнее его особенно выбесило.

И вот когда я, тихо насвистывая популярную в моём времени песенку, вошел в наш двор, на пороге моего дома меня встретил разъярённый Зубатов:

— Вор! — закричал он на весь двор, потрясая бутылью с самогоном. — А я говорил, что он обокрал меня! Говорил!

Из домика напротив выглянули Клара и Люся. Из другого дома показался Гудков и Зёзик. Жорж стоял возле навеса с лошадьми и смотрел на меня осуждающе. Остальные тоже начали подтягиваться на шум.

— Вор! — продолжил надрываться Зубатов.

— Вообще-то всё происходит наоборот, — заметил я, — ведь это именно ты сейчас влез в моё отсутствие в мой дом и украл мой самогон.

— Но самогон-то его, — мрачно сказал мне Гудков, — я эту бутыль хорошо запомнил. Это при мне Арсений Миронович с Виктором рассчитался.

— То есть вариант с тем, что Зубатов влез в мой дом и подкинул мне самогон, чтобы скомпрометировать меня перед товарищами, вы не рассматриваете? — насмешливо процедил я.

— Да ты! Ты! Лжец! — с ненавистью закричал Зубатов и бросился ко мне, — да я тебе, сопляк, сейчас все уши оборву, тля!

— Тихо! Погоди, Виктор! — дорогу ему преградил Жорж, — мы же не дикари. Разберёмся.

— Да, Жорж прав, — хмуро кивнул Гудков, не глядя на меня, — Жорж, запри пока его. Через полчаса коллективное собрание. Будет товарищеский суд. Явка всем обязательна.

— А куда его закрыть? — спросил Жоржик.

— Да вот в его доме и закрой, — процедил Гудков, — мне сейчас некогда. Нужно срочный пакет в город подготовить. Сейчас освобожусь, а потом уж обстоятельно и разберёмся.

Я сидел на полатях и мрачно смотрел на разбросанные в беспорядке вещи и раскуроченную солому в постели. Видно было, что Зубатов торопился, и перерыл всё вверх дном.

Сволочь.

Из стены появился Енох и замерцал:

— Я смог немного поговорить с тем стариком, — с гордостью сказал он, — зовут его Серафим Кузьмич. Он приходится прадедом Герасиму Сомову. Человек он обстоятельный, ранее состоял в приходском совете при сельском храме… Он готов с тобой сегодня ночью встретиться…

— Уже не выйдет, — хмуро сказал я.

— Почему? Я его еле уговорил.

— Ты разве не видишь? — я провел рукой, демонстрируя разруху.

— А что не так? — Енох беспорядка не видел.

— Зубатов влез и нашел самогон. Обозвал меня вором. Сейчас меня заперли, а через полчаса товарищеский суд будет. Не знаю, чем всё закончится. Но ничего хорошего я от этой ситуации не жду.

— Ох, ты ж, божечки мои! — по бабьи запричитал Енох.

— Слушай, Енох, я не знаю, что они со мной сделают, и вернусь ли я обратно или нет. Поэтому вот, твою деревяшку я положу обратно. Или куда положить? Может, у окна пристрою. Будешь хоть в окно смотреть? Или от солнца она быстрее истлеет?

От этого предложения призрак аж передёрнуло:

— Надо что-то придумать! — запричитал он.

— Что? — равнодушно спросил я.

— Не знаю, — вздохнул Енох и посмотрел в окно. — Но деревяшку возьми с собой. Хочу видеть, что там будет. Вдруг подскажу что.

Оставшееся время сидели молча.

В избу, где квартировались девушки-агитбригадовки, набились все так, что яблоку негде было упасть. Девчата сидели на полатях, Гудков, Зубатов и Караулов за столом. Зёзик примостился на принесённом чурбаке.

Жорж ввёл меня и сел рядом с Нюрой.

Мне сесть было негде. Да и не предложили.

Так и стоял перед всеми.

— Геннадий, — начал Гудков, Виктор Зубатов обвиняет тебя в том, что ты вор и контра! Ты украл у своего товарища еду. Говори, Виктор!

Зубатов зло зыркнул на меня:

— Когда он только пришел, сразу было ясно, что это никчёмный человек! Я по-товарищески попросил принести мне саквояж из сельсовета. Воспользовавшись моим доверием, Капустин подло украл продукты и напихал туда хлам. Продукты мои он сожрал. А самогон я нашел у него дома. Это — улика, что он вор! Я предлагаю судить его товарищеским судом, а потом передать правосудию. По нему допр давно плачет!

Гудков кивнул и спросил:

— Ещё есть кому что сказать?

После небольшой заминки руку подняла Нюра:

— Говори, товарищ Рыжова, — разрешил Гудков.

— Товарищи, — сказала она своим нежным голосом, — давайте не будем так категоричны. Гена — ещё ребёнок, он мог совершить ошибку. Тем более, ну что он такого прям сделал? Да, украл еду. Голодный потому что был. Вот и украл. Мы же его не кормили, давайте будем честными?

Все потупились и промолчали, а Гудков бросил реплику:

— Как это не кормили? Я ему денег на продукты давал!

Я мысленно восхитился — вот ведь гад, кинул пару копеек и это у него называется «давал на продукты».

Между тем Нюра продолжала свою речь:

— Ну не такое это прямо страшное преступление, чтобы правосудию его отдавать. Ну зачем из-за куска хлеба ломать жизнь человеку? Так только буржуи и капиталисты поступают. А мы же не такие! Ленин говорил, и Троцкий, что человека нужно воспитывать всю жизнь. И только тогда он будет полноценным членом коммунистического общества.

Её слушали внимательно, не перебивая.

Я даже и не думал, что Нюра такой хороший оратор.

— «А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии…»[8] — ехидно процитировал Писание Енох и добавил, — но хорошо же девка шпарит.

Я промолчал.

А Нюра разошлась не на шутку:

— И мы, как передовики культпросвета, как борцы с мракобесием, предрассудками и темнотой, мы что, с ребёнком справиться не можем? Я предлагаю перевоспитывать его всем коллективом!

— Правильно! — подхватила Люся и аж вскочила со своего места, — Труд создал человека! Поэтому будем Гену приобщать к тяжелой работе и таким образом осуществим и внедрим соцвос! А если мы его сейчас отправим в допр, то покажем всем своё бессилие — восемь взрослых не смогли одного пацана воспитать. Стыд нам и позор!

— Товарищ Пересветова, вам слова не давали, — недовольно сделал замечание Гудков, — товарищи! Давайте не превращать товарищеский суд в балаган! Давайте говорить по очереди и соблюдать регламент. Кто еще готов высказаться?

— А я вот считаю, что вора перевоспитать нельзя, — вдруг взял слово Зёзик и враждебно взглянул на меня. — Это как же выходит? Он обворовал нашего товарища, а мы заместо наказания с ним цацкаться тут будем? А сами будем ходить и думать, украдёт он сегодня опять что-то или нет?

Мда, я даже и подумать не мог, что он ко мне так относится.

— И что ты предлагаешь? — тем временем спросил Гудков.

— Давайте отправим его обратно в трудовую школу, и пусть они с ним там сами играются. А нам некогда. Нам бороться с мракобесием надо.

— «Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделал нам»![9] — опять процитировал Святое Писание призрак.

Я скептически взглянул на Еноха. А так как Зёзик стоял сзади, то воспринял мой взгляд на свой счёт и побагровел:

— Нет. Ну вы посмотрите на него! — закричал он, — мы тут его оправдать пытаемся, а он только скалится стоит! В допр его!

— Еще какие мнения? — обвёл всех глазами Гудков и добавил, — товарищи! Вопрос крайне серьёзный. Поэтому высказаться должны все.

— Давайте я, — с кряхтением встал со своего места Гришка Караулов, — я не большой мастак речи толкать, но скажу так — Виктор сам пацана постоянно донимал. Я сам видел. Как он у него кусок хлеба вырвал из рук, а потом на землю, как собаке бросил. Ну что это такое? Кто так поступает с товарищами? Вот пацан обиделся и отдал. Как сумел. Я предлагаю его не наказывать сильно. Просто подумайте. Как бы вы сделали на его месте? У меня всё.

В комнате поднялся страшный гвалт:

— Но это не повод оправдывать воровство!

— Не у тебя украли!

— Товарищи, давайте будем благоразумными!

— Но это же несовершеннолетний!

Наконец, Гудков жахнул кулаком по столу:

— А ну тихо!

Враз установилась тишина.

— Так, ещё только Бобрович не выступил. Говори, Жорж.

Наш силач приподнялся с места и прохрипел:

— Виктор сам его достал. Вы же знаете Виктора. Предлагаю назначить небольшое наказание, а дальше разберёмся. В допр не надо.

И сел на место.

Гудков подвёл итоги:

— Итак, за передачу Капустина органам правопорядка — трое. Зубатов, Голикман и я. Против — Рыжова, Пересветова, Караулов и Бобрович. Так, а Клару мы опять забыли. Товарищ Колодная, вы как считаете?

— Я воздержалась, — пролепетала Клара и бросила на меня извиняющийся взгляд.

— Тебе повезло, Капустин, — сказал Гудков. — Товарищи в тебя поверили. Они не считают тебя совсем уж конченным человеком. В этот раз тебе повезло. Так что, когда ещё захочешь что-то украсть — подумай, что лимит доверия коллектива ты уже почти до дна испытал. Наказание будем назначать тебе в рабочем порядке. На этом всё, товарищи. Давайте расходиться. Завтра у нас большой антирелигиозный лекторий и атеистический водевиль. Так что всем нужно хорошо отдохнуть.

Гудков закрыл собрание.

Мне слова так и не дали…

Поэтому я пошел в дом, где жил Гудков. Предстоял разговор.

Против обыкновения в избе было сильно накурено. Обычно мужики курили во дворе. Макар Гудков сидел в своей любимой позе за столом, склонившись над шахматной доской. Он был хмур и мрачен. На мой визит он демонстративно не обратил никакого внимания.

Как обычно, он играл сам с собой, и, очевидно, сам себе проигрывал.

Я подошёл к столу и покашлял, пытаясь привлечь внимание. Разговор предстоял непростой.

Енох, который паровозиком скользил за мной, подплыл к столу и уставился на доску.

— Чего опять надо? — мрачно сказал Макар, не отводя взгляд от шахмат.

— Я по поводу всей этой ситуации… — начал было я.

— И даже не проси и не доказывай ничего! — вызверился Гудков, — понаразводили тут дамских нервов! Контра!

Он ругался и обличал минут пять, я стоял и молча слушал.

— Всё-таки ты выбрал сторону Зубатова, — с горечью сказал я. Было неприятно. — Поверил ему даже без доказательств.

— Я Виктора знаю уже три года! — запальчиво воскликнул Гудков, — а ты кто такой? Сопляк! Пришел сюда два дня как, и уже свои порядки тут устраивать начал! Не бывать этому! Коллектив такого не допустит!

— Это твоё последнее слово? — зло прищурившись, тихо спросил я.

— Иди отсюда, а то сейчас по шее дам! — рявкнул Гудков.

Енох ткнул пальцем на фигуру и, хитро подмигнув, показал на пустую клетку доски.

Повинуясь порыву, я двумя пальцами взял белого ферзя и переставил его на клетку ж7:

— Шах и мат! — процедил сквозь зубы я и вышел во двор.

На улице уже стемнело, рядом мерцал Енох.

— Пошли к Серафиму Кузьмичу, что ли? — кивнул призраку я, взглянув на звёздное небо, — пора познакомиться.

Глава 10

Серафим Кузьмич сидел перед домом на завалинке, устало откинувшись к стволу старой берёзы и внимательно разглядывал нас. Молодая луна освещала его нескладную фигуру, сотканную, казалось, из серебристой дымки. Его большие, как лопаты, крепкие кисти с распухшими в суставах пальцами постоянно шевелились, словно он перебирал чётки.

— Доброй ночи, Серафим Кузьмич, — сказал я. — Не ожидал здесь встретить ещё кого-то… эммм…

Я замялся. Назвать его призраком или привидением? А вдруг это не принято? Вдруг обидится?

— Мы неупокоенные души, или духи, если по-вашему, — сказал Серафим Кузьмич и пригладил окладистую бороду. — Но как по мне, это отдаёт изрядной чертовщиной. Мне больше по нраву слово «фантом».

— Фата-моргана, — влез в разговор Енох и нравоучительно добавил, — «… когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находит…[10]».

Серафим Кузьмич взглянул на него неодобрительно, но от комментария воздержался, проигнорировал.

— Меня другое удивляет, — между тем продолжил призрачный старик, — как ты нас видишь? Ты же живой человек. Ещё и с безбожниками этими водишься.

— А много тут вас? — вопросом на вопрос ответил я.

Старик опять промолчал. Немного пошамкал губами и глухо сказал:

— Я здесь остался, потому что Ванюшка, мой внук, отец этого шалопая Гераськи, был еще большим шалопаем. Пришлось задержаться, приглядывать, чтобы всё чин по чину было. Хозяйство большое же, нужен правильный подход. Потом уже и Герасим подрос, заматерел, начал научную методу применять. Интересно же, что получится.

Он помолчал, глядя куда-то перед собой, потом опять продолжил говорить:

— Взял вон Лазаря, так тот ему много чего помог, хоть и через жопу всё. Разве ж можно чтобы картошку после тыквы сажали? Всегда, если земля солёной стала, то озимую рожь надо сеять, а весной её прямо в землю запахать. Или белую горчицу. Тоже хорошо. Но это так, старческое брюзжание.

Он вздохнул и пристально взглянул на меня:

— Послушай, человек, у меня к тебе будет просьбица малая. Подсобишь?

— Что за просьба? — спросил я, — если в моих силах помочь — помогу. И, кстати, меня Геннадием зовут.

— Ой, ли? — насмешливо прищурился старик, — точно Геннадием? Чую, чуждое тебе это имя.

Я пожал плечами. Так-то да, я Олег. Но кто его знает, можно ли об этом говорить призракам? Тот вредный дедок мне никаких инструкций на этот счет не давал. Так что я решил промолчать.

— Передай моему правнуку, Гераське, чтобы запретил этому дурню Лазарю сыпать яд.

— Какой яд? — насторожился я.

— Да взял он моду под капусту яд сыпать. Тля вся эта сразу дохнет, красота, но ведь яд же!

— Х-хорошо, — удивился я, — попробую сказать. Только вряд ли он меня послушается.

— Но это не главная просьба, а так — предупреждение, — вздохнул Серафим Кузьмич и потупился, — скажи Гераське, что под старой клуней засыпанный погреб есть. Надо его раскопать. И слева, если от ворот смотреть, нужно копать в рост человека. Там бочонок будет. Ещё мой дед с батей туда на черный день деньги собирали. Потом уж и я маленько добавил. Но воспользоваться не довелось. А ему ой-как надо. Так что скажи, ладно?

У меня аж челюсть отпала. Вот это возможности! Всё-таки подарок вредного дедка может иметь практическую пользу.

Увидев моё вытянутое лицо, старик мрачно сказал:

— Даже не думай, не позволю!

— Что не думать?

— Я вашу человеческую породу хорошо знаю. Сам таким был когда-то. Эти деньги счастье принесут только моему кровному родичу. Для остальных оно проклято.

— Да не нужны мне ваши деньги, — поморщился я, — деньги деньгами, но всё-таки какие-то принципы у меня есть.

— Вижу, что есть, — кивнул Серафим Кузьмич, — это я так, для порядка. Предупреждение должен был сделать.

— Сказать-то я скажу, — задумался я, — вот только он мне не поверит.

— Почему это?! — вскинулся старик.

— Ну вот как вы это представляете, прихожу я к нему и с порога такой — «здрасьти, у вас под старой клуней клад зарыт. Мне ваш прадед вчера ночью сказал».

— Ну придумай что-нибудь. Ты же в школе вон учился. Грамотный, значит.

— Придумаю, — вздохнул я.

— Хорошо, — кивнул старик, — а теперь иди. Я долго не могу быть вне дома. Силы таять начинают.

— До свидания, — попрощался я.

Призрак кивнул и через миг мы с Енохом остались наедине под домом Сомова.

— Не связывался бы ты с ним, — проворчал Енох, — вот толку тебе с того, что мы сюда пришли? Только заданий тебе надавал. И вот как ты с ними выкручиваться теперь будешь?

— Что-нибудь придумаю, — отмахнулся я.

— Мне это всё не нравится, — судя по тону надулся Енох. — Это ни к чему.

— Слушай, Енох, а как узнать, тут другие призраки есть?

— Зачем они тебе? Новых заданий набрать хочешь? Нечем больше заняться?

Я не ответил. Я сам не знал, что сказать. Но мне нужно было что-то понять. Вот только что я даже сам себе сформулировать не мог.

Утро не задалось. Мало того, что моросил мерзкий холодный дождик, так ещё и Гудков разбудил меня спозаранку и велел ехать с ним к кузнецу — нужно было ось от одного из фургонов править.

Ну ладно ему нужно, а вот мне там что делать? Но приказ есть приказ — пришлось в темпе собираться и выдвигаться в путь.

Кузница была далеко за селом. Ехали мы на открытой телеге и буквально через десять минут я промок до нитки. Гудкову и Жоржику было хорошо, Гудков кутался в солдатский непромокаемый плащ-палатку, а к Жоржику никакая зараза не приставала. А вот я промок, замёрз и у меня зуб на зуб не попадал.

Енох, узнав цель поездки, остался дома. Поэтому и посоветоваться было не с кем.

Поездка получилась ничем не примечательная: много суеты, мокро, холодно и в кузнице воняет. Не в этом дело. Убили мы на это дело почти полдня, и вернулись ближе к обеду, распряглись, я помог Жоржику с лошадьми, потом ещё ось обратно приставляли, хорошо, Гришка помог. В дом к себе я пошел, как освободился, в разгар дня. И первое, что я увидел — донельзя довольная рожа Еноха.

— Что случилось? — спросил я.

— Да ты как уехал, этот дурень, Зубатов, опять сюда полез.

— Зачем?

— Не знаю, что он хотел, но я его остановил, — похвастался Енох. — Больше он сюда ни ногой!

— Говори, что уже сделал? — напрягся я.

— Когда он твою торбу в руки взял, я на него Барсика напустил, — начал перечислять Енох, — тот ему всё лицо расцарапал. Затем напустил на него морок — он решил, что у тебя здесь кто-то повесился и до сих пор висит.

Енох довольно расхохотался:

— Ты бы видел, как он заорал! Из дома выбежал. Потом сюда остальные заглянули, они потом на улице так ругались, жаль, что далеко отсюда, плохо слышно.

— Зря ты так, — покачал головой я, — в торбе у меня кроме заплесневелого хлеба и нет почти ничего. А ты его напугал и в подозрения ввел. Теперь он от меня вообще никогда не отвяжется.

— Тебе с ним надо кардинально решать, — стал серьёзным Енох, — иначе он не успокоится, пока тебя не изведёт. Я таких людей хорошо знаю.

— Не спорю, — нахмурился я, — но этим я ничего не добьюсь. Не убивать же его. Ну поколочу? А дальше что? Он настучит Гудкову, тот опять товарищеский суд устроит и выпрет меня отсюда с такой характеристикой, что мама не горюй. Не забывай, я несовершеннолетний. Кроме того, на меня в трудовой школе огромный долг повесили, который мне отрабатывать ещё надо.

— Всегда можно уехать в другой город или в другую страну, — заметил Енох.

— В какую другую страну? В Узбекистан?

— Ну зачем Узбекистан, — скептически фыркнул Енох, — можно же в Париж. Или в Цюрих.

— Ага, там меня как раз ждут, — скривился я.

— Нас, — поправил меня призрак.

— Что нас?

— Мы поедем туда вместе.

— Но я не планировал забирать тебя с собой, — ответил я, — я думал пристроить где-нибудь дощечку, чтобы ты мог по селу гулять. А с собой — нет.

— Как это нет?! — возмутился Енох.

— А зачем? — вздохнул я, — Да и выбраться отсюда не просто.

— А если я подскажу тебе, как выбраться? Возьмешь меня с собой? Поедем в Париж! Я там такие места знаю! Тебе понравится.

— Я тоже знаю. Но понимаешь, я сейчас не могу, — вздохнул я, — у меня здесь есть ещё одно дело. Которое я должен выполнить.

— Что за дело?

— Потом когда-нибудь расскажу, попозже, ещё сам не разобрался, что к чему, — ответил я и громко чихнул. Похоже, простудился.

Хотя идея укатить куда-то в Париж с Енохом мне нравилась. Ну а что — можно будет играть в казино. Думаю, безбедную жизнь я себе с помощью Еноха обеспечить смогу. Вот только данное обещание похожему на Николая Угодника дедку я выполнить должен.

Кроме того, я привык отдавать долги. Если мне делают хорошо, я этого человека всегда отблагодарю. Причем стараюсь отдать сторицей, как говорится. Но тем, кто ставит мне палки в колёса — я отдаю на все двести процентов.

Я в этом времени всего пару дней (хотя впечатление, что я уже сто лет здесь живу), так вот, список обидчиков у меня уже длиннее моих воспоминаний об этом мире.

Итак, первый обидчик — несравненный товарищ Гук. Он же Савелий Михалыч. Старый хрыч запорол станок и свалил вину на меня. Из-за него, из-за его наглой и вероломной лжи я теперь должен ездить по сёлам с этими безбожниками, жить впроголодь, в некомфортных условиях, и отрабатывать несуществующий долг. А филантропом я никогда не был. Но так как отдавать долги нужно зеркально (иначе обидчик не поймёт, кроме того, он должен прочувствовать всё на собственной шкуре), то Михалычу желательно отомстить так, чтобы у него появился долг, который он до смерти отдавать будет.

Вторым пунктом моего «списка мести» значится Виктор Зубатов. Великовозрастный придурок невзлюбил меня сразу и уже несколько раз, пользуясь своим положением в агитбригаде, дружбой с руководителем и возрастом, подставляет меня на ровном месте. И сделать я ничего не могу. Так как он явный карьерист, значит нужно ему отдать так, чтобы речи о карьере для него больше не шло. Кроме того, у него нарциссический склад личности. Он любит быть в центре внимания, купаться в любви публики (и даже в обожании Клары Колодной), лишь бы им восторгались. Значит, нужно выставить его таким посмешищем, чтобы только при виде него или упоминании его фамилии, люди начинали смеяться. Цель трудная, но выполнимая.

Это были основные мои обидчики.

Далее шли фигуры помельче. Однако они уже за столь короткий период здорово попортили мне жизнь и прощать я им не собирался.

Макар Гудков. Ему на меня было плевать, кроме того, он занял сторону своего друга Зубатова. Он допустил этот «товарищеский суд», более того — возглавил его. Не дал мне оправдаться и вообще — ведёт себя со мной по-свински. Сейчас нужно определить его слабое место и бить туда.

Зёзик. Он же Зиновий Голикман. Почему-то он невзлюбил меня. Я до вчерашнего «товарищеского суда» даже не подозревал об этом. Но назначать ему месть пока не могу — нужно понаблюдать и понять мотивы его отношения. И только потом уже отдавать.

Воспитатели из трудовой школы имени 5 Декабря. Они допустили, чтобы я сюда попал. Более того, пытались настроить коллектив против Генки. И у них почти это получилось. Им нужно обязательно отдавать, но так, чтобы это задело их профессиональную репутацию.

Чуня с дружками. Я не знаю, что за разногласия у них были с Генкой. Но нападать впятером на одного, избивать — за это они ответят.

Бабе Фросе я вроде отдал. Имеется в виду с известью. Но что-то я особой враждебности селян к ней не заметил. Или отбрехалась, или же не вышло у меня свалить всё на неё. Ну, значит, нужно будет что-нибудь подобное повторить.

Я задумался. Вроде перечислил всех.

А если кого и забыл, то потом, в рабочем порядке, как говорится, вспомню и меру наказания определю. И поможет мне во всём — Енох. И я даже знаю, как.

Невзирая на непогоду и моё стремительно ухудшающееся состояние здоровья, перед вечерней дойкой состоялось представление агитбригады для селян. И меня туда потащили тоже. Опять мне поручили подавать реквизит. Но теперь задание усложнилось: мне дали какую-то, с виду, колотушку, и когда в третьем акте играющий белогвардейского генерала Зубатов будет стрелять из бутафорского пистоля в изображающего раненого красного командира Жоржика, я должен был изо всех сил стукнуть этой колотушкой по медному подносу. Ну типа выстрел такой.

Ну ладно, раз надо — значит стукнем.

Народу собралось, как и в прошлый раз — море. Я смотрел на них и удивлялся: с виду все верующие. Все прихожане церкви, и тем не менее все пришли, хоть и знают, что антирелигиозные номера будут показывать. Более того, моё удивление ещё больше возросло, когда я увидел местного священника с женой и дочерями, которые стояли чуть дальше, но тоже с большим интересом смотрели представление.

Гудков выбежал на сцену, одетый в странный бело-чёрный костюм, на манер матросского, но с гипертрофированным беретом, на котором красовалась красная пятиконечная звезда, и в огромной широты штанах. На голой шее, над безрукавкой, висела алая галстук-бабочка.

— Уважаемые граждане![11] — дурашливо раскланялся перед публикой Гудков, — Сейчас перед вашими не менее уважаемыми органами зрения пройдёт комический хор в составе следующих злободневных персонажей, которые присутствуют сзади меня и которые покажут вам водевиль безбожников! Внимание! Понимание придёт попозжее! Ария первая — песня о богослужении по-советски! Антирелигиозный номер! Маэстро, прошу вас начинать пианину! Пианины у нас не имеется, значит будем пиликать на советской скрипке!

Зёзик заиграл на скрипке разухабистую мелодию.

На сцену вышла Люся Пересветова, опять облачённая в поповский костюм, с накладным животом и бородой из пакли. На груди её болтался гипертрофированно-огромный крест.

Посмотрев с демонстративно-важным видом на паству (паству изображали Нюра Рыжова, Жорж Бобрович и Гришка Караулов, причём все трое были в длинных юбках и платочках), она запела гнусавым голосом:

— За рабов марксовых — ВЦИК, Совнарком, госплан — Энгельсу помо-о-олимся!

И «паства» подхватила не менее гнусавыми голосами:

— Да здравствует пролетарская революция, ныне и присно и во веки веков!

И Жоржик басом закончил:

— Карлу Марксу помо-о-о-лимся!

Опять на сцену выскочил Гудков и продолжил кривляться:

— Из песни, как говорится, слов не выкинешь! Искусство облагораживает человека, поэтому следующий номер — про балаган и карусель. Маэстро, прошу джязу!

Зёзик заиграл что-то совершенно зубодробильное, а когда на сцену вышел Зубатов в костюме белогвардейского генерала, мне стало окончательно скучно, да и голова разболелась, и я перестал особо следить за сценой. Когда нужно будет бить в колотушку, Нюра, которая суфлировала, мне и так скажет.

— Скучаешь? — Енох появился так неожиданно, что я чуть не бамкнул колотушкой по подносу раньше времени.

— Тише ты! Напугал! — зашипел я тихо, чтобы стоящая совсем недалеко Нюра не услышала.

— Ты обещал подумать и взять меня с собой! — опять занудел Енох.

— Не начинай! — злым голосом сказал я: моя голова болела всё больше и больше, я полностью заболел и заболел, видимо, капитально.

— А если я докажу тебе свою пользу? — сказал Енох, видимо, приняв мой злой голос на свой счет.

— Что? — не понял я и потёр виски.

— Смотри сюда! — с довольным видом замерцал Енох.

Когда Зубатов начал произносить монолог, Енох как-то резко сперва замерцал, потом вовсе исчез, правда ненадолго. И в тот же миг стая воробьёв, которые дрались в грязи возле лошадей за просыпанный из торбы овёс, дружно взлетела, зависла над Зубатовым.

Я вздрогнул, заподозрив неладное. Можете себе представить картину, Зубатов, изображая злобного белогвардейца, стоит на сцене и поёт дурашливо-печальным голосом:

— В рядах солдат бессонница,

Уже окоп не щит,

Будённовская конница

Сюда летит…

И в этот момент вся стайка воробьев одновременно на него испражнилась.

Глава 11

Что делает кучно обосранный несколькими десятками птиц человек под ошеломлёнными и любопытными взглядами многочисленной публики?

Падает в обморок?

Бежит со сцены?

Визжит на одной ноте высоким голосом и требует прекратить это безобразие?

Возможно, возможно. Но только не Зубатов.

Первую секунду он опешил, обалдел даже. По шеренгам публики прошелся дружный полувсхлип-полувздох.

И тогда Зубатов воздел руки к небу и демонически возвопил:

— Да что ж это такое?! Даже силы природы помогают Красной Армии и советским людям! Уничтожить! Истер-р-р-рзать! Мер-р-рзавцы! Большевики! Ненавижу! А-а-а-а!!!

И красиво заламывая руки, выбежал со сцены под гром аплодисментов.

Я аж восхитился и невольно зауважал его.

Дальше играющим красногвардейцев Жоржику и Люсе пришлось по ходу пьесы импровизировать и тянуть время. Но когда Зубатов, уже более-менее очищенный от конечных продуктов воробьиного метаболизма, выскочил на сцену с огромным бутафорским пистолем и наставил его на Жоржика, суфлирующая Нюра повернулась ко мне и сделала большие глаза:

— Давай! — зашипела она.

И я жахнул колотушкой по металлической поверхности. Барабам получился знатный. Стоящие в первых рядах аж вздрогнули. Но потом дружно зааплодировали. Так что и свою долю оваций я тоже получил.

Скотина Енох после такой навязчивой демонстрации внутреннего мира пернатых обитателей Вербовки, старался не попадаться мне на глаза. И правильно, между прочим, делал.

После антирелигиозного водевиля была ещё лекция Лазаря Максимушкина о методах ведения сельского хозяйства по новым технологиям. Я никогда особо всем этим земледелием и удоями не увлекался. Поэтому Нюра, увидев, что я весь горю, отпросила меня у Гудкова, чтобы я шел домой.

Гудков отпустил меня без возражений. По-моему, он даже видеть меня не хочет.

Голова разболелась жутко, ломило в висках. Я хоть и не ужинал, но аппетита не было. Лёг на свою скудную соломенную постель, накрылся худым одеялком и свернулся калачиком. Меня морозило и трясло, зубы выбивали крупную дробь.

Появился Енох, что-то спросил, немного померцал и, видя, что я не реагирую на него, исчез.

Я лежал, глядя в потолок, и никак не мог согреться. В помещении было холодно и очень сыро. А за дровами на растопку сил идти не было.

И тут дверь тихо скрипнула. Я слегка повернул голову. К моему удивлению, это оказалась Клара.

— Что происходит, Гена? — тихо спросила она, внимательно заглядывая мне в глаза. — Ты можешь мне объяснить? Скажи мне правду.

— Ты о чём? — не понял я и попытался сесть на постели.

— Вчера Виктора поцарапал кот, который живёт в твоем доме. Причём не просто поцарапал, а сильно разодрал ему лицо. Сегодня к представлению сколько грима истратили, пока замазала все царапины. А теперь воробьи…

— И что?

— Потому что так не бывает, Гена! Эти воробьи сколько здесь летают. А тут вдруг взяли и внезапно все вместе налетели на Виктора. И обгадили. Дружно.

— Богатым, значит, будет, — не удержался от подколки я, — примета такая… народная.

— Гена! Прекрати эти свои шуточки! — разозлилась Клара, — Виктор на тебя взъелся, и с ним потом это случилось. Таких совпадений не бывает!

Я пожал плечами и посмотрел на Клару, как на дурочку.

— Ты… не смотри на меня так! — рассердилась она, — я знаю, что это звучит глупо, нелогично, но я чувствую, что это ты во всём виноват! Ты!

— Конечно я, — глядя в упор на Клару, с горечью сказал я, — я у вас теперь во всем виноват. Всегда. И воробьев я заставил Зубова обосрать, и кота натравил. Правда был в это время с Гудковым и Бобровичем в кузнице, на другом конце села, но это не имеет значения. Да, Клара? Раз надо виноватым быть, то хоть на Северном полюсе! Я же на расстоянии могу кота на Зубатова натравить. А ещё я могу заставить бегемотов по кругу летать. А ещё…

— Прекрати! Не паясничай! — закричала Клара.

— Клара, — тихо сказал я, — ну включи мозги. Ты же умная девушка. Сама подумай, разве такое бывает?

— Но ведь было! — не сдавалась Клара.

— Да всё просто, — устало вздохнул я, — Зубатов полез в торбу с харчами. Барсик его расцарапал за это. Ты же сама знаешь, что мы с ним голодаем. Мои зарплатные деньги идут сразу на счета школы, своих продуктов у меня нету. Один раз Гудков дал мелочь, так хватило на каравай черствого хлеба и кусочек старого сала. Ещё один раз мы позавчера на ужине в сельсовете были, так я полпирога на утро взял и немного рыбы. Здесь же, у вас, не кормят. Конечно, когда Зубатов полез в торбу, Барсик решил, что он хочет отобрать последние харчи. Ну и защищал еду как умел. Коты же хищные животные, сама знаешь. Тем более он всегда голодный. А, может, Зубатов и побил его. С него станется…

— А воробьи? — уже менее уверенно сказала Клара, плечи её поникли.

— Воробьи стайные птицы. Обожрались чего-то, перелетали и случайно оказались над Зубатовым. Они же не соображают, где можно гадить, а где нет. Сдается мне овёс тот протравленный был.

— Наверное… — задумчиво протянула Клара и вдруг без перехода спросила, — А где плащ?

Чёрт, о плаще я совсем забыл.

— Клара, — умирающим голосом сказал я, чтобы отвлечь её от ненужных мыслей, — ты можешь меня за лоб потрогать, температуры нету? Что-то плохо мне, трясет аж всего.

Клара протянула руку…

— Ого! — сказала она. — Да ты же горишь весь!

Буквально через каких-то полчаса-час я уже лежал в жарко натопленном помещении (Клара сгоняла Жоржика и Гришку за дровами и велела натопить), укрытый тремя одеялами (натащила изо всех фургонов) и Клара, осторожно поддерживая мою голову, своими руками поила меня горячим липовым чаем с мёдом и малиновым вареньем. Из ложечки, чтобы я не обжегся.

Красота. Всегда бы так. Даже моя бывшая супруга за мной так никогда не ухаживала.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Клара тревожным голосом.

— Уже лучше, — прохрипел я.

— Я сказала Жоржу, он скоро кипятка из нашего дома принесет, мы тебе сразу ноги попарим. С горчицей. До утра должно отпустить.

— Клара, — сказал я восхищённо, — ты — лучшая из всех женщин в этом мире! Я на тебе женюсь! Когда вырасту…

Крала зарделась и смущённо засмеялась. Мой неуклюжий комплемент ей явно понравился.

После всех манипуляций я с трудом отправил Клару, у которой материнский инстинкт встал на дыбы, к себе домой, уверив её раз пятнадцать или двадцать, что до утра ничего со мной случиться не может, что я буду спать, и если вдруг что — то я её обязательно разбужу. И да, чай я попью. И да, мёд тоже через час съем. И раскрываться нет, не буду. И да, дрова сам подкину.

Фух, наконец, она ушла, и я остался один.

Ну как один — рядом на кровати спал обнаглевший Барсик. После того, как я сказал Кларе, что мы голодаем, она развила бурную деятельность: и если меня она вконец залечила, то Барсика закормила и затискала. И теперь эта шарикообразная скотина валялся на мой постели, отжав у меня лучшую часть, и урчал как трактор.

Я задумался: таких, как Клара, женщин я хорошо знал ещё по моей прошлой жизни. Очень неоднозначный женский тип. С виду суровые, скучные ледышки, на самом деле эти женщины глубоко несчастны внутри — их биологические часы, нереализованное материнство, хроническое одиночество, чувство собственной ненужности и молчаливо-насмешливое осуждение окружающих — всё это формирует у них сложный, порой даже язвительный и вздорный характер. С такими женщинами очень непросто общаться, у них постоянные перепады настроения, подозрительность, они как ёжики, постоянно ждут подвоха. А на самом деле они очень добрые, нужно только быть с ними хоть капельку по-человечески. И самое грустное, что такие «синие чулки» обязательно норовят влюбиться в самого недоступного нарцисса, который есть поблизости. Чтобы потом страдать. Вот и Клара безответно и горячо любит Зубатова, а он это давно просёк, вот и пользуется.

Я вздохнул. Обещал Кларе выпить ещё чаю с мёдом. Она-то не узнает, но не хотелось обманывать хорошего человека. Да и мне лечиться надо.

Кряхтя, я пододвинулся ближе к печи и налил из закопчённого чайника уже заваренный липовый настой в кружку. Добавил туда три ложки мёда и принялся помешивать.

— Ты заболел, человек, — сообщил мне Енох, который возник из воздуха прямо передо мной.

— Угум, — отпил я немного чая и отставил кружку, горячо.

— Человеческая плоть слаба, — продолжил поражать меня сенсационными выводами призрак.

— Так, говори, чего хотел, — буркнул я, — у меня голова болит и философствовать я сейчас не способен.

— Да я вижу, — замерцал Енох. — Клара догадалась. Хоть и женщина, а думать может…

— С воробьями здорово получилось, — хмыкнул я и сказал, — спасибо, кстати. Жалко только, что этот гад выкрутился…

— Шухер! Сюда идут! — предупредительно шикнул Енох и исчез.

Через секунду дверь распахнулась.

— С кем это ты разговариваешь? — на меня с подозрением уставился Зубатов.

— С Барсиком, — я кивнул на развалившегося на моей постели кота. И добавил, — дверь, кстати, закрой. Я заболел, Жорж и Гриша растопили, а ты тепло выпускаешь.

— Ничего тебе не будет! — зло фыркнул Зубатов, но дверь, однако, закрыл. — Я тебя предупреждаю, паря, со мной твои штучки не пройдут! Не знаю, как ты это устроил, но я тебя на чистую воду выведу!

— Ты о чем? — шумно отхлебнул чай я.

— Сам знаешь! — скрипнул зубами Зубатов.

— Опять товарищеский суд будешь изображать? — невинно поинтересовался я и добавил в чай ещё ложечку мёда.

Зубатова аж передёрнуло:

— Я тебя предупредил…

И тут Барсик, который всё это время лежал на постели и спал самым что ни на есть наглым образом, внезапно подскочил. Распушил хвост и с утробным адским рычанием и горящими глазами начал медленно и неотвратимо надвигаться на Зубатова.

Тот охнул и выскочил во двор. Даже дверь не закрыл, скотина.

Пришлось мне, бедненькому, больному ребёнку вставать с тёплой постельки и идти закрывать дверь. Заодно ещё дров в печку подкинул.

— Ну как? — весело спросил Енох.

— Это было здорово! — от души похвалил его я.

— Но ты же понимаешь, что он от тебя не отстанет? — с тревогой спросил Енох.

— Понимаю, — задумчиво ответил я и добавил, глядя через мутное оконное стекло во двор, где при свете большой керосиновой лампы Зубатов и Гришка Караулов болтали и курили. — Енох, слушай, ты говорил, что с ночными животными тоже так можешь… ну как с Барсиком…

— Кое-что могу, — с явной гордостью похвастался Енох.

— Вот именно сейчас прекрасный момент, — хмыкнул я, — если бы ему в волосы, к примеру, вцепилась сова или белка.

— Я лучше придумал! — хохотнул Енох, — летучая мышь! И страшно, и готично!

С этими словами он исчез.

Буквально через пару мгновений во дворе раздались хлопки перепончатых крыльев и нечеловеческий вой.

Кричал Зубатов, и кричал с перепугу.

Я быстро нырнул под одеялки и притворился спящим.

Через несколько минут дверь в мой дом с треском распахнулась, аж штукатурка (или что там её заменяет) посыпалась. На пороге стоял Зубатов. На лбу у него была кровь. И он был страшно зол. За его спиной маячили Гудков, Караулов, Нюра и ещё кто-то.

— Ты что творишь. Сопляк! — закричал он.

— Что? — я разлепил глаза и высунулся из-под одеял.

— Ты сам знаешь, что!

— Не знаю, — зашелся в кашле я. — Извините, уснул. Клара малиной напоила и меня вырубило. А что случилось?

— Виктор, ты перегибаешь, — тихо сказал Караулов, — глянь, вот он в хате больной спит. Ну как он мог?

— Не знаю, как, но это его работа! — желваки на лице Зубатова заходили, — ты доиграешься. Убью!

— Ты сейчас убивать будешь или подождёшь пока я немного выздоровею? — невинно спросил я. — Что я опять украл?

— Ты летучую мышь на Виктора напустил, — сказала Нюра и неуверенно посмотрела на Зубатова.

— Вы какие-то странные, ребята, — устало сказал я, — сами называете себя безбожниками, с мракобесием за духовное освобождение народа боретесь и тут же сами в какие-то волшебные сказки верите. Ну как я мог это сделать? Летучие мыши разве поддаются дрессировке? Животным можно управлять на расстоянии? Или я наколдовал это всё? Какая чепуха! Вы бы ещё сеанс спиритизма тут провели, комсомольцы…

— Не паясничай, Капустин, — сделал замечание мне Гудков.

— Макар, если я вам здесь мешаю — можно же просто мне сказать, и я с превеликим удовольствием уеду обратно в школу. Там хоть кормят вовремя. Но вот зачем все эти сказки выдумывать?

— Никто ничего не выдумывает, — нахмурился Гудков, — все видели, как летучая мышь Зубатову в лицо уцепилась.

— И вы решили, что я, обидевшись на то, что Зубатов наврал вам, будто бы я украл у него еду, превратился в летучую мышь и напал на него? Ну да, вполне логично…

— Ладно, спи давай, — Гудков решил прекратить этот балаган. Он и сам понимал, что выглядит смешно.

Когда все ушли, я встал, подкинул ещё дров (выпустили почти всё тепло, гады), плюхнулся обратно в постель и радостно захохотал.

— Как мы его, а? — появился довольный Енох и принялся хвастаться.

— Сейчас бы ещё раз что-то такое провернуть, — прыснул от смеха я, — чтобы закрепить результат.

— Сделаю! — сверкнул призрак, и я остался в доме сам.

Еноха я так и не дождался, уснул.

А наутро вся агитбригада гудела, что ночью, когда парни сидели в доме и пили самогон, на Зубатова напала крыса и укусила его за ногу.

Я вышел во двор и увидел, как Жоржик запрягает лошадей в телегу — решили его везти обратно в Красный Коммунар, там была больничка.

— Ну как так может быть?! — воскликнула Нюра.

Я подошел к девушкам, которые как раз пили на завалинке кофий.

— Вполне может быть, — сказал я, — цепочка совпадений. После того, как воробьи нагадили на него, он отмылся в бочке с водой, а нужно было идти в баню. Бани у нас нету. Вот запах и остался.

— И что? — не поняла Люся.

Все уставились на меня.

— А то, что все мыши и крысы, видимо, на этот запах так реагируют. Вот и нападали на него.

— Да не может такого быть! — возмутилась Нюра, — сказки рассказывай.

— А почему тогда в конюшнях хозяева вешают труп сороки под потолком?

— Суеверия, — фыркнула Люся.

— А вот и нет! — пожал плечами я, — труп сороки выделяет какие-то вещества, которые отпугивают ласку и куницу.

— Враки! — не сдавалась Люся.

— Мы на уроке природоведения изучали, — сказал я (хотя я точно не знал, как этот предмет назывался в школе, может биология, а может как по-другому).

Но девушки не стали поправлять меня, а наоборот — задумались.

— Аааа… вот ты где! — сказал Гудков, увидев меня во дворе, — смотрю, ты уже выздоровел?

— Не совсем. Но уже ходить потихоньку могу.

— Тогда сходи к Сомову и скажи ему, что мы сегодня в пять часов в клубе для сельской молодёжи будем агитлекторий проводить на тему «Исторический ли факт — гонение на христиан при Нероне?». А потом Нюра с девушками проведет беседу «Женщина и религия». И в это время парни будут свободны. Так он может подойти, и мы все вместе подумаем, как коммуну организовывать и колхоз. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Но Макар, Гена ещё болен, — вступилась за меня Клара.

— Ничего страшного, Кларочка, — хрипло сказал я, — одну ведь работу делаем. Борьбу с отжившими идеологиями постоянно вести среди населения надо. Болеть некогда.

И я пошел в село.

На самом деле, мне нужно было поговорить с Сомовым, раз я Серафиму Кузьмичу пообещал.

Погода начала налаживаться. Солнышко припекало, стало даже жарковато. В прозрачном воздухе носилась паутина, деревья стояли почти голые, но кое-где еще желтела листва. Пахло грибами и опавшими листьями, после спёртого воздуха моего временного жилища, дышалось легко и свободно.

До двора Сомова я добрался довольно быстро и вошел внутрь.

— Герасим Иванович! — закричал я.

— Что случилось? — из дома вышел хозяин.

— Нам надо поговорить, — сказал я и посмотрел на Серафима Кузьмича, который стоял между нами.

Глава 12

— О чем? — удивился Сомов, но сразу же лицо его посветлело, — А, так ты же из агитбригады? Это Гудков тебя прислал?

— Да, — сказал я, решив, что легче начать издалека, заодно и задание начальства выполню, — сегодня в пять часов в клубе будет лекция Зубатова, а затем Нюра останется для беседы с девушками. А с парнями Гудков предлагает обсудить, как вы будете организовывать коммуну и колхоз.

— О! Хорошее дело! — расцвёл Сомов, — тогда передай Макару, что я буду. Обязательно буду! Да, молодец Гудков, молодец. Хорошо, как удумал! И Лазарь придёт, только опоздает немного.

— Понятно, — ответил я, мучительно раздумывая, как сообщить Сомову секрет прадеда. Вчера я продумать и отрепетировать не смог, заболел, температурил, а сегодня Гудков времени не дал.

— Ну ладно, паря, беги тогда к своим, а я пойду в поле, — кивнул мне Сомов и приготовился уйти.

Серафим Кузьмич взволнованно взглянул на меня и рыкнул:

— Да скажи же ты ему!

— Сейчас! — брякнул я на автопилоте.

— Что ты говоришь? — обернулся ко мне Герасим Сомов.

— Герасим Иванович, я вам ещё кое-что сказать должен, — замялся я, но решил импровизировать, раз так.

— Чего?

— Мне нынче сон приснился. Странный, — начал я торопливо, — приснился ваш прадед, который просил передать, что у вас во дворе зарыты деньги от вашего отца, деда и прадеда.

— Бред сивой кобылы! — возмутился Сомов, — пьяный, что ли? А ещё комсомолец!

— Скажи ему, что, когда он был маленьким, у него была деревянная лошадка, которую звали Манюша! — взволнованно сказал Серафим Кузьмич.

— Он много про вас говорил, — скороговоркой продолжал я, — например, в детстве у вас была деревянная лошадка, которую звали Манюша…

— Я не знаю, откуда ты узнал это. Может баба моя сказала, но ты меня на арапа не возьмёшь, паря, — с еле сдерживаемой угрозой в голосе сказал Сомов, — иди-ка ты по-хорошему отседова. Я только из уважения к Гудкову сейчас тебе рёбра не пересчитал!

— Скажи, что в детстве он разбил праздничную чашку отца и черепки под крыльцо спрятал! — почти выкрикнул Серафим Кузьмич.

— А ещё вы в детстве разбили чашку отца и спрятали черепки под крыльцом, — повторил я.

— И скажи, что прабабка Марфа его лёпушкой называла! Этого вообще никто не знает.

— А прабабка Марфа вас лёпушкой называла, — как попугай послушно повторил я.

Если Сомов ещё сомневался, то при последних словах он вздрогнул:

— Ч-что? — прохрипел он, беспомощно глядя на меня. — К-как же так?

— В общем слушайте, — я пересказал, где искать бочонок с деньгами.

— Этого… не может быть… — Сомов растерянно провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня слезящимися глазами.

— Я не знаю, что вам ответить, — развёл руками я, — такой вот сон внезапно приснился. Серафим Кузьмич, ваш прадед, сказал передать вам это. А правда это или нет — я не знаю. Можете сами вырыть яму и посмотреть. Может быть это просто сон и совпадение только…

— Кхе! — недовольно кашлянул прадед Сомова.

— Но думаю, что сон вещим был…

— Да уж, — пробормотал Сомов, нахмурясь и о чём-то мучительно размышляя.

— Ну, я тогда пойду, — сказал я.

— Постой, — окликнул меня Герасим и в его голосе я уловил нотки сдерживаемой тревоги, — ты это, никому не говори только. Лады?

— Да я и сам хотел вас просить об этом, — кивнул я, — я же в комсомол скоро вступать собираюсь. А вы же сами понимаете…

— Это да, в комсомол тебя с такими снами точно не возьмут, — хохотнул Сомов, но тон его был уже спокойным. — Замётано!

С этими словами он вернулся в дом, а я вышел на улицу.

— Погоди! — сквозь ворота просочился Серафим Кузьмич и торопливо сказал, — спасибо тебе, Геннадий. Гераська таки поверил! Вон пошел к клуне. С лопатой. Ещё раз спасибо. Пойду я, приглянуть надо.

С этими словами он растаял в воздухе. А я закашлялся и пошел по дороге.

Было как-то непонятно: с одной стороны, гордость и радость, что помог. А с другой стороны, какая-то досада царапала внутри. Призрак сказал спасибо. И всё. А где фанфары? Где восхищённые девушки, которые должны бросать чепчики?

Ну ладно, это я с двадцать первого века, потому такой меркантильный, видимо.

Дорога от двора Сомова сбегала сперва с пригорка, а затем, сделав небольшой поворот, уходила влево. К развилке. Оттуда было два пути — можно было пойти по хорошей дороге, мощенной камнем, но так было дольше. А если напрямик, то дорога не ахти, грунтовая. Вся в ямах и колдобинах, зато почти в два раза быстрее. Нужно ли говорить, какой именно путь выбрал я.

Я шел напрямик, подставляя лицо последним теплым лучам, и размышлял, что делать с едой. Вчера есть не хотелось, да и Клара малиновым вареньем обкормила. Но сегодня я ещё даже не завтракал. Давиться плесневелым хлебом — ну такое себе. Сидеть впроголодь для молодого растущего организма пятнадцатилетнего мальчишки — совсем не вариант. А денег нет. Возможности подзаработать — нет. Воровать я не хочу. Да и не умею. И вот что мне остается?

А остается только одно — нужно использовать свою способность и заработать денег или еды. Отсюда вопрос — как уговорить Еноха помочь? И что эдакое выдумать, чтобы получить хоть какой-то доход?

Я так задумался, что чуть нос-к-носу не столкнулся с Анфисой.

— Привет! — сказал я, рассматривая её лицо.

Была она бледной, лицо осунулось, под глазами залегли тени.

— Здравствуй, — прошелестела она и перекинула толстую косу с одного плеча на другое.

— Ну как ты? — спросил я.

— Да ничего, — понурилась Анфиса, — сейчас меня почти не трогают. Общаться не общаются, но и не высмеивают, зато.

— Уже хорошо, — сказал я, — ты всё-таки подумай, Анфиса, может быть тебе действительно стоит с агитбригадой уехать? Немного поколесишь с нами, а потом в городе останешься. Работу в любом случае там найдёшь, рабочие руки везде пригодятся.

— Я уже думала об этом, — она впервые взглянула мне прямо в глаза. — Но пока не могу. Знаю, что дура я, но всё жду, надеюсь, что Василёк одумается и возьмёт меня замуж. Может, у него сейчас не получается, или родители не позволяют. Просто он — послушный сын и не хочет огорчать родителей.

Я слушал и не знал, что сказать: во все времена, во всех мирах влюблённые девки как были дурами, так и остались. И неважно — Анна Каренина это или Анфиса.

— Ты с ним говорила? — спросил я, заранее зная ответ. Но ведь нужно было хоть что-то спросить.

— Да, говорила, — по щекам Анфисы потекли слёзы.

— Понятно, — не стал развивать дальше тему я, — а отец сильно ругался, когда мы к вам пришли?

— Ой, ну он как всегда, — сквозь слёзы усмехнулась Анфиса, шмыгая носом, — ругаться-то он сильно не ругался, так, пару раз вожжами перетянул и всё.

Мне было жаль влюблённую дурёху.

— Слушай, Гена, — сказала Анфиса.

— Слушаю, — мысленно усмехнулся я (надо же, хоть и топилась, и была в состоянии аффекта, но имя моё запомнила).

— А вот скажи мне по правде…

— Что?

— А это твоих рук дело? — она внимательно всматривалась в моё лицо., пытаясь найти ответ на мучившие её вопросы.

— Что именно? — не понял сперва я.

— Ну… надписи на заборах…

Я сначала хотел сказать, что нет, не моих, потому что девка явно не семи пядей во лбу — возьмёт и кому-то проболтается. А мне бы этого не хотелось, во всяком случае хотя бы до тех пор, пока я не уеду с агитбригадой отсюда. Но потом я решил признаться — у меня вдруг возникла идея.

— Ну… я… — демонстративно скромно улыбнулся я, — хотел тебя защитить.

— Спасибо! — расцвела улыбкой Анфиса, и внезапно бросилась мне на шею и расцеловала в щеки. Гормоны пятнадцатилетнего пацана от соприкосновения с упругой девичьей грудью взбесились, словно вулкан Попокатепетль.

Чтобы не случилось конфуза, я торопливо отстранился:

— Только знаешь… — смущённо признался я, мощным усилием воли взяв себя в руки, — из-за этого проблема у меня.

— Какая? — забеспокоилась Анфиса, на щеках которой выступил лихорадочный румянец.

— Да я, когда заборы в темноте раскрашивал, подол плаща извёсткой испачкал. И сильно. А это не мой плащ. Он из реквизита. Теперь не знаю, как Кларе вернуть, чтобы она не догадалась, чья это работа в селе была. А то возьмёт и скажет Гудкову, и я даже не знаю, что потом будет…

— Ох ты ж, божечки мои! — охнула Анфиса.

— Вот… — беспомощно развёл руками я.

— Слушай, Гена, — мысли Анфисы шевелились слишком уж неторопливо, но я смиренно ждал, пока она самостоятельно придёт к правильному решению, — ты это… приноси плащ сейчас ко мне. Я его постираю.

— А твои если увидят?

— А их нету сейчас, — блеснула глазами Анфиса, — они на именины к мамкиному крестнику поехали. Вечером только вернутся, это в Бобровке аж.

Я совершенно не представлял географическое положение Бобровки, поэтому просто кивнул.

— Так что давай, сбегай. Прямо сейчас.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Я невольно бросил взгляд на её грудь и пошел к нам на подворье. Мне повезло и агитбригадовцев я не встретил. Во дворе был только Зёзик, но он по обыкновению сидел на перевёрнутой бочке и что-то тихо пиликал на скрипочке.

Дома у меня всё было без изменений. Из натопленного дома выходить совершенно не хотелось. Да, на улице было хорошо, но уже по-осеннему свежо. Хоть Клара дала мне куртку, но вся остальная одежда Генки нуждалась в кардинальной реконструкции, а лучше — в полной замене.

Еноха не было, поэтому я схватил плащ, свернул его и сунул за пазуху.

Буквально через минут десять я уже стоял под воротами Анфисы и, озираясь, чтобы соседи не заметили, толкнул калитку.

— Заходи в дом, — крикнула она откуда-то из сарая, — я сейчас.

Ох и девка, ничему жизнь не учит, только-только такой скандал был, на всё село прославилась, и тут же среди бела дня парня одна дома принимает. Но в любом случае это не моё дело. Главное, пусть постирает плащ.

Я вошел в пахнувший тмином, зверобоем и яблочной сушкой сени, разулся на пёстро-лоскутном круглом коврике и вошел в дом. Большая, перегороженная большой печью комната сияла чистотой. На выскобленном до белизны дощатом полу лежали точно такие же круглые коврики из лоскутков, только более новые. Ближайшие полати от печи были прикрыты вышитыми занавесками, в щель между ними видна была горка подушек.

— А я капустки набрала, — Анфиса весёлым вихрем ворвалась в дом, — ты же голодный небось?

— Если честно, то в последний раз вчера обедал, — признался я, возрадовавшись в душе, что сейчас меня покормят.

И я не ошибся. Из ароматных недр печи Анфиса принялась ловко доставать горшки, жбаны и горшочки. Уже через пару минут передо мной на столе дымилась глубокая миска, полная ароматного борща, жирного и такого густого, что разваренный кусок мяса на мозговой косточке торчал оттуда практически вертикально. Анфиса поставила ещё горшочек со сметаной, крупно нарезала куски хлеба и сала. На другой тарелке высилась внушительная горка вареников с творогом. И каждый вареник был обстоятельный, размерами, примерно, как моя ладонь. А рядом, в маленьком горшке, была запеченная картошка с мясом и грибами, щедро залитая зажаренным луком со шкварками. Кислую капусту Анфиса перемешала с луком и залила пахучим подсолнечным маслом. От такого продуктового великолепия я с голодухи чуть язык не проглотил.

— Погоди! — сказала мне Анфиса и хитро подмигнула.

Она полезла куда-то в большой сундук и через миг вытащила оттуда бутыль мутного самогона. Примерно такого же, как я свистнул у Зубатова. Но только бутыль была раза в три побольше.

Она ловко разлила самогон по стопочкам и белозубо улыбнулась:

— Ну давай, за всё хорошее! — и первая лихо хлопнула стопку и закусила щепоткой капусты. — Ты давай, ешь, а я сбегаю постираю. Обычно мы на озере стираем, но вчера была баня и там ещё вода горячая, так что я управлюсь быстро.

Она убежала из дома, и я остался один. Умопомрачительные запахи были столь чудесны, что, недолго думая, я принялся насыщаться. Я не ел, я жрал. Точнее обжирался. Я навалил в миску с борщом целых три ложки сметаны. На кусок хлеба я положил сразу несколько кусков сала, один на другой.

Немного насытившись и утолив первый голод, я таки хлопнул стопочку самогона. Для пищеварения. Хоть мне в этом теле было всего пятнадцать лет и пить вроде как ещё и не стоит (да и вообще не стоит), но уж больно еда была вкусная. Да и для дезинфекции тоже не помешает, а то живу в непонятной халупе, где с гигиеной не ахти, Барсик спит рядом, а кто его знает, какие гельминты там у него.

В общем, аргументацию я составил, так что хлопнул с удовольствием. В голове приятно зашумело. Я теперь понял Гришку, который предпочитает каждую ночь ночевать у вдовушек на селе.

— Ну вот, — Анфиса вернулась в дом, когда я еще даже не приступил к вареникам. — Я же говорила, что быстро управлюсь.

Она показала мне мокрый свёрток.

— Только знаешь, ты его сушиться домой забирай, а то если отец увидит… сам понимаешь…

Я понимал. Где мне это сушить я тоже представлял слабо, но что-нибудь придумаю. В крайнем случае совру, что спасал Анфису на болоте и измазал в грязи и решил застирать. Думаю, прокатит.

— Спасибо, красавица, — благодарно улыбнулся я.

— Давай я тебе ещё вареничков подложу, — зачирикала Анфиса, опять подмигнула и налила ещё по стопочке, — ну, давай за наше знакомство!

Я вторую пить так-то и не хотел, но отказываться было не удобно, и я хлопнул свою стопку тоже.

— Закусывай варениками, — хихикнула Анфиса и подала пример.

Минуты три мы усиленно жевали вареники, обмакивая их в густую сметану.

— Гена, ты квас будешь? Ох, у меня и вкусный квас… мммм… — нараспев сказала Анфиса.

— Буду, — ответил слегка окосевший с непривычки к спиртному я.

— Ага, сейчас, — Анфиса наклонилась мимо меня, чтобы достать кувшин с квасом, который стоял на полке за моей спиной. Она случайно коснулась моего плеча грудью, и я позабыл о квасе.

— Мы с мамкой делали, — похвасталась Анфиса, налила мне в кружку кваса и опять потянулась мимо меня, чтобы поставить обратно, опять прикасаясь грудью.

Непроизвольно мои ладони вдруг очутились на её упругих ягодицах. Анфиса замерла, затем чуть потёрлась и хрипло прошептала:

— Иди сюда…

Квас мы так и не попробовали.

Ближе к вечеру я сидел в нашем дворе на завалинке и пытался проволочкой аккуратно прикрутить разрисованную табличку с транспарантом к длинной палке. Проволока была изрядно ржавая, гнулась плохо, табличка была неаккуратно раскрашена гуашью и требовалась изрядная сноровка, чтобы не размазать буквы. А ведь Клара велела сделать аж восемь таких транспарантов.

Хоть задание и было неприятным, но дурацкая, абсолютно довольная улыбка не сходила у меня с лица. Всё вышло хоть и сумбурно, но было великолепно, а потом Анфиса, поцеловав, быстро вытолкала меня из дома, со словами: «Ой, сейчас же батя с мамкой приедут. Иди, давай».

И вот я сижу на завалинке, а мысли мои там, у Анфисы. Девка — огонь. Мы договорились встретиться завтра в обед, на том же болоте. И я заранее предвкушал эту встречу, как пятиклассник какой-то (хотя Генка по возрасту недалеко ушел).

Рядом возле меня сидел Жоржик и мастерил какую-то приблуду для телеги. Люся и Нюра подшивали подол театрального платья. Зубатов вышел из дома, зыркнул на меня и обратно скрылся в доме. Он уже вернулся из больнички, ему там дали укол, надавали порошков, и он был злой на весь мир и на меня в особенности.

Скрипнула калитка и заглянул Пётр, он был одним из двух комсомольцев на Вербовке, и Гудков возлагал на него большие надежды по организации колхоза и сельского клуба.

— Здаров, Петь, — поприветствовал гостя Гудков, который как раз вместе с Зубатовым и Гришкой Карауловым вышел покурить. — К лекции сегодня ваши готовы? Все придут?

— Да какая там лекция! — воскликнул Пётр, — вы что последних новостей не знаете?

— А что случилось? — спросил Зубатов.

— Да Анфиску нашли мертвой!

Табличка с грохотом выпала из моих рук.

— Утопилась-таки? — севшим голосом спросил Гудков.

— Голову ей кто-то разбил.

Глава 13

— И этим самым пролетариат взял в собственные руки борьбу с отжившими религиозно-церковными идеологиями, являющуюся одним из важнейших средств классовой борьбы… — Зубатов говорил уже битый час вместо отведённых ему на лекцию тридцати пяти минут.

Нет, я понимаю, что нужно было чем-нибудь «занять эфир» вместо Нюры, которую известие о гибели Анфисы вывело из работоспособного состояния.

В общем, Нюра осталась рыдать дома, а Зубатов пошел читать лекцию за себя и за неё. А меня подрядили ему в помощники: раздавать и собирать дидактический материал и раздаточные картинки. Ну и тащить ещё туда и обратно (естественно Зубатов мне не помогал).

Гудков с агитбригадовцами, как комсомольцы, отправились разбираться с ЧП, девушки остались плакать, ну а вот мы теперь тут, в сельском клубе (клубом назвать маленькую избушку с подслеповатыми окнами, в которой воняло заплесневелой древесной трухой и пылью, было сложно, но уж как есть).

Меня аж трясло всего внутри! Чёрт! Меня отправили сюда и даже слушать не стали! Как же плохо быть подростком! Никто серьёзно не воспринимает, зато работой завалить все норовят.

Я таскал, подавал, раздавал, собирал, перекладывал кипы бумажек и листочков, а сам, мыслями, был там, у пруда. Как сказал Пётр, именно там убили Анфису.

— Религия имеет своей задачей отвлечение пролетариата от его жизненных интересов… — упорно бубнил дальше Зубатов, стоя за декоративной трибункой, сбитой из фанеры.

В другое время я бы посмеялся или повозмущался над этим бредом, но сейчас мои мысли занимал единственный вопрос — как и что мне делать? Наконец, Зубатов дочитал вежливо позёвывающим крестьянам руководящие антирелигиозные тезисы и народ, взбодрившись, потянулся к выходу, стараясь поскорее покинуть душное помещение и общество душного лектора.

— Собери здесь всё и отнеси на бригаду, — велел мне Зубатов демонстративно пренебрежительным тоном, а я и так был в таком состоянии, что мог сейчас взорваться от малейшего слова.

Пришлось взять себя в руки:

— А ты? — выдавил из себя я.

— Не твоё дело! — вспылил он.

— А если Гудков спросит?

— Скажи, агитировать пошел, — отрезал Зубатов, давая понять, что всё, разговор закончен.

Не буду говорить, как сильно я обрадовался, что не придётся идти с ним вместе. Торопливо собрал все бумажки в большую стопку, подвязал холстиной, закинул на плечо и вышел во двор, с облегчением вдыхая свежий воздух, чуть горьковатый от запахов палой осенней листвы. Я решил идти по другой дороге, чтобы заскочить туда, к болоту, может, удастся разузнать хоть что-нибудь.

По дороге домой я повстречал Сомова, который шел навстречу. Увидев меня, он разулыбался:

— Здарова, Генка! — видно было, что он рад меня видеть, — ты откуда и куда?

— Здравствуйте, Герасим Иванович, — вежливо ответил я, в душе досадуя за задержку, — из клуба иду, домой уже. Зубатов там лекцию читал, а я вот помогаю.

— Лекцию? — усмехнулся Сомов, — селянам эти лекции как мёртвому припарка, но всё равно все ходят. А знаешь почему?

— Почему? — проявил вежливость я.

— А других развлечений в деревне и нету. А тут хоть какое-то оживление. Вот и ходят.

Я не знал, что ответить, стоял и думал, что бы такое сказать, чтобы вежливо было.

— Ты это… — сказал вдруг Сомов, закашлявшись.

— Что? — не понял я.

— Погоди, — остановился Сомов и, оглянувшись вокруг, тихо сказал, — а что тебе ещё снилось?

— Да ничего вроде, — сначала не понял я (мыслями был там, рядом с Анфисой).

— Я о том сне, где мой прадед… — терпеливо принялся объяснять Сомов, — он ещё что-то говорил?

— Говорил, — вспомнил я вторую просьбу Серафима Кузьмича, — сказал передать вам его запрет сыпать дуст под капусту.

— П-почему? — от удивления Герасим аж заикаться стал.

— Потому что это яд, — сказал я.

— Он так сказал?

— Он.

— И всё?

— Да вроде и всё.

— Ну ты это… если что вспомнишь ещё — говори, — сказал Сомов и быстрым шагом пошел дальше.

Вот жук! Значит нашел-таки клад. И даже ни слова не сказал.

Сплюнув с досады, я пошел своей дорогой.

По мере приближения к болотцу, мой шаг становился всё медленнее и медленнее. Не сказать, что я думал, что это из-за меня её убили — никто не видел, как я к ней приходил. И это точно. Тем более, что тут такого — мало ли почему я пришел? Может, с агитбригады с поручением прислали. Нет, это явно не повод убивать. Тогда что? Проболталась своему Василию о нашей связи? Или пошла сдуру троллить его, что мол, вот на меня как парни ведутся, а он приревновал и убил?

Да нет, бред какой-то. Ему явно было фиолетово на неё.

А кто тогда? Отец? Тоже вряд ли. Если после обмазанного дёгтем забора не убил. То сейчас тем более. Всё-таки родная дочь. К тому же, как я понял — единственная.

От болотца тянуло сыростью, торфом и сладковатым вереском. Земля под ногами зачавкала. Я старался искать место, куда ставить ногу — не хватало ещё ботинки промочить.

Чуть в стороне, в камышах, послышались голоса. Я ускорился.

Через пару шагов вышел к людям.

— А ты чего здесь делаешь? — сердито спросил Гудков.

— Зубатов сказал передать, что он ушел агитировать, — сказал я, немного подкорректировав, как всё действительно было.

— Ладно, иди уже, — чуть смягчился тон Гудкова, — девчатам нашим скажи, что мы тут задержимся.

— А где Анфиса? — спросил я, сглотнув комок в горле. — я гляну только.

— Перебьешься, — рыкнул Гудков. — Тем более её уже в холодную увезли. Следователь из города приехал. Разбираться теперь будет.

— Но…

— Иди давай! — повысил голос Гудков и добавил, — ишь, любопытный какой.

Пришлось уйти. Для виду. На самом деле, я немного отошел в сторону и, как только меня скрыли камыши, тихонечко, по кругу, вернулся, но так, чтобы меня видно не было. Голоса было слышно чуть сбоку, но глухо. Слова различить было тяжело.

— Енох, — тихо позвал я.

Ноль реакции.

— Енох, мать твою! — иди сюда! А то я сейчас твою деревяшку прямо тут утоплю! — зашипел я.

— И что ты так сердишься? — замерцал Енох и сообщил преисполненным добродетели голосом. — Перестань гневаться и оставь ярость; ибо дающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю…[12]

— Ты можешь пойти послушать, о чём они говорят?

— Могу. Но не хочу, — с чувством титанического самоуважения ответил призрак.

Я вытащил из-за пазухи дощечку и продемонстрировал строптивому недоразумению.

— Да понял я! — вспыхнул Енох и исчез.

Я остался в одиночестве. Рядом звенел комар, невзирая на холодную погоду. Очевидно на болоте был свой микроклимат или свои комариные законы. Зябко поёжившись, я приготовился ждать.

Енох появился минут через десять и сразу заявил:

— Никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей…![13]

— Слышь, продукт полураспада стронция, прекращай вот это! Говори, что узнал?!

— Они подозревают троих: Василия, отца Анфисы и какого-то Никиту.

— А как она сюда попала и как её убили, что-то известно?

— Непонятно, — развёл костлявыми руками Енох. — Они не могут понять, что ей понадобилось на болоте. Она почему-то бежала сюда, сильно торопилась, даже не оделась нормально. Выскочила, в чём была, из дома. А потом её кто-то огрел по голове. Камнем или чем-то твёрдым.

— А как её тут нашли? — спросил я, — обычно же тут не ходят особо.

— Старая Селезиха козу искала, та оторвалась с привязи и забрела сюда. Ну вот она и нашла Анфису твою.

— Так уж и мою, — я почувствовал, как мои уши заалели.

— Твою, твою, — хохотнул Енох. — А то я не знаю!

— Как думаешь, мог кто-то видеть, как я к ней приходил? — этот вопрос тревожил меня, не давал покоя.

— Да нет, точно никто не видел, — успокоил меня Енох. — Я бы заметил и глаза отвёл.

— Не знаю, что делать, — пожаловался я.

— Пошли домой, — сказал Енох, — ты вчера только больной был, а сейчас на болоте ходишь. Анфисе ты не поможешь уже. Зато сам опять заболеешь.

Здесь я признал его правоту.

Вечером я сидел на полатях и в неясном, колеблющемся свете свечи (у сердобольной Клары выпросил) читал учебник по истории. Нужно было навёрстывать учёбу. Я решил, что как только вернусь обратно в школу — сдам сразу за несколько классов экзамены. Сидеть на уроках с детьми — это выше моих сил. А без аттестата, хотя бы школьного, найти работу мне будет сложно. Кроме того, нужно включаться в жизнь этой эпохи более активно. Может быть какую-то карьеру даже сделать. По профсоюзной линии, к примеру…

Я хмыкнул этим своим мыслям и перевернул замусоленную страницу. И тут в дверь постучали, и в дом вошла закутанная в платок женщина. От неожиданности я аж учебник выронил (в мигающем полумраке показалось, что это Анфиска).

— Батя тебя в гости к нам зовёт, на ужин, — заявила она звонким голосом, и по юрким чёрным глазам я узнал Любку, дочку Сомова.

— Иду, — с облегчением выдохнул я, так как делать мне всё равно было нечего, а читать при таком освещении — только глаза портить. Набросил куртку, сунул дощечку под солому на полатях, затушил свечу и вышел вслед за Любкой.

Девчонка оказалась юркой не только глазами. Она не шла, а неслась, я еле-еле поспевал за нею. У дома Сомова она проскользнула во двор, я же задержался — у входа маячила призрачная фигура Серафима Кузьмича.

— Благодарствую тебе, Гена, — степенно сказал он, — и за капусту благодарствую тоже. Слышал я, как Гераська Лазарю запретил яд туда сыпать. Ох и ругались они. Лазарь даже уехать грозился.

— Всегда пожалуйста, — вежливо ответил я и не удержался, — так нашел он клад?

— А как же, — с довольным видом огладил бороду Серафим Кузьмич и вдруг расхохотался. — Ох и глаза были у него! Видел бы ты. Перепугался так, аж за сердце схватился. Я думал он прямо туда, в яму сейчас упадёт!

Из дома выглянула женщина, как две капли воды похожая на Любку. Она увидела меня и позвала в дом.

Пришлось разговор прервать и идти.

В доме у Сомовых было богато. Этой фразой можно охарактеризовать всё.

Полы застилали настоящие тканые ковры. Ковры, кстати, были и на стенах, что для крестьянского дома нехарактерно. Скорее для купеческого. А там, где ковров не было, стены обильно покрывали многочисленные фотопортреты всевозможных родичей в затейливых рамочках, увитых бумажными цветами. На кроватях, покрытых плюшевыми покрывалами, возвышались белоснежные горки подушек. Все подушечные горки, каждая высотой с маленькую Эйфелевую башню, были затейливо накрыты кружевными шалями.

За большим, заставленным яствами, столом восседал сам Сомов, Лазарь, еще какие-то два мужика, какие-то женщины. Мать Любки подавала на стол.

— Садись, Геннадий, поужинаем, — любезно пригласил хозяин меня к столу.

Ну что я скажу. Ужин у Сомова был обильным, сытным. Одна запечённая утка с яблоками и черносливом чего стояла. А гурьевская каша. А пироги и расстегаи.

«Что-то мне сегодня на еду везет», — подумал я, наяривая густо пахнущий чесноком холодец. Вспомнил Анфису, стало грустно.

У Сомова за столом ели молча, почти без разговоров. Правда самогону выпили. По три рюмки, не больше. Мне Сомов не предложил, видимо, посчитал, что мал. Я удивился, в эти времена в пятнадцать лет на селе уже парня женить могли, а девок — тем более замуж отдавали повально. Хотя, может быть потому, что Генка выглядел щупло, возможно от недоедания, или же генетика такая, а может он решил, что это тело моложе.

В любом случае я был рад, что удалось так плотно и вкусно поужинать.

После еды Сомов позвал меня в другую избу на разговор (через сени была другая, точно такая же «квартира», только необжитая. В ней хранились мешки с крупой, какие-то ящики, стояли бутыли с самогоном, еще всякий хлам. В общем, типа сарая, или кладовой, только дома).

— Слушай, Геннадий, — начал хозяин разговор, как только мы уселись на лавку. — Я хотел поблагодарить тебя. Я поискал, там, где мой прадед сказал, и действительно нашел там всё.

— Пожалуйста, — вежливо ответил я.

— Да погоди ты, — скривился Сомов, — эк вы, молодёжь, в городе научились старших перебивать, не дослушав…

— Извините, — опять вежливо перебил его я.

Сомов нахмурился, но делать замечание не стал. Зато сказал совсем другое, что у меня аж челюсть чуть не отвалилась:

— Так вот. Нашёл я клад. Наш, семейный. У нас легенды о нём ходили, но никто никогда найти не мог. Я лично думал, что бабьи сказки это. И тут фу-ты, ну-ты!

Он сделал паузу. Я промолчал.

— В общем, Генка, я хочу тебя отблагодарить, — тихо сказал Сомов.

Я удивился, только что уже благодарил.

— Пожалуйста, — опять повторил я.

— Ну ты опять! Погоди! Вот! Это тебе, — Сомов достал из-за пазухи свернутые в трубочку деньги и протянул мне.

Я чуть не присвистнул, но вовремя себя одёрнул. Свистеть в доме, да ещё и при деньгах — плохая примета. Суеверные крестьяне блюли такое строго. Ещё и побить могли.

— Здесь меньше, чем по закону тебе полагается. — извиняющимся голосом сказал Сомов, — но там червонцы еще реализовать надо. Через знакомых ростовщиков придётся. Это долго и нудно. Так что бери вот. Это всё, что у меня на руках есть.

Я изумлённо взял деньги. Слов у меня не было.

— Но ты не думай, — зачастил Сомов, — я не жмот и не сквалыжник какой. Пока ты тут, будешь ходить ко мне обедать и ужинать. Завтрак тебе Марья с собой будет давать. Мы завтракаем кто, когда может.

— Спасибо, — от души поблагодарил его я.

— Я эти деньги поменяю где-то в течении года, не раньше, — вздохнул Сомов, — так что через год приезжай, я тебе остальное отдам.

— Спасибо, — ещё раз сказал я, — не надо мне остальное. Мне и этого хватит. Хотя, по правде говоря, для меня и это — слишком уж много.

— Бери, — махнул рукой Сомов, — ты сирота, тебе никто больше не даст.

Мы еще поговорили некоторое время ни о чём, и я заторопился домой. Уже давно стемнело.

На прощание Сомов мне сказал:

— Ты это, Гена, — если ещё тебе сон такой приснится — ты мне говори сразу. Хорошо?

— Хорошо, — усмехнулся я и, не удержавшись, съехидничал, — а что, у вас ещё много кладов припрятано?

— Да не в кладах дело, — ничуть не смутился Герасим, — это же от прадеда весточка. Тут главное, что он ко мне обозвался! Ради такого можно что хочешь!

Серафим Кузьмич, который весь наш разговор торчал рядом и слушал, аж прослезился.

— Хорошо, — серьёзно сказал я, — если ещё ваш прадед приснится — я сразу скажу.

Я вышел из дома под звёздное небо, провожаемый хозяином аж до ворот, и еле-еле распрощался с ним. Он ушел в дом, а меня тут же нагнал Серафим Кузьмич с сердитым вопросом:

— Сколько он тебе дал?

— Ну ты смотри! — возмутился я, — мне что, прямо тут пересчитывать?

— Да нет, — уже тише сказал Серафим Кузьмич, — это я так. Интересно же.

Я пожал плечами и поёжился от ночной сырости.

— Ты как завтра придёшь, расскажи, — попросил призрак и добавил, — и слушай, там возле забора он хочет выгребную яму переносить. Так ты скажи ему, пусть лучше справа от черешни её обустраивает. А там, возле забора, ещё мой дед табак выращивал. И такой хороший табак у него родил, ни у кого на селе такого не было. Причём самое интересное, что именно на этом месте. А у Гераськи я посмотрел — не табак, а насмешка одна. Курам на смех только.

— И как я ему скажу? — рассердился я, — опять сон мне приснился, да?

— Да. Давай так, — обрадованно кивнул головой дед.

А я психанул:

— А не часто сны мне такие вещие снятся?! Так не бывает! Ты что хочешь, чтобы меня на костре сожгли?

— Сейчас не сжигают на костре, — сказал Серафим Кузьмич, правда неуверенно.

— Ну, значит, на опыты заберут, один чёрт, — фыркнул я. — Нет. Это всё слишком подозрительно. Я не буду больше этого делать.

— Ну пожалуйста. Гена, — тихо попросил Серафим Кузьмич. — Ты — единственная возможность передать весточку правнуку. Знаешь, как это тяжело, годами, десятилетиями жить возле своих родных, смотреть на них, а ни обозваться нельзя, ничего.

Он тяжко вздохнул. Мне стало жаль старика. Действительно, это ужасно.

— Скажите, Серафим Кузьмич, а вы что делать можете? — спросил я.

— В каком смысле что делать? — заинтересовался он.

— Предметы двигать можете?

— Могу, но смотря что. Бумажку могу. Щепку могу. Монету уже не могу. И очень недолго, — ответил Серафим Кузьмич.

— Вот и отлично, — улыбнулся я, — значит будете общаться с правнуком хоть каждый день.

— Как?! Что ты задумал?! — заволновался, запричитал призрак.

— Я сделаю и подарю вашему правнуку спиритическую доску, — пожал плечами я.

Глава 14

Я сидел на завалинке и мрачно смотрел на облако, похожее на клок грязной шерсти. Настроение было ни к чёрту.

Вчера вечером я так воодушевился тем, что помогу общаться двум родным душам — Серафиму Кузьмичу и Герасиму Ивановичу, что ночью спал от силы несколько часов, а то всё сидел, мастерил доску. Сделать я её решил усреднённо, на манер «Скрижали небесного оракула» и спиритической доски Уиджа, в каком-то сериале в прошлой жизни видел, уже точно не помню в каком именно.

В общем, я нашел во дворе подходящую деревяшку, немного обрубил её топором, затем нанёс сверху слово «ДА», а внизу «НЕТ». Слева написал «ЗДРАВСТВУЙ», справа — «ПРОЩАЙ». Ближе к центру двумя рядами я написал буквы алфавита, а ниже — цифры, от нуля до девяти. Пирографа (электровыжигателя) у меня не было, поэтому я поступил просто: процарапывал генкиным перочинным ножиком необходимые буквы и цифры, затем осторожно заливал в царапины обычные школьные чернила. Дело было муторное, медленное, но в результате вышло неплохо.

— Зачем ты делаешь это? — проворчал Енох.

— Это доска, с помощью которой Сомовы смогут разговаривать, — ответил я, взял маленькую щепку и принялся придавать ей форму стрелки.

— «… Невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят…»[14] — буркнул Енох и отвернулся.

— Это ты к чему сейчас? — спросил я не прекращая орудовать ножиком.

— Ничего хорошего из этого не выйдет!

— Почему?

— Если бы Господь хотел, чтобы мёртвые и живые общались, он бы позволил это, — процедил Енох. — «Так и при воскресении мёртвых: сеется в тлении, восстание в нетлении…»[15]

— И что? Мы же с тобой общаемся, — пожал плечами я и принялся закрашивать чернилами щепку.

— Вот увидишь, ничем хорошим это не закончится! — выпалил Енох, замерцал и исчез.

— А я причём? — я посмотрел в пустоту, зная, что он меня слышит, — я дам им возможность разговаривать, а дальше пусть уже сами.

— Это искушение! — не выдержал Енох и появился опять передо мной.

— Енох, — вздохнул я, — так исходя из твоей логики, и детей рожать не надо, вдруг из этого ребёнка преступник потом вырастет!

— Это другое! — окончательно рассердился Енох и исчез.

— Да ну тебя! — поморщился я, полюбовался результатом своей всенощной работы и с чувством выполненного долга лёг спать.

Еле-еле дождавшись рассвета, я схватил спиритическую доску и побежал к Сомовым. Хозяева уже проснулись и хлопотали во дворе по хозяйству. Где-то за домом мычала корова, требовательно похрюкивали свиньи. У ворот маячил Серафим Кузьмич. Увидев меня, он взволнованно замерцал, почти как Енох:

— Ну что? Сделал?! — выпалил он вместо приветствия.

— Вот, — с гордостью продемонстрировал я плоды своей ночной работы.

— А что это? — заинтересованно принялся рассматривать моё изделие Серафим Кузьмич.

— Это такая специальная доска, с помощью которой вы сможете в любое время общаться с Герасимом Ивановичем, — похвастался я.

— Ого! — восхитился призрак. — А как?

— Ну вот смотрите, — я положил доску на завалинке, сверху водрузил щепку. — Это стрелка. Попробуйте теперь её подвигать.

— Куда?

— Да давайте сперва просто по доске, проверим как вы можете передвигать предметы, — предложил я.

— Ага. Сейчас, — заволновался Сомов и торопливо дотронулся до щепки. Некоторое время ничего не происходило, а затем он очень медленно, с усилием, потянул её в сторону.

— Отлично! — обрадовался я, — а теперь давайте вверх.

Призрак потянул щепку вверх.

— Вниз, — скомандовал я.

Призрак повторил.

— Ну вот! — удовлетворённо констатировал я. — Теперь последнее задание. Я задам вопрос, а вы перетаскиваете стрелку и указываете острием на буквы. Из букв получается слово-ответ. Мой вопрос — какая ваша фамилия?

Призрак замялся.

— Что не так? — спросил я и повторил ещё раз. — Это же очень просто. Смотрите ещё раз. Ваша фамилия — Сомов, поэтому вы должны стрелкой показать по очереди буквы «С», «О», «М», «О», «В». Всё крайне просто. Понятно?

Призрак продолжал мерцать.

— Что? — не понял я. — Ещё раз объяснить?

— Дело в том, что я не умею читать, — тихо сказал Серафим Кузьмич.

Ну, капец, приехали.

Я сидел и хмуро смотрел в небо. Вся работа насмарку! Ночь не спал из-за чего?! Вот так всегда, стараешься, делаешь, чего-то добиваешься, что-то преодолеваешь, а потом из-за какой-то ерунды все усилия летят к чертям.

Призрак смущённо мерцал рядом.

— И что теперь делать, Генка? — спросил он с таким отчаянием, что мне стало жаль его.

— Учить читать вас надо, — вздохнул я.

— Ну так научи, — обрадовался старик.

— За день не научу, — развёл руками я, — и за неделю не научу. Были бы вы молодым — другое дело. А так надо недели две хотя бы. А через несколько дней мы отсюда уедем. И так из-за гибели Анфисы часть выступлений полетела к чертям. Мы сильно выбились из графика. Так что не успею.

— Что же делать? — запричитал Сомов. — Получается с Гераськой я поговорить так и не смогу?!

Не успел я ответить, как калитка распахнулась и оттуда вышел Герасим Сомов собственной персоной.

— О! Геннадий! — удивился он, — так рано, а ты уже здесь! Что-то стряслось? Или, может, опять сон увидел?

— Нет, — покачал головой я, не зная, что ему говорить.

— Скажи ему правду! — попросил старик.

Я укоризненно посмотрел на Серафима Кузьмича и сказал:

— Герасим Иванович, поклянитесь, что то, что я вам скажу, никто не узнает.

— Клянусь, — удивлённо сказал Сомов и добавил, — я слово всегда держу. И без клятв.

— Нет, Герасим Иванович, — не согласился я, — дайте кровную клятву.

— А что это?

— Поклянитесь жизнями и здоровьем своих детей и внуков, — потребовал я.

Не знаю, действует это, скорее всего обычное суеверие, но мне нужны были хоть какие-то гарантии.

— А зачем? — нахмурился Сомов.

Я молчал, испытующе, исподлобья глядя на него. Сомов стоял, мучительно о чем-то размышляя.

— Кажется я понял, — вдруг посветлел лицом хозяин дома. — Клянусь жизнями и здоровьем своих детей и внуков. Достаточно?

— Вполне, — кивнул я и принялся объяснять, — Герасим Иванович, мне не сон про ваш клад приснился. Мне об этом попросил передать лично Серафим Кузьмич.

Сомов только вытаращился на меня.

— Дело в том, что после смерти он не ушел туда, — я показал пальцем на обрывки облаков в небе, — а остался здесь.

— Да ты что? — охнул Сомов, — как же это?!

— Вот так, — вздохнул я, — иногда так бывает. Серафим Кузьмич был настолько привязан к своей семье и хозяйству, что до сих пор не может бросить всё это.

— А он… — начал Сомов, но сбился и сконфуженно умолк.

— Нет, он абсолютно безвредный, — успокоил его я, — это бестелесный дух.

— И он…? — не смог озвучить главный вопрос Сомов. Но я его прекрасно понял.

— Да, он и сейчас стоит рядом.

Сомов побледнел и отшатнулся.

— Я заболел и после этого стал видеть некоторых духов, — тихо сказал я, — вот ваш прадед и попросил меня передать вам то послание.

— Так, пойдём! — оглянувшись по сторонам, быстро скомандовал мне Сомов, — не надо тут стоять, чтобы все видели. Ещё услышит кто. Ты можешь сказать это прадеду?

— Он вас прекрасно слышит, — усмехнулся я, — можете ему сами сказать.

— Д-дедуль… — сказал Сомов, но запнулся и мучительно покраснел, — если вы меня слышите, то пойдёмте в дом. Там всё обсудим без чужих глаз.

Стрелка на спиритической доске задвигалась туда-сюда. Призрак подвигал её и с довольным видом посмотрел на меня.

— Чудны дела твои господи! — хотел перекреститься Сомов, но в последний момент испуганно одёрнул руку.

Призрак захохотал.

— Серафим Кузьмич не боится креста, — тоже улыбнулся я и взял доску в руки. — Пойдемте.

Мы торопливо вошли во двор.

— Герасим, что случилось? — из сарая выглянула его жена.

— Да всё нормально, — махнул рукой Сомов, — надо с парнем поговорить. Мы быстро.

— Гена, а ты завтракал? — ласково спросила хозяйка. После того, как она узнала, что я сирота, она относилась ко мне слишком уж жалостливо и покровительственно.

— Нет ещё, — ответил я.

— Я сейчас молоко перецежу и принесу, — улыбнулась она.

— Поставь на столе, Мария. Мы сперва поговорим, а потом уже пусть пьёт, — скомандовал Сомов и быстро потянул меня в холодную часть дома, где мы вчера разговаривали.

Здесь за ночь не изменилось ничего.

— Говори! — потребовал Сомов.

— Да что говорить, — я вытащил из-за пазухи спиритическую доску и положил её между нами на лавке. Сверху пристроил стрелочку. — Здесь всё просто. Сами же видите. Вы задаёте Серафиму Кузьмичу вопрос, а он стрелочкой показывает буквы ответа. Желательно, чтобы ответы были короткими, а вопросы конкретными. И наоборот — ваш прадед задаёт вам вопрос побуквенно. А отвечать вы можете вслух. Он вас прекрасно слышит. И рассказывать всё тоже ему можете.

— Ого! Здорово придумано! — восхитился Герасим и спросил, — а можно я сейчас ему вопрос задам?

— Дело в том, что у нас возникла проблема, — ответил я и развёл руками, — Серафим Кузьмич не умеет читать. Поэтому я не представляю, как вам теперь общаться.

— Да уж, — нахмурился Сомов и задумчиво почесал затылок, а призрак опять расстроенно замерцал.

— Можно научить его читать, но мы через пару дней уезжаем отсюда. А за пару дней мы не успеем. Да и работа у меня. Гудков на весь день не отпустит.

— А вот это? — показал пальцем на надписи Сомов. — Здесь же есть слово «да» и «нет». Ну и славно! Деда, смотрите — вот здесь слово «да». А внизу «нет». Задаю проверочный вопрос — меня зовут Герасим?

Стрелка задрожала и поползла вверх.

— Эвона как! — восхищенно разулыбался Сомов, — так мы и сейчас сможем этими двумя словами общаться. Уже хорошо! А я вас, дедуль, потихоньку читать обучу. Вон Любку обучил, и вас обучу.

— Ой, как хорошо! — чуть не в ладоши захлопал Серафим Кузьмич и с чувством сказал, глядя на меня, — спасибо тебе, Гена, с меня теперь должок.

— Всегда пожалуйста, — ответил ему я.

— Что он сказал? — заволновался Герасим, видя, что я разговариваю с пустотой.

— Поблагодарил меня и сказал, что с него должок, — ответил я.

— Ещё вопрос. Проверочный, — Герасим настороженно посмотрел на меня и сказал:

— Деда! Нашего пса звали Полкан?

Стрелка поползла к слову «нет».

— Буян?

Стрелка дрогнула, но осталась возле слова «нет».

— Миляй?

Стрелка переместилась к слову «да».

— Точно мой деда! — радостно выдохнул Герасим и немного виновато посмотрел на меня. — Извини, Геннадий, я должен был проверить. А то вдруг это ты сам как-то стрелку дёргаешь. Теперь я точно знаю, что это мой деда. А ты не сердись, ладно?

— Я не сержусь, — пожал плечами я, — сам бы поступил точно также.

Серафим Кузьмич одобрительно засмеялся.

— Деда сказал, что долг у него. — Продолжил Герасим, — У меня теперь тоже. Я и так тебе за клад должен остался. А теперь ещё и это. Чем смогу — отблагодарю. Пока не придумал как, но знай, я человек благодарный.

— Это он правду говорит, — подтвердил призрак, — Гераська всегда таким был. И батя его, Ванька, хоть и шебутной был, но тоже благодарный. Порода такая у нас, сомовская.

— Хорошо, — кивнул я Герасиму.

— А теперь, Геннадий, извини меня, но нам с дедой поговорить надо! — сообщил мне Герасим, азартно потирая руки, — столько всего накопилось.

Серафим Кузьмич и себе возбужденно замерцал:

— Да, Генка, ты иди, а мы тут посекретничаем.

— До свидания! — сказал я и добавил, — только, Герасим Иванович, имейте в виду, сил у Серафима Кузьмича не так чтобы и много, так что долго он стрелку двигать не сможет.

— Сейчас проверим! — оживлённо сказал Герасим, пододвинул спиритическую доску ближе, а затем, вспомнив что-то, сказал мне, — Там Мария тебе молока и что-то перекусить на столе оставила. Так ты сперва иди в ту хату и поешь. Марии скажешь, что занят я. Пусть не беспокоит меня.

— Понял, — ответил я.

— Тогда иди уже! — нетерпеливо сказал Сомов и положил стрелку в центре доски.

Когда я закрывал дверь, услышал, как он тихо называл прадеда по имени.

Подслушивать я не стал, закрыл дверь с той стороны и пошел завтракать.

На агитбригаду я шёл в превосходном настроении. Мария оставила мне на столе кувшин молока, так что я выпил аж два стакана, и пшённый кулеш, целую тарелку. Налопался от пуза. Попросил немного молока для Барсика. Так что сейчас нёс небольшой кувшин — хозяюшка налила нам с Барсиком.

Красота!

Даже похожие на жгуты грязной шерсти облака уже так меня не раздражали. Я разбежался и легко перемахнул через лужу. А раньше, до попадания сюда, пришлось бы обходить. Я улыбнулся. Жизнь была прекрасна и вся впереди, в молодом теле, когда ничего ещё не болит, не скрепит и не ноет!

— Ты где ходил? — хмуро посмотрел на меня Гудков. Лицо его опухло и было помято, глаза красные.

Вчера они вернулись поздно и полночи гужбанили у себя в доме. Я выходил до ветра и слышал шум. Послал Еноха подслушать, но вредный изотоп отказался. Моральные принципы у него!

Вообще, наши отношения с Енохом зашли в тупик. Общаться с ним было всё сложнее. Особенно после того, как у него появилась свобода перемещения. Помогать мне, и тем более служить, он не хотел, постоянно делал мне замечания и спорил. С тем же Серафимом Кузьмичем общаться было гораздо легче.

Поэтому с Енохом нужно было что-то решать. Такой формат отношений меня не устраивал.

— Эй, ты уснул, что ли?! — нахмурился Гудков, — я тебя спрашиваю!

— Задумался, — сказал я, — ходил к Сомову. Вот только вернулся.

— Зачем ходил? — подозрительно посмотрел на меня руководитель агитбригады.

— По агрономической части, — соврал я, — увлекаюсь земледелием и мелиорацией. Думаю, после школы буду поступать на агронома. И вот ходил расспрашивал, что к чему. Может, потом на Вербовку вернусь, как раз колхоз организуют уже.

— А-а-а-а, ну ясно, — без интереса протянул Гудков и вдруг уставился на кувшин в моих руках, — а что это у тебя?

— Купил у хозяйки молока, сейчас позавтракаю.

— А ну-ка дай сюда, — велел Гудков и отобрал у меня кувшин. Припав к нему, он в несколько глотков выдул всё и вернул мне пустой, отдуваясь, — ох, хорошо! Молоко у Сомова, как мёд. Аж в глазах прояснилось. Спасибо, Капустин, спас меня!

С этими словами он хохотнул и ушел в дом. Я ошеломлённо остался стоять с пустым кувшином в руках. Это как же понимать — взрослый мужик только что отобрал у подростка молоко и всё выпил, оставив того без завтрака?!

— Вот гад! — с чувством сказал я, глядя ему в след, — чтоб тебя стошнило!

Вряд ли мои слова могли повлиять на урода, но меня чуть отпустило, и чёрная пелена ненависти спала с глаз.

Нет, так дальше нельзя!

Раз не понимают по-хорошему, придётся учить всех по очереди!

— Я вошел в дом, вырвал листок из тетради и каллиграфическим почерком вывел:

Москва, ЦК ВЛКСМ.

Товарищи!

Пишет вам Геннадий Капустин. Я сирота, работаю помощником по реквизиту в агитбригаде «Литмонтаж» при N — ском культпросвете. Мы ездим по окрестным сёлам и ведём культурно-просветительскую борьбу с религиозными предрассудками у крестьян. Руководитель у нас Макар Гудков. В связи с чем сообщаю, что зарплата моя уходит на счета трудовой школы имени 5-го Декабря, а продуктов мне в агитбригаде не дают. Я постоянно голодаю. Родителей у меня нету, чтобы просить их прислать еды. А сегодня одна селянка дала мне молока, так Гудков, пользуясь тем, что он взрослый и руководитель, отобрал всё и сам выпил. А я остался опять голодным.

Уважаемые товарищи! Коммунистическая Партия, руководствуясь тезисами Карла Маркса, считает основным нашим долгом вступиться за права детей и подростков. Прошу разъяснить товарищу Гудкову, что его методы руководства не соответствуют советской идеологии. И что согласно соцвосу нельзя у ребенка отбирать последнюю еду.

С уважением, Геннадий Капустин,

15 лет, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря

и помощник по реквизиту агитбригады «Литмонтаж», города N.

Перечитав, я ухмыльнулся. Затем нашел торбу, которая досталась мне от бабы Фроси и вышел с ней во двор. Там я насобирал с десяток небольших, но увесистых, камней и сложил их туда. Взвесив на руке, я крепко-накрепко завязал, как сосиску. Затем сунул её за пазуху и пошел к Гудкову.

Он сидел, как обычно, за столом и читал какие-то бумаги.

— Чего тебе? — неприветливо буркнул он.

— Макар, у тебя конверта не найдется? — предельно вежливо спросил я, — мне надо письмо отправить.

— Что за письмо? — скривился Гудков, — и куда?

— В ЦК ВЛКСМ, — ответил я. — В Москву.

— Что-о-о? — вытаращился на меня Гудков. — А ну, дай сюда. Гляну.

Я с готовностью протянул ему письмо.

Тот схватил и начал читать. По мере чтения его лицо всё больше и больше багровело.

Глава 15

— Контра! — вскочил Гудков, лицо его пылало, глаза бешено сверкали от злобы.

— Ты тупой, Гудков? — спокойно спросил я, незаметно нащупывая каменную «дубинку», — если бы я был контрой, то отправил бы это письмо уже давно. Ты бы и не знал. А я дал тебе почитать.

— Так товарищи не поступают!

— А молоко у ребёнка отобрать — так, значит, товарищи поступают? А впроголодь держать — так поступают? Или, если это ты — то можно, если другие — то контра?

— Да я тебя сейчас морду набью, сволота такая! Будешь кровавые сопли на кулак наматывать, гнида! — угрожающе рыкнул Гудков и потянул за свой ремень.

Я моментально вытащил из-за пазухи каменную «дубинку» и демонстративно подкинул в воздухе:

— Будем драться или ты сейчас извинишься и вернёшь деньги за молоко? — тихо, но угрожающе, спросил я. — И да, в случае, если выберешь первый вариант, письмо с доработками о драке уйдёт в Москву. Не сегодня, так завтра.

— Попробуй только! — вызверился Гудков, бешено вращая глазами.

— Ты сомневаешься? — усмехнулся я. — Тогда тебе меня убить придётся, Макар, потому что я это так не оставлю. Не позволю над собой издеваться! Не надо мне такого отношения.

Гудков вдруг откинулся к стене и расхохотался. Громко, смачно:

— Ну ты молоток, малой! — утирая слёзы, сказал он, отсмеявшись, — молодец, проверку прошел. Характер есть. Наш, советский.

Я молчал, просто смотрел на него.

— Держи, — Гудков отсчитал деньги и, посмеиваясь, положил на стол. — Закупи себе продуктов в селе. Можешь сейчас прям сходить. Скажешь Кларе, что я отпустил. Только не сильно долго там. И это… никто тебя больше не тронет, не боись. Зубатову скажу тоже, чтоб отстал.

— Благодарю, — вежливо сказал я, забирая деньги.

— Ты это… не сердись, Генка, — широко и обезоруживающе улыбнулся Гудков, — у нас тут все такую проверку проходят. Нужно понимать — наш, советский человек рядом с тобой, или мещанское дрянцо. Чтобы можно было уверенно спину в бою открыть и не бояться, что тебе туда нож воткнут. Ведь мы сейчас на передовой идеологической борьбы. Понимаешь?

Я понимал.

— Ну что, мир? — радушно протянул крепкую ладонь Гудков.

— Мир, — не менее радушно улыбнулся я ему и крепко пожал руку. И добавил, — ну как же вы меня разыграли, вот артисты! А я уже было и поверил!

— Ничего, брат, ты у нас ещё и не такое увидишь! — довольно хохотнул Гудков, — когда в коллектив вольешься. Ну, беги в село, а я ещё сводку закончить должен.

Из дома, где жил Гудков я вышел в смешанных чувствах. Ему я ни на секунду не поверил. То, что этот чмырь моментально сориентировался и включил задний ход — я даже и не сомневался. Ссыканул, гад. Одно дело запугивать сироту, беззащитного пацана, и совсем другое, когда тот начал зубы показывать.

И в его внезапное миролюбие я тоже не поверил. Он улыбается, а стоит чуть дать слабину — и мне крышка. Такие люди минуты позора не прощают. И то, что его позиционно уделал мелкий пацан — ещё хуже.

Но эта проблема будет в перспективе. В ближайшие дни он меня трогать не будет. Пока не придумает, как подставить. А мне нужно решать ряд проблем уже сейчас.

Я заскочил к себе и пересчитал деньги. А неплохо так Гудков подкинул! Нужно эту «дубинку» всегда с собой таскать, раз так помогает. А ведь у меня еще есть деньги от Сомова. Эдак я скоро разбогатею капитально.

Так. Продукты сейчас покупать не буду, Сомов прекрасно и так кормит. А перед отъездом прикуплю немного хлеба и сала в дорогу. Однако, в село сейчас-таки схожу. Во-первых, нужно купить молока Барсику. Он, конечно, у меня парень скромный, мышей вон старается ловить, но коту молоко обязательно надо. Или даже сырой рыбки, если получится. Но главное — надо выяснить, кто убил Анфису.

И начну я, пожалуй, с Василия. Пора бы уже познакомиться.

Дом, где обитал Василий, несостоявшийся «жених» Анфисы, находился совсем на другом краю деревни, в противоположной от двора, где квартировались агитбригадовцы, стороне. Здесь я как-то ещё и не побывал ни разу.

Куцая улочка, окаймлённая старыми липами и яблонями, немного петляла, а потом внезапно упиралась в большой добротный дом (кирпичный, между прочим!) за массивными воротами. Из-за высокого забора застенчиво выглядывала раскудрявая берёзка, а больше ничего и не было видно.

Я дёрнул калитку — заперто. Постучал — не открывают. За забором истерически залаяла собака, она лаяла долго, старательно, фальшиво подвывая на последней ноте. Наконец, ей надоело, и она заткнулась.

Я ещё немного потоптался у ворот. Никто не шел мне открывать. Пришлось возвращаться.

Через два двора был колодезь. Обычный такой, с журавлём. От него, тяжело ступая, возвращалась сухонькая старушка. Её беленький платочек сбился: она, расплёскивая, с трудом тащила два неполных ведра воды.

— Добрый день, — поздоровался я и подхватил вёдра, — давайте помогу донести.

— Ой, спасибо, сынок, — от радости её морщинистое личико ещё больше сморщилось, и она принялась торопливо поправлять платочек.

— Показывайте, куда нести?

Старушка ещё больше засуетилась, и повела меня к своему двору. Жила она, по всей видимости, одиноко, но двор был аккуратно выкошен, деревья как под шнурок побелены, а под навесом во дворе тщательно сложена поленница.

— Сюда, сынок, — старушка указала на большую бочку.

Я вылил туда воду, но бочка не наполнилась и до половины.

— Вам же полную бочку надо? — спросил я. — Давайте я сейчас ещё принесу.

— Спаси тя Господи, сынок, — мелко заулыбалась старушка. — Как славно-то! Ой, как славно!

Я ещё трижды сбегал к колодцу, наносил ей полную бочку воды и позаливал во все корыта и ночвы, что были. И в ведрах тоже оставил. В общем, бабушка на пару дней запас воды имеет.

— Ой, спасибочки тебе, сыночек, — не прекращала благодарить бабушка, — погоди-ка, я тебе хоть пирожков вынесу. Только утром напекла.

Она сходила в дом и вынесла мне три больших, как лапти, пирожка.

Я поблагодарил и тут же откусил один. Он был с тыквой и ещё с чем-то. Очень вкусно.

— Ой как же вкусно! — похвалил я пирожки. — Объедение!

Бабушка довольно разулыбалась.

— А где Василий? — спросил я, жуя пирожок. — Или родители его?

— Дык Спиридон с Мотрей на именины в Батюшкино уехали. — начала обстоятельно объяснять старушка, явно радуясь, что её слушают, — Завтра только вернутся. А Васька, небось, по девкам кобелиться пошел, пока Спиридона нету. До завтрема и не появится.

— А к кому он кобелиться ходит? — я невольно перешел на бабушкин жаргон.

— Ой, сынок, да к кому он тут только не ходит! — неодобрительно всплеснула руками старушка, — проще сказать к кому он не ходит. Уже почитай всех девок на селе перепортил, кобелина такая.

— А с Анфиской он тоже гулял? — задал важный вопрос я.

— И с Анфиской гулял, и с Клавкой, и с Маруськой, и с Улькой, и даже с Танькой рыжей, что с хутора, — вздохнула старушка. — Нынче девки дурные пошли, себя не блюдут, отца-мамку не слушают. Стало быть, конец света близок. Недаром мне сон такой нынче снился… Снится мне, что иду я по лугу, босая, а роса такая выпала, что ох. И тут навстречу мне выходит конь и говорит человеческим голосом…

Бабулька ещё минут пять очень детально и подробно рассказывала о своём общении с конём и прочую чушь, а потом дробно перекрестилась и вздохнула. Я понял, что интервью пора заканчивать, но не удержался и задал последний вопрос:

— Скажите, а были у Анфисы враги?

— Ну а как же! Как же! — китайским болванчиком закивала бабка, — Смотри сам. Клавка её за волосья оттаскала три дня назад, Улька ругалась с нею возле колодца — все слышали, я-то сама не слышала, но мне Пантелеевна рассказывала, и рябая Симка подтвердила, а Маруська грозилась, что, если ещё она будет за Васькой бегать — так все ноги ей переломает.

— Так, может, она и голову ей проломила? — брякнул неудобный вопрос я.

— Да кто ж его знает, сынок, сейчас такая молодежь пошла, что жуть… не зря мне тот сон про коня приснился…

В общем, домой я вернулся безрезультатно. Ну, если не считать, что принёс два пирога и таки прикупил молока для Барсика.

— Барсик, ты где там? Кыс-кыс сюда. Я тебе молочка принёс, — я вошел в дом радуясь, что побалую кота. Он хоть скотинка и вредная, но иногда польза от него есть.

В доме почему-то остро пахло полынью и ещё чем-то приторно-сладким.

— Генка, берегись! — завопил Енох, вспыхнул прямо перед глазами и опять исчез.

От неожиданности я чуть кувшин с молоком не выронил. А если бы разбил? Мне же еще кувшин отдавать обратно.

И тут передо мной полыхнуло зеленоватое сияние.

Короче, кувшин я таки уронил. От неожиданности. Любой бы на моём месте уронил. Потому что прямо посреди комнаты появилась… Анфиса.

Точнее призрак Анфисы. Но какой-то такой… непонятный. Неправильный. Если Енох и Серафим Кузьмич были дымчато-молочной прозрачности, до чуть голубоватого перламутра, то Анфиса скорее была зеленоватая.

— Анфиса, — хрипло сказал я.

И тут Анфиса посмотрела на меня, и у меня от ужаса аж волосы на голове зашевелились — вместо глаз, в глазницах, у неё была тьма.

Короче, мы стояли с Анфисой и пялились друг на друга. Я тупо не знал, что делать, а она молчала.

И тут грохнула входная дверь, кто-то затопал в сенях, Анфиса взглянула на меня ещё раз и исчезла.

Не успел я выдохнуть, как дверь раскрылась и комнату вошла Клара.

— А с кем это ты тут болтаешь? — усмехнулась она, и я вздохнул. Только сейчас я понял, что стоял перед призраком Анфисы, затаив дыхание. Так же и задохнуться можно.

— С Барсиком, — прокашлявшись, ответил я, — представляешь, принёс ему молока, а он под ноги бросился, и я кувшин уронил.

— Да уж, — Клара обвела глазами лужу молока на полу, из которой, злобно ворча, лакал Барсик. — Теперь мыть пол придётся.

— Да ну его! — отмахнулся я, — так высохнет.

— Не выдумывай! — строго сказала Клара, — сейчас молоко в доски впитается, потом завоняется. И ты всей этой гадостью ещё пять дней дышать будешь!

— Три, — поправил её я.

— Пять! — упрямо повторила они и добавила, — а, может, и все семь. Гудков сказал, что на Камыш отсюда поедем, и на Молочное. Будем там представления в учечённом варианте давать. Два-три номера, маленькая агитпостановка и короткая лекция Зубатова.

— А почему так-то? — удивился я, — первоначально план же был другой.

— Да ты же Макара нашего знаешь! — махнула рукой Клара, — у него семь пятниц на неделе. — Сейчас сказал, что так. Завтра скажет по-другому. А мы что? Наше дело маленькое. Но с другой стороны и хорошо, что так. Представляешь, сегодня утром Люська репетировала и ногу подвернула. А я ей говорила, не надо с утра прыгать, раз не проснулась ещё…

Она что-то там ворчала, сперва на Люсю, потом на Зёзика, а я постепенно начал приходить в себя. Как-то меня Анфиса напугала, что ли. Сам не пойму.

— Генка, — сказала Клара, — я же почему пришла, ты же мне плащ не отдал. А я всё время забываю. То ты болел, то ещё что-то. Так что давай сюда, а то у меня по приезду домой, инвентаризация будет.

— Сейчас, — замялся я (совсем забыл, куда девал его, после того, как Анфиса постирала).

Я заметался по комнате в поисках плаща. Вроде комнатушка и небольшая, и вещей мало, а бардак у меня был ужасный. Так что с первой попытки ничего не найдёшь. После нескольких неудачных попыток, наглотавшись пыли и паутины под полатями, я нашел плащ за печкой. Я, как принёс его от Анфисы, свёрнутым в узел, так и бросил. И благополучно забыл. И сейчас он частично засох в таком вот скукоженном состоянии, частично начал источать отвратительную вонючесть.

— Слушай, Клара, — покаялся я (вариантов-то больше не было), — ты меня убьёшь.

— Убью, — согласилась Клара и с подозрением добавила, — признавайся, что натворил уже?

— Плащ…

— Что плащ?

— Сама смотри, — я со вздохом протянул Кларе вонючий свёрток.

Клара брезгливо взяла его в руки, развернула и спросила:

— Капустин, что ты с ним сделал?

— Постирал, — сказал абсолютную правду я.

— Зачем? Ну ладно. Постирал. А почему он тогда так выглядит?

— Испачкал, — опять признался я.

— Где испачкал? — возмущённо спросила Клара, которая уже начинала злиться.

— Когда Анфису из болота вытаскивал, — а вот тут я уже соврал, — и, чтобы ты не ругалась, постирал. А повесить и высушить забыл. Расстроился. Вот он и сам засох.

— Тебя убить мало, Генка, — тяжко вздохнула Клара, но ругаться дальше не стала.

Когда за ней захлопнулась дверь, я облегчённо вздохнул. Она ушла и унесла испорченный плащ. И даже не ругалась. Красота.

— Ты это видел?! Видел! — появился Енох и возмущённо замерцал.

— Анфису?

— Ну а кого! Не Барсика же!

— Получается она тоже теперь призрак, — задумчиво сказал я и посмотрел на Барсика.

— Я бы попросил! — возмутился Енох и замерцал, как неоновый шар на дискотеке.

— А кто тогда она?

— Погруженная во тьму, — недовольным тоном сказал призрак.

— А ты разве нет?

— Нет!

— То есть среди призраков существует классификация? — задумался я, собирая черепки от кувшина.

— Я же просил!

— Ты мне лучше скажи такое — она опасна для меня?

Енох замялся, немного померцал и признался:

— Да.

— Что она может мне сделать?

На этот вопрос гадский призрак предпочёл промолчать. Но и так всё ясно было.

— Как думаешь, зачем она сюда приходила? — почему-то шепотом спросил я.

— Да кто ж этих баб поймёт? — пожал плечами Енох, — они и при жизни не в себе, а после смерти, так вообще чудить начинают. Не зря в Писании сказано: «не смотри на красоту человека и не сиди среди женщин: ибо как из одежд выходит моль, так от женщин — лукавство женское…»[16]

— А если она на меня нападёт, как от неё защититься? — продолжал допрос я.

Но скотина Енох просто взял и исчез.

Ну капец! Нет. С Енохом надо разбираться кардинально. От него помощи нету, только нервы мотает (хотя, если быть справедливым, Зубатова он неплохо с этой всей зоологией потроллил).

Оставаться одному в комнате, где в любой момент могла появиться Анфиса, было стрёмно, поэтому я вышел во двор, немного там потоптался. Все члены агитбригады были заняты кто чем. Я послонялся по двору, подержал Жоржику шлею от лошадиной сбруи, он приделывал её к постромкам, и постоянно запутывался. Я помог распутать. Потом ещё держал. Затем подал Нюре обруч, она репетировала какой-то танец. Принёс ей ленты и отнёс обруч к фургону. Сходил к колодцу дважды за водой и залил в бочку, из которой все брали воду для умывания. Еще покрутился во дворе. Посмотрел на облака. Попытался догнать и пнуть петуха. Подал Жоржику хомут. Больше работы не было. Клара из фургона не выходила, да я и не хотел попасться её под горячую руку.

И вот что мне делать?

И я понял, что занимаюсь прокрастинацией. У меня возникла такая проблема, а я, вместо того, чтобы её решать, занимаюсь чем попало и тупо тяну время. Сейчас наступит вечер, все разойдутся по домам, а мне придётся возвращаться к себе и туда опять заявится Анфиса. И что я тогда буду делать? А даже если не придёт, то заснуть я теперь всё равно не смогу.

И что, всю ночь сидеть и ждать — придёт или не придёт?

Нет, нужно себя обезопасить. Перво-наперво надо сходить к Сомовым на обед, заодно расспросить у Серафима Кузьмича, что он знает об этих самых погруженных во тьму (ну и название!) и как от них избавиться. И вообще, надо максимально выяснить всю информацию о призраках, раз уж я их вижу.

Я спросил время у Жоржика (пора и себе часы купить, деньги уже есть. Как вернусь в город — первым дело куплю). До обеда ещё было рановато.

И поэтому я сделал или большую глупость, или наоборот.

В общем я пошел… в церковь.

Глава 16

Село Вербовка хоть и небольшое, но церковь у них приметная. Я быстро шел по направлению золотеющего купола, и по мере приближения мои шаги становились все медленнее и медленнее. Пока вконец не остановился, прямо перед радушно распахнутыми потемневшими церковными воротами.

В голове мелькнула мысль — вдруг я сейчас переступлю этот порог, а меня там как жахнет? Раз я теперь вижу всякую нечисть, то в церковь меня может и не пустить.

И как я тогда?

А, с другой стороны, не проверишь — не узнаешь, да и способность дал мне похожий на Николая Чудотворца дедок, вряд ли он бы меня так подставил (хотя он-то, конечно, может, но я ему ещё нужен для выполнения дела).

В общем, себя я убедил и таки сделал шаг вперёд.

К моему облегчению ничего не произошло. От слова совсем. Я стоял перед церковью во дворе, и никакие молнии в меня не разили, громы не гремели и вообще, было тихо-тихо, если не считать тарахтевшей где-то неподалёку, на дороге, телеги.

Ну ладно.

Здесь было по-другому. Затрудняюсь объяснить, как, но совсем по-другому. Возможно, потому что вместо привычно-крепкого запаха от деревенских печей, настолько въевшегося во все предметы и который перебивал даже запахи мокрой увядающей листвы поутру и запах навоза, здесь пахло ладаном, свечным воском и умиротворением, даже во дворе.

Хорошо здесь пахло.

По православной традиции принято, входя в церковь, с поклоном перекреститься. Но так как за мной могли наблюдать, я просто вошел, и уже в дверях, мелко обмахнул себя торопливым крестом.

В помещении пахло сильнее. Пока глаза привыкали к полумраку, я просто шел к свечам. Мои шаги гулко отдавали в тишине, затихая где-то наверху, аж под сводами.

Справа была большая икона в опрятном чеканном окладе. Я остановился прямо перед ней. Хотелось рассмотреть всё, возможно я смогу идентифицировать того дедка и пойму кто же он такой. Почему-то в том, что он из категории святых или их приближенных я даже не сомневался.

Глаза привыкли к подрагивающему в отсвете язычков немногочисленных свечей освещению, и я рассмотрел потемневшее от времени изображение. Темноглазый святой заглядывал мне в душу строгим взглядом. Я аж поёжился. Но нет, точно не он.

Слева от алтаря была ещё одна большая икона. Я хотел уже подойти к ней, как вдруг в тиши храма раздался голос:

— Что могло понадобиться тебе в Доме Божьем?

— Извините, — смутился я, заозиравшись, — я думал, в церковь можно всем заходить.

— Можно то всем, но ты водишься с безбожниками, агитируешь за атеизм, — откуда-то сверху, по крутой лестнице, спускался священник.

Ещё совсем не старый, с окладистой бородой и тихими глазами. Спустившись, он кротко улыбнулся мне и пояснил, словно извиняясь:

— Птицу божью кормил. Там, наверху, под колокольней, ласточка живёт. Все её сородички давно уже улетели. Пора им. А вот эта не может. Что-то с крылом. Букашек давно уже нету, так она голодает, бедняга. Вот я и хожу, подкармливаю. Матушка Елена ворчит. Говорит, пачкает та сильно. Ну, а что поделать, на всё воля божья. Живая душа же…

Он вздохнул, смиренно покачал головой, а потом неожиданно пристально взглянул на меня:

— Так что ты ищешь тут?

— Я ищу ответы на вопросы, батюшка, — невольно смутился я.

— Ответы? Здесь, в Храме? — удивился он и строго добавил, — но ты, значит, верить должен.

— Здесь вопрос не в моей вере, — перебил я его, — мне нужно просто понять.

— Что заповедано тебе, о том надо размышлять, ибо не нужно тебе то, что сокрыто, — процитировал что-то библейское мне в ответ священник, затем неторопливо подошел к большому подсвечнику и начал аккуратно снимать со свечей нагар небольшими щипчиками, похожими на ножницы с коробочкой.

— Не буду спорить, — пожал плечами я и для убедительности развёл руками, но потом сообразил, что он меня всё равно сейчас не видит.

— И чем могу я тебе помочь, сын мой? — священник продолжал размеренно очищать свечи.

— Скажите, батюшка, а бывает, что после смерти душа человека не ушла на небо, или куда там, а осталась на земле?

— С чего такой вопрос? — он так удивился, что аж оторвался от свечей, отложил щипчики и повернулся ко мне.

— Ну вот интересно мне, — не сдавался я. — И вообще, бесы и всякая нечисть, они существуют?

— Во власти Господа Вседержителя врата смерти…

— Спасибо, — сказал я сухо, и собрался уходить.

— Постой, — остановил меня священник. — Об этом мы особо не поощряем такие разговоры. Но я тебе скажу так: ты же слышал об одержимых? Экзорцизме? Как Иисус Христос изгонял бесов из человека — об этом написано еще в Евангелии.

— Что-то слышал, — неуверенно кивнул я.

— Ну, а то, что имело место в былые времена, вполне может и повториться. А откуда такой интерес?

— Да наш лектор в лекции рассказывал, но говорил, что это стопроцентное шарлатанство, — дипломатично выкрутился я, — вот я и решил проверить. А то я уже много ошибок в их лекциях нахожу.

— Похвально, — усмехнулся священник и вдруг процитировал на одном дыхании, — «…бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т. п…».

— Это точно не из Библии, — растерялся я.

— Так и есть, — задумчиво кивнул священник, — статья такая была, «Социализм и революция» называется.

— И кто же такую ересь написал?

— Вообще-то Ленин, — блеснул глазами священник, или же мне так показалось в неясном мерцании свечей.

— Вы Ленина разве читаете? — удивился я.

— Хоть ваш Гудков и называет меня церковным мракобесом, но да, читаю. И Ленина тоже.

— А как с этими духами можно бороться? — решил свернуть с небезопасного разговора я, — Или нужно, чтобы обязательно был святой?

— Верой, сын мой. Только вера защитить может. И искренняя молитва…

— У меня ещё вопрос. А есть у вас какая-то книга, или брошюрка, где бы все святые были нарисованы? — спросил я.

— Так чтобы в одной книге — то нету, — сокрушенно покачал головой священник, — но у матушки Елены есть православный календарь, там лики святых и праведников часто бывают нарисованы. Могу спросить.

— Буду премного благодарен, — обрадовался я.

— Тогда приходи завтра, — сказал священник и добавил, — хотя, постой, подожди минутку.

Он торопливо вошел в небольшую боковую комнатушку, где, как я понял, была церковная лавка. Или что-то подобное. Пока его не было, я таки осмотрел другие иконы. Моего дедка нигде не нашел.

— Вот, — священник вышел и протянул мне небольшую брошюрку, — здесь главные молитвы, «Отче наш», «Верую». Почитай.

— Спасибо, — от души поблагодарил я, пряча брошюрку за пазуху, и спросил, — А во сколько прийти завтра можно?

— Божий Храм открыт для нас всегда.

Я вышел на дорогу. Пока я был в церкви, поморосил короткий грибной дождик и всю пыль прибило. Да уж, удивил меня местный священник, изрядно удивил. Я-то ожидал встретить недалекого деревенского попика, разожравшегося на сытной деревенской еде, вдали от начальства, с заплывшими от безделья мозгами. А вместо этого обнаружил подвижника и мыслителя.

Мда. Здесь явно есть над чем подумать.

Дома я залез на полати, замотался в хлипкое одеяло, и принялся изучать молитвы. Книжица была самиздатная: некоторые молитвы были вырезаны откуда-то и вклеены на желтоватые листочки, другие — писанные от руки старательным круглым почерком. Читать было сложновато, я пробирался через все эти яти, хоть медленно, но тем не менее. Не знаю, поможет ли это, когда придёт Анфиса, но других вариантов у меня не было.

Я как раз старательно бубнил под нос «Живой в помощи» (всегда лучше запоминаю на слух), когда в свете небольшой вспышки появился Енох.

— Молитвы читаешь? — удивился он, и ехидно сказал, — похвально, особенно для безбожника.

— А как ещё можно остановить Анфису? — недовольно нахмурился я и перевернул страничку.

— А с чего ты решил, что на неё молитва подействует? — его голос прямо сочился ядом.

— Священник сказал, — ответил я.

— Ты что, в церковь ходил? — удивился он.

— А где, по-твоему, я должен был искать его? — скривился я и принялся читать молитву заново.

— На нас молитвы не действуют, — авторитетно заявил Енох.

— Это на тебя и на Серафима Кузьмича не действуют, — ответил я, — а Анфиса — она другая, и цвет у нее другой, и агрессия чувствуется. Если священник считает, что поможет — надо попробовать. Да и других вариантов у меня нету.

— Тебе обязательно нужно по… — договорить он не успел, в сенях стукнуло, послышались голоса, и Енох моментально исчез.

Скрипнула дверь и вошел Гудков. За его спиной топтались Зубатов и Нюра. В сенях остался ещё кто-то, я не разглядел.

— Говорят, ты в церковь ходил, — без обиняков, прямо с порога хмуро заявил он. — Это правда?

Я невольно восхитился. Это ж надо! Я только что вернулся, пробыл там от силы минут двадцать, но пусть полчаса, — а уже Гудкову доложили. Оперативно работают неравнодушные граждане.

— Ходил, — кивнул я, отпираться всё равно смысла не было, — и даже литературу вот взял.

Я показал брошюру с молитвами, которую как раз листал.

— В попы решил податься? — хохотнул из-за спины Гудкова Зубатов. — А я предупреждал — не только вор, но и мелкобуржуазная контра!

— Зачем тебе этот хлам, Капустин? — недовольно спросил Гудков.

— Изучаю аргументы с противоположной стороны. Хочу убедиться, что мы все делаем правильно… — начал я, но он меня перебил:

— Нет никакого сомнения, что мы всё делаем правильно. Выбрось этот хлам в печку и больше туда не ходи!

— Мне было интересно посмотреть, — опять начал объяснять я, и опять мне не дали сказать ни слова.

— Ты меня хорошо слышал?! — рявкнул Гудков, — пусть ещё только узнаю, что ты там околачиваешься! Ещё и в школу твою напишу! Не только ты умеешь письма писать. Капустин! Ты меня понял?

— Да, — вздохнул я.

— С этой церковью надо решать кардинально! — сказал Гудков Зубатову.

— А я давно говорил, давайте взорвём её к чертям!

— Не согласен, — продолжил очевидно, что старый спор Гудков, — взорвать — не строить, а помещение там неплохое. Детишкам шикарный клуб будет.

— Или конюшню сделать можно, — поддакнул Зубатов и мелко засмеялся.

— Очень смешно, — не удержался я, и Гудков тотчас же переключился на меня:

— Я смотрю, много свободного времени у тебя появилось, Капустин, — проворчал он.

— Так ты дай ему побольше работы, Макар, — принялся подзуживать Зубатов.

— Свою работу я выполняю в полном объеме, — сквозь зубы отрезал я, — даже ту, которой меня некоторые незаконно эксплуатировать пытаются. А что, сирота же, заступиться всё равно некому, можно и покуражиться.

— Поговори мне! — рыкнул Зубатов.

И тут Барсик, который всё это время спокойно сидел рядом со мной и, прищурившись, не обращал ни на кого внимания, вдруг подпрыгнул, зашипел, распушил хвост трубой и с надсадным криком прыгнул Зубатову в лицо, целясь когтями прямо в глаза. Попасть не попал, но на щеке у того осталась ощутимая царапина, точнее даже борозда.

— Ай! Тварь! — взревел Зубатов, но Барсик уже шмыгнул под печку.

Я невольно аж восхитился — вот так Енох, вот подгадал и отчебучил!

— Ну ты видел?! Видел?! — надрывался Зубатов, растирая кровь на щеке, и заверещал. — Я убью его!

Он схватил кочергу и начал резко тыкать её под печь.

— Осторожно! — сделал ему замечание я, — печь мне не развали, мне вообще-то ещё здесь спать.

— Сволочь! — Зубатов устал и со злостью отшвырнул кочергу прочь, — надрессировал кота, он на людей кидается!

— Барсик просто не любит, когда меня обижают, — равнодушно пожал плечами я, — он меня защищает, как умеет.

— Надо его потравить, Макар! — не слушая меня, заявил Зубатов, — надо будет на селе крысиного яду спросить и рассыпать.

— Только тронь моего кота, — тихо, но с явной угрозой сказал я. — и следующим трупом будет твой.

— Мальчики, не ссорьтесь, — попыталась примирить нас Нюра, — давайте лучше пойдем все репетировать.

— Что ты сделал с котом, Капустин? — вдруг спросил меня Гудков. — Почему он на Виктора набросился?

— А он у меня волшебный, — насмешливо ответил я, — только видит Зубатова и сразу впадает в боевую ярость.

— В общем, кота этого чтобы я больше здесь не видел, — заявил Гудков, — раз он у тебя на людей бросается.

— Ну ничего себе! — возмутился я, — как на меня петух бросается, то никому никакого дела нет. А как Зубатова котик поцарапал — так сразу убирать его! Не буду! Не имеете права! У меня здесь, в доме, между прочим, крысы живут. А Барсик их отгоняет.

— Ты пойми, этот кот опасен, — попытался вразумить меня Гудков. — Сегодня он напал на Виктора, завтра — на тебя нападет.

— Да на него все, кому не лень, нападают! — выкрикнул я, — даже воробьи вон летели и то по дороге обосрали. А виноват только Барсик.

Нюра не удержалась — прыснула. Даже Гудков, еле сдержал улыбку. Зубатов зло вспыхнул и хотел что-то сказать, но я не дал:

— А ещё ёжики и летучие мыши. Да, Зубатов? Не удивлюсь, если завтра его укусит пчела и он традиционно обвинит во всем меня, что это я её надрессировал против Зубатова!

— Не паясничай! — одёрнул меня Гудков.

Они ещё немного меня повоспитывали и свалили прочь.

Я был рад, что разговор о церкви и священнике больше не поднимался.

Остаток вечера я провёл за изучением брошюрки с молитвами.

Мда, нехорошо с ситуацией этой получилось. Это я изрядно сглупил, что подставился. Привыкли мы там, в моей прошлой жизни, что у нас свобода слова и толерантность, что каждый делает, что хочет и никому ни до кого никакого дела нету. А тут я не подумал и чуть не подставил священника. А ведь он — хороший человек, радеет за веру и своих прихожан. Да и церковь красивая, я даже в кошмарном сне представить не могу, что там могут конюшню сделать и что по декоративной старинной плитке будут ступать копыта, а вместо запаха ладана и воска, будет навоз.

Нет, надо помешать этому. Но как? Кроме варианта грохнуть Гудкова — других и нету. Но на замену Гудкову и Зубатову придут другие. Нет, здесь надо что-то другое думать. Кардинальное.

Я вздохнул и принялся дальше читать молитву. Кстати, ни Енох, ни Анфиса так до утра и не появились.

Ну и ладно.

На следующий день, управившись с делами, решил я найти Василия. В том, что он причастен к убийству Анфисы я даже не сомневался.

По дороге к дому Василия я опять нос-к-носу столкнулся всё с той же соседской бабкой. Увидев меня, она обрадовалась мне, как родному и её морщинистое лицо ещё больше сморщилось.

— Вам воды принести? — просил я, по-своему растолковав её улыбку.

— Спасибо тебе, сыночка, но сейчас не надо, — словно китайский болванчик, дробно закивала она, — вон Спиридон с Мотрей вернулись, так он мне прямо с утра и принёс.

— Так Василий тоже дома? — уточнил я, обрадовавшись, что семейство в сборе.

— Кобелится, ирод дуроломный, — сокрушенно вздохнула бабка, — и где ж это такое видано — родной отец на порог, а сын не вернулся. Вот нынче молодежь пошла, никакого почтения к родителям. Спиридон нынче так ругался. Вот уж вздует он его, когда вернется, анафема проклятая!

Бабка осуждающе покачала головой и нахмурилась.

— Действительно, что ж он так загулял? — удивился я, — хотя, может, там любовь. Вот и не вернулся.

— Да знамо, какая у него любовь, — хмыкнула бабка, — небось опять до Таньки на хутор аж подался. Ох, доходится, дурень, что парни ему ребра пересчитают. Неужно своих, вербовских, девок не хватает.

Мы стояли беседовали на дороге, когда мимо нас к дому Василия побежал какой-то мужик, заголосила женщина.

— Что там случилось? Что? — забеспокоилась бабка, вытягивая тощую шею, как гусыня. Её выцветшие глазки от любопытства аж заблестели.

Мимо бежал второй мужик, она окликнула:

— Чего стряслось, Авдей?

— Да Василия в реке нашли, мёртвого!

— Утоп? — спросил я.

— Можно и так сказать, — хмуро ответил мужик, мазнув по мне взглядом, — вот только череп ему перед этим проломил кто-то.

— Божежтымой! — ахнула бабка, мелко закрестившись, — Спаси владычица троеручица! Что ж оно деется-то?

Мда, кандидатура Василия теперь точно отпадает.

Глава 17

Эту новость я переваривал уже дома. Как и в прошлый раз с Анфисой, туда набежало куча заинтересованных граждан и никто подростка на место преступления не допустил. Да и что бы оно мне дало?

Поэтому я вернулся домой и решил покормить Барсика и перекусить сам (бабка напоследок сунула мне полпирога с рыбой).

— Ну ты слышал? Слышал же? — Енох появился, как всегда внезапно. Был он возбужден и уже даже не мерцал, а мигал, как неисправная светодиодная лампочка.

— Ты о чем? — переспросил я, аккуратно пытаясь разрезать пирог под возмущенное ворчание Барсика, который уже почуял рыбу.

— Василия убили.

— А ты откуда знаешь? — прищурился я и положил кусочек пирога Барсику. — Ты же привязан к доске, а я ее с собой не брал. Значит, ты был здесь и соответственно никуда отлучиться не мог. Откуда ты узнал?

Но Енох не раскололся:

— Сорока на хвосте принесла, — загадочно ответил он.

— Знаешь, Енох, — я смерил призрака оценивающим взглядом, — мне это уже перестало нравиться. Причем давно.

— Что именно? — чуть занервничал скелетон.

— Ты уже определись — ты со мной или нет? — сказал я и направился к выходу из комнаты. — А то понадеяться на тебя нельзя, ты постоянно «на своей волне», а зачем мне такие люди в команде?

— Я не человек, — глухо возмутился Енох и пошел белыми бликами, словно индикатор на зарядном от Айкоса.

— Не начинай играть смыслами, — жестко сказал я, — всё-то ты понял.

— Не понял…

— А давай-ка я прикопаю деревяшку где-нибудь, тебе будет удобно кружить. Могу в центре деревни даже. Хочешь, возле колодца или в клубе?

— Не хочу, — надулся Енох, — ты обещал меня с собой взять. Мы даже договор как бы заключили. А теперь ты от своих слов отказываешься.

— Договор подразумевает двухстороннее сотрудничество, — мрачно заметил я, — а у нас получается, что я из тебя буквально вытаскиваю все.

— Но я же тебе помогаю! — возмутился Енох, — вчера вон с Барсиком.

— За Барсика, конечно, огромное спасибо, — улыбнулся я, вспомнив вчерашнее и лицо Зубатова. — Но в остальном ты помогаешь, только если сам захочешь. Меня так не устраивает.

В ответ Енох мигнул и исчез, оставив последнее слово за собой.

Вот гад!

Соседка Василия — та старушка, которой я таскал воду, говорила, что он одновременно гулял с несколькими девушками: Клавкой, Улькой, Маруськой и рыжей Танькой с хутора. Танька отпадает сразу, так как хутор далеко, вряд ли она часто в Вербовку ходила, скорее он к ней наведывался. Остаются три девушки. Клавка Анфиску «за волосья оттаскала», Улька с ней поругалась и только Маруська ограничилась угрозами. То есть именно у неё гештальт не закрыт. А то, что у этой девушки полыхает и сильно — об этом свидетельствует характер угроз, раз она обещала изувечить Анфису.

Выяснив, где живет упомянутая бабулькой Маруська я отправился к ней. Надо поговорить и всё-таки разобраться, кто именно точил зуб на Анфиску и Василия, и был заинтересован в их смерти.

С Маруськой я пересекся у колодца. Это оказалась невзрачная на лицо русоволосая девушка, но со столь внушительной грудью, что я на несколько мгновений аж выпал из реальности. Стоял и пялился, как дурак.

Маруська, видимо зная такую бурную реакцию парней на её габариты, гордо выпятила грудь ещё больше и, не удержавшись, хихикнула:

— Нравлюсь? — выдохнула она глубоким голосом с небольшой хрипотцой.

У меня аж мурашки по коже пошли.

— Не знаю ещё, не пробовал, — решил я нагло ломать шаблоны и не дать ей перехватить инициативу. — Поговорить нам надо, Мария.

— О чём нам с тобой говорить? — удивилась она, но кокетливо развернулась таким ракурсом, что шикарный бюст колыхнулся, вызвав у меня мощный прилив желания.

— Я из агитбригады, — сглотнув, представил я впопыхах склеенную гипотезу моего такого интереса, — меня Гудков прислал тебя спросить.

— Ага. Ясно, — сразу стала серьёзной она, — а что спросить?

— Ты с Василием встречалась, это правда?

— Не твоё дело! — зло вспыхнула Маруська.

— Ну, как знаешь, — демонстративно равнодушно пожал плечами я, — но только все слышали, как ты угрожала Анфисе ноги переломать из-за Василия, а потом сперва её убили. А потом и его.

— Да это же я так! — перепугалась Маруська, — да ты что! Я же просто! Рассердилась, вот и сказала. Ничего такого я бы не сделала! Ты что!

— Ну вот Гудков тоже так считает, — кивнул я, — поэтому прислал меня спросить некоторые детали. Для рапорта. В город пишет. Но раз ты не хочешь говорить, то я пойду…

— Постой! Почему это я не хочу говорить! Я очень даже хочу говорить! Ты, главное, спрашивай! Я всё расскажу! Всё-всё! И про Ульку тоже расскажу! Ты спрашивай!

— Ну ладно, — со вздохом позволил уговорить себя я. — Только ради тебя. Расскажи всё.

— Прям всё? — покраснела Маруська.

— Всё! — потребовал я.

— Ну… Васька ходил ко мне, а потом эта коза Анфиска влезла, — нахмурилась она. — И он стал к ней ходить.

— И что дальше?

— А дальше всё, — печально развела руками Маруська.

— То есть он тебя бросил и стал гулять с Анфисой, да?

Маруська со вздохом кивнула.

— А ты не пыталась его вернуть?

— Нет! Я не такая! Да, плакала ночью в подушку! Да, обидно было! Но бегать за ним я не стала! Я не Анфиска. Вот она прямо караулила его, выслеживала. А я — гордая!

— А с Анфисой ты после этого не разговаривала?

— Хотела сперва, это да, — не стала отпираться Маруська, — но ты же видишь, мы живём в разных концах села, поэтому как-то и не встретились. Хотя я думаю, что она знала, как я зла, и сама сторонилась меня.

— А кто, на твой взгляд, мог желать убить Анфису?

Маруся задумалась, стояла с отчуждённым видом, закусив губу. Я не торопил, пусть соберется с мыслями. Поглядывал на её шикарную грудь и глотал слюнки (чёртовы гормоны подростка!).

— Да почитай все девки хотели, — наконец, произнесла она. — Когда эта коза увела моего Василька, она же ходила вся такая гордая по селу, выпендривалась. Чуть ли что замуж она за него пойдёт! А он просто с ней гулял! Сто лет надо она ему такая, коза драная!

— А с тобой разве не гулял? — не удержался, чтобы не поддеть Маруську я.

— Меня он любил! Да! Любил! — вспыхнула Маруська. — Он сам мне говорил! Ажно два раза! А эта коза облезлая…

— Погоди, — пресек фонтан возмущения Маруськи, — давай конкретно. Улька убить её могла?

— Могла! — с готовностью закивала Маруська, — Улька корова такая, что кого хочешь могла!

— А Клавка?

— Ой, эта кобылица тем более могла!

В общем, мы перечисляли всех вербовских девок, и по мнению Маруськи у каждой была возможность и желание убить Анфису.

— Так что, получается любая девушка могла? — не выдержал я, окончательно запутавшись во всех этих Матрёнах, Алёнах и Ксениях.

— Ну нет, наверное, не все, — нахмурилась Маруська.

— А кто не мог бы?

— Лушка не могла. И поповны.

— Ну с поповнами понятно. А кто такая Лушка?

— Так Сомова это дочка, — пожала плечами Маруся, — к которому ты столоваться ходишь.

Вот, блин, деревня, все всё знают!

— Вроде его дочку звать Люба, — неуверенно сказал я.

— Дык это самую мелкую Люба, а среднюю — Лушка, — поправила меня девушка.

— А почему я её у Сомова не видел?

— Ну так я ж говорю, Лушка не могла, она же к Надьке поехала в гости. Она ажно в Малинках живёт.

— А Надька у нас кто? — потёр гудящие виски я.

— Так сеструха её старшая.

— Ясно, — я понял, что с этой стороны мне ловить нечего, но сообразил задать другой вопрос, — а Василия кто, по-твоему убить мог? У кого была причина?

Маруська всхлипнула, затем задумалась и авторитетно выдала:

— Никто не мог! Причин не было!

— Погоди, то есть то, что он бросал девушек — это разве не причина?

— Ну так он же не виноват! — горячо воскликнула Маруська и опять вознамерилась вхлипнуть, — просто девки у нас в Вербовке наглые больно, вот он и мог дрогнуть.

В общем, облом. Так ничего у Маруськи выяснить мне не удалось. Со свиданкой тоже обломилось. Я хоть и бросал пылкие заинтересованные взгляды на её грудь, всё это Маруська проигнорировала. А в конце диалога, при упоминании о Василии, разрыдалась.

Пришлось интервью срочно сворачивать.

Я неспешно шел по дороге, когда меня догнал Лазарь. Был он, против обыкновения, весь встревоженный и уставший. Но сегодня полсела были встревоженными и уставшими.

В последнее время он меня сторонился — видимо, Сомов таки проболтался, что запрет сыпать яд под капусту исходит от меня. Но как бы то ни было, он всегда неизменно вежливо здоровался и быстро уходил прочь. Вот и сейчас, поравнявшись со мной, он поздоровался и сказал:

— Ты к Герасиму Ивановичу? Обедать?

— Ага, — решил не выделываться я, тем более время было уже к обеду.

— Ну пошли, раз так, — глухо сказал он.

— Лазарь, что там говорят? Уже кого-то подозревают? — не удержался от вопроса я.

— Да что вам всем неймётся! — взорвался Лазарь, — Нигде покоя нету! Умер человек — вот и умер! Так нет! Как старые бабы всё сплетни, сплетни! Домыслы! Тебе что, Капустин, заняться нечем?

— Да есть… — аж растерялся от такой вспышки ярости я.

— Ну вот и занимайся, раз есть чем заняться! Или я Гудкову скажу, так он быстро тебе работу найдёт!

С этими словами он резко крутнулся на каблуках и пошел в противоположную от дома Сомовых сторону.

Я остался на дороге сам один.

И вот что это сейчас было?

Заездили человека, а тут ещё я с вопросами. Но скорей всего ему уже Зубатов что-то на меня наговорил. Я пару раз видел, как они стояли разговаривали. Так что он вполне мог.

В общем, надо с Зубатовым решать вопрос кардинально. Заколебал он меня этой позиционной войной.

После обеда у Сомовых, я вернулся на агитбригаду и решил провернуть маленькое дельце, которое, однако, было совсем не маленькое.

Я взял пару генкиных учебников и пошел в дом, где жили парни. Там пахло кислым. За неубранным столом сидели Гришка Караулов и Гудков. Они пили, судя по запаху, какую-то бражку и обсуждали происшествие с Василием.

При виде меня они смолкли, а Гудков ловким движением опустил бутыль с брагой под стол.

— Чего тебе? — недовольным голосом спросил он, явно досадуя, что я их спалил.

— Мне нужна помощь, — сказал я.

— Я же тебе совсем недавно деньги на продукты давал! — возмутился Гудков.

— Нет, мне не продукты, — торопливо покачал головой я. — Мне заниматься нужно. Вот! Математикой и историей. И ещё географией.

Я показал растрёпанные учебники.

— А сам что? — нахмурился Гудков.

— Сам я плохо учусь, — печально вздохнул я, — в пятом классе до сих пор только. А вот поглядел я на вас и хочу быть как вы! И ещё в комсомол хочу! А с такими отметками меня не возьмут.

— Естественно не возьмут, — облегчённо хохотнул Гудков, обрадовавшись, что причина столь простая у меня.

— Я могу математикой с тобой заниматься, — подал голос, ранее молчавший Караулов, — только я объясняю плохо. И кричу, когда объясняю. Если это устроит — берусь научить тебя математике.

— Конечно утроит! — изобразил бурную радость я, — спасибо тебе большое, Гриша!

— А ко мне подходи, если по истории что-то непонятно, — вздохнул Гудков. — У нас, конечно, историю Партии лучше всех Зубатов знает, но что-то я сомневаюсь, что он всё бросит и побежит тебя учить.

— Спасибо, Макар! — поблагодарил я, пропустив подколку мимо ушей.

— А за географию наших девок лучше поспрашивай, — посоветовал Гришка, — может, они что-то подсобят. Нюрка вполне может знать. Тут я тебе не помощник.

— Как и я, — добавил Гудков.

— И так спасибо огромное! — поблагодарил я, — это самое трудное для меня, математика и история. А с географией я уже как-то и сам попробую.

Я вышел из дома довольный. Мой план вполне начал реализовываться. Честно говоря, я опасался, что они меня отфутболят. Но Гришка сразу согласился, а Гудкову уже деваться некуда — отказываться неудобно, вот и он тоже согласился.

Теперь, следующим пунктом, нужно будет ежедневно подходить к ним с просьбами разъяснений. Желательно по несколько раз в день. Здесь чем больше, тем лучше. надо достать их хорошенько. И чтобы все в агитбригаде это наблюдали и запомнили. Таким образом, у меня будет легальное алиби и когда я заявлюсь в школе сдавать экзамены экстерном сразу за все классы, ни у кого не возникнет сомнений, откуда вечный двоечник и лоботряс Генка так резко все предметы знать начал.

Главное, не перестараться.

Вот так рассуждая я сходил к нашим девушкам. Клары не было, Люся училась в школе плохо. А вот Нюра согласилась помочь с географией и биологией.

— Когда Клара вернется, спроси у неё по литературе, — посоветовала она, — Клара читать сильно любит, я часто вижу, как она романы читает. Хоть в чём-то тебе да и подскажет.

Я поблагодарил. Договорился, что вечером приду со сделанной домашней работой и Нюра проверит.

Вот и чудненько. Первый шаг сделан. Осталось дождаться возвращения в город, сдать экзамены, получить аттестат и свалить отсюда как можно быстрее. А если ещё найду общий язык с Енохом, тогда легендарный Париж будет для меня вполне реальным!

Только-только начинало вечереть. Со стороны болота тянуло нежными запахами сырого камыша и аира. Старая яблоня тихо поскрипывала, что жутко раздражало петуха. После того случая он меня старался или обходить десятой дорогой, или же внезапно нападал с целью клюнуть, но сегодняшний тихий вечер даже его привёл в почти умиротворённое состояние, если бы не гадская яблоня, конечно же.

Агитбригадовцы занимались каждый своими делами: сегодня вечернего представления не было (пришлось отменить из-за ЧП с Василием) и у нас появилось свободное время. Зубатов с Гришкой Карауловым ушли в деревню. Гудков сидел в избе, к нему пришёл Пётр и они там о чём-то уже битый час спорили. Где был Зёзик я не знаю, а вот Жорж нагло дрых на куче старых тюфяков, которые Люся и Нюра вытащили днём на просушку, да так и не занесли обратно. Сами же девчата сидели на завалинке и о чём-то тихо переговаривались, периодически хихикая.

Я как раз колол дрова себе для печки (ночи становились всё холоднее, в старой избе всё время было сыро, и я уже вовсю подтапливал по ночам), когда вернулась Клара. Она ещё засветло уехала в город по делам агитбригады с одним из деревенских мужиков, у которого была своя подвода и конь.

— Генка! Капустин! — крикнула Клара, копаясь в своём портфеле.

— Чего? — я отложил топор и сдул прилипшую прядь волос, которая уже падала на глаза (надо бы постричься).

— Тут для тебя письмо, — показала конверт Клара и добавила с улыбкой, подмигнув Люсе, — танцуй, Генка, а то не отдам.

— Ну, Кла-а-а-ара, — попытался заканючить я, но номер не прошел.

— Танцуй! Танцуй! — хором заскандировали Люся и Нюра и захлопали в ладоши в такт.

— Я не умею, — сделал последнюю (безуспешную) попытку спрыгнуть я.

— Значит, отдам письмо Гудкову, — нахально помахала запечатанным конвертом Клара, — уж ему танцевать точно не надо, но и письмо он не отдаст, пока не прочитает.

— Станцуй лучше, Генка! — захихикала Люся.

— Танцуй! Танцуй! — подхватила Нюра.

И такая меня взяла злость, что я вышел на середину двора и изобразил нижний брейк-данс.

Поднявшись, увидел отпавшие челюсти девушек и их круглые от изумления глаза.

— Ну что, танец засчитан, я надеюсь? — ехидно сказал я и ловко выдернул из рук застывшей в изумлении Клары письмо.

— Постой, Генка! — закричала мне вслед Нюра, — да подожди ты! Откуда ты так танцевать научился?

Я не ответил, лишь насмешливо помахал конвертом в воздухе и пошел к себе в дом.

Интересно, от кого письмо?

На замызганном конверте обратного адресата не было, стояла лишь печать почты города N и какая-то нечитабельная аббревиатура внизу (написано химическим карандашом, но то ли от влаги, то ли от чего-то масляного, но буквы здорово расплылись). Торопливо я разорвал конверт и развернул неопрятный листочек, как попало вырванный из ученической прописи:

Генка!

Буду у вас проездом в следующий вторник. Если хочешь знать, почему застрелился твой отец — давай встретимся возле Горпрофсовета, там со стороны парка есть такая лавочка. Я там буду весь день, так что ты приходи, как сможешь — я тебя сам увижу и подойду.

дядя Коля

Глава 18

Письмо меня озадачило. После того, как я попал в тело Генки Капустина, я даже как-то и не думал о том, что у него здесь есть родственники, что его кто-то может знать. Воспринимал просто как свое тело, немного маловатое, «не по плечу», но старался приноровиться и привыкнуть.

Письмо я, кстати, припрятал. Когда вернусь в город — тогда и подумаю, что делать. Честно говоря, трагедия и проблемы Генкиного отца меня волновали мало. Тут бы со своими проблемами разобраться. Но, тем не менее, я при случае спросил у Гудкова, когда мы планируем возвращаться домой.

— Что в город потянуло? Соскучился? — хмыкнул он.

— Да у нас в школе скоро будут «Веселые старты», — не моргнув глазом соврал я (я даже не знал, были ли уже в этом времени они или нет, но нужно было что-то говорить, поэтому брякнул, что первое на ум пришло), — хочу успеть вернуться, чтобы поучаствовать, а то опять наша команда продует.

— Успеешь, — затянувшись папиросой (разговор был во дворе, куда он вышел покурить), успокоил меня Гудков, — нам осталось на двух хуторах представления дать и в Вербовке заключительное. Сам же видишь, все к чертям полетело из-за этих мокрух.

— А уже знают, кто это? — воспользовался случаем, что у Гудкова благодушное настроение и спросил я.

— Если бы знали — этого урода уже давно повязали бы, — скривился Гудков.

Как представитель власти и комсомольский лидер, он был вовлечен в расследование, а оно не двигалось с мертвой точки, вот он и он злился.

— А откуда вы знаете, что это он, а не она? — опять спросил я.

— Да у бабы сил разве хватит, чтобы молодого здорового мужика убить?

— Она могла внезапно…

— Капустин, ты хоть представляешь, сколько силы надо, чтобы череп так проломить? — покачал головой Гудков, затушил папиросу, сплюнул и ушел в дом.

Я остался стоять во дворе в глубокой задумчивости. Честно говоря, после всех этих разговоров и расследований была у меня сперва гипотеза, что это какой-то оскорбленный парень, у которого Василий увел девушку. Но тогда смерть Анфисы сюда не вязалась никак. Вот зачем ему Анфису убивать? Тем более Василию она не нужна больше была.

В общем, куда не глянь — везде какие-то глупые тайны. И не продвинулся я ни на шаг.

Поскольку у Гудкова дел с этими двумя убийствами навалилось по горло, то давать представление в соседний хутор мы поехали в неполном составе: Нюра, Люся, Жорж, Зёзик и я. Сам же Гудков, а также Зубатов и Гришка, остались помогать следователю, как комсомольцы. Клара же опять должна была ехать в город — отвезти пакет с рапортом.

Небо набухло тучами, они раздулись до таких гигантских размеров, что того и гляди лопнут и нас затопит ливень. Я лежал на спине в телеге и смотрел на свинцово-серое небо. Мысли витали, словно мухи над грязной тарелкой.

Телега подпрыгнула на ухабе, а я подпрыгнул от озарившей меня мысли — я понял кто мог убить Анфису и Василия! Отец Анфисы! Стопроцентно! Да, сперва я отбросил эту гипотезу, но сейчас, при размышлении я понимал, что только у него был мотив. Очевидно, Анфиса могла ему сказать, что уходит в агитбригаду и он не желал допустить, чтобы распутная дочь, которая опозорила его на всё село, вдобавок ещё и спуталась с безбожниками. О том, что кто-то мог увидеть, как я ходил к Анфисе, я старался не думать, тем более Енох меня заверил, что никто ничего не видел. Василия он мог грохнуть за то, что тот опозорил Анфису и отказался жениться. А что — для убитого горем отца это существенная причина.

И так я взбудоражился от своей догадки, что еле-еле выдержал эти полдня на хуторе.

Агитбригадовцы давали представление. Так как состав был в усеченном виде, то Нюра и Люся танцевали, Зёзик им аккомпанировал сперва на скрипке, а затем — на баяне. Жорж продемонстрировал несколько силовых трюков, потом они с Люсей на пару жонглировали. Моя роль была, как обычно — вовремя подавать и относить на место реквизит.

Затем, в заключение, Нюра, Люся и Жорж сыграли небольшую антирелигиозную сценку, где Люся опять изображала попа, а Нюра и Жорж — обманутых прихожан.

Я стоял и держал в руках красные флаги, которые надо было подать Нюре, после того, когда они споют финальный куплет первой части.

И вот, взявшись за руки, Жорж и Нюра подошли к краю сцены и громко запели:

— Мы докажем, что с завета

Никакого толку нету

И рабочим по христу

Вовсе жить невмоготу!

По евангельской затее

В рай доедем без затей…

И речитативом, почти крича, продекламировали:

— Живём не по писанию и никаких гвоздей!

Дальше по сюжету посрамлённый поп (Люся Пересветова) бегала по сцене и грозно махала кадилом, а после этого Нюра и Жорж должны были исполнить акробатический танец с красными флагами.

И тут Зёзик, который лихо аккомпанировал на баяне, побледнел и схватился за живот.

— Что случилось? — шепотом спросил я.

— Ой, не могу, — прохрипел Зёзик, зеленея на глазах, — живот прихватило, кишки так режет, что не могу больше.

— До конца полчаса примерно осталось, — я торопливо подал флаги Нюре, в глазах которой застыл вопрос, что, мол, за заминка.

— Ой, больше не выдержку, — чуть не плача, Зёзик торопливо стянул ремни баяна и мелкими деревянными шагами, но быстро-быстро, побежал прочь от площадки для представления, по направлению к лесочку.

В это время Нюра как раз уже вскочила на плечи Жоржу и высоко подняла красные флаги в руках. Она должна была под музыку изображать патриотические фигуры.

Только музыки-то не было.

Я стоял, и растерянно смотрел то вслед убегающему Зёзику, то на побледневшую от волнения Нюру.

Пауза затягивалась. В толпе крестьян послышались шепотки.

Ситуацию надо было спасать — я схватил баян и, как сумел, заиграл первый попавшийся более-менее бравурный мотивчик, который только смог вспомнить.

Нюра и Жоржик хоть и выглядели слегка удивлёнными, но с честью исполнили танец, затем Люся Пересветова спела злую песенку посрамлённого попа, затем Нюра и Жоржик речитативом продекламировали победные куплеты и на этом представление закончилось.

Селяне были довольны, многие подходили, жали Жоржу руку, одобрительно кивали Нюре и Люсе. Вскоре появился взволнованный Зёзик.

Он подошел к нашим и сказал:

— Ребята, извините, я все представление вам запорол. Живот так прихватило, что пришлось бежать в кусты. Не надо было мне вчерашнее молоко допивать.

— В каком смысле запорол? — удивилась Нюра. — Всё нормально же станцевали.

— Без музыки только…

Я про себя хмыкнул. Сцена была сделана на высоких сваях и оттуда им не было видно, кто играл внизу.

— Как без музыки? Ты о чем? Музыка же была, — захлопала глазами Нюра. — Только другая.

— Это не я играл, — развёл руками Зёзик.

— Генка, ты, что ли? — повернулась ко мне Люся.

— Вот это да! Вот уж не ожидал от тебя, Капустин, — усмехнулся Жорж и крепко тряхнул меня за плечи.

— Зёзику стало плохо, он убежал, надо было спасать ситуацию, — скромно пояснил я, — что-то такое вспомнил, ну и сбацал более-менее подходящее.

— Более-менее подходящее, говоришь? — хмыкнула Нюра и повернулась к остальным, — а ничего, товарищи, что он «Либертанго» Пьяцоллы соло сыграл, причем без единой ошибки!

— Да ладно! — выдохнула изумлённая Люся.

— Я точно говорю! Всё-таки я полтора курса консерватории закончила!

Глядя на их вытаращенные глаза, я понял, что с Пьяцоллой я прокололся капитально.

Обратный путь пришлось отбиваться от вопросов агитбригадовцев, которые пристали, как смола, мол, откуда я так играть умею.

И вот что им отвечать?

Поэтому я делал крайне сконфуженный вид или отшучивался. А сам аж подпрыгивал от нетерпения: сейчас вернемся и надо срочно поговорить с отцом Анфисы.

Наконец, мы-таки доехали до двора, где квартировали наши, и я уже напрягся, что сейчас ещё и Гудков присоединится к экзекуции по выяснению моих внезапно проснувшихся великих музыкальных талантов.

Но не успели мы слезть с телеги, как из дома выскочил взволнованный Гришка Караулов и выпалил:

— Новость знаете? Бабу Фросю сегодня убить пытались!

У меня аж торба из рук выпала.

— И что? Убийцу нашли?! — загомонили все одновременно.

— Она живая?

— А кто это?

— Не может быть!

— Да ты что!

А я сидел как громом пораженный — вся моя стройная теория рассыпалась прахом. Мотива убивать старушку у отца Анфисы вообще нету.

— Живая она, — усмехнулся Гришка, — такие старушки, они же непотопляемые. Она в платке была, а под платком ещё толстый шерстяной чепец, вот ушибло её только.

— Так она видела убийцу?

— Думаем, что видела, — кивнул Гришка, — но она без сознания ещё. Послали срочно в Красный Коммунар за лекарем.

— А где она?

— А убийца за ней не вернется?

— Её пока в сельсовет отнесли. Гудков с Петром и Зубатовым там караулят.

Мы бросились к сельсовету.

Невзирая на холодный пронизывающий до костей ветер, который тащил мокрую взвесь, у сельсовета собралось много людей. Почти всё взрослое население Вербовки. И даже с окрестных хуторов люди были. Привезенный из Красного Коммунара врач хлопотал внутри. Ему помогала Зинаида, женщина, которая в Вербовке выполняла всякие несложные медицинские манипуляции — вывих там вправить, рану зашить, ну и всякое по мелочи.

Все стояли и терпеливо ждали, когда баба Фрося очнется. Две смерти и одно покушение — это для маленького села уж слишком. Люди были встревожены, напуганы. Все кучковались, хмуро поглядывали друг на друга и тихо переговаривались между собой.

Наши агитбригадовцы тоже были здесь, только сгрудились чуть в стороне. К ним подошли Сомов, Лазарь и хромой Фадей, который был пастухом в Вербовке и, как я понял, приходился каким-то дальним родичем жены Сомова. Я отошел в сторону, натянув старую шапку почти до бровей, и старался быть в толпе среди крестьян, вдруг что услышу.

Наконец, на крыльцо вышли покурить Гудков и Пётр. К ним сразу кинулся народ, посыпались вопросы:

— Ну что там?

— Что?

— Как она?

— Очнулась?

— Что говорит?

Пётр хотел что-то сказать, но Гудков покачал головой.

Но народ не унимался, вопросы и предположения сыпались один за другим, поднялся шум.

Гудков не выдержал:

— Пока не пришла в себя. Так что ждём, товарищи! И не шумим! — веско сказал Гудков, нервно затушил недокуренный бычок и они с Петром торопливо вернулись обратно.

Народ, получив пусть и небольшую, но порцию новостей, зашушукался с новым жаром. Все обсуждали, спорили, доказывали. Градус напряжения скакнул вверх.

В толпе я увидел отца Анфисы. Он тоже пришел узнать. Стоял бледный, поседевший от горя.

Мы простояли так ещё примерно час, я окончательно задубел, даже куртка, которую дала мне добрая Клара, не помогала согреться. И вот, наконец, из сельсовета выскочили Гудков, Зубатов, Пётр, и с ними ещё один человек, чернявый, горбоносый — как я понял, это был следователь. Они бросились в толпу, расталкивая людей, прямо к Лазарю и скрутили его за руки. Тот закричал не своим голосом. Он пинался, отбивался, но к ним подбежал ещё Жоржик, и парни всей толпой повалили его, связали и увели.

Все были в шоке.

Лазарь! Кто бы мог подумать!

Нет, невозможно! В это невозможно поверить!

Вечерело. Обычно в это время все селяне спокойно занимались своими хозяйственными делами, но только не сегодня. Вербовка гудела, бурлила и волновалась, как штормовой океан перед цунами. Люди битых полдня не расходились от сельсовета, хоть и перемёрзли. Баба Фрося пришла в себя и таки дала показания. И показания странные. Дурацкие показания. Дескать, мол, Лазарь — чернокнижник, занимался чародейством, ворожбой и всяким непотребством. И потому убил Анфису и Василия и пытался убить её.

Многие решили, что бабка сошла с ума.

Гудков тоже считал, что она, после удара, повредилась в уме. А вот Зубатов спорил, он утверждал, что бабка Фрося просто сводит счеты с передовым комсомольцем. Как бы там ни было, но следователь собирал показания со всех, и Гудков с нашими парнями ему помогал.

Я чувствовал, что Лазарь стопроцентно выкрутится. Начнет напирать, что раз бога нет, значит и чернокнижия не бывает, и выкрутится. Поэтому первое, что я сделал — отправился к дому Сомовых. Надо было поговорить с Серафимом Кузьмичем, пока Лазаря не выпустили.

И сейчас мы сидели на завалинке перед домом. Мы — это я, Серафим Кузьмич и Енох, который упросил меня взять его дощечку с собой, узнав, куда я иду.

— Мда-а-а-а… дела, — глухо протянул Серафим Кузьмич. — А я сразу понял, что этот Лазарь тот ещё злодей. Ещё когда он под капусту яд сыпать начал.

— Но зачем он их убивал? — не мог понять я, хотя бабке Фросе почему-то поверил, кстати, ещё в первый раз, когда она к нам приходила.

— Насколько я понимаю, тут всё просто, — важно изрёк Енох и снисходительно посмотрел на нас с Серафимом Кузьмичом, — однажды Анфиса увидела, как Лазарь магичит и, после того, как Василий бросил её, она прицепилась к Лазарю, чтобы тот сделал приворотное зелье, приворожил и вернул её любимого. Лазарь отнекивался, сколько мог. Тогда Анфиса пригрозила, что расскажет всем, чем он занимается. Лазарь испугался и убил её.

— Ну, предположим, в это я кое-как, с натяжкой, поверить ещё могу, — скептически сказал я, — А Василия тогда за что он убил?

— Перед смертью Анфиса проболталась ему, что знает кое-что про Лазаря такое, что тот станет её рабом. Она хотела вызвать у Василия интерес хоть таким вот нехитрым образом. Василий тогда её не послушал, прогнал. Когда Анфису убили, он пошел к Лазарю поговорить и выяснить, что такого знала о нем Анфиса. И этим подписал себе приговор.

— Хм… — задумался я, — а бабка Фрося подглядывала за ним и засекла, как он магичит. И привела агитбригадовцев.

— Да, очевидно она ещё чем-то его донимала и вот он не выдержал, — согласился Енох.

— Но я одного только не пойму, — не сдавался я, — как он мог всё это время творить волшбу или как оно там правильно называется, и Серафим Кузьмич его ни разу не увидел? Вы же не видели, Серафим Кузьмич?

— Нет. Не видел, — виновато развёл призрак руками.

— Всё просто, — усмехнулся Енох, — Лазарь ему глаза отводил.

— Выходит, Лазарь знал, что в доме Сомовых живёт Серафим Кузьмич? — удивился я.

— Не обязательно, — сказал Енох, — даже скорей всего нет. Обычное охранное заклинание.

И я понял, что вопросов у меня к Еноху прибавилось.

— Но как он магичил? — не мог взять в толк я, — магии же нету.

— Нету, — подтвердил Енох. — Но сила Слова есть.

И я вспомнил, что говорил мне священник.

— Молитва? — уточнил я.

— Определенная комбинация слов имеет силу, и может воздействовать, — подтвердил Енох. — Молитва в том числе.

— А откуда он это всё знает?

— Скорей всего у него были какие-то записи. Или книга, — предположил Енох и спросил Серафима Кузьмича, — была у Лазаря книга, которую он прятал и читал по ночам?

— Была, — подтвердил Серафим Кузьмич, — синяя такая.

У меня аж руки затряслись.

— А где она? — спросил я, аж подпрыгивая от нетерпения и желания увидеть волшебную книгу.

— Да он её обычно за клуней, под кровлей прячет.

— Так что же мы здесь сидим! — вскочил я, — нужно же найти её!

— Может, не надо оно тебе, Генка? — попытался остановить меня Енох. — Вся эта волшба и чернокнижие ещё никому счастья не принесли, поверь.

— Я не собираюсь шаманить! — возмутился я, — мне нужно понимать, что происходит, раз уж я вижу призраки и могу с вами напрямую общаться.

— Мы не призраки! — рассердился Енох, а Серафим Кузьмич неодобрительно крякнул.

— Неважно! — отрезал я и сказал Серафиму Кузьмичу, — ведите меня скорей к клуне! Показывайте!

Через несколько минут я вытащил синюю книгу из-под кровли клуни и с предвкушением провёл рукой по истёртой бархатной обложке — с этой книгой я теперь ого-го!

Я наобум раскрыл её и невидяще уставился на текст. Не может быть! Дрожащими руками я перелистывал страницу за страницей, и ещё, и ещё…

Вот это облом!

Книга была… на латыни…

Глава 19

— Что там написано? Что? — заволновался Серафим Кузьмич, заглядывая мне через плечо. Он не умел читать и не мог понять, почему так ехидно хохочет Енох, а я злюсь.

— Не знаю! Это латынь! — возмутился я, раздраженно перелистывая страницы.

— Ну, а чему ты удивляешься? — хмыкнул Енох, — европейская культура в этом плане намного сильнее, чем ваша славянская. Чернокнижие Европы там опережает всех, ну, разве что, кроме индийских магов и персидских знахарей. Хотя в своё время замечательной силы были месопотамские жрецы разных культов.

— Да мне как-то по-барабану, кто там кого опережает, — нахмурился я, — но латынь! Латынь! Это какая-то насмешка! И вот что мне теперь делать?

— Ничего, — «утешил» меня Енох, — будешь жить и дальше, как жил. А книгу эту нужно уничтожить…

— Ну уж нет! — нахмурился я и сунул книгу за пазуху.

— Ты всё равно не знаешь латыни, читать не сможешь, а, следовательно, она бесполезна для тебя, — поддел меня Енох. — А вот попадёт к кому-то нехорошему в руки, и будет как с Лазарем.

— Не попадёт, — буркнул я, — теперь она моя.

— Получается, Лазарь-то знал эту вашу латынь? — подал слово ранее молчавший Серафим Кузьмич.

— Угу, — мрачно кивнул я.

— А что это за язык такой? — не унимался старик.

— Это нынче мертвый язык, — снисходительно пояснил Енох, — но у них там, в Европах, все службы католические на этом языке происходят.

— А Лазарь откуда мог знать мёртвый язык? — удивился Серафим Кузьмич. — вряд ли он бывал в Европах, на него глянешь — обычный сиволапый селянин.

— Скорей всего именно поэтому он и поступил в институт на агронома, — задумался я, — в некоторых вузах не только названия растений и животных по латыни студентам зубрить надо, но и краткий курс латинского языка есть. А даже если и нет, то в библиотеке учебники и словари по любому должны быть.

— И где ты эти словари и учебники возьмешь? — подколол меня Енох, — в Европу в ближайшее время ты не попадёшь, в институт тоже не поступишь, сперва хоть двойки свои исправь. В магазинах вряд ли книги на мёртвых языках имеются, сейчас там всё больше «Капиталы» да «Антидюринги».

Я задумался. А ведь он, чертяка такой, прав.

И вот что мне делать? Я, конечно, поищу словари в магазинах, но не думаю, что там что-то есть. В городской библиотеке тоже ловить нечего — там все старые книги сожгли, а новодел не представлял для меня интереса.

— Буду, значит, искать учителя латыни, — неуверенно сказал я. — Сейчас этот предмет в школах не ведется, но раньше в гимназиях, говорят, был. Так что мог остаться какой-нибудь старый учитель.

— Сомневаюсь, — не разделил мой оптимизм Енох, — их всех во время Революции перестреляли, а кто успел — тот за границу сбежал. А пролетариат латынь точно не знает. Незачем.

— Для начала спрошу у священника, — решил я.

— Ага, и книгу ему ещё покажи, — хихикнул Енох.

— Книгу никому показывать не буду, — не повелся на примитивный троллинг я, — а вдруг он латынь знает. Он же стопроцентно в семинарии учился, там должны были изучать.

— Не факт, — не согласился Енох, но я уже всё решил. Кроме того, больше спросить было не у кого, а начинать поиск надо.

Эх, как же я жалел, что в этом времени нет Интернета, взял бы сейчас и зафигачил через гугл-переводчик! За пару часов у меня весь текст на русском был бы. Но что толку сожалеть, надо пользоваться тем, что есть. Зато здесь еда вкусная и экологически чистая. На сомовских разносолах Генка отъелся, раздался в плечах. Я видел себя в зеркале (у Марии было) — так Генка вымахал хорошо так. Куртка, которую дала Клара, раньше болталась на вырост, а теперь стала как раз впору. Если так и дальше пойдёт, то через месяц надо искать новую одежду, на размер больше.

По поводу одежды я особо не парился. Денег, что дал мне Сомов за клад, хватит и на одежду, и на полгода безбедного существования. В деревне я их не тратил, экономил, все равно столовался у Сомовых, а больше мне ничего и не надо было. Один раз только не удержался — купил в местной лавке огромный сахарный леденец на палочке, уж больно сладкого хотелось: организм молодой, быстро растёт, энергии надо много.

— Ты можешь отвести всем глаза, я выйду? — спросил я Еноха.

Тот недовольно крякнул, но кивнул.

Вот и ладненько. Наше взаимодействие хоть и со скрипом, но продвигалось вперёд. Да уж, не так просто заставить служить себе многовекового призрака. В своё время я много перечитал всевозможной фэнтезийной литературы, в основном, электронные книги, так вот там любой попаданец сразу и легко приобретал себе сторонников и питомцев. Видимо, они были какие-то везучие, не то, что я. Или, может, это мне Енох такой вредный попался (хотя тот дедок был тоже вредный, так что это не случайность уже, а тенденция).

Никем не замеченный, я вернулся обратно к нам во двор. Наших никого ещё не было, одна лишь Клара с задумчивым видим чинно гуляла по двору. Увидев меня, она обрадовалась:

— А где все наши? — шмыгнув покрасневшим носом, спросила она и зябко закуталась поглубже в шаль крупной вязки.

— Возле сельсовета, — ответил я, — не вернулись ещё, видимо.

— А ты не с ними разве? — удивилась она и намотала ещё один край шали на плечи.

— Был сперва с ними, но замёрз и вернулся, — отмазался я, — всё равно там уже всё понятно.

— А что там случилось? — заинтересовалась Клара и даже терзать свою шаль забыла.

Я кратко, в двух словах, рассказал о бабке Фросе и о Лазаре.

— Да нет, этого не может быть! — убеждённо заявила Клара, — никакого волшебства не существует, это давно научно доказано!

— Согласен! — кивнул я, — не существует. Но вербовцы — народ тёмный, мракобесный, верят во всё это. Вот старухе и поверили. Вот Зубатов считает, что она с ним личные счёты сводит. За капусту. А Гудков думает, что это у нее после удара голова повредилась. Старенькая ведь уже, череп хрупкий, остеопороз опять же. Да многие на селе так думают.

— Всё правильно Виктор говорит! — убеждённо заявила Клара (ну кто бы сомневался!), — эта старуха ещё до всего этого приходила нас против Лазаря настраивать. Ох и тёмные же люди, в любую чепуху поверить готовы и хорошему человеку жизнь испортить!

— Это потому, что он прогрессивный комсомолец и выращивает урожаи на научной основе, — толерантно поддакнул я и ушел к себе.

Расстались мы с Кларой абсолютно довольные мнением друг друга.

Я, конечно, знал правду, но мне нужно было алиби. В том, что Лазаря не сегодня — завтра выпустят, я даже и не сомневался. И первое что он сделает — пойдёт проверять свою книгу. А её уже нету. И он сразу начнёт искать. И очень может быть, что кто-то проболтается, что я ушел от сельсовета раньше. А так у меня есть свидетель, что я замёрз и вернулся домой. А лишних полчаса, которые я провёл во дворе Сомова, никто не вычислит.

В избе, в которой я проживал, как уже мной неоднократно упоминалось, было крайне аскетично. Кроме полатей и хлипкой печи, больше из мебели ничего и не было. В углу лишь сиротливо стояла колченогая лавчонка, но сидеть на ней было невозможно, так как из-за разной длины ножек она постоянно заваливалась на бок. Я от поленницы притащил чурбак, на котором мог сидеть. Но в основном тусовался на полатях, которые заменяли мне и кровать, и обеденный стол, и диван. В такой обстановке прятать книгу было некуда. В балку под потолком были вбиты несколько больших гвоздей, на которые предыдущие хозяева помещения вешали свои вещи. На одном из них висела моя торба с остатками харчей. Именно в ней Зубатов когда-то нашел свой самогон, когда Енох не отвёл ему взгляд. Поэтому прятать книгу в доме было опасно. Я более, чем уверен, что Лазарь, когда вернется, хватится своей книги, и начнет выискивать вора — то Зубатов не преминет воспользоваться этим, чтобы пошариться у меня в доме. И вот будет хохма, если он найдёт эту книгу. Даже представить не хочу, что со мной в этом случае будет. Уж и Зубатов, и Гудков отыграются за все свои неприятности, которые я им доставил.

Но спрятать куда-то надо.

Вот только куда?

Существует мнение, что лучше всего прятать на виду. Но случай с торбой и самогоном это мнение опровергает, можно сказать, на практике.

Поэтому я снял торбу, намотал её на книгу, постаравшись поплотнее завернуть и вышел во двор (предварительно убедившись, что Клара уже там не гуляет, а наши ещё не вернулись). Я тенью скользнул в курятник, растревожив моего старого «друга» петуха и какие-то две заполошные курицы. Курицы вежливо вышли во двор, а петух взглянул на меня налитым кровью глазом и попытался напасть. Я изо всей дури пнул его под жирный зад, и лишенный возможности летать представитель орнитофауны решительно опроверг горьковский тезис о том, что рождённый ползать летать не сможет, да и всю теорию эволюции, пожалуй. Доказав на практике, что простой советский поджопник может сотворить то, что не смогли тысячелетия естественного отбора. Старик Дарвин бы точно прослезился от умиления.

Как бы там ни было, пока офигевший петух совершал свой первый в жизни полёт, я торопливо сунул замотанную тряпкой книгу под насест. Повезло, что вместо традиционных жердочек, бывшие хозяева (от лени или же они просто были инновационными и передовыми людьми), так вот заместо жердей, там были перевёрнутое ржавое корыто и старые ночвы.

Вот и замечательно.

Надеюсь, книга не сильно провоняется за два дня.

А мне, кроме того, надо будет подумать, как её перевезти. Не факт, что Зубатов не найдёт повод покопаться в моих вещах перед отъездом.

Я выскользнул в обратном направлении, не забыв ещё раз пнуть гадского петуха. Для профилактики.

Нужно было сходить к священнику, невзирая на запрет Гудкова. Во-первых, я обещал. Во-вторых, хотел глянуть православный календарь, вдруг смогу понять, кто же был тот вредный дедок, который меня сюда закинул. Почему-то я был уверен, что православные верующие его должны знать и в изображениях он однозначно будет.

А ещё решил я попросить у священника святой воды. Нужно попробовать, действует ли она на таких духов, как Анфиса. Эти дни она не являлась, и я уже начал беспокоиться — успею я или нет до своего отъезда её увидеть и попытаться отправить на небо.

По дороге к церкви путь мне преградили четверо мордатых парней, лет по шестнадцать. Вид у них был лихой и агрессивный.

Один, очевидно, самый борзый среди них, злобно цыкнул:

— Слышь, тля, ты чегой ходишь тут, вынюхиваешь?

Парни явно нарывались, искали только видимый повод. Прошлая ситуация с Чуней показала, что они хоть дети, но не остановятся ни перед чем. Нравы здесь были довольно жесткие. Поэтому ждать я не стал и, пользуясь тем, что я ниже ростом, сходу врезал борзому по горлу. Тот жалобно курлыкнул и упал, закатив глаза.

Первый спёкся.

Не давая времени прийти в себя, я заявил остальным:

— Что, все на одного? По-бабски?

— Да я тебя сейчас в порошок сотру, глиста! — рыкнул дородный детина, которому я не доставал даже до плеча.

— И будешь Гудкову рапорт писать, — злобно процедил я, — думаешь, отец тебя по головке погладит, когда в сельсовете узнают, как ты с дружками толпой на комсомольца при исполнении напал?

— Ты просто идешь, — неуверенно сказал тощий подросток в шелковой синей рубахе и зеленом суконном пиджаке.

— Не просто, — покачал головой я и указал рукой в сторону церкви, — разве не видишь? Я выполняю задание.

— Ты к Маруське нашей ходил, — воинственно воскликнул детина.

Остальные молчали.

— Да, я разговаривал с ней, — кивнул я, — сведения проверить было надо. К Маруське, вообще-то Василий ходил. Так что не надо тут на меня вешать. Вы лучше мне скажите, вы этого Лазаря хорошо знаете? Мог он всё это делать, что бабка Фрося на него говорит?

Подростки, движимые любопытством, наперебой принялись делиться своими версиями. Боевой пыл спал. Да и лидер ихний пришел в себя, сперва, конечно, немножко попытался качнуть права, но я с трудными подростками работал в школе. Поэтому он, видя, что не прокатило, подключился к обсуждениям.

— Никто не знает, откуда он взялся, — сказал детина. — Вроде как Сомов его привёз.

— Но это не факт, — авторитетно заявил главарь.

— А ещё Лазаря никто победить никогда не мог, — подхватил невысокий паренек в коричневом картузе. — Даже Афанасий. Он у нас на бойне работает, быка кулаком валит, а вот Лазаря — не смог.

— А Мишка с Иваном вдвоем и тоже не смогли! — вспомнил детина, — весной на ярмарке кулачные бои были. Лазарь всех победил. Много деньжищ тогда выиграл и порося.

Все загомонили. Удивляясь, откуда в небольшом по габаритам парне такая силища. Поболтав с ними ещё немного, я пошел дальше. Расстались мы если не друзьями, то хотя бы не врагами.

В церкви всё также пахло елеем, ладаном и травами.

Священник обрадовался, увидев меня:

— Здравствуй, дитя божье. А я уже думал, что ты не придешь.

— Гудков запретил приходить к вам, — честно признался я.

— Но ты пришел…

— Вот, книжечку вашу принёс, — я протянул молитвослов священнику.

— Ты разве успел за сутки выучить молитвы?

— Нет, не успел, — признался я, — но я переписал в тетрадку. Так что ещё выучу.

— Это похвально, — сказал священник.

— А какая самая сильная молитва — «Верую» или «Отче наш»?

— «Всё, что ни попросите в молитве с верою, получите»[17], — сказал мне священник с кроткой улыбкой.

— Спасибо, батюшка. Я понял.

В церковь вошли две пожилые женщины. Священник вручил мне православный календарь, который я обещал вернуть на следующий день, и я ушел. Правда перед этим таки выпросил святой воды. В присутствии любопытствующих тёток священник задавать вопросы не стал. Так что мне повезло, можно сказать.

Дома я растопил печку, влез на полати и принялся изучать нарисованные лики святых под уютное потрескивание дров.

— Всё-таки ты решил удариться в религию, — язвительно заметил Енох, появившись из неоткуда, — жития святых, смотрю, изучаешь. Вчера молитвы переписывал.

— А вот скажи мне, Енох, — поднял глаза от картинок я, — ты сказал, что европейская культура в магии сильнее, чем «ваша славянская». Это что ж, получается, ты не из наших? И почему ты сказал «славянская», а не русская?

Енох померцал и от ответа воздержался.

— А как оно так вышло, что ты не наш, а оказался в глухой деревне, в полуразвалившейся избе, посреди России?

— Поверь, Генка, оно тебе знать не надо, — вздохнул Енох.

— А как мы будем сосуществовать, если у нас друг от друга будут такие серьезные тайны? — возмутился я. — Как ты себе это представляешь?

— Давай перенесем разговор на другой раз? — попытался опять спрыгнуть Енох.

— Ты мне это уже в который раз предлагаешь? — не повёлся я. — А давай поговорим начистоту? И решим, что дальше делать. А то у тебя свои планы, у меня — свои. Может, они не совпадут и нам лучше не делать друг другу нервы.

— Послушай, Генка… — начал Енох, но я перебил. Так как завёлся:

— Енох! Я тебя просил рассказать мне о видах духов и призраков. Мне надо знать, с кем я могу столкнуться и что мне от них ожидать. Но ты только обещаешь или вообще исчезаешь во время каждого нашего разговора. А мне нужны ответы на вопросы.

— Анфиса — злая, Серафим Кузьмич — нет. — коротко ответил Енох и замерцал.

— Это я уже понял, — нахмурился я, — ты мне вот что скажи, какой вред или пользу могут мне принести Анфиса и Серафим Кузьмич?

— Ничего хорошего тебе Анфиса не принесет, — сказал Енох, — Так что держись от нее подальше.

— Это не ответ! — воскликнул я.

— А вот и она, — сказал Енох и указал костяшкой куда-то мне за спину. — Явилась!

Я обернулся. Пространство передо мной замерцало зеленовато-мутным, словно бутылочное стекло, свечением. И моментально появилась Анфиса.

Глава 20

Возвращение моё в трудовую школу имени 5-го Декабря прошло без особых фанфар — буднично и незаметно, словно насморк. Я пришел, сдал заведующему бумагу от Гудкова о том, что с такого-то по такое-то число пребывал в составе агитбригады «Литмонтаж» и осуществил выезды по таким-то и таким-то деревням и сёлам. В агитбригаде выполнял работу помощника по реквизиту. Подпись, дата.

— Угум-с, — мельком просмотрев бумажку, глубокомысленно изрёк заведующий, угрюмый, совсем ещё не старый мужчина с бабским блинообразным лицом, и поправил очочки на мясистом носу в красных прожилках.

Я стоял перед его столом и ожидал вердикта. Сесть мне не предложили.

— И чем ты занимался в агитбригаде? — спросил заведующий, хотя в бумажке было всё прекрасно написано.

Благоразумно воздержавшись от едкого комментария, я ответил:

— Боролся с мракобесием и религиозными предрассудками среди крестьян.

— Во как завернул, — заведующий отложил бумажку и уставился поверх очочков на меня. Глаза его при этом не выражали никаких эмоций и понять хоть что-то по мимике было решительно невозможно.

— А как ты боролся… с мракобесием среди крестьян? — передразнил он меня.

— Путем культурной агитации и пропаганды атеизма, — не остался в долгу я.

— Между прочим, у него ведомость по возмещению ущерба за порчу станка лежит. Погашенная, — сообщил Енох, заглядывая в лежащие на столе документы из-за плеча зава. — Так вот, может тебе будет интересно, и если ты не понял, то твой долг закрыт.

Я изрядно удивился, ведь пробыл в агитбригаде всего каких-то две недели и в любом случае зарплата младшего помощника по реквизиту не перекрывает цену импортного станка.

— Похвально, — кивнул заведующий и потерял ко мне интерес, — можешь быть свободен.

Вместо того, чтобы, красиво вскинув руку в салюте, промаршировать прочь, я задал вопрос:

— А что там по станку, Пётр Захарович? На сколько я уже возместил так называемый долг?

— Что значит «так называемый»?! — аж возмутился заведующий, — ты как это разговариваешь со старшими, Капустин?! Совсем там, в агитбригаде распустился?! И тебя это не должно касаться!

— Как это не должно меня касаться?! — в ответ тоже возмутился я, — Пётр Захарович, что происходит? Мне незаконно, без всякого расследования, впаяли какой-то мифический долг, основанный на претензии пьяного человека. Сдали меня в какое-то рабство в эту агитбригаду! Отчисляли на ремонт всю мою зарплату! Я жил впроголодь! А теперь вы мне вот это говорите? Я вас не понимаю, Пётр Захарович! Конечно, мне обязательно, я подчёркиваю — обязательно, нужно знать, сколько на меня ещё денег в долг повесили! Может, я до теперь смерти не рассчитаюсь! А, может, пока я пахал в агитбригаде, ваш этот пьяный специалист еще что-то придумал на меня взвалить!

Я выпалил всё это на одном дыхании. По мере моего монолога лицо заведующего меняло окраску словно мимический индонезийский осьминог при виде креветки: сначала он порозовел, затем покраснел, потом стал багровым и, наконец, резко побледнел, аж до синевы.

— Ты что, сволочь?! Ты что это позволяешь?! — сиплым от возмущения голосом прошипел он и, уже громко, заорал, — эй, кто там?! Дежурный!

В кабинет вбежал парень лет семнадцати.

— В изолятор его!

— Есть! — вскинул руку в салюте парень и толкнул меня в спину, — пошли, Капустин!

— Погоди, мы с Петром Захаровичем ещё не закончили, — дёрнул плечом я и повернулся к заведующему.

Тот от удивления стал похож на офигевшего долгопята.

— Пётр Захарович, — спокойно продолжил я, — я хочу получить ответ на мой вопрос. Вопрос повторю, специально для вас — сколько денег из моей зарплаты ушло в счет закрытия моего долга за порчу станка? И сколько я ещё должен?

— Ты что, не слышал?! — заверещал заведующий дежурному, — в изолятор! Живо!

Дежурный толкнул меня сильнее. Пришлось идти, иначе началась бы драка. Этого я не планировал. По дороге я сказал Еноху:

— Останься, послушай.

Енох замерцал и исчез, а мы пошли дальше по коридору.

— Заткнись, Капустин, и иди, — проворчал дежурный, решив, что это я говорю ему, и опять больно толкнул меня в спину.

— Ещё раз толкнешь — я тебе глаза выдавлю, — мрачно пообещал я дежурному.

Дальше шли молча. Но хоть толкаться тот перестал.

Навстречу нам показались ребята в спецовках. Парни и девушка. Парней я не знал, а девушка была Смена. Она вытаращилась на меня, как на привидение, и язвительно сказала:

— Что ты уже опять натворил, Капустин?

— Танцевал фокстрот в Красном уголке, — в тон ей ответил я, получил замечание от дежурного, и мы двинулись дальше.

Мы вышли из центрального здания, прошли по дорожке среди цветников, которые уже практически отцвели, и направились к отдельно стоящему одноэтажному зданию.

Дежурный отпер дверь и буркнул:

— Входи давай!

Я вошел, дверь со стуком захлопнулась и послышался звук проворачиваемого ключа в замке. Скрип шагов на посыпанной песком дорожке отдалился, и я остался один в тишине.

Комната была достаточно большой, но чистой. Пахло хлоркой и хозяйственным мылом. Там стояла заправленная серым одеялом кровать, стул, стол и два старых рассохшихся шкафа. Я открыл их и заглянул — пусто. Непонятно, зачем они здесь. Ну да ладно.

Я сел на стул и задумался.

Ситуация получилась дурацкая. Не надо было заедаться с заведующим. Но, с другой стороны, я же имею право знать, что там с долгом. И вообще — как-то странно всё это. И долг мне как-то чересчур быстро впаяли, и меня в агитбригаду эту спровадили, отношение тоже какое-то странное. В общем, мутно всё как-то.

Мысли переключились на позавчерашнее:

Анфиса появилась, слабо мерцая зелёным. По ней было видно, что при жизни она относилась ко мне лучше.

— Осторожно! — воскликнул Енох.

— Анфиса, — сказал я, — ты знаешь, что Василия убили?

Анфиса, которая уже направилась ко мне, остановилась и растерянно замерцала.

— А знаешь кто убил?

Призрак девушки поднял на меня наполненный тьмой взгляд и у меня мурашки пошли по коже. Но тем не менее я продолжил:

— Тот, кто и тебя. Тебя же Лазарь убил?

Анфиса замерцала, задрожала, а затем кивнула, словно через силу.

— Вот и Василия Лазарь убил. Камнем пробил череп. Василий ходил к Лазарю за тебя говорить, и тот его убил.

При этих словах Анфиса завибрировала сильнее, дрогнула, и цвет её сменился на синеватый, а затем обратно — на зелёный.

— А ты знаешь, Анфиса, что Лазаря поймали? Его бабка Фрося опознала.

Анфиса опять помотала головой.

Я мысленно радовался — диалог, хоть какой-то потихоньку налаживался. Да. Я не льстил себе надеждой, что смогу отвести от себя Анфису, уж слишком она злая и агрессивная, но у меня возникла небольшая идейка.

— Но комсомольцы верят ему, а не бабке Фросе. Я боюсь, что он выкрутится и его отпустят.

На Анфису было страшно смотреть — она буквально распылилась в воздухе, словно марево, и стала опять призрачно-зелёной.

— Знаешь, Анфиса, — продолжил я, — ведь если Лазаря отпустят, то он ещё кого-то убьет. Он сейчас сидит, запертый в сельсовете. Один. И его книги с ним нету. Она у меня.

При этих словах Анфиса вновь приняла свой облик, замерцала и вдруг исчезла.

— Уф! — выдохнул Енох.

— Ушла, — сказал я и почувствовал, как напряжение меня отпускает.

— Ловко ты её! — похвалил меня Енох.

— Это ненадолго, — ответил я. — Сейчас она слетает к Лазарю, разберется с ним и вернется обратно.

— Ты натравил её на живого человека?! — обличительно ткнул в меня призрачным пальцем (точнее костяшкой) Енох.

— Ага, — кивнул я.

Ко мне на полати запрыгнул Барсик и толкнул лбом мою ладонь, мол, давай гладь меня, человек, чего ты всякой ерундой занимаешься. Кто мы такие, чтобы игнорировать котиков? И я принялся поглаживать мурлыкающего, как трактор, кота.

— И ты так спокоен?! — заверещал Енох, и заметался по комнате, — она вернется и тебе конец! Это же погруженная во тьму! Они беспощадны к людям!

— А вот с этого места поподробней, — я аккуратно чесал пузико Барсика, а потом за ушком.

Енох пробормотал что-то невнятное.

— Анфиса сейчас вернется и убьет меня, — сказал я призраку. — А ты останешься здесь сам. Ещё на много лет. Как ты думаешь, какова вероятность, что именно в эту деревню, именно в эту избу войдёт человек с такими же способностями, как у меня и заберёт тебя отсюда?

Енох тоскливо и обреченно замерцал в ответ.

— Вот! — назидательно сказал я и аж перестал гладить кота. От возмущения Барсик легонько куснул меня за ладонь, показывая, что ситуацию он контролирует и мои попытки схалурить он прекрасно видит. Для дополнительной аргументации он поскрёб задними лапами мне по руке. Я намёк понял, покорился и возобновил поглаживание.

— Я слушаю, — мотивировал я Еноха.

— Души бывают разные, — сообщил Енох после небольшой паузы.

— Это я уже понял, — сказал я.

— Не перебивай! — возмутился Енох.

— Не буду, — перебил призрака я.

Тот возмущённо померцал, но так как я молчал, то продолжил.

— Если взять критерием человека, — назидательно произнёс Енох менторским тоном, — то условно всех можно разделить на две части.

— Те, которые дружелюбны и те, которые агрессивны к людям. Это я уже давно и сам понял, — сообщил я.

— Не все дружелюбны! — не согласился призрак, — назовём это — условно-нейтральные.

— Пусть будет так, — вздохнул я, лекция обещала быть долгой и могла затянуться до самого возвращения Анфисы.

— Вот, к примеру, Серафим Кузьмич — это доброжелательно настроенная к тебе и к своим родичам душа, а к остальным — нейтральная, — пояснил Енох и продолжил. — Он, и такие как он, могут двигать предметы, могут проходить через стены. Могут разговаривать с такими как ты. С теми, кто слышит.

— А много таких как я? — не выдержал я и перебил Еноха.

Тот от возмущения аж заискрился, замигал.

— Достаточно! — отрезал он и надулся.

— Ну извини, — примирительно сказал я, — интересно же. И ты очень интересно рассказываешь.

Такая примитивная похвала, как ни странно, пришлась по душе призраку, и он вернулся обратно в первоначальное агрегатное состояние и заодно аж надулся от важности.

— Ладно, — с титаническим самоуважением произнёс он, немного помолчал, наблюдая, проникся ли я и, убедившись, что я раскаиваюсь, продолжил:

— А такие, как Анфиса, их еще называют погруженными во тьму, они — для человека крайне нежелательны. Они тоже проходят сквозь стены, но разговаривать не могут. Зато могут внушать, в том числе ужас, вызывать галлюцинации. Могут человека в болото завести или кружить по лесу.

— А убить могут?

— Конечно, — кивнул Енох. — Все могут. Даже такие как Серафим Кузьмич.

— Понятно, — вздохнул я.

— Есть более сильные души, которые уже давно здесь. Или которые при жизни совершали мощные дела. Они могут вселяться в людей.

— Ого! — напрягся я, — Анфиса же не может, я надеюсь?

— Нет. Анфиса пока ещё нет.

— Священник говорил, что в людей вселяются бесы.

— Это немного другое, но принцип тот же…

— А можно как-то с ними бороться?

— А зачем с ними бороться? — не понял Енох, — они, если и вселяются в человека, то временно и с какой-то миссией.

— В каком смысле?

— Ну, на пример, хотят излечить человека, — сказал Енох. — Или предсказать будущее, предупредить…

— Экстрасенсы типа? — догадался я.

— Я не знаю, что это такое.

— Ладно, забей, — отмахнулся я, — давай дальше.

— Есть их антагонисты, лиходеи, злые по-вашему, — продолжил Енох, — они тоже могут вселяться в людей, но делают это с дурной целью. На пример, могут заставить человека сделать что-то скверное. И есть третья категория…

Договорить ему не дала Анфиса. Она появилась прямо из воздуха передо мной. Барсик, заверещав дурниной, моментально спрыгнул с полатей и шмыгнул под печку, бросив меня одного разбираться.

Не долго думая, я схватил кувшинчик со святой водой и, торопливо проговаривая все молитвы подряд, выплеснул всё на Анфису. Мгновение ничего не происходило, затем призрак побледнел и исчез.

Не знаю, я ли ее уничтожил, или же она просто сама ушла.

Тем не менее больше она не возвращалась.

Мы вернулись в город N ближе к вечеру. За Гудковым с Зубатовым приехал автомобиль, и они сразу куда-то уехали. Девушки тоже разбежались очень быстро. Мы остались вчетвером. Разгрузив барахло, перетаскали его в здание.

— А поехали с нами, Генка? — весело сказал мне Гришка Караулов, — мы с Жоржем и Зёзей хотим завалиться в кабак и покутить. Так уже эта агитация вымучила, мочи моей нету. Айда с нами?

Я покосился на Зёзика. На прошлом собрании он голосовал против меня, и я как-то не видел повода для более дружеского общения с ним.

— Да ты не дуйся на меня, Генка, — легко сказал он, — я же был уверен, что это ты украл. А воров я на дух не переношу. Меня когда-то самого обокрали, так я чуть руки на себя не наложил — карточный долг отдавать надо было. А денежки — тю-тю.

— И как ты выкрутился? — спросил Жорж.

— Сестра материны драгоценности в ломбард отнесла, — вздохнул Зёзик, — так и выкрутился. Правда потом кольцо и серьги матери выкупить не удалось. Но с тех пор не играю больше.

— Досадно, — кивнул Жорж.

— А что ты нормальный, Генка, я понял, когда ты заместо меня играть начал, — сказал Зёзик, — не дал представлению сорваться. Наш человек!

И, видя, недоумение Гришки (его тогда не было с нами), пояснил:

— Живот прихватило у меня, а Нюрка фигуры как раз делать должна была. А меня скрутило — ужас. Я в лесок убежал, так Генка сыграл вместо меня.

— А где ты играть выучился, Генка? — спросил Жорж.

— Да отец учителя музыки нанимал немного, — отмазался я.

— Так что, Генка, идёшь с нами? — переспросил Гришка. — Тебе же в школу можно и завтра с утра. Кто там знать будет, когда мы вернулись.

И я согласился. Две недели с хвостиком, что я здесь — веду постоянную борьбу за существование. Еще и призраки все эти. Хоть вкусно наемся и потанцую.

И мы двинулись.

Гришка свистнул извозчика и тот лихо домчал нас в ресторан.

Обстановка там разительно отличалась от той, что я наблюдал все эти две недели в агитбригаде и в школе. На застеленной солдатским сукном эстраде под гирляндой из можжевельника и белых лилий лабухи наяривали попурри из разных песенок. Было шумно, звякали графинчики, столовые приборы, рюмки. Слышался смех, гул голосов. Официанты метались, как угорелые, таскали груженные горячим подносы, обратно — посуду. Опять подносы, подносы…

— Вакханалия! Богема! Обожаю! — подмигнул мне Зёзик, блестя глазами.

Все столики были заняты. Гришка что-то шепнул подбежавшему вертлявому официанту с лихо закрученными усами, и я увидел, как купюра ловко исчезает в складках его одежды. Нас провели к одному из столиков, который, словно по мановению волшебной палочки, оказался неожиданно свободным.

— Что изволите-с? — прогнулся официант в надежде на щедрые чаевые.

— Водки графинчик! Горячего! Мяса! Шницель! — заказал Гришка и, взглянув на меня, добавил, — пирожных и шампанского. У вас же есть шампанское? Он просто мал ещё водку пить.

— Есть брют, — склонил голову официант.

— Кислятина, — фыркнул Жорж.

— Брют сойдёт, — торопливо сказал я.

— О! Слышали?! Наш человек! — захохотал Гришка и подмигнул черноокой девице за соседним столиком с истомлённо-порочным лицом и в такой короткой юбке, что было видно резинки от фильдеперсовых чулок.

— Мигом будет! — сообщил официант и упорхнул прочь.

А тем временем на эстраде появился толстый старик в старомодном сюртуке, с бабочкой и моноклем. Он сел за дребезжащий рояль и начал наигрывать что-то дробно-разухабистое. Через миг на сцену взобралась толстая, слегка потасканная женщина, сильно напудренная и с ярко подведёнными глазами и ртом. Одёрнув короткое по моде платье, она выпятила оплывшую грудь и с лихим разухабистым надрывом запела:

— Купите бублики!

Горячи бублики!

Народ заревел от восторга. Принялись кто подпевать, кто притопывать в такт. Как раз в этот момент официант принёс нам заказ…

Додумать я не успел: замерцал свет и в изоляторе появился возбуждённый Енох:

— Генка! Ты не представляешь!

Глава 21

— Ну что? Что там было? — вскинулся я.

— Хорошо, что я остался! — замерцал Енох, — ты представляешь, Генка, этот твой заведующий, как только ты ушел, сразу начал писать записку!

— И что там? — поторопил набивающего себе цену Еноха я.

— Суть записки дословно такая: «Он сегодня вернулся в город».

— Ого, — сказал я, — и что?

— Не знаю, — пожал костлявыми плечами призрак, — потом он встал и ушел с этой запиской, а я так далеко от тебя отлететь не могу. Пришлось возвращаться.

— Угум-с, — глубокомысленно сказал я и задумался.

— Что угумс? — замерцал Енох. — Что угумс, Генка?

— Всё ясно, — пояснил я, хотя самому было ни черта не ясно.

— Ты знаешь, кто это?

Я отрицательно покачал головой. То, что заведующий что-то затевает, было понятно с самого начала. Вот только что и с какой целью? Что ему нужно от пятнадцатилетнего двоечника?

— Сегодня вторник, — вкрадчиво напомнил Енох.

— Знаю, — нахмурился я.

Я уже себя корил, надо было тогда сдержаться. В результате сижу в изоляторе, а у меня сегодня встреча с дядей Колей. Не знаю, кто это, но сходить бы надо. Раз уж я попал в тело Генки, то не стоит отмахиваться от его прошлого и всего, что связано с ним.

— Тебя сегодня точно не выпустят, — проворчал Енох.

— Знаю, — повторил я.

— И что ты будешь делать? — не унимался Енох.

— Надо попасть в город, — сказал я.

— Как? — вытаращился на меня Енох, — вообще-то ты заперт в изоляторе на висячий замок, выйти отсюда не можешь. А выпускать тебя явно не собираются. Дня три точно будешь сидеть здесь, пока заведующий не разберется с той запиской.

— Ну да, ты прав, — кивнул я и задумался, — так, ужин у нас через четыре часа, полдник мне однозначно не положен. Значит, всё это время меня не тронут.

— И что?

— А то, я вполне могу отлучиться в город, и никто не заметит.

— И как же ты отсюда выберешься? — ехидно спросил Енох. — Вообще-то дверь заперта, а через стены проходить ты не можешь.

— Не могу, — покладисто согласился я. — Поэтому выйду через окно.

— Оно забито, вообще-то, если ты не заметил, — голос Еноха сочился ядом, словно тюбетейка Тамерлана.

Я подошел к окну и осмотрел его. Енох был абсолютно прав — окно было практически монолитным, выдавать стекло не получилось бы — от многочисленных слоёв краски оно накрепко сцементировалось.

— Ну вот, я же говорил! — ехидно осклабился Енох. — будешь сидеть тут три дня. А дядя Коля, кто бы он ни был, тебя не дождется.

— Не мешай, Чапай будет думать, — цыкнул я на призрак.

— Кто такой Чапай?

— Заткнись, говорю!

— Поду-у-умаешь, — обиделся Енох и исчез.

Вот и хорошо, хоть спокойно подумаю.

Я осмотрел помещение. За шкафом находилась еще одна дверца. Я толкнул её — открыто. В небольшой, примерно два на три метра комнатке в полу был слив, рядом стоял таз с водой. Ага. Туалет и ванная. А я-то думал, как здесь справлять гигиенические процедуры. Хотя удивительно, ведь почти во всех зданиях удобства были во дворе.

Ни окон, ни дверей в помещении не было.

Чёрт!

От такой досады я пнул ни в чем неповинный таз, расплескав драгоценную воду, и вернулся обратно. Время шло, а вариантов не было.

Я окончательно рассердился и плюхнулся на кровать. Которая жалобно скрипнула под моим весом. Я уставился на потолок и вдруг увидел на нём небольшой люк. Первоначально я его не заметил, так как доски были забелены известью и практически не отличались от потолка.

Конечно! Выход на чердак был в каждом здании, даже таком небольшом. Меня буквально сдуло с кровати. Я подпрыгнул и толкнул люк рукой, он чуть поддался.

Не заперто!

Теперь встал вопрос, как мне туда забраться? Эх, сюда бы чердачную лестницу! Я хотел подтянуть кровать, но смысла не было — она оказалась низкой и спинки были совсем маленькие и хлипкие. А вот шкаф я, поднатужившись, таки сдвинул и довольно легко взобрался наверх. Крышка поддалась и уже через мгновение надо мной зиял провал чердака, откуда явственно потянуло сквознячком.

— Ты возвращаться разве не собираешься? — Енох материализовался так внезапно, что я чуть не рухнул обратно на пол, чудом удержавшись в проеме люка.

— Напугал! — буркнул я и подтянулся наверх.

— Не собираешься? — назойливо повторил Енох.

— До ужина успею, — отрезал я, осматривая пыльный, пропахший мышами чердак.

— А если они придут и увидят, что тебя нету? — не сдавался Енох.

— Так здесь останешься ты и отведёшь глаза, — решил я.

— Я могу отвести глаза от предмета, чтобы его не заметили, — возмутился Енох, — а наоборот — не могу.

— Так учись, — ответил я.

— Генка, ну возьми меня с собой! — замерцал Енох, — вдруг там моя помощь нужна будет?

— Да какая там помощь? — поморщился я чихнул от пыли, — а здесь вот мог бы и помочь. Если не глаза отвести, то хоть послушать, что к чему.

— Ну, Генка… — заканючил Енох.

Но я был непреклонен и оставил дощечку на чердаке, аккуратно пристроив её у стенки. Енох надулся и исчез.

Как обычно, впрочем.

Примерно через час я уже торопливо шагал по сбитой веками брусчатке узенького переулка города N. До парка можно было добраться быстрее, но для этого нужно идти по центральной улице, а палиться не хотелось — вдруг кого-то из воспитанников или воспитателей встречу.

Площадь, где находился Горпрофсовет была довольно-таки суетливая, ведь там были расположены еще и другие госучреждения, жокей-клуб (на самом деле примитивное казино) и парочка питейных заведений от Нарпита попроще. Пёстрая толпа, состоящая из смеси всех сортов человечества — спекулянтов, пролетариев, нэпманов, конторщиков, уличных торговцев, фабрично-заводских рабочих, извозчиков, советских служащих и дамочек с пониженной социальной ответственностью, сновала туда-сюда.

На искомой лавочке в густом, заросшем всякой ерундой, и уже здорово облетевшем парке сидел уличный мальчишка в подбитом ватой клифте и деловито ел беляш, шмыгая носом и вытирая жирные пальцы о штаны.

— Не занято? — спросил я, кивнув на свободный край.

— Неа, — жуя, нечленораздельно ответил тот.

Пацан ел жадно. Торопливо. Почти как Барсик.

Я присел и вздохнул: Барсика пришлось оставить в Вербовке. Коты — территориальные животные и таскать его с собой, тем более приносить в школу — было не самой хорошей идеей. На всякий случай, я попросил Любку, младшую дочку Сомова, приглядывать за котом, подкармливать, и, если хозяева не найдутся — забрать к себе.

Задумавшись, я проворонил момент, когда появился дядя Коля, невысокий щеголевато одетый мужичок в суконной куртке, весь какой-то дёрганный и суетливый.

— О! Генка! — расцвёл щербатой улыбкой он, затем цыкнул на беспризорного, — А ну пшёл отседова, тля.

Тот подскочил и моментально ретировался.

— Ну рассказывай, как делихи? — развязно спросил дядя Коля, плюхнувшись на лавочку.

Я внимательно посмотрел на него, на когда-то дорогую, а нынче истасканную куртку с пятнами чего-то маслянистого на рукаве, на засаленную кепку, и меня передёрнуло. Но я постарался не подавать виду:

— Да нормально, — протянул я и выжидательно уставился на него.

— А ты меня не помнишь, Генка? — сказал дядя Коля и внимательно посмотрел на меня, слишком внимательно.

Я пожал плечами и покачал головой.

— Да ты ещё совсем шкетом был, когда я тебя на коленке качал, — ощерился дядя Коля. Двух передних зубов у него не было, а еще на двух стояли золотые коронки.

— Не помню, — сказал я.

— Я дядя Коля, лучший друг твоего бати, — представился дядя Коля и протянул руку. На пальцах и на тыльной стороне ладони были наколки…

— Он погиб, — сказал я и осторожно пожал его руку (о смерти Генкиного отца я знал это из личного дела Генки. На руки, сволочи, дело не давали. Пришлось подослать Еноха).

— Да. Я знаю, царство небесное, — равнодушно выразил сочувствие дядя Коля и сразу же перешел к делу. — Слушай, Генка, а вещи Сидора куда девались?

Я пожал плечами. Откуда же я знаю, если осознал себя уже в школе.

— Ну вспомни, — продолжал настаивать дядя Коля.

— Не могу, я после похорон не в себе малость был, — выкрутился я, — всё как во сне прошло. Очнулся уже в трудовой школе.

— Херово, — цыркнул струйку слюны в сторону дядя Коля.

Он вытащил примятую пачку папирос и спросил:

— Будешь?

— Не, не курю, — ответил я.

— Да что ты за мужик? — насмешливо удивился дядя Коля, — бери давай. Настоящий мужик должен уметь всё. Ты, Генка, не переживай, со мной не пропадешь. Я тебя всему научу.

Он подкурил папиросу и крепко затянулся.

— Ты это, я сейчас тут проездом, нужно по делам смотаться, — дядя Коля выпустил облачко вонючего дыма и продолжил, — а ты пока сбегай в свой дом, проверь, куда вещи ваши подевали.

— Там уже другие люди живут, — сказал я.

— Понимаю, брат, обидно, — безразлично махнул рукой дядя Коля, роняя пепел на свои штаны. — Но ты всё равно поищи.

— Да что искать? — спросил я.

— Бумаги ищи, — нахмурился дядя Коля, — Книги. Там может записка быть.

— Что за записка? — изображая отсутствие интереса, спросил я.

— Неважно, — попытался спрыгнуть дядя Коля.

— Ну а как я искать буду, если не знаю, что надо? — удивился я, — отец был счетоводом, у него этих бумаг были миллионы.

— Так ты знаешь? — напрягся дядя Коля и, понимая, что сболтнул лишнего, прикусил язык. Но было уже поздно. Пазл сложился.

— Что? — прикинулся валенком я.

— Про миллионы, — пришлось признаться дяде Коле.

— Так это все в городе знают, — равнодушно пожал плечами я.

— А он не упоминал, куда девал всё?

— В предсмертной записке было написано, что растратил.

— Да ладно тебе заливать! — хохотнул дядя Коля, правда получилось у него не весело, а нервно. — Куда можно такую прорву деньжищ у нас тут растратить, сам подумай! В казино он не играл, я это точно знаю. И он был не просто счетоводом, Генка. Совбуром он был, и не из последних.

Дядя Коля опять глубоко затянулся.

Я не знал, что такое «совбур», а дядю Колю спрашивать почему-то не хотелось.

Поднялся ветер, он нёс взвесь мелкодисперсной пыли, небрежно бросал её в лицо. Ощутимо похолодало. Грустные воробьи сидели на бордюре тротуара нахохлившись, тесно прижавшись друг к другу.

— Ладно, паря, — сказал дядя Коля, — задание ты получил. Выполняй. Я вернусь через три недели. Встретимся здесь.

— Это когда точно будет? — переспросил я.

— Не боись, я тебе письмецо опять нацарапаю, — хмыкнул дядя Коля, затянулся в последний раз и бросил незатушенный бычок на землю.

— Давай, покедова! — протянул он руку мне, которую я опять вынужден был пожать.

У меня оставалось примерно часа два до ужина, когда я должен буду вернуться обратно. Час — на обратный пусть (как я уже упоминал. Трудовая школа имени 5-го декабря находилась в деревне Батюшкино, это минут сорок идти от города N).

Раз время ещё есть, я заскочил в книжный магазин. Спросил на улице у какого-то благообразного старичка, затем легко нашел между двумя торговыми отделениями. На вывеске одного было написано: «Камвольный трест „Льняные ткани“», ниже мелким шрифтом: «Колоссальный выбор сезонных тканей, лучшие платеные и костюмные шерстяные и полушерстяные ткани, а также платки. Продажа производится оптом и в розницу». На вывеске второго более кратко — «Продовольствие и фураж».

Магазин был в полуподвальном помещении здания, на котором красовалась вывеска «Сельскохозяйственный отдел ЦЕНТРОСОЮЗА». Я спустился по каменным, позеленевшим по краям, ступенькам и толкнул дверь. Здесь пахло пылью и мятными каплями. Звякнул колокольчик и навстречу мне вышел мордатый мужик, краснощёкий и заплывший жиром. Это несколько разорвало мой шаблон. Я ожидал встретить здесь рафинированного интеллигента в очках и с бородкой а-ля Дзержинский. А этот больше похож на мясника с рынка.

— Чего тебе? — неприветливо буркнул он.

— У вас учебник по латыни есть? — Спросил я. — И словарь ещё надо.

— Такого гамна не держим, — отрезал мне красномордый, — могу подборку журнала «Искусство и промышленность» продать. Правда только за 24 год есть. Брать будешь?

— Извините, а зачем это мне? — не удержался от вопроса я, — мне нужна латынь.

— Так там бумага вощенная. У нас бабы хорошо эти подборки берут. Селёдку удобно заворачивать, — пояснил он.

— Спасибо, но нет, — покачал головой я, — мне латынь нужна.

— А зачем тебе латынь? — прищурился мордатый и слишком уж внимательно посмотрел на меня, — мы после Революции изжили эти недобитки прошлого. Сейчас она никому уже не надо.

— Неправда, — примирительно сказал я, — я в сельскохозяйственную академию готовлюсь. На агронома учиться хочу. Очень мелиорацию уважаю. Так там сорняки на латыни учить надо.

— А-а-а-а, — раздосадовано протянул мордатый и потерял ко мне интерес.

Из магазина я вышел разочарованный.

Два других магазинчика тоже особого впечатления не произвели. В одном торговали агитационно-патриотической литературой, в другом, в основном, были какие-то слезливые дамские романы и стихи.

Я вышел на улицу и задумался. И вот что делать? Ехать из-за книги в Москву и там искать магазин со словарем по латыни? Не факт, что и там что-то найду. Искать учителя? И где я его среди многотысячного населения искать буду?

Вечерело, время неумолимо истекало, а я не продвинулся ни на шаг. Книга Лазаря жгла мне душу, все эти новые способности, возможность видеть и разговаривать с душами и при этом полное незнание и беспомощность — выбешивали меня изрядно. В книге я очень надеялся найти хоть какие-то ответы.

Тем временем я дошел к зданию с вывеской «ВСЕРОКОЖСИНДИКАТ» и аж вздрогнул. Не знаю, что это такое, но звучит как-то так.

В общем, надо идти обратно.

И тут вдалеке я услышал колокольный звон.

Церковь!

Всё правильно! Там должен быть священник, и не такой, как в Вербовке. Городской приход определяет наличие высокообразованного священника. Однозначно он семинарию какую-то заканчивал. И латынь должен знать. Или знать, где есть книги на латыни.

Я обрадовался и бодро пошел на звук колокола.

Однако в церкви у меня случился облом.

Нет, всё было на месте. И церковь, и колокол. Но там теперь сделали какое-то предприятие. На вывеске на церковных воротах было написано: «Разнообразный ассортимент бревен, брусьев, досок, тесу, фанеры кряжевой и клееной, драни, строганного и шпунтованного лесоматериалов. Материалы твёрдых и ценных пород: дуб, ясень, красный бук и др.».

Я присмотрелся — и действительно весь двор был завален лесоматериалами из дуба, ясеня, красного бука и др.

Я поднял глаза: какой-то мужик дёргал верёвки от колоколов.

И вот что делать? Эту церковь превратили в склад. Где дели священника — примерно представляю. Но мне от этого не легче. Я вздохнул: уже вторая ниточка к обретению знаний из книги Лазаря оборвалась.

Я так расстроился, что не сразу обратил внимание на старушку, которая ходила внутри ограды и возмущённо ворчала:

— Завалили всё! Загадили! Чтоб вас на том свете, ироды, черти на сковородке жарили! Чтоб вам повылазило!

Я отметил, что мужик, который, наконец-то бросил терзать колокол и спустился вниз, прошел мимо старушки и даже не ответил, когда она плюнула на него.

Ну что же — мой клиент.

— Здравствуйте, бабушка, — вежливо поздоровался я.

Старушка по инерции продолжала причитать и обличать кого-то.

— Что случилось? Могу я чем-то помочь? — спросил я и старушка ошалело вытаращилась на меня.

Была она как две капли воды похожа на Серафима Кузьмича, только более прозрачна и менее мерцательна. Одета она была в нарядную кофту и юбку, голову её до самого подбородка покрывал плат.

— Сынок! Ты что, меня видишь? — охнула старушка.

— Вижу, бабушка.

— Ох ты ж божечки какие! — всплеснула руками она и опять запричитала.

Я подождал, пока поток эмоций у неё иссякнет и спросил:

— А давно церковь в склад превратили?

— Дык давно! Почитай года три как! — старушка опять завелась причитать.

У меня время неумолимо истекало, пора уже возвращаться, поэтому я невежливо перебил её:

— А священники куда девались?

— Дык отца Онуфрия куда-то аж за Тобольск выслали. А отец Демьян на село уехал.

— А вы не знаете случайно, этот отец Демьян, он латынь знает?

— А как же! — гордо молвила старушка, — и латынь, и древнегреческий. Отец Демьян всё знает! А уж как поёт, голос как мёд, аж за душеньку берет. Пока служба закончится, я так наплачусь, аж душа радуется.

У меня аж давление от хороших новостей подскочило. Но следующий вопрос я задал всё-таки спокойным тоном:

— А в какой деревне теперь живёт отец Демьян?

— Дык в Ольховке.

Появившаяся улыбка после известия о латыни отца Демьяна, исчезла — Ольховка находилась на краю географии нашего района.

Эх, придётся возвращаться в Агитбригаду.

Глава 22

Но не всё было так легко и просто, как хотелось.

Легко решить, что, мол, вот вернусь на Агитбригаду, поеду с нею в Ольховку и там найду отца Демьяна, а уж он, только увидев такого красивого меня, моментально обучит меня латыни. А на самом деле проблем зашибись, как много. Это у нас, в моем времени, захотел — вызвал такси или же сел на автобус там, на маршрутку, на скутер и т. д., и поехал, куда надо. В эти же смутные времена в провинции было особенно неспокойно. Все боролись против всех: кулаки с бедняками, церковники с атеистами (и даже внутри церкви пару раз за последние годы, как я понимаю, жахнул раскол), герои гражданской войны с тыловиками, которые где-то отсиделись. Комсомольцы обличали мещан, бывшие красные командиры — проповедников «тьмы и мракобесия». И так далее.

В общем, чехарда творилась такая, что сам чёрт голову сломит.

И одинокий подросток, бредущий куда-то по дороге, мог запросто угодить под облаву или ещё в какой-нибудь нехороший переплёт. Поэтому я и решил держаться пока школы и агитбригады. А там дальше видно будет.

Так я размышлял, торопливо направляясь обратно в трудовую школу.

На углу Рыбинского переулка и улицы Интернационала находилась лавка, где продавали «шорно-седельные изделия городского и обывательского образца». На самом деле, судя по витающим вокруг ароматам — там был явно какой-то наркопритон.

И вот же угораздило меня сократить путь! Просто хотел чуть дальше, за углом, прикупить беляшей. А то непонятно, что там мне с ужином перепадёт, вдруг в изоляторе принято держать узников на хлебе и воде. А у меня растущий организм.

В общем, когда меня окликнула девица, я даже почти и не удивился:

— Мущщина, угостите даму папиросочкой? — игриво взмахнув сильно накрашенными ресницами, произнесла девица, явно немолодая, порядком истасканная, в стеклярусных бусах и плиссированной короткой юбке, облегающей толстые ляжки в фильдеперсовых, словно измазанных салом, чулках, и послала мне кокетливый воздушный поцелуй.

— Не курю, — кратко ответил я и хотел уже прибавить шагу, но настырная дамочка цепко ухватила меня за рукав и томно выдохнула:

— А, может, такой приятный мущщина желает отдохнуть в салоне? За два часа другривенный.

Я аж отшатнулся от такого предложения. Возможно, был бы Генка, он бы и повёлся, но я-то примерно представлял, сколько народу прошло через «салон» и какие букеты болезней там цвели, поэтому отрезал:

— Нет. Спешу.

И тут дамочка пронзительно завизжала, продолжая цепляться за мой рукав:

— Спаситя-я-я-я! Убиваю-у-у-ут!

Из-за угла выскочили два мужика, явно блатной наружности.

Один, повыше, с багровым носом и непокорной копной сальных волос, лихорадочно блестя глазами с расширенными до черноты зрачками, заявил, растягивая слова:

— А что это ты, паря, к честной девушке пристаешь?

Я промолчал, не давая втянуть себя в разговор.

Второй подельник между тем молвил, через слово хихикая:

— Хи-хи, поглумиться над барышней, хи-хи, хотел?

Тем временем барышня, полезла ко мне в карманы.

— Да он совсем пустой, — презрительно растягивая слова, сказала она.

— Я из трудовой школы имени 5-го Декабря, — сказал я, — тороплюсь я, мужики. Меня в изолятор посадили, а надо было в город отлучиться. Так я тихонько сбёг. Теперь надо до проверки успеть вернуться. Иначе заведующий в карцер посадит.

— Хи-хи, во даёт! — расхохотался вдруг хихикающий подельник, — молодёжь нынче какая, хи-хи, шустрая пошла.

— Ладно, иди давай, — хохотнул и себе багровоносый. — И не ходи здесь лучше.

— Понял, не буду. Спасибо, дяденьки! — сказал я и со всех ног припустил по дороге, пока они не передумали.

Повезло, что уголовники явно были под наркотой.

— Ты мог попасться! — возмущался Енох (если бы он только знал, сколь близок он сейчас к истине!).

— Но ведь не попался, — резонно заметил я и спрыгнул с чердака на пол.

И в этот момент на дворе заскрипел песок под чьими-то шагами. Послышались голоса.

— Сюда идут, — сказал Енох и исчез.

Если честно, я не знаю, почему он всегда так делает, ведь его всё равно никто не видит. Хотя, может, перестраховывается.

Звякнул замок, я еле успел сесть на стул, как дверь распахнулась.

— Выходи! — буркнул дежурный, но уже другой, белобрысый паренек с носом картошкой и чубчиком торчком.

— Куда и зачем? — даже не подумал встать со стула я.

— На СТК, ясно куда, — нахмурился дежурный и добавил, — давай быстрей, а то и мне попадёт из-за тебя.

Ясное дело, я не хотел подставлять парня, поэтому дисциплинированно встал и пошел за ним.

Мы прошли по знакомому маршруту в знакомый зал, где заседал СТК, как сокращенно называли совет трудовых командиров.

Сегодня вечером на СТК было относительно малолюдно. Кроме тех же двух воспитанников за столом находились воспитатель и заведующий. На диванчике, в дальнем углу, сидело ещё два подростка.

— Капустин! — воскликнул Виктор и, не удержавшись, ехидно добавил, — неужели вернулся? То-то я смотрю, тебя на СТК давно не было!

— Скажите, а ёрничать и насмехаться над другими воспитанниками — это допустимо для руководителей СТК? — не смог промолчать я (этот подросток меня начал выбешивать, как и вся ситуация). — Или это он только по отношению ко мне так?

— А ты не оборзел ли, Капустин?! — возмущенно воскликнул второй воспитанник, вроде Кривошеин его фамилия была.

— Прошу обратить внимание и занести в протокол, — обратился я к воспитателю, — что оба руководителя СТК ведут себя некорректно по отношению ко мне и позволяют хамство и грубость, пользуясь своим положением. Налицо превышение полномочий. И я требую рассмотреть это на совместном заседании СТК и общего собрания воспитанников школы!

У воспитателя дёрнулся глаз, а оба командира СТК вылупились на меня, словно старая дева на голого негра.

— Успокойся, Капустин, — неожиданно подал голос заведующий. — Никто тебе не хамит, не выдумывай. Старшие товарищи указали на недопустимость твоего поведения. Так что никакого разбора их поведения не будет.

— Ясно, — сказал я, — налицо так называемая социальная справедливость.

— Вот и хорошо, что ты всё понимаешь, — нервно хохотнул заведующий и добавил, успокаиваясь, — ты лучше расскажи, Капустин, что мы с тобой дальше делать будем?

— Прошу уточнить формулировку вопроса, — сказал я.

— Эвона как заливает! — от избытка чувств хлопнул руками по коленкам Кривошеин и спросил. — Капустин, где ты так выражаться научился?

— Я на агитбригаде вообще-то был, — отрезал я, — мы вели идеологическую борьбу против суеверий у народа, там и не так формулировать научишься.

— Я рад, что работа на передовой пошла тебе на пользу, Капустин, — равнодушно сказал заведующий, — но мы с тобой ещё не решили, как быть.

— Что именно?

— Как ты будешь за станок расплачиваться?

— Вы не сказали, сколько я должен, — напомнил я, — вместо этого посадили меня в карцер.

— В изолятор, — поправил меня Виктор, — для воспитания.

— Я скажу так, Капустин, — примирительно произнес заведующий, — станок импортный, дорогой, но ты частично уже покрыл расходы, маловато, конечно, да и мы нашли в городе мастера, он всё уже отремонтировал. Так что там тебе осталось немного — оплатить работу мастера.

— И сколько?

— Достаточно, — опять уклонился от прямого ответа заведующий.

— Я могу продолжить работу в агитбригаде? — спросил я, в душе надеясь, что именно к этому меня и подводят.

— Скажи, Капустин, а у твоего отца остались же накопления в банке? — вкрадчиво произнес заведующий. — или, может, облигации какие? Ты бы и задолженность погасил и смог бы потом учиться в столице. Там жить нынче недёшево.

Так вот к чему весь этот цирк был, — понял я. Накинули, значит, мне долг за несуществующую поломку импортного станка, отправили оболтуса на агитбригаду в надежде, что он сломается, и всё с единой целью — выманить деньги отца. Вот только вопрос — а есть ли там эти деньги?

— От отца ничего не осталось, — как можно равнодушнее пожал плечами я, — поэтому продолжу возмещать своими силами. Хоть и несправедливо всё это. Станок я не ломал.

— На агитбригаду-то тебя отпустить можно, — проигнорировал мои последние слова заведующий, — но ты и так учебу запустил, Капустин. И мы не можем тебя полностью исключить из образовательного процесса. У нас соцвос подразумевает учебу в комплекте к счастливому детству.

Бинго!

Я и сам хотел поднять вопрос об учебе, но не знал, как вклинить его в разговор. А тут заведующий сам помог.

— Я готов сдать экзамены экстерном, — как можно равнодушнее сказал я, стараясь не показывать радость.

— Ой, не могу! Умора! — откинувшись на спинку стула, захохотал Кривошеин. — Экстерном он сдаст!

— Сдам, — упрямо повторил я, досадуя на оболтуса Генку и на ту репутацию, что он себе здесь заработал.

— Да ты забыл, как таблицу умножения в прошлый раз сдавал? — хохотнул и себе Виктор. — Не позорься, Капустин, и бригаду нашу не позорь.

— Пётр Захарович, я ещё раз повторяю, что готов сдать экзамены экстерном. — упрямо повторил я. — за пятый, шестой, седьмой и восьмой классы.

На меня посмотрели, как дурачка.

— Ну, позволить-то мы, конечно, можем, — наконец, принял решение заведующий, — за все классы ты не сдать, Капустин, даже не выдумывай, а вот за допуск к занятиям в пятом классе ты можешь попытаться побороться. Не хочется тебя на второй год оставлять и портить школе показатели. Мы же боремся за звание лучшего образовательного учреждения среди трудовых школ. Так что попробуй.

— Когда? — словно клещ уцепился я в заведующего.

— Да завтра и попробуй.

— Но я изоляторе, — напомнил я.

— Побудешь там, подумаешь над своим поведением, Капустин, а завтра я скажу, учителя придут прямо туда к тебе, и ты сдашь там экзамен на допуск. — ответил заведующий и ехидно добавил, явно не удержавшись, — В чём я сомневаюсь, конечно.

— А как же учебники?

— Какие учебники?

— Ну мне же надо готовиться к завтрашнему испытанию, — напомнил я.

— Виктор, скажи там своим, пусть ему принесут, — велел заведующий.

Тот кивнул и отметил что-то в своём блокноте.

— Так вы отпустите меня в агитбригаду? — напомнил я. — Мне же деньги отдавать нужно.

— Отпустим, Капустин, — отмахнулся заведующий, но добавил, — но как отсидишь три дня в изоляторе — сходишь-таки домой, посмотришь, что там от отца осталось. Негоже весь учебный год провести в шапито этом.

Спорить я не стал, так как здесь наши цели с заведующим полностью совпадали.

Мне уже и самому было интересно, что же такого было у генкиного отца, что все буквально на ушах стоят. И куда он спрятал накопления.

Обратно в изолятор меня сопровождал опять другой дежурный. Мелкий шкет, примерно года на два-три младше Генки. Он старательно изображал деловитость, сурово хмурил лобик и строго смотрел на меня.

При выходе из здания мы опять столкнулись со Сменой. Вокруг было много ребят, большинство в спецовках, возвращались с работы.

Увидев меня, она не смогла не съязвить, явно рисуясь на публику:

— Что-то ты зачастил на СТК, Капустин. Так и до допра скоро докатишься!

Пацаны засмеялись.

— Допра я не боюсь, Смена, — громко ответил я серьёзным голосом, тоже играя на публику, только более аккуратно, — ведь ты же будешь мне передачи носить. Так что я и там не пропаду.

— С чего это я буду тебе передачи носить? — фыркнула Смена.

— Судя по тому как ты постоянно переживаешь за меня, то — будешь! — уверенно заявил я, пацаны захохотали, а Смена психанула:

— Дурак!

— За такие слова можно и на СТК попасть, Смена! — не остался в долгу я. — Или ты решила сразу в допр, лишь бы со мной?

Народ ржал уже в голос. Смена вспыхнула и убежала в здание.

— Она тебя теперь совсем сожрёт, — вдруг буркнул пацан-дежурный, хотя глаза его смеялись, и тут же строго добавил. — Пошли быстрей!

— Ну ты подумай, Генка! — продолжал уже битый час возмущаться Енох, — ну зачем тебе эта агитбригада? Ты забыл, как они тебя гнобили всем коллективом? Как голодом морили?

Я молча пожал плечами и перелистнул страницу учебника по истории. Я лежал на кровати и лениво перечитывал учебники, готовился к завтрашнему испытанию. Енох парил вокруг меня туда-сюда и возмущался. Ему не нравились все эти деревни и села, он хотел жить в городе.

— Неужели ты думаешь, что в каждом селе тебе будет попадаться вот такой вот Сомов, у которого ты будешь столоваться? — всё нагнетал и нагнетал Енох, — тебя засунули тогда в тот домишко, но хорошо, что не так холодно ещё было, и то ты заболеть умудрился. А печь там какая плохая была! Подумай, Генка, что ты делать будешь, когда зимние холода начнутся?

— Я не собираюсь там всю зиму быть, — лениво протянул я и опять перелистнул страницу.

— Генка! Ну зачем тебе эта агитбригада?!

— Мне нужно легально попасть в Ольховку, — сказал я, — и встретиться там с отцом Демьяном. И сделать это я могу только в составе агитбригады.

— А ты уверен, что они именно в эту твою Ольховку поедут? — саркастически попытался поддеть меня Енох, — а если они не туда поедут? Что ты тогда делать станешь?

— Вот тогда и посмотрим, — ответил я и захлопнул учебник по истории.

— Это не серьёзно! — возмутился Енох.

— Слушай, Енох, — предложил я, — а давай я дощечку твою здесь где-то запрячу, и ты в школе останешься? Здесь ребята, с ними тебе будет весело. А?

— Ты дурак, Генка, — грустно вздохнул Енох, — я ведь только с тобой разговаривать могу. Только с тобой я духом воспрял. Что мне твои ребята? Нет, Генка, куда ты, туда и я.

— Ну а раз так, то не компостируй мне мозги! — попенял вредного призрака я. Енох обиделся, замерцал и исчез.

А я со вздохом раскрыл учебник по математике.

Экзамены я сдал. Сразу за пятый, шестой и за одну четверть седьмого классов.

За седьмой полностью и за восьмой сдавать пока не стал (хоть и мог), а то и так палево. Поразмышляв, решил досдать остальное, когда вернусь из агитбригады и Ольховки. Сказать, что учителя были в шоке — это не сказать ничего.

Прибежал заведующий. Прямо ко мне в изолятор припёрся. Лично.

— Как же так, Капустин? — всплеснул руками он, убедившись, что учителя не шутят.

— Ну вот так, — пожал плечами я, — я же говорил, что сдам.

— Но я поверить не могу! — не успокаивался заведующий, — в моей тридцатилетней педагогической практике такой случай впервые! Это невозможно!

— Ну почему? Я же раньше хорошо учился. Если вы забыли, то мой отец вообще незаурядный счетовод был. А я его сын и тоже имею таланты.

— Но ты же в учебе был слабый! Самый слабый! — вскричал заведующий. — Мы же тебя даже в пятый класс только из жалости взяли, что для четвёртого ты совсем уж по возрасту не подходишь.

— Если вы помните, Пётр Захарович, — пояснил я тщательно продуманную мной версию, — в школу я поступил сразу после смерти отца. И вы прекрасно знаете, какая это была смерть.

Дождавшись, когда заведующий задумчиво кивнул, я продолжил:

— Для меня это было ужасное потрясение. Я был словно в тумане. Все мысли разбегались. Я не мог сосредоточиться. Поэтому и завалил испытания. А сейчас я попал в агитбригаду. Там комсомольцы. Там советская идеология. Каждый день лекции, агитация, беседы с умными людьми.

— Я это понимаю, Гена, — тихо покачал головой заведующий, — но не могу взять в толк как такое преображение могло произойти за столь короткое время.

— Ну так я почти всё знал, — пояснил я, про себя испугавшись, что заведующий меня раскусил, — я просто из-за горя от потери отца всё как бы подзабыл. А ребята в агитбригаде занимались со мной. Они поставили цель — подтянуть меня по всем предметам, чтобы я сдал экзамены сразу за несколько классов. Макар Гудков занимался со мной историей, Григорий Караулов — математикой, Нюра Рыжова — географией, а Клара Колодная — литературой. Вот я и догнал учёбу.

— Поразительно, поразительно! — забормотал заведующий и обратился к остальным учителям, которые молча слушали наш разговор и были с ним вполне солидарны, — Коллеги, я думаю, что мы можем поделиться с коллегами из других трудовых школ результатами нашего социалистического воспитания.

— Нужно обязательно написать статью в журнал «Педагогика»! — заявила училка русского языка, дородная Зинаида Петровна.

— И сделать доклад на педагогической конференции, — добавил учитель географии.

— Только без упоминания моей фамилии! — выкрикнул я, когда они, увлеченно споря, уже выходили из изолятора.

— Не волнуйся, Капустин, — обернулся ко мне заведующий, — мы сами не заинтересованы, чтобы старшие товарищи из Союзкультпросвета отобрали тебя у нас для испытаний.

Дверь захлопнулась, и я облегченно откинулся на койку. Устал что-то.

— Ну всё! Допрыгался! — возмущенно замерцал невесть откуда появившийся Енох, — Заберут тебя теперь на опыты!

Глава 23

После моей «чудесной» сдачи экзаменов отношение ко мне со стороны заведующего изрядно переменилось, причём явно в лучшую сторону. Я так и не понял, что конкретно послужило основной причиной — резкое «поумнение» Генки или же вероятность того, что в доме его отца отыщутся бумаги с информацией об исчезнувших миллионах.

Но, как бы то ни было, но меня буквально уже на следующее утро выпустили с изолятора, и я теперь мог свободно перемещаться. Во всяком случае, по территории школы точно.

Я теперь обитал в спальне бригады номер пять. В бригаде было двенадцать человек. Скажу честно, я и в том времени был индивидуалистом и пускал в свою жизнь далеко не всех, а в этой тоже ничего менять не собирался. Пока так и выходило: в агитбригаде я жил сперва на сеновале, затем в маленьком домике, сам-один. В школе я первую ночь ночевал в изоляторе опять сам. Теперь же мне предстояло жить в общей спальне, где, кроме меня, обитало еще одиннадцать человек, что мне совершенно не улыбалось. Кроме того, в такой обстановке общение с Енохом было невозможным.

Мое возвращение в общую спальню бригада встретила гулом неприятного удивления:

— Что, Капустин, тебя уже выпустили? — поддел меня Виктор. — Интересно, надолго ли?

— Пока опять не напортачит где-нибудь, — хохотнул низенький толстячок с глазами навыкате и толстыми мясистыми губами.

— Не накаркай, Ванька, — скривился Виктор, — мы и так из-за него из отстающих не вылазим. Всучили нам в бригаду гопоту эту на свою голову.

Он неодобрительно взглянул на меня и отвернулся.

Настрой бригады по отношению к Генке был демонстративным, вызывающе-враждебным. Мне это не нравилось. Такое отношение нужно сразу давить в зародыше. В любом коллективе, который является прообразом стаи зверей, всегда жесткая иерархия и там всегда пытаются найти «слабое звено» и сделать его козлом отпущения, лишь бы не себя. И хоть я здесь надолго оставаться не собирался, но становиться мальчиком для битья не входило в мои планы, поэтому я спокойно, но жестко сказал:

— В чём именно из-за меня бригада на нижних позициях?

— Да во всем! — рявкнул мясистогубый Ванька.

Послушались возмущенные голоса.

— Давай конкретно, — не пожелал уступить я и обратился к Виктору, как к старшему, — Виктор, объясни, а как это я довёл бригаду до отставания? Это точно именно я или всё-таки это суммарно по делам всех членов бригады?

— В учебе хотя бы! — запальчиво влез белобрысый пацан с такой светлой кожей, что она казалась аж прозрачной. Он был альбинос, но с чёрными глазами.

— Ладно. Учёба. Вот смотрите: я вчера сдал экстерном за два с половиной класса все экзамены и меня перевели с пятого в седьмой класс, — спокойно сказал я. — Теперь до нового года планирую сдать за седьмой и за восьмой сразу. Возможно и за полгода за девятый. Этого достаточно, чтобы бригаде выйти из отстающих?

В ответ послышался гул удивленных голосов.

— Да ну ты брось!

— Брешешь!

— Комиссия из четырех учителей приняла у меня экзамены, — ответил я, — все предметы сдал на «отлично», только историю на «четыре».

— А какого ангела ты тогда месяц дурака в школе валял? — возмутился Виктор.

— Если вы помните, то я попал сюда после смерти отца. Практически в тот же день, как его похоронили. А смерть его была трагической, между прочим. У меня была тоска и скорбь. А вы, вместо того, чтобы подать товарищу руку помощи, помочь, поддержать в трудную минуту — целую обструкцию мне устроили, — упрекнул я, — и какие вы товарищи после этого? Правильно, что бригада на последнем месте. За эгоизм и рвачество вам и последнее место — много будет!

Как ни странно, никто в ответ на мой агрессивный выпад не возмутился. Парни явно не находили себе места от смущения, им было совестно.

Можно было бы на этом всё и закончить, но я уж решил дожать, чтобы раз и навсегда расставить точки над «i».

— Еще какие показатели я вам снизил?

— Ну, работа, на пример, — сказал Виктор авторитетным голосом, — ты работать отказывался. А если работал, то плохо. Станок вон сжег.

— Конечно, внезапно остаться одному без отца и матери — это любого из колеи выбьет, — согласился я, — но сейчас я работаю не просто хорошо, а очень хорошо. Из агитбригады на меня положительную характеристику вон написали. Сейчас вот опять просят меня включиться в их работу. А это, между прочим, не гайки в цеху крутить, здесь передовая по борьбе с мракобесием у крестьян, очень ответственная и сложная работа. Это — война, ребята. Война настоящая, война за правду. Вы представляете, один раз селяне чуть не убили нас. Там действительно опасно.

Глаза у парней зажглись от любопытства. Пацаны же ещё.

— Расскажи!

— Как?

— Что там было?

Я, не скупясь на краски, живописал, как в первый день на агитбригаде селяне принялись крушить декорации и жечь реквизит. И как нам пришлось буквально бежать оттуда. Затем я рассказал, как в Вербовке убили местных «Ромео и Джульетту» — Василия и Анфису, и обвинили во всем комсомольца Лазаря, как сказали, что он с нечистой силой знается, а он всего лишь по советской науке капусту выращивал.

В разговоре мы уселись за стол, я рассказывал, рассказывал, а пацаны задавали вопросы. Мы просидели так до самого сигнала «отбой».

Зато симпатии к Генке (в смысле ко мне) в бригаде развернулись на 180 градусов.

С утра я работал в столярном цеху, помогал обтачивать детали. Сам цех был длинной коробкой, в которой стояли станки и были навалены в каком-то непонятном мне порядке брёвна, доски и всевозможные деревянные заготовки. За станками деловито и сосредоточенно работали пацаны разного возраста. Вкусно пахло дубовой стружкой, сосновой живицей и столярным клеем. Работать, в принципе было не сложно и, когда я приноровился, — сплошное удовольствие.

Пока руки механически выполняли одни и те же действия, я размышлял. С бригадой отношения налажены. Постепенно это, словно круги на воде, разойдется по всей школе. Нужно будет ещё чем-то их удивить (поразить?), для закрепления эффекта. Ну и не косячить, конечно же. Заведующий выжидает. Он — тёмная лошадка, но хоть пока явно не гадит, а там дальше — разберёмся. Педагоги от меня теперь вообще в восторге. Таким образом, в трудовой школе остались всего две кандидатуры, с которыми нужно разобраться, и то срочно. Первая — это Савелий Михалыч, оболгавший меня пропойца-мастер. Второй — Чуня. Но для начала нужно выяснить, что именно за претензии имеет он к Генке.

Дождавшись технического перерыва, я отошел за сараи, вытащил из-за пазухи дощечку и позвал:

— Енох! Енох!

Замерцал воздух и вредный призрак появился передо мной.

— Чего тебе? — недовольно буркнул он.

— Ты что такой сердитый? — удивился я, — небось за девками в спальне подглядывал?

Судя по смущенному покашливанию, я попал в точку.

— Мне твоя помощь нужна, Енох, — сказал я.

— Что именно? — сразу заважничал призрак.

— Ты помнишь, я тебе об алкоголике рассказывал, который мастером во-о-он в том сарае работает? Это же он на меня счёт за сломанный станок спихнул. Наврал, что это я его испортил.

— Помню, — кивнул скелетон. — И что с того?

— Ты можешь его попугать? Как-то так, как ты с Зубатовым разобрался?

— Могу, — равнодушно пожал плечами Енох, — а зачем? Он же тебя не трогает?

— Он меня в агитбригаду спровадил, — возмутился я.

— А я ему за это благодарен, — сказал вдруг Енох, — иначе я бы не встретил тебя и сидел бы до сих пор в том доме.

— Енох, в агитбригаду я мог попасть и так, без его вранья, — устало сказал я, перерыв подходил к концу, а вредный призрак опять упёрся, — но именно из-за него, все деньги уходили на счёт школы. А я в это время голодал, если ты помнишь.

Енох не ответил, он задумчиво мерцал.

Мне ждать, что он там надумает, было уже некогда, поэтому я побежал обратно в столярный цех.

Я устроился на своём месте и взял в руки заготовку. Обычно на обработку каждой детали уходило от десяти до семнадцати минут. Я уже приноровился и вполне вышел на усредненное время в тринадцать минут. Я придумал, как меньшим количеством движений обрабатывать большую площадь. Нужно, главное, правильно выдержать угол наклона…

— Капустин! — вдруг окликнул меня какой-то пацан, явно Генка его хорошо знал.

А вот я даже не представлял кто это.

— Чего? — буркнул я, так как сбился почти на полминуты.

— А с кем ты там сейчас за сараем разговаривал? — ехидно поинтересовался тот, — мы с Федькой заглянули, когда ты ушел, а там никого и нету.

Разговор заинтересовал остальных пацанов, и они наострили уши.

Во, блин, попал! Почти спалился! Нужно быть осторожнее. Что-то я совсем забыл, что пацаны — самый любопытный в мире народ.

— И что?

— Так ты с кем там разговаривал, а?

— Я репетировал, — пожал плечами я.

— Что репетировал? — разочарованно спросил пацан.

— Ну ты же знаешь, как за мной Смена бегает? — равнодушным голосом сказал я, — уже все в школе знают. Чтобы над ней не смеялись, я, как порядочный человек, решил на ней жениться. А так как раньше я никогда этого не делал, то репетировал, что ей нужно говорить.

В цеху повисло ошеломлённое молчание. Да, я нёс полный бред, но, во-первых, с наглым уверенным видом, а, во-вторых, они мне поверили. Ещё никогда в истории трудовой школы ни один пацан добровольно бы не признался бы в таком постыдном намерении, как женитьба на девчонке.

Не успел народ отмереть и переварить мои слова, как во дворе раздался душераздирающий крик. Так кричит только вусмерть перепуганный человек. Моментально всех сдуло во двор. Я выбежал тоже, досадуя, что этот крик перебил мой розыгрыш и не вышло эпатировать публику в полном объеме.

Во дворе трясся Михалыч. Глаза его были выпучены, сальные жидковатые волосенки на голове буквально стояли дыбом.

— Михалыч, что случилось?

— Товарищ Гук, что такое?

— Чего вы кричали?

Вопросы посыпались со всех сторон, а Михалыч прислонился к стене и ошеломлённо тряс головой.

— Да погодите вы! — рявкнул появившийся Кривошеин, — разгалделись. Чего пристали к человеку? Не видите, что-то стряслось! Идите работайте! Мы сейчас сами разберемся. Правда, дядя Савелий?

Но народ расходиться не спешил. Всех разбирало любопытство. Кривошеин ещё раз попробовал всех турнуть, и даже пригрозил СТК, но любопытные пацаны жаждали знать, что случилось, даже ценой личной свободы.

— Ну, Савелий, ты чего? — появился молодой воспитатель, вроде Иван Иваныч его звали, но точно не знаю.

Мастер потряс головой и вдруг выдал:

— Ты представляешь, Ваня, — хлопая глазами сказал он, — сижу я себе, работаю и тут вдруг на меня крыса набросилась.

— Покусала? — ахнул Иван Иванович, — покажи где? Тебе сейчас в больницу надобно!

— Да погоди ты, — отмахнулся мастер, — не покусала. Она встала на задние лапы и принялась плясать. А потом из-за буржуйки вышла другая и тоже начала плясать. Вы не представляете, как это страшно!

— А кричал ты чего? — с жалостью глядя на Михалыча, спросил воспитатель.

— Да вот они пляшут, пляшут, и тут залетела большая птица, вроде ворона, но больше, и как бросилась на меня, — ответил мастер, — я так испугался, что закричал.

— Мыхалыч, а ты сегодня к Никифоровне сколько раз ходил? — вдруг басовито прогудел Федька.

И все засмеялись.

Ну, молодец, Енох.

Еще пару таких «номеров» и СТК поймёт, что испорченный станок — дело рук пьяного забулдыги.

Нет, в данном случае мне его не было жалко. То, что он пьёт его отнюдь не оправдывает. Он испортил станок и свалил поломку на ребёнка. Это хорошо, что в Генку попал я, взрослый мужик. А был бы пятнадцатилетний подросток, да ещё, как я понял, не великого ума, он бы точно или сломался, или сбежал бы на улицу и стал вором.

Поэтому взрослого мужика, который ради своих пагубных страстей не пожалел ребёнка, я тоже жалеть не собираюсь. Ему нет места среди детей. Он социально опасен. Поэтому я добьюсь того, чтобы его отсюда уволили.

Иначе он может следующего ребенка и вовсе до суицида довести.

Пока всё шло неплохо. Я сдал экзамены, сдам чуть позже и остальные. К лету я должен выйти отсюда и забыть эту трудовую школу как страшный сон. Сидеть здесь постоянно мне не улыбается. Меня бесят эти их игры в дисциплину, иерархия и всё остальное. Больше всего бесит, что верхушка, СТК, по сути творят, что хотят и никто им слова не скажет.

Поэтому нужно здесь находиться поменьше. И пока я не получу аттестат, единственный шанс дистанциироваться отсюда — это агитбригада. Кроме того, когда мы были с Гришкой и ребятами в ресторане, я распробовал другую сторону жизни. Мне понравилось. Почти как в той, моей, жизни. Так что при желании и здесь можно довольно неплохо жить. Главное, разобраться, существуют ли деньги отца Генки на самом деле. Если же нет, продолжу дрессировать Еноха и нужно идти в казино, зарабатывать. Затем решить задачу вредного дедка и, после всего — в Париж!

Так размышляя, я пошел на обед.

В дверях столовой, явно меня поджидая, стояла Смена. Скрестив руки на груди, она психовала, ноздри её раздувались, глаза зло сверкали. Дождавшись, когда я зайду внутрь, она громко, на всю столовую, воскликнула:

— Капустин! Говорят, ты на мне жениться собрался? Это что, правда?

— Да погоди ты, Смена, — сказал я, нахмурившись, — Понимаю, что тебе уже невтерпёж, но ты бы сперва хоть школу закончила.

Народ в столовке грохнул от смеха.

Смена вспыхнула и выскочила вон.

А вот не надо быть такой ядовитой.

А днём я отправился домой к Генке Капустину. То есть, в тот дом, где он когда-то жил. Улица Дизельная в городе Nничем не отличалась от других, таких же улиц. Была она неприметная, серые коробки зданий прямыми линиями кучковались по обочинам мощеной булыжником дороги. Я нашел дом, где когда-то Генка жил с отцом, и вошел внутрь пропахшего кислой капустой, детскими ссаками и мышами подъезд.

Здание было двухэтажное и я поднялся по скрипящим ступеням наверх. Среди вещей Генки ещё утром я обнаружил ключ и бронзовый медальон с поблёкшим портретом женщины. Скорее всего это была генкина мать, я особо не присматривался, просто положил на место. А вот ключу я обрадовался, значит, смогу войти в дом, даже если новых жильцов и не будет.

Квартира была коммунальной. Капустиным раньше принадлежала одна комната. Мне Генкиной памяти, увы, не досталось и я, хоть убей, даже не подозревал, какая дверь из семи (их было аж семь!) была ихней.

Ну ладно, если чего-то не знаешь, можно воспользоваться методом научного тыка. И я в буквальном смысле этого слова принялся тыкать в каждую замочную скважину ключом. Не знаю, что я буду говорить, если кто-то из жильцов окажется дома и обнаружит меня за таким занятием, но другого выхода не было.

Проверив четыре комнаты, на моё счастье оказавшиеся пустыми, я таки нашел искомую дверь и благополучно отпер её.

В заваленной всевозможной бытовой рухлядью комнате было так тесно, что я даже не представлял, где искать бумаги отца. В любом случае новые жильцы привезли свои вещи и в них бумаг я не найду. По логике нужно смотреть в каких-то тайниках и схронах, которые могут быть под паркетом, за бумагой обоев, под подоконником и так далее.

Я начал с того, что прощупал обои. Дешевые, пёстрые, в ромбах, они явно нуждались в том, чтобы их переклеили. И то срочно. На моё счастье никто пока этого не сделал, так что, если бумаги были спрятаны под обоями, я их обязательно найду. Поэтому я аккуратно, словно заправский вор прощупывал складочки, морщинки и заломы, аж руки заболели от постоянно держания их вверх.

Я торопился, вдруг скоро хозяева придут.

Я как раз прощупывал небольшую щель между пилястром и боковой панелькой, как вдруг за спиной раздался наполненный едким сарказмом голос:

— Ну здравствуй, сынок…

Глава 24

От неожиданности я чуть не грохнулся на пол.

Да что за хрень?!

Я обернулся и мои глаза полезли на лоб — над старым креслом парил призрак.

— Сынок? — всё также чуть насмешливо растягивая слова повторил он и добавил. — И что же ты здесь ищешь?

— Учебник, — сам не знаю зачем я так ляпнул.

— Какой учебник? — удивился призрак.

— По истории КПСС, — бодро отрапортовал я, окончательно придя в себя.

— Врёшь, — покачал головой он.

— Вру, — не стал спорить я.

Призрак перестал парить и опустился на пол. Был он по цвету похож на Анфису, только зелёный оттенок более насыщенный, но не совсем зелёный, а скорее серо-зелёный.

— Ты весь в меня, — хихикнул вдруг он. — Когда я ставил какую-то цель, я всегда её добивался…

Слово «добивался» он произнёс так, что меня тут же накрыл какой-то животный, необъяснимый иррациональный страх. Хотелось броситься на пол, забиться куда-то в угол, или в норку, и скулить, выть, рыдать от страха.

Страх поднимался от кончиков пальцев рук и ног, шел выше, выше, аж до колен и локтей, при этом немели руки и ноги, затем ещё выше, до плеч и паха; страх давил на грудь, стискивал ледяными пальцами сердце, немым криком застревал в горле.

Усилием воли я сглотнул ком в горле и выдавил:

— Яблочко от яблоньки недалеко падает.

— Какое яблочко? — переспросил призрак и страх моментально исчез.

— Поговорка есть такая, — объяснил я, пытаясь отдышаться и прийти в себя, — народная.

— Наро-о-одная, — коверкая слова, передразнил меня призрак, — кому интересен этот народ?! Люмпены! Маргиналы! Человеческая труха! Сделали революцию и тут же просрали всё, что можно!

Я молча созерцал эту вспышку ярости.

— Ты хоть знаешь, какая идея всего этого у них? Главная мечта?

— Нет, — покачал головой я.

— Коммунистический рай! Да-да-да! Опьяневшая голытьба вообразила, что на земле можно создать рай, где будут жить люди, свободные от любого труда, от любых забот, хлопот и проблем. Ты это представляешь, сынок? Представляешь такое общество, которое всё им дает, но ничего не требует взамен? Каково, а?

Я молчал.

— Женщины у них будут общие, на всех, дети — общие, на всех. Ничего своего, ничего личного! Даже исподнее! Ты это представляешь?

Я не знал, что ответить.

— Тебе нужно в столицу, — вдруг резко успокоившись, сказал призрак. — Найди там магазин «МамбуринЪ и сыновья». Ключ у Мамбурина.

— И что я ему скажу? С какой стати этому Мамбурину отдавать незнакомому человеку ключ?

— А это меня должно волновать? — пошел рябью призрак, — привезешь ключ сюда, я дальше скажу, что делать.

— Но…

— Ты же миллионы мои ищешь? — ехидно захихикал призрак. — Вот и делай, как я говорю. А теперь уходи отсюда, и быстро. Через пару минут вернется Заляпин. А у него рука тяжелая. Проверять не советую.

Я не стал дожидаться нового хозяина и выскочил из комнаты, правда дверь за собой запереть успел.

Я шел по дороге на Батюшкино (то есть Красный Коммунар, конечно же, но мы привыкли говорить так). Пять вёрст хоть и не далеко вроде, а ветер пронизывающий, поэтому почти бежал всю дорогу, чтобы согреться.

И только добежав до окованных металлом ворот школы, подумал: почему призрак не увидел, что я не его сын?

В школе первым делом я отчитался дежурному о прибытии, и меня сразу же вызвали к заведующему.

Я вошел в пропахший едким потом и чесноком кабинет и вытянулся напротив стола, как было принято среди воспитанников. Заведующий сидел и что-то писал, периодически обмакивая перо в синюю керамическую чернильницу-непроливайку.

А я стоял ждал.

А он писал.

Примерно через минут пять он поставил точку, полюбовался на текст, положил сверху промокашку и только затем поднял на меня глаза и изволил сказать:

— Ну как успехи, Капустин? Ты домой сходил?

— Сходил, — звонко и чётко отрапортовал я.

Заведующий поморщился.

— Не надо кричать.

— Есть не кричать! — выкрикнул я.

— И что?

— Что что? — сделал вид, что затупил я (ну нравилось мне его выводить из себя).

— Ты бумаги отца нашел? — сдерживая раздражение, спросил заведующий.

— Нашел, точнее — не нашел, — сказал я.

— Так нашел или не нашел? — наконец вскипел заведующий, вены на его лбу вздулись, а лицо налилось нездоровой краснотой.

— Нашел записку, там было только написано, что ключ в столице.

— Покажи, — жадно потребовал заведующий.

— Я же и говорю, нету её у меня, — сказал я, — записка была почти сожжена, я её в горшке нашел, прочитал и она рассыпалась.

— Прям так и было написано?

— Ага! — с придурковатым видом закивал я.

— Ладно, иди пока, — потерял интерес ко мне заведующий, с задумчивым видом уставившись в окно.

Я тихо вышел, чтобы не потревожить высокие думы руководства о грядущем.

Я брел по коридору к себе в спальню и думал, как его спланировать дальнейшие действия. Однозначно на первое место я ставил поиск священника, владеющего латынью. Мне нужно было понять, что там в книге. Хотя и в столицу надо. Кто его знает, живет там этот Мамбурин или нет?

О том, как я буду выпрашивать у этого Мамбурина ключ, что говорить, и зачем вообще мне этот ключ, почему я должен верить непонятному привидению — об этом я старался сейчас не думать.

Проблемы нужно решать по мере их поступления. Вот в Ольховку я вполне могу попасть в скором времени вместе с агитбригадой. Это вообще-то реально. А вот в столицу — это уже из разряда более фантастических вещей. Нет, поехать туда вполне возможно, но, во-первых, меня со школы не отпустят, а во-вторых, нужна внятная гипотеза причины, почему Мамбурин должен отдать ключ какому-то незнакомому человеку, то есть мне.

— Капустин! — окликнул меня Ванька, толстогубый подросток, из моей бригады.

— Чего? — буркнул я, пребывая всё еще в своих проблемах.

— Иди быстрее в читальный зал, тебя Виктор искал!

Молча вздохнув, развернулся и пошел. Не хотелось портить с таким трудом налаженные отношения.

В читальном зале, за длинным-длинным столом сидел Виктор и ещё какой-то белобрысый шкет, и они сосредоточенно рисовали стенгазету на большом листе бумаги.

— Капустин, — кивнул мне Виктор и прочертил линию под деревянную линейку. Посмотрев на неё, он отмерял несколько сантиметров и прочертил внизу ещё одну.

— У нас будет большой торжественный концерт ко Дню Комсомола, — сказал он, измерил высоту между двумя линиями с обоих краёв, поморщился и принялся стирать ластиком нижнюю линию.

— И что?

— Это двадцать девятого октября, х-хэ-э, — Виктор сдул крошки от ластика на стол.

— И что?

— До этого, примерно через две недели, будет предварительный смотр номеров художественной самодеятельности, — он опять провел линию под линейку, перемерял высоту и остался доволен.

— Прекрасно, — нейтрально ответил я.

— Не притворяйся, Капустин, — покачал головой Виктор, — мы уже только поверили, что ты исправился и становишься советским человеком.

— Что опять не так? — пожал плечами я.

— Нужно принять участие от бригады, — вздохнул Виктор и с надеждой посмотрел на меня.

— Так принимайте, — не понял сперва я.

— Так некому, — нахмурился Виктор, — как-то так получилось, что в бригаде подобрались все самые неартистичные. Петь у нас никто не может, танцевать — тоже. Мы первые в работе среди бригад, а из-за этой самодеятельности постоянно в конец вылетаем.

— Так ты же говорил. что из-за меня вы последние, — не удержался, чтобы не поддеть его я.

— Из-за тебя в том числе, — не моргнув глазом, выкрутился Виктор и добавил, — Так что в этот раз вся надежа на тебя, Капустин.

— Почему это на меня? — меня уже этот разговор начинал подбешивать.

— Всё просто, ты был в агитбригаде, тебе даже положительную характеристику дали, — парировал мне Виктор, — все равно от них что-то научился. Так что исполнишь номер, и мы должны если не победить, то хотя бы быть в середине.

— Так я сейчас хотел опять на агитбригаду вернуться, — сказал я.

— Ну и возвращайся, — поморщился Виктор, — я узнавал, они завтра или послезавтра стартуют по деревням, а через полторы недели обратно вернутся. Так что ты вполне успеешь. И заодно с ними разучишь номер.

— Думаешь, меня заведующий отпустит? — намекнул на возможные препятствия я.

— Я с ним поговорю, — твёрдо заверил меня Виктор, — Отпустит.

— Тогда ладно, — согласился я и вышел из читального зала, пока не припахали меня ещё и стенгазету рисовать.

В коридоре я воровато оглянулся и вытащил дощечку Еноха из-за большой статуи какого-то греческого мыслителя. Я не боялся, что доску там обнаружат: судя по слою пыли и паутине, генеральную уборку здесь проводили явно нечасто.

Затем я торопливо прошел по коридору и свернул в боковой коридорчик. В нём ничего не было, единственная дверь вела в чулан, где хранились вёдра и огнетушители. Почему они не висели на щите, а были сложены в чулане, я не знаю. Да мне и безразлично это.

Осторожно проникнув в каморку и стараясь не греметь рухлядью, я окликнул Еноха. Через мгновение пространство замерцало и призрак-скелетон появился передо мной.

И был он страшно сердитым:

— Опять ты бросил меня! — возмутился он. — Почти на полдня!

— Ты мог смотреть, что делают в читальном зале и библиотеке, — ответил я.

— Почему ты не взял мня с собой? — продолжил гневно обличать меня Енох. — Думаешь, мне интересно весь день подглядывать, как детишки читают книги и рисуют стенгазету?

— Но это всё же лучше, чем сидеть в темном доме, — поддел его я.

— Ты должен был взять меня с собой! — заверещал Енох, пропустив мимо ушей мою подколку.

— Не кричи, — потёр виски я, — и хорошо, что не взял.

— Ты эгоист, Генка, — упрекнул меня Енох.

— Между прочим там, в доме, я встретил призрака, — сказал я.

— Рассказывай! — потребовал Енох.

— Призрак называл меня «сынок», — сказал я. — велел ехать в столицу, искать ключ.

— Ну так поехали! — обрадовался Енох, он так загорелся, что на слово «сынок» даже не обратил внимания.

— Нет, не сейчас, — покачал головой я, — мне нужно в Ольховку, ты же знаешь.

— Генка, но это же глупо! — запричитал Енох, — там может и не быть уже этого священника, он может и не знать или забыть латынь, или не захотеть тебе помогать. Ты только время зря потратишь. А в столице в любом случае учитель латыни есть. Там же все эти институты, курсы и прочее. Так что давай в столицу!

— Там у меня может не быть времени, — сказал я, — у меня нет знакомых учителей латыни, а искать там среди многотысячного населения — жизни не хватит.

— Да что там искать, — хохотнул с моей недалёкости Енох, — сходишь в главную библиотеку, спросишь, потом в музей естествознания, и напоследок в медицинскую академию, ну а если там не найдешь, в чем я сильно сомневаюсь, то сходишь в сельскохозяйственную.

— Нет, Енох, у меня уже почти всё решено, — упрямо покачал головой я, — через день-два мы едем с агитбригадой по сёлам. Виктор обещал заведующего упросить, затем я возвращаюсь, сдаю экзамены, получу аттестат на руки, и вот только потом я поеду в столицу.

— Ну так сколько это пройдёт времени, — жалобно произнес Енох, — ужас. Если б ты знал, как я этого ждал!

— Ты ждал сто лет, если не больше, ну так ещё пару дней подождёшь, — поставил точку над «i» в беседе я и тут Енох сказал:

— Генка! Сюда идут!

И исчез.

Не успел я выйти из чулана (не хватало, чтобы меня здесь засекли), как дверь раскрылась и на меня уставился долговязый пацан, лет шестнадцати, с большим кадыком и оттопыренными ушами.

— Капустин! — развязно сказал он, — а тебя Чуня ищет.

— И что?

— Бегом руки в ноги и дуй к нему!

— С какого перепугу?

— Ты глухой? Тебя Чуня ищет!

— Знаешь, что? Иди ты в жопу со своим Чуней! — вызверился я, — так ему и передай. И ещё передай. Если он ко мне опять придёт со своей челядью впятером драться, я его ночью задушу. Ты понял?

— Понял, — буркнул пацан и торопливо ретировался.

А я пошел искать дежурного учителя. Вдруг действительно не послезавтра, а завтра мы уедем по сёлам, то нужно подготовиться: попросить записку, чтобы в библиотеке мне выдали комплекты учебников за седьмой и восьмой классы.

В трудовой школе имени 5-го Декабря обучение было обязательное восьмилетнее. Но для особо прилежных к знаниям воспитанников открыли еще девятый и десятый классы. Там, правда, училось по трое-четверо человек, но они потом планировали сразу поступать в институты. Ради них всё равно держали учителей — школа боролась за показатели. Так что у меня есть два варианта — восьмилетку закончить или десятилетку.

Буду думать, время ещё есть.

После того, как я получил увесистую стопку книг в библиотеке и ещё раз заверил Виктора, что обязательно разучу такой номер, что всем понравится, я отнёс учебники в спальню и решил сходить к кладовщику, попросить зимнюю обувь, штаны и куртку. Воспитанникам выдавать будут позже, но ведь я еду по деревням и сёлам, а там намного холоднее, чем в городе.

Кладовые находились в отдельном здании, до которого бежать надо было через весь двор, минуя мастерские. У меня сегодня был официальный выходной, так что я мог спокойно заниматься своими делами.

Добежав до столярного, я замедлил шаг — мне нравилось вдыхать запахи древесины, особенно хвойные. Втянув ароматный воздух, я подобрал с земли стружку явно от сосны и, нюхая её продолжил идти к кладовым.

Из глубины сарая, где работал Михалыч, оболгавший меня мастер, доносились какие-то странные звуки.

Не выдержав любопытства, я заглянул внутрь. Михалыч сидел на тюфяке прямо на полу, держась руками за голову, раскачивался туда-сюда и монотонно выл на одной ноте.

Я не выдержал:

— Что случилось, Савелий Михайлович?

— Генка? — Михалыч поднял на меня красные воспаленные глаза.

— Может, к Никифоровне сбегать? — предположил я, глядя на состояние мастера.

— Я не пью больше, — хрипло молвил Михалыч, — Никогда! Навеки!

— А чего так? — удивился я.

— Да черти ко мне являться уже начали, — пожаловался мастер, — то птица нападет, то крыса на задних лапках танцует, кривляется с меня. Допился.

Мне стало жаль его. Надо будет сказать Еноху, пусть прекращает пугать его. Хватит.

— А ты, Генка, за станок расплатился? — вдруг задал вопрос Михалыч.

— А зачем вы на меня его повесили, Савелий Михалыч, — спросил я, — вы же знаете, что я его не ломал.

— Ты — воспитанник, с тебя тридцать процентов возместит государство, а если бы с меня — то полностью, да еще и в двойном размере.

— И поэтому вы спихнули на меня?

— Но ведь ловко я придумал? — хохотнул Михалыч и я решил не запрещать Еноху пугать его крысами и мышами.

Горбатого, как говорится, могила исправит.

Утром следующего дня я проснулся еще до утренней пробудки, прихватил собранные еще с вечера вещи, упакованные опять все в ту же наволочку, и отправился к заведующему. Нужно было получить направление в агитбригаду. Затем я успел ещё позавтракать и до города меня подкинул наш фельдшер, который ехал в город за лекарствами.

Поэтому в город N я попал заранее. Решил воспользоваться моментом и прикупить у торговок харч, чтобы было что пожевать на первое время. А то, кто его знает, какое село там будет и какие люди. Сидеть опять на заплесневелом хлебе не хотелось.

У дородной тётки я прикупил шесть беляшей и большой маковый калач. Рядом были мясные ряды, так что я заодно взял кусок сала и сальтисон. Посчитав свою цель выполненной, я отправился к агитбригаде.

Выдвигаться мы планировали от здания Горцирка, где во дворе, находились наши фургоны и лошади.

Агитбригадовцы потихоньку подтягивались. Вот пришел Гришка, махнул мне рукой и скрылся в здании. Затем торопливо пробежала Люся Рыжова, увидела меня, радостно поздоровалась и тоже упорхнула внутрь. Потом появился Зёзик, Клара и Жорж. Они все торопились получить командировочные квитанции и наличку.

Я же остался стоять возле ворот. Узел я положил на землю, ел беляш и грелся в последних тёплых лучах солнышка, ожидая остальных.

По привычке я полез в карман (я пришил карман изнутри в куртке), чтобы проверить дощечку Еноха.

Дощечки там не было!

Я забыл её в школе. Наверное…

Глава 25

— Запрыгивай, Генка, — сказал Жорж и я влез в фургон.

Жорж правил лошадьми, а я уселся позади него, места было маловато, но ничего, мы привыкшие. Я отодвинул подальше какой-то нависающий тюк и потянул на себя тяжелую бархатную портьеру, укрыв нею ноги: стало значительно уютнее и теплее. Мы ехали опять тремя фургонами, как и в прошлый раз. В одном — агитбригадовцы, в другом — девушки, а в третьем, которым правил Жорж, — реквизит и декорации из хозяйства Клары Колодной.

Мы мягко скользили по рыжеватой грунтовой дороге средь убранных полей, расчерченных густыми лесополосами некогда раскудрявых березок, а нынче, в связи с осенью, давно облетевших и поникших. Между ними, кое-где остро торчали угловатые ели. В общем, грустная осенняя пастораль, настолько же грустная, как у меня на душе. Я места себе не находил — хоть убей не помнил, куда дел эту грёбанную доску. И вот как я теперь Еноха вызывать буду? Он хоть и вредный, но я уже к нему привыкать начал. Да и польза от него иногда бывает.

Я поёжился. Остро пахло сырой листвой, грибами и грядущими событиями. Было не то, чтобы холодно, но ветерок сорвался какой-то неожиданно злой, так и норовил забраться под одежду. Хорошо, что я закутался по плечи в портьеру. Главное теперь, чтобы Клара не засекла.

Стартовали мы сегодня рано утром по направлению на юго-запад, начало агитмарафона было в деревушке, которая ранее, до Революции, носила, как по мне, шикарное название Христорождественская. Поэтому после семнадцатого года её срочно переименовали в село Краснобунтарское.

Как оказалось — в точку.

Потому как корабль назовешь — так он и поплывет. Очевидно, прав был автор приключений капитана Врунгеля. Село Краснобунтарское действительно из благолепно-христовоздвиженского стало красным и бунтарским.

В этом мы убедились.

На развилке от города на Краснобунтарское трясся от холода лохматый мужик в фуфайке и синем картузе.

— Тпр-р-ру! — гаркнул Жорж и потянул за вожжи. Лошади резко встали, и я чуть не вылетел на дорогу, хорошо, что окутавшая меня портьера самортизировала.

— Тебе куда? — деловито спросил Жорж у мужика.

— На Краснобунтарское, — шмыгнул тот посиневшим носом.

— Залезай, — милостиво велел Жорж и кивнул мне, — Генка, давай-ка двигайся.

Пришлось потесниться.

Мужик оказался печником, который ездил с бригадой в город на заработки, но вынужден был сейчас возвращаться сам, так как у него родилась дочка. Звали печника Никитой. Был он долговяз, некрасив, и суетлив какой-то мелкой юркостью, так характерной для людей мнительных.

Он устроился в фургоне и, ароматизируя всё вокруг самогонными парами, слезливо вещал:

— Понимаете, мужики, дочка родилась. Я так ждал, ждал, а она дочку… Дочка, это же не пацан. Дочка — это же баба, а кому баба нужна? Толку с не все равно нету. Только детей рожать, её дело бабье. А мужик — это ух!.. это мужик! А Варька обещалась родить сына, а теперь все говорят — девка. Понимаете, мужики, у меня должен был сын родиться. А если девка — то скорей всего и не моя она. Приеду — убью Варьку! Нагуляла, я знаю. Пока я деньги в поте лица зарабатываю… а она девку родила… сука…

Жоржу, наконец, надоело слушать этот поток пьяненького сознания, и он задал вопрос:

— И что там у вас в селе интересного?

— Дык это… — сбился с мысли Никита, — у нас там ого!

— Ну так расскажи, — подбодрил его Жорж: дорога длинная, пейзаж однообразный и ехать было все равно скучно.

— Расскажу. Чего бы не рассказать, — взбодрился Никита. — В общем, тут дело такое. Совсем недавно была у нас такая прямо история, что мы своего попа прогнали.

— Комсомольцы прогнали?

— Да нет, почему сразу комсомольцы? Сами прогнали. Мужики.

— А церковь как же? — удивился Жорж. — Пустая стоит?

— А в церкви теперь сделали заготконтору.

— А чем поп не угодил вам?

— Да это длинная история, — почесал заросший затылок Никита.

— А ты рассказывай, ехать-то еще долго, — хмыкнул Жорж.

— Ну слушай, раз хочешь. В общем, последние три года подряд пошли у нас страшные неурожаи. Раз за разом. Одни старики говорили, что из-за засухи это. Другие, что это боженька на нас разгневался.

— А поливать не пробовали? — хмыкнул Жорж.

— Да мы уж по-всякому пробовали. — выдохнул облачко перегара Никита и спросил, — Я закурю?

Дождавшись кивка Жоржа, он вытащил кисет, неторопливо и обстоятельно сделал из табака «козью ножку», раскурил её и только после этого продолжил рассказ:

— Поливали. Конечно поливали. Да по-всякому было. Даже на огородах, которые бабы поливали постоянно, вырастало совсем мало. Морковь как палец. Репа кривая и косая, вся какая-то мелкая. Капуста вообще не родила, её тля сразу сжирала. А потом бабка Дуся сказала, что это нечистая сила так резвится. Сон ей был такой. Вещий. В общем, собрались мужики, подумали и позвали попа. Отец Гавриил отслужил ажно пять молебнов, справил крестный ход. Всё село прошло крестным ходом.

Он выпустил струйку табачного дыма и надолго задумался.

Мы с Жоржем терпеливо ждали продолжения. Фургоны тихо скользили среди осеннего увядания под низким от разбухших свинцовых облаков небом. Во втором фургоне, который ехал впереди нас, девчата затянули тихую песню.

— А на следующий год урожай стал еще хуже, — наконец, отмер Никита. — Поп денег много взял, некоторые последние копейки отдавали. А Ковалевы так одолжились. Из-за неурожаев все в деньгах сильно просели. Поп деньги взял, а результата-то нету! Вот мужички и обиделись. Пошли выяснять, а он сразу ругаться начал и карой небесной грозить. Вот мужики побили попа и выгнали. А тот анафему наложил и сбежал. Так что теперь это село безбожников.

— Из-за неурожая?

— Да там дальше история же была. — хохотнул рыжий. — В общем, слушайте. Когда попа выгнали, общество разделилось. Одни говорили. Что надо за попом бежать, просить прощения и возвращать. А другие кричали. Что денег больше нету и нечего его возвращать. Чуть до драки не дошло. А потом бабка Дуся и говорит, что ей её прабабка рассказывала, а той — её прабабка, что в давние века люди, если не могли к богу дозваться, отправляли ему специальное послание.

— И что? — заинтересованно спросил Жорж.

— Отправили мы послание. — Кивнул Никита и выбросил окурок на дорогу, — Написали обращение, где рассказывали о своих бедах и просили боженьку помочь, чтобы урожай был, а то, мол, не переживём мы эту зиму. Письмо положили в бутылку, а бутылку бросили в реку.

— Оригинальный способ общения с богом, — не выдержал я.

— Мал ты ещё, чтобы в делах небесных разбираться, — отрезал Никита и продолжил рассказ. — Бросили, значится, в реку и ждём результата.

— Надо было в небо запускать, — буркнул я. — Бог вообще-то, говорят, на небе, а не в воде. В воде русалки же только согласно народныих преданий и легенд.

— И как ты бутылку в небо запустишь? — пожал плечами Никита, проигнорировав мою шпильку о русалках, — она же на землю обратно упадет.

— Можно было воздушного змея сделать, или на шаре запустить.

— Как это ты представляешь, к богу змия запустить? Он его за искушение Адама и Евы из рая изгнал, а мы его обратно в рай, что ли запустим? Ты соображай же, парень, что говоришь!

Я аж восхитился этой немудреной логикой.

— И чем все закончилось? — перебил нашу теологическую перепалку Жорж. — Помог вам боженька урожайность повысить?

— Да как вам сказать, — задумчиво пожал плечами Никита, — Через две недели приехали в село к нам агрономы. Оказывается, бутылку рекой выбросило в городе N, там мужики в Шайтанке сетями рыбу ловили и случайно выловили эту бутылку. Вытащили и увидели внутри бумажку. Раскупорили, прочитали и отнесли в краевой комиссариат земледелия. А там почитали, посмеялись и решили помочь краснобунтарям — прислали нам агрономов, семена и минеральные удобрения.

— Ну ничего себе! — хохотнул Жоржик, — прямо кино.

— А дальше было ещё чудесатее! — и себе хохотнул Никита, — эти агрономы обучили всех передовым агротехнологиям, нашли ошибки и с тех пор урожаи у нас не хуже, чем в соседней Ольховке. Особенно репы и свеклы!

При слове Ольховка я насторожился:

— А далеко от вас Ольховка? — осторожно спросил я.

— А зачем тебе? — заинтересовался Жорж.

— Да родственники у меня там должны жить, отец когда-то говорил, — соврал я, — хорошо бы сбегать туда и узнать. Вдруг они там. У меня же совсем никого на свете не осталось.

— Ну ты это… — смутился Жорж, — времени будет достаточно, — в какой-то день сбегаешь. А нет, так я тебя отвезу.

— Да там семь верст всего, если через лес, — махнул рукой Никита. — У нас парни туда на танцы бегают. Там клуб большой и девок много.

— Ну вот и сходишь, — сказал Жорж.

А я обрадовался.

Скоро я смогу прочитать книгу Лазаря.

В Краснобунтарское мы въехали как обычно — с клоунадой, песнями, жонглированием и элементами экзотических танцев. Я-то уже был привычный, а вот Никита сидел, вытаращив глаза. Пока не досмотрел — с фургона не слез. Даже о дочке своей новорожденной забыл.

После того, как мы продемонстрировали любопытствующим селянам несколько номеров, было объявлено, что главное представление начнется завтра.

Народ начал понемногу рассасываться, и только любопытные мальчишки облепили фургоны и наперебой галдели от впечатлений.

К нам подошел с широкой благодушной улыбкой невысокий усатый человек в яловых сапогах и куртке темно-синего сукна под военный мундир.

— Агитбригадовцы! Приехали! — он лучезарно разулыбался и на душе сразу стало тихо и спокойно.

Ему навстречу выскочил Гудков, и они отошли, активно обсуждая наше проживание и культпросветные мероприятия. Мы терпеливо ожидали. Никита, наконец, умчался к жене и новорожденной дочери, Жоржик отошел договариваться завтра сводить захромавшую лошадь к кузнецу, чтобы подправить подкову, а я откинулся на тюки реквизита и задумался. Механически я сунул руку в карман — мои пальцы наткнулись на небольшую, сантиметров три щепку.

На всякий случай я позвал:

— Енох.

К моему сильнейшему удивлению пространство передо мной замерцало и уже через миг я мог наблюдать призрака-скелетона во всей красе.

— А как это? — ошеломлённо спросил Енох.

— Что как?

— Я только что был в твоей школе, — удивленно протянул Енох, — а теперь я тут. Как так вышло?

— А ты не помнишь, как здесь оказался?

— Нет, — покачал головой призрак, — Я уже думал, то меня бросил.

— Да не бросил, — вздохнул я, — с этими всеми событиями забыл дощечку твою в школе. Причем не помню где именно.

— Как ты мог так поступить?! — возмутился Енох, — а если бы её нашли или сломали?!

— Кстати, а где она? — прервал поток словесных излияний я.

— В библиотеке, под кадкой с фикусом.

— Вот и хорошо, — задумчиво кивнул я и принялся размышлять вслух, это что же получается. Если разделить твою дочку на части, то ты сможешь между ними спокойно перемещать?

— Не знаю, — пожал плечами Енох, — но ты не разделял доску на части. Она в школе лежит.

— Смотри, — я вытащил щепку и продемонстрировал ошеломлённому призраку.

— А ты зачем мою доску на щепки ломаешь? — забеспокоился Енох.

— Да это случайно кусочек в кармане оторвался, — попытался успокоить призрака я, — Я, как обнаружил. Что доску забыл — расстроился очень. А потом щепку эту нашел и попробовал тебя позвать.

— И получилось! — надулся от важности Енох.

— Ага, получилось.

— Я теперь могу на расстояния перемещаться, — заявил Енох.

— А ну-ка попробуй переместиться обратно в школу, — предложил я.

Енох замерцал, замерцал, но остался рядом.

— Что?

— Не могу.

— Но сюда же ты смог попасть, — удивился я. — А почему обратно не можешь?

— Сюда ты меня позвал! — сказал Енох и я понял, что ему нужен якорь.

— А попробуй исчезнуть и потом сюда появиться, — опять предложил я.

Енох легко выполнил это.

— Хм… странно, — задумался я, — с твоими новыми способностями нам ещё предстоит разобраться. Было бы здорово разделить доску на кусочки и в разных местах спрятать. Ты представляешь — ты бы мог перемещаться на огромные расстояния! Это же как здорово!

Но Енох не разделял моего оптимизма.

— Если разделить доску, я вообще могу исчезнуть, — сердито сказал он.

— Ну это твои предположения, — заметил я. — Ты и доску от пола поначалу опасался отрывать.

— Да, опасался, — сварливо вскинулся Енох, — ведь мог и исчезнуть!

— Но ведь не исчез? — хмыкнул я.

— Не исчез.

— Ну так чего это обсуждать?

— Сюда идут! — сообщил Енох и испарился.

К повозке подошел Жорж.

— Едем квартироваться, — сказал он.

— А где нам выделили место?

— Ты будешь смеяться, но здесь есть дом агрономов. Они, когда приезжают, живут в нем.

— Мы будем все вместе жить? — расстроился я.

— Да, вместе, — чуть нахмурился Гудков, он был тоже не доволен этим обстоятельством. — и девчата с нами.

— Ну это вообще ни в какие ворота не лезет, — покачал головой я. — Хоть бы девушек по домам расселили.

— Макар сказал не разделяться. Ты же сам понимаешь — настроения селян — штука переменчивая.

Мы доехали до просторного двора. В нем было несколько зданий, добротных, хорошо побеленных.

— Здесь скоро будет колхоз, — с гордостью похвастался Васька, парнишка лет четырнадцати, которого председатель выделил нам в провожатые.

Пока я помогал Жоржу распрягать лошадей, чистить их и кормить, агитбригадовцы разделили кому какие где койки. Девушкам сдвинули три койки в угол и отгородили их портьерой (той, которой я укрывался дорогой).

Моя кровать ожидаемо было у крайней стены, дальше всего от печки. Но я не расстроился, можно же закутаться в одеяло и будет нормально. Главное, что кровать крайняя и можно хоть отвернуться от них.

Агитбригадовцы разошлись репетировать, от меня сейчас толку им не было, так что я оказался предоставлен сам себе на весь вечер.

Я сбегал к Жоржу и попросил его отпросить меня у Гудкова.

— Зачем? — спросил Жорж.

— Пойду в Ольховку, — ответил я.

— Да ты погоди, потом сходишь, — махнул рукой Жорж.

— Завтра представление весь вечер, я не смогу, послезавтра — кто его знает. Что ещё будет, — не согласился я. — Никита говорил. что бунтари они, то попа побили и выгнали. То еще что-то. Где гарантия, что мы здесь надолго задержимся.

— Тоже правильно. — согласился с моей логикой Жорж. — Ладно, иди, я скажу Гудкову, что отпустил тебя дядьку искать.

— Вот спасибище, Жорж, — искренне поблагодарил я его и пошел в Ольховку.

А то еще передумают и оставят меня что-то помогать.

Я шел по селу. Под ногами шуршали сырые от тумана листья. Село было хорошее, довольно большое. Дома ровненькие, ухоженные. Видно, что жили здесь люди трудящиеся и потому небедные.

Возле одного из дворов дородная тётка отвязывала козу, что-то сердито ей выговаривая.

Я поздоровался и спросил дорогу, как пройти на Ольховку.

— А зачем тебе? — подозрительно уставилась на меня тётка и даже про козу забыла.

— Дядьку хочу найти, — сообщил ей ту же басню я, — отец говорил, что в Ольховке он жить должен. Сирота я, кроме него и нет у меня никого. Вот и хочу найти.

— А как фамилия у него? — спросила тётка. — Я в Ольховке почитай всех знаю.

Я сперва аж завис. Этого я никак не ожидал.

— Иван Иванов, — брякнул самую распространённую фамилию я.

— Ого, да там почитай две улицы одних только Ивановых, — расстроилась тётка, — я так-то теперь и не скажу. И Иванов там человек десять, это точно.

Я мысленно возликовал — правильно сориентировался.

— Вот поэтому мне туда и надо сходить, — вслух сказал я, — Иван на отца моего очень похож. Я его как увижу, так сразу и узнаю.

— Ох, не ходил бы ты туда, в эту Ольховку, — со вздохом покачала головой тётка.

— Почему это? — не понял я.

— Да так… — замялась тётка, — говорят там всякое про Ольховку… нехорошее говорят.

— А что именно? — чуть напрягся я.

— Да говорят, там нечисть какая-то… не ходи!

Глава 26

Село Ольховка ничем не отличалось от сотен других таких же сёл. Домики за заборчиками, мычание коров, кукареканье петухов, лай собак, дым из печных труб. На этом, пожалуй, всё. Я прошел про раскисшей глинистой дороге, поднялся на небольшой холм и увидел приземистый домишко, на крыше которого словно небрежной рукой прикрепили миниатюрный купол с крестом наверху. Церковь у них такая.

Однако от церквушки доносился довольно-таки бойкий колокольный перезвон. На вечернюю службу, наверное.

И такой в этом хлипком домишке с крестом был диссонанс с Краснобунтарским, где огромную красивую церковь перевели под заготконтору, что невольно я покачал головой.

Мимо торопливо и деловито прошли две старухи в праздничных шерстяных платах, по направлению к церкви. Я увязался за ними.

Внутри церковного домика было почти также, как в любой другой церкви, только бедно. Также приятно пахло ладаном и елеем, также потрескивали свечи перед образами. Отсутствие утвари пытались замаскировать вышитыми покрывалами, кусками растянутой пёстрой ткани, цветами, ветками можжевельника. Получилось празднично, но бедненько. Приход у отца Демьяна явно был не из богатых.

Сам священник был видным, русоволосым, нестарым ещё человеком с библейскими миндалевидными глазами и таким глубоким обволакивающим голосом, которому, наверное, позавидовал бы сам Высоцкий. Недаром призрак той старушки так восхищался.

Отец Демьян затянул какой-то длинный-предлинный псалом, и от его мощного, проникающего на молекулярный уровень пения у меня аж мурашки пошли по коже. От воздействия молитвы меня отвлекла одна из старушек, которая внезапно бухнулась на колени и принялась свирепо отбивать поклоны. Вторая бабулька делала то же самое, но как-то более бездушно что ли, автоматически. И на колени не опускалась.

Когда отец Демьян закончил песнопения, две какие-то тощие девицы с бескровными прыщеватыми лицами неразборчивым речитативом ещё немного прочитали церковных псалмов. А затем началось форменное столпотворение. Только лишь закончилось главное действо и наступил черед для исповедания, как все бабы, тётки, девки и старушки всех возрастов, от пятнадцати до девяноста пяти лет одновременно ломанулись к отцу Демьяну. Каждая старалась обратить его внимание на себя, что напомнило мне концерты «Ласкового мая», которые периодически показывали по телевизору в моем детстве.

Отец Демьян, очевидно, давно уже привык к такому проявлению веры прихожанок, потому что моментально навёл порядок. И прихожанки смирные, робкие, кротко стояли в очереди за благословением, потупив глаза.

Когда всё закончилось и даже самые упоротые дамы покинули храм, мы с отцом Демьяном остались вдвоем. Священник уже давно бросал на меня любопытные взгляды, но не предпринимал никаких попыток завязать разговор. А я просто изучал ситуацию.

Наконец, он не выдержал первым и спросил:

— И что же привело тебя сюда, на край географии?

— Край географии? — удивился я.

— Ну да, наши ольховцы так шутят, — пояснил отец Демьян, — единственная дорога, что ведет сюда, здесь же и заканчивается. А дальше — непроходимый лес и болота.

— Поэтому вы сюда из города и переехали? — не удержался от вопроса я.

— Ну если ты так прекрасно знаешь мою биографию, то, может, скажешь, что же привело тебя в эту глушь?

— Мне сказали, что вы знаете латынь, — сказал я.

— А зачем тебе латынь? — вопросом на вопрос ответил поп.

— Хочу поступать на агронома, — озвучил почти правдоподобную версию я.

— А если по правде? — раскусил меня отец Демьян.

— Хочу понять, чем литургии католичества отличаются от наших, — опять попытался выкрутиться я.

— Ты говоришь неправду, — покачал головой священник и со вздохом процитировал, — «Злой порок в человеке — ложь[18]…»

— Почему вы решили, что неправду? — опешил я.

— Тебе нужно сделать перевод книги, — просто сказал отец Демьян, а у меня чуть экзистенциальный шок не случился.

— Откуда вы…?

— Да тут уже один человек приходил, искал. Спрашивал не приходил ли ты?

Какая-то дичь.

— И как он мог знать, что я сюда приду? — вытаращился на священника я.

— Мне сложно сказать, откуда он знал, — пожал плечами отец Демьян. — Может быть, из-за того, что я единственный с глубоким знанием латыни остался в нашей губернии. А, может, еще как-то проведал…

— А что вы ему сказала?

— Правду. Что ты не приходил.

— А если он еще раз придет, вы можете сказать, что не видели меня? — спросил я.

— «Не желай говорить какую бы то ни было ложь; ибо повторение её не послужит благу[19]…» — нравоучительно произнёс священник, но меня аж распирало от этой информации.

— Кто он? Какой из себя? Давно это было? — продолжил допрос я.

— Приходил позавчера. Волосья белые, заросшие, — принялся перечислять особые приметы священник, — очень загорелый, как арап прямо.

«Лазарь» — получил подтверждение я, и сердце аж ёкнуло.

— Вижу узнал ты его, сын мой, — пророкотал священник.

— Узнал, — кивнул я.

— И что он тебя ищет? — полюбопытствовал он.

— Он в Вербовке двух людей убил, парня и девушку. И бабку изувечил. Но, вижу отпустили его, — расстроенно поморщился я и добавил. — Так есть ли у вас учебник латыни? Или словарь? А лучше и то, и то.

— Убил говоришь? — скорбно задумался священник, немного подумал и добавил, — пожалуй есть у меня, чем тебе помочь.

У меня от радости аж ухнуло сердце.

— Скажите, а купить у вас можно? — принялся выяснять я. — Любую цену отдам.

— Мне эти книги самому нужны, — нахмурился священник, — Я для проповедей иногда примеры из малого катехизиса использую для сравнения. А он у меня на латыни.

— И что же мне делать? — расстроился я, — мне очень нужно. И только у вас есть. Если даже я выпрошу у вас на пару дней почитать, то мы здесь недолго и скоро уедем и переписать учебник и словарь я физически не смогу, тем более на латыни.

— Жди здесь, — велел священник, который уже принял какое-то решение, и вышел из здания церкви.

Я недолго оставался в одиночестве, когда он вернулся. В руках он держал две довольно увесистые и потрёпанные книжки. Сердце моё затрепетало.

— Вот. Держи, — он сунул мне книги. — «Латинская прозаическая композиция Карра Пирсона» и «Классический латинский словарь».

— Сколько я должен? — с восторгом спросил я.

— Нисколько, — чуть поморщился священник и печально вздохнул.

— А вам как же?

— У меня другие есть, — отмахнулся священник. — Ибо сказано в Писании: «Вникай в себя и в учение, занимайся сим постоянно; ибо, так поступая, и себя спасешь, и слушающих тебя[20]…»

— Спасибо огромное, отец Демьян, — от души поблагодарил его я, — я позанимаюсь, выполню перевод, и по возможности верну вам книги.

По-моему, он не поверил мне, но ничего не сказал, благословил лишь.

Уходя от щедрого священника, я таки положил два червонца в коробочку для пожертвований на благоустройство храма.

Обратно в Краснобунтарское я возвращался в приподнятом настроении. Всё получилось более, чем отлично. Учебник и словарь у меня есть, таинственная книга Лазаря ждёт-дожидается в укромном месте на территории школы (я решил её спрятать и не тащить с собой, а то мало ли). Осталось отбыть еще полторы недели с агитбригадой, вернуться и заняться переводом. Вот тогда-то я и узнаю, что там, в книге!

От предвкушения я принялся тихо, под нос напевать известную в моём времени песенку о рюмке водки на столе, да так увлекся, что чуть не наступил на мелкого пацана в старой залатанной фуфайчонке, который присев на корточки, увлечённо играл с двумя плоскими камешками, стеклянной пробкой от бутылки и небрежно вырезанной из деревяшки фигуркой то ли лошади, то ли зайца, в только ему одному известную игру.

— Привет, малыш, — сказал я.

Пацанёнок взглянул на меня испуганными глазами и пискнул:

— А ты что, меня видишь?

— Вижу, — подтвердил я и спросил, — а ты давно здесь?

— Как на прошлое начало страстной недели утоп, так с тех пор и здесь, — растерянно ответил пацанёнок и всхлипнул, — не пустил меня боженька на небеса… так и брожу теперь вокруг Ольховки второй год.

Пацан разревелся.

— Ну не плачь, не плачь, — попытался успокоить я его, — мы что-нибудь придумаем. Поможем тебе.

— Ничем мне помочь уже нельзя! — ещё пуще прежнего зарыдал мальчик, размазывая грязными кулачками слёзы по щекам, — это всё потому, что великий грешник я, дяденька.

— Да какой ты там грешник? — хмыкнул я, мальчишке было от силы лет восемь.

— Очень большой! — горячо заверил меня пацанёнок, — я перед этим, как утоп, был на утренней службе в Прощённое воскресенье. Так батюшка читал Нагорную проповедь о прощении обид ближним, а я взял и чихнул. Да так нехорошо, громко, на всю церковь. Вот и не получил я прощения от Отца Небесного. Покарал он меня за грех…

— Знаешь, если бы боженька каждого, кто не вовремя чихнул, так карал, то здесь от призраков ступить уже было бы негде, — я присел с ним рядом и заговорил:

— А знаешь, раз ты так хочешь на небо, давай мы подумаем, как тебе помочь?

— Мне нельзя помочь! — ещё сильнее заплакал мальчик.

— Ты говоришь, чихнул в церкви, и боженька разгневался? — переспросил я.

— Да, — тихо всхлипнул он.

— А ты в село заходить можешь?

— Могу, но недолго, — кивнул мальчик и с надеждой взглянул на меня, — а что?

— А то, что мы с тобой сейчас сходим к церкви и спросим отца Демьяна, — внезапно даже для самого себя предложил я.

— Он меня накажет, — со страхом прошептал пацанёнок.

— Тебя как зовут?

— Васька.

— Не бойся, Васька, ты же со мной, — успокоил я его, — а я тебя в обиду не дам.

И мы пошли.

Отец Демьян ещё из церкви не ушел и это было прекрасно. Не охота было искать его по всему селу.

Он как раз раскладывал какие-то церковные предметы н маленьком столике, когда мы с Васькой вошли. Причем Васька сперва боялся даже приближаться к церкви, но я его убедил (кстати, мне и самому было интересно, сможет ли душа войти в церковь. Смогла).

— Отец Демьян, — тихо позвал я его.

— Что-то случилось? — удивился он, ведь я ушел меньше часа назад.

— Да, — кивнул я и посмотрел на Ваську, который стоял и во все глаза рассматривал иконы и убранство церквушки.

— Отец Демьян, а скажите, если отрок чихнул во время чтения Нагорной проповеди в Прощённое воскресенье, это большой грех? Его бог покарает за это?

— В Писании сказано: «Ибо не так, как к другим народам, продолжает Господь долготерпение, чтобы карать их, когда они достигнут полноты грехов, не так судил он о нас, чтобы покарать нас после, когда уже достигнем до конца грехов[21]…» — сказал священник и пристально взглянул на меня, — а что случилось?

— Отец Демьян, а можно простыми словами? — я посмотрел на Ваську, который подошел к иконе Божьей матери и с трепетом поклонился.

— Не будет это грехом, — покачал головой священник, — Отец Небесный справедлив и любит нас. Он не станет карать за такие мелочи.

— Васька, ты слышал? — спросил я мальчика, у которого от таких новостей аж слёзы радости из глаз брызнули.

— Так я не наказан? — неверяще прошептал он.

— Нет, — сказал я, — ты сам себя наказал.

— И я могу уйти на небо? — хрипло спросил он.

— Попробуй, — ответил я.

Видимо отец Демьян что-то такое и сам понял, потому что раскрыл увесистую книгу в тяжелом окладе из плотной ткани с шитьем и принялся нараспев читать молитву.

— Попробуй сейчас уйти, пока батюшка напутственную молитву тебе в добрый путь читает, — тихо посоветовал я, — ты сразу на небеса должен попасть.

— Спасибо, — счастливо прошептал Васька, радостно засмеялся и начал стремительно бледнеть.

Буквально через пару мгновений его не стало.

— Аминь, — сказал отец Демьян и захлопнул книгу.

В церкви стало тихо.

— Он ушел? — спросил священник.

— Ушел, — кивнул я.

— Я помолюсь за упокой его души, — сказал отец Демьян.

— Спасибо, — ответил я, — Васька так долго страдал. Сам себе внушил и больше года мучился.

— Ты можешь видеть заблудшие души, — не то утвердительно, не то обличительно сказал священник, — поэтому и за латинскими книгами ко мне приходил, да?

Я кивнул. Отпираться после ухода Васьки было глупо.

— Я о таком слышал, — задумчиво кивнул он и спросил, — и давно ты так?

— Меня в мастерской током от неисправного станка ударило, — сказал я, — возможно, при этом клиническая смерть была. Потом пришел в себя и теперь вот вижу.

— У Франциска Ассзизского всё точно также было, — грустно кивнул своим мыслям отец Демьян. — Но он был стигматиком. А покажи-ка руки.

Я протянул ладони.

— Нет, запястья покажи.

Я поддернул рукава.

— Странно, — удивился священник, — у святого Франциска стигмы кровоточили.

— У меня ничего такого нет, — сразу сказал я (не хватало только, чтобы меня святым объявили, от НКВД потом не отделаешься). — Я не святой. Просто вижу их.

— Просто так Господь ничего не дает, — поучительно ответил мне священник.

— Я знаю, — согласился я и спросил, — отец Демьян, а вы не знаете, как эти души отпускать?

— Ты их много видел, что ли?

— Шестерых, — не стал скрывать я, — и не все их них хорошие. Вот Васька, пастушонок, он просто понапридумывал всякого. Сам себя запугал и из-за страхов своих не смог вовремя уйти. А другие не такие совсем.

— Я что-то слышал такое, — задумался отец Демьян, — но я никогда этим вопросом не интересовался.

— И что же мне делать? — расстроился я, — эти души, они же не должны среди людей быть.

И тут я вспомнил Серафима Кузьмича и добавил:

— В основном.

— Я не знаю, — повторил отец Демьян, — но вот в соседней губернии, живет анахорет Софроний. Тебе к нему надо обратиться. Он точно знает. До своего отшельничества он занимался экзорцизмом. Спроси у него.

— А он станет со мной разговаривать?

— Я напишу ему послание, — сказал отец Демьян, — мы в одной семинарии учились, только он на два курса ранее. Он тебя выслушает.

— А где точно он живёт? — спросил я, — губерния-то большая.

— То мне неведомо, — вздохнул священник, — он давно удалился от мира. Знаю только, что живёт он в какой-то пещере и что там река есть рядом.

Ну зашибись! И как я найду на огромной территории отдаленную пещеру у реки?

Но я зря возмущаться и сотрясать воздух не стал, и просто поблагодарил священника.

Напоследок он пригласил меня заходить к нему в любое время:

— Может, я ещё что-то из книг найду или вспомню.

Пообещав заходить, я отправился домой. В голове хороводили мысли.

Итак, что мы имеем? А имеем мы кучу всякого непонятного и как разобраться с этой кучей — я даже не представляю. Во-первых, нужно перевести с латыни книгу Лазаря и как-то разобраться в мире потерянных душ. Во-вторых, найти отшельника Софрония в какой-то неизвестной пещере и попытаться выяснить у него способ, как эти души упокаивать и отправлять по месту назначения. В-третьих, нужно сдать экзамены за седьмой и восьмой классы, и получить аттестат. Затем нужно уйти из школы. Пребывание там меня порядком выбешивало. А ведь еще нужно ехать в столицу, искать этого Мамбурина, как-то отбирать у него ключ, затем возвращаться обратно в город N и затем выяснить у призрака с улицы Дизельной, куда делись миллионы отца Генки. И это еще я даже не начал выполнять задание по спасению миллионов душ, которое дал мне похожий на Николая Чудотворца дедок. И, кстати, понять, кто это, тоже надо. Причем, не откладывая в долгий ящик.

Да уж план глобальный, даже не представляю, с чего и начинать.

Я уже подходил к Краснобунтарскому, как на хлипком мостке через глубокий ручей меня окликнул Енох. Был он встревожен не на шутку:

— Генка! — воскликнул он, — будь осторожен. Там Лазарь к вам в агитбригаду пришел. О тебе у всех расспрашивает.

Глава 27

— Хорошо, что предупредил, — кивнул я Еноху и принялся искать место, где спрятать книги.

— Вот видишь! И что бы ты делал без меня! — ворчливо принялся развивать благодатную тему Енох, попутно набивая себе цену, — а ты ещё меня брать с собой не хотел.

Пока он кудахтал, я бегло осмотрел окрестности и, недолго думая, сунул книги в разлогое дупло, высоко в кроне старого граба. Авось, никто не заметит. Отошел два шага, глянул — не видно. Вот и ладненько.

Подстраховавшись таким вот образом, я, беззаботно посвистывая, отправился на агитбригаду.

Там, прямо во дворе меня уже поджидали. Все были в сборе, мужики, тихо переговариваясь, курили, девушки щелкали семечки чуть в стороне.

Когда я вошел во двор, все разговоры моментально смолкли.

— А вот и наш Капустин! — преувеличенно-весело воскликнул Зубатов. — Явился, не запылился!

— Где ты был? — не стал разводить церемонии Лазарь.

— Не твое дело, — буркнул я и хотел пройти в дом, где мы ночевали, но тот ухватил меня за рукав и грубо рванул на себя.

— Зачем ты ходил в Ольховку?

— Не твоё дело! — повторил я.

— Не хами старшим, сопляк, — Лазарь дал мне подзатыльник, аж слёзы брызнули из глаз. Рука у него была тяжелая.

— Ах ты ж, урод! — взревел я и бросился на него.

Мощным ударом Лазарь отбросил меня в сторону, что я аж отлетел и врезался в фургон, заставив тяжеленую конструкцию пошатнуться.

— Не трожь пацана! — из-за фургона появился Жорж и встал так, чтобы закрыть меня собой.

— Пусть украденную книгу вернет! — окрысился Лазарь и попытался обойти Жоржа.

— А! Опять Капустин у нас за старые штучки взялся! — тут же влез Зубатов и злобно уставился на меня. — А я говорил, не берите этого вора в агитбригаду, да кто ж меня слушает.

— Меня заведующий школой попросил, — мрачно ответил ему Макар, который рассматривал меня с нескрываемым отвращением.

— Верни книгу! — опять ощерился Лазарь, и Жорж, сплюнув себе под ноги, отошел в сторону.

— Иди ты в жопу, придурок! — с ненавистью сказал я, вытирая кровь из разбитой брови.

— Да я тебя сейчас на ремни порву, тля! — заорал, брызгая слюной, Лазарь и опять бросился ко мне.

И такая меня злость взяла, что я аж подскочил с места и с почти полным разворотом в прыжке жахнул пяткой круговой удар ему в голову, заодно, крутнувшись полумесяцем, пяткой второй ноги пробил ему печень. Лазаря согнуло пополам и вырвало, а упал он ещё до того, как я приземлился на жухлую траву, красиво крутнув ещё одно полусальто.

Надо было видеть лица агитбригадовцев. Очевидно не каждый день они наблюдают как подросток исполняет «полумесяц пятьсот сорок» из арсенала показательных выступлений тхэквондо. Ну что ж, будем считать, что я привнёс элементы мировой культуры в их отсталое мировоззрение.

— Ещё сомнения есть? — спросил я тихо стонущего Лазаря.

Судя по звукам, у Лазаря сомнений больше не возникало. Вот и чудненько. Я исподлобья посмотрел поочередно на всех, остановив взгляд на Зубатове:

— Я надеюсь, вопрос с воровством книг закрыт?

Так как возражений от коллектива не последовало, я изобразил взгляд Шрека и застенчиво спросил:

— А раз так, давайте теперь позанимайтесь со мной уроками, а? У меня по математике не получается решать уравнения с двумя переменными. И по географии с движением литосферных плит я тоже совсем запутался.

— Глупый, глупый, Генка! — причитала Клара, замазывая мне разбитую бровь зелёнкой.

— Ай! — ойкнул я и аж подпрыгнул на тюфяке из реквизита.

— А ну сиди ровно и не крутись, я ещё не закончила! — строго велела Клара и продолжила воспитательный процесс, — не хватало ещё какая-то зараза туда попадёт и воспаление начнется. Ты же о микробах, я надеюсь, знаешь?

— Знаю, — недовольно буркнул я.

— Знает он! — Клара ловко замазала ссадину на щеке, — не дёргайся я говорю, аника-воин.

— Некрасиво раненых товарищей обзывать, Клара, — попытался воззвать к её совести я, — не по-комсомольски ты поступаешь!

— Я тебе сейчас покажу по-комсомольски, — раздраженно фыркнула Клара и дёрнула меня за ухо.

— Ай! Больно же! — взвился я и схватился за ухо.

— Больно тебе, да? А Лазарю было не больно? Ты его чуть до инвалидности не довёл!

— А пусть сиротку не обижает, — попытался аргументировать своё поведение я.

— Он тебе подзатыльник дал, а ты его чуть не убил за это!

— Кто с мечом к нам придёт, от меча и погибнет! — пафосно произнёс я и Клара прыснула от смеха, но тут же нахмурилась и приняла серьёзный вид.

— Всё хихоньки да хахоньки? — в фургончик влез Гудков и присел рядом со мной, — вот что мне с тобой делать, Капустин?

— Холить и лелеять? — предположил я.

— Ну вот что ты за человек такой? — вздохнул Гудков, пока Клара ловко бинтовала мне палец (ушиб об фургон, когда меня пнул Лазарь).

— Нормальный я человек, — зашипел от боли я, так как Клара, воспользовавшись моментом, что я отвлекся, и таки помазала зелёнкой мне ту болючую ранку на подбородке.

— Ты книгу Лазаря брал? — спросил Гудков.

— Нет, — с предельно искренним видом ответил я (в душе порадовавшись тому, что догадался оставить книгу в школе), — даже не знаю, что за книгу он ищет. И почему у меня?

— Он говорит, что ты постоянно у Сомова крутился, — ответил Гудков.

— Так там много кто крутился! — возмущенно буркнул я. — Можете посмотреть у меня в вещах, все учебники я привёз из школы. Там везде штамп нашей библиотеки стоит. И имей в виду, Макар, учебники я ему не отдам. Мне, во-первых, ещё уроки учить самому надо. А, во-вторых, это государственные учебники, их потом в библиотеку нужно вернуть обязательно.

— Паяц, — со вздохом прокомментировала Клара и принялась аккуратно укладывать бинт, ножнички, пузырек с зеленкой обратно в коробочку для лекарств.

— Зачем ты ударил Лазаря? — взыскательно спросил Гудков и для пущей убедительности строго нахмурился.

— А он меня зачем? — парировал я и тоже строго нахмурился.

— Мда, — Макар, увидев, что разговор не клеится, поменял тему, — а где ты так драться научился?

— На улице, — охотно объяснил я, — я же сирота, мною никто не занимался никогда, мамки у меня нету, отец на работе круглосуточно пропадал, или по бабам, ему не до меня было, вот и выросло, что выросло.

— Раз ты такой затейник, и сальто умеешь, нужно тебя к агитационным представлениям приобщать, — задумчиво глядя на меня, сказал Гудков, — а то у нас вечно народу впритык, еле-еле время на переодевачку выкраиваем.

— Он ещё и на баяне прекрасно играет, — тут же сдала меня Клара, для которой сцена была венцом её девичьих мечтаний. — Нюра с Люсей не нахвалятся.

— И ты молчал? — сдвинул кустистые брови Макар.

— Так ты и не спрашивал, — пожал плечами я. — Сразу меня Кларе в помощники определил.

— А что ты ещё умеешь? — влезла в разговор Клара.

— Целоваться и говорить комплементы барышням, — заважничал я.

— Ох и клоун, — сдерживая смех, покачала головой Клара, прихватила коробочку с лекарствами и вышла из фургончика, оставив нас вдвоём.

Гудков приоткрыл дверцу фургона и крикнул:

— Гришка, принеси баян!

Повернувшись ко мне, сказал:

— Сейчас посмотрим, как ты умеешь играть.

— Да что там смотреть, — скромно сказал я.

— А на других инструментах смогёшь? — продолжил допрос Гудков.

— На барабанах могу, — сказал я, имея в виду ударную установку, но Гудков скептически вздохнул, не поняв меня (в эти годы еще такого не было):

— На барабанах любой дурак может. Еще на чём?

— На варгане, — похвастался я.

— Это вообще ерунда, — отмахнулся начальник. — Всё?

— Нет, ну по мелочи там всякой могу, — признался я, — фортепиано, гитара. Но там так-то не сильно много.

— Да ты прям на все руки мастер, — похвалил меня Гудков и, чтобы я не зазнался, добавил ложку дёгтя, — сейчас проверим, хвастун ты или взаправду можешь.

— Вот, держи, — в этот момент фургончик влез Гришка с баяном, вслед за ним втиснулись Зёзик и Жорж. В фургончике моментально не стало свободного места. Кое-как пристроившись, чтобы не толкать меня под руку, мне вручили баян, и Макар велел:

— Сыграй.

— Что? — спросил я.

— Что-нибудь, — сказал Макар. — Мы же впечатление получить должны.

— Ну, ладно, — кивнул я.

Мои пальцы пробежались по кнопкам. Что бы им сыграть эдакое, чтобы ого-го и ух? Я на долю секунды задумался. Эх, приобщать к мировой культуре, значит приобщать по полной! Недолго думая, я жахнул им «Du Hast» из Rammstein.

Я закончил играть, в фургончике повисла тишина.

— Что? — первым не выдержал я.

Все промолчали.

— А ты «Кирпичики» могёшь? — дипломатично спросил Макар.

Я сыграл незамысловатый мотив из «Кирпичиков»:

— На окраине где-то города

Я в убогой семье родилась,

Горе мыкая, лет пятнадцати

На кирпичный завод нанялась…

— Вооо! — моментально расцвели улыбками парни.

— Вот это по-нашему! По-пролетарски!

— Молодец, Генка!

— Хорошо как сыграл!

А я вдруг понял, что вся попаданческая литература, где попаданец на ура исполняет что-то из Высотского или Розенбаума — сплошное враньё и авторский произвол. На самом деле всё не так. Каждая песня заходит слушателям чётко в своё время. Социум должен созреть. И это не зависит от её художественности, красоты, и всего остального. Всему своё время. Только так.

После этого случая отношение ко мне со стороны агитбригадовцев заметно потеплело. Чем я и пользовался. А ещё нужно было подумать, как попасть в соседнюю губернию, искать отшельника Софрония, который жил в какой-то непонятной пещере. Даже если я по возвращению в школу сдам экстерном экзамены, получу аттестат и отправлюсь сам туда, то одинокий подросток на пустой дороге — лакомая добыча для всевозможных бандитов, которых после революции на российских просторах расплодилось ой как много.

Отсюда вывод: туда ехать нужно только с агитбригадой, так как другого легального ресурса у меня всё равно нету.

Теперь следующий вопрос: как сделать так, чтобы агитбригада вышла за пределы нашей губернии и стала давать выступления в других? Единственный ответ — повысить её уровень популярности, чтобы слава гремела по стране. Для этого нужно расширять репертуар, добавлять злободневной остроты и сарказма в номера. Чем-то удивлять и поражать.

Вот этим, пожалуй, займусь.

Я это могу? Могу. Ещё как могу! Опыт имеется из моей прошлой жизни, где я и учителем был, и аниматором на египетских курортах, и креативным директором в большой корпорации.

Репертуар агитбригады «Литмонтаж» (ох и название!) условно можно было разделить на две большие части.

Первая часть — условно назовём ее «Зрелища» — была чисто развлекательной. Сюда относились танцевальные номера Нюры и Люси, акробатические трюки, жонглирование, и прочая «цыганщина», силовые номера Жоржа, фривольные куплеты и приблатнённые песенки Зёзика и Гришки, в общем, так называемый развесёлый «низкий жанр».

Вторая часть — под условным названием «Агитация» — это новое пролетарское искусство, агиттеатр безбожия и культурного быта, живая газета в соответствии с циркулярами Гублита. Сюда входили агитномера на атеистическую и социальную тематику, пропаганда коммунизма и атеизма, лекции Зубатова и Гудкова, патриотические песни, культпросвет, хоровая декламация. Это была главная часть репертуара, собственно ради этого такие вот агитбригады по всей стране и создавались. И «агитацию» приходилось тщательно прятать под соусом «зрелищ», иначе народ бы не воспринял всё это.

И вот с этим мне нужно будет разобраться и работать. И не просто работать, как работали агитбригадовцы, а работать на результат. А результат сейчас — попасть в соседнюю губернию, где живет этот чёртов отшельник.

Разложив в голове всё по полочкам, я воспользовался тем, что все говорились к представлению и на меня сейчас внимания не обращали и пока в качестве артиста ещё не привлекали, и отправился обратно, на околицу Краснобунтарского — нужно было забрать книги и поговорить с Енохом без свидетелей.

Лазарь где-то исчез. Я так и не понял — он вернулся обратно в Вербовку, или остался где-то здесь. Спрашивать агитбригадовцев пока поостерегся, пусть пройдет немного времени и всё уляжется.

За мостком через мелкую речушку раскинулся небольшой лесок, точнее одичавший грабово-ясеневый парк, по всей видимости. Там уютно пахло сухим мхом, палыми листьями и кристально чистым лесным воздухом. Где-то вдалеке сварливо свистела какая-то суетливая птичка. Я облюбовал поваленное дерево и умостился на нём с максимальным комфортом.

Эх! Сюда бы ещё термос с горячим глинтвейном и жизнь бы совсем удалась!

Но чего не было, того не было.

Так что будем пока обходиться тем, что есть.

— Енох! — тихо позвал я, право щепка была всегда со мной.

Воздух замерцал и призрак материализовался напротив меня.

— Как ты ему двинул, Генка! — азартно заявил он, потирая костяшки рук. — Как двинул! А он такой — брык — и свалился! Ха! Не каждый циркач так выпрыгнуть изловчится!

— А то! — хмыкнул я и добавил, — как думаешь, Лазарь от меня отстал?

— Нет, конечно! — замерцал от избытка эмоций Енох, — Сам посуди, Генка, ему эта книга как воздух нужна. Он же без неё ни магичить, ничего не умеет! Не-е-ет, он пока её обратно не вернет, от тебя не отстанет.

— Не пойму, как он меня вычислил? — удивился я.

— Где-то ты наследил, наверное, — пожал плечами Енох, — Может, Сомов с ним где-то выпивал и что-то такое ляпнул, может, он с женой поделился, и та проболталась. Да и в церкви тебя видели, ты же помнишь. Вот он и сложил дважды два.

— Но всё равно, подозрительно это, — нахмурился я.

— Ну ты же сам у попа небось словарь по латыни просил? — обличительно наставил на меня палец Енох.

— Вот как раз и нет! — замотал головой я, — я у него только «Молитвослов» брал и «Православный календарь» с картинками. И всё. Это я у отца Демьяна в Ольховке латынь просил. Но Лазарь к нему позавчера уже приходил, когда меня ещё тут и близко не было.

— Тогда тоже не пойму, — задумался Енох. — Странно.

— Ага, — кивнул я и себе задумался.

Помолчали.

— Слушай, Енох, — спросил я, — а как так получилось, что ты меня тогда у этого мостка встретил? Ты же от деревяшки своей далеко отходить не можешь? Она тогда со мной в кармане была. А ты на агитбригаде остался, а потом к мостку пришел меня предупредить. Тут верста примерно от аггитбригады будет, а от Ольховки — целых семь.

— Не знаю, — и себе задумался Енох.

— Выходит, ты можешь теперь перемещаться на большие расстояния от доски?

— Хм. Надо проверить, — кивнул Енох.

— Ну так проверь! — обрадовался я и добавил, — Слушай, а ты можешь какую-то зверушку сюда позвать?

— Могу. А зачем?

— Да вот хочу одно дельце проверить, — ответил я. — А кого можешь?

— Нуууу… — покрутил головой в разные стороны Енох, — сейчас здесь из «моих» зверей только сорока, но она далековато отсюда, долго звать придётся, сова, но она спит, и две белки.

— Давай белок!

— Обеих?

— А ты можешь?

— Могу.

— Тогда давай!

Примерно пару минут ничего не происходило. Затем зашуршала листва и на бревно, рядом со мной боязливо спрыгнула белка. Опасливо настопорив пушистые рыжие ушки, она предупредительно чирикнула и махнула хвостом. Видя, что я не проявляю агрессии и веду себя вполне мирно, она опять чирикнула, и на бревно соскочила ещё одна белка, чуть поменьше и значительно посветлее на спинке.

— Привет! — сказал я.

Белки как по команде прижали уши и хотели задать стрекача, но остались. Видимо, Енох не позволил.

— Как дела? — опять спросил я, чтобы белки привыкли к звукам моего голоса.

На этот раз белки отнеслись более спокойно. Лишь маленькая отодвинулась за спину белки побольше, а та цокнула на меня.

— Меня зовут Генка, — сказал я, — а вас как?

Белки в ответ стремительно зацокотали что-то дробное.

Ну что ж, будем считать, что знакомство состоялось.

— Енох, — позвал я.

Воздух замерцал и явил призрака.

— Ты можешь передать управление белками мне? — спросил я.

— Не думаю, — хмуро ответил Енох.

— А ну-ка, попробуй внушить им, чтобы они меня слушались? — предложил я. — Вот смотри, пусть будут три команды пока. «Сидеть», «Прыгать», «Место».

— Сейчас попробую, — ответил Енох, — Что ты задумал, Генка?

— Сам ещё не знаю. Пока экспериментирую, — поморщился я, — нужно понимать, чем мы с тобой обладаем и что можем. Вот ты уже стал перемещаться на расстояния побольше. И я, кстати, не пойму, с чем это связано. Так, может, и я что-то смогу тоже новое? Вот и хочу проверить.

— Сейчас, погоди.

Енох замерцал.

Белки принялись хаотично то прыгать, то замирать, а одна вообще упала на спину и задрыгала лапками.

— Всё, — минут через десять сказал Енох и ткнул костяшкой на белку побольше. — Вот этот может все команды выполнять, а самка его только «Сидеть» и «Место».

— А прыгать она не сможет?

— Под команду, как я понял, нет, — недовольно ответил Енох и язвительно добавил, — А что ты с неё хочешь, Генка?! Баба есть баба, пусть она хоть и белкой будет!

На эту сентенцию я не знал, что ответить, только засмеялся.

— У тебя всё? Или ещё что-то? — спросил Енох.

— А ты занят сейчас? — ухмыльнулся я.

— Да вот ты меня взбудоражил, — сказал Енох, пропустив мимо ушей или что там у него вместо них, мой сарказм, — хочу теперь проверить, на какое расстояние я от тебя перемещаться могу.

— А, ну давай! Хорошее дело! — одобрил я, — я немного поупражняюсь. Если что — позову тебя.

— Хорошо, — сказал Енох и исчез.

— Ну что, товарищи белки, — обратился я к дисциплинированно сидящим на бревне белкам, — давайте репетировать. Так, чтобы не было путаницы, ты будешь Чип, а ты — Дейл. И сейчас Дейл — «Сидеть»!

Белочка поменьше застыла и прижала ушки.

— Чип — «Прыгать»!

Белочка побольше подпрыгнула чуть вверх.

— Хорошо, — похвалил я и дал новую команду, — Чип, «Прыгать» через Дейл!

Белочка побольше недоуменно закрутила головой и опять подпрыгнула вверх.

— Нет, так дело не пойдет, — покачал головой я и показал Чипу куда прыгать:

— Вот сюда ты должен прыгать. Давай заново: Чип, «Прыгать» через Дейл!

На этот раз у белки получилось.

— Вот молодец, — похвалил я, но в ответ Чип что-то сердито мне застрекотала.

— Не возмущайся, Дейл, — примирительно сказал я, — тебе тоже будет команда. Итак, начнем заново…

Мы занимались уже где-то добрых полчаса, я так увлёкся, что совсем потерял счёт времени.

— Дейл — «Место»! — в очередной раз скомандовал я, — Чип — «Прыгать» через Дейл! И ещё Чип — «Прыгать» через Дейл!

И тут кусты за спиной затрещали и оттуда вылез Гришка Караулов.

— Да ты, браток, ещё и дрессировщик у нас! — обрадованно захохотал он, — вот это да! Дрессировщиков у нас в агитбригаде ещё не было!

Глава 28

Только этого мне и не хватало! Сейчас из меня еще и дрессировщика делать станут. А там и Зубатов подозревать меня начнет.

Нет! К чёрту такое!

Поэтому я развернулся к Гришке и, как ни в чём ни бывало, сказал:

— Быть дрессировщиком — это моя мечта. Но пока ещё не получается. Дело в том, что эти белки — мои. Я их из дому с собой привёз. И они действительно могут выполнять одну-две команды. Но не всегда, а когда им хочется.

— А почему тогда я у тебя никогда их не видел? — удивился Гришка.

— Да трусливые они, — пояснил я, — прячутся постоянно, не выманишь.

— А где ты их взял? — не унимался Гришка. — Первый раз ручных белок вижу.

— Да отцу ещё когда-то клиент подарил, — объяснил я, — он там какую-то бухгалтерскую услугу делал, угодил, вот тот и решил порадовать старика. В городе N все знали, что мой отец зверей любил.

Я скривился и вздохнул, дав понять, что эта тема разбередила мои раны. Гришка Караулов, при всей своей безбашенности, был натурой тонкой, поэтому поторопился сразу поменять тему:

— А я в село иду. Хочу продуктов подкупить. Ты со мной?

— А идём! — согласился я.

Продукты действительно заканчивались, да и хотелось уже парного молочка или творожку. Побаловать себя, в общем.

Я свистнул белкам, и они упрыгали в густоту ветвей.

— Ты что, отпустил их? — удивился Гришка, проследив взглядом мелькнувшую рыжую молнию.

— Я всегда их отпускаю, — пожал плечами я.

— И они не убегают?

— Нет, привыкли ко мне.

Гришка удивлённо посмотрел ещё раз на деревья, куда упрыгали Чип и Дейл, но ничего не сказал. Некоторое время мы шли молча, перешли по старому позеленевшему от сырости мостку из трухлявых бревен через мелкую, заиленную то ли речушку, то ли вообще ручей, и вышли на пологий берег, там и сям поросший пучками засохшего камыша, почерневшего, пыльного и воняющего жабами. Ветерок слегка трещал в его зарослях.

Короче, пасторалька не айс.

Да и вообще это село мне не сильно и нравилось. Если бы не необходимость в учебниках, я бы сюда ни ногой. Кстати, мои книги так и остались в том дупле.

С каждым разом уединятся становится все труднее и труднее.

Тем временем мы, миновав первый двор, вышли в село и пошли по грунтовой дороге.

Гришка уверенно вел куда-то конкретно, я здесь никого не знал, поэтому просто шел с ним, особо не задумываясь.

Мы подошли к опрятному домику за невысоким по здешним меркам забором. Под окнами, в палисадничке, нарядно пестрели мелкие астры и заячий холодок.

Гришка дёрнул калитку, и мы вошли внутрь.

— Дарья! Дарья! — крикнул он, и из дома выглянула женщина средних лет.

Рассмотрев нас, она хрипло крикнула:

— Чичас иду! — и скрылась обратно.

— Городские мы для неё, — пояснил мне Гришка, усмехнувшись, — пошла праздничный платок переодевать и фартук. Подождём.

Он присел на чурбачок для колки дров, вытащил папиросу и закурил. Мне присесть было негде, поэтому я топтался рядом.

Буквально через минуту две, хозяйка вышла к нам, широко улыбаясь. Была это дородная женщина, совсем ещё нестарая и даже красивая, если бы отсутствие большинства зубов не портило всё впечатление. От этого и щеки её запали, а кожа обвисла.

— Григорий Валентинович пожаловали! — разулыбалась она сиплым голосом и натужно закашлялась.

— Чего это ты разболелась, Дарья? — спросил Гришка и затушил бычок, помахав рукой, чтобы дым поскорее развеялся.

Тётка принялась объяснять, как ходила на речку полоскать бельё и что-то там ещё, и как местная фельдшерица давала порошки, но те не помогли, и дышать над горячей картошкой тоже не помогло, и ещё что-то там не помогло, Гришка кивал, сочувствовал, а вот я причину понял сразу — сзади, за Дарьей, следовал призрак, который уцепился за её шею и буквально душил.

— Так молочка мы у тебя не купим? — спросил Гришка.

— Почему это? — заволновалась тётка, — и молочко есть, и творожок, и яйца. Всё есть. А если хотите, я вам уточку зажарю. А? Хотите уточку?

— Уточку хотим, — вздохнул Гришка, — только времени у нас ждать столько нету, — скоро репетиция у меня.

— А давайте я тогда блинов вам состряпаю? Блины-то всяко быстрее будут. Со сметанкой. Ску-у-усно! А могу оладушек пожарить и шкварками с жаренным луком их облить. Хотите?

Гришка сглотнул и жалобно произнёс:

— Ну вот что ты за человек такой, Дарья?! Все мои слабости знаешь и пользуешься этим. Тебе же печь топить надо. И сколько это времени займёт?

— Зачем печь? — Удивилась тётка, — я, как одна осталась, печь раз в три дня топлю. А так-то у меня плита в летней кухне есть, ещё мой покойный Никодимушка сделал. Вот и подтапливаю помаленьку, то еду приготовить, то воды согреть. Там-то быстро.

— Быстро — это сколько?

— Ну, если оладушки — то час где-то, надо же и шкварки пережарить. — прохрипела Дарья и опять закашлялась, аж лицо посинело.

— Нет, Дарья, в другой раз тогда, — вздохнул Гришка. — У нас Зёзик со скрипкой нарасхват, а скоро моя очередь репетировать.

— Гриша, — сказал вдруг я, глядя на тёткины мучения, — ты тогда иди репетируй, а я могу остаться подождать. Тетя Дарья нам оладушек сделает, я тут поем и заодно тебе принесу. Даже если немного остынут, то всё равно вкусно же, со шкварками и луком если.

— Не остынут! — замахала руками Дарья. — Не остынут, Гришенька! Я их в егольник сложу, он с крышкой — так что долго не остынут.

— Правда, Генка?! — обрадовался Караулов. — Вот удружил! Я же все эти дни о Дарьиных оладушках только и мечтал!

Мы с Гришкой взяли у тетки Дарьи по десятку свежайших яиц, по крынке молока и творога. Гришка ещё, хитро мне подмигнув, прикупил бутыль мутного самогона и заказал оладушек. Расплатился, кстати, и за себя, и за меня тоже.

— Да я и сам могу заплатить, Гриша, — смутился от такого великодушия я.

— Ничего, я накануне хорошо подкалымил, — хмыкнул Гришка, — когда-нибудь у меня денег не будет, тогда уже ты заплатишь. Тем более, ты тут сидеть ждать будешь. Так что все честно.

Он забрал купленные продукты, прихватив и мои тоже.

— Только смотри, чтобы Зубатов не забрал, — предупредил его я.

— У меня не заберёт, — хохотнул Гришка и отправился на агитбригаду.

А мы остались с тёткой Дарьей вдвоём. Точнее втроем, если считать эту тварь за личность.

Тётка Дарья поковыляла в летнюю кухню, тварь — за ней. Ну и я следом.

Дарья отлила в большую миску кисляка и принялась возиться с тестом.

— Сейчас поставлю доходить, и потом уж плиту растоплю, — пояснила она, — а то выгорает быстро, а я дрова берегу.

— Скажите, тетя Дарья, а этот кашель и боль в горле, у вас когда оно началось? — спросил я, глядя, как тварь, которая была серо-зелёного цвета, от моих слов стала совершенно селадоновой и потемнела.

— Ох ты ж божечки мои, — зашлась в кашле женщина, — ой горюшко, отдышаться не могу.

Я подождал, когда приступ пройдет и повторил вопрос.

— Так я ж Гришке рассказывала уже, — прохрипела тётка. — ты же слышал.

— Меня другое интересует, — покачал головой я, — что перед этим походом на речку было? Куда вы ходили? С кем разговаривали? Постарайтесь вспомнить.

— Зачем? — удивилась тётка, накрыла тесто чистой тряпицей и принялась вытаскивать из холщового мешочка куски солёного сала. Выбрав, на её взгляд, самый подходящий, остальные она сложила обратно.

— Долго объяснять, — отмахнулся я, глядя, как она ловко нарезает сало кусочками.

— К Хромой Таньке заходила только, — задумчиво сказала она, не замечая, как кусочек сала прилип к ножу и сейчас отвалился на землю.

— Что за Танька?

— Да есть тут у нас одна, ворожка она, — вздохнула Дарья.

— А зачем заходили?

— Да надо было… — тётка сердито фыркнула и принялась деловито чистить лук с таким видом, словно она делает доклад на Генеральной Ассамблее ООН, не меньше.

— А всё же?

— Ну вот что ты прицепился, а? — вызверилась тётка, — сказала, надо было, значит надо было!

— Хочу попробовать вам помочь, — тихо сказал я, — а для этого мне нужно понимать ситуацию.

— Да что там понимать! Мне Евдокимовна, хвельшерка, ажно два сильных порошка дала, и то не помогло! А чем ты мне поможешь?

— А я помогу, — упрямо повторил я, — только ответьте на мои вопросы.

— Во прицепился, — с досадой покачала головой Дарья, — ну на карты я ходила бросить. Ты только не вздумай своим рассказать, а то начнется потом… эта… как её? Агитация! Во!

— Не скажу, — усмехнулся я. — То есть вы сходили к этой Таньке Хромой, она вам погадала на карты и потом вы пошли на речку стирать, да?

— Да.

— А с Танькой вы ссорились или что?

— Нет, не ссорились.

— Ну, ладно, — сказал я и чуть отошел, а то едкий запах лука начал выедать глаза. А вот Дарья хлопотала, причем над самым порезанным луком, и ей хоть бы хны.

— Отстань от неё, — очень тихо сказал я твари.

Та только ощерилась и ещё сильнее ухватила бедную тётку за шею. Дарья аж зашлась в приступе кашля. В груди у неё клекотало, как в кипящем котле.

Я понял, что договориться не выйдет и принялся тихо читать «Отче наш», а следом «Верую». Когда дошел до слов: «… Чаю воскресения мертвых, ожидаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь…» — тварь начало корёжить, а тётка Дарья захрипела и упала в обморок.

Я принялся второй раз читать эти молитвы — тварь затряслась и съежилась.

На третьем заходе она дико заверещала и лопнула на тысячи мелких клякс, которые моментально испарились в воздухе.

— Тётя Дарья! Тётя Дарья! — я легонько похлопал её по щекам.

— А? что? — вскинулась тётка.

— Уже всё.

— Что все? — ошалело крутила головой Дарья. Упала она прямо в летней кухне и теперь сидела на грязном полу промеж рассыпанного картофеля и очисток от лука.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Эммм, — удивлённо протянула тётка, — а ты знаешь, хорошо! Горло не болит, не жжется. Кашлять не хочется. Давно такого не было уже. А что ты сделал?

— Да ничего, — отмахнулся я (не хватало ещё мне раскрыться).

— Нет, ты что-то сделал! — упрямо твердила тётка. И так прицепилась ко мне, мол, расскажи и расскажи, что только мой предупредительный окрик:

— Тетя Дарья, гля, у вас тесто из миски полезло!

Отвлек её от допроса.

К слову сказать, она таки что-то заподозрила, потому что расстаралась на славу, настряпала этих оладушек полную миску с горкой, накормила меня от пуза, ещё и Гришке огромная порция досталась. В общем, хороший ужин получился.

Отбившись от принудительного гостеприимства тётки Дарьи, я схватил миску с оладушками и побежал на агитбригаду.

Там во дворе стоял Гришка и под визгливые звуки скрипки Зёзика, с декоративным надрывом пел:

— В центре города по балам ходил,

Полюбил всей душою цыган

И по рублику, по червончику

Разгружал он советский карман…

Я махнул ему рукой. Гришка кивнул мне, не прекращая пения. Я поставил крынку с оладушками на чурбачок в зоне его видимости.

Гришка, увидел и махнул рукой, показывая, что понял.

Песня полилась дальше:

— У него была жена

Как богиня сложена,

Грудь, осанка, талия,

А ниже и так далее…

Ну а я решил вернуться в село. Нужно было посетить Таньку Хромую.

Дом Таньки Хромой выделялся на фоне остальных добротных домов Краснобунтарского налётом цыганщины. По грязному, заросшему сорняками двору одиноко бродила тощая курица. Ветер шевелил перья на её лысой гузке, отчего она выглядела особенно жалко и примитивно (в смысле курица). Дом был под стать двору — облупленный, с вывалившимся почерневшим мхом между брёвен.

Я постучал и, не дождавшись ответа, вошел внутрь.

Поморщился от затхлой вонищи (пахло мышиными ссаками, перекисшим огуречным рассолом и варенным в печи картофелем), я, стараясь не задеть какую-то рухлядь в сенях, вошел в жилое помещение.

За столом, покрытым тяжелой бархатной скатертью с помпонами, сидела женщина. Грузная, неопрятная, простоволосая. От архетипичной ведьмы её отличало отсутствие бородавки на носу и глубокие, выразительные, миндалевидные глаза необыкновенной красоты. Всё остальное было более чем так себе.

— Здравствуйте, — сказал я.

Женщина равнодушно взглянула на меня и равнодушно сообщила:

— Сегодня не гадаю.

— Ретроградный меркурий? — вспомнил я шутку, которая ходила в моём времени среди офисного планктона.

— Н-нет, — глаза женщины от таких моих познаний с удивлением расширились, — девятый лунный день сегодня же.

— Жаль, — показательно загрустил я, — тогда просто ответьте мне на вопрос, — вы зачем на Дарью порчу навели?

— К-какую порчу? — сделала невинный вид Танька, но губы её при этом дрогнули, и она себя выдала.

— На удушение, — подсказал я. — И давно вы этим занимаетесь?

Я продолжал давить, но женщина взяла себя в руки. Здесь сыграло то, что я был в теле пацана и его все не воспринимали как полноценного соперника. Иногда это помогало, но чаще — мешало.

— Ничего не знаю! — заявила она.

— А вы знаете, что в Средние века инквизиция сжигала за такое? — решил поднажать на неё я.

— Сейчас не Средние века, — насмешливо сказала женщина и встала. — Я сегодня не принимаю. Прощайте.

— Как вы это сделали? — я уселся на стул напротив и уставился на неё, всем своим видом демонстрируя, что никуда я не уйду, пока не получу ответов.

— Я не понимаю, о чем ты? — она ещё раз попыталась вильнуть хвостом.

— Кстати, если ты не знаешь, то я с агитбригады. И у нас широкие полномочия. Мы не только с церковниками воюем, но и с мракобесием всяким, — принялся запугивать её я, — если я сейчас скажу, что ты тут занимаешься одурачиванием народа и заговариваешь его против советской власти, то Гудков мигом тебя в холодную закроет. А там и на Колыму пойдёшь.

При этих словах женщина ощутимо вздрогнула и захлопала ресницами.

— Так что лучше тебе во всём признаться.

— Я не наводила порчу, — после некоторого раздумья, наконец, выдохнула она, но глаза её при этом забегали.

— Опять двадцать пять! — рассерженно хлопнул себя руками по ногам я. — Всё! Терпение моё закончилось. Я иду на агитбригаду. С комсомольцами будешь сама разбираться.

— Погоди! — испугалась женщина, — я говорю правду!

— А что это было? — прищурился я, — ты хочешь сказать, что ничего не сделала Дарье?

— Сделала, — вздохнула Танька. — Вот только что — не знаю.

— В каком смысле ты не знаешь? — удивился я. ну нет, так тупо меня еще никогда не разводили.

— В прямом, — вздохнула она, — я единственное, что умею — это раскладывать карты. Иногда ещё могу на кофейной гуще погадать, но там плохо у меня получается. А вот на картах меня когда-то покойная бабка научила. Вот я и подзарабатываю. Получается немного, зато можно огород не держать. Бабы сами продукты приносят.

— Но если ты только на картах умеешь, как утверждаешь, то откуда на Дарье порча? — задал резонный вопрос я.

— Дело в том, что у меня и на картах не всегда правильно получается, — потупилась Танька Рыжая. — один раз ошиблась, второй. Третий. Вот бабы осерчали и перестали ходить ко мне. Доходы мои упали. Сильно. А жить на что-то же надо.

— И что? — подбодрил её я.

— Мне нужно было сделать что-то такое, отчего бабы опять ко мне ходить станут. Раньше ко мне все ходили, и с нашего села, и с Ольховки, и даже с хуторов.

— И что? — опять повторил я.

— Я поехала в город N, — всхлипнула Танька. — Там, на рынке, был один человек. Он увидел, что я новые колоды карт покупаю. И он первый заговорил со мной. Мы разговорились. Он тоже оказался гадальщиком. Только другим. Медиумом. Спиритизмом он занимался.

Она всхлипнула.

Я молчал и ждал продолжения.

— Он начал жаловаться на трудности, а я тогда пожаловалась на свои, — Танька достала большой клетчатый платок и трубно высморкалась в него.

Сложив платок и убрав обратно в складки юбки, она продолжила:

— А потом он сказал, что может помочь мне. И продал мне листочек с текстом. Нужно было после гадания текст этот прочитать. И тогда всё гадание исполнялось.

— А как его зовут, человека этого? — спросил я.

— Лазарь, — ответила Танька.

Глава 29

Лазарь! Опять этот Лазарь!

Почему-то я даже не удивился. Только сказал ей:

— Покажи бумажку эту.

— Ты же отберешь, — отрицательно покачала головой Танька Хромая и спрятала руки за спину.

— Зато ты жить дальше будешь. Жить здесь, в Краснобунтарском, в своем доме, а не в тайге, в промёрзшем бараке для каторжных, — заметил я и эта аргументация перевесила сомнения гадалки.

Она встала и, тяжело ковыляя, подошла к большому сундуку в красном углу, под иконой, между прочим. Хлопнула тяжелая крышка, Танька покопалась немного внутри и вытащила аккуратно сложенный листочек из школьной тетради, примерно четвертинка.

— Вот, — жадно пожирая глазами свое сокровище, она нехотя протянула бумажку мне.

Я развернул. Корявым ученическим почерком там было написано:

«… талем визьюне мабэ квацекс атише кваманьдье кванкункен мидиум окидкалкм инже серат карен ту максимус тендорес стейтет ит аспебектус ойюс терибилис серат…».

— Бред какой-то, — покачал головой я.

— Не бред! Не бред! — вспыхнула Танька, — он сказал, что после гадания нужно сразу же четко прочитать эти слова вслух. Ни одно слово или букву пропустить нельзя! И тогда оно исполнится и бабы будут довольны, а слава обо мне, как о сильной пророчице и гадалке, пойдёт по всей губернии.

— И ты читала?

— Читала, — вздохнула Танька.

— Кому читала?

Танька замялась, глаза её воровато блеснули и забегали туда-сюда.

— Татьяна, — решил я дожать аферистку, — говори правду, дело серьёзное. Если они все завтра-послезавтра перемрут, то как думаешь, какая слава о тебе пойдёт по всей губернии? Думаешь, люди не поймут, не сопоставят? И что они потом с тобой сделают, тебе рассказать?

Танька побледнела и прошептала непослушными губами:

— Сперва Дарья Когутиха приходила, потом Матрёна, ну, которая сноха Федьки Кота, и ещё Катька с Козьего хутора. Завтра должна ещё Верка прийти.

— Понятно, — кивнул я. — В общем так, бумагу эту я у тебя забираю. И не кривись! Ты меня благодарить должна! И пойду погляжу, живы ли Матрёна и Катька. А то Дарья чуть не умерла от проклятия.

Танька испуганно икнула. Руки её ходили ходуном.

— А ты прекращай чернокнижие это! — строго велел я, — и Лазарю, если он тебя найдёт, скажешь, что сослепу листок в печи на растопку сожгла. Поняла?

— Поняла, — мелко-мелко закивала Танька и кинулась мне целовать руки.

— Стой! — отстранился я, — не для тебя это делаю. Людей жалко. Ведь проклятие это, когда убьет баб, на которых ты его напустила, дальше пойдёт по селу гулять. А когда убьет всех — к тебе обратно вернется.

Танька ойкнула и закрыла лицо руками.

— Ты понимаешь, что ты чуть душу свою не погубила? — нанёс контрольный я. — Проклятие из тебя душу бы выпило и только одна оболочка останется. Ты этого хочешь? Чтобы после смерти сразу в ад на веки вечные?

Плечи Таньки затряслись в рыданиях.

Я не запугивал её, она дура хоть и неграмотная, но очень амбициозная, сейчас ещё что-то придумает. Где гарантия, что Лазарь ей ещё какой-то листок не даст? Или не дал? А так я её хоть припугнул хорошенечко и теперь она сто раз подумает, прежде чем в это всё опять ввязываться. А то, что Лазарь её так не оставит, я был уверен на все сто.

Я посмотрел на съежившуюся Таньку, и тихо вышел из дома, прихватив с собой злополучный листок, который я сунул за манжет рукава куртки (надо-таки будет в городе купить себе нормальную одежду, в школе хоть и выдают, но она ужасная и неудобная).

Мда. Кто бы подумал, что тут такое творится, в этой милой сельской глуши.

И откуда эти слова переписаны? Неужели из книги, которую я стянул у Лазаря? Это что же, получается, что слова такую силу имеют?

Хотя, чему я удивляюсь, если святая молитва способна души изгонять, то почему где-то не может существовать антимолитва, которая, наоборот, эти злые души притягивает? В общем, с этим мне ещё предстоит разобраться.

Насколько я понимаю, то Козий хутор находился совсем рядом, через лес от Краснобунтарского, и в противоположном направлении от Ольховки. В лесу была пробита широкая просека и селяне бесконечно мотались туда-сюда, потому что в Козьем была мельница.

Время ещё было не очень позднее, так что я направился на хутор. Искать Катьку. Матрёна жила в Краснобунтарском, это рядом, так что её я оставил напоследок.

Хуторок Козий был уютным и небольшим, всего домиков на шесть. К моему удивлению, хуторок абсолютно никак своему названию не соответствовал — никаких коз я там так и не заметил. Обычная сельская местность, только дворов мало.

Вечерело, но солнце еще не село. Стоял необычайно теплый для осеннего времени вечер. Я с наслаждением вдохнул запах свеженарубленных дров, сдобных пирогов, смешанный с мягким ароматом почему-то ладана.

Неожиданно, но я недавно понял, что запах ладана мне нравится. А запах пирогов — тем более. Хорошо, что перед этим наелся оладушек со шкварками у тетки Дарьи, иначе захлебнулся бы слюной.

По описанию, которое дала мне Танька Хромая, искомая Катька обитала в доме за зелёными воротами. Я осмотрел ворота всех домов Козьего, зелёных было двое. Один двор я сразу отмёл — ворота были старые, облупившиеся, да и сам домишко почти врос в землю. По всей видимости там доживала свой век какая-нибудь одинокая старушка, или, может, старичок. Молодая девка бы такого неопрятного вида не допустила бы — люди засмеют, и кто замуж потом такую «хозяйку» возьмёт, да и невместно по сельским меркам.

Вторые ворота были как раз те, что мне надо — новые, свежевыкрашенные, да ещё и с нарисованными алыми петухами. По моему представлению именно в таком месте должна жить девка на выданье.

Однако, именно там наблюдалась какая-то непонятная суета: из ворот то выходилито входили люди. При этом лица у них были какие-то строгие, замкнутые, что ли. Я вошел во двор вслед за двумя пожилыми женщинами. Они сразу же пошли в дом. И я — за ними. В доме запах ладана значительно усилился. Я вошел в горницу и увидел причину — на покрытом белым полотном столе лежала девушка, руки у нее были сложены на груди, лицо заострилось и вытянулось. Рядом, у затянутого простыней зеркала, сидели заплаканные старушки и женщины. Одна из них негромко читала из небольшой книжицы что-то речитативом.

И всё бы ещё так себе, но на груди мёртвой девушки сидела душа, тёмно-зеленого, почти до черноты, цвета и сыто мерцала.

Не успел.

Я стянул с головы картуз и остановился в нерешительности, не зная, что делать. Тем временем та тётка, что вычитывала, встала, закрыла книжицу, кивнула другой женщине и вышла из горницы в сени. На её плечах сидела душа, которая в последнюю секунду ловко переметнулась с мёртвой девушки на эту.

Поэтому я торопливо вышел вслед за нею.

А здесь мне делать всё равно уже нечего.

Тем временем женщина вышла во двор, постояла немного, словно собираясь с силами и, понурившись, ссутулив плечи, очевидно что душа давила на них, побрела прочь.

Я — следом.

Что примечательно, женщина жила в Краснобунтарском, потому что пошла к лесной просеке. Я — за ней.

Она шла не быстро, так что я догнал её и буквально шел следом.

Что характерно, она не обращала на меня никакого внимания, шла, ссутулившись и что-то невнятно бормотала себе под нос.

Я догнал её и сказал:

— Извините, хочу вас спросить.

Женщина дёрнулась, словно от пощёчины, и посмотрела на меня так, словно видела впервые, хотя я полдороги шел следом, и совершенно не скрывался.

— Что? Что такое? — голосом смертельно уставшего человека спросила она.

— А эта девушка, Катя, отчего она умерла, не знаете?

— Не знаю, — горько вздохнула та и её плечи поникли ещё ниже. — Никто понять не может. Жила себе. Здоровая была, веселая, а потом раз — и всё.

Она опять тяжко вздохнула.

— А люди что говорят? — спросил я.

— Да ничего особо не говорят, — задыхаясь, ответила тётка. — Никто ничего не понимает.

Видно было, что тяжело ей, с тварью этой. Называть тварь душой не получалось, настолько она присосалась к бедняге.

Женщине было уже очень нехорошо, на лбу выступила обильная испарина, руки дрожали.

— Слушайте. А что вы там, в доме читали? — спросил я. — И зачем?

— Предначинательные молитвы, — ответила она совсем слабым голосом. — На исход души читаются.

— А можно я вас совета спрошу, раз вы в этом разбираетесь? Вот послушайте и скажите, правильно я произношу или нет? — и я принялся читать «Отче наш», а затем, без перерыва, следом — «Верую».

Тварь на шее у тётки завизжала, заметалась. Видно, что у тетки аж голова от этого закружилась и она без сил опустилась прямо на землю.

Когда я второй раз прочитал «Отче наш» и «Верую» — тварь истончилась, а глаза тётки закатились.

Эта тварь была значительно сильнее той, что напала на Дарью. Поэтому мне пришлось ещё трижды прочитать обе эти молитвы, пока тварь совсем не исчезла, истлев прямо на глазах.

— Ох, — сказала тётка и несмело улыбнулась, щеки её порозовели, губы из бледных приобрели краски. Она легко поднялась на ноги и отряхнула пальто от опавших листьев.

Походу она даже не поняла, что сейчас было. Вот что слово святое делает.

— Угу, — кивнул я, собираясь уходить. Мне здесь делать уже было нечего.

Но тётка, которой уже стало совсем хорошо, нашла во мне соратника и попутчика и разразилась длинным-предлинным рассказом. На меня был вывален ворох новостей: кто родился, кто женился, кто помер. Затем последовали детальные характеристики жителей Краснобунтарского. Воспользовавшись моментом и тёткиной словоохотливостью, я спросил про Матрёну.

— Да ледащая она, — пренебрежительно хмыкнула тётка, которая оказалась той ещё сплетницей, — нечего о ней говорить!

— Наверное, красивая? — предположил я, лишь бы поддержать разговор из вежливости.

— Да так-то она может и ничего, баба как баба, но у неё на поллица родимое пятно. Её отец замуж как выдавал, платом эти поллица ей прикрыл, а жениха взяли из Чухаловки, это ажно на краю губернии, он даже не знал, какая она. Сам-то он сирота, из бедной семьи, там только мать осталась, так отец Матрёны его в примаки к себе, значит, взял. А что, хозяйство у него справное, так тот и пошел.

Тётка осуждающе покачала головой и продолжила:

— А уж после свадьбы он как увидел её лицо — месяц потом горькую пил. Но ничего не поделаешь. Зато бил ее как сидорову козу, смертным боем, за обман значится. А потом он утоп. Сказывали, что это рук Матрёны дело. Но свидетелей этого нету. Так, только слухи одни, да предположения.

Она взглянула на меня, проникся ли я и, убедившись, что проникся (я поддакивал во всех нужных местах), продолжила:

— А недавно к нам в Краснобунтарское нового ветеринара прислали, хороший мужик, справный, с усами такими, что прямо ух, так Матрёна на него сразу глаз положила. А куда ж это годится, что вдова на парня метит, коли в селе молодых девок полно. Общество сперва и возмутилось, как водится. Но зазря, он на нее разве посмотрит, с такой-то рожей?

Я помотал головой, мол, нет, с такой рожей, точно она ветеринару не нужна. Тем более, если он с усами.

— Так что ничего ей не обломится! — удовлетворенно заметила тётка и перекинулась на обсуждение какого-то Афанасия и повела подробную речь о том, как он подло ловит рыбу на общественном пруду и не соблюдает очередь.

Я дальше уже не слушал. Тем более, что мы дошли в село. Еле-еле отвязавшись от назойливой тётки, я пошел на агитбригаду.

Всё. На сегодня приключения окончены.

В доме, в котором мы с парнями ночевали все вместе, было тихо и спокойно. Со двора доносились команды Нюры:

— И раз, и два!

Видимо, девушки всё ещё репетировали. Парней где-то не было, кроме Жоржа, который развалившись на своём матрасе, преспокойно дрых, нимало не волнуясь за завтрашнее представление.

Стараясь не разбудить его, я вытащил из торбы первый попавшийся учебник и принялся невнимательно листать его. Это давало мне возможность подумать, ничего не делая вполне легально.

Итак, сегодня этот мир мне открылся с другой, обратной стороны. Я в реальности увидел антимолитвы. Может, они называются как-то по-другому, но так как я не знал, как правильно, то назвал пока для себя их так. И вообще, кто бы мог подумать, что у Слова такая сила. Как хорошая, так и плохая.

Надо с этим ещё разобраться. Всё больше и больше я понимаю, что мне нужно после школы, если я таки захочу продолжать учебу и получить диплом о высшем образовании, то надо поступать на филологический факультет. Интересно, если ли в этом времени в институтах факультеты, где бы углублённо изучали латынь, древнегреческий и старославянский?

И тут дверь хлопнула и в дом зашла Клара:

— О, ты тут, Генка! А я ищу тебя, ищу! — сказала она.

— Так я же не нужен вам сегодня, — удивился я, — что случилось?

— Да я нашла в реквизите две хорошие рубахи, хотела, чтобы ты померил, может, заберешь и носить будешь.

— О! Рубахи — это хорошо! — обрадовался я.

Дела с гигиеной в агитбригаде обстояли из рук вон плохо. Пока ещё было тепло, парни обмывались по очереди из бочки, в которую я обычно наносил воды с вечера. Когда же похолодало, то процесс омовения по утрам превратился в форменное мучение. Раз в неделю мы ходили в общественную баню в селе (если такая была), или же просились к кому-то из селян, за небольшую плату. Хотя селяне старались чужих в личные бани не пускать, но были и такие (типа вдовы или просто бедняки, которым лишняя копейка была ой как нужна. Правда в этом случае приходилось самим воду носить и топить).

Девушкам было проще — Жорж каждый вечер грел им два ведра воды, и они мылись у себя, в большом корыте, по очереди. Там же потом и стирались.

У парней процесс стирки был намного сложнее.

Были такие, как Гришка Караулов, который в любом селе умел найти какую-нибудь развесёлую вдовушку, у которой и ночевал, и столовался, и обстирывался.

А вот Зубатов и Гудков обычно нанимали женщину из села. Жорж, я видел, стирал сам. Стирал ли Зёзик — мне не известно, я никогда не видел, а платить селянкам он тоже не платил: Зёзик был невероятно скуп в таких мелочах.

Хуже всего было мне. По первой я особо не заморачивался. Я не только столовался у Сомовых, но и отдавал жене Герасима Ивановича — Марии, вещи в стирку. А вот теперь, стирка стала серьёзной проблемой. Как стирать груботканую одежду из тяжелых тканей без стиральной машинки и моющих средств — я не представлял совершенно. И не умел. Поэтому для меня предложение Клары о двух запасных рубашках было заманчивым. Иметь запасную одежду на выезде — замечательно. Буду менять по мере загрязнения, а в школу вернусь — отдам в прачечную. У нас есть.

— Иду, — подхватился я и захлопнул учебник.

— Ой. Ты уроки учишь, да? — смутилась Клара, — Я тебя отвлекла? А что читаешь?

Она взяла в руки книгу и посмотрела на нее.

— Хрестоматия по русской литературе? А что именно ты читал?

— Льва Толстого, — возьми да брякни я.

— Ой, он такой прогрессивный писатель, так о всё любви тонко понимает, — мечтательно защебетала Клара, — Так красиво пишет, особенно его «Анна Каренина»… это же такой шедевр!

— Учитывая, как он со своей женой обращался, то понимает, что роль бабы — рожать детей и помалкивать.

Надо было видеть лицо Клары в этот момент.

Представление на следующий день было во второй половине дня. Крестьяне уже управились с основными сельхозработами на полях и огородах, так что времени у них было намного больше. И они вполне могли себе позволить потратить его на зрелища.

Гудков с сельскими мужиками еще с обеда растянули шатер-шапито на выгоне, за селом, вдруг дождь или ветер. Да и просто не хотелось мёрзнуть.

Представление началось, когда Гришка Караулов и Зёзик в цветных трико вышли на сцену и, кривляясь и паясничая, запели что-то типа такого:

Гришка: Что француз нам ни взболтнет, выйдет деликатно.

Зёзик: Ну, а русский как загнет, берегись, понятно.

Гришка: По-французски — лесавон.

Зёзик: А по-русски — мыло.

Гришка: У французов — миль пардон.

Зёзик: А у русских — в рыло…

Публика была в восторге, много аплодировала.

Какой-то пьяненький мужичок закричал:

— В рыло! Бей хранцузов!

На него зашикали. Но беззлобно.

Дальше представление проходило также весело. Артисты-агитбригадовцы были в ударе. Песни и танцевальные номера вызывали у истомившейся за зрелищами в глухомани публики восторг и бурные овации.

Среди толпы я вдруг увидел Лазаря. Он стоял, скрестив руки на груди и смотрел на меня в упор, немигающим взглядом. Поймав мой взгляд, на его губах заиграла самодовольная ухмылка.

Я не мог бросить своё место и уйти — нужно было подавать реквизит, а потом стукнуть в таз, имитируя выстрел (агитбригадовцы ставили опять то же представление о плохом попе и хороших, но одураченных селянах-прихожанах, которых спасает от попа-афериста бравый красноармеец).

Я стоял и мечтал провалиться сквозь землю, под злыми многообещающими взглядами Лазаря. Тут как раз закончилась постановка гимнастических фигур с флагами, и раскрасневшаяся Нюрка спрыгнула со сцены прямо ко мне.

— Ну что, Генка? — сказала она весело, — не замёрз ещё?

— Да нет. Нормально, — улыбнулся ей я и кивнул на таз и палку, — скоро «стрелять» будем.

И тут из толпы зрителей вдруг вышла Матрёна, я узнал её по огромному багровому родимому пятну на поллица. Глаза у неё были безумные. Она, словно сомнамбула, подошла прямо к нам и принялась душить Нюрку.

Глава 30

Нюрка закатила глаза и обмякла, Матрёна зашипела совсем уж не по-людски и продолжила душить девушку.

— Изыди! — рыкнул я и пнул её с такой силой, что она невольно аж отлетела в сторону. Любой человек, после такого удара ещё долго лежал бы, оглушенный. Матрёна же моментально поднялась, взвыла и ринулась ко мне с такой скоростью, что я чуть не пропустил её нападение. В последний момент я оттолкнулся и подпрыгнул вверх, разминувшись с её скрюченными пальцами буквально на пару миллиметров.

Матрёна яростно зарычала и развернулась. Но я уже отбежал в сторону.

— Держи её! — закричали зрители.

Несколько мужиков кинулись к ней и попытались схватить за руки.

Матрёна разметала их по сторонам с такой невероятной силищей, что один мужичок аж заверещал от боли, когда она ударила его в тщедушную грудь.

— Стой, дура! — крикнул Гудков и вытащил револьвер, — стрелять буду!

Но Матрёна не обратила на него никакого внимания и попёрла опять на Нюрку, которая хоть в сознание и пришла, но копошилась на одном месте, перепугано хлопая овечьими глазами.

Я понял, что сейчас она опять будет её душить и со всего размаха налетел на Матрёну сзади, и с силой толкнул её в спину. Та отлетела и ударилась о край помоста. Очевидно, что удар вышел такой силы, что одна из деревянных свай, на которых стоял помост, подломилась и вся сцена с декорациями и Жоржем в придачу рухнула на Мартёну, похоронив её под обломками.

Я оглянулся: Нюра опять находилась без сознания, Гудков, бледный, с испариной на лбу, стоял, направив револьвер в нашу сторону. Руки его при этом тряслись.

Я подскочил к нему и отвёл дуло вверх. Не хватало ещё случайную пулю поймать.

— Макар. — Тихо сказал я, — Всё уже. Всё.

Тот посмотрел на меня и взгляд его стал осмысленным.

— Не стреляй, — повторил я.

И тут в этот миг, обломки сцены зашевелились и из-под них, отплёвываясь и рыча от бешенства полезла Матрёна. Мужичок, которого она пнула в грудь, тоненько взвыл от ужаса и на четвереньках, быстро-быстро засеменил прочь.

Я подскочил к одержимой, тут же на неё набросились все мужики, что были в шатре. Матрёну скрутили, связали и хорошо отпинали.

— В холодную её! — со сдерживаемым бешенством прошипел Гудков, пряча револьвер в кобуру. — Где председатель сельсовета?

Кинулись искать.

Председателя нигде не было.

— Да он к тёще на именины поехал, — подала голос одна из баб.

— Твою ж мать! На советскую власть нападение, а он к тёще на пироги поехал! Под трибунал отдам! Чёрте что! Распустились тут, понимаешь ли! Я найду, кто организовал всё это!

— Да мы сами не понимаем, что на неё нашло! Вроде смирная баба раньше была, — заволновались селяне.

— Не могла глупая баба всё сама измыслить! — отрезал Гудков и проследил глазами за мужиками, которые уводили избитую, окровавленную Матрёну. Юбка её была разорвана до колена, платок в пылу драки где-то потерялся и начавшие седеть космы висели сальными клочьями. Под глазом стремительно наливался лиловый синяк.

И ведь она не виновата.

Тварь, раздувшаяся, потемневшая до черноты, сидела у неё прямо на голове и щерилась в мою сторону.

Нужно было с этим что-то делать.

Тем временем Клара, Люся и ещё какие-то бабы бросились к Нюре, подняли её и куда-то увели. Гудкова окликнул какой-то мужик, секретарь сельсовета, как я понял, и они тоже ушли.

Жоржик, постанывая, и держась за отбитый бок, грустно глядел на кучу обломков, в которую превратилась сцена и декорации.

Народ, гудя и обсуждая ужасное происшествие, начал потихоньку рассасываться.

На меня никто не обращал внимание.

Я вышел из шатра и заторопился к холодной, где заперли Матрёну. Пока она была наполовину в оглушенном состоянии, я хотел прочитать над ней молитвы и изгнать тварь. Но, к моему огорчению, вокруг избы, где была холодная, плотно стоял народ и даже не думал расходиться. Ещё бы! Такое происшествие.

В толпе мелькнул и исчез Лазарь.

Чёрт! Нужно с этим что-то делать.

Я торопливо скользнул за чью-то плетеную из лозы клуню и тихо позвал:

— Енох!

Пространство привычно замерцало, пошло рябью и передо мной появился знакомый скелетон-призрак.

— Ты видел? — сказал я, — быстро дуй к холодно, послушай, что народ говорит. И будь осторожен, там Лазарь. Я не знаю, видит ли он души или чувствует их, но просто постарайся не попадаться ему на глаза.

— А ты куда? — спросил Енох.

— К отцу Демьяну, — торопливо сказал я и заспешил прочь.

Давно я так не бегал. И хотя я сейчас был в теле пятнадцатилетнего пацана, выросшего на экологически чистых продуктах этого времени, но даже для него такая нагрузка была запредельной. От Ольховки Краснобунтарское отделало семь вёрст. Я их преодолел примерно минут за сорок.

Когда я влетел в церковь (хорошо, что открыто было), я думал, что моя печень выскочит из живота, а сердце, как сумасшедшее, билось где-то в горле и всё норовило выскочить наружу.

— Что случилось, сын мой? — на пороге церкви появился отец Демьян и посмотрел на меня обеспокоенно.

— Се-сечас… ми-минутку… — я всё не мог отдышаться.

— На-ко, испей, — отец Демьян протянул мне ковшик.

Я жадно припал к холодной влаге и пил, пил, пил, и не мог напиться. Пил до тех пор, пока мой живот не раздулся как барабан и внутри не забулькало.

И тут в груди у меня словно пожар разгорелся. Меня выгнуло и затрясло в припадке, резкая боль пронзила все моё тело, каждую мышцу, каждую жилку, а в глазах потемнело.

Не знаю, сколько продолжался приступ, по-видимому, я в какой-то момент потерял сознание. Когда в голове прояснилось, надо мной склонилось встревоженное лицо отца Демьяна:

— Сейчас как? — тревожно спросил он, вглядываясь в мои глаза.

— Нор-нормально, — просипел я, постепенно приходя в себя.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал священник и поднялся с колен. — Святая вода всегда творит чудеса и очищает.

Святая вода⁇ Так это меня от святой воды так выгнуло?!

Я аж опешил от его слов.

— Не удивляйся, сын мой, — спокойно молвил отец Демьян, — ты черноты злой нахватался. Пришлось помочь маленько.

Ну ничего себе!

— Да всё правильно, — задумчиво протянул я и рассказал отцу Демьяну обо всём, что произошло, умолчав о том, что я попаданец и о договоре с вредным дедком, похожим на Николая Чудотворца.

— Покажи-ка ту записку мне, — сказал священник.

Я вытащил листочек из-за манжеты куртки и протянул отцу Демьяну.

Тот раскрыл и пробежался глазами по строчкам.

— Странно, — пробормотал он. — Погоди-ка, я сейчас приду.

С этими словами он вышел из церкви, оставив меня сидеть на полу в одиночестве.

Не успел я ещё окончательно отойти, как он вернулся. В руках он держал книжицу, небольшую такую, изрядно потрёпанную.

— Что это? — спросил я.

— Словарь латинского языка. Самый обычный, для лицеистов, — невнимательно ответил мне священник, заглядывая в листочек.

Затем он сказал мне:

— Не отвлекай меня, — и принялся что-то торопливо писать. Я встал с пола, побродил по церкви, посмотрел на иконы, понюхал ладан, посидел на скамеечке для бабушек, которая стояла у стены, а священник всё писал, заглядывал в словарь, опять писал, вычеркивал, сверял с записями в словаре, что-то хмурился, кивал сам себе головой.

Наконец, он устало поднял голову от бумаг и улыбнулся мне:

— Ну, вот и всё, сын мой, — сказал отец Демьян, — вот мы и разобрались с этими письменами.

— А что это?

— Да вот, сам смотри, — он протянул мне листочек, где внизу, под каракулями с непонятными словами угловатым каллиграфическим почерком священника было написано:

«Talem visionem habes rex, ecce quamcunque magnum idolum; Hoc idolum ingens erat, coram te maximo splendore stetit, et aspectus eius terribilis erat.»

— Что это?

— Это так называемая транслитерация, — усмехнулся священник, — хоть и корявенько сделана, но это она.

— Что такое транслитерация? — я поморщился, напрягая память, голова всё ещё болела, — Что-то знакомое, но не припомню, запамятовал.

— Это запись русскими буквами латинских слов, — ответил священник, — а я записал правильно. Теперь смотри дальше, я нашел продолжение этого отрывка текста. Вторая строчка звучит так:

Habebat haec statua caput ex auro puro, pectus et brachia argentea, venter et femora ex aere, tibiae ferreae, tibiae ex parte ferreae, partim argillae.

— Ну, круто, — растерянно протянул я, — только я не совсем понимаю, что это. Точнее вообще не понимаю.

— А вот и перевод, — вздохнул отец Демьян, — только он очень примерный:

Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные…

— Бред какой-то, — покачал головой я, — как эта абракадабра может на людей черные души напускать?

— Сатанизм, — горько сказал священник.

— А этот текст, он откуда?

— Из одной из древних священных книг.

— А как же они так действуют?

— Очевидно, в сатанинских обрядах их применяют.

— Как?

— Мне нужно проверить, есть у меня одна мысль, но я хочу посмотреть… я не уверен… — задумался отец Демьян, — ты приходи завтра с утра, я посмотрю и тогда точно скажу…

— Хорошо, — кивнул я.

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Вполне хорошо.

— Возьми святой воды.

— Бутылки нету.

— Да вот, здесь мало лампадное было, я сюда налью — он протянул мне небольшую миниатюрную бутылочку, примерно на 300 миллилитров, и наполнил её святой водой.

— Спасибо, — я сунул бутылочку за пазуху, и мы распрощались. Бумажку с записями я оставил у него.

Я вышел из церкви и вдохнул чистый лесной воздух. Немного подмораживало и траву прибило изморозью. Я шел, но не быстро, потому что от этой изморози трава стала скользкой, а мои ботинки, выданные кладовщиком трудовой школы имени 5-го Декабря, не отличались качеством и сильно скользили. Я банально боялся навернуться.

Это-то меня и спасло.

Мимо пронеслась какая-то хрень, я еле успел увернуться.

Что это было, я не понял, меня обдало вихрем воздуха, и оно унеслось.

Чудны дела твои…

Я пожал плечами и пошел дальше.

В холодной бесновалась Матрёна, сквозь тонкие стены было прекрасно слышно, как она рычала, кричала и грызла спутывающие её верёвки. Два мужика, которых Гудков поставил охранять вход, постоянно трусовато оглядывались назад и нервно курили, тихо переговариваясь.

Пользуясь тем, что возле холодной в это время никого уже не было, я пристроился за стеной и принялся вполголоса начитывать молитвы. Матрёна заорала не своим голосом, захрипела, завыла, перепугав бедных мужиков окончательно.

Наконец, когда я пошел по двенадцатому кругу и мой язык уже начал прилипать к нёбу, Матрёна затихла и за стеной холодной наступила тишина. Прочитав молитвы ещё по одному разу — контрольный, я позвал:

— Енох!

Воздух замерцал, заискрился, и Енох появился передо мной.

— Ты можешь глянуть, что там? — спросил я, кивнув на холодную, только будь осторожен, там эта черная душа.

— Не учи учёного, — буркнул Енох и прошел сквозь стену. Я невольно восхитился — вот бы мне так научиться.

Не успел я отдышаться, как призрак уже вернулся.

— Ну что? — спросил я.

— Душа исчезла. Баба сомлела, — ответствовал Енох и язвительно добавил. — Все беды от баб. А особенно от таких вот уродливых на рожу баб.

— Да Матрёна-то причём? — поморщился я, — она же не виновата, что на неё Танька порчу навела с этой душой.

— А вот не надо было по гадалкам этим ходить, и порчи не было бы, — резонно заметил Енох. — Судьбу человеку знать не положено, иначе бог бы изначально такую способность людям даровал бы.

— Ну, когда вариантов больше нет, человек за любую соломинку хватается. — Сказал я и перевёл разговор на другую тему, — А что люди говорят?

— Люди, как люди! — отмахнулся Енох, — ерунду всякую болтают. Им лишь бы повод был посплетничать.

— То есть ты ничего такого и не узнал?

— Ну почему это не узнал? — изволил чуть обидеться Енох, — я узнал, что Лазарь сейчас одну вдову обрабатывает, Настасьей зовут. Живёт он у неё. И он ей про тебя что-то говорил, только я, кроме твоего имени, не разобрал больше ничего.

— Угу, — пробормотал я озадаченно, — час от часу не легче.

На агитбригаде была суета. Жорж и Гришка разбирали уцелевшие декорации, им помогала Клара.

— Где тебя носит? — проворчал Жорж, когда я появился во дворе, — бери вон ту коробку и собирай туда гвозди. Мы их из досок понавыковыривали, потом пригодятся. Когда будем новые декорации сбивать.

Я кивнул и принялся выполнять указание, прислушиваясь к разговорам.

Нюрку увели в домик, где квартировали наши девушки. Тамнад ней хлопотала Люся и ещё одна женщина, как я понял, она была в Краснобунтарском вроде санитарки — помогала местному фельдшеру в сельской больничке.

— Как Нюра? — спросил я Гришку, когда он принёс мне ещё искорёженных гвоздей.

— Истерика у неё, — развёл руками тот, — дамская болезнь — нервы.

— Ну, ей таки сильно досталось, — дипломатично ответил я.

— И вот кто их, баб этих, поймёт, — задумчиво сказал Гришка, — набросилась селянка эта, душить начала. И вот в задаче спрашивается — зачем? С какой целью?

— Говорят, Матрёна в местного ветеринара влюбилась, — пожал плечами я, — может, тот на нашу Нюрку глаз положил, вот она и приревновала?

— Вот я ж и говорю — бабы! — подвёл неутешительные итоги Гришка и пошел дальше собирать обломки реквизита.

Я вытащил из кучи рухляди доску и принялся выбивать из неё покорёженный гвоздь, размышляя над ситуацией. Это же выходит, что если Лазарь раньше магичил сам, со своей книгой, то сейчас он втягивает в это дело других людей. И начал с деревенских баб, у которых какие-то несчастья или судьба тяжелая. Ведь известно, что нет человека более безбашенного, чем женщина, которой терять уже больше нечего. Через них он теперь распространяет эти антимолитвы.

Священник узнал, откуда эти тексты. Явно узнал. Просто решил проверить, прежде, чем озвучивать свои догадки. Ну ничего, завтра сбегаю к нему, и он расскажет, раз обещал. Мы уедем ближе к вечеру, так что прямо с утра я успею. Только надо причину ухода придумать внятную, чтобы не заподозрили меня агитбригадовцы.

Стремительно темнело, Жорж принёс фонарь и зажег. Мы хотели закончить всё сегодня. Завтра надо было уезжать после обеда и тратить время на разбор разрушенного реквизита не хотелось.

Я разбирал обломки декорации, изображавшей советский комбайн, когда ко мне подошла Клара и протянула кружку с дымящимся чаем:

— Ты совсем замёрз, Генка, — сказала она, — на вот, погрейся.

— Спасибо, — благодарно кивнул я.

— А ты молодец, не испугался, — сказала она и присела рядом.

Я посмотрел на неё, видно, что ей охота было поговорить об этом, а все вокруг были заняты своими делами.

— Да ну что ты! — отмахнулся я и отхлебнул горячий, невкусный, пахнущий сеном чай, — конечно, испугался.

— Но ты так храбро бросился защищать Нюру, — настойчиво сказала Клара. — Больше ведь никто не бросился!

— А Гудков? — не согласился я.

— А Гудков помахал пистолетом и на том всё, — поджала губы Клара. — Так что, если бы не ты, эта женщина могла бы и задушить Нюру.

Мне такая слава не нужна была, поэтому я сидел и судорожно пытался придумать, чем отвлечь Клару, а то сделает из меня героя, а мне такая популярность совсем не нужна, мне разобраться во всём этом надо, и желательно без лишней огласки.

Но не успел я ответить, как тут, отдуваясь, во двор вбежал секретарь сельсовета. На нём лица не было.

— Где Гудков? — воскликнул он нервным голосом.

— В доме он, сейчас позову, — ответил Зубатов, который курил во дворе. — А что случилось?

— Матрёна повесилась!

Глава 31

Мы все, кто находился сейчас во дворе, подорвались и стремительно побежали к холодной.

Дверь в помещение была открыта, у входа толпился встревоженный, любопытствующий народ, понукаемый грозными окриками одного из охранников, что постарше. Я просочился внутрь, не обращая внимания на возмущение расталкиваемых людей. Мне нужно было видеть, что происходит.

Матрёна лежала на полу, вся облитая водой, словно мокрая курица. Её лицо, разукрашенное всеми видами синяков и кровоподтёков, было мертвенно-бледным. Точнее та его половина, не обезображенная родимым пятном. Однако, по еле вздымающейся груди было видно, что она жива.

— Жива? — озвучил мои мысли Гудков, который вбежал буквально следом за мной (а я порадовался, что успел первым, иначе бы не пустили. Как тогда, на болоте).

— Угум-с, — кивнул грузный мужчина с пышными георгиевскими бакенбардами на висках, местный фельдшер, как я понял. — Клим и Никита снять успели.

Клим и Никита, те два охранника, которые сторожили её у входа в холодную, стояли тут же. Гудков прицепился к ним с расспросами, а я осмотрел Матрёну: черной души на ней больше не было. Она была чиста.

— А ты что здесь делаешь? — наконец, заметил меня Гудков, — а ну-ко, кыш отсюда!

Он грозно посмотрел на охранников и велел:

— Очистить помещение от посторонних!

Те мгновенно бросились выполнять приказ.

Я, чтобы не провоцировать лишних разборок, тихо вышел. Да и всё, что нужно, я уже видел.

На улице, за забором я увидел Таньку рыжую, которая, вытянув, словно гусыня, шею, воровато заглядывала во двор. Войти и полюбопытствовать она не решалась.

— А! Знакомые всё лица! — зловеще улыбнулся я, поравнявшись с нею, — не зря говорят, что преступника всегда тянет на местно преступления. Полюбоваться решила на дело рук своих?

— Это не я!

— Не ты? А кто же? С твоей подачи Катерина вон уже умерла, а Матрёна считай, пропала. После прилюдного нападения на комсомолку, ей в этой жизни ничего больше не светит.

— Что с ней будет? Её расстреляют?

— Ну, если запустить слух, что она из ревности бабской — то, может, и не расстреляют. А вот куда-нибудь в Сибирь отправят. Это уж точно.

Танька разрыдалась.

— Она же погибнет там.

— Ничего, и там люди живут, и жили. Авось, будет умной — не пропадёт. А ты, пока готовь ей тёплые вещи, раз из-за твоей ворожбы она себя сгубила. А там, в тайге, будет хорошо работать и поведение соблюдать — через год-два, глядишь и выпустят её на поселение. Она баба хозяйственная, хватку рациональную имеет, судя по хозяйству её отца. А подняться и в тайге вполне можно. Глядишь, ещё и замуж выйдет, детей нарожает.

— Да кто ж её с такой рожей замуж возьмет? — шмыгнула носом Танька.

— Там, на поселениях, мужиков много, а вот баб — мало. Так что найдется и на неё мужик. А если наш не позарится, то и местных аборигенов там хватает. И они от родимого пятна шарахаться не будут. А она, зато семью иметь будет.

— Дал бы бог…

— Когда она придёт в себя, ты ей эти мои слова и передай. Задание тебе такое. Поговори с ней, приободри. Раз из-за тебя ей всё это. Иначе душа твоя в рай никогда не попадёт, если Матрёна сгинет. — продолжил запугивать Таньку я.

— Ой! — пискнула Танька.

— А ты как думала? За свои поступки всегда отвечать надо, — сказал я. — А за некоторые — в десятикратном размере.

Татьяна нахохлилась.

Помолчали.

Наконец, она собралась с духом и спросила:

— А мне что будет?

— Да ничего, наверное, — пожал плечами я, — вроде как селяне не сопоставили твои гадания и смерть Катьки.

— Думаешь, не догадаются?

— Пока же не догадались. А дальше всё от твоего поведения зависеть будет.

— Ко мне сегодня Верка должна прийти, — несмело сказала Татьяна и испуганно покосилась на меня, отслеживая мою реакцию.

— Ну наболтаешь ей чего-нибудь, — хмыкнул я равнодушно, — про казённый дом и свидание с бубновым валетом в скором будущем. Не мне тебя учить.

— Да не в этом дело, — покачала головой Танька и нахмурилась, — дело в том, что Верка сейчас с тем человеком сошлась. Ну который мне листочек давал. Его Лазарь зовут.

У меня аж когнитивный диссонанс случился от таких новостей.

— Я боюсь, что он проследит за моим гаданием, — между тем продолжила изливаться Танька.

— А ты постарайся её убедить перенести на другой день. Скажись там больной. Или что ретроградный Меркурий начался. Да ты сама лучше знаешь.

— Но она же потом всё равно придет! Не сегодня, так завтра. Ретроградный Меркурий не может все время быть. А я Лазаря этого теперь боюсь.

— И правильно делаешь. Он от тебя уже не отстанет. Никогда.

— Что мне делать? — скривилась Танька. Губы ее дрожали.

— Сейчас что делать, я тебе уже сказал: отшить Верку и поддержать Матрёну.

— А потом?

— А потом уезжать тебе из Краснобунтарского надобно, Татьяна.

— Но куда я подамся? Тут у меня хоть какой-никакой, но дом есть, а в другом селе что я делать буду? Да и не очень привечают в других сёлах переселенцев. Особенно, если это одинокая бездетная баба.

— А сколько тебе лет?

— Старая я уже, — тяжко вздохнула Танька, — почитай тридцать годков недавно стукнуло.

— Ну так какие твои годы, — удивился я, — ещё и замуж выйдешь, и деток нарожаешь.

— Да кто меня в таком возрасте возьмёт? — искренне удивилась Танька, — мужики нынче переборчивые пошли. Тут и шестнадцатилеток не очень-то и берут. А куда уж мне, старой.

— Да уж, — задумался я и нашел решение, — а знаешь, тебе нужно уехать в город.

— Да ты что! — перепугалась Танька, — я-то и в городе никогда в жизни не была. Один раз ещё покойный тятя брал меня на ярмарку в город, но я плохо запомнила. Помню лишь, что людно, шумно.

— А у тебя вариантов других теперь уже нету, — покачал головой я, — здесь тебе Лазарь спокойной жизни не даст. Сама понимаешь.

— Понимаю, — опустила голову Танька.

— Так что езжай-таки в город. Ты грамотная, читать-писать умеешь. Иди на курсы стенографисток, они сейчас очень нужны. Потом утроишься в какую-нибудь контору, трест или профком, и будешь протоколы совещаний писать. Сейчас заседать очень любят. И протоколы пишут, аж пыль столбом.

— А жить?

— Дом не продавай, сдай каким-нибудь молодоженам пока, года на два. Вдруг не получится у тебя что-то, так будет хоть куда вернуться. А в городе комнату или угол у какой-нибудь старушки на первое время снимешь. А дальше уже от тебя все зависит. Получишь зарплату, нарядишься по-городскому, чулки там, фильдеперсовые, кудри закрутишь. Поймаешь себе жениха, выйдешь замуж, да что я тебя учу…

— Спасибо! — искренне поблагодарила Танька, глаза её сверкали решительностью и энтузиазмом, — я всё сделаю!

Еле-еле я отвязался от неё.

Вышел на улицу и в задумчивости прошелся. Очнулся от мыслей уже почти у дома Дарьи. Купил у неё в дорогу пирогов с капустой и грибами, такие долго не испортятся, творогу, и кусок жаренной свинины. Так что к переезду я вполне готов.

У высокого глухого забора какого-то селянина, я кликнул Еноха.

Тот появился и сразу же огорошил меня новостью:

— Я могу перемещаться от деревяшки на расстояние в три версты!

Это была хорошая новость. И давала большой простор для деятельности.

— Попробуй проникнуть в дом некоей Верки. У неё живёт Лазарь. На глаза ему не попадайся. Но проследить, что он делает — надо бы. И глянь, есть ли у него ещё такая же книга. Это важно.

Енох кивнул, замерцал и исчез.

А я поспешил на агитбригаду. Нужно было помогать укладывать вещи, или ещё что-нибудь.

Как я и предполагал, там царила суета и оживление. Жорж упаковывал какую-то рухлядь в коробки и перевязывал их верёвками. Ему в этом помогали Гришка и Зёзик. Гудков, Нюра и Клара склонились над каким-то транспарантом и о чём-то горячо спорили. Люся вышла из домика и вылила в кусты грязную воду из ведра. Лишь один Зубатов слонялся по двору и не мог найти себе места.

И тут он увидел меня.

И воспарял.

— Капустин, — едко крикнул он, — где это ты прохлаждаешься, пока товарищи в поте лица работают?

Я промолчал и хотел проскользнуть мимо него, в дом, но Зубатов меня перехватил.

— Постой-ка, братец, не так быстро! — осклабился он, — что это у тебя в торбе?

— Не твоё дело, — буркнул я.

— Не, ну ты гля! — громко, на весь двор, возмутился Зубатов, — тебя в трудовой школе не воспитывают разве, раз мамка с папкой не удосужились?

— Не трожь моих родителей, урод! — добавил ярости в голос я. — Щя ноги переломаю!

— Ты что сказал?! — возмутился Зубатов, правда не очень уверенно. Он прекрасно помнил, как я отметелил Лазаря и связываться со мной теперь опасался. Он был трусоват, обычно задирался, если понимал, что ему за это ничего не будет. Но сейчас он меня по привычке задел, но не ожидал, что я сагрюсь моментально. А сдать назад не позволяла гордость.

Ситуация была патовая.

Зубатов оглянулся на остальных. Но все сделали вид, что очень, ну прямо очень-очень, заняты своими делами. Даже Гудков. Более того, он что-то сказал, кивнул девчатам и пошел в дом.

Жорж завязал верёвку и торопливо пошел к лошадям. Гришка и Зёзик срочно принялись что-то паковать дальше. Девушки моментально отвернулись и стали внимательно рассматривать, как Жорж возится с лошадьми.

Зубатов понял, что поддержки не будет и спасовал:

— Ладно, иди, — буркнул он, — работы много, точить лясы некогда. Но впредь будешь наказан.

Я развивать тему дальше не стал и ушел в дом.

Позиционная победа! Сто очков.

Но долго поупиваться победой мне не дал Енох. Он появился и взволнованно замерцал:

— У Лазаря есть ещё одна книжка!

— На латыни?

— Да! Причем она потолще, чем первая. Он из неё на листочек опять что-то переписал и ушел из дома. Причем торопился очень.

— А где он её прячет?

— Ты не поверишь, в доме, в красном углу, в Валькином сундуке.

Я завис. То, что Лазарь ушел — это хорошо. Можно было бы книгу изъять. Но вот то, что она лежит в сундуке — плохо. Ни одна уважающая себя хозяйка никогда никого не пустит в святая святых — сундук. Даже своего мужа.

И вот как я экспроприирую книгу?

А то, что её нужно изъять — не вызывало сомнений. Иначе будет то, что случилось с Катериной, или, что ещё хуже — с Матрёной.

Натравить на него агитбригадовцев не выйдет, он с ними в приятельских отношениях. Гудков скорее ему поверит, чем мне. Тем более — Зубатов.

Что же делать?!

Очевидно, я произнёс эти слова вслух, так как Енох совершенно спокойно ответил.

— Доверься мне. Идём.

— Куда?

— К Вальке, — заговорщицки заявил Енох, — я её выманю из дома, а ты украдёшь книгу. Ключ от сундука она держит за иконой. В красном углу которая.

— Ты представляешь, если Валька вернется и застукает меня? — озабоченно покачал я головой.

— Не застукает. Беру её на себя.

— Ну смотри, — вздохнул я, — доску с собой в Сибирь я не понесу. Заброшу в болото и будешь головастиков триста лет рассматривать.

— Не боись, ты со мной! — надувшись от важности, заявил Енох.

Ну ладно, пошел я к Вальке.

Чтобы выбраться незамеченным из дома, Еноху пришлось всем агитбригадовцам отвести глаза. Тем временем я выскользнул на улицу и, пригнувшись, чтобы меня не заметили, побежал к валькиному двору. Енох мерцал сзади.

У ворот Вальки Енох скомандовал:

— Стой. Жди! — и пропал.

Ну ладно, стою, жду.

Но было любопытно, что он будет делать, и я, воровато оглянувшись, не видит ли меня кто из соседей, припал к щели в заборе. Видно было не очень, но по доносившимся крикам Вальки из дома, было понятно, что там что-то происходит. И это что-то явно неординарное. Иначе она бы так не вопила.

Через время я увидел куницу, которая улепётывала из дома во двор, а за нею гналась Валька с кочергой в руке. При этом куница держала в зубах кошель, явно с деньгами.

Далее события развивались следующим образом: куница принялась метаться по двору. Валька что-то заверещала и, потрясая кочергой, попыталась стукнуть её. Куница забежала в хлев. Валька — за ней. Хлопнула дверь.

И в этот момент ворона, сидевшая на заборе и бесстрастно наблюдавшая весь этот цирк с догонялками, подлетела к двери и клювом стукнула по щеколде. Щеколда упала. Валька оказалась заперта в хлеву. Я не знаю, выскочила ли оттуда куница, учитывая, что в любом хлеву есть дырки и норки, должна была выскочить. А вот Валька — нет.

Буквально через мгновение дверь затряслась от валькиных ударов.

Она стучала, кричала, звала на помощь. Но никто не торопился спасать бедную женщину из плена.

— Ну и чего ты ждёшь? — голос Еноха сочился ядом, как жало скорпиона. — Скоро Лазарь вернется. Или Валька дверь вынесет. Там бабища центнера полтора. И что молодой парень в ней нашел, не пойму?

Я метнулся в дом. Действительно и ключ был за иконой, и сундук был. Я отпер крышку и принялся искать книгу. Почти на самом дне, между парадными женскими панталонами с начёсом и ещё каким-то барахлом, я всё-таки её нашел.

— Вот она, — на моих руках была старинная книга в тиснёном переплете, надписи и текст оказались на латыни.

— У тебя примерно пару минут, — взволнованно заявил Енох, появившись передо мной. — Сюда идет Лазарь. Возвращается.

Недолго думая, я зашвырнул книгу в топившуюся печь. Там затрещало, зашипело, заревело пламя и повалил бурый едкий дым, от которого першило в горле и слезились глаза.

— Беги, Генка! — крикнул Енох.

Я выскочил во двор, хотел к воротам, но Енох истерически заверещал:

— Куда, дурень? Дуй огородами! Я его задержу!

И в этот миг ворона (та самая, что дёрнула щеколду и заперла Вальку) снялась и полетела со двора. Судя по всему — останавливать Лазаря.

Я перемахнул через невысокий заборчик, отделявший сад от огорода, и главной функцией которого было отделять территорию сада и не пускать из лесу косуль объедать деревца.

Дальше я так припустил по меже, что чуть ботинки не потерял.

И только вбежав в лес, я позволил себе чуть отдышаться.

А уж после этого ринулся на агитбригаду.

У забора двора, где располагалась агитбригада, я кликнул Еноха:

— Ну что там?

— Задержал, — полным гордости голосом сообщил мне Енох. — Он тебя не видел. И очень удивился, и испугался, когда моя ворона напала на него. Надо было видеть, как он отбивался и как матерился!

Енох захохотал:

— Там такие маты были, что малый петровский загиб — детский лепет!

— Ого, ты и это знаешь? — восхитился я и похвалил, — молодец, Енох. Чисто сработал! Хвалю!

— Да! Я — молодец! — приосанился Енох, — и сработал хорошо. А вот ты, Генка, — балбес.

— Почему это? — удивился я, — что книгу сжег? Думаешь, надо было себе оставить?

— Нет, что сжег — это правильно. От неё чернотой и кровью за версту смердит.

— А что тогда?

— А ты свой картуз на сундуке забыл, — вздохнул Енох.

У меня аж волосы на голове зашевелились.

Вот это я попал! Картуз был казённый. А на всей казённой одежде стоял штамп трудовой школы.

— Капец! — тихо сказал я помертвевшими губами. — Это провал.

— Да, Геннадий, это провал, — подкинул маслица в огонь Енох, — смею заметить — твой провал.

Я вздохнул. Ну, сейчас начнётся. Сейчас Лазарь прибежит на агитборигаду, начнёт качать права, искать книгу. Зубатов, обиженный моей сегодняшней выходкой, его поддержит. Гудков тоже поддержит. И понеслось!

Я опять вздохнул.

— Но, так как тебе повезло общаться со мной, — преисполненным важности голосом сказал Енох, — то я взял на себя смелость и отправил Масю, это куница, если ты забыл, и она утащила твой картуз оттуда. Полагаю, он уже где-нибудь во дворе. Сходи посмотри.

Сказать, что у меня гора с плеч свалилась — этого будет мало.

— Енох! — от радости я аж говорить не мог, — спасибо тебе. Ты — лучший!

— Да, я такой, — заважничал Енох, — поэтому наш договор мы должны с тобой пересмотреть.

Утром следующего дня я торопился, сейчас они хватятся меня, ведь нужно закончить упаковывать вещи, а меня нету. И алиби у меня нету, потом устану доказывать, где я был и искать оправдания. А ведь ещё книги забрать из дупла нужно и припрятать их так, чтобы никто не обнаружил. Я не удивлюсь, если тот же Зубатов не затеет обыск моего барахла прямо перед отправлением. Как-то они с Лазарем спелись, я смотрю.

Понукаемый этими мыслями, я проскочил всю дорогу до Ольховки за минимальное время. Кстати, что-то в последнее время я только и бегаю. Туда-сюда. Как заяц какой-то. Нужно с этим что-то делать.

В церковь я влетел, изрядно запыхавшись, хоть и не так, как в прошлый раз.

Там было пусто. Лишь одна древняя старушонка в плюшевом нафталиновом жакете хлопотала у иконостаса, очищая свечи от нагара.

— А где отец Демьян? — спросил я.

— Умер. Умер наш батюшка этой ночью, пусть ангелы заберут его душеньку прямо в рай, — прошамкала старушка и разразилась рыданиями.

Глава 32

В лаунж-джазовой прохладе кафешантана, где нынче подавали жасминовых устриц в крыжовнике, морского ежа под укропно-огуречным соусом и даже свиную ногу с чёрной смородиной, за столиком почти у самой сцены, восседали мы, то есть Гришка Караулов, Жорж Бобрович, Зёзик Голикман и я.

Агитбригада вернулась обратно в город Nближе к обеду, и, как и в прошлый раз, все разбежались, а Гришка позвал меня отметить благополучное возвращение в родные пенаты.

— Но мне же в школу! — попытался спрыгнуть я, правда слова мои звучали явно неубедительно даже для самого себя.

— Воскресенье, вечер, — насмешливо ухмыльнулся Гришка, — кому ты там, в той школе, нужен?

— Ага, будешь там клеить модели бумажных самолётиков и завидовать нам, — поддакнул Жорж, — а мы сейчас закажем жаренной кабанины в хвойно-ягодном соусе из можжевельника и брусники. А ты будешь кушать кашку с компотиком.

— Не-е-е, парни, я предпочитаю простые шкварки. Без можжевельника, — скривился Гришка. — И чтобы лука туда побольше.

— Тогда уж лучше жаренные свиные колбаски с чесноком, — не согласился Жрож.

— Посидишь с нами чисто символически, недолго, — успокоил меня Зёзик, хотя мы все прекрасно понимали и какие будут эти «чисто символические посиделки» и какое «недолго».

В общем, я торопливо сдался, пока они не передумали.

И вот сейчас мы все, в ожидании заказа, сидели у сцены и пялились на сисястых дамочек, настолько лихо отплясывающих фокстрот, что короткие, по нынешней моде, плиссэ, поминутно подпрыгивали, оголяя ляжки в фильдеперсовых чулках почти по самое немогу.

Парням принесли две бутылки «настоящего заграничного портвейна» (по выражению Зёзика), а мне пока зельтерской (боялся на голодный желудок пить спиртное).

Весёлая музыка оттеняла завуалированно трагическую обречённость в глазах почтенной публики, которая состояла из весьма разных прослоек — от «старой» буржуазии, косившей под мелких соцслужащих, до нэпманов, коммерсантов и совсем уж уголовников и пролетариев. Дамы были разодеты по последних «парижских» модах, обязательно с перьями на платьях и мушками на густо напудренных физиономиях. Мужчины же были по-разному: от строгих костюмов и полуфраков до русских косовороток и сапог с высокими голенищами. И вся эта публика ела, пила, пыхтела папиросками и заливалась хохотом. Гремела музыка. Народ гулял, как в последний раз. Так, как умеют гулять только на Руси.

Тем временем нам принесли заказ и спиртное, и мы налегли на угощение.

Примерно полчаса мы люто игнорировали все эти пляски и песни, усиленно поглощая деликатесы.

— У меня тост, — сыто откинувшись на подушки диванчика, объявил Гришка, — предлагаю выпить за нашу агитбригаду! Ведь только проводя суровую и беспощадную идеологическую войну против суеверий и религиозных предрассудков, мы можем себе позволить эту ногу кабана в можжевеловом соусе и чесночные колбаски! И даже медальоны из дикого оленя!

— За агитбригаду культстроителей коммунизма! — одобрительно поддержал его Зёзик. — За нас!

Все весело чокнулись и дружно выпили.

Я хоть и пил шампанское, но пили мы много, а я не отставал от товарищей.

Хмель ударил в голову. Теперь даже подзатасканные дамы из подтанцовки кафешантана воспринимались как вполне даже симпатичные и миловидные женщины.

В кафешантан вошла новая девица, в шелковом коротком платье с пайетками и с заниженной, по моде, талией. На руках у неё красовались длинные чёрные перчатки, волосы её были уложены крупными волнами, а на шее красовалась длинная нитка жемчуга. Глаза и губы дамы были столь густо и ярко накрашены, что, казалось, она сошла с экрана чёрно-белого кино.

Она присела за столик, официант поднёс ей стакан зельтерской и какой-то салат, в котором она принялась вяло ковыряться, поминутно обводя томным взглядом посетителей кафешантана.

— Гля, какая Афродита! — восхищённо присвистнул Зёзик, — вот я бы её щя…

Но что он её «щя», Зёзик так и не договорил, мечтательно умолк на полуслове, пожирая девицу плотоядным взглядом.

— Да она на тебя даже не посмотрит, — беззлобно поддел его прямолинейный Караулов. — Такая краля.

— Ага, не в коня корм, — поддакнул Жорж и со смаком откусил свиной колбаски.

А у меня взыграл хмель пополам с гормонами. Потому что ничем другим объяснить то, что я дальше отчебучил, нельзя.

— Мужики! — сказал я, икнув, — ставлю червонец, что она будет моя!

— Да ты совсем с ума сошел, Генка! — хохотнул Гришка! — во даёт!

— Ну, а пусть! — не поддержал его Жорж, — ставлю тоже червонец, Генка, что она тебя отбреет за пару минут!

— И я ставлю! — включился Зёзик. — Что отбреет!

— Не отбреет!

— А вот и посмотрим! — заспорили мужики.

— Да вы что! — попытался внять голосу их разума Гришка, — откуда у пацана из трудовой школы такие деньги? Чем он их вам отдавать потом будет?

— А нечего мазу бросать, если так! — проворчал Зёзик и отхлебнул пива, которым он запивал водку.

Сделали ставки.

Чуть покачиваясь, я направился к девице.

— Девушка! Уже час я сижу и придумываю повод с вами познакомиться! — с обаятельной улыбкой заявил я, подойдя к столику вплотную, — но можно я хотя бы закажу вам чего-нибудь выпить?

— Даже не знаю… — явно растерялась она, окинув брезгливым взглядом мой неприхотливый наряд воспитанника трудовой школы.

— Да это я со съемок только вернулся. Не успел переодеться. В кино я снимаюсь, — на голубом глазу соврал я, — сами же знаете, какой там плотный график. Ведь вы же тоже снимаетесь в кино?

— Н-нет, — растерялась она. Взгляд её мгновенно преобразился на заинтересованный.

— Ужасно! — покачал головой я, — живёте с такой красотой и не снимались в кино! Я завтра же поговорю с режиссером! У нас как раз есть одна главная женская роль! Если позволите. Вы же позволите?

— Д-да, — пробормотала она, хлопая густо накрашенными ресницами.

— Нельзя лишать человечество права на счастье, — продолжал напирать я, — Они должны увидеть вас в этом фильме!

— А что за фильм? — оживилась девица и аж заёрзала на стуле.

— «Звёздные войны», — важно ответил я и добавил, — А можно я просто посижу пару минут здесь рядом с вами и помечтаю, что мы знакомы? Зато мне все в этом ресторане будут завидовать.

Девица хихикнула, и я тут же уселся рядом и сказал:

— Ваших родителей нужно объявить народными героями за то, что они создали такую восхитительную красоту! Так как вас зовут, вы говорите?

— Изабелла, — томно проворковала она.

Угум, она такая же Изабелла, как я Фердинанд Арагонский. Какая-нибудь Маруся или Оксана, — мелькнула молнией в голове мысль, но была тут же благополучно забыта.

А потом понеслось — я засыпал девицу комплементами, она млела и улыбалась. Я заказал нам выпить, и мы вполне мило болтали — арсенал пикаперского съема работал и в этом времени.

Нужно ли говорить, что это пари я выиграл и ночной кастинг на главную роль «Звёздных войн» прошёл дома у Изабеллы?

А вот утро не задалось. В школьной столовой пахло подгоревшим молоком, рыбьим жиром и щами из кислой капусты. Я сидел за столом и вяло ковырял пшённую кашу. Молочную. С пенками. Такую я ещё с детского сада моей прошлой жизни ненавижу.

Мерзость какая!

Голова болела невыносимо, гудела точно колокол в грозу.

Та, последняя бутылка шампанского явно была лишней. Жаль. Я привык ориентироваться на свой взрослый организм, каким был до попадания. А тельце этого мальчика явно не приспособлено для таких излияний. И даже молодость, и здоровье здесь не помогают. В будущем, нужно это учитывать.

Божечки, как же болит голова. И тошнит ужасно.

Я схватил стакан с напитком и глотнул. Тягучая сладко-приторная жидкость чуть не полилась обратно. Какао! Усилием воли я еле сдержал рвотный порыв.

А потом несколько минут сидел, пытаясь унять тошноту и головокружение. Что же всё так плохо-то, а?

— Капустин! — раздался над головой громкий и энергично-бодрый голос.

Я сдержал стон. Что же так орать-то?

— Ты почему пропустил воскресник?

Я поднял голову. Передо мной стоял Чуня.

— Ты вернулся вчера с агитбригадой, я узнавал, а потом где-то целых полдня шлялся. Не пришел на воскресник! А потом, вместо того, чтобы вечером репетировать, ты где-то прохлаждался! Ты подвёл нас, Капустин! Ты — саботажник и мироед!

— Отстань, — тихо и угрожающе сказал я, пытаясь унять невыносимый звон в ушах.

— Что-о-о? — заверещал Чуня и от этого звука стол перед моими глазами закрутился, как на карусели. Поспешно я прикрыл глаза, ожидая, пока взбесившийся вестибулярный аппарат придёт в норму.

— Я с тобой разговариваю! Встань, гнида! — завизжал Чуня и шарпнул меня за воротник.

У меня от злости аж в глазах потемнело, я и не опомнился, как подскочил из-за стола и нахлобучил тарелку с ненавистной пшёнкой прямо уроду на голову.

— Приятного аппетита, — прихрипел я и, борясь с новым приступом тошноты, быстро вышел из столовой, оставив Чуню обтекать, а остальных воспитанников замереть в шоке.

На улице дул пронзительный ветер, я поднял воротник. Тошнота начала уходить. Свежий воздух привёл меня в себя. Стало легче. Почти хорошо. Идти в спальни не хотелось. Как подумаю, что там толпа народу — сразу опять тошнить начинает. В общем, я сейчас не в духе и видеть юных пионэров не желаю.

Зябко поёжившись я направился к кустам жимолости, которая, даже уронив листву, оставалась достаточно густой. Там, где-то была лавочка и я намеревался хоть полчасика попробовать подрыхнуть.

Но только-только я примостился на этой лавочке, как сверху раздался голос:

— Капустин! За нарушение дисциплины и нападение на товарища тебе надлежит пойти в изолятор, до решения СТК.

Я поднял голову, надо мной стоял дежурный. Из старших ребят, видимо, молодого побоялись присылать.

— Сдай пояс и шнурки, — строго сказал он.

— А можно я на пороге изолятора сдам? — тихо спросил я, — а то штаны по дороге свалятся.

Дежурный усмехнулся одними глазами и кивнул.

Молча, под обстрелом десятков взглядов, мы проследовали к изолятору. Где я, как и обещал, прямо на пороге сдал шнурки и ремень.

— СТК будет завтра, — сообщил дежурный, бросил на меня сочувствующий взгляд и ушел.

Дверь захлопнулась, лязгнул замок. И я остался один.

В том же месте.

— Да уж, всё повторяется, — усмехнулся я. — Всё, как и в прошлый раз.

Ну что же, я хотел уединения, и я получил уединение. Хоть высплюсь.

Я лег на кровать и забылся тяжелым посталкогольным сном.

Наверное, я проспал где-то сутки. Не знаю, почему меня не трогали, ведь должны были кормить и обедом, и ужином. Но не трогали. И тарелок я не увидел. Возможно, забыли.

Хотя в любом случае, не мне возмущаться. Выспался я преотлично. Голова больше не гудела. В теле наблюдалась необычайная лёгкость и прилив сил.

Всегда бы так!

Я соскочил с кровати, отжался несколько раз от пола, прошелся на руках, вверх ногами и напоследок крутнул полусальто (помещение просто маленькое, для полного не разогнаться).

И тут послышались шаги, лязг замка и дверь распахнулась.

— Выходи, Капустин! — сказал дежурный.

В этот раз опять был другой парнишка.

— Мне пояс и шнурки отдадут? — спросил я, — или я буду идти и ловить штаны по дороге?

— Мне об этом ничего не сказали, — монотонно пробубнил дежурный, — выходи, Капустин. Сам у СТК спрашивай.

Препираться дальше было бессмысленно. Парнишка был из тех туповатых служак, которые свято чтят дисциплину и ни на шаг не могут отступить от приказа.

Заседание СТК состоялось в том же зале.

Как обычно, присутствовали Виктор, Кривошеин, и два воспитателя. Заведующего не было, насколько я уже понял, он уехал на совещание в другой город. На диванчиках и стульях сидело довольно много народу, все воспитанники.

Когда я вошел, гул моментально стих. Воцарилась абсолютная тишина.

— Это уже становится традицией, — мрачно попенял мне Виктор, но на этот раз не агрессивно. Почти по-человечески.

Я пожал плечами, демонстрируя полную покорность судьбе.

— Зачем ты напал на Чумакова?

— Чумаков — это у нас кто? — сперва не понял я.

— Чуня, — тихо подсказали мне из рядов воспитанников.

— А как мне ещё было реагировать на регулярные оскорбления? — изумился я, — идиотов учить надо.

— Вот ты сейчас и научишься! — заорал, подпрыгнув с места. Чуня, — Да я тебя в порошок сотру, гнида!

— Он специально начинает!!!

— Хитрый какой!!

Зал зашумел, зашелся в крике.

— Тихо! — спокойно сказал Виктор и зал словно вымер. Наступила такая тишина, что слышно было как заурчало в животе одного из воспитанников.

— Продолжай, — повернулся он ко мне.

Я развёл руками:

— Я все сказал.

— То есть ты не отрицаешь, что специально нанёс увечья Чумакову?

— Увечья чем? — изумился я, — неужели череп Чумакова мягче пшённой каши на молоке? Хотя нечто подобное я и предполагал.

В зале послышались смешки.

— Прекратить! — рявкнул один из воспитателей.

— А где вы были, уважаемые вожди СТК, когда ваш пресловутый Чуня, он же Чумаков, ещё с четырьмя подельниками ворвались в спальню бригады номер пять, набросили на меня одеяло и избили меня? Где было ваше советское воспитание? И ведь это не только меня. Других воспитанников Чуня и его банда регулярно избивают и запугивают. Что это за соцвос такой у вас, а? Элита, которая безраздельно властвует над остальными, обычными детьми? Так разве мы в 17-м все эти элиты не разогнали к чертям собачьим?

— Капустин, не выражайся, — подал голов второй воспитатель.

— А если у меня нет слов? — вскипел окончательно я, — пройдитесь по спальням воспитанников, поспрашивайте их, как Чуня глумится над ними.

— Стукач!

— Доносчик! — закричали несколько пацанов.

Но меня этими детскими выходками «на слабо» не проймёшь.

— Ещё раз повторяю, — банда под предводительством Чумакова регулярно избивает и запугивает детей на протяжении уже длительного времени. Готов повторить свои слова перед милицией, в суде, в прокуратуре. Я надеюсь, вы, уважаемые СТК, уважаемые воспитатели, напишете соответствующее заявление после этого заседания, пусть разбираются и ищут виновных, кому это было выгодно.

— Да что ты говоришь такое! — вскипел первый воспитатель.

— Вы меня на СТК зачем позвали? — удивился я, — чтобы публично обличить? Покарать? Или найти истину?

— Да ты посмотри, как он заговорил, — возмутился второй воспитатель, — научился там на агитбригаде богемы этой.

— Слышал бы вас Макар Гудков, — зловеще посмотрел многообещающим взглядом на него я. — Мы там, между прочим, не ерундой занимаемся, а ведем культурно-просветительскую агитацию, считай войну с мракобесием, среди народных масс.

И воспитателя проняло: он минут десять меня отчитывал, отчитывал. Я чуть не задремал, слушая о том, каким должен быть советский человек и какой есть я.

Я его не переубеждал и не доказывал. Во-первых, лень. Во-вторых, я не ставил себе задачу изменить его мировоззрение. Пусть считает, как считает.

В общем, впаяли они мне наказание — две недели убирать после основных работ мусор на главном школьном дворе и на площадке с цветниками. Причем не одному, а… тадам! — вместе с Чуней! Педагоги трудовой школы имени 5-го Декабря посчитали, что общий труд нас сблизит и возлелеет в наших душах чувство прекрасного.

Ну-ну…

Как только меня выпустили с изолятора (а случилось это сразу после заседания СТК), как я моментально бросился к библиотеке, где за кадкой с фикусом я припрятал тогда деревяшку.

В библиотеке было шумно, народ готовился к конкурсу самодеятельности.

Отмахнувшись от кого-то из пятой бригады, я полез за кадку. Дощечки нигде не было! Я уже и так, и эдак всё обшарил, даже под кадку заглянул, умудрившись кое-как сдвинуть неповоротливую конструкцию. Но дощечки не было!

Как же так?

В растерянности я сел прямо на пол и уставился на злосчастный фикус немигающим взглядом. Я же точно помнил, что перед отъездом оставил её где-то тут. И вот что теперь делать?

Рядом прошла какая-то девочка. Увидев меня, сидящего на полу, она вернулась обратно и строго спросила:

— Ты почему сидишь на полу, Капустин?

Я поднял глаза — на руке у нее была красная повязка. Дежурная, значит.

— А что тут поменялось, не могу понять? — спросил я, кивнув на фикус.

— У нас же воскресник был, — удивилась она, — мы тут всё поубирали. Ого, сколько хлама и мусора здесь было! Нужно почаще такие воскресники проводить!

— А дощечка там была? — замирая, спросил я мгновенно ставшими непослушными губами.

— Да чего там только не было, — хмыкнула она.

— А где вы весь этот хлам дели? — с надеждой спросил я.

— Как Виктор и сказал — сожгли на костре! — похвасталась она. — Хороший костёр получился.

О, нет! Енох!

У меня сердце рухнуло вниз.

Оставалась последняя надежда — в кармане моего пиджака была щепка. Я бросился к себе, в спальню.

— А где моя одежда? — спросил я дежурного.

— Всё собрали и отнесли в прачечную, — строго ответил он, — ты что, Капустин, забыл, что ли? Сегодня же санитарный день.

У меня аж затряслись руки.

Я рванул к прачечной, вдруг не успели ещё постирать!

Но нет, мой пиджак уже сох на натянутых длинных верёвках вместе с остальной одеждой других воспитанников.

Я бросился к нему и полез в карманы — щепки там не было!

— Что ты ищешь, Капустин? — спросила одна из прачек.

— Да я тут в кармане кое-что забыл, — растерянно ответил я.

— Даже не ищи, — замахала руками женщина, — перед стиркой все карманы дежурные вытряхивают. А мусор сметают и в печку. Так что иди отсюда!

У меня волосы зашевелились на голове.

Я вышел за прачечную и тихо позвал:

— Енох! — никакого ответа.

Тогда я крикнул чуть громче:

— Енох!

Опять без изменений. И тогда я заорал что есть мочи, уже не надеясь ни на что:

— Ено-о-ох!

Глава 33

Я высыпал опавшую листву, обрывки бумажек, куски досок и щепок, и прочий мусор из тачки в общую кучу, и устало выдохнул — до конца назначенной ежедневной «отработки» оставалось ещё около часа, а я уже совсем что-то замотался.

— Капустин, хватит лодырничать, возле Доски почёта еще много мусора осталось! — заявил Чуня, глядя на меня наглым взглядом.

Я вздохнул и поплёлся туда. Вот же «повезло» — мало того, что СТК назначил трудовую повинность за мой проступок, так ещё отрабатывать велели вместе с Чуней. Но и этого оказалось мало садистам от педагогики — в нашей бригаде из двух человек бригадиром поставили Чуню.

Можете себе представить, как этот малолетний засранец принялся самоутверждаться за мой счёт? В общем, терпение моё и так уже было на исходе и лишь необходимость поскорее получить реабилитацию, чтобы отправиться в столицу на поиски злоебучего Мамбурина, удерживала меня от необдуманных поступков. Например, сломать Чуне нос.

— Капустин! — опять заорал придурок, — ты здесь плохо убрал!

— Где? — удивился я, ведь я точно помнил, что убрал там нормально.

— Вот где! — хохотнул Чуня и высыпал на только что убранное мною место у овальной клумбы кучу окурков из большого вазонного горшка, который местные рабочие — истопник, дворник и мастера школьных цехов, использовали вместо пепельницы. Причём говнюк постарался рассыпать их на максимально большую площадь — веером.

— Ну что же ты, Капустин? — уже открыто глумился надо мной Чуня, — иди убирай! Я кому приказал! Языком вылизывай, гнида! Бегом!

— А то что будет? — тихо, но отчётливо спросил я.

— Ты уже забыл, как мы тебе тёмную устроили, урод? — откровенно забавлялся над ситуацией Чуня, — можем повторить!

— И вот так, девушки, он постоянно у нас в школе развлекается, — обратился я к стоящим уже минуты три за спиной у Чуни Наташе и Смене, которые всё прекрасно слышали. — Сами же видите.

— Ч-что-о-о? — хрипло заблеял Чуня, который от испуга аж дёрнулся и уставился на девчонок полубезумными глазами.

Да и девушки стояли явно в шоке.

— А теперь скажите, товарищи комсомолки, как мне следует поступить? — продолжил я, — Идти и покорно убирать эти окурки, раз бригадир велел? Или сломать Чуне нос и опять сидеть в изоляторе?

— Погоди, Геннадий! — выкрикнула Наташа нервно, — мы сейчас дежурного позовём! Нужно на СТК, раз такое дело!

— Как ты мог, Чумаков! — со слезами в голосе воскликнула Смена.

— Да вы всё не так поняли! — тоненьким голоском заверещал Чуня, — это мы так тренируемся! Номер у нас, к самодеятельному конкурсу! Ну скажи им, Капустин!

Но Наташа и Смена не стали слушать его до конца и уже убежали искать дежурного. Чуня разразился потоком ругательств и угроз в мой адрес.

Ну, а я молча стоял и улыбался.

Нужно ли упоминать, что после СТК с меня наряды по уборке территории моментально сняли, а вот в изолятор отправился теперь уже Чуня.

С утра погода была расчудесная, а воздух настолько чист и прозрачен, что от избытка чувств хотелось петь и кричать. Но я не стал ни петь, ни тем более, кричать — с дисциплиной на территории трудовой школы было ой как строго. Вместо этого я направился в город. Заведующий ещё не вернулся, экзамены были назначены лишь на следующий день, от работы меня, благодаря Чуне, освободили, поэтому дежурный воспитатель не нашел причины не отпустить меня в город. Тем более, я сказал, что мне нужно к товарищам по агитбригаде.

На самом же деле я хотел прикупить там новую одежду. Слишком уж запомнился мне оценивающе-презрительный взгляд, которым одарила меня Изабелла в первые минуты знакомства.

Я шел по городу, беззаботно насвистывая незатейливый мотивчик, пока не поравнялся с церковью. Точнее, бывшей церковью, а нынче складскими помещениями для деревянных изделий. Как и в прошлый раз, там крепко пахло сосновой живицей и дубовой стружкой, а рядом крутилась всё та же призрачная старушонка и сварливо ворчала на разбросанные там и сям по двору штабеля досок.

— Добрый день, бабушка, — сказал я.

— Добрый, добрый, — приветливо заулыбалась женщина, — ну что, нашел ты отца Демьяна?

— Нашел, спасибо вам, — поблагодарил я, не став вдаваться в подробности, что случилось со священником дальше.

— Он помог тебе? — продолжила допрос неугомонная старушка.

— Конечно помог! — кивнул я. — Дал мне аж две книги.

— А почему же ты такой смурной? — прицепилась назойливая старушка.

— Смурной? — удивился я. — Да вроде нормальный я.

— Смурной-смурной! Я же вижу. От меня ничего не утаишь, — шутливо погрозила мне пальцем призрачная бабка, — с виду-то да, ты вполне себе бодрый, а вот на душе у тебя камень. Случилось ли чего?

— Да неприятность у меня случилась, — вздохнул я, решив пожаловаться старушке, может, хоть на душе полегчает, — понимаете, был у меня один приятель, тоже призрачная душа, как и вы. Но он был привязан к тому месту, где его убили.

— Знакомая ситуация, — закивала старушка.

— Ну и вот! Чтобы он мог нормально передвигаться, я отломил кусок доски с его кровью из того места и взял с собой. Мы с ним ездили по многим деревням и сёлам. Всё было нормально, пока я не забыл эту доску в школе. А там был воскресник и её сожгли вместе с остальным мусором. И теперь я больше не могу его дозваться, — закончил я свою невесёлую историю и тяжко вздохнул. — Получается из-за моей безалаберности я потерял друга.

— Почему потерял? — удивилась старушка.

— Ну как почему? — терпеливо пояснил я, досадуя на себя за то, что повёлся на этот разговор с явно недалёкой бабушкой, — он был привязан к доске, доску сожгли…

— Погоди, я не о том спрашиваю! — перебила меня бабка, — ты же, когда кусок доски из того места отдирал, ты ведь не всё выдрал. Не мог бы ты всё выдрать. Явно там кровь разбрызгалась куда-нибудь и на другие доски, правильно?

И тут меня осенило! Я так обрадовался, что готов был расцеловать милую старушку, жаль, что она призрак.

— Вижу, что, наконец, понял, — захихикала старушка и её голова мелко-мелко затряслась, — Тебе нужно вернуться на то же место и покликать своего друга. Он там, небось, тебя уже заждался.

— Так и сделаю! — радостно воскликнул я.

— А когда друга своего найдёшь — возвращайся обратно: расскажешь мне как всё было, — строго велела старушка, — Я страсть как такие истории люблю.

— Обязательно, — пообещал я, настроение было расчудесным.

В таком приподнятом эмоциональном состоянии я отправился на местный рынок, чтобы приодеться.

Рынок меня, конечно, не впечатлил. Почему-то я ожидал, что это будет огромный базар с кучей барахла на манер, как это было в 90-х годах в моей прошлой жизни, когда изголодавшиеся люди тащили на продажу всё подряд. Нет, здесь, конечно, тоже хлама хватало — от старых керогазов до совсем новых ещё патефонов, бра и поистёртых габардиновых козеток.

— Галеновые и химические препараты! Парфюмерия! — выкрикивал лихой мужичок в зелёной фуражке. Увидев меня, он заговорщицки подмигнул и предложил, понизив голос:

— Предохранительные средства нужны? Разливают у Струмилина и Маркузона.

— Н-нет, — пробормотал я и постарался поскорее отделаться от него. Не хватало ещё какой-то непонятной самоварной дряни накупить.

— А бриолин?! — заорал в спину мне лихой мужичок, — Бриолин от Минца! Есть бесцветные помадки и пудра! Помадки производства лучших трестов Гамбурга, Риги и Таганрога! Недорого!

Но я уже завернул в другой ряд, где угодил в другие руки: какая-то дама прицепилась ко мне, чтобы я купил у неё плюшевую кацавейку. На вопрос, нафига мне женская кацавейка, она сердито сплюнула мне под ноги и, моментально потеряв интерес, уже уцепилась за какую-то тётку.

Затем какая-то другая баба пыталась всучить мне рулон вигониевого сукна. Я даже смутно не представлял, что это такое и зачем оно мне надо. Конечно же, я отказался. Тогда она попыталась мне сбагрить медаполамовый отрез, туальденор и молескин, тыкая под нос какие-то пёстрые тряпки.

Отказался я и от клеёнок с портретами вождей и орнаментами братских республик с эмблемами рабочих и крестьян от фабрики «Техноткань», и от гипсовой статуэтки «Красноармеец на коне».

От обилия непонятных слов, странных запахов, наглого напора продавцов и шумной толкотни у меня аж закружилась голова. Я слонялся по этому базару и, морщась от рыбной вони из продуктовых рядов, разочарованно рассматривал ассортимент для мужчин. Шелковые косоворотки, атласные рубахи всевозможных расцветок, вышитые жилетки, фуражки с лакированными козырьками и такие же лакированные штиблеты. Жуть, в общем.

В конце концов, уже при выходе из базара, я надыбал небольшой, вполне даже цивильный такой, магазинчик готового платья, где, очевидно, предпочитали одеваться советские служащие и мещане из тех, что поинтеллигентнее. Там приятно пахло одеколоном, а любезного вида продавец оставлял довольно благожелательное впечатление.

Там я приобрёл неплохой костюм из плотного шерстяного сукна, тёмно-синий, почти чёрный. Три светлые рубахи, самые простые, не шелковые, дюжину носков, исподнее, фуражку и полупальто. И заплатил не так уж и много. Хотя этот шопинг изрядно опустошил мой кошелёк. Ну ничего, вот вернусь в Вербовку, может Сомов что-то и подкинет ещё, обещал ведь. А если нет, то мы потом с Енохом сходим в казино, пополним бюджет через рулетку, есть у меня идейка одна.

Напоследок я спросил любезного продавца, где можно приобрести рюкзак или нормальную сумку.

— С какой целью? — деловито уточнил тот и внимательно посмотрел на меня сквозь очки.

— Книги буду носить, — ответил я, — а иногда и продукты. Как получиться.

— Могу тогда порекомендовать конторский портфель, — предложил продавец и ловко вытащил откуда-то из-под прилавка довольно неплохой коричневый портфель, грубоватой выделки и винтажного вида, но так-то вполне прикольный.

Просил он недорого, поэтому я без торга приобрёл ещё и его и, переодевшись прямо в примерочной магазина, вышел на улицу.

Я неторопливо шел по тротуару и размышлял, что его делать дальше. До вечера была ещё уйма времени. Возвращаться в трудовую школу очень не хотелось, там сразу или припрягут к чему-нибудь, или опять какие-то разборки с местной детворой будут. Надоело!

Сдать бы поскорее экзамены и свалить оттуда.

Задумавшись, я не сразу обратил внимание, что, как привязанный, следую за четырьмя дамочками. Они так увлеклись болтовней, что совершенно не замечали ничего вокруг. Слух царапнуло какое-то слово. Я прислушался:

— А мне она сказала, что у меня на сердце пиковый интерес!

— Да ты что, Элли! — защебетала вторая, — а мне она бубуновое свидание нагадала! И ты знаешь, всё так и вышло, мне в тот же вечер Гаврила Михалыч предложили в номера поехать на Алёшкины перформансы.

— И что? И что? — защебетали остальные дамочки, — ты поехала?

— Смотрите! — гордо протянула руку любительница бубновых перформансов, — Мне Гаврила Михалыч жемчужное ожерелье подарили! Но оно, правда, короткое, до талии не достаёт, так я его заместо браслета ношу.

Догнав интересных дамочек, я спросил:

— Извините, уважаемые девушки, — широко улыбнулся я, демонстрируя восхищение от такой замечательной встречи, — не могли бы вы мне подсказать адрес этой гадалки? Прошу прощения, я краем уха услышал, что она только правду гадает. Очень надо!

— Вы кто такой?! — возмутилась обладательница будущего пикового интереса.

— Как это невоспитанно — подслушивать! — поддакнула какая-то носатая.

Они что-то ещё возмущенно защебетали, но я покаянно приложил руки к груди:

— Меня девушка бросила! Вчера! Я сам не свой! Хотел свести счеты с жизнью, но старушка-мать… — с мукой в голосе вскричал я, заламывая руки, — девушки, милые, на вас одна надежда! Скажите мне адрес, умоляю! Вдруг эта ясновидящая подскажет, вернется ли моя любимая Лизонька…

— Ах! Это так романтично… — первой дрогнула носатая.

— Ну раз так… — неуверенно поддержала её любительница бубнового интереса Гаврилы Михалыча.

В общем, менее чем за пять минут я стал владельцев вырванного из записной книжицы надушенного листочка с адресом пресловутой гадалки.

И сразу же прямиком отправился туда. Хорошо, что было недалеко, на соседней улице.

Если вы спросите, зачем меня понесло к гадалке, мне что, не хватает приключений на пятую точку, так я отвечу — приключений хватает, и всего остального, но я, словно выброшенная на берег рыба — задыхаюсь от нехватки информации. Поэтому, можно сказать, собираю её по крупицам. Так-то в гадания я никогда не верил. Но чем чёрт не шутит. Я раньше и в то, что человек может видеть все эти души, всяких призраков, тоже не верил.

Если же эта гадалка окажется обычной аферисткой, то я просто развернусь и уйду.

С таким примерно настроем я вошел в подъезд и поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Возле большой, залапанной, клеёнчатой двери было пять звонков. Четыре — обычные, а пятый — с большой картонажной табличкой, на которой химическим карандашом неровным почерком было написано:

«Мадам Рюри. Звонить три раза».

Я нажал на кнопку звонка. И ещё. И ещё.

Дверь распахнула потрёпанного вида старуха и недовольно прошамкала:

— Мадам принимает в третьей комнате, это налево. И ноги вытри, не намоешься после вас. Ходют и ходют!

Под пристальным взглядом суровой старушки, я послушно пошаркал ногами по мокрой тряпке, затем — ещё по одной, поменьше. И затем — по вязанному из тесёмок коврику.

Посчитав, что микробы от моей обуви квартире больше не грозят, старушка кивнула и, что-то ворча себе под нос, ушоркала куда-то, видимо, к себе в комнату.

А я отправился искать третью комнату, морщась от запахов ядрёно-сладких женских духов, жаренной трески и нафталина.

Искомая комната нашлась довольно быстро. Не успел я постучаться, как дверь открылась и оттуда вышла заплаканная дамочка, натянула вуальку и торопливо зацокала каблучками вон.

Я постучал в дверь.

— Заходите! — послышался приятный женский голос, глубокий и ясный.

Я вошел.

Комната гадалки представляла собой типичную комнату гадалки: всё было задрапировано мрачно-багровым бархатом, окна задёрнуты тяжелыми и тоже мрачно-багровыми бархатными портьерами, что создавало полумрак, везде зажженные свечи, ужасно пыльно, что аж хочется чихнуть, и вполне загадочно.

Гадалка, немолодая уже женщина, битая жизнью, сидела за накрытым чёрной бархатной скатертью круглым столом и медленно тасовала карты. Одета она была во всё черное, какая-то не то хламида, не то халат, черные волосы стянуты чёрной лентой, глаза густо подведены чёрным, так что и не поймёшь, какого они цвета. Перед женщиной на столе стоял хрустальный шар — единственное светлое пятно, не считая её напудренного лица.

Но не это меня потрясло. Рядом с ней, за правым плечом находился призрак.

Не успел я спросить, видит ли она души, как гадалка, взглянув на меня пристально-немигающим тяжелым взглядом, сказала:

— Вижу! Вижу зачем ты пришел и что тебя гложет!

Я аж вздрогнул.

— Лежит у тебя на сердце червовая любовь! — громким зловещим шепотом сообщила гадалка. — Только нужно приложить усилия и побороть преграды от трефового короля в казённом доме!

— Скажи ему, дура, что ему дальняя дорога предстоит и свидание с мёртвыми! — сказал призрак. Видя, что гадалка не реагирует, он щёлкнул у неё перед глазами, взгляд гадалки застекленел.

Призрак раздраженно повторил:

— Дальняя дорога предстоит и свидание с мёртвыми!

Гадалка отмерла и послушно повторила.

— Вот так! — удовлетворённо хихикнул призрак и потёр руки.

Я понял, что она его не видит и даже не знает о существовании души рядом с собой.

— Ох! — схватился я за сердце.

— Что? Что случилось? — испугалась гадалка.

— А можно мне воды? — держась за сердце с мукой в голосе прохрипел я.

— Сейчас! Сейчас принесу! — пролепетала женщина и сказала, — только ничего здесь не трогай. Я быстро!

И выскочила из комнаты.

Призрак ехидно хихикал, наблюдая всю эту суету.

Когда шаги гадалки стихли в коридоре, я выпрямился и спросил спокойным голосом:

— А теперь говори, кто ты и что здесь делаешь?

Глядя на выпученный глаз призрака, я повторил:

— Да, да! Именно ты — одноглазая морда!

Глава 34

— Т-ты что, меня видишь? — призрак удивился до такой степени, что аж воспарил под засиженную мухами лампочку, кокетливо выглядывавшую из-под пыльного абажура с бахромой и замызганными висюльками.

— Отвечай на мой вопрос, а то хозяйка твоя сейчас вернётся, — потребовал я строгим голосом.

— С ума сойти, — пробормотал призрак, потрясенно тряся головой, и спланировал обратно вниз.

— Как вы себя чувствуете? — в комнату вбежала запыхавшаяся гадалка со стаканом воды, — Вот, пожалуйста.

Она протянула мне стакан, из которого мне пришлось-таки для виду отпить, тщательно сдерживая брезгливую гримасу — стакан был изрядно изгваздан, а на ободке были разводы от засохшей помады.

— С-с-спасибо, — пробормотал я, — мне уже немного лучше. Но, пожалуй, я пойду. Боюсь, что сердце не выдержит…

— Идите, идите, — торопливо воскликнула гадалка, она, явно боясь, что я передумаю и окочурюсь прямо здесь, в её комнате. Даже об оплате не заикнулась.

Я грузно встал и, тщательно пошатываясь, побрёл к выходу.

Вслед мне доносились облегчённые вздохи гадалки и сердитые вопли призрака:

— Куда же ты?! Постой! Человек! Эй! Да ответь! Ты меня и вправду видишь?!

На пороге я обернулся и сказал, глядя на призрак:

— Конечно, да.

— Что вы спросили? — встрепенулась гадалка, но я уже закрыл дверь с той стороны, не обращая внимания на матерящегося призрака.

Легко, словно пятиклассник на переменке, я сбежал по ступенькам, бормоча детскую считалочку про «А» и «Бэ», которые сидели на трубе, и дальше по смыслу.

Не успел я оказаться на улице, как сверху буквально на меня спланировал гадалкин призрак.

— Это невозможно! — поблёскивая одним глазом, обличительно заявил он, тыкая в меня призрачным пальцем.

— Значит, невозможно, — развёл руками я и направился дальше.

— Эй! Погоди! Постой! Постой, говорю! — опять заверещал призрак.

Я остановился.

— Не отходи так далеко, я же не могу туда перемещаться!

Я вернулся под окно и посмотрел на одноглазого.

— Не может быть, что ты меня видишь! — заявил мне призрак и добавил непреклонным тоном, — ты же человек!

— Ты так и будешь дальше причитать или разговор будет конструктивным? — зевнул я.

— А как ты можешь меня видеть? — спросил призрак.

— Э, нет! — покачал головой я, — это не справедливо, товарищ одноглазый, — я на твой вопрос ответил. Теперь — моя очередь. Или никакого разговора у нас с тобой не выйдет.

— Спрашивай, — вынужден был согласиться призрак.

— Твоя хозяйка…

— Она мне не хозяйка! — заверещал одноглазый и в подтверждение своих слов сердито замерцал.

— А кто она тебе? — удивился я, — я же сам видел, как ты ей гадания подсказываешь.

— Дура она тупоголовая! — заявил призрак и надулся.

— Некоторые хозяева не блещут умом, но это не отменяет того, что они — хозяева, — философски хмыкнул я и задал вопрос, не дав обиженному призраку возразить, — так ты видишь будущее и умеешь воздействовать на людей?

— Только на некоторых, — кивнул призрак и заржал, — ну таких, как эта дура. У которых мозг как орех размерами.

— И ты видишь будущее?

— Нет, ну что ты! — рассмеялся призрак, — будущее видеть никому не дано.

— Но ты же подсказал ей, что мне предстоит дальняя дорога и свидание с мёртвыми, — напомнил я.

— А вот это уже второй вопрос, — злорадно отдал мне призрак.

— Не согласен, — покачал головой опять я, — это был первый вопрос, но ты ответил только на его половину, вот и приходится уточнять.

— Ладно, отвечу, — скривился призрак, — будущее я не вижу, но вижу эманации мыслей и эмоций, и могу по ним составить представление, что гложет человека. А дальше — дело техники! Нужно лишь говорить ему то, о чём он думает.

— А у меня разве эманации мыслей о мёртвых? — удивился я.

— Да, причём немалые, — кивнул призрак, — но я, если честно, думал, что ты просто скоро поедешь куда-то далеко на похороны.

— Не совсем, но примерно так, — согласился я и великодушно позволил, — задавай свой вопрос.

— Ты знаешь, почему я не ушел за грань после смерти?

— Примерно представляю, — сказал я, — кстати, я могу отправить тебя туда, если хочешь. Только мне подготовиться надо.

— Нет-нет! — испуганно замахал руками одноглазый, — я пока туда не хочу. Мне и здесь весело!

— Ну, как знаешь, — сказал я и задал вопрос, — значит, эта гадалка — обычная аферистка?

— Скорее она актриса и сердцевед, — сказал призрак, — к ней приходят все эти заплаканные барышни, она выслушивает их печальные истории и что-то там советует. Им главное, чтобы их выслушали.

— А ты ей подсказываешь…

— Да, так интереснее, — хихикнул призрак, — скучно же тридцать лет по квартире болтаться. Там почти ничего не изменилось, разве что некоторые жильцы поменялись.

— Последний вопрос, — сказал я, — к гадалке некто Лазарь за последние пару недель не приходил?

— Нет, из мужиков был только ты и наборщик из «Горполиграфа», рыжий такой.

— Понятно, — сказал я, — ладно, приятно было поболтать. Но мне пора.

— Эй! Постой! — возмущенно закричал призрак, — ты не можешь взять и вот так уйти!

— Почему?

— Возьми меня с собой! — требовательно замерцал призрак и аж потемнел от эмоций, — мне эта гадалка и её протухшая квартира уже поперек горла стоят. Еще немного и я её придушу!

— В принципе, а зачем ты мне? — спросил я, — но, если прямо очень-очень хочешь — пошли. Только быстро, а то я в школу опаздываю уже.

— В какую школу? — удивился призрак.

— Учусь я в школе, — пояснил я, — в трудовой школе имени 5-го Декабря. У нас после десяти вечера не пускают. Режим у нас. Детское учреждение же. Воспитательное. А вернуться я должен сегодня, у меня увольнительная только на сегодня. Или ты думал, что я веду богемный образ жизни, и мы с тобой будем по театрам и ресторанам куролесить?

Судя по растерянному виду призрака, именно так он и думал.

— Ладно, мне действительно пора, — хмыкнул я.

— Погоди, — умоляюще прошелестел призрак, — уж лучше в школу, чем тут. Ну не могу я больше!

— Ладно, где ты привязан? — спросил я.

— Чего-о? — удивился призрак.

— Ну, где место, на котором тебя убили?

— На кухне, возле плиты, — ответил призрак, и я завис. И вот как прикажете выдрать кусок пола из коммунальной кухни средь бела дня, и чтобы жильцы не вызвали милицию?

— Боюсь, я ничем тебе помочь не смогу, — грустно покачал я головой. Этот одноглазый мне нравился своей бесшабашностью и удалью. Это не зануда Енох, который всё норовил мне Библию цитировать и поучать. Но дело действительно было невозможное.

— Ну пожалуйста, — призрак так умоляюще меня просил, что моё сердце дрогнуло.

— Ладно, я что-нибудь придумаю, — нахмурился я, уже чувствуя ту кучу проблем, которые на меня вот-вот свалятся из-за всего этого. — А ты будешь выполнять всё, что я тебе скажу?

— Буду! — торжественно вскинул руку в пионерском салюте одноглазый.

— А как зовут тебя?

— Филимон Поликарпович, — степенно представился призрак и даже изобразил нечто типа полупоклона.

— А я — Генка, — сказал я и добавил, — Вот и познакомились.

Мы договорились, что я приду завтра или послезавтра и попробую как-то проникнуть в квартиру и отодрать ту доску.

На том и расстались.

Но ни завтра, ни послезавтра в город я так и не попал. Во-первых, вернулся заведующий и первым делом устроил мне допрос по поводу отцовских записей. Еле-еле я выкрутился.

Во-вторых, экзамены. Заведующий позволил мне сдать экзамены только за седьмой класс. Мол, сдача за два класса пагубно повлияет на неокрепшую детскую психику (ага, то есть записать на меня выплату за якобы неисправный станок и отправить с агитбригадой по деревням и сёлам — это не повлияет, а вот экзамены — повлияют!). И даже Сухомлинского мне процитировал, для аргументации очевидно. Я в пединституте изучал и Сухомлинского, и остальных светил педагогической науки и мог бы в этом деле дать заву сто очков фору. Но не стал лезть на рожон, ясное дело, зав не хочет выпускать Генку из своих лап, пока не завладеет миллионами Генкиного отца.

Ну хоть так, будем, значит, «есть слона по кусочкам».

В школе ко мне подошел толстячок Ванька, который также был в пятой бригаде, и сказал:

— Капустин, ты же помнишь, что скоро «День Комсомола» и у нас конкурс самодеятельности? Виктор сказал, что ты номер готовишь.

Я на всякий случай кивнул.

— Через два часа у нас будет общая репетиция в малом актовом зале, но Виктор договорился, что наша бригада прямо сейчас пойдёт и порепетирует свой номер. Так что пошли, я знаю, что у тебя больше нет занятий.

Пришлось идти, раз обещал.

В актовом зале, который представлял собой просторную комнату с небольшой сценой, на которой даже занавеса не было, зато стояла трибуна и по центру висел портрет Ленина, уже все собрались. Очевидно, здесь проходили всякие официальные мероприятия не очень торжественного характера. Для концертов был ещё и большой зал.

— Ну что, Капустин, — без предисловий сказал Виктор, — ты обещал подготовить номер. Мы тебе дали время. Теперь показывай, что ты там подготовил.

Народ подсел поближе. Все с интересом уставились на меня.

— Парни, кто там, закройте дверь на засов, — велел Виктор, — не хочется, чтобы из седьмой бригады опять наши идеи слямзили.

— Да, там Гришка, он такой! — загомонили пацаны.

— Тихо! Ша! — велел Виктор и повернулся ко мне, — давай, Капустин!

У сцены лежали разные музыкальные инструменты. Я взял гитару, пробежал по струнам, вроде звучит нормально.

Так, что же им спеть? Праздник приурочен ко Дню комсомола. Значит, нужно что-то душещипательно-патриотическое.

Перебирая струны, я запел про «мои мысли, мои скакуны…».

— Так! Стоп! Стоп! — прервал меня на втором куплете Виктор, — что за ерунду ты тут нам поёшь?

— Патриотическую, — удивился я, ведь в той жизни я привык, что эту песню исполняли на всех концертах, приуроченных к государственным праздникам.

— И что там патриотического? — нахмурился Виктор, — ты слова посмотри какие! Человек не в состоянии совладать даже со своими мыслями, какой же он строитель коммунизма? Нет, он настоящий мироед! Не годится!

Также была категорически отбракована песня про «ты неси меня река», как мещанская, да и остальные песни тоже не понравились. Что подтвердило моё наблюдение, что песни моего времени никак не могут нормально восприниматься в другое время. Социум нужно подготовить. Иначе — не зайдёт даже самый-самый расчудесный шлягер.

— Мда, Капустин, — с горечью покачал головой изрядно расстроенный Виктор, — хорошо, что я предполагал, что тебе нельзя доверять, и ребята подготовили запасной номер. А вот если бы не было его? Ты бы всю бригаду опять подвёл!

Пацаны из бригады обличительно зашумели.

— Тихо, братцы! — велел Виктор, — давайте ещё прорепетируем номер, пока общая репетиция не началась. Коля, выходи, давай! Ванька, где ты там?

Парни полезли на сцену, а я остался сидеть в зале. Уши мои пылали.

Да уж. Неудобно получилось. Но кто же знал! Все авторы о попаданцах писали, что стоит герою провалиться во времени и спеть что-то из современного репертуара, как он сразу становился звездой, а песня — шлягером. Вруны!

Я сидел в зале и смотрел на номер, который подготовили воспитанники к конкурсу. Смотрел и вообще ничего не понимал. Вот этот номер:

… на середину сцены выходит Колька. На голове у него рыжий парик, волосы стоят дыбом. Но пластмассовом носу — красный шарик. Он одет в какие-то нелепые пёстрые одёжки, покрытые разноцветными заплатками. На шее у него жёлтый атласный шарф, а в петлице — огромная бумажная хризантема. Тоже жёлтая.

Ну ладно, но это ещё не всё.

Двое пацанов на балалайках исполняют «Из-за острова на стрежень…». Сбоку «выплывает» фанерная лодка, на которой красуется огромная надпись «Гипотенуза».

Колька начинает петь:

Гипотенуза! Люблю я вас!

Гипотенуза, ловите шанс!

Не будьте глупою, Гипотенуза.

Бригада пятая даёт аванс.

Затем Колька ударяет себя ладонью по лбу, и из парика идёт дым. Тогда он ударяет концом трости об пол, из трости тоже идёт дым.

Колька изображает испуг, хватается за сердце, и сердце зажигается под одеждой красным (вшитая лампочка).

Затем выбегают остальные парни и сперва по очереди, затем хором, декламируют патриотические стихи. Всё это время Колька то кривляется, то нажимает на лампочку на сердце.

Очевидно, для них это было смешно и круто. Потому что парни репетировали радостно и воодушевлённо. Явно этот номер им очень нравился.

А вот мне почему-то стало грустно.

В город вырваться удалось лишь через четыре дня. И то потому, что я сказал, что срочно вызывают на агитбригаду. Хотя я действительно планировал туда заскочить, мне нужно было в Вербовку, и я лелеял смутную надежду, что авось-таки агитбригадовцы туда ещё раз поедут. Ведь не все представления там состоялись.

Но сперва я хотел вызволить одноглазого Филимона Поликарповича (ну и имечко, надо будет сократить его как-то, а то язык сломаешь, пока дозовёшься).

В общем, я свистнул у наших коробку с гримом и рыжий парик. Позаимствовал на время. Савелий Михалыч, он же товарищ Гук, продолжал пребывать в своём эфемерном мире, я выследил, когда он ушел к Никифоровне за чекушкой и стянул его рабочую робу. Вообще-то у мастера-наставника (так он официально именовался) было две робы. В одной он работал и распивал чекушки, а другая была парадная. Она просто висела в шкафчике и её никогда не надевали. Вот её я и стянул. А также новенькую фуражку с козырьком. И на робе, и на фуражке была аббревиатура, я хз, что это, но выглядело внушительно и официально. Есть надежда, что жильцы коммуналки тоже не поймут. Завершал образ последний штрих — я позаимствовал у нашей кастелянши увесистую книгу-гроссбух за позапрошлый год, в которую она записывала, кому и что выдавала.

И вот, вооружившись таким реквизитом, я отправился по адресу, где проживала гадалка. Был день, точнее позднее утро, я шел по городу N и поёживался, ветер вяло таскал туда-сюда опавшую листву, зябковатые туманы по утрам приносили сырость, которая оставалась почти до самого обеда. Тепла солнца уже не хватало. В общем, погода так себе.

У нужного дома я остановился и, воровато оглянувшись, проскользнул в подъезд. Легко взбежал на второй этаж и ещё чуть выше, на полпролёта. Дальше этажей не было, но из прежних времён оставалась лестницы на чердак. Сейчас на этом пролёте жильцы держали всякий хлам: старые санки, лыжи, какие-то тазы, поломанную мебель, старые торшеры и прочую дрянь.

Аккуратно я примостился так, чтобы меня не было видно, если кто-то из жильцов выйдет из квартиры. Я аккуратно намазал лицо телесным гримом, добавил пару штрихов тоном потемнее, сделал более выразительными скулы и квадратным — подбородок, заострил нос, дорисовал пару морщин на лбу и мешки под глазами. Состарил себя капитально. Мой опыт работы аниматором на египетских курортах очень пригодился.

Загримировавшись, я натянул парик, пригладил его, чтобы волосы не торчали как у придурка, сверху нахлобучил фуражку, натянул робу, взял в руки гроссбух. Всё, образ сформирован.

Осмотрев себя в маленьком зеркальце, которое я приобрёл на рынке пару дней назад, я остался доволен результатом и лихо спустился на второй этаж.

Там я позвонил в дверь. Один раз.

Тишина.

Второй раз.

Тишина.

Ну что ж, придётся звонить и третий, видеть мадам Рюри совершенно не хотелось, но других вариантов не было.

Я нажал в третий раз.

Дверь опять открыла та самая старушка. Увидев мой официальный и суровый вид, она растерялась.

— Дератизация! — суровым голосом рявкнул я, — клопы, тараканы, мыши, блохи? Что есть?

— Клопы есть, — радостно затараторила старушка и даже не заставила меня вытирать ноги, — как не быть, клопы всегда, ироды, есть. Ужо я их и керосином выводила, и хлоркой. А они не выводятся.

— Выведем! — уверенно сказал я, — Тараканы есть?

— И таракашки есть, как не быть! — согласилась старушка, — но они-то мирные, таракашки, особо и не мешают. Живут себе на кухне, а вот клопы…

— А жуки-древоточцы есть?

— Ой, а что это? — испугалась старушка.

— Вы не знаете? — грозно нахмурился я, — нам поступил сигнал, что в доме завелись жуки-древоточцы. Это гораздо хуже клопов. Они сгрызут несущие сваи и дом без опоры может рухнуть. Вот будете ночью спать, а утром проснетесь, а вы уже под землей вместе с домом ушли.

— Батюшки-и-и, — испуганно перекрестилась старушка.

— В квартире сейчас кто ещё есть?

— Сейчас никого, я одна, — сообщила бабулька, — но скоро Натаха придёт.

Тут прямо из двери мадам Рюри выплыл одноглазый призрак. Увидел меня и аж застыл от изумления. А я тем временем продолжил беседу со старушкой:

— Натаха это кто? — спросил я, мимоходом кивнув Филимону Поликарповичу, мол, всё под контролем, но так, чтобы бабулька не заметила.

— Мадам Рюри, — неодобрительно поджала губы старушка, — гадалка она у нас нынче, провидица, тфу на неё, срамота какая! А раньше ведь телеграфисткой работала, уважаемая профессия.

— Ведите на кухню! — велел я, безжалостно прервав воспоминания.

Кухня представляла собой вытянутое помещение с непропорционально высокими потолками и узким пространством в ширину. Из-за этого она напоминала гроб. Сходство добавляло маленькое оконце, затянутое вместо шторок газетами. Жильцы квартиры явно уютом не заморачивались. На одном из столов пыхтел примус. Но пахло хорошо — жареной картошкой и сырниками.

— Где? — спросил я и посмотрел на одноглазого.

— Что где? — испугалась старушка.

— Заявление где? — строго спросил я.

— К-какое заявление? — совсем перепугалась она.

— Сигнал о жуках-древоточцах был? Был! А заявление где?

— Но это не я… — залепетала старушка.

— А мне что с этого? У меня план-график! — я демонстративно распахнул увесистый гроссбух и издалека продемонстрировал столбики цифр и неровные строчки.

— И что делать? — пискнула старушка, схватившись за сердце.

— Я же сказал!

— Но я не умею… неграмотная я… — чуть не плача, сообщила старушка.

— Ладно, так уж и быть, — смилостивился я, — тащите листок бумаги и ручку или карандаш, я сам за вас напишу.

— Ой, спасибо, сынок, — рассыпалась в благодарностях бабулька и споро унеслась прочь из кухни на поиски листочка.

— Где доска? — прошипел я маячившему призраку.

— Вот! — ткнул куда-то вниз тот.

Я осторожно поддел доску и принялся её пилить захваченной у Михалыча небольшой пилой.

Пилить пришлось долго.

Прибежавшая на звуки старушка заохала:

— Ох! Что же деется! Что это? Зачем это?

— На экспертизу! — строго рявкнул я, — в лабораторию. Не мешайте!

Старушка нервно пискнула и унеслась.

А я пилил и пилил. Одноглазый призрак мельтешил рядом и нервничал.

Когда я допилил и спрятал доску за пазуху, Филимон Поликарпович радостно воскликнул:

— Свобода! — и счастливо засмеялся.

Отделавшись от заполошной старушки, я вышел из квартиры, торопливо убрал грим и переоделся под ехидные замечания одноглазого, сложил барахло и инструмент в портфель, и вышел на улицу совсем другим человеком.

И надо же такому случиться, что прямо там, у дома, я нос-к-носу столкнулся… с Лазарем.

Глава 35

— Стой! Стой же! — вытаращив от неожиданности и без того изрядно выпуклые глаза, так, что он стал похож на афигевшую сову, закричал Лазарь и попытался схватить меня.

— Иэээх! — с силой оттолкнул я его и ловко запрыгнул на подножку мимопроходящего трамвая.

Трамвай с дребезжанием и лязгом покатил дальше, набирая скорость и звеня на поворотах, а я приподнял козырёк фуражки и ехидно отсалютовал Лазарю.

— Что это было? — спросил маячивший рядом Филимон Поликарпович, который с восторгом крутил головой по сторонам, а его единственный глаз аж сиял от воодушевления.

— Давний враг, — лаконично ответил я, заставив тощего оборвыша, который тоже висел на подножке, вылупиться на меня удивлённо.

— Он тебя явно преследует, — заметил одноглазый.

Отвечать я не стал, чтобы не пугать людей вокруг (кроме беспризорника, рядом ещё хотел сэкономить на проезде очень тощий студент и какая-то очкастая курсисточка неказистого вида).

— Теперь куда? В школу? — спросил Филимон Поликарпович, когда я спрыгнул на повороте у большого кирпичного здания с лаконичной вывеской «Оптово-розничный магазин и склады Торопова», совсем чуть-чуть разминувшись с суровым кондуктором.

— В школу успеется, — ответил я и поёжился от усиливающегося промозглого ветра, — сейчас бы поесть не мешало.

— Здесь рядом хороший кафешантан, — воодушевился Филимон Поликарпович, — там такие девчули из подтанцовки, с такими ножками — пальчики оближешь! А одна, Лили, такая красотка!

— Ты уже три десятка лет там не был, — усмехнулся я, — все твои девчули давно постарели. А красотка Лили превратилась в артрозную старуху с распухшими суставами и скрипучим голосом.

— Зато там есть другие! — резонно заметил призрак.

Возразить мне было нечего, да и живот подводило от голода (я остался сегодня без обеда из-за всего этого), так что пошел я в кафешантан.

Прошлый раз, когда я был тут с Гришкой, Жоржем и Зёзиком, меня пропустили без возражений. Сейчас же дорогу преградил швейцар, точнее даже придверник, так как сложно назвать швейцаром этого плотного человека с розовым, точно ошпаренным банным паром лицом, тонкими набриолиненными усиками и с хохолком рыжеватых поседевших волос. Он был в русских сапогах, в поддевке по-купечески, но зато расшитой позументами, и в капитанской фуражке с кокардой. И хоть вид его был грозен и молодцеват, чем-то он неуловимо напомнил мне репетировавшего Кольку в рыжем парике и с хризантемой на груди.

— Куда?! — строго окликнул меня придверник (вот принципиально не буду называть его швейцаром, раз так).

— Туда, — кивнул я на дверь, из-за которой раздавались визгливо-заливистые звуки скрипки, грохот пианино, раскаты смеха и хрипловатый женский голос что-то надрывно пел.

— Не положено! — рявкнул скотина придверник и посмотрел на меня свысока и с каким-то затаённым злорадством.

— Почему это? — удивился я, — раньше пускали.

— Детям не положено! — упёрся тот. — Иди, мальчик, гуляй. Не то милицию позову.

— Сунь в зубы, — подал голос одноглазый.

Я аж вздрогнул:

— Чего?

— Не положено, говорю! — повторил придверник, решив, что это я у него спрашиваю, призрака он же видеть не мог.

— Дай ему на лапу, говорю! — фыркнул призрак и расхохотался, — дай барашка в бумажке! Подмажь колёса! Позолоти ручку! Да что ты как нерусский вылупился на меня, денег, говорю, дай ему, а то не пустит!

Я хмыкнул, вытащил из бумажника чуть примятую купюру, которая неуловимым образом исчезла в недрах облачения придверника. И сам он мгновенно изменился: счастливо улыбаясь от лицезрения моей физиономии, угодливо распахнул дверь, и чуть даже присогнулся в поклоне:

— Прошу! Прошу, ваше сиятельство! — и подмигнул мне, зараза. — Сегодня для мужчин покажут особо интересные эксцентрические танцы!

Слово «мужчин» он выделил и подчеркнул особой интонацией. Видимо, чтобы подольстить такому молокососу, как Генка Капустин.

Сзади заливисто надрывался от хохота одноглазый Филимон Поликарпович.

В лицо ударила музыка, весёлый шум, запахи еды на любой, даже самый взыскательный вкус. По залу сновали молодцеватые официанты в атласных косоворотках, вооруженные заставленными яствами подносами и радушными улыбками. На сцене, слегка приплясывая в такт толстыми ногами в фильдеперсовых чулках, вполголоса пела пышногрудая женщина. Была она в ярко-лиловом платье с пайетками и с таким глубоким вырезом, что мой одноглазый спутник аж завизжал от восторга, когда она чуть наклонилась, и срочно полетел поглазеть поближе.

— Далеко не отлучайся! — велел я ему, и официант, пробегающий рядом и, видимо, принявший это на свой счет, угодливо склонился в поклоне, между делом сообщив:

— Есть шикарные перепела с клубникой и шпинатами, — наклонился он ко мне. — Но рекомендую обратить внимание на жиго ягнёнка в гранатовом соусе.

Но я, не мудрствуя лукаво, заказал шею поросёнка с горчицей и молодым картофелем. Винную карту даже смотреть не стал — не хватало ещё явиться в школу с перегаром. Взял лимонаду.

Официант провёл меня к крайнему столику, поближе к сцене и слегка разочарованно умчался выполнять заказ. А я откинулся на спинку стула и принялся наблюдать эстраду. Пока я разговаривал с официантом, репертуар певички сменился и сейчас она, томно раскачиваясь посреди сцены, пела что-то совершенно душераздирающее:

— Увидел мои слезы,

Главу на грудь склонил…

Как по мне — слишком примитивно, но народу нравилось. Рядом, за соседним столиком сисястым талантом восхищался тучный господин, явно из совслужащих:

— Ты посмотри, Галя, какая экспрессия! Шедеврально! — алчно вытаращившись на внушительные формы примы, он схватил бокал и надолго припал к нему.

Сидящая рядом Галя, тощая дама в соболиной горжетке, явно его восторгов не разделяла и лишь пренебрежительно поджала губы. Её явно было жарко в мехах, но красота требует жертв, и она терпеливо сидела, демонстрируя всем дорогой наряд, жемчуга, золото, и томительно ожидая, когда же всё это, наконец, закончится, чтобы вернуться домой, стереть разъедающий лицо грим и сбросить тесные туфли.

Тем временем певичка затянула какой-то цыганский романс, а у меня над головой внезапно прозвучал знакомый голос, и так это было неожиданно, что я чуть на стуле не подпрыгнул:

— Генна-а-аша-а, — томно растягивая слова, рядом со мной присела Изабелла. — Куда же ты пропа-ал? Я всё жду, жду…

— Дела были, — пожал плечами я и, заметив её голодный взгляд, который она бросила на заварную пироженку, что я как раз уже доедал, и, как джентльмен, спросил, — что тебе заказать?

Это была моя стратегическая ошибка.

И понеслось. Недаром говорят, что на шару и уксус сладкий. Изабелла скромничать не стала и заказала: блины с дичью и брусникой, блины с белужьей икрой, пшённую кашу с раковыми шейками, запечённую осетрину «по-московски», оленину под пармъскимъ сыром, строганину из муксуна, заливное из стерляди, клубничное пралине и лимонный мусс. Немного задумавшись, добавила ещё седло барашка с пряной морковью и жаренными сливами, окончательно осчастливив официанта надеждой на будущие очень щедрые чаевые.

— Я даже боюсь подумать, шампанское урожая какого года она сейчас выберет, — насмешливо хмыкнул призрак, который увидев Изабеллу, моментально материализовался возле моего столика, — а мадама пожрать явно любит. Кстати, у тебя денег хоть хватит всё это оплатить?

Я не ответил, слушая воркование Изабеллы, лишь обжёг одноглазого злым взглядом.

— Ладно, молчу, молчу! — поднял руки в жесте примирения призрак, — но есть одна просьбишка малая, когда тебя за неуплату в милицию забирать будут, брось, пожалуйста, деревяшку куда-то в угол, хочу здесь остаться. А не с тобой по тюрьмам сидеть.

Я промолчал, хоть на язык просилось многое.

Денег и вправду не было столько, чтобы оплатить все эти деликатесы.

— Генна-а-аша-а, я на минуточку, — счастливо и сыто прощебетала Изабелла, поднимаясь из-за стола, — носик попудрю.

Я безучастно кивнул, судорожно размышляя, что же делать. Если я свалю сейчас, то как оно будет? Хотя этот цербер при входе не выпустит.

Так что же делать?

Видимо последнюю мысль я озвучил вслух, так как одноглазый, бросив пялиться на танцующих на сцене фокстрот дамочек сказал:

— А здесь играют?

— Должно быть, — равнодушно пожал плечами я, настроения вообще не было.

— Раньше на втором этаже здесь было казино, — сообщил мне призрак, — а вот как оно сейчас, ума не приложу. Как я понимаю, у вас случилась недавно революция?

Я кивнул.

— Могли и закрыть. А ты спроси тогда у официанта, — решил одноглазый, — он знает.

Я подозвал официанта и спросил его, играют ли здесь.

— Шмен-де-фер? Макао? Баккара? Рулетка? — тихо прошептал официант, наклонившись ко мне.

— Давай макао! — зажегся призрак и радостно потёр руки.

Я хотел сказать, что не умею, но при официанте не стал. Одноглазый явно понял моё замешательство и хвастливо заявил:

— Зато я умею! Ого! Ещё как умею! Сейчас деньжат с этих жирножопых толстосумов срубим! Эххх!

Буквально через пару минут я уже сидел за круглым столом на втором этаже, и банкомёт, судя по выправке, явно из бывших белогвардейцев, лихо перетасовывал карты. Кроме меня, за столом было еще шестеро, всё мужчины, явно нэпманы довольно-таки блатной наружности. Я уже аж пожалел, что повёлся на совет одноглазого.

А вот он был явно в своей стихии.

Когда банкомёт сдал всем по карте, одноглазый пролетел вокруг стола и заглянул каждому под руку.

— Отлично! Просто отлично! — засиял он и велел мне, — проси сейчас прикуп и поднимай ставку в два раза!

Игра обещала быть огонь!

Я лежал на смятых простынях, смотрел, как Изабелла расчёсывает волосы у небольшого трюмо, и мрачно размышлял, какое наказание выдумает СТК в этот раз, когда я заявлюсь сейчас в школу, нарушив предписание явится вечером и ароматизируя всё вокруг свежим перегаром (вчера Изабелла-таки уломала меня выпить за выигрыш, сперва заказали шампанского, и понеслось).

— Генна-а-аша-а, — медоточиво протянула Изабелла и страстно посмотрела на меня, — приходи ко мне вечером, а?

— Ты сейчас куда-то торопишься? — я-то уже свои все сроки проворонил, но спросил чисто из вежливости, сердиться на Изабеллу после того, что она ночью вытворяла, добросовестно отработав и за седло барашка, и за белужью икру, не хотелось.

— Ну да, я же днём работаю стенографисткой при бумагопрядильном тресте, сокращенно Горбумтрест, — вздохнула она. — Если я опоздаю, опять эта Авдотьина интриги свои начнёт разводить! И наш председатель правления, как всегда, её послушает!

— Несправедливый начальник? — мрачно уточнил я, меня разморило, я не выспался, и сейчас собираться и топать пять вёрст до школы, было лень.

— Дык, у неё же папаня — председатель народного суда! Авдотьин! — возмущённо воскликнула Изабелла, — эта дрянь могла вообще никуда работать не ходить с таким-то папашей! Так нет, зачем-то попёрлась же!

Она ещё долго что-то возмущённо и сердито тараторила, а меня словно отключило. Где-то, на краю сознания, билась и царапалась назойливая мыслишка… Авдотьин, Авдотьин… дочь стенографистка… где-то я уже подобное слышал, только не пойму, где…

Часа через три я медленно брёл по окруженной ольхой и осинками просёлочной дороге, которая тоже вела к Батюшкино, и где находилась трудовая школа имени 5-го Декабря. Погода была необычайно тёплая, до этого конец сентября и начало октября особо не радовали, но сейчас, видимо, природа решила перед зимой хоть немного отогреться.

Солнышко припекало почти как летом, так что я даже расстегнул изрядно потрёпанную куртку (я переоделся обратно в одежду воспитанника, а портфель с новым костюмом припрятал, по совету Филимона Поликарповича, на чердаке одного из домов города N).

Вообще, одноглазый оказался тем ещё продувным деятелем, он явно при жизни был каким-нибудь аферистом или мелким жуликом. Но на вопрос поведать о своём роде деятельности при жизни, отвечать категорически отказался. Как и о причине, за что его убили.

Но я и не настаивал. Потом захочет — сам расскажет. Енох тоже постоянно разводил секреты. Видимо, призраки любят всю эту таинственность.

Вспомнив о Енохе, мои мысли приняли другое направление — выйдя от Изабеллы, я по дороге заскочил на агитбригаду. Но там, кроме Гришки Караулова, больше никого не было. Все отработали летние гастроли и взяли небольшие отпуска, затем планировались представления агитбригады в городе N, поэтому ни в соседнюю губернию, ни в Вербовку в ближайшие три месяца точно никто не собирался. Гришка тоже мылился куда-то к своим, в соседний город, так что мы успели перекинуться всего парой слов.

Придётся добираться в Вербовку самостоятельно. Вот только как это провернуть? И, главное, как вырваться из школы?

— О чём задумался? — первым не выдержал затянувшееся молчание одноглазый, — об Изабелле? Ничего так дамочка, только ты не прокормишь её деликатесами. Лучше брось и найди себе кого-то поскромнее.

— Да я с ней всего-то второй раз развлекаюсь, — отмахнулся от неприятной темы я. — И скорей всего — последний.

— Ты-то, может, и ничего не планируешь, а она уже стопроцентно фату выбирает, — хохотнул призрак. — Бабы, они такие. Потому и чревато с одной больше двух раз встречаться.

— Так я второй только, — повторил я.

— Ну ладно. Ладно! — прекратил смеяться одноглазый, — ты лучше скажи, что там дальше планируется? Вечер мне понравился, давно я в ресторанах не был. А вот школа не очень мне по нраву. Староват я среди детишек пребывать, да и скучно.

— Мне нужно срочно попасть в Вербовку, — рассказал я призраку о проблеме с дощечкой для Еноха, — вот только не представляю, как это провернуть.

— Да что там представлять, — хмыкнул тот, — что ж ты раньше не сказал? Пока вы с Изабеллой простыни мяли, я по всем комнатам её коммуналки прошвырнулся. Там, рядом, слева, мужик живёт один, явно из конторщиков. Так вот у него в ящике стола полно всяких бланков с разными штампами и печатями. Я так понял, он на дом часто работу берёт…

— И как к нему влезть в комнату? Это же будет проникновение со взломом. За такое знаешь, какой срок светит?

— Зачем со взломом? — удивился одноглазый, — он как комнату запирает, ключ под коврик кладёт. К нему старуха какая-то убираться приходит. Я видел.

— Значит, придётся возвращаться опять к Изабелле, — вздохнул я, с содроганием подумав о фате.

— Ну она же тебе сказала, что днём стенографисткой работает, — возразил призрак, — приходи днём, после одиннадцати, и её ещё не будет и старуха из комнаты конторщика уже уйдёт. А сам он, как я понял, до ночи где-то в городе работает.

Я кивнул, ещё раз порадовавшись, что забрал Филимона Поликарповича к себе от гадалки. Советы бывшего жулика были максимально дельными. Я-то и сам мог до этого потом додуматься, но вся соль в том, что я ещё крайне плохо знал реалии этого времени и мог запросто попасть в неприятность.

Одноглазый был значительно полезнее ворчливого и высокомерного Еноха. Да и общаться с ним мне было проще. Вот только способности у них были разными, поэтому мне могли пригодиться оба — Филимон Поликарпович умел немного воздействовать на мысли людей (некоторых), видел их эмоции и эманации помыслов. А вот Енох мог заставить некоторых животных выполнять его несложные поручения, мог отвести глаза.

Поэтому пусть будет у меня банда призраков. А я буду главарём этой призрачной банды.

Я аж засмеялся.

— Что смеёшься? — тут же спросил одноглазый.

Но ответить я не успел — вдали, на дороге показался всадник. Он несся прямо на меня. Разглядеть, кто это, было сложно — всадник припал к шее коня и летел так быстро, что из-под копыт летели по сторонам комья грязи.

— Кто это? — спросил Филимон Поликарпович.

Ответить я не успел — всадник поравнялся со мной и дёрнул за поводья так резко, что конь встал на дыбы.

Это был Лазарь.

— Попался, — довольно ощерился он и спрыгнул наземь. — ты куда мою книгу подевал, гад? Отвечай!

— Не брал я твоей книги, — попытался увильнуть я, понимая, что Лазарь не поверит.

— Мы оба прекрасно знаем, что книгу взял ты, — заскрежетал зубами Лазарь.

Выглядел он плохо и напоминал смертельно больного человека: лицо пожелтело, осунулось, глаза были красные, воспалённые, на одном лопнул сосуд и сейчас он был налит кровью в буквальном смысле этого слова. Выглядело это жутко.

— Зря вы, дяденька, на меня взъелись, — сделал последнюю попытку я, уже прекрасно понимая, что живым из этой ситуации выйдет лишь кто-то один.

— Генка! Берегись! — крикнул призрак.

— Врёшь, гнида! — с ненавистью закричал Лазарь и бросился на меня. В руке его мелькнул нож. Лезвие которого слабо светилось чем-то желтоватым.

Первый удар я отбил, второй — тоже, но лезвие таки чиркануло меня по груди, послышался треск и из разреза на куртке на землю вывалились щепки и труха от дощечки одноглазого призрака, которые сразу начали испаряться и таять, словно лёд на солнце.

— Сдохни! — опять прорычал Лазарь и нанёс ещё один удар ножом.

Я присел и одновременно сделал подсечку — Лазарь с размаху рухнул на дорогу и затих, ударившись затылком о камень, которые часто встречались здесь по краю дороги.

Я немного подождал, затем потрогал яремную вену на его шее.

— Мёртв, — сказал я призраку, — надо отсюда поскорее сваливать, а то увидят — мокруху мне пришьют.

Ответа не последовало. Я поднял голову — Филимона Поликарповича нигде не было.

Одноглазый призрак исчез.

Я стоял на дороге один, над трупом, и на расстоянии в несколько вёрст никого не было. Никого. Лишь рядом с ветки неожиданно взлетела сорока и напоследок ожгла меня полным ненависти взглядом…

Эпилог

— Сколько можно тебя ждать?

Это были первые слова, с которыми меня встретил Енох на пороге того захудалого домишка в Вербовке.

— Я тоже рад тебя видеть, — широко улыбнулся я.

— Как можно было допустить, чтобы сожгли мою дощечку? — возмутился призрак, — а потом ещё и щепку!

— Ну извини, — покаянно пожал я плечами, — так вышло.

— Какие у нас теперь планы? — сходу спросил Енох, как только я отпилил новый кусочек дощечки от трухлявого пола в избе, и он опять почувствовал свободу.

— Сперва я хочу пожить в городе, примерно недели две, или больше, — ответил я, — придётся снять комнату где-то.

— А деньги у тебя хоть есть? — подозрительно покосился на меня скелетон.

— Есть, — вздохнул я, вспомнив одноглазого жулика и нашу игру в макао.

— А зачем тебе в городе жить? — сварливо поинтересовался Енох, — в школе жить также можно, только бесплатно!

— В школе я не могу спокойно сесть и переводить книгу Лазаря, — ответил я, — там такой надзор, сам понимаешь. А у меня уже просто сил нет от любопытства. И быстро это не сделаешь, раз навыков перевода с латыни нету.

— Так-то тебя заведующий и отпустит! — скептически покачал головой Енох.

— Отпустит, я навру ему, что ищу записи отца, — хмыкнул я, — он-то всё ещё лелеет мысль завладеть его миллионами… Как и некий дядя Коля, кем бы он ни был.

— А потом?

— А потом у меня два варианта — искать того отшельника, но это в соседней губернии, в какой-то непонятной пещере, или же ехать в столицу к Мамбурину и попробовать отобрать у него проклятый ключ.

— Тогда в путь! — замерцал Енох и ехидно заметил, — Главное, опять не напартачить…

Я усмехнулся. Ничего не меняется.

— Слушай, — вспомнил вдруг я, — тебе фамилия Авдотьин что-нибудь говорит?

— Хм… Авдотьин… Авдотьин… вроде нет, — пожал костяшками плеч Енох. — А что?

— Да вот не даёт она мне покоя и всё. Сам не пойму…

Примечания

1

СТК — совет трудовых командиров.

2

Фордершпрунг (от нем. Vorder — передовой, Sprung — прыжок) — прыжок вперёд с переворотом, прогнувшись в спине, с промежуточной опорой на руки (или одну руку), и приходом на ноги. Элемент цирковой буффонады.

3

Слова народные.

4

Слова А. Н. Чичерина, 1927 г.

5

Частушки на стихи Д. Долева, июнь, 1925 г.

6

«Ворожеи не оставляй в живых» (Исход, 22:18)

7

Стихи Плещеева А. Н. «Notturno» («Ночь тиха… Едва колышет…»)

8

Совет святого Павла (Первое послание к Тимофею, 2:12).

9

Псалом 137.

10

Евангелие от Матфея, глава 12, стих 43.

11

Пример реплик конферансье взят из репертуара одной из агитбригад безбожников, 1928 г.

12

Псалтырь, Псалом Давида 36, кафизма 8–11.

13

Библия, Иоанна 1-е, глава 3, стих 15.

14

Евангелие от Луки, глава 17, стих 1.

15

Первое послание апостола Павла к Коринфянам, 1-е, глава 15.

16

Библия. Премудрости Иисуса, сына Сирахова, глава 42, стих 12–13.

17

Евангелие от Матфея, глава 21, стих 22.

18

Премудрости Иисуса, сына Сирахова, глава 20, стих 24.

19

там же, глава 7, стих 13.

20

К Тимофею 1-е, глава 4, стих 16.

21

2 Макк., глава 7, стих 14–15.

Content

А. Фонд
Агитбригада

Вежливое предупреждение от автора

Очень небольшое вступление, но без него никак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания