А. Фонд

Агитбригада 2

Очень небольшое вступление,

но без него никак

В чёрной-черной комнате, за накрытым чёрной-черной скатертью столом в чёрной-черной одежде сидели люди. Взявшись за руки, они ритмично раскачивались. И было их ровно одиннадцать.

Это со мной если.

А если посчитать и Еноха — то все двенадцать.

Во главе стола находилась женщина. Хриплым потусторонним голосом вещала она, страшно вращала белёсыми глазами, жутко выглядевшими на фоне зачернённых глазниц.

И была эта женщина медиумом.

А по углам комнаты горели свечи. Тоже чёрные. В каждом углу было их ровно по одиннадцать. Это если не считать Еноха, который мерцал сейчас не хуже свечей.

Мы сидели за чёрным столом в чёрной комнате, касаясь руками рук друг друга и мерно раскачивались в такт конвульсивным хрипам медиума. Рука соседа справа была потной и липкой. Неприятно.

Слева сидела тощая девица в очках, со взбитой, словно яблочный пудинг, бабеттой на голове. Её рука дрожала. Она очень боялась.

Сеанс спиритизма шел уже второй час, и участники дошли до высшей точки нервного возбуждения.

— Приди же! — в очередной раз страшно захрипела женщина-медиум, но вдруг изо рта её пошла пена, а глаза закатились в экстазе.

Несколько минут ничего не происходило.

Все сидели, затаив дыхание.

Рука девушки слева уже ощутимо тряслась. Мужчина справа обильно потел.

В сотый раз я задал себе вопрос, что я здесь забыл? Мне так сильно хотелось вернуть Филимона Поликарповича, одноглазого призрака-жулика из коммуналки, что я повёлся на совет Еноха.

С одноглазым нехорошо тогда получилось. После того, как Лазарь, пытаясь убить меня, сжег дощечку, где я только его не искал! Сперва мы с Енохом специально вернулись в ту коммуналку. Я надеялся, что всё пройдёт, как в прошлый раз — я просто отпилю ещё один кусок доски от пола, одноглазый вернется и будет со мной. Енох же всегда возвращался. И этот, значит, должен. Я даже не гримировался, ведь если что, Енох мог отвести глаза и вредной бабке, и остальным соседям. Да хоть кому!

Но в этот раз что-то явно пошло не так.

Бдительная старушка, запуганная моими рассказами о жуках-древоточцах, настолько прониклась, что, сразу после моего ухода, вызвала коммунальную службу, и те после дезинсекции полностью заменили весь пол на кухне. А все выдранные доски, во избежание, как говорится, сожгли в котельной. Полностью. Енох туда проник и убедился, что там не осталось ни соринки.

Когда он принёс печальную весть — я от души выругался. Филимон Поликарпович исчез. И боюсь навсегда.

Но уж очень он мне пришелся по нраву. И я начал искать способы его вернуть. Поэтому, когда случайно узнал через знакомых, что в город N прибудет известная прорицательница и знаменитый Цюрихскский медиум, профессор Высшей Трансцидентальности и теософии парижской школы гипнотистов, факультета герметических и духовных наук, мадам Жуар, которая лично проведет несколько спиритических сеансов, я подбил Изабеллу достать мне пригласительный.

Не спрашивайте, чего мне это стоило.

Этот пригласительный обошелся мне в норковое манто, между прочим, и съел все мои наличные сбережения. Но я готов был отдать всё, что было, лишь бы вернуть одноглазого. Вдруг эта Жуар действительно может взаимодействовать с душами и подскажет, что делать?

В общем, я должен был попробовать!

И вот я сижу в этой комнате и изображаю что-то непонятное.

Стояла абсолютная тишина. И тут внезапно послышался звон колокольчиков. Девица слева издала судорожный вздох и приготовилась упасть в обморок.

— Представляешь, колокольчики звенят в соседней комнате, — злорадно наябедничал мне Енох, — там её помощница звонит, а через дырку в стене слышно здесь.

— Ну, сделай что-нибудь, — умоляюще, одними губами шепнул я, — мне уже надоел весь этот балаган, а повода уйти нету.

— Что я сделаю? — возмутился Енох, — ты же сам видишь, это самая обычная шарлатанка. Аферистка. Нету никаких тут духов. Я бы почуял. И общаться с нашим миром она не может.

— Так придумай, раз подбил меня сюда прийти.

— Придумал! — обрадованно воскликнул Енох. — Давай я отведу им всем глаза, а ты влезешь на стол?

Еле-еле я удержался, чтобы не расхохотаться.

— Давай! — кивнул я.

Когда присутствующие внезапно увидели, как я с важным видом восседаю на столе в позе турецкого султана, они, вместо того, чтобы оценить красоту момента, зачем-то заверещали и бросились вон из комнаты. Известная медиум вылупилась, схватилась за сердце, захрипела и рухнула в обморок.

Только деньги на норковое манто зря потратил!

Глава 1

— Меня зовут товарищ Фаулер, — сообщил незнакомец, усаживаясь в единственное моё кресло. Высокий, подтянутый, одет он был в сшитый на заказ костюм английского сукна. Рядом с креслом он поставил трость искусной работы с набалдашником из горного хрусталя. В отблеске заходящего солнца хрусталь заискрился, и у меня всё поплыло перед глазами.

Но, пожалуй, не буду забегать наперёд и лучше расскажу по порядку.

Погружённый в свои невесёлые мысли, я прогуливался по улочкам города N, и совершенно не заметил, как дошел до церкви, точнее бывшей церкви, превращённой нынче в склад лесоматериалов. Понял только по запаху. Здесь сильно и вкусно пахло свежей древесной стружкой и сосновой живицей.

— Тебя искали, — суетливо сообщила мне знакомая призрачная старушка.

— Кто? — напрягся я. — Где искали?

— Да по всему городу считай ищут.

— Кто?

— Двое мужчин, в военной форме. С оружием, — описала старушка и добавила совершенно неожиданное. — У одного взгляд очень нехороший. И на плече у него сорока сидит. Так я этой сороки так испугалась, как ничего еще в моей жизни не боялась! — старушка мелко перекрестилась, а я пошел дальше в глубокой задумчивости.

В общем, вот уже третий день я живу в городе N. В принципе здесь мне нравится, гораздо лучше, чем жить в трудовой школе или же таскаться с агитбригадой по деревням, если бы не одно «но» — я снял небольшую комнатушку в отдельном флигеле у милой старушки-божьего одуванчика Ангелины Степановны. Вот только милой она была ровно до того момента, пока я не уплатил деньги за месяц наперёд. И понеслось: сюда не ходи, тут не топай, этого не трогай, это не то, это не сё.

Домик был старый, вросший в землю, и находился он на окраине города, за пустырём, видимо именно поэтому его не уплотнили новыми жильцами, и старушка покамест проживала одна. И флигель тоже пустовал. Что мне было на руку.

Как я и предполагал, с заведующим трудовой школой имени 5-го Декабря проблем особых не возникло, стоило лишь сказать, что мне поступила информация и я иду искать записи отца. Он выдал мне увольнительную на месяц, а, чтобы моё пребывание за пределами школы имело законные основания, определил меня к аптекарю-гомеопату в обучение на помощника-лаборанта.

Здание аптеки находилось недалеко от бывшей церкви в старом доме с мезонином в стиле ампир. На фасаде над входом было объявление:

«Центральная гомеопатическая Аптека С. А. Форбрихера доводит до сведения публики, что по рецептамъ доктора Коровина в аптеке изготовляются мази следующих составов:

МаисЪ-пеллядеро — уничтожающее головную перхоть.

Фитолакка — от зуда кожи и чесотки.

БеллисЪ-переннисЪ — от веснушек и желтых пятен.

Календуловое — от угрей и прыщей.

ГамамелисЪ — сильно мягчит кожу».

Я должен был дважды в неделю ходить к Форбрихеру, смешивать на водяной бане порошок из сушеной календулы со свиным салом, окисью цинка и вазелином, и выслушивать пространные речи аптекаря о том, как хорошо было раньше и как плохо теперь.

Всё остальное время я был предоставлен сам себе.

Заведующий не боялся, что я сбегу — ведь все мои документы были у него в сейфе.

День мой начинался с семи утра, когда местный зеленщик Савва Кузьмич, гремя тележкой, приходил к воротам и зычным голосом вызывал старуху на улицу (Савва Кузьмич раньше пел на клиросе, до того, как стал атеистом). Степановна покупала у него овощи и зелень. После столь громогласного крика спать дальше было невозможно, поэтому я вставал. Умывался, варил себе кофе и садился к переводу книги Лазаря. Честно скажу, за три дня (точнее за два, так как весь первый был занят переездом и ознакомлением с обстановкой), так вот за эти два дня я не продвинулся ни на страницу.

Всё дело в том, что словари у меня были написаны на классической латыни антиквой, а в книге же был сплошь готический шрифт, причём прописью. Поэтому продирался я с большим трудом, косячил с буквой «j» и вариантом буквы «i» (там если подряд записывалось две и более букв «i», последняя из них выглядела как «j»). Регулярно путал букву «v» и начальную форму буквы «u». Так как строчная буква «r» была похожа на цифру «2», который употреблялся после ряда букв, правая сторона которых была округлой, то я уже трижды начинал всё переделывать заново, и получаемый перевод никакого внятного смысла не имел. А ещё замучили лигатуры в готическом шрифте. И вот как простой студент-агроном (или не агроном?) Лазарь всё это знал?! И главное — откуда?

И что мне с этим всем делать?

Хоть плачь.

После обеда, который готовила старуха, я собирался и шел в город.

Там у меня было несколько вариантов времяпровождения: я или уходил на рынок, где в книжных рядах торговали букинисты, в поисках словаря с готическим шрифтом, либо в музей, где познакомился с Соломоном Давидовичем, низеньким толстячком с блестящими чёрными глазками. Он любил поговорить со мной «за жизнь» и о том, куда всё катится, при этом ловко обходя острополитические и идеологические проблемы.

Еще была библиотека, но там царил такой раздрай и беспорядок, что, честно говоря, заходил я туда лишь для успокоения души. Старые дореволюционные издания пожгли, не глядя — романы Гюго это или же трактаты Спинозы. А из новых были только агитационная литература и газеты.

Енох обязательно увязывался следом за мной, ему было интересно, эта среда — книги и старина — его очень привлекала.

Сегодня я решил ещё раз заглянуть на рынок, вчера один из студентов обронил, что померла вдова какого-то профессора Шаца и дети всю библиотеку отца решили свезти на рынок и продать. Так что кое-что может попасться интересненькое.

Я ходил промеж человеческой толкотни и суеты рынка, вдыхал запах старых книг, полыни и морозного воздуха: заканчивался ноябрь, трава по утрам подмерзала и искрилась на солнце, брусчатка была скользкая, лужи подёргивались ледком. Зато к обеду все это хрустальное великолепие превращалось в непроходимую грязь. Так что народ предпочитал ходить на рынок по утрам. К обеду там уже народу было не очень.

Я всегда не любил толпу, поэтому ходил исключительно днем.

— Добрый день, — поприветствовал я тощего продавца с рыжей всклокоченной шевелюрой, по-богемному замотанного в вязанное кашне. Его звали Ираклий и он клялся, что художник, и лишь только плохое зрение мешает написать ему гениальную картину. Поэтому он вынужден пока прозябать в безвестности, продавая старые книги на базаре. Однако плохое зрение не мешало ему зорко выискивать раритетные экземпляры и взахлёб торговаться до победного.

— А! Генка! Ну, здорово! — поприветствовал Ираклий меня, — всё книги ищешь? Слушай, я вот подумал, а зачем тебе эта латынь? Мне по знакомству принесли очень хороший роман на немецком. Бери, не прогадаешь. Немецкий — тоже древний язык.

— Нет. Спасибо, — по обыкновению отказался я.

Ираклий прекрасно знал, что немецкий роман я у него не возьму, как не взял в прошлый раз ни Тору на иудейском, ни стихи на арабском, и я прекрасно знал, что он и не надеется мне что-то продать. Просто сам процесс торга и обсуждений ему нравился. Да и скучно было стоять просто так целыми днями напролёт. А тут хоть как, но новый человек так-то.

— Погоди, — вдруг зыркнул Ираклий и заговорщицки подмигнул мне, — есть у меня тут кое-что для тебя.

Демонстративно кряхтя и всем своим видом демонстрируя сколь тяжко ему вот это вот всё, он полез под раскладной самосбитый столик, под которым у него была большая сумка с книгами и прочим барахлом.

— Вот, гляди, — Ираклий протянул мне изрядно замусоленную и потрёпанную книжицу.

Я глянул и обмер: Вергилий «Codex Romanus» то есть «Земледельческие стихи».

— Сколько? — спросил я.

Но не успел Ираклий даже назвать первоначальную цену, как весь рынок пришел в движение.

— Облава!

— Атас! — донеслись крики.

Сидящий неподалёку маленький чистильщик обуви Захарка бросил свой ящик и, перепрыгивая через коробки и ящики, понесся к пролому в заборе.

— Попался! Врешь, не уйдешь!

— Держи сявку! — закричали мужчины в форме чекистов.

Одному из них таки удалось поймать парнишку и дальше, чем там всё закончилось, я не знаю. Нужно было позаботиться о себе.

Продавец книг, трясущимися руками принялся судорожно собирать своё барахло. Народ заторопился разбегаться. Хоть чеки ловили беспризорников, но документы потребовать могли с любого, а их-то как раз и не было.

Ираклий таки сбежал, бросив свои книги, даже не собрав их, а я замешкался, сказалось отсутствие выучки и беспечность жителя двадцать первого века — ко мне направлялся молодой чекист с наганом и выправкой.

Попадаться ему было нехорошо.

— Енох, глаза отведи! — торопливо шепнул я, и пока призрачный скелетон выполнял, я скользнул в сторону, протиснулся в щели между досками забора и оказался на другой стороне улицы.

Здесь все было спокойно. И я, посвистывая, с независимым видом отправился дальше.

И только отойдя на довольно-таки приличное расстояние я обнаружил у себя в руках книгу Вергилия. За которую я так и не заплатил Ираклию.

Ну ладно, потом отдам деньги, если его не загребут.

Мда.

Плохо, что нет у меня документов. Плохо, что нет аттестата. Без этого всего полноценно жить не получалось. Время нынче не предрасполагало.

Но, с другой стороны, а чего мне ворчать? Я ведь мог попасть в 1917 сюда и даже думать не хочется, что тогда здесь творилось. Так что в принципе мне нормально еще.

До следующей войны еще четырнадцать лет, и я вполне должен успеть выполнить задание вредного дедка, похожего на Николая Чудотворца.

А дома меня ждал незнакомец.

— Меня зовут товарищ Фаулер, — сообщил незнакомец, усаживаясь в единственное моё кресло.

— Очень приятно, — равнодушно сказал я, но не представился. Раз он пришел ко мне, значит, знает, кто я.

Фаулер выждал паузу, очевидно ожидая, что я таки назову имя, как того требовал этикет, но я продолжал молчать.

Он бесстрастно пожевал губами и продолжил:

— Следует ли упоминать, что ваша эскапада в доме у мадам Жуар наделала много шуму в определённых кругах?

Я равнодушно пожал плечами.

— У нас и до этого были медиумы, которые эпатировали публику. Но никто ещё не додумался до такого. Мадам Жуар клянется, что никто не заметил, как вы влезли на стол. Как это вам удалось провернуть?

Я молчал, взглядом демонстрируя вежливое недоумение, мол, чего ты от меня хочешь, старче?

Видимо, именно это он прочитал в моём взгляде, потому что настроение у него вконец испортилось.

— Нам нужно проверить вас, чтобы убедиться, что вы не шарлатан или же шарлатан, молодой человек, — заявил он.

— Давайте вы будете считать, что я шарлатан, и на этом оставим разговор, — ответил я с демонстративной скукой в голосе. Не хватало еще, чтобы они надо мной проводили опыты. А потом, когда окажется, что я не шарлатан — они вообще никогда от меня не отстанут.

— Вы можете стать миллионером, — вдруг сказал Фаулер и выжидающе уставился на меня.

— Я идеалист, — изобразил декоративную улыбку я, — вон моего отца все эти миллионы до добра не довели. Так что и я не хочу. Вот занимаюсь сейчас у мастера-гомеопата. Научусь и буду мази от фурункулов и перхоти советским гражданам делать. А что, почётная и уважаемая профессия. Без куска хлеба точно не останусь. Или поступлю в институт на агронома и стану мелиоратором.

— Но в случае, если у вас окажутся способности к спиритизму, то ваш кусок хлеба всегда будет с икрой.

— Не люблю икру, — соврал я.

— Зато деньги любят все, — вкрадчиво ответил Фаулер.

— Да и куда я все эти миллионы здесь буду тратить? — скептически ответил я, вспомнив, что началось с тридцатых годов, то есть уже через два года и пару месяцев.

— Нам стало известно, что вы ищете специфические книги по латыни, — вдруг сказал Фаулер, а мне стало не по себе. Выходит, меня плотно пасут, а я даже не заметил.

Увидев что-то в моём лице, Фаулер попытался меня успокоить и сгладить ситуацию:

— Смотритель музея тоже принадлежит нашему обществу.

Я обалдел.

— Ну, так вот, Геннадий, — продолжил уговаривать меня Фаулер, — насколько мы понимаем, вас интересует углублённое изучение не просто латыни, а всех её разновидностей, включая готику, антикву и маюскул?

Я промолчал. Не хватало ещё мне отчитываться перед этим чмырем.

— Если вы сделаете то, о чём я вас прошу, пройдёте проверку и окажется, что вы действительно медиум, мы предоставим вам уникальные возможности по работе с латинскими текстами. Профессор Джузеппе Маркони многие годы работал в Неаполе, Риме и затем в архивах университета Болоньи. В последние годы его приглашает даже Ватикан, и он переводит там древние свитки. Так что все нюансы готических и прочих шрифтов он знает прекрасно. И обязательно согласиться помочь вам.

— Он в городе? — спросил я внезапно охрипшим голосом.

— Через несколько дней приедет.

— А если он откажется?

— Не откажется. Члены Тайной ложи нашего Общества не манкируют своими обязательствами.

— А зачем вам я? Ну предположим, окажусь я медиумом? Что это даст вам и что даст мне?

— Как я уже сказал, для начала профессор Джузеппе Маркони возьмет вас в обучение. У нашего Общества есть много возможностей. Поверьте, вы будете очень удивлены, когда узнаете, что мы можем и какими связями обладаем. А от вас нам нужны будут некоторые, скажем так, услуги. Но не криминального характера, не беспокойтесь. Таланты нам нужны.

Я задумался.

Что мне это может дать? Многое. Та же латынь.

Минусы? Они меня возьмут в оборот и заставят работать на себя. Но здесь опять же — можно натравить на них ЧеКа, можно уехать и скрыться, или натравить кого-то типа Анфисы. Да вариантов миллион.

— У меня будет еще одно условие, — сказал я, отметив, как улыбка удовлетворения мелькнула на породистом холеном лице Фаулера.

— Слушаю вас, Геннадий, — мягко сказал он.

— Мне нужно попасть в соседнюю губернию.

— Не вопрос, поездку мы вам можем оплатить хоть и сейчас. Я имею в виду в случае положительного подтверждения ваших медиумных способностей.

— Дело не в деньгах, — осторожно закинул удочку я, — купить билет я и сам в состоянии. Дело здесь в двух моментах. Первый момент, как вы видите, я — несовершеннолетний и слоняться одному по губернии для меня чревато.

— Вполне с вами согласен, молодой человек, — кивнул Фаулер, — нынче облавы ЧК на беспризорников участились. Но мы вполне можем выделить вам взрослого сопровождающего и сделать необходимые документы. На сколько дней вы хотите туда уехать и когда?

— А вот в этом состоит второй момент, — вздохнул я, — мне нужно проехать всю губернию. Право она небольшая. Точное место я не знаю. Нужно искать.

— Ну, с этим труднее, но мы можем поспособствовать вам и в этом, — кивнул Фаулер.

— Нет, не надо отрывать вашего провожатого от работы и дел, — сказал я и пояснил. — Потому что это все может занять и месяц, и даже два. Но у меня есть следующая идея. Некоторое, довольно непродолжительное время, я путешествовал вокруг нашего города по окрестным селам с агитбригадой «Литмонтаж». И меня очень устраивает формат их гастролей. Так вот, в случае положительного решения вашей комиссии, смогли бы вы устроить так, чтобы агитбригада вместе со мной попала на месяц на гастроли в соседнюю губернию и проехала максимально все участки с выступлениями? Ну, чтобы задерживаться в каждом из них на несколько дней?

— Да не вопрос, — усмехнулся Фаулер, — поверьте, Геннадий, для нас это такая мелочь. В горкоме по культуре тоже есть наш человек и он, представьте, далеко не на последних ролях там. Как и в управлении нашим городом.

— Ого, — уважительно присвистнул я.

— Я же вам говорю, наши возможности безграничны, — самодовольно усмехнулся Фаулер и поправил бриллиантовую запонку на рукаве.

— Понятно. Когда планируется обследование? — спросил я. — И по какому адресу?

Глава 2

Был самый обычный день. Даже вполне себе заурядный, если можно так выразиться. В доме номер тринадцать по улице Коммунаров собралось шесть человек и одна барышня.

Все господа и барышня, или как сейчас положено говорить, товарищи, были людьми серьёзными и солидными. И цену времени вполне знали. А собрались они здесь затем, чтобы засвидетельствовать, являюсь ли я, Генка Капустин, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря, медиумом и спиритом, или же я самый обычный шарлатан.

В абсолютно пустой комнате находился лишь длинный овальный стол и стулья, на которых сидели эти люди, и один свободный. Для меня.

А на столе стояли всевозможные приборы.

— Прошу вас, Геннадий, — сказал один из них, высокий человек с окладистой бородой и пристальным взглядом, и предложил мне присесть на свободный стул.

Сами же они мне не представились.

Среди них я знал лишь Фаулера. Но он тоже молчал и даже не смотрел на меня.

Ну ладно, я сел.

— Здесь мы собрали комиссию, которая проверит достоверность вашего заявления и подлинность ваших медиумных способностей… — занудным голосом сообщил второй, толстяк среднего роста, черноглазый с носом картошкой.

— Как мне к вам обращаться? — вежливо спросил я.

— Пока что в этом нет необходимости, — мрачно заметил первый. — После прохождения или не прохождения сеанса проверки мы вернемся к этому вопросу.

Ну что же, не хотят — ну и не надо.

— Геннадий. Сейчас вы будете очень медленно вращать этот стол с листами вот этой бумаги без помощи рук и ног, лишь силой мысли либо с помощью духов, а мы с коллегами проверим по методу доктора Фарадея, нет ли здесь «идиомоторных актов», — предложил второй человек.

— Но я не умею вращать стол, — несколько удивлённо ответил я.

— Все медиумы умеют, — возразил первый.

— Я — не все!

Господин Фаулер, который тоже был здесь, наклонился к первому и что-то торопливо и горячо прошептал, искоса поглядывая на меня. Первый тоже взглянул на меня, уже с интересом, и степенно покивал головой. Остальные продолжали сидеть молча и бесстрастно, и лишь по изредка бросаемым на меня косым взглядам я определял, что они не спят.

— Ладно, так и отметьте, Юлия Павловна, — сказал первый, обращаясь к бледной девице, единственной представительнице слабого пола, которая сидела и записывала всё в протокол, — испытуемый стандартное «верчение стола» осуществлять не может.

Девица старательно скрипела пером, записывая.

Енох летал вокруг, периодически подглядывал в протокол и весь прямо испереживался. Почему-то эту проверку он принимал близко к сердцу:

— Ну вот что это за спиритуалистическая комиссия, если они сами меня не видят и не знают ничего о нашем мире! — возмущался он. — Верчение стола! Да это же возмущения физической материи, а не общение с душами! Где они только поднабрались такой дикости! Ересь и мракобесие! Вот этот черноглазый считает, что если держит в нагрудном кармане шкурку полоза, то это убережет его от влияния тех же Погруженных во тьму. Как бы не так! Он бы ещё засушенную кроличью лапку в карман сунул! Или дерьмо крокодила, чтоб уж наверняка! Мракобесы! Аферисты! Ну, я не могу с них!

Я не выдержал и усмехнулся.

Третий человек, судя по всему, какой-то профессор, который также подключился и как раз начал речь об идиомоторных актах, возмущенно взглянул на меня и едко спросил:

— Что вас так рассмешило, молодой человек?

— У вашего товарища в нагрудном кармане сброшенная шкурка полоза, которая должна уберечь от влияния злых духов, — с усмешкой ответил я и указал на второго, черноглазого, — но на самом деле она не имеет никакого отношения к оберегам. Бабушкины сказки.

Все удивлённо посмотрели на черноглазого, а тот посмотрел на всех и смутился:

— Это для концентрации жизненных эманаций, — напыщенно попытался оправдаться он и вытащил шкурку из кармана, — но это никак не объясняет, что Капустин имеет склонность к медиумизму. Он мог видеть, как я доставал её.

— Вот ведь врун! — возмутился Енох, — он её никогда не достает.

Я скептически хмыкнул ещё раз и взглянул на черноглазого.

Тот понял, что я понял, и потупился.

— Господа. Тогда давайте уже перейдём к следующей проверке, — нетерпеливо заявил четвёртый, рыжеватый человек с блинообразным рыхлым лицом, — предлагаю перейти к следующему заданию. Геннадий. Мы вас сейчас свяжем, а вы велите духам, чтобы они позвонили в колокольчик.

— О! Это я смогу! — обрадовался Енох, который остро переживал мои победы и провалы как свои.

— А где колокольчик? — спросил я.

— У духов, — спокойно ответил четвёртый.

— Во дебилы! — сплюнул Енох и замерцал как испорченный светофор.

— У духов нет колокольчиков, — возразил я, — у них вообще нет ничего материального, поэтому они не могут позвонить, если нет колокольчика.

— Все медиумы это могут. Стандартное и самое простое действие, — слегка брезгливо сказал второй, видимо мстя мне за шкурку полоза.

— Юноша cunning and dodging, — хмыкнул он и многозначительно взглянул на первого.

— Nothing like this! — возмутился я. Английский я знал с прошлой жизни.

Присутствующие посмотрели на меня с любопытством и переглянулись.

— Ладно, давайте пойдём навстречу молодому человеку, — со вздохом сказал пятый господин с узким капризным лицом. — Иначе это никогда не закончится. Юлия Павловна, внесите колокольчик.

Девица выскочила куда-то, и через несколько минут вернулась с небольшим медным колокольчиком. Который сразу же торжественно водрузили на стол.

— Сейчас мы вас свяжем, — сообщил мне четвёртый.

— Зачем? — не понял я.

— Чтобы исключить вероятность физического воздействия, — охотно пояснил он и с извиняющимся видом развёл руками.

— Короче, чтобы ты не жульничал и сам не дёргал, — прокомментировал Енох, которого всё это ужасно развлекало и заставляло изрядно нервничать.

Меня связали шарфом и привязали к стулу. Руки мне завели за спину.

— Приступайте, Геннадий, — велел четвёртый. — Позвоните в колокольчик, затем приподнимите его над столом.

Я кивнул Еноху, тот дёрнул колокольчик. Раздался мелодичный звон.

Присутствующие дружно ахнули, интерес ко мне чуть подрос.

Енох, наслаждаясь произведённым эффектом, попытался приподнять колокольчик, но не смог.

— Вот жопа! — выпалил он и разразился матами. Таких слов я не слышал даже от портовых грузчиков.

— Простите, это всё? — спросил четвёртый с видимым разочарованием.

— Колокольчик тяжелый, — ответил я.

— Юлия Павловна, запишите, респондент может звонить в колокольчик, но приподнять его, вращать, или же совершать иные физические воздействия не способен, — с оттенком презрительного превосходства процедил второй.

Блин, не надо было мне про шкурку полоза заикаться.

— Давайте проверим чревовещание? — с надеждой предложил первый.

— Не умею, — ответил я.

— Юлия Павловна, запишите — чревовещать испытуемый не умеет, — фыркнул второй.

— Тюпотология? — спросил первый.

— А что это такое? — удивился я. Впервые слышу.

— Ещё бы! — фыркнул второй.

— Это, молодой человек, разговор стуками, — пояснил мне профессор. — также входит в стандартный набор действий любого медиума.

— Нет, — покачал я опять головой.

— Юлия Павловна, запишите — не умеет, — уже изрядно начал веселиться второй.

Они перебрали ещё несколько предложений, но ни светиться, ни изрыгать эктоплазму я тоже не умел.

— Благодарю, Геннадий, — подвёл итог первый, который, как я понял, был председателем комиссии. — Проверка окончена. Мы с вами свяжемся.

— Это провал, — глухо протянул Енох и даже мерцать от расстройства перестал.

— Минуту, господа, — сказал я, увидев, что некоторые господа начали вставать. Фаулер сидел, нахмурившись, и с отсутствующим видом уставился в пол. На меня он подчёркнуто не смотрел.

— Но мы уже всё проверили, — нетерпеливо отмахнулся от меня второй, словно я назойливая муха.

— Нет, не всё, — сказал я. — Вы, господа, проверяли стандартные действия медиумов. Давайте я сейчас продемонстрирую нестандартные?

— Интересно! — остановился профессор и посмотрел на меня, — а что вы можете нам продемонстрировать?

— Шарлатанство! — скривился второй, всем своим видом демонстрируя, что ему некогда.

— Для этого вообще-то вы здесь и собрались, — напомнил я.

— А давайте! — поддержал вдруг меня третий и вернулся обратно за стол.

Члены комиссии уселись за стол.

— У вас, молодой человек, две минуты, — сообщил мне регламент первый.

— Достаточно, — кивнул я и, прикрыв рот ладонью, вдруг кто-то из присутствующих умеет читать по губам, велел Еноху, — отведи всем глаза. Протоколы — сюда!

Енох понятливо моргнул и буквально через секунду протоколы лежали передо мной.

— Уважаемая Юлия Павловна, — сказал я, демонстративно лениво пролистывая бумаги, когда Енох прекратил отводить им взгляды, — здесь ошибка. Меня зовут Геннадий Сидорович, а не Семёнович. Поправьте, пожалуйста.

Все ахнули. А Юлия Павловна уставилась на меня обалдевшим и одновременно восхищённым взглядом.

— А она ничего так, — заметил Енох, окинув её внимательным взглядом, — уж куда лучше твоей Изабеллы.

Я не возражал, если комиссия признает у меня способности к спиритизму, нужно будет обязательно с ней замутить. Или я — не я!

— Н-н-но как? — выдавил из себя профессор и аж подпрыгнул от нетерпения, — Геннадий Сидорович, а вы могли бы это повторить? Только… эммм… скажем… эммм… на заказ?

— Что значит, на заказ? — уточнил я.

— У меня во внутреннем кармане лежит бумажник, — блеснул глазами профессор, — не могли бы вы с ним сделать то же самое, что и с протоколами?

— Да почему нет? — пожал плечами я и взглянул на Еноха.

Через секунду бумажник лежал передо мной на столе.

— А мои очки?! Вы можете?! — воскликнул четвёртый.

Енох покачал головой:

— Тяжелые, не подниму. У него в кармане брюк носовой платок. Его могу.

— К сожалению, не могу, они тяжелые, — вздохнул я, — но носовой платок из кармана брюк могу.

— Извольте! — согласился тот.

Енох всё выполнил.

В общем, скажу я так, веселил высокую комиссию такими вот фокусами ещё добрых полчаса где-то. Нужно ли говорить, что заключение в протоколе прекрасной Юлии Павловны было положительным?

— К тебе пришли, — буркнула Степановна и развернувшись, утопала к себе, всем своим видом показывая, что ужас что происходит, ходють и ходють всякие. Не дом, а проходной двор какой-то.

Я с ней был совершенно солидарен. Все эти спиритические опыты утомили меня изрядно. До невозможности прямо. Хотелось завалиться на кровать и проспать эдак часов двенадцать. Молодой организм Генки Капустина срочно требовал отдыха.

Тем не менее, раз пришли, никуда не денешься. Кстати, надо будет сказать Степановне, чтобы не пускала посторонних во флигель в моё отсутствие. Там же мои личные вещи. Мало ли кто ещё ко мне припрётся?

Хорошо, что я по своей недоверчивой натуре книгу Лазаря и словари по латыни прячу в небольшую нишу, которую обнаружил в пристройке — видимо, когда рабочие строили этот флигель, хотели сделать что-то типа встроенной антресоли, но так до конца и не доделали.

Но в комнате свободно лежат мои личные вещи, немного денег. Нет, надо прекращать всё это! — вот так, ворча под нос, я вошел к себе в комнату и застыл у порога.

На кровати расселся Зёзик с моей единственной кофейной чашкой в руках, а в единственном кресле — Гришка Караулов, который держал откупоренную бутылку с портвейном. Невольная улыбка раздвинула мои губы до ушей.

— Генка! А у нас новость! — выпалил Гришка и широко улыбнулся, отсалютовав мне бутылкой.

— Мы с вполне официальным визитом вообще-то, — ухмыльнулся Зёзик и осторожно поставил чашку на стол, между моими школьными учебниками, — нас Гудков послал к тебе. Ох и задолбались мы тебя искать, Ген! Прикинь, мы сперва были у тебя в школе, но нас туда не пустили, а потом дежурный дал этот адрес. А чего это ты переселился вдруг?

— Заведующий школой отправил меня к аптекарю-гомеопату. На обучение, — озвучил я официальную версию. — Получаю рабочую специальность «помощник лаборанта» и набираюсь опыта. А здесь живу. Временно.

— И что, потом ты будешь выдувать клистерные трубки? — возмущённо выпалил Зёзик, — Геннадий! Ты же так хорошо играешь, мог бы в этом направлении пойти.

— А что плохого в рабочей специальности? — философски ответил я, усаживаясь с другого конца кровати. — И я не трубки выдувать буду, а мази от перхоти и фурункулов для советских людей, между прочим, делать.

— Но это же отвратительно! — раздражённо возразил мне Зёзик и передёрнул плечами.

— Не слушай его, Генка, — вмешался Гришка, налил Зёзику в чашку портвейна, и добавил, — ты же портвейн будешь? Только учти, я пью из бутылки, у тебя тут только одна чашка и её забрал этот пижон.

— Перхоть и фурункулы — это ещё более отвратительно, — нравоучительно заметил я, — тем более у советских граждан. Это тебе не буржуи какие-нибудь. И да, портвейн я, конечно же, буду. Сейчас стакан найду, где-то здесь вроде был.

— Но посвятить свою жизнь фурункулам! — Зёзик был потрясен. — С таким талантом к музыке! Варварство!

— Погоди, я же не отрицаю важность искусства, — миролюбиво ответил я, чтобы разрядить обстановку, — но сам подумай, вдруг я заболею, оглохну, и не смогу играть? Что мне тогда — на паперти сидеть или ходить милостыню просить по вагонам? А так у меня будет рабочая специальность и без куска хлеба я не останусь. А играть я смогу всегда. Одно другому не мешает.

— Да-а-а-а… Не по годам мудро нынешнее молодое поколение, — уважительно, но с нотками легкого ехидства сказал Гришка Караулов и набулькал мне немного портвейну в найденный стакан. — Это не то, как мы с тобой по молодости — всё кутежи да гулянки.

— Так что вы мне сообщить хотели? — вернул беседу в конструктивное русло я.

— Да! Точно! — хлопнул себя ладонью по лбу Гришка. — Ну так вот, можешь себе представить, Генка, нас отобрали, как лучший просветительско-агитационный коллектив города для идеологического просвещения крестьян. Теперь мы выдвигаемся через две с половиной недели по сёлам и городам соседней губернии!

— Ух, здорово! — восхищённо сказал я, смекнув, куда и откуда ветер дует, — поздравляю вас, товарищи. Вы заслужили!

— Но это ещё не всё! — возбуждённо блестя глазами, влез Зёзик, — там какое-то мудрёное постановление есть. В общем, нам теперь нужно, чтобы в составе агитбригады был несовершеннолетний участник, обязательно рабоче-крестьянского происхождения и сирота.

— И что? — сделал наивный вид я.

— И Гудков сказал, что надо тебя брать, ты уже немного нашу работу знаешь, — объяснил мне Гришка, оторвавшись от бутылки с портвейном.

— А что Зубатов? — не удержался от любопытства я.

— Ой, он такой концерт устроил, ты не представляешь! Ужас! — захлёбываясь от восторга, начал рассказывать Зёзик, — так орал, что от тебя только одни неприятности. Так орал! Но Гудков — кремень. Сказал тебя — значит тебя!

— А других кандидатур разве не нашлось?

— Да почему же не нашлось? Были! Даже Люська приводила свою племянницу. Сисястая такая, то, что надо, — одобрительно сглотнул Зёзик, — но Гудков сказал, что надо именно тебя.

— И чего это он воспылал вдруг ко мне такой страстью?

— Потому что ты из трудовой школы! А за включение в состав ученика этой школы к суточным ещё неплохая сумма всем добавляется, за патронат несовершеннолетнего сироты, — хихикнул Гришка. — Даже Зубков, как узнал, орать прекратил. Поэтому хочешь ты или не хочешь, а придётся тебе ехать с нами.

— Да это ненадолго, на месяц примерно, или полтора, — опять влез Зёзик.

— А что мне за это будет? — решил воспользоваться моментом я и не упустить свою выгоду.

— Как что будет? — удивился Зёзик, — почёт и уважение будет. Преференции, если захочешь потом поступать куда-то на культпросвет.

— Мне, как будущему помощнику лаборанта в гомеопатической аптеке, почёт и уважение не нужны, — демонстративно упёрся в скромность я, когда понял, что еду в любом случае (ура! ура!). — Мне нужны конкретные преференции.

— И чего же ты хочешь? — удивился Зёзик, явно не ожидая, что я внезапно упрусь.

— Ничего сложного или ужасного, — простодушно пожал плечами я, — хочу положительную характеристику. Это — раз. Хочу, чтобы вы продолжили со мной заниматься по школьным предметам. Это два. И ещё хочу, чтобы, когда мы вернемся, Гудков написал записку нашему заведующему, чтобы меня допустили до сдачи экзаменов за восьмой класс. И чтобы от Агитбригады кто-то присутствовал на экзаменах. Всё.

— А! Ну если так! — облегчённо махнул рукой Гришка, который видимо опасался, что я потребую что-то материального, — это мы всегда можем. Почему же не помочь товарищу?!

— Но ты обязательно донеси мои условия Гудкову, — подчеркнул свой «ультиматум» я.

— Донесу! Не боись, Генка! — хохотнул Гришка и долил нам с Зёзиком портвейна.

— Так что собирайся давай, Генка, — сказал Зёзик, — через две с половиной недели выдвигаемся.

— За это надо выпить! — подвёл итог переговоров Гришка.

Глава 3

«Центральная гомеопатическая Аптека Форбрихера» встретила меня как обычно — густой смесью запахов берёзового дёгтя, мятных капель, розового масла и овечьего ланолина.

Аж глаза заслезились.

Вонючесть — это был один из существенных минусов работы в лаборатории гомеопатической аптеки. Я, как учитель химии в прошлой жизни, прекрасно знал о необходимости и пользе вытяжного шкафа на хороших мощностях. В 1927 году в городе N с этим делом было более чем так себе. Да, в передовых университетах столицы вытяжные шкафы были, но и они представляли собой стеклянно-деревянные бандурины со сдвигающейся вверх и вниз панелью со стеклом, защищающим лишь от взрывов, дыма и едких газов.

Но всё это ещё было ой как примитивно.

В аптеке товарища Форбрихера даже такого не было. Когда приходилось выпаривать какую-то особо вонючую и едкую жидкость на водяной или песчаной бане, то потом просто открывали окна и проветривали. А так как здесь регулярно что-то выпаривалось или варилось, то вонища стояла капитальная. Хорошо, что с концентрированными кислотами здесь дела практически не имели. Иначе только бы меня тут и видели (здоровье зубов, кожи и костей важнее всего!).

Так что я вошел в раздевалку, вытащил из «моего» рабочего шкафчика испещрённый разноцветными пятнами белый халат и колпак, торопливо переоделся и юркнул в лабораторию, так как уже конкретно опаздывал (этим вечером с Гришкой и Зёзиком неплохо так посидели, так что сегодня я потому и проспал).

К счастью, товарищ Форбрихер не заметил — он был занят: мило улыбаясь, беседовал с дородной дамочкой в крашеном кроличьем манто о преимуществах мази от выпадения волос перед эмульсиями. Судя по обстоятельности беседы, товарищ Форбрихер явно ожидал, что дамочка проникнется и выкупит у него солидную партию этих мазей. Кстати, судя по её шевелюре, ей бы не помешали и мази, и эмульсии, и всего побольше.

Но зря я радовался.

У конторки сидела Лизонька, великовозрастная тощая дочь товарища Форбрихера, и старательно переписывала что-то из блокнота в толстый гроссбух. Из приятных моментов у Лизоньки можно было отметить лишь рыжеватую косу. Всё же остальное нуждалось в кардинальной коррекции. Жаль, что в этом времени массовых пластических операций для населения ещё не делали.

Увидев меня, Лизонька вспыхнула:

— Вы опоздали, Геннадий! — с негодованием воскликнула она и даже писать перестала. — На двадцать три минуты!

Остальные практиканты, заметив это, оживились — даже такая небольшая склока и то скрашивала невообразимую скуку трудового дня.

— Я знаю, — склонил голову в притворном смирении я.

Но Лизоньке этого было недостаточно, она жаждала крови:

— Я пожалуюсь папеньке, что вы нарушаете трудовую дисциплину! И он напишет в вашу школу! И вас накажут!

Я промолчал, по опыту зная, что лучше в таких случаях не перечить.

— Почему вы молчите?! — возмущённо вскричала Лизонька. — Вам что, сказать нечего?!

— По-моему, она к тебе неравнодушна, — ехидно прокомментировал Енох и полетел к дальнему столу, где двое практикантов усиленно растирали в ступках какую-то особо вонючую бурду и от этого постоянно чихали, фыркали и ссорились.

Я не стал отвечать призраку и посмотрел на Лизоньку как можно более печально:

— А что мне говорить, Лизонька? — со отчётливой слезой в голосе вздохнул я, — да, я опоздал. Ходил на кладбище к папеньке на могилку цветы отнести. Разговаривал там с ним. Вот и не заметил, как время прошло.

Как и все староватые барышни, Лизонька была натурой крайне впечатлительной, она ахнула и на её глазах аж показались слёзы:

— Ладно, Геннадий, идите, — великодушно сказала она дрожащим голосом, но тут же строго добавила, — но, чтобы это было в последний раз!

— Обещаю! — раскланялся я и радостным ёжиком упорхнул на своё рабочее место, ликуя в душе, что эта коза отцепилась и не пристает больше.

— Ты представляешь, что тебе будет, когда она Изабеллу увидит? — поддел меня Енох и, не дожидаясь моего ответа, торопливо исчез.

Но судьба сегодня явно была не на моей стороне.

Только-только я устроился, взял фарфоровую ступку и пестик, отмерил на весах необходимую пропорцию из окиси цинка, осадочной серы, углесвинцовой соли и борной кислоты, всыпал всё это туда и уже хотел начинать аккуратно перетирать компоненты для отбеливающего крема, как случилось непредвиденное.

Один из практикантов, прыщеватый Валентин, из городских, нес свежеприготовленную хинную мазь для роста волос, поскользнулся и грохнулся на пол. И всё содержимое высыпалось на него.

— Апчхи! — от неожиданности расчихался Валентин.

— Ну всё, теперь у тебя волосы везде вырастут, — не удержался от шутливого комментария я.

Все засмеялись, а Валентин неожиданно вызверился:

— Слышь, придурок приютский, рот закрой!

Я взрослый человек в теле пацана, но даже меня столь грубый ответ на безобидную шутку выбесил, и я рявкнул в ответ:

— Свой прикрой, морда прыщеватая! А то сейчас вдобавок ещё вот эту хрень отбеливающую на тебя высыплю, будешь не просто везде волосатым, а волосатым блондином!

— Ах ты ж урод! — Валентин бросился на меня, но я подставил подножку, и он опять растянулся на полу.

— Отдохни, блондинчик!

— Что здесь происходит?! — в лабораторию вошел товарищ Форбрихер и теперь грозно смотрел на притихших практикантов.

— Это крыса приютская подножки расставляет! — наябедничал Валентин, — я упал и мазь рассыпал!

У меня аж челюсть от такой подставы отпала. Всё же не так совсем было!

Но аптекарь разбираться не стал и грозно велел:

— Капустин, отойдите от стола. Сдайте Елизавете реактивы и бегом за мной!

Пришлось подчиниться.

Провожаемый сочувственными взглядами остальных практикантов (и ни одна падла правду не сказала!) и злорадным взглядом прыщеватого Валентина, я отдал ступку с недоделанной мазью и пестик Лизоньке и вышел из лаборатории вслед за аптекарем.

Мда. Попал.

А всё же так хорошо начиналось.

В основном помещении аптеки, Форбрихер остановился и вперил грозный взгляд на меня, который, очевидно, должен был меня смутить.

Ну ладно. Я смутился, мне не трудно.

— Геннадий! — напыщенно начал читать нотацию аптекарь, — я думал, что вы, как никто другой, будете заинтересованы получить дополнительную специальность в аптечном деле!

Я покаянно вздохнул.

— Я давно наблюдаю за вами! — продолжил вещать Форбрихер, — У вас неплохой потенциал к работам по аналитической химии. И даже, скажу честно, я хотел дать вам рекомендацию, если бы вы решили поступать на провизора в училище. Но сейчас вы меня совершенно разочаровали! Мда-с, молодой человек, разочаровали вы меня, изрядно разочаровали! Вы же не только испортили дорогостоящие ингредиенты и попытались нарушить дисциплину, но и устроили безобразнейшую ссору с Валентином! А это, между прочим, сын нашего управляющего ВСЕРОКОЖСИНДИКАТом! Как вам не стыдно!

Он ещё что-то говорил, ругал, упрекал и обличал.

Появился Енох и насмешливо замерцал:

— Ну вот. Теперь будешь всегда крайним! Сейчас тебя этот аптекарь показательно накажет, чтобы остальным неповадно было. А Валентин увидит, что получилось, и теперь постоянно тебя травить будет.

Я зло зыркнул на Еноха. Но пришлось промолчать. Хотя сказать ему мне было что.

— И негоже безотцовщине, у которого и за спиной никого нету, вести себя так… — разошелся Форбрихер.

— У меня за спиной советское государство, — ляпнул я, зло сверкая глазами, — это уж получше всех ваших родственных кланов будет!

— Нет, ну вы посмотрите на него! — рассвирепел Форбрихер, окончательно потеряв самообладание, — я тут достучаться до него пытаюсь, а он хамит мне в ответ!

— Зря ты его доводишь, — скептически заметил Енох, который опять появился прямо передо мной, — у него эта толстая баба, на которую он почти час потратил, так ничего и не купила. Вот он теперь на тебе досаду и срывает. А ты, вместо того чтобы потерпеть, начал с ним спорить.

Так-то Енох был прав.

Поэтому дальнейшие обличения Форбрихера я прослушал молча, стараясь не морщиться.

К счастью, продолжалось это не столь долго, как я боялся.

Аптекарь, выплеснув раздражение на меня, подытожил свой воспитательный спич:

— Раз вы так себя ведете! И так позволяете себе разговаривать со старшими! Значит, нужно вас перевоспитывать! — заявил Форбрихер непреклонным голосом. — После выполнения работы задержитесь и возьмите у Елизаветы дополнительное задание. Я персонально для вас подготовлю. Будете оставаться после работы и выполнять их!

— Так может, лучше я в другой день приду? — попытался скорректировать график я, — мы же не каждый день занимаемся, всего дважды в неделю. Я могу в любой другой прийти и отработать.

— В том-то и суть наказания трудом, чтобы выполнять работу в неудобное для вас время, Геннадий. Если время будет комфортно, то какое же это наказание? — пожал плечами Форбрихер и отвернулся, молча, всё, разговор закончен.

Я вернулся на своё место и продолжил работу.

Валентин бросал на меня самодовольные взгляды и иногда тихо отпускал едкие замечания в мой адрес, крайне нелицеприятные, судя по смешкам остальных практикантов, что трудились в том углу.

Ладно, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.

После всего этого досадного происшествия я, чтобы унять раздражение (не только моральное, но и физическое), отправился к Изабелле. Наши с нею отношения были какими-то специфически-странными. Она, видимо, уже поняла, что ей возле меня ловить нечего и продолжала икать себе мужа по всем злачным заведениям города N. Иногда и я составлял ей компанию. В смысле не мужа искать, а кутить и предаваться разврату. С нею было весело. А в промежутках между поисками мужа и работой стенографисткой, Изабелла с удовольствием пускала меня к себе в кровать. Чем я и пользовался.

Вот и сейчас я, сразу после аптеки, отправился к ней на квартиру, благо время было ещё не столь позднее, и она ещё не успела накраситься боевой раскраской и свалить в ресторан или кафешантан.

Я неторопливо шел по улице и выслушивал претензии от Еноха:

— Зачем тебе эта Изабелла? — возмущенно мерцал он. — «Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть!»[1].

Я предпочёл воздержаться от комментариев.

— Разве мало вокруг юных дев? — не унимался призрак, — Хоть бы та же Юлия Павловна! Не девушка, а пэрсик!

Енох аж причмокнул от удовольствия, что в исполнении черепа получилось, словно он изо всей дури клацнул челюстями. Выглядело это, скажу я вам, жутковато, но я уже привык к его выходкам.

— Да та же Лизонька! — не унимался скелетон.

Вот тут даже я не выдержал:

— Она же страшная!

— Ну и что, что страшная! — Еноха не так-то и легко было смутить, — можно же свет потушить, и она вполне даже ничего будет.

— А днём? — скептически хмыкнул я, — с закрытыми глазами ходить, да?

— Хм… днём, — задумался Енох и я торопливо, чтобы отвлечь его от нотаций, перевёл тему, — что с Филимоном Поликарповичем делать будем?

— А почему ты меня спрашиваешь? — возмутился Енох, — тебе меня одного мало, да?

— Конечно нет! — попытался я успокоить призрака, — тебя вполне достаточно. Но есть же моменты, которые тебе выполнять как бы и не по чину. Мелочь всякая. Вот он бы и пригодился. Да и у тебя поручения какие-то могут быть…

— Хм… — задумался Енох. — И то правда…

Видно, что мои слова ему сильно понравились. Идея заполучить себе призрака на побегушках явно польстила его чрезмерно раздутому честолюбию.

— Вообще, надо понять, можешь ли ты быть без этой чёртовой доски! — задумался я, — как было бы хорошо. Ты бы не был привязан.

— Да, это было бы замечательно, — вздохнул Енох, — но экспериментировать тебе с доской я не позволю. Вон с Филимоном Поликарповичем доэкспериментировались.

— То была досадная случайность, — вздохнул я, — по сути этим он спас мне жизнь. И я теперь просто обязан найти способ и вернуть его обратно. И я обязательно сделаю это.

— Думаю, ты прав и способ есть, — согласился Енох, — просто мы его не знаем.

— Может быть, отшельник хоть что-то подскажет? — продолжил рассуждать я.

— Это, если он тебя слушать захочет, — хмыкнул Енох, — отшельники — они жуть какие вредные! Помню был у нас один отшельник в Фивадской пустыне… давно ещё, где-то в 270-х годах… Так вот, характер он имел прегнуснейший. Как-то раз поехал я к нему совета спрашивать…

Увидев мой ошеломлённый взгляд, он осекся и фыркнул:

— Чего?

— Енох! Ты что, жил аж в 270-х годах?

— Ой, начинается! Не цепляйся к словам! Может, я приврать хочу, для красивости легенды! Все сказочники и великие литераторы любят приврать. Чем я хуже?

Угу, так я и поверил. Сказочник он, ага. Но промолчал, чтобы не злить Еноха. Ну ничего, придёт время, и эта тайна тоже станет моим достоянием. Я вон в прошлой жизни даже двоечника Филимонова из восьмого «Б» на раз колол, где он курит и остальное. А тут какой-то призрак из 270-го года!

— Тебе нужна тёплая одежда, — теперь уже Енох постарался быстренько перевести тему разговора, — в этом ты по соседней губернии ходить околеешь. Там, говорят, сплошные леса.

— Ты прав, но для этого нужны деньги, — кивнул я. — А денег сейчас нет. От слова совсем.

— А вот не надо было этой своей Изабелле манто покупать, был бы сейчас в новом тулупчике, — поддел меня Енох.

— Мне нужно было попасть к тому медиуму, — вздохнул я.

— И много от этого вышло пользы? — скептически покачал головой призрак.

— Ну кто ж знал, что она обычная фокусница и шарлатанка?!

— Мало того, так ты теперь в это тайное общество вляпался! — недовольным тоном сказал Енох, — ох, чует моё сердце, вылезет тебе всё это ещё боком, Генка! Ой как вылезет!

— У тебя нет сердца, — съехидничал я.

— Зато мозги есть! — взвился Енох, — в отличие от некоторых! Ну ладно ещё ты к этой Изабелле бегаешь, тут не мозгами думаешь, а кое-чем другим! Но тайное общество тебе на что? Такие же шарлатаны! Ты же сам всё видел!

— У них есть связи, Енох, — объяснил свою позицию я, хотя сам понимал, что это не самое разумное решение, — а у меня ничего нету. Вот в ту же соседнюю губернию я попал только благодаря их протекции. И сейчас, благодаря им, учитель латыни приедет вот-вот.

— Итальяшка! — пренебрежительно фыркнул Енох, — гнилая нация.

— Ну разве можно так о людях говорить? Тем более о целом народе! — вздохнул я, — ты же его ещё не видел даже. Может. Это милейший человек окажется…

— Итальяшка? Милейший? — расхохотался Енох. — ой, не смеши меня!

Я не стал даже спорить. Бесполезно переубеждать Еноха, когда он вот так упёрся.

— Это тайное общество — это же секта! — продолжил бушевать Енох, — вляпаться туда легко, а вот выбраться — невозможно!

— Ничего, — беспечно махнул рукой я, — пока мне с ними по пути, так что побуду. А, когда надо будет уходить — тогда и думать начну.

— Тогда может уже быть поздно, — мрачно заметил Енох.

— Ты завтра придёшь? — спросила Изабелла, откинула одеяло и вытянулась, как кошка.

Я невольно залюбовался нею. Гибкая, стройная, красивая. И почему ей с замужеством так не везёт, не пойму?

— Не молчи, — капризно надула губки Изабелла и принялась расчёсывать волосы перед зеркалом.

— Генна-а-а, — протянула Изабелла, посмотрела на себя скептически в зеркало и чуть припудрила носик пуховкой, — расскажи-и, как прошел спиритический сеанс?

— Да ничего там особо интересного не было, — отмахнулся я, — ерунда обычная. Шарлатаны и аферисты. Вроде как в театре побывал, только скучно.

— А вот Авдотьина рассказывала, что там было нечто невероятное! — возбуждённо блестя глазами, рассказала Изабелла.

— Авдотьина? — спросил я, припоминая, что давно слышал эту фамилия и отчего-то она мне всё никак не дает покоя, — не видел я там никакую Авдотьину.

— Ну как же! — захлопала глазами Изабелла, — она же сидела рядом с тобой!

Глава 4

Я как раз сидел дома, во флигильке, пил ароматный свежесваренный кофий с кардамоном и чёрным перчиком и раздумывал, чем же сегодня заняться, как постучала Степановна и с крайне недовольным видом сунула записку.

— Ходют и ходют, — осуждающе проворчала она и ушла, шаркая ногами в допотопных штиблетах.

«Надо будет, может, ей шаль что ли какую подарить, или бусики, а то действительно, неудобно получается — она у меня нынче как прислуга», — подумал я, и развернул записку.

«Вам надлежит сегодня явиться по тому же адресу, в полдень».

И всё, ни подписи, ничего больше.

Енох был прав, когда вчера прочитал мне целую возмущённую лекцию о вреде тайного общества. Они мне ещё ничего не предоставили, а уже задания дают. Но отказываться не приходится. Поэтому, вздохнув, я ровно в двенадцать ноль-ноль стоял у двери в квартиру номер тринадцать по улице Коммунаров.

Меня встретил Фаулер.

Немногословно поздоровавшись, заметил:

— Гостиница «Туркестан», второй этаж, боковой коридор, номер двести шестьдесят восемь. Товарищ Шершеневич Леонид Аркадьевич. Невысокий. Седой. На носу бородавка. Носит твидовый костюм синего цвета. Галстук с золотой булавкой в виде крокодила. Запомнили?

— Да, — кивнул я.

— Задание следующее — нужно осмотреть в его саквояж, — Фаулер внимательно посмотрел на меня, проверяя, проникся ли я.

Я проникся.

— Саквояж дорожный классический, чёрного цвета из натуральной кожи итальянского производства. Застёжка внахлёст. В саквояже Шершеневич хранит бумаги. Нужно найти квитанцию Государственного Хлопчатобумажного Треста «Пестроткань» номер сто тринадцать. Запомнили?

— Да, — снова кивнул я.

— На квитанции будет сумма прописью. — продолжил инструктаж Фаулер. — Вам необходимо посмотреть эту цифру, запомнить её и сообщить мне. Это понятно?

— Понятно, — сказал я.

— Очевидно излишне говорить, что никто вас видеть не должен, особенно Шершеневич.

— Понял, — сказал я.

— Срок — сегодня до вечера. Вечером Шершеневич выезжает в Кисловодск. Всё ясно?

Я кивнул.

— Выполняйте.

Я вышел из дома на улицу и вокруг меня бешеной бабочкой запорхал возмущённый Енох:

— А я тебе говорил! Я говорил! — верещал он, мигая, словно проблесковый маячок на ментовской машине в обеденный перерыв. — Ты не получил ещё от них ничего. А они уже тебе такие задания дают!

Я пожал плечами и повернул в сторону проспекта Интернационала, по направлению к гостинице «Туркестан».

— А ты что, туда идешь?! — возмутился Енох.

— Туда, — согласился я.

— Без подготовки? Прямо сейчас?!

— Ну, во-первых, я хочу просто посмотреть на эту гостиницу. Каюсь, ни разу её не видел. Кроме того, у меня есть ты и, если надо, ты отведёшь всем глаза.

— Да будет тебе известно, — рассерженной кошкой зашипел Енох, — что отвести глаза я могу определённому количеству людей! Небольшому! И на небольшом расстоянии!

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько людей ты можешь заслепить?

— Не заслепить, а отвести глаза! Не путай! Это разное! — фыркнул Енох.

— А ослепить можешь? — заинтересовался я.

— Зачем? — не понял Енох.

— Хочу твои возможности понимать, — сказал я и пошел дальше.

— Не знаю, — задумался призрак.

— Что не знаешь?

— Скольким людям я могу отвести глаза, — сердито выпалил Енох, — не знаю!

— Ну, значит, будем сейчас проверять на практике, — ответил я и зашагал к гостинице.

Енох, ругаясь и возмущаясь, полетел сзади.

Гостиница «Туркестан» представляла собой псевдоарабское здание с макарнасами, невнятно стилизованное под дворец в стиле «Тысяча и одной ночи». Странно, что я даже не знал, что в городе N есть такое. Хотя я много чего ещё здесь не знаю.

Здание состояло из двух помещений, в одном находилась непосредственно сама гостиница «Туркестан», а в другом был ресторан «Ампир», из которого раздавалась отнюдь не восточная музыка, а какой-то свирепый чарльстон, что ли.

У входа в гостиницу стоял мордатый швейцар в декоративной ливрее и открывал-закрывал дверь.

— Отводи! — велел я призраку и смело вошел внутрь.

У конторки в фойе сидела полноватая девушка в синем турецком костюме, которая, стараясь придать своему славянско-курносому лицу сходство с дочерями Востока, так насурьмила брови и подвела глаза, что напоминала мне мадам Жуар во время спиритического сеанса.

— Отводи! — опять скомандовал я, и мы поднялись на второй этаж.

Длинный коридор второго этажа плутал и петлял так, что мы пару раз даже заблудились и пришлось возвращаться обратно по тому же пути. При этом мы дважды чуть не столкнулись с людьми, и лишь в последний момент Енох успевал отвести им взгляд.

— Смотри! Вот он! Номер двести шестьдесят восемь! — возбуждённо воскликнул скелетон, указывая костяшкой на нужную дверь.

— Вижу, — сказал я и провёл краткий инструктаж, — Так, Енох, ты про саквояж помнишь. Залетаешь, ищешь квитанцию этого грёбанного Треста «Пестроткань». Номер сто тринадцать. Смотришь цифру, запоминаешь. Говоришь мне. Понял, да?

— Слушай, Генка, а остальные квитанции или бумаги… — начал было Енох, но был внезапно и категорически перебит невесть откуда взявшейся дамочкой.

Увидев нас, она заверещала, страшно вращая глазами:

— Вы кто такие?! И что здесь делаете?! Во-о-он отсюда-а-а!

— Гляди, Генка, это же душа местная, — восхищённо сказал Енох. — Прямо красотка.

Красотка от таких слов на секунду зависла, а потом завопила с пущей силой:

— Не пущу!

— Чего это? — удивился я и скомандовал, — Енох, выполняй. А с дамочкой мы пока побеседуем.

Енох кивнул и влетел в дверь, намереваясь просочиться через неё.

Но не вышло. Со всей дури он ударился в дверь и отскочил от неё, словно резиновый мячик.

— Я же сказала — не пущу! — зловеще захохотала дамочка.

— Меня не пускает! — жалобно пробормотал изрядно удивлённый Енох.

— Ну так через стену давай! — махнул рукой я.

Вторая попытка призрака не удалась, а дамочка захохотала ещё обиднее:

— Я же сказала — вы туда не попадёте! — заявила она.

— Почему это?

— Нечего покой моих жильцов нарушать!

Я окинул призрачную дамочку внимательным взглядом: в коротком платье, фильдеперсовых чулках, на высоких каблуках, накрашенная в боевой грим, словно моя Изабелла, дамочка имела явно полубогемный вид.

— Ты была здесь проституткой? — спросил я.

— Ничего подобного! — обиделась она, — я честная девушка.

— А убили тебя за что?

— Не твоё дело! — вызывающе ощерилась дамочка и её миловидное лицо начало проваливаться до тех пор, пока не показался череп.

— Гляди, Енох, тебе невеста будет! — хохотнул я, указывая пальцем на дамочку.

— Да не нужна она мне такая! — возмутился Енох.

— Что здесь происходит? — дверь номера двести шестьдесят восемь начала открываться и оттуда показался невысокий седой мужчина с бородавкой на носу. Явно Шершеневич.

— Отводи! — успел прошипеть я Еноху и метнулся в приоткрытую дверь. Подлетев к саквояжу, который стоял на столе, я торопливо принялся рыться в бумагах. Квитанция номер сто тринадцать нашлась почти сразу же. Запомнив цифры на ней, я сбросил всё обратно и выскочил в коридор:

— Енох, я спускаюсь, подержи его ещё пару секунд и дуй за мной!

— Куда?! — заверещала ошеломлённая дамочка, — воры! Я всё видела! Вы не имеете права!

Она что-то там ещё орала, а я уже спускался по лестнице. Внезапно передо мной появился Енох:

— Получилось! — радостно воскликнул он.

— Надеюсь, что да, — кивнул я и, пока не забыл, записал цифры на клочок бумажки.

— Теперь куда? — спросил Енох, когда мы благополучно вышли на улицу, миновав и администраторшу, и бдительного швейцара.

— Надо бы пообедать, — мечтательно сказал я, — но лучше сразу сдать задание, пока что-то не помешало.

— А это уместно показывать им скорость выполнения? — спросил Енох.

— Рано или поздно они всё равно увидят, — философски ответил я, — так что нет смысла скрываться. Более того, я уверен, что за мной есть слежка.

— Не может быть! — даже замахал руками Енох, — я бы увидел.

— Они профессионалы, — тихо сказал я, — кроме того, вполне возможно, там те, кто следят, действуют посменно.

— А зачем? — спросил Енох и пояснил мысль, — зачем им тебя пасти и проверять? Ты же всё равно не сбежишь и никуда не денешься. Они знают, где ты живёшь и где учишься. Кроме того, они знают, что тебе нужна их помощь.

— Всё просто, — хмыкнул я, — это было проверочное задание. И Шершеневич этот явно или актёр, или из этого общества. Подставное лицо. И квитанция эта им не нужна. Им главное — увидеть, как я работаю и оценить, смогу ли я выполнять сложные задания. Поэтому и выжидать сейчас нет смысла, не надо, чтобы они видели, что я играю по своим правилам — это только отберёт у меня очки в будущем.

— Генка, а ты точно уверен, что всё делаешь правильно? — мрачно спросил Енох, — что-то не очень мне всё это нравится. От него несёт чем-то таким… нехорошим…

— У меня других вариантов сейчас нету, — печально ответил я, — а дела делать надо. Видишь, у меня появилась эта способность взаимодействовать с вами, она постоянно обрастает какими-то нюансами, меняется. А я ничего не понимаю и даже на три процента не использую потенциал.

— Так используй! — замерцал Енох.

— Я бы с радостью, — пояснил я, — Но, чтобы использовать, нужно хотя бы приблизительно понимать, в чём этот потенциал заключается. Собрать всю доступную информацию. Вот этим я сейчас и занимаюсь.

— Мы, — поправил меня Енох.

— Конечно мы, — согласился я.

После того, как я благополучно сдал задание Фаулеру, у меня появилось почти полдня свободного времени. Я вышел на улицу и сказал Еноху:

— А вот теперь можно и пообедать.

Недолго думая, я пошел в ближайшее заведение общепита. Им оказалась ресторация «Ивушка». Забегаловка была так себе, слишком людная и шумная, мы здесь как-то с Зёзиком и Гришкой пиво пили, но зато здесь подавали самоварное пиво довольно хорошего качества, так что точка пользовалась заслуженным спросом среди народа попроще.

Я уселся за свободный столик и заказал себе двойную порцию жаренных сосисок с кислой капустой и пива. После непростого дела есть хотелось просто ужасно. Словно голодный волк, набросился я на еду и не поднимал головы, пока не слопал всю тарелку.

— Уф! — откинулся я на спинку стула и отпил пива. — Красота!

— Ай, золотой мой, давай я тебе погадаю, всю правду расскажу! — передо мной появилась молодая цыганка, полноватая, со слишком длинным носом, а ведь говорят, что цыганки красивые. Но то ли мне не везло, то ли врут — не знаю.

Тряхнув монистами, она бесцеремонно уселась на стул напротив меня и опять завела свою песню, мол, давай погадаю.

— Не люблю цыган, — передо мной появился Енох и с осуждением посмотрел на цыганку, — они нечистые на руку и вообще!

Цыганка уставилась на то место, где сейчас был Енох и глаза её тревожно расширились.

— Она что, видит меня? — удивился Енох, немного переместился вбок и помахал перед лицом женщины костлявой рукой.

Цыганка расслабилась, заулыбалась и опять начала цепляться ко мне с предложениями рассказать мою судьбу.

— Да что ты мне можешь рассказать, — хмыкнул я, её назойливость уже начала раздражать, — это я могу тебе погадать…

Закончить фразу мне не дали несколько человек в форме и с наганами, которые бесцеремонно вошли в «Ивушку» и принялись проверять документы у присутствующих.

— Облава! — прошелестело по рядам.

Некоторые, наиболее шустрые граждане попытались под шумок слинять, но в дверях их встречали ещё военные люди и уводили.

— Рада! — развязно воскликнул один из военных и направился к нашему столику, — я кому говорил, что если ещё раз тут тебя увижу — посажу?!

На лице цыганки промелькнул страх и растерянность.

Мне тоже эти проверки были ни к чему. Я ещё несовершеннолетний вообще-то.

— Отводи! — велел я Еноху и сказал цыганке, — бегом за мной!

— Но ЧеКа…

— Хочешь выбраться — дуй за мной! — отрывисто прошипел я и рванул к выходу, на ходу командуя Еноху, чтобы отводил глаза.

Цыганка смекнула, что как-то ловко это у меня получается и быстренько рванула за мной.

Буквально через несколько минут мы уже были вне досягаемости облавы. Забежав в парк, я прислонился к дереву, пытаясь отдышаться.

— Спасибо! — хрипло после быстрого бега сказала Рада.

— Пожалуйста, — вежливо ответил я и вытер вспотевший лоб носовым платком.

— Давай, я тебе погадаю, — сказала Рада, — бесплатно. За то, что ты выручил меня. Не люблю быть должна за такие вещи.

— Не надо, — отмахнулся я.

— Но я не хочу долгов, — нахмурилась Рада и вдруг игриво разулыбалась, — или ты чего-то другого, может, хочешь?

— У меня девушка есть, — покачал головой я.

— Да какая она тебе девушка! — возмутился Енох, который тотчас же материализовался рядом, — ты ещё скажи, что жениться на ней будешь!

— И что? — не удержался, чтобы не поддеть Еноха я.

— Изабелла — жадная корова! — мрачно констатировал Енох и обличительно ткнул в меня пальцем, — она тебе не нужна!

— Ты с кем-то сейчас разговариваешь, — настороженно констатировала цыганка. — Я чувствую, тут есть ещё кто-то.

— Не знаю, — сделал удивлённое лицо я. Немного подумав, спросил, — а скажи, Рада, среди ваших есть кто-то, кто с духами может общаться?

— Мы все живём рядом с духами… — начала Рада.

— Ну ладно, мне некогда твои сказки слушать, — прервал я её, — пойду я. Прощай.

— Постой! — схватила меня за рукав Рада, — я всё-таки хочу вернуть долг. У нас в таборе есть бабушка Пэтра. Она может.

— Вот вечно ты в какую-то ерунду ввязываешься, — сердито сплюнул Енох, когда мы пошли с Радой.

Я думал, что увижу цыганский табор во всей его аутентичности, но Рада привела меня на рынок. Поплутав промеж рядов, мы вышли к палаткам, где тусовались всякие старьёвщики и прочий подозрительный народ.

— Подожди! — сказала Рада и зашла в одну из палаток.

Через пару мгновений она вышла оттуда в сопровождении сухонькой старушки с таким желтым морщинистым лицом, что она была похожа на плоды маклюры.

— Вот, бабушка Пэтра, — сказала Рада, указывая на меня, — ему нужно спросить.

— Спроси, — прищурилась старуха.

Я посмотрел на Раду и замялся.

— Рада, ты иди! — велела старуха.

— Но бабушка… — возмущённо надулась цыганка.

— Иди. Я сказала, — в голосе старухи внезапно прорезался такой металл, что только огромным усилием воли я тоже не встал и не ушел.

— Рассказывай, — велела бабушка Пэтра, когда Рада ушла.

— Знаю, что звучит это как глупая сказка, но, может, вы знаете, можно ли призвать душу, которая ушла?

— Можно, — спокойно глядя на меня тихо произнесла старуха и, прищурившись и вглядываясь мне прямо в душу, спросила, — та душа точно ушла?

— Да, — кивнул я.

— Сорок дней когда будет? — чуть склонив голову к плечу, спросила она.

— Где-то через месяц примерно, — вздохнул я. — Могу посчитать.

— А девять уже было?

— Сегодня, — ответил я, прикидывая даты. — А что?

— Ты разве не знаешь, что по вашим христианским обычаям поминают усопших на девятый и сороковой день?

— Знаю, — неуверенно протянул я.

— А знаешь почему?

Я пожал плечами.

— Потому что именно в эти дни души возвращаются на землю.

Он неожиданности я аж икнул.

— Да, да, — усмехнулась она, — а души невинноубиенных обязательно приходят туда, где они погибли.

— То есть если я буду сегодня на том месте, то смогу увидеть эту душу?

— А если прочитаешь определённые слова — то и оставишь её здесь, — хохотнула старуха.

— Какие слова? — тут же уцепился за такую возможность я.

— Ха! Всё-то ты, милок, знать хочешь, — покачала головой цыганка, — прямо вынь да положь. А с чего я тебе тайные слова за так передавать должна?

— А чего ты хочешь? — выдавил из себя я.

— Вот это уже другой разговор, — улыбнулась старуха, — я хочу услугу. Но не сейчас, а потом.

Я вздохнул и согласился. А куда деваться?

— У тебя есть бумага и чем писать? — спросила она.

Я вытащил из кармана небольшой блокнот, который всегда носил с собой и огрызок химического карандаша.

Бабуля нацарапала на листе четыре слова корявым почерком.

— Вот, — сказала она, — когда душа придёт, прочитай это два раза.

— Спасибо! — от всей души поблагодарил её я, даже не сомневаясь, что она не врёт, — так что за услугу я вам буду должен?

— Тебя потом найдут, — прищурилась старуха. — Но не беспокойся, ничего страшного там не будет. Просто услуга. Небольшая.

Я торопливо бежал по окруженной ольхой и осинками просёлочной дороге, которая тоже вела к Батюшкино, к тому месту, где состоялась моя эпическая битва с Лазарем, в результате которой дощечка Филимона Поликарповича прекратила своё существование, и вместе с нею, и он сам.

— Ну? Далеко там ещё? — мерцающий Енох мчался за мной и всё время ворчал.

— Всё, прибыли! — узнал я страшное место и остановился чтобы отдышаться.

— Так читай слова! — возмутился Енох.

Я вытащил бумажку и дважды громко прочитал слова, которые были явно нерусскими. Какая-то абракадабра.

Первое время ничего не происходило, и я уже было решил, что старуха наврала мне.

Но буквально через миг, пространство передо мной замерцало и из него появился призрак одноглазого Филимона Поликарповича, который, радостно осклабившись, фальшиво запел:

— Зачем, скажите, вам чужая Аргентина?

Глава 5

По возвращению домой меня ждала очередная записка с категорическим приглашением по старому адресу. Степановна, еле-еле сдерживая праведное негодование, была до такой степени возмущена, что даже не прокомментировала в своей манере, а только зло зыркнула и ушла к себе.

Нет, надо-таки будет ей что-нибудь подарить. Иначе будет ой.

Так как чего-то подобного я, в принципе, и ожидал, то, велев призракам сидеть дома и не отсвечивать, двинулся по указанному адресу.

Встречал меня, естественно, Фаулер.

— Геннадий, — мрачно взглянул на меня он, — а ведь вы нам сказали неправду.

— Почему? — искренне удивился я. Честно говоря, ожидал всего, и что меня будут хвалить, и что меня будут агитировать что-то делать или куда-то там вступать, или критиковать, но то, что на меня будет вот такой вот наезд — этого я не ожидал никак. — В чем же я вам солгал, товарищ Фаулер?

— Ну, я вообще-то не совсем так сформулировал, но пусть, если вы так считаете, — криво ухмыльнулся Фаулер.

— Так всё же? — продолжил напирать я, такой вот беспардонный наезд мне не понравился.

— Вы представились как медиум, и не сказали нам, что владеете гипносом.

— Кто? Я? — показательно изумился я. — С чего это вы вдруг так решили?

— Шершеневич вас не заметил, и тем не менее сразу после нашего разговора, вы проникли к нему в номер и порылись в саквояже. Из номера он выходил всего одни раз, да и то, всё время стоял на пороге. И тем не менее, бумаги в саквояже оказались сдвинуты, а некоторые перемешаны, словно их перебирали. А искомая квитанция оказалась сверху. Шерешевич клянется, что никого постороннего в номере он не видел.

— Было дело, — не стал отнекиваться я. — Так в чём проблема?

— Проблема есть, и немалая, — спокойно пояснил Фаулер, — гипнос, конечно же — дело нужное, да что говорить, даже необходимое, и нашему обществу гипнотисты тоже надо. Но ведь мы вас рассматривали как оригинального медиума. Выходит, с духами вы разговаривать не можете, так получается, да?

— Почему вы так решили? Если я выполнил ваше задание таким вот образом, то почему вы делаете вывод, что я гипнотизер, а не медиум?

— Понимаете, для нас было важно, чтобы медиум с помощью духа мог посмотреть документ. А когда это делает человек, пусть и гипнотист, то на том же саквояже остаются следы, к примеру отпечатки пальцев. Понимаете?

— Понимаю, — кивнул я, — в таком случае подобные детали нужно оговаривать заранее. В задании, которое мне дали вы, условия о том, чтобы не оставлять отпечатков — не было.

— То есть вы и сейчас утверждаете, что можете разговаривать с духами? — прищурился Фаулер.

— Могу, — пожал плечами я.

— Я вас услышал, Геннадий, — медленно сказал Фаулер и как-то странно посмотрел на меня. — Жду вас сегодня в десять тридцать вечера по адресу улица Пролетарская, 43-Б. Первый этаж, квартира два. Не опаздывайте.

— У меня на сегодня другие планы, — покачал головой я.

— Но вы должны быть там!

— Я ничего вам не должен, — отмахнулся я от притязаний Фаулера (мда, а Енох оказался насчет них абсолютно прав), — мы с вами договаривались о том, что вы мне оказываете услугу, взамен я оказываю услугу вам. Сегодня я вам услугу оказал, работу выполнил, но от вас ещё ничего в ответ не было. И тут же вы мне выдвигаете какие-то условия и какие-то новые требования услуг. Нет, я так не согласен. Знаете, товарищ Фаулер, я предпочитаю взаимодействовать по принципу «вы — нам, мы — вам». И никак не иначе.

— Это была не услуга, — нахмурился Фаулер, моя речь ему явно не понравилась, — это было проверочное задание, как вы поняли.

— В изначальных условиях этого озвучено не было, — спокойно парировал я, разводя руками, — поэтому я буду воспринимать это как услугу, оказанную мной вашему Обществу. Цифру из квитанции я вас сообщил? Сообщил. Она совпадает? Совпадает. Всё. Услугу я оказал и работу выполнил. Сейчас ваша очередь.

— Но услуги же не равноценные! — возмутился Фаулер.

— А это уж как вам угодно, — пожал плечами я. — Но я что-то сомневаюсь, что научить меня десятку иностранных слов сложнее, чем проникнуть незаметно в комнату в присутствии её хозяина и добыть нужную информацию у него под носом. Более того, я и дальше продолжаю считать, что эти услуги неравноценны.

— Профессор Маркони завтра вечером прибывает в город N. Вы сможете с ним встретиться послезавтра, — недовольно процедил Фаулер. Мой выпад ему явно не нравился.

— Замечательно, — обрадовался я.

— Но посетить собрание Общества вам нужно сегодня, — молвил Фаулер, — вам придётся изменить свои планы.

— Нет, — ответил я.

Конечно же, никаких планов у меня не было, но я не собирался позволять им сесть себе на голову. Нужно было сразу, ещё до начала взаимодействия, обсудить все позиции по сотрудничеству. На берегу. Чтобы потом не было мучительно больно, как говорится.

— Геннадий, — резко успокоившись, проговорил Фаулер, — у нас конкретные сроки. Дело в том, что тот дух, который должен будет проверить, можете вы с ним общаться или нет, так вот он выходит на связь только в предпоследнюю пятницу каждого месяца. Ждать ещё целый месяц мы не можем, кроме того, вы в это время будете с агитбригадой в соседней губернии.

— Так бы сразу и сказали, — решил не упираться я (аргументы были вполне приемлемые), так что мне незачем было и дальше накалять ситуацию. — Хорошо, я приду.

Фаулер кивнул.

— Только почему именно в пятницу? — заинтересовался я.

— Общества собирается дважды в месяц, — медленно проговорил Фаулер, — сеансы проводят в первую среду месяца — день Рафаэля, и в последнюю пятницу месяца — день Анеэля. В среду — для познания истины, но там собираются лишь высшие братья, те, кто прошли все ступени, а сегодня — это для материализации.

— Ага, понятно, — пробормотал я, заинтригованно, хотя ничего понятно и не было.

— Только есть ещё одно условие, — опять сказал Фаулер.

Мне это снова не понравилось и, видимо, Фаулер понял это по моему лицу, так как быстро добавил:

— Условие небольшое, и оно не потребует от вас каких-либо усилий. Понимаете, так надо. Дело в том, что на сеанс с собой нельзя брать ни крестик на шею, ни чёток, никакой прочей религиозной атрибутики.

А… ну это ещё терпимо, — подумал я, а вслух тупо брякнул:

— Так вы сатанисты что ли?

— Наши собрания не имеют ничего общего с любой субъективной оценкой Высших Сил, — уклончиво ответил Фаулер и я опять вспомнил Еноха.

Кстати, о Енохе. После разговора с Фаулером, я поспешил домой, охота было поговорить с Одноглазым. Пообщаться после его возвращения нормально не получилось. Так, лишь перекинулись двумя словами, и тут как раз по дороге ехал грузовик из нашей трудовой школы, знакомый водитель подкинул до города. А дома ждала записка.

Но сейчас у меня до вечера было нормально времени и я хотел получить ответы на некоторые вопросы. Главный вопрос был в том, где он был после уничтожения дощечки? Как он вернулся, когда я прочитал слова старой цыганки? И как он теперь будет без привязки?

Это всё следовало выяснить как можно скорей.

Хмурая Степановна открыла дверь и на моё вежливое приветствие, лишь отчуждённо махнула рукой.

Ну вот, сердится, значит, за постоянные гости и шум. Надо будет завтра точно ей какой-то подарочек прикупить.

Но не успел я сделать и шагу, когда она сказала:

— Гена, ты тоже это слышишь?

— Что слышу? — не понял я.

— Ты вот ушел, а во флигеле какие-то звуки начались. Я уже и вокруг ходила, и внутрь к тебе заходила — звуки слышатся, а откуда они идут — непонятно.

— Я разберусь, — пообещал я, понимая, что кто-то сейчас получит большую взбучку.

Уже у входа во флигель я услышал крики.

Торопливо, я практически вбежал к себе и замер от открывшейся мне картины. Енох и Филимон Поликарпович кружили по комнате, словно два горных орла, верещали друг на друга что было мочи и периодически швыряли друг в друга сгустками зеленоватого света, словно пьяные джедаи.

Можете себе представить картину — заходите вы к себе в комнату, никого не трогаете, а там призрачный скелет швыряется какой-то хренью в одноглазое привидение?

— Да ты совсем рехнулся, придурок! — верещал Енох.

— От придурка слышу! Глиста костлявая! — не оставался в долгу Филимон Поликарпович.

— На себя посмотри, циклоп одноглазый!

— Дистрофик!

— Полифем!

— Кощей!

— Так, товарищи призраки! — хлопнул я ладонью по столу, — а что это у нас здесь происходит?

— Не мешай, Генка, — отмахнулся от меня Енох и налетел на одноглазого, изрыгая такую хулу, что даже портовые грузчики, услышав такое, покраснели бы как пятиклассницы.

— Дрищ! — ответил ему Филимон Поликарпович, даже не удосужившись мне ответить.

Так, мне это уже не нравится. То, что парни решили разделить территорию, это понятно, но то, что при этом на меня не обращают никакого внимание — это уже за гранью дозволенного. Надо срочно принимать меры, или вылезут на голову. Оба.

— Молчать! — заорал я. — Оба!

Призраки ошарашено уставились на меня.

— Слушаем сюда! — продолжал рычать я тоном прапорщика Петренко, — отставить драку! Сцепились, как базарные бабы!

— Да этот циклоп первый… — начал было Енох, но я перебил, рявкнув:

— Я! Кому?! Сказал?! Молчать?!

— Ты, Гена, не понимаешь, глиста эта… — влез Филимон Поликарпович, видимо решив, что я принял его сторону, но я опять рыкнул:

— Что-то непонятно? Так я объясню!

Енох что-то проворчал нечленораздельное и спустился от потолка вниз, глядя на меня с таким видом, словно делал великое одолжение. Одноглазый даже спускаться не стал.

— Филимон Поликарпович, — жестко сказал я, — а тебе что, особое приглашение нужно?

— Мне и отсюда слышно нормально, — огрызнулся он.

— А вот мне неудобно задирать на тебя голову, — ответил я, — впрочем, скажу так, я никого из вас подле себя не держу. Можете убираться. Оба.

— Да ты что, Генка! — замахал руками Енох, — ты что такое говоришь?!

— Ген, ты обиделся что ли? — перебил скелетона одноглазый и плавно спланировал на пол. — Меньше на этого придурка костлявого обращай внимание…

— Кто придурок?! — заверещал Енох.

— Так! Я последний раз делаю замечание, — очень тихо сказал я и отошел к окну.

Есть такой приём в педагогике: если школьники расшумелись, то нужно сначала рыкнуть, чтобы привлечь внимание, а потом резко перейти на очень-очень тихую речь. Тогда все станут прислушиваться и в классе будет тишина. Ну а дальше уже идут другие методики.

Я взглянул на взъерошенных призраков, воинственный пыл которых ещё не прошел. Но они не знали, что я справлялся даже с седьмым «Г»! Противная завучка, чтобы досадить мне, ставила мой урок химии сразу после физкультуры. А в седьмым «Г» у нас учились только второгодники и хулиганы. И можете себе представить, какие они приходили после физкультуры ко мне. Но я их дрессировал на раз. А тут всего два каких-то ископаемых призрака.

— Так вот, ребята, — тихо сказал я и внимательно посмотрел на них по очереди. — То, что вы сейчас устроили, мне сильно не нравится. А ещё не нравится ваше отношение ко мне. Так оно не будет. Игнорировать меня не надо. Это — моё жильё. И я не позволю кому бы то ни было, творить здесь беспредел!

— Я извиняюсь, а что такое беспредел? — спросил Енох.

Филимон Поликарпович обидно заржал, явно подначивая Еноха.

Тот замерцал и пошел зелёными пятнами от злости.

— А это то, что вы сейчас здесь устроили, — пояснил я и жестко добавил, — так что принимайте решение прямо сейчас. Если вы со мной, значит играем по моим правилам. Если не нравится что-то — адью! Призраков вокруг много, замену вам я быстро найду.

— Да ты что, Генка, — заискрился нежно-зеленым Филимон Поликарпович, — это мы так шутили. Правда ж, Енох?

Енох немного помолчал, потом с важным видом кивнул, демонстративно не глядя на одноглазого.

— Мы больше не будем, — добавил скелетон, — Я, во всяком случае. Тем более я с тобой с самого начала. Мы многое уже прошли, Генка. Не то, что некоторые самозванцы.

— Самозванцы, да? — тут же вскипел одноглазый, — а я, между прочим, Генке жизнь спас! Ценой своей! Пока некоторые непонятно где прохлаждались…

— Прохлаждались?! — заверещал Енох и ссора пошла по второму кругу.

— Так! — сказал я, доставая листочек цыганки, и помахал им в воздухе, — если прочитать эти слова два раза, душа остается в этом мире. А вот мне интересно, а что, если эти слова прочитать в обратном порядке, душа развеется и уйдет с этого мира? Решайте, на ком поэкспериментируем в первую очередь?

Оба призраки испуганно застыли.

— Ты сейчас шутишь! — обличительно уставил костяшку пальца на меня Енох.

— Проверим? — мило улыбнулся я и в комнате повисло молчание.

— Нет, не надо. — торопливо сказал одноглазый. — мы больше не будем. Да, Енох?

— Вы мне это две минуты назад обещали.

— Не знаю, кто там что обещал, — скептически взглянул одним глазом Филимон Поликарпович на Еноха, — но лично я дам клятву. Которую нарушать нельзя. Так что сколько этот дистрофик не будет меня провоцировать, я буду молчать!

Енох возмущенно заискрился и замерцал, но деваться ему было некуда.

— Хорошо, — спокойно ответил я, — давай клятву и оставайся. А ты, Енох, прощай!

— Как прощай?! Почему это сразу Енох прощай?! — возмутился скелетон.

— Ну ты же не даешь клятву, — пожал плечами я.

— Я не успел просто! Не успел!

В общем, в результате переговоров, я взял с призраков клятву полного подчинения и хрупкий мир воцарился в моём флигельке, хоть и чувствую, что ненадолго.

— Так, есть ещё пару моментов, которые нужно обсудить, если все успокоились, — сказал я. — Первое. Называть тебя Филимоном Поликарповичем слишком длинно и неудобно.

— Согласен, — слишком уж торопливо сказал одноглазый.

— А что, если я буду называть тебя Филей? — предложил сокращённый вариант имени я.

— А других имён нету? — жалобно скривился тот.

— А как тебя называли в жизни?

— Филимоша, Моня…

— Моня? — засмеялся я, вспомнив раневское «Моня, не нервируй меня», — отлично, буду называть тебя Моня. Ты согласен?

— Ладно, называй, — вздохнул одноглазый.

— Вот и отлично, — усмехнулся я и сообщил, — второе. Во время моего отсутствия во флигеле должна быть тишина. Хозяйку вон перепугали. Нехорошо.

— Будет!

— Не вопрос! — заверили меня призраки.

— Замечательно, — кивнул я и подытожил, — если с этими вопросами разобрались, тогда сообщаю вам следующее, — сегодня в десять тридцать вечера меня ждут в Обществе.

— Зачем? — взвился Енох, — мы ведь уже выполнили то задание!

— Что за задание? Что за общество? — жадно замерцал от любопытства Моня.

— Генка, я же говорил тебе… — завёлся Енох, игнорируя вопросы одноглазого.

— У них какой-то дух приходит только в последнюю пятницу месяца, — сказал я, — они хотят меня проверить…

— Так ведь проверяли уже! — возмутился Енох. — Ох, Генка, говорил я тебе, что с этим обществом не всё так хорошо будет!

— Да что за общество такое?! — уже в который раз задал вопрос Моня.

Мы с Енохом переглянулись и вздохнули.

Вечером, в нужное время я прибыл по адресу улица Пролетарская, 43-Б. Первый этаж, квартира два. Меня впустили внутрь, в большой комнате собралось человек пятнадцать, в основном все мужчины. Среди них были и две женщины — явно молодящаяся дама, в тёмном глухом платье, и уже знакомая мне Юлия Павловна. Последняя была в скромной закрытой блузке и длинной черной юбке в пол.

На мою улыбку, она строго поджала губы и отвернулась. Ну ничего, дай только время.

В этот раз обстановка отличалась. Был стол, как и в прошлый раз, были стулья, но на столе вместо странных приборов не было ничего. Во всяком случае поначалу так мне показалось. Присмотревшись, я увидел, что на столе начерчена вроде как пентаграмма. Я примерно такое в каком-то голливудском фильме видел в моей прошлой жизни.

Мы все сели вокруг стола. И принялись молча сидеть. Мне быстро надоело. Сперва я рассматривал сидящих людей, но потом стало совсем скучно. От горящих свечей было жарко, меня потянуло в сон. Внезапно женщина что-то нараспев забормотала.

Медиум?

Ну ладно, сижу, смотрю дальше.

Через минуту к её бормотанию присоединился сидящий рядом со мной мужчина. Сколько я не прислушивался, разобрать, что они там лопочут, не мог. Прошла ещё примерно минута и к ним присоединился ещё один. Нужно ли говорить, что по происшествии какого-то времени бормотали все. Точнее все, кроме меня.

Ну ладно.

Сижу дальше, смотрю.

Внезапно я увидел, как по линиям пентаграммы пошли зеленоватые сполохи. Точно такие же, как был Енох и Моня. А это значит, что тут действительно не фокусы-покусы.

В общем, они ещё немного побормотали и в центре стола, прямо внутри пентаграммы появилась душа.

Это была женщина, но понять старая она или молодая я не мог, так как она была слишком уж прозрачная.

— Вера! Вера! Ты здесь? Ответь? — вдруг подал голос один из мужчин с невнятным вытянутым лицом и вялым подбородком.

Вера посмотрела на него и передвинула деревянную стрелку.

Я присмотрелся внимательнее — в центре пентаграммы была вырезана такая же доска, как я когда-то делал для Серафима Кузьмича.

— Да!

— Она здесь!

— Вера здесь! — зашелестели возбуждённые шепотки вокруг.

— Задавайте вопросы, — торопливо велел мужчина, — как и договаривались. Юлия Павловна начинает.

— Вера, — сказала Юлия Павловна и посмотрела на меня. — Здесь присутствует мальчик. Геннадий. Ты можешь с ним поговорить, чтобы убедиться, он видит духов или нет?

Мальчик, значит? Ладно, запомню. И докажу тебе, девочка, что не такой уж я и мальчик. Ты ещё за мной плакать будешь. Ишь ты! Прям взрослая! Мальчик!

Пока я кипел от возмущения, чуть не пропустил самое интересное. Вера обвела всех глазами. Остановила взгляд на мне и, вздохнув, опять взялась за стрелку.

— Да!

— Вера сказала «да»! — опять зашушукались эти люди.

— Вера, задай ему вопрос голосом, — сказала Юлия Павловна. — А ты, Геннадий, не смотри на круг. Ты должен будешь ответить.

— Хорошо, — я пожал плечами.

— Как же мне всё это надоело, — проворчала призрак Вера, — вечно одно и то же.

— Ну, так сама задавай им формат, — ответил я. — Они же с такими как ты не умеют общаться, вот и пытаются в меру своего понимания.

— Ты что, меня действительно видишь?! — заверещала Вера и замерцала, как Енох, когда он до предела взволнован.

— Вижу, — пожал плечами я. — Задавай свой вопрос, а то они же от меня не отстанут.

Все посмотрели на меня осуждающе. Похоже они не верили, что я действительно разговариваю с Верой.

— У меня к тебе будет большая просьба! — вдруг быстро заговорила Вера, — слушай, я похоронена на старом кладбище, второй ряд, сорок четвертое место. Они забыли положить мне в гроб медную монету. Положи на могилу монету, иначе я тут так и останусь. Я же не могу уйти!

— А мне что за это будет? — проворчал я, игнорируя недоумевающие взгляды окружающих, — тащиться на кладбище, тем более на старое, в такую даль, искать сорок четвёртое место… Мне лень.

— Прошу тебя! — умоляюще протянула руки ко мне Вера, но, наткнувшись словно на невидимую стену на границе пентаграммы, сердито зашипела.

Хм… любопытная методика. Может, и к Анфисе это было бы можно применить? И к тому призраку, что сидит на Дизельной и врёт мне, что он дух моего отца?

Только кто же ставил эту пентаграмму? У кого бы спросить? Фуллер же по-любому не расскажет. Чёрт, придётся-таки вплотную заняться Юлией Павловной. Мальчиком она меня считает! Самой лет двадцать пять, ну, во всяком случае, тридцати точно нет, а на меня «мальчик» сказала!

— Так ты сделаешь? — жалобно протянула Вера. — Не могу я здесь больше!

— Что мне за это будет? — повторил я.

— Клад! Я знаю где клад! — воскликнула она. — У моей тётки, на улице Крестовоздвиженской, дом восемь, квартира тоже восемь, под подоконником есть ниша. Туда она положила шкатулку с украшениями.

— Уже лучше, — кивнул я, — а почему ты приходишь только по последним пятницам каждого месяца?

— Сил у меня мало, — прошелестела Вера, все больше бледнея. — Так ты сделаешь? Да?

— Если ты правду сказала, то да, — кивнул я.

— Это правда!

— Посмотрим, — вздохнул я и добавил, — пиши им вопрос и мне озвучь. Надо закончить всё это. Я уже спать хочу.

— Вопрос такой: как звали любимую собачку Стеллы Феликсовны? Ответ: Лёля.

Вера погоняла стрелку по столу.

— Повторите! — строго велел мне мужчина.

— Вера задала вопрос: как звали любимую собачку Стеллы Феликсовны? Ответ: Лёля, — послушно повторил я.

Все ахнули.

— Потрясающе! — сверкая восторженными глазами, ахнула женщина.

А вот Юлия Павловна промолчала, хотя тоже могла бы и ахнуть. Хотя бы из вежливости.

Они ещё позадавали какие-то вопросы Вере, всякую чепуху. В основном спрашивали насчет всякой трансцендентальности, познания истины и прочей фигни. И, наконец, сеанс был закончен, Вера отпущена, народ начал потихоньку рассасываться.

Я, вполне довольный, что мне дали положительное заключение и Фаулер будет посрамлён, начал собираться домой. Спать хочу просто смертельно.

И тут меня окликнули.

— Геннадий, извините, но мне очень нужно с вами поговорить, — невысокий мужчина в белоснежной рубашке и в черном сюртуке, выжидающе смотрел на меня.

— Говорите, — вздохнул я.

— Давайте отойдём на балкон, — предложил он.

Я пожал плечами, и мы вышли на свежий воздух.

— Дело в том, что я наблюдал сейчас ваши спиритические способности и понял, что только вы можете нам помочь!

— Но я же помогаю, — поморщился я, ну не нравилось мне быть Чип-и-Дейлом, и всё тут.

— Это вы нашему Обществу помогаете, — мужчина вытащил большой клетчатый платок и промокнул взопревший лоб. — А я сейчас говорю о другой структуре.

— Что у вас случилось?

— Дело в том, что совсем недавно мы обнаружили труп мужчины.

— И что здесь такого? — не понял я.

— Труп был на берегу реки Шайтанка, там, где широкий песчаный пляж, — пояснил мужчина, — и вокруг ни следов, ничего. Абсолютно ровный песок.

— Кто-то замёл следы граблями? — предположил я. — Метлой?

— И на одежде мужчины ни одного опознавательного знака, ни бирок, ни ярлычков, ни-че-го! Помогите понять, кто это и как он там очутился!

Глава 6

Было поздно, но я так почему-то морально устал от последних событий, что направился не домой, а прямиком к Изабелле. К моему удивлению, она оказалась дома. Хотя по пятницам в кафешантанах и ресторанах дым стоял коромыслом.

— Ген-нн-а-а-а, — томно протянула она, когда я курил, выпуская в форточку дым.

— Что, дорогая? — подавив вздох, спросил я (ну почему женщин всегда после всего этого обязательно тянет на разговоры?).

— А вот скажи, вот ты бы на мне женился?

— Конечно! — без зазрения совести соврал я, — был бы я совершеннолетним — так прямо завтра с утра пошли бы с тобой в ЗАГС заявление подавать.

Мне можно было так говорить, до совершеннолетия ещё куча времени, за которое кто-нибудь у Изабеллы да появится.

— Вот почему мне так на женихов не везет? — проныла Изабелла, — Вот скажи-и-и, Геннаша, я что, такая некрасивая?

— Ты самая красивая из девушек, которых я видел в своей жизни! — очень искренне воскликнул я, затушив окурок и развернулся к ней. — Хотя я должен в этом ещё раз убедиться. Иди сюда…

Через некоторое время, Изабелла, тяжело дыша, откинулась на подушки:

— Генна-а-аа-аша, — проворковала она довольным голосом, — но если я такая красивая, то почему мне с женихами так не везет?

— Всё очень просто, — простонал я, — ты выглядишь как очень молоденькая девочка, вот они и опасаются к тебе подкатывать.

— Хм… наверное, ты прав, — задумчиво протянула Изабелла, — нужно будет сделать прическу повзрослее и глаза красить ярче.

— Угу, — подтвердил я.

— Генюня, а я интересный собеседник?

— А вот это нужно проверить. Иди сюда…

Ещё через время.

— Ген-нн-а-а-а, — благодушно промурлыкала Изабелла, — а у меня ноги красивые?

— Покажи! — велел я, — охххх, что же ты со мной делаешь…?

Утром я торопился. Сегодня меня ждали мази от веснушек и фурункулов в «Центральной гомеопатической Аптеке Форбрихера», опаздывать, после прошлого раза было нельзя.

— Где мои штаны, ты не видела? — озабоченно заглянул под кровать я.

— М-м-м-м? — промычала Изабелла, не поднимая головы от подушек.

— А! Вот они, — я аккуратно, чтобы ещё больше не помять, снял свои брюки с винтажного трюмо (интересно, как они вчера сюда попали?). — Слушай, Изабелла, мне нужен совет. Женский.

— М-м-м-м? — мурлыкнула Изабелла, — говори, только быстро. Спать ужасно хочу.

Ну вот, ей-то хорошо, она сегодня, как оказалось, выходная, а вот мне весь день растирать вонючие смеси, а потом ещё отбывать наказание.

Но вслух сказал:

— Какой подарок можно подарить старухе?

— У тебя ещё и старуха появилась? — ревниво брякнула Изабелла, и даже соизволила приподнять голову от подушки. — Что за старуха?!

— Да хозяйка того флигелька, за пустырем, который я снимаю, — оправдался я, — понимаешь, ко мне пару раз приходили друзья, мы там немного пошумели, она сердится. Хотел её чем-то порадовать… но не знаю, что принято дарить старухам.

— А меня ты чем порадуешь? — Изабелла откинула одеяло и её грудь колыхнулась.

— Иди сюда…

Чёрт, в аптеку я, кажется, категорически опоздал!

Взглянув на часы, я принялся судорожно собираться. Смысла в скоростном рывке уже не было, всё равно получу на орехи, но я боялся, что так я вообще никогда не уйду.

— Купи ей красивую шаль, или альбом для фотографий с бархатной обложкой, — еле слышно пробормотала Изабелла.

— Ага. Хорошо, — ответил я, — дорогая, а где мои штаны, ты не видела?

Но Изабелла мне не ответила. Она крепко спала.

В «Центральную гомеопатическую Аптеку Форбрихера» я вошел крадучись, словно преступник. Скользнул на своё место и сделал вид, что я здесь уже давно.

Народ трудился, каждый за своим столом и на меня не обратили внимания.

Так я сперва подумал.

Но ошибся.

Только-только я принялся смешивать одну часть пшеничного крахмала с четырьмя частями желтого вазелина, как в лабораторию вошла Лизонька. Увидев меня, усердно перемешивающего компоненты, она едко заметила:

— Геннадий! Если бы вы не опоздали на целых полтора часа, вы бы знали, что вазелин с крахмалом положено смешивать на водяной бане. Я всё это подробно объясняла практикантам в моей утренней лекции. И где это вы были? Опять на могилку к папеньке ходили?

— Эммм… ну я… — начал судорожно выдумывать ответ я.

— А что это у вас на шее, Геннадий? — губы у Лизоньки задрожали, а глаза расширились, — это что у вас на шее, засос?

— Нет! — соврал я.

— Это засос! — воскликнула с болью в голосе Лизонька.

— А я вам говорю — нет! — продолжал отстаивать свои кристально-чистые моральные принципы я. — Как вы могли такое обо мне подумать, Елизавета! А ещё передовая девушка!

— Я вам не девушка, я товарищ! — вспыхнула Лизонька.

— Тем более! Стыдно, товарищ Елизавета!

— Паяц! Я всё расскажу папеньке! Принципиально, раз так!

— А почему же вы не рассказали ему, товарищ Елизавета, кто начал в прошлый раз скандал? Неужели ваши принципы на сыновей управляющего ВСЕРОКОЖСИНДИКАТа не распространяются?

— Да вы хам! — вскричала Лизонька так, что услышали все, и практиканты даже перестали перетирать примочки и порошки и уставились на нас с любопытством.

— Товарищ Елизавета, этот приютский что, оскорбляет вас? — моментально влез Валентин.

— Как вы думаете, если смазать Валентину кое-что смесью желтого вазелина с пшеничным крахмалом, он заткнётся или так и будет на всю аптеку визжать? — вежливо спросил я Лизоньку.

Послышались смешки.

Валентин побагровел и бросился на меня, задыхаясь от ярости. И, соответственно, напоролся на мой кулак. И, конечно же, рухнул на пол. И, совершенно случайно, задел ёмкость со смешанным без водяной бани, то есть абсолютно халтурно и нетщательно, желтым вазелином с пшеничным крахмалом. И, безусловно, вся эта субстанция оказалась у него на голове.

От дальнейшего развития событий спас приход Форбрихера.

Увидев всё это безобразие, он завопил:

— Капустин! Вы опять?! За мной! Быстро!

В этот раз нотация заняла гораздо больше времени и была более экспрессивной.

— В последний раз я вас предупреждаю! — прорычал он, — ещё одна такая же выходка и я отчислю вас с занятий! И напишу соответствующую характеристику в вашу школу! С такой характеристикой вы не то, что на провизора, вы даже на ассенизатора никогда не поступите!

Он ещё долго ругал меня и отчитывал, а в конце, видя моё пофигистическое настроение, сердито выпалил:

— Вы почему молчите?! Вам что, сказать нечего?!

— А какой в этом смысл? — я уже еле сдерживался, чтобы не зевнуть (Изабелла меня ночью совсем замучила), — был бы на месте Валентина другой, такой, как я, тогда вы бы разобрались, кто действительно прав, а кто нет. А так виноват только я. Точка.

Форбрихер аж позеленел от злости:

— В общем так! От работы я вас на сегодня отстраняю! Идите и хорошенько подумайте над своим поведением! А завтра, чтобы с утра были здесь! Будете отрабатывать с другой группой, воскресной! Всё ясно?

— Ясно, — сказал я и усвистал домой, довольный, что зато хоть высплюсь.

Я ошибался.

Дома меня встретили возбуждённые Енох и Моня:

— Генка! — с порога закричали они наперебой.

— Ты представляешь?!

— Что тут было?!

— Так! — рыкнул я, — давайте по очереди.

— Я начну! — первым выпалил Енох.

— Нет. Я начну! — возмутился Моня.

— Так! Рассказывает Енох. Моня потом дополнит. Только быстро, кратко, ёмко. Я спать хочу!

— Примерно в пять утра к тебе сюда влез человек, — сказал Енох.

Сон моментально слетел с моих глаз:

— Вор?

— В том-то и дело, что не вор. Точнее не совсем как бы и вор, — пояснил Енох (Моня насупившись, демонстративно молчал), — деньги он не взял. И часы твои тоже не взял.

— А зачем он тогда влез? — спросил я, уже примерно представляя, что ему было надо.

— Он в книгах твоих рылся, — пояснил Енох, — одну с собой забрал.

— Какую? — удивился я.

Я книгу Лазаря и словари с латыни хранил в другом, секретном, месте. У себя же держал только школьные учебники. Вряд ли вор забрался ко мне во флигель, чтобы стащить школьный учебник по математике или по географии.

— Книгу на латыни он забрал, — многозначительно сказал Енох.

— Какую? Они же все там, — вытаращился на него я.

— Одна тут была, — напомнил Енох.

И я вспомнил. «Земледельческие стихи» Вергилия («Codex Romanus»), за которые я, кстати, так и не заплатил Ираклию. Я принёс их тогда с рынка и бросил на столе. Потом всё как-то закрутилось, и я благополучно о них забыл.

— Хм, будут, значит, земледельческие стихи на латыни читать, — хмыкнул я.

— Выходит, кто-то знает о книге Лазаря, — протянул Енох и задумчиво умолк.

Повисла пауза.

— Мне уже можно говорить, или будем ждать, пока этот старый скелет очнется? — с максимальным ехидством в голосе протянул Моня.

— Говори, — кивнул я, спать опять захотелось ужасно и сил переругиваться с ними и приводить их к порядку просто не было.

— Ах ты скотина! — заверещал возмущённо Енох.

— Енох, — устало произнёс я, — если ты сейчас не замолчишь, я передумаю с тобой продолжать общение. Моня говори. Тоже быстро и ёмко.

— Человек средних лет, подволакивает левую ногу, — чётко, словно по-военному, отрапортовал Моня, — курит папиросы «Смычка», член губернского союза воинствующих безбожников.

— Ого! — уважительно сказал я. — Впечатляет. Молодец, Моня. Только вопрос — откуда ты знаешь это?

— Что ногу подволакивает?

— Что курит и что безбожник! — поправил одноглазого я.

— Он, когда присел, у него край кармана оттопырился, я и посмотрел, — подчёркнуто скромно сказал Моня, — там пачка папирос была и корочка членского билета. А потом, когда он к твоему саквояжу хотел лезть, я ему внушил, что ему нужно срочно домой, что он забыл примус выключить и пожар скоро будет.

— А я отвёл ему глаза, когда он к саквояжу направился! — моментально влез Енох. — Он его просто не увидел! Вот и ушел!

— Да если бы я ему не внушил…!

— Это я ему глаза отвёл!

Спор набирал обороты по-новому. Я зевнул и сказал, торопливо стаскивая с себя одежду:

— Так, орлы! Я — спать! Вы — соблюдать тишину и смотреть за обстановкой. Отводить глаза, внушать, в общем делайте что угодно, но, чтобы никаких посетителей, воров и всех остальных тут не было. Пока я не высплюсь! Всё ясно?

Я лег на кровать и натянул одеяло.

— Ясно, — загалдели призраки.

— А раз ясно — то выполняйте, — сказал я, моментально проваливаясь в сон.

Ответа их я уже не услышал.

Проснулся я уже почти под вечер. Выспался замечательно.

С наслаждением я потянулся и подумал, что сожрал бы сейчас жаренного слона. Целиком. С хоботом, ушами и копытами. Хотя, копыт у слонов, к сожалению, нет. Тогда, значит, двух слонов. А то не наемся же.

От этой немудрёной шутки я засмеялся.

Нежась в кровати, я задумался. Итак, что я имею по состоянию на сейчас?

А имею я кучу проблем и ещё большую кучу обязательств. Но пока всё идёт по моему плану. В соседнюю губернию я еду с агитбригадой и пробуду там достаточное количество времени, чтобы найти того отшельника и решить свои вопросы. Рекомендацию на сдачу экзаменов за восьмой класс Гудков заведующему напишет. Раз обещал, то напишет. Конечно, заведующий будет сопротивляться, ведь миллионы генкиного отца ему не дают покоя. Но тут можно подключить Фаулера. То есть буквально через пару месяцев я стану абсолютно свободным человеком и смогу делать всё, что сам захочу.

А хочу я многого. Во-первых, выполнить задание вредного дедка и освободиться от данного мне слова. Во-вторых, начать жить с максимальным комфортом. Скоро здесь станет жарко. Поэтому нужно озаботиться тем, чтобы уехать из страны. Вопрос куда?

В Рио-де-Жанейро в эти годы ехать не вариант. Великий Комбинатор был не совсем прав. Он просто не знал, что там сейчас ну такое себе. А я хочу, чтобы было и комфортно, и красиво, и весело. Например, Париж. А что? Мулен Руж, Монмартр, абсент, богема и безудержная любовь. Хотя, с другой стороны, сейчас там тоже не очень. Беглые дворяне, белогвардейцы и прочая публика. Они заполонили все злачные места, везде романсы, клятвы верности, планы спасения Отчизны, тоскливая ностальгия и безудержные пьянки. Я этого просто не выдержу.

Можно в Америку. Но там свои нюансы. Нет. Мне больше по нраву Европа всё-таки. Хотя там уже скоро такое начнётся, что ой. Поэтому пока этот пункт отодвину на потом. Сперва выполню первый пункт плана, а уж тогда и стану решать, что делать дальше.

Как вариант, найти способ надрессировать своих призраков и отправить их грохнуть Гитлера. Тогда в принципе везде нормально жить будет.

При этом сильно подбешивает тот факт, что сейчас обязательств и долгов у меня больше, чем профитов. И с этим надо срочно что-то делать. И вот как я вечно умудряюсь, решая одну проблему, зарабатывать на свою голову еще несколько?

На сейчас у меня, кроме обязательства выполнить задание вредного дедка, есть еще ряд долгов и обещаний. Это обещание перед завом школы (но его можно проигнорировать, вроде как не получилось, извиняйте), долг перед цыганкой Пэтрой, обещание призраку Веры и задания от Общества.

Кстати. Тот мужчина, что пытался меня подвигнуть установить неопознанный труп — я отказался ему помогать. Он тогда видно, что расстроился. Но я просто не имею лишнего времени. Чтобы взваливать на себя ещё и это. А, кроме того, оно мне надо? Один раз помогу — буду только их обслуживать. Хватит, что с этим Обществом ещё ничего не понятно.

Я потянулся и спустил ноги с кровати. Надо сварить огромную чашку кофе. А потом сходить-таки куда-то покушать. Хочу огромный бифштекс.

Но не успел я дойти до буфета, где хранились мои запасы кофе, как, словно по мановению волшебной палочки, появились оба призрака. Дежурили они, когда я встану, что ли?

— Ну что, орлы? — довольно улыбаясь, спросил я, — всё тихо-спокойно?

Призраки переглянулись и молча уставились на меня.

— Что? — не понял я, а потом понял, что накануне пришел же сердитый и не выспавшийся и сделал им втык, чтобы не трещали одновременно. Вот они и ждут, чтобы я сам решил, кому рассказывать.

— Говори, Моня.

Моня самодовольно улыбнулся, а Енох надулся и обиженно замерцал.

— Мы охраняли твой сон, — сообщил одноглазый, — не допустили никого!

— А что, кто-то приходил? — удивился я и засыпал кофе в джезву.

— Да, какая-то девица припёрлась, — подтвердил Моня, — Енох ей глаза отвёл, а я внушил, что и у неё дома примус. Вот она и ушла.

— Что за девица? — не понял я.

Так как Моня замялся, я кивнул Еноху, мол, рассказывай.

— Она была в Обществе, когда тебя на спиритизм проверяли, — пояснил Енох, — колокольчик приносила, помнишь? И протоколы вела. Она ещё тебя неправильно назвала, и ты сделал ей замечание…

— Юлия Павловна? — опешил я и улыбка сбежала с моего лица, — Она? Прямо сюда приходила? Ко мне? И вы её не пустили?! Да как вы могли?!

— Но ты же сам сказал, никого не пускать! Вот мы и не пускали! — впервые оба призрака были единодушны.

Но мне это настроения не добавило.

Я возмущался и возмущался. Призраки обиделись. Но мне от этого не легче. Она сама ко мне приходила! Сама!

А они не пустили!

Я пил кофе и злился. Не на призраков, а на себя. Мог бы предугадать. Но кто же знал?

И тут в дверь постучали. Я аж встрепенулся. Точно! Это же Юлия Павловна, видать вернулась домой, проверила, что примус у неё в порядке и вернулась обратно. Она настойчивая и волевая девушка. Так что не удивительно — пока задачу свою не выполнит, с дороги не сойдёт.

— Тихо! Я быстро! — я торопливо пригладил пятерней всклокоченные волосы и, улыбаясь, ринулся открывать дверь.

На пороге стояла… Изабелла.

— Ты? — только и смог, что выдавить я, растерянно хлопая глазами.

— Ген-нн-а-а-а, — томно протянула она, входя в мою комнату, — ты рад, что я пришла?

— А откуда ты мой адрес знаешь?

— Но ты же сам сказал, что живешь во флигеле за пустырём…

Глава 7

Изабелла действовала с грацией и деликатностью бульдозера, который сносит несанкционированные палатки на овощном рынке. Начала она с того, что кавалерийским шагом вошла внутрь и осмотрелась. Очевидно, обстановка ей не понравилась сразу, потому что она спросила, демонстративно наморщив носик:

— Ген-н-на-а-ашаа-а, ты что, живёшь вот в таком месте?

Этим вопросом она вогнала меня в ступор и, пока я соображал, что нужно ответить, Моня подсказал:

— Скажи, что ты бы рад пожить в элитном борделе, но материальное положение не позволяет.

И обидно так захихикал, гад.

Ему принялся вторить, кудахтая от смеха, Енох:

— Или в монастыре… в женском…

Юмористы, блин.

Но так-то моего ответа Изабелле и не требовалось: пока я выслушивал реплики всяких призраков и пытался сочинить подходящий ответ, она уже по-хозяйски прошлась по комнате, вылила из джезвы весь свежеприготовленный кофе в чашку, влезла в моё единственное кресло с ногами и принялась меня поучать, попивая мой кофеек.

— Генна-аа! Так жить нельзя!

— Почему?

— Мебели нет, темно, комната маленькая, неуютно! Ты должен…

Внезапно она вскочила, чуть не расплескав кофе себе на платье, торопливо отставила недопитую чашку на стол и, даже не попрощавшись, выбежала вон.

— Что это с ней? — удивился я.

— Она вспомнила, что дома примус выключить забыла, — безмятежно сообщил Моня.

А Енох опять заржал.

Ну что ж, иногда и от призраков бывает польза. Хотя вру — всегда. Но им об этом знать не обязательно.

Я сделал зарубку, что нужно будет купить подарок Степановне и запретить пускать ко мне кого бы то ни было. Особенно в моё отсутствие.

Кофе Изабелла мой выпила, делать мне всё равно дома было нечего, да и голод замучил. Поэтому я собрался и пошел в город. Найду какую-то забегаловку, чтобы перекусить.

Но пока я шел в поисках пристойной точки общепита, прямо на пятачке у телеграфа мне на глаза попалась продавщица беляшей. Дородная тётка бойко торговала и, судя по небольшой очереди из прилично одетых граждан, качество беляшей было приемлемым (и даже отменным).

Я не выдержал, уж слишком здесь витал заманчивый мясной дух, да с лучком. Встал в очередь и купил себе два беляша. Есть прямо тут, стоя, в толпе людей, было неудобно, поэтому я, бросив взгляд вокруг, увидел рядом небольшой парк и заторопился туда.

Это был даже не парк, а так — совсем небольшой скверик. К моей радости там было две лавочки рядом, и обе оказались свободными. Улыбнувшись своей удаче, я примостился на одну и тотчас же впился зубами в ароматную мякоть беляша. От прокуса тесто лопнуло и вкуснейший мясной, чуть перчёный, с лучком, сок потёк в рот. Я жевал мясную начинку, наслаждаясь каждым кусочком, пока вдруг не ощутил на себе тяжелый взгляд, который становился всё тяжелее и тяжелее.

Торопливо оглянулся — на спинке второй лавочки сидела сорока и смотрела на меня в упор недобрым взглядом. Глаза её как будто светились и остро выжигали внутри меня дыру. Только я встретился с ней взглядом, как давление усилилось, и тут же у меня перестали слушаться руки. Я хотел пошевелиться и не смог. Затем меня накрыл такой дикий страх, который никогда в жизни я ещё не испытывал. Меня затрясло, сердце забилось с такой силой, что, казалось, сейчас вот-вот выпрыгнет из груди. Воздуха не хватало, и я начал задыхаться.

Когда я уже посинел и почти потерял сознание, внезапно рядом, над ухом, раздался звонкий голос:

— Дяденька! Дяденька! Смотри, сейчас сорока у тебя пирожок украдёт! — вихрастый мальчишка подбежал и замахнулся на сороку игрушечной лошадкой.

От неожиданности сорока вспорхнула вверх, давление исчезло, и я тотчас пришел в себя.

— С-спасибо, — пробормотал я, пытаясь отдышаться.

Я оглянулся. Сорока только чуть отлетела, и сейчас сидела на соседнем дереве и смотрела на меня недобрым взглядом. Дожидалась, когда все уйдут.

— Митюша, ты где там? Пошли быстрее, — на аллейке показалась молодая женщина с коляской. — Скоро Олечку кормить надо.

— Иду, мама! — мальчик, прыгая на одной ножке, ускакал вслед за матерью, а я, взглянув на дежурившую меня сороку, торопливо подхватился и быстро-быстро ушел из парка.

Этот случай оставил в моей душе неизгладимое впечатление. Что же получается — сорока каким-то образом практически взяла меня под полный контроль и принудила не дышать. Зато малыш, лет шести, её напугал, и она его вообще не тронула. Сидела и ждала, пока он уйдет.

О чём это говорит?

А вот этого я не знаю.

С этим ещё следовало разобраться. Кроме того, вот мне ещё один урок — следует брать призраков всегда с собой. Хотя бы кого-то одного. Сейчас я их оставил на дежурство, вдруг кто-то из барышень, или тот давешний вор, захотят вернуться — они их отвадят.

Кстати, что-то мне мой дом в последнее время начинает напоминать проходной двор. Может быть стоит отбросить маску пятнадцатилетнего подростка и разогнать всех к чертям? Или ещё немного подождать и посмотреть, чем всё закончится?

Один беляш я успел съесть на лавочке. Второй, после всего этого, уже не лез в глотку. Я обнаружил какую-то собачонку, которая крутилась рядом, свистнул ей и отдал второй беляш. Судя по довольному виду псинки — хоть у кого-то сейчас будет праздник живота.

Я уныло шел по городу, интуитивно выбирая самые оживлённые улицы, пока буквально нос-к-носу не столкнулся с Радой. Увидев меня, цыганка разулыбалась и спросила:

— Ну что, помогла тебе бабушка?

— Да, Рада, спасибо тебе большое, очень ты меня выручила, — кивнул я.

— Если надо — обращайся, найкэ. — Рада горделиво тряхнула гирляндами цветастых бус. — Бабушка Пэтра сказала, мы своих не бросаем.

— Своих? — удивился я, — но я же не цыган.

— Цыган, цыган, только не по крови, а так…

— Тогда мне бы снова спросить твою бабушку… — начал я.

— Зачем бабушку? — вскинулась Рада, — меня спрашивай! Бабушка Пэтра меня и так всему учит. Говорит, в нашем таборе я самая способная.

— Не хочу тебя втравливать в нехорошую историю, — упёрся я, — если не отведешь к бабушке Пэтре, тогда и говорить ничего не буду.

— Ладно, идём! — нахмурилась Рада, — все вы, мужчины, упёртые. Думаете, что лучше нас во всем разбираетесь и всё знаете… ээээххх, найкэ…

Мы опять пришли на то же место и опять Рада вызвала ко мне старуху.

— Что случилось, найкэ? — забеспокоилась старуха, — слова тебе помогли, я знаю. Но вот на сердце у тебя большая тревога. Рассказывай!

— Бабушка Пэтра, я тебе и так должен, мне, право неловко тебя ещё раз обременять…

— Ээээ… брось-ка ты, найкэ, эти ваши русские штучки. Говори!

— А…? — я скосил глаза на Раду.

— Пусть учится! — твёрдо сказала старуха. — А если боишься, что молодая девка проговорится, то я тебе отвечаю — она никому не скажет! Слово моё крепко. Говори!

Я рассказал о сороке и как она меня взяла под контроль и как маленький мальчик её прогнал, и она ничего ему не сделала.

— И как так бывает? — развёл руками я.

— Да что же здесь такого? — удивилась старуха. — Некоторые так могут. Моя бабка Кхаца умела оборачиваться в летучую мышь и летать.

— И тётка Дика, говорят, умела, дойкэ, — вставила свои пять копеек Рада.

— Эээээ, майкэ, тётка Дика больше языком болтает! — сердито ответила ей бабушка Пэтра, — не мешай, пока я с найкэ разговариваю!

Рада зарделась и умолкла, а старуха степенно продолжила:

— Так что бывает.

— А мужчина может? — уточнил я.

— За мужчин не слышала, но если сильный атма, то может и мужчина, почему нет?

— А как же эта сорока меня под контроль взяла, а маленького мальчика не тронула?

— А ты сам подумай, найкэ, чем ты от маленького отличаешься?

— Ну… — задумался я, — размерами, силой…

— Эээээ, найкэ, не о том думаешь! — покачала головой старуха, — у ребенка грехов ещё нету, атме не за что просто его ухватить.

— Понятно, — протянул я, — а меня, получается, она за какой-то грех взяла, да? А как она узнала, что у меня за грех?

— Это просто, вокруг человека все его грехи, как скорлупа ореха наслаиваются. Чем больше грехов — тем больше эта скорлупа. Вот она увидела у тебя и схватила.

— А как мне против этой сороки выдержать? Она же меня опять подловит и опять контролировать начнет. — забеспокоился я.

— Это просто! — усмехнулась старуха, — сороки, они падкие на всё блестящее. И не только они. И летучие мыши, и все остальные. Понимаешь меня?

Я кивнул, хотя ещё не совсем врубился.

— Нет, не понимаешь, — хмыкнула бабушка Пэтра, — мужчина ты. Не понимаешь. А ты думаешь почему мы, цыганки все эти блестящие бусы носим, серьги, заколки? Да и все женщины носят?

— Потому что красиво? — попытался угадать я.

— Красиво, — фыркнула старуха, — да, красиво, но это же не главное! А главное то, что блестящие украшения всех злых духов от нас отвлекают! Теперь понимаешь?

— Вроде да, — кивнул я. — а мне что делать?

— Да на вот! — старуха сняла с шеи одну цепочку с массивным блестящим кулоном из хрусталя и повесила мне на шею. — Носи на виду, и тебя ни одна тварь под контроль взять никогда не сможет. Будет только на это смотреть. А не на тебя.

— Но как я буду с бабской побрякушкой ходить? — забеспокоился я. — Меня же все мужики засмеют.

— Ну так придумай что-то! — возмутилась старуха. — мужики тоже носят.

— Придумал, — решил я, — сделаю из этого кулона себе зажим на галстук.

— Всё спросил или ещё чего?

— Совет ещё нужен, — вдруг вспомнил я, — у меня в том доме, где я снимаю комнату, хозяйка, старушка. И я хочу ей небольшой недорогой подарок сделать. Просто вежливость проявить. Как вы думаете, шаль или альбом для фотографий — хорошо будет?

— Да то что! — возмутилась бабушка Пэтра, — зачем ей альбом? У неё все фотографии давно по своим местам разложены. А шаль ты такую, как надо, чужому человеку никогда не подберёшь.

— Так что же её подарить?

— Сейчас. Жди. — старуха сходила в палатку и вернулась через пару минут, держа в руках бумажный кулёк с чем-то. — Вот. Это хороший травяной сбор. Он и от суставов помогает, и силы придает, и тоску разгоняет.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я, принимая подарок.

Счет к цыганам рос в геометрической прогрессии.

Сегодня я решил сделать ещё одно важное дело. А именно — я направился на агитбригаду. К Гудкову. Сейчас они располагались в здании малого театра, почти в центре города N. Который ранее был мюзик-холлом, а потом его превратили в «Театр революции».

Сейчас, судя по доносившимся звукам музыки — смесь дикого танго и хасидских плясок, и яростным аплодисментам, там шло какое-то пролетарское представление, но мои агитбригадовцы находились в другом крыле. Вот туда я и пошел.

Гудков сидел в прокуренном кабинете и что-то яростно печатал на машинке. Увидев меня, он обрадовался (скорее всего не конкретно мне, а возможности отвлечься и передохнуть):

— О! Генка! Что, к гастролям по соседней губернии готовишься?

— Готовлюсь, — сказал я.

— Ты главное, паря, одёжу потеплее прикупи — путь у нас долгий, всяко лучше в тулупчике по снежным дорогам ездить. И так все тёплое бери, кто знает, как мы ночевать будем.

Я вздохнул, вспомнив ночёвки в сырых домишках по сёлам. Нет, всё-таки комфорт я люблю. Но и поездку эту откладывать нельзя.

— Так что ты хотел? — спросил Гудков и тут же сам себя перебил, — мне Григорий передал твои требования. Что ж, подход разумный — будешь хорошо исполнять обязанности, я и характеристику тебе напишу, и с заведующим договорюсь, пусть принимает экзамены.

— Я так понимаю, мои обязанности расширяются? — решил сразу уточнить я.

— Голикман тебя прямо захвалил, как ты чудесно играешь. — чуть скривился Гудков, — так что приходи в понедельник на репетицию, посмотрим, на что ты способен.

— Я в понедельник не могу, — пожал плечами я, — по понедельникам я прохожу обучение в гомеопатической аптеке.

— Зачем?

— Учусь я. На помощника лаборанта.

— Ааааа! Теперь понятно! — хмыкнул Гудков, — а я-то думаю, чего это наш Зёзик так возмущается, и всё про какие-то фурункулы талдычит. Я уж думал, что у тебя фурункулы.

— Да нет, мы там мази и лосьоны учимся делать. И от фурункулов тоже, — пояснил я, — а парни смеются.

— Правильно смеются! — строго сказал Гудков, — если можешь играть на инструментах, негоже клистерные трубки мастерить!

— Клистерные трубки тоже нужны людям! — вскинулся я.

— Клистерные трубки и мазь от фурункулов — это оружие с болезнями тела, — заявил Гудков, — а мы воюем с религией, а это гораздо хуже. Это — болезнь ума и души! Причем не просто болезнь, а целая эпидемия. Ты про чуму в Средневековье слыхал?

— Слыхал.

— Так вот, религия — ещё хуже. Запомни это.

Меня аж передёрнуло, но спорить я не стал. Ему все равно ничего не докажешь, а мои планы рухнут. Нет, таким, как Гудков, к этим вопросам надо самому дойти, путём ошибок, падений и проигрышей. Только тогда он поймёт.

— Кстати о борьбе с религией, — я ловко воспользовался тем, что про эту тему заговорил сам Гудков. — Как попасть в Союз воинствующих безбожников?

— А тебе зачем? — прищурился Гудков, — тебе нашей агитбригады разве мало?

— Нет, не мало, но…

— А раз не мало. Значит и незачем! — отрезал Гудков.

— Хочу посмотреть, как они действуют, — сказал я.

— Так как мы, только более нагло, — отрезал Гудков, и я понял, что с этой стороны попасть туда у меня не получится.

Я прекрасно понимал, что в такие «союзы» набирают всех подряд, с улицы. Но я хотел зайти со стороны агитбригады, под протекцией, чтобы сразу попасть в верхушку и получить доступ к спискам членов Союза воинствующих безбожников. Может, хоть так получится отыскать личность вора, столь нагло пробравшегося ко мне во флигель. Но, увы, этот вариант не получился — Гудков явно устранял конкурентов.

Несолено хлебавши я вернулся к себе, правда по дороге зашел в лавку «Заверни» и купил хлеба и сыра. Чтобы пройти во флигель, мне пришлось сперва войти в дом.

Там меня уже поджидала хозяйка, Степановна. И была она явно не в духе:

— Это что ж такое творится, Гена? — налетела она на меня, — то к тебе мужики ходят, комедианты эти, как их…? а, безбожники. Вы там винище потом всю ночь до изумления хлещете, что на уроки ты опаздываешь. То ты дома не ночуешь. А то уже бабы начали бегать. Ладно, если бы одна какая, дело молодое, а то три бабы аж!

— Как три бабы? Две же было? — удивился я.

— Да вот, пока ты волочился непонятно где, к тебе опять новая девица приходила. — проворчала Степановна. — Ладно ещё первая, куда ни шло, а вторая вообще прости господи, тьху, срамота! Мало того, что в кальсонах, так ещё стриженная! Но вот эта!

— А что с ней не так?

— Да где ж ты страшную такую нашел?

Кажется, я догадываюсь, кто пожаловал ко мне в гости. Лизонька из аптеки! Стопроцентно она. Надеюсь, Моня ей напомнил о примусе.

— Я вот как раз по этому поводу и хотел с вами поговорить, Ангелина Степановна, — сказал я просительным голосом, — просьбица есть от меня.

— Говори! — нахмурилась хозяйка.

— Вы же видите, что мне всего пятнадцать, сирота я, папки-мамки нет. Вот они вокруг меня и кружат. А я ничего супротив них и сказать не могу. Мал ещё. Вы уж их, Ангелина Степановна, не пускайте ко мне. Никого. Особенно если меня дома нету.

— Это что, я у тебя заместо привратника буду? — начала наливаться краской старуха.

— Нет, нет! Что вы! — замахал руками я. — просто как хозяйка усадьбы, вы проявляете строгость к жильцам, чтобы порядок был. Вот и всё.

— Ишь, какой!

— И вот, чуть не забыл, — я вытащил кулёк из-за пазухи.

— Что это? — заинтересовалась старуха.

— А это моя знакомая, она травница и знахарка, для вас травяную смесь передала. Говорит, надо запаривать и потом очень хорошо от суставов помогает, силы придает, и настроение повышает.

— А если хуже сделает? — недоверчиво уставилась на кулёк старуха.

— Да вы что! — вполне искренне возмутился я, — вы же знаете, что я в гомеопатическую аптеку на обучение хожу! Так вот этот сбор она при мне делала. Это очень полезно!

— Аааа, ну раз так… — моментально сцапала кулёк Степановна и расплылась в улыбке, — спасибо тебе, что уважил старую. У меня же кости так болят на погоду, что ой. А ещё колено у меня ломит. Правое. И вот, где пальцы, смотри, здесь аж раздулись суставы-то. Я их барсучьим жиром мажу. И повязки с порошками накладываю на ночь. Но не помогает. Может, хоть твой сбор поможет….

Она минут двадцать рассказывала о суставах и мазях. Бабка Пэтра была права — это лучший подарок и, кажется, я только что обрёл преданную подружку.

В общем, еле-еле я от неё вырвался.

Сегодня у меня поздно вечером должна была состояться первая встреча с профессором Джузеппе Маркони, знатоком латинского языка. Я быстро забежал во флигель, переоделся в самый приличный костюм (что-то я из него слегка вырос, надо раздобыть денег и прикупить новый) и побежал на встречу, которая проходила по тому адресу, где меня экзаменовала комиссия на наличие спиритических способностей.

Профессор Джузеппе Маркони стоял спиной ко мне и смотрел в окно.

— Здравствуйте, профессор, — вежливо поздоровался я.

Профессор обернулся, и я обомлел.

Глава 8

Я взглянул на профессора и остолбенел — он был как две капли воды похож на… Лазаря. Не может этого быть! Я же лично его уничтожил. В первый миг у меня аж мурашки по коже побежали. Но, затем, присмотревшись, я понял, что нет, это не Лазарь.

Во-первых, мужчина был значительно старше. Морщинки у глаз, седина на висках — точно не Лазарь. Но, чёрт возьми, как же похож! Во-вторых, Лазаря я таки кокнул!

Джузеппе Маркони, видимо, ощутил моё замешательство, так как взглянул на меня очень внимательно и тщательно скрываемым недовольным тоном сказал на очень правильном русском языке, так как разговаривают только иностранцы:

— Добрый вечер, товарищ Капустин. Мне сообщили, что вы имеете интерес к латинскому язык. Я здесь всего на неделя и не абсолютно уверен, что даже минимальный курс можно освоить за этот срок. Мои студенты только одну лишь постановку времен в придаточных предложениях с конъюнктивом могут изучать больше месяц… Я имею затруднение, как с вами быть? За вас имели просить уважаемые люди.

Я понял, что нужно брать инициативу в свои руки.

— Здравствуйте, профессор Маркони! — вежливо поздоровался я и обозначил своё отношение лёгкой улыбкой. — У меня всего несколько конкретных вопросов. И я буду благодарен, если вы подскажите, как с ними разобраться. Дальше я уже сам.

— Хорошо, — кивнул Маркони, — вы можете приносить свои вопросы завтра сюда, в это же время. Я имею помогать вам.

Профессор дал понять, что аудиенция окончена. Мне оставалось поблагодарить и откланяться.

Домой я вернулся в приподнятом настроении. Дело, кажется, сдвинулось с мёртвой точки. Всё было замечательно: с профессором о латыни договорился, погода была тихая, безветренная, хозяйка, Ангелина Степановна, встретила меня, как родного, во флигеле меня ждал хлеб с сыром, сейчас сделаю чаю и запирую, что ой.

Я шел домой и улыбался.

Зато флигель встретил меня форменным безобразием. Мало того, что Моня и Енох, как два боевых кота устроили словесную перепалку, так они ещё и дрались. Я впервые видел, как дерутся призраки. Это было интересно и поучительно. Я тихонечко вошел, примостился в уголочке, отломил краюху хлеба (попкорна же у меня не было) и принялся наблюдать.

— Циклоп!

— Обглодыш!

— Кто, я обглодыш?! — оскорблённо взревел Енох и внезапно ринулся на Моню. Моня в это время безмятежно парил в воздухе, отпуская ехидные замечания о Енохе. И тут скелетон налетел на Моню, но, видимо забыл, что он призрак, и пролетел через него. От такой подставы Моню подбросило до потолка, и он сперва впечатался в него, а затем проник верхней частью туловища на чердак, так, что в комнату свисали только ноги, и в таком вот позорном положении замер. Видимо, застрял.

— От обглодыша слышу, — удовлетворённо констатировал Енох и, внезапно увидев меня, развёл руками:

— Так и живём.

— Зачем опять дерётесь? — нахмурился я.

Нет, драка была короткая и закончилась эпической победой Еноха, но дисциплину держать было надо, поэтому я был строг.

— Так он первый меня задирает! — наябедничал Енох и обличительно добавил, — знаешь, Генка, вот не надо тебе было этого дурака к себе брать. Давай-ка ты лучше избавься от него. А если тебе нужен ещё один дух, то мы легко найдём. Та же старушка из церкви — благообразна, вежлива, приветлива. Я уверен и Святое Писание наизусть знает. Не то, что этот.

Я чуть не заржал, как представил, как мы с этой благообразной старушкой на пару нагреваем нэпманов в казино. Кстати, пора бы уже сходить туда, деньги катастрофически закончились. Я уже и кубышку, которая досталась мне от Герасима Ивановича, распотрошил.

— Генка! — наконец-то, Моня смог вернуться обратно полностью и сейчас его прямо распирало от возмущения. — А я тебя предупреждал, что не нужен он тебе! Не надо было тебе тогда в Вербовку возвращаться! Как нам с тобой хорошо было вместе! Какие мы дела проворачивали! По ресторанам ходили… Та же Изабелла у тебя появилась…

— Вот именно! Вместо того, чтобы хозяина по малолетству оградить от искушений диавольских, этот шлимазл, наоборот, бросил его в греховный вертеп!

— Генка! — от возмущения Моня замерцал с такой скоростью, что я испугался, что в нём сейчас батарейка перегорит, — если ты от него срочно не избавишься, он тебя проповедями задолбёт! Это не жизнь, вот такое вот нытьё постоянно выслушивать!

— Тихо, орлы! — рыкнул я и оба призрака притихли.

Я встал, прошелся по комнате и сказал:

— Мы с вами как договаривались? Что ссор не будет. А что я вижу? Не только ссору, но и драку. Как две базарные бабы утроили…!

— Генка! — вдруг перебил меня Енох, — а что это у тебя такое?

— Что? — сперва не понял я.

— Да вот, на шее, — с любопытством ткнул костяшкой указательного пальца в меня Енох.

Моня тоже заинтересовался и подлетел поближе.

— Бусики, — пробормотал он и многозначительно хихикнул.

— Мужчинам невместно украшать себя, — обличительно заметил Енох, скорбно покачал головой и добавил, — В Писании сказано, «… на женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье, ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий сие…»[2].

— Вот видишь, Генка! Видишь? Я же говорил! — обрадованно завопил Моня, — он уже начал тебя задалбывать! Гони его пока не поздно! Хотя так-то он прав…

— Кого? Меня? — взревел Енох и заорал не своим голосом, — Генка, выбрось ты эту одноглазую гадость! Не оскверняй своё жилище! У тебя там где-то святая вода осталась? Помнишь, как мы с Анфисой тогда поступили? И этот такой же! Он даже ещё хуже! Льстив аки демон, глуп аки ишак иерихонский…

— Кто ишак? Да я тебя сейчас, дуболом костлявый, самого ишаком сделаю! Будешь бегать по городу и мяукать!

— Почему мяукать? — заинтересовался я.

— Да потому что он дуболом, и не понимает, что ишаки ревут, вот как он сейчас! — парировал Моня и, довольный, что победил Еноха хотя бы в словесном поединке, пошел зеленоватой рябью.

Енох от такой неожиданной логики заткнулся и не придумал, что ответить.

Я же воспользовался паузой и произнёс:

— Это мне бабушка Пэтра дала, цыганка. После того, как меня в парке сорока подчинила себе, и я чуть не задохнулся.

Это известие произвело на призраки эффект разорвавшейся бомбы. Все склоки и обиды были моментально забыты и обе души атаковали уже меня. Я подробно рассказал о том, что со мной произошло.

— А потом бабушка Пэтра дала мне эту подвеску и велела носить. Так сорока будет отвлекаться на камушек и не сможет меня больше подчинить.

— А откуда эта сорока взялась? — спросил Моня.

— Ты уже не помнишь, после того, как Лазарь уничтожил дощечку, а я уничтожил его, на дереве оказалась сорока.

Призраки переглянулись.

— Но это ещё не всё, — добавил я. — Сейчас я был на встрече с профессором Джузеппе Маркони, обсуждали переводы с латыни. Так вот, можете себе представить, он как две капли воды похож на Лазаря. Только постарше.

В комнате повисло молчание.

— Это мы во всём виноваты, Генка, — вздохнул Енох, — мы должны были охранять тебя. Тогда бы такого не произошло.

— И с профессором этим тебе больше не надо встречаться, — поддержал его Моня.

— Да, не надо! — согласился скелетон.

Поразительно, только что чуть ли мне дом не разнесли, в фигуральном смысле, конечно, а сейчас прямо вдвоем проявляют редкостное единодушие.

— И с профессором я встречусь, — покачал головой я, — и вас я сам оставил охранять дом. Правда вы, вместо охраны, драку затеяли…

— Но ничего же не пропало! — возмущенно огрызнулся Енох.

— Зато я вошел в дом, и вы меня даже не заметили, — упрекнул я.

Призраки сконфузились. Но Моня твёрдо сказал:

— Отныне будем везде за тобой следовать.

— Воистину так! — поддержал коллегу Енох.

— А дом кто охранять будет? — не согласился я, — я так могу в один прекрасный день вернуться, а здесь какая-нибудь Изабелла уже всю мебель переставит и обои поклеит.

— Изабелла тебе не нужна! — хором сказали призраки, возмущённо посмотрели друг на друга, надулись и отвернулись в разные стороны.

— А это уж я сам буду решать, — отрезал я, и, чтобы перевести разговор на другую тему, спросил, — но что мне теперь с бусиками этими делать? Не буду же я действительно как женщина ходить в них постоянно. Людей смешить. Но и без них нельзя. Я реально чуть не погиб.

— Значит, пока не надо никуда ходить! — категорически предложил Енох.

— Ты считаешь, что мне нужно замуровать себя и сидеть до смерти в доме? — хмыкнул я.

— Не слушай его, Генка! — тут же влез Моня, — я буду с тобой везде ходить и охранять тебя! А этот дуболом иерихонский пусть дома сидит и сторожит твои школьные учебники.

И обидно захихикал.

Енох пошел пятнами.

Чтобы предотвратить очередной конфликт, я торопливо сказал:

— Так-то ты прав, Моня. Я примерно о чём-то таком и думал. Думаю, вы можете по очереди со мной ходить. А кто-то будет оставаться охранять дом.

— Генка! — взвился Енох, который никак не мог простить Моне за дуболома и ишака, — Лучше всего будет, если с тобой я буду ходить. Ты же помнишь, что я могу любого тёмного зверя подчинить. Сороку тоже могу.

— А я могу ей внушить, что у неё дома не выключен примус!

— А я могу ей отвести глаза!

— А я…

— А ну, тихо! — стукнул кулаком по столу я. — будет так как я сказал. Завтра у меня сложный день. Утром я иду в аптеку и буду там до вечера. А вечером у меня встреча с профессором. Но кто-то должен сидеть здесь. Я уверен, что Изабелла опять попытается сюда прорваться. Степановну я задобрил. Вроде не должна её пропустить, но кто ж этих женщин знает, они могут сговориться. А ещё не забывайте о воре. Если он тут что-то искал, а искал он, я уверен, книгу Лазаря, то он опять сюда вернется.

— Ты прав, — вздохнул Енох. — Тогда командуй, кто где?

— Завтра ты, Енох, останешься дома, — сказал я и, опережая ехидные комментарии Мони, сказал, — здесь поблизости крысы есть?

— Есть две, в сарае, — нехотя сказал надутый Енох.

— Так вот, если придёт Изабелла или любая другая девица, выпусти посреди комнаты крысу. Пусть шипит и делает вид, что нападает. Иначе их отсюда никогда не отвадишь.

— Бабы, — сказал Моня таким тоном, словно все беды в мире от них.

— Дааа… — протяжно подтвердил Енох.

— А Моню я беру с такой целью. Так как ты, Моня, умеешь внушать…

— Я не очень умею, могу только корректировать, — поправил меня Моня. — И то, не всем.

— Но Изабелле и Юлии Павловне смог же?

— Смог.

— Вот и надо-то будет внушить Елизавете, это дочка аптекаря, что она ко мне равнодушна, и что она за справедливость и просто обязана рассказать папеньке правду, кто в действительности начал ссору со мной.

— А! Это я могу! — обрадовался Моня. — Повеселимся, значит!

— Генка, а давай лучше я завтра с тобой пойду? — принялся уговаривать меня Енох, — Этот циклоп, если что, опять о примусе им напомнит. А вот мы с тобой в аптеке…

— Нет, Енох, завтра будет так, как я решил (не хотел просто ему рассказывать, что запланировал после урока с профессором Маркони заскочить в казино, материальное положение чуток подправить).

Наше совещание продолжалось заполночь.

Утром я, злой и не выспавшийся, пришел в аптеку в самом скверном расположении духа. Зато не опоздал. Что не преминула не отметить Лизонька:

— А что это вы, Геннадий, в этот раз вовремя прийти решили? — ехидно сказала она. — Решили поразить нас пунктуальностью?

Практиканты захихикали.

Я не ответил. Лизонька надула губки.

Я натянул белый халат, колпак и прошел к своему рабочему месту. Там, на лабораторном столике было от руки, лизонькиным округлым ученическим почерком написано задание на сегодня. Такое задание выдавалось каждому ученику с утра. Иногда, если задание было легкое и короткое, к примеру, как приготовление отбеливающего крема из хинина и глицерина, то дополнительно могли дать и два задания. Или же велеть приготовить это самое средство ещё раз. Так что все практиканты были задействованы с утра до конца рабочего дня.

Сегодня мне было задание сделать флобит. Это один из видов порошка от угрей. Задание было не очень сложное, но слегка муторное. Нужно было взять 25 частей углекислой магнезии в порошке, серного цвета 25 частей, кремортартора в порошке тоже 25 частей. Затем вот это вот всё надо было смешать, растереть в фарфоровой ступке, просеять через специальное сито. И попаковать в стеклянные пузырьки по тридцать грамм. Вот и всё. Занудность же была в том, что отвешивать эти реактивы было неудобно, так как банки с ними находились аж в складе аптеки. Надлежало идти туда, там отвешивать, нести сюда. Причем ходить нужно было для каждого вещества отдельно, чтобы не перепутать.

Но мне сегодня повезло, как и другим практикантам. На каждом столе стояли банки с уже отсыпанным веществом. Оставалось только набрать оттуда нужное количество и взвесить.

Я просиял и принялся настраивать аптечные весы и вытаскивать фарфоровую ступку, сито, флаконы и готовить их к работе.

И тут прилетел Моня с вытаращенными глазами:

— Генка! — завопил он, так, что я вздрогнул и сбил почти уравненные весы. Вот блин, теперь придётся заново всё настраивать. Вот чего больше всего не люблю в химии — так это настраивать аналитические весы. Ну еще иногда титровать не люблю, если с бихроматом. Я тогда переход в зелёный цвет не улавливаю.

— Генка! — видя, что я продолжаю витать в облаках, завопил Моня.

— Я взглядом показал, что слушаю.

— Тебе вон тот парень, — Моня указал на Валентина, — порошок поменял! Я видел!

— Какой? — быстро спросил я.

— Вот этот! — палец Мони уткнулся в банку с углекислой магнезией.

— А брал он его откуда? — спросил я.

— Вон оттуда, — Моня махнул рукой на шкаф, в котором хранились токсичные и взрывоопасные вещества, средней степени.

— Пошли покажешь, — велел я и пошел по проходу в сторону шкафа.

— Капустин, вы куда? — тотчас же заметила мой манёвр Лизонька.

— В туалет хочу, — печально ответил я и добавил, — если можно, конечно.

— Идите, паяц! — недовольно фыркнула Лизонька. Сегодня она была в ярко-зелёном платье в оранжевую полоску, отчего её и так красноватое лицо казалось ещё краснее. Платье было украшено таким обилием рюш и бантиков, что у меня аж зарябило в глазах.

Получив личное разрешение от Лизоньки, я дошел до шкафа и начал медленно идти вдоль него.

— Вот! Вот эта дрянь! — не своим голосом заорал обрадованный Моня.

— Точно? Не перепутал?

— Нет! Там на банке чёрточка такая была, я специально признак искал, чтобы потом найти. Так-то названия такие я не запомню, а банку со сколом — запросто.

Я взглянул на указанную банку и похолодел, спина враз покрылась холодным потом. На этикетке было написано «Гидразиний сернокислый», и рядом позначка — яд.

Я плохо помнил, что это за вещество, но знал, что все гидразины очень токсичны. Представляю, если бы я насыпал его вместо безобидной углекислой магнезии в смесь, чем бы всё это для покупателя закончилось бы.

Меня прошиб холодный пот.

Хорошо, что я в туалет шел. Там умылся холодной водой и долго не мог продышаться.

— Это плохо? — спросил Моня, который крутился около меня.

— Очень плохо, — вздохнул я, — спасибо, что сказал. А теперь я схожу к банкам на склад, а ты следи, чтобы меня не заметили. Ели заметят — срочно напомни им о примусе.

— О! Это я умею! — потирая руки, радостно осклабился Моня.

Я смотался на склад, к счастью, не попадаясь никому на глаза. Зачерпнул там магнезии в первую попавшуюся банку, право она была чистой. И ломанулся обратно (банку я спрятал в карман).

Лизонька при моём появлении поджала губки и не удержалась от замечания:

— Долго ходите, Капустин.

— Живот прихватило, — сказал я и Лизонька брезгливо поморщилась.

Но я уже подошел к своему месту и резво принялся мастерить средство от угрей.

Когда все пузырьки были выстроены на столе, а последняя партия ещё не была упакована, в лабораторию быстрым шагом вошел Форбрихер и громко спросил:

— Кто готовит флобит?

— Капустин, — сказала Лизонька, сверяясь с записью в журнале.

— Геннадий, дайте мне два пузырька, — он торопливо схватил два флакона и вышел в главное помещение аптеки.

За ним торопливо побежал Валентин.

Дверь была открыта и было слышно, как аптекарь говорит какой-то дородной женщине, к которой стеснительно льнула угловатая девочка-подросток:

— Будете использовать утром и вечером. Я здесь приложу инструкцию. Но просто запомните — угри смачиваете обычной водой и присыпаете этим порошком. Обильно.

— Спасибо вам огромное, — разразилась благодарностями дама, — Аринушке нужно до праздника быть в порядке, а тут как назло, эти юношеские прыщики. Такое беспокойство.

— Все мы через это прошли, — по-отечески заворковал Форбрихер. — Будете регулярно использовать наши порошки и через полторы недели всё пройдёт.

— Товарищ Форбрихер! — громко закричал Валентин, — не продавайте людям этот порошок! Капустин туда какого-то яду из шкафа с ядами добавил. Я видел!

Глава 9

— Ч-что? Что здесь происходит? Я не понимаю… — залопотала перепуганная покупательница.

— Простите, это мои практиканты. Очевидно, возникло недоразумение, — разулыбался Форбрихер, — Я сейчас же всё выясню. Посидите пока, попейте чаю!

И крикнул в сторону лаборатории:

— Елизавета! Позовите же кто-нибудь Елизавету!

— Вы что, хотели подсунуть нам отраву? — с растерянностью в голосе спросила покупательница и все её три подбородка от возмущения задрожали.

— Не волнуйтесь! Вы только не волнуйтесь, — продолжал заговаривать ей зубы Форбрихер и опять рявкнул, — да где там Елизавета подевалась?!

— Я здесь! — в аптеку вбежала испуганная Лизонька.

— Угости наших лучших покупательниц китайским чаем, — велел ей Форбрихер и пояснил багровеющей тётке, — у меня есть чудо, что за чай. Мне его из провинции Юньнань знакомые моряки привозят. Даже наш градоначальник такой не пьет. Вы обязательно сейчас же должны попробовать!

— Я не хочу никаких чаёв! — топнула ногой тётка. — Вы мне пытались подсунуть яд! Хотели отравить мою Ариночку! Я этого так не оставлю! Я до самого товарища Кирова дойду!

— Вы не волнуйтесь, — продолжил уговаривать бледнеющий на глазах аптекарь, — я сейчас же всё выясню. Они так шутят. А мы вам сделаем большую скидку. Пятьдесят, нет семьдесят процентов…

— Какая скидка! Вы нас чуть не отравили!

— И скидка эта будет сроком на полгода на все товары нашей аптеки, — на Форбрихера было жалко смотреть, пот лился с него ручьём, хотя в здании было довольно прохладно (окна постоянно открывали проветривать).

Валентин уже понял, что перегнул палку, стоял в уголочке и старался не отсвечивать.

— Давайте пройдём к нам в зал для лучших клиентов, попробуем чай. А ещё у нас есть мармеладки для похудения из шикши, — проворковала Лизонька, пытаясь увлечь разозлённую тётку подальше от скандала.

— Я же сказала! Я! Чай! Пить! Не буду! — чеканя каждое слово прорычала тетка, — Отравить меня хоть так — не выйдет! Я на вас в суд подам! И в профсоюз пожалуюсь! Арина, за мной!

И она устремилась к выходу, бросив упаковку с порошками на прилавке.

— Куда же вы? Постойте! Скажите хоть адрес, мы вам доставим все лучшие средства нашей аптеки прямо на дом!

Хлопнула дверь, и аптека погрузилась в оглушительную тишину.

Форбрихер повернул к нам багровое лицо. Все, даже непричастные, втянули головы в плечи.

— Капустин! — прорычал аптекарь.

Я оставил лопаточку для отбора порошков на столе и подошел к нему (надеюсь он драться не будет).

— Это? Что? Такое?! — на аптекаря сейчас было страшно смотреть.

— Понятия не имею, — пожал плечами я.

— Вы что сюда подсыпали?!

— Как обычно, по рецепту: 25 частей углекислой магнезии в порошке, 25 частей серного цвета и 25 частей кремортартора в порошке. Всё смешать…

— Вы мне тут зубы не заговаривайте! — Форбрихер рявкнул с такой силой, что я испугался, что его удар хватит. — Валентин сказал, что здесь яд! Где Валентин?!

— Я здесь, — льстивым бесом заюлил Валентин.

— Что вы сейчас говорили?

— Капустин во флобит добавил какого-то яду из шкафа с ядами, — глядя честными глазами, сказал Валентин.

— Я сейчас вызову милицию! — прошипел аптекарь.

— А, может, вы сначала сделаете качественный аналитический анализ флобита? — спокойно сказал я. — Ничего я туда не добавлял.

— Ты что, хочешь меня лжецом назвать?! — моментально вскипел Валентин.

— Не только лжецом, но и сволочью! — спокойно парировал я, — ты только что товарищу Форбрихеру всю клиентуру разогнал. Сейчас эта тётка на базаре всем рассказывать начнёт, и сюда никто из местных и не придёт больше.

Лизонька ахнула, Форбрихер побагровел.

— А я утверждаю, что Капустин насыпал туда яду! — нагло глядя прямо на меня довольным взглядом, сказал Валентин. — И тоже настаиваю на проверке порошка. Когда вы убедитесь, что там гидразиний, я милицию сам вызову. За такое тебя отсюда далеко сошлют.

— Вот гнида, — прокомментировал Моня, который молча слушал это все, и всё больше и больше начинал мерцать тёмной зеленью. Так, что я аж испугался.

— Я проверю! — с угрозой в голосе произнёс Форбрихер и велел, — все за мной! Елизавета, аптеку закрывай. Табличка «Переучёт». Неси сюда молибденовую синь и коробку номер восемь!

— Сейчас! Бегу! — всполошилась Лизонька и заметалась по аптеке.

— Беги! Беги! — ехидно похихикал Моня ей вслед, — с такой жопой, как у тебя, особо не набегаешься — на поворотах заносить будет!

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— А вы — за мной! — рявкнул Форбрихер, взглянув на нас с Валентином. Мы пошли за ним, при этом Валентин якобы случайно наступил мне на ногу.

— Ты почему промолчал? — возмутился Моня, — я тебя вообще не понимаю, Генка! Почему ты ему всё спускаешь?

Я отмахнулся. Ну не будешь же ты сейчас объяснять, что я просто не хочу привлекать к себе слишком много внимания. И так уже то в Обществе этом тайном, то союз безбожников вора ко мне присылает прямо на дом, то цыгане опять же.

Нет, у меня свои задачи и их нужно последовательно решать. Если же я сейчас начну все эти выяснялки, то, учитывая, кто у Валентина папа, это всё затянется надолго, а мне через неделю с хвостиком уже в соседнюю губернию выезжать.

Тем временем, все было готово, и Форбрихер начал титровать лично. Он капал по капле из бюретки, и я невольно залюбовался его выверенными профессионально точными движениями. Нет, я, конечно тоже так могу, но мы, в двадцать первом веке уже начали утрачивать все эти инструментальные методы вручную. У нас аналитическая химия превратилась в ремесло, а раньше это было — искусство.

Когда титрование завершилось, Форбрихер, глядя на Валентина сказал:

— Ничего. Это — обычная углекислая магнезия.

— То есть яда нет? — облегчённо переспросила Лизонька и просияла, — а я и не верила, что Геннадий сделал бы такое.

— Вот коза! — восхитился Моня, — ты гля, Генка, в прыжке на ходу переобулась. Если так не верила и вся такая честная, чего же правду папеньке не рассказала?!

Но, взглянув на багрового Валентина, Лизонька ойкнула и оборвала себя на полуслове.

— Этого не может быть! — сказал Валентин, — я же сам видел…

— То есть ты якобы видел, что я набираю яд, подсыпаю его в порошок, который товарищ Форбрихер уносит, чтобы продать покупательнице, и ты при этом молчишь? — удивлённо-насмешливо сказал я. — А потом говоришь это самой покупательнице, чтобы она испугалась и больше в этой аптеке клиентов не было?

Лизонька схватилась за сердце.

— Это ложь! — вскричал Валентин, — он подменил пузырёк! Там точно был гидрозиний!

— А с чего ты взял, что я именно гидрозиний взял? — насмешливо спросил я. — В шкафу штук тридцать банок стоит. Товарищ Форбрихер, вы же видите, что-то тут явно…

— Тихо! — рявкнул Форбрихер. — Валентин, с вами разговор будет отдельно! А вы, Капустин, сейчас же покинете мою аптеку навсегда. Я не буду вызывать милицию только потому, что наличие яда не доказано. Но из-за вас…

— Я здесь ни причём, — твердо сказал я, — Валентин обнаглел от безнаказанности и решил поквитаться со мной. А вы, вместо того, чтобы выяснить всё по справедливости и наказать действительно виновного, то есть Валентина, решили….

— Капустин! Разговор закончен! — прошипел Форбрихер. — Вон из аптеки!

— Козёл! — возмутился Моня, — Генка, а хочешь, я ему сейчас про примус внушу, он отвлечется, забудет, и ты останешься?

Я отрицательно покачал головой.

— Ясно, — сказал я, но поневоле мой голос дрогнул, — с вами всё ясно. Прощайте!

— И на хорошую характеристику даже не надейтесь! — зло пообещал мне Форбрихер.

Я уже хотел его напоследок послать на три весёлых буквы, как вдруг звякнул колокольчик, дверь открылась и в аптеку вошел… Фаулер.

Увидев меня, он аж замер от неожиданности.

— Добрый день! Какие люди! — чуть не кланяясь, радушно разулыбался в его сторону Форбрихер, — Вам как всегда?

— Здравствуйте, да, как всегда и ещё зубной эликсир, пожалуйста. Мятный, — кивнул Фаулер аптекарю и повернулся ко мне, — Геннадий, я же правильно понимаю, вы здесь работаете?

— Не совсем. Я учусь в трудовой школе имени 5-го Декабря, так как я круглый сирота. А здесь прохожу практическое обучение дополнительной профессии «помощник лаборанта», — поправил я Фаулера, а потом и себя заодно, — точнее проходил.

— Уже закончили обучение?

— Нет, просто… — начал я, но был перебит Форбрихером, который торопливо сообщил Фаулеру наполненным невыразимого счастья голосом:

— Геннадий, демонстрирует просто поразительные успехи в аналитической химии! Просто поразительные для его возраста. Я собираюсь писать характеристику в трудовую школу, где укажу заведующему, что Геннадию нужно обязательно поступать на провизора…

— Но вы же… — округлил удивлённые глаза я (и сделал это демонстративно), но аптекарь опять не дал мне сказать ни слова:

— У нас здесь сейчас была небольшая воспитательная работа, — чуть зарумянился Форбрихер, — вы же знаете, товарищ Фаулер, мальчики…

— О, да! — кивнул Фаулер и внимательно взглянул на меня, — хотя вспомните, и мы в юности такими же были…

— О да, — отзеркалил Форбрихер, — и шалости наши не всегда были столь невинны. Но тогда нас было можно сечь розгами. Сейчас, к сожалению, эту, безусловно крайне полезную практику, отменили… а жаль…

— Жаль… иногда я думаю, что только благодаря розгам из нас что-то путное вышло… нынешняя молодежь уже не такая… — и себе кивнул Фулер и, спохватившись, повернулся ко мне, — да, Геннадий, нужно, чтобы вы сегодня после уроков сразу же зашли по известному вам адресу. Есть одно дело и без вашей помощи никак…

— Но у меня же сегодня латынь… — начал было я, но Фаулер торопливо сказал:

— Профессор Маркони рад будет поработать с вами в любое удобное для вас время. Да хоть бы и завтра утром.

— Я не могу завтра утром, — нахмурился я, — я в аптеке…

— Геннадий! — торжественно заявил Форбрихер, — ради такого дела, я могу вас отпускать. Или же перенести практику на другой день. Как сегодня.

— Спасибо, — поблагодарил я и повернулся к Фаулеру. — тогда предупредите профессора, что я буду завтра.

— А зачем вам латынь, Геннадий? — не удержался от любопытства Форбрихер.

— В институт хочу поступать, — скромно сказал я, — на агронома. Всегда мечтал быть мелиоратором.

Надо было видеть их отвисшие челюсти.

А вот Моня, гад, ржал.

Вечером я сразу после аптечных дел отправился прямиком по старому адресу к Фаулеру. По дороге я купил и на ходу съел пирожок, поэтому был не голодным, полным сил и легко шел, весело насвистывая. Юный организм Генки даже после тяжелой работы не уставал. Да и разница между вторым десятком и пятым ощутима. Я легко перепрыгнул лужу. Просто потому, что мог. И нигде ни в спине не хрустнуло. Ничего. Красота!

Единственное что немного огорчало, так это ворчание Мони. Всю дорогу он мне выговаривал:

— Почему ты перенес уроки с этим профессором? Для тебя что главное — научиться переводить латынь или быть на побегушках у этого Фаулера?

— Это разное, — ответил я.

— Ну как это разное?! Как разное! — возмутился Моня. — ты тратишь время на всякую ерунду и всё больше увязаешь во всем этом!

— Моня, не нуди, — огрызнулся я.

— Вот вспомни, когда мы с тобой в последний раз были в казино? А я скажу — сто лет тому назад! А в кафешантане? — не унимался Моня, — через неделю уедешь в этими в глушь, будем месяц на запуганных крестьян смотреть.

— Мы там можем сходить на сельские танцы, — хихикнул я.

— Какие там танцы! — вскипел Моня, — Два притопа, три прихлопа? Ты уверен, что все твои эти Маруси знают фокстрот? И умеют чечетку бить? Кстати, Генка! Тебе нужна нормальная подружка…

— У меня есть, — сказал я.

— Да не эта корова Изабелла. А нормальная! — возразил Моня. — Желательно, чтобы она была чечёточница… У меня когда-то была чечёточница. Знаешь, какие у них ноги… Нет, Гена, ты не знаешь. Ты зря проживаешь свою жизнь и не знаешь самого главного в этой жизни — какие у чечёточниц ноги…

— Моня, ну не нуди… — вздохнул я, хотя Монино предложение мне пришлось по душе. Генкины гормоны фонтанировали и я готов был ночами напролёт дружить с чечёточницами, с фокстротницами и просто с красивыми девушками…

Фаулер встретил меня неожиданно радушно.

Предложив присесть в мягкое кресло, он озабоченно сказал:

— У нас сеансы проходят часто…

— Но вы же вроде говорили, что два раза в месяц, — напомнил я.

— Нет, я сейчас говорю про обычные сеансы, — покачал головой Фаулер, — там, как правило, и медиумы слабые, и духов они взывают ненадолго, или вообще не вызывают. Но вот последнее время у нас начало твориться что-то странное. На последнем сеансе наш медиум не смогла справиться с духом. Слабым безобидным духом. Он вселился в неё…

— Одержимость? — вытаращился я.

— Отказывайся и быстро пошли отсюда! — забеспокоился Моня. — Чую, пахнет жареным!

— Официальная церковь называет это так, — вздохнул Фаулер.

— И что вы от меня хотите? — напрягся я, чувствуя нехороший холодок по спине.

— Нет, Геннадий, не хотим ничего, — ещё печальнее вздохнул Фаулер, — я могу лишь только просить вас взглянуть на девушку. Понимаете, мы уже всё перепробовали. Ничего не помогает. Она буйная и содержится в желтом доме. И с каждым разом ей становится всё хуже.

— Ну предположим, я взгляну на неё, — раздраженно сказал я (прямо бесит, что он начал давить на совесть), — предположим, даже определю, что в неё вселился какой-то дух. А дальше что?

— Ну, во-первых, мы будем точно знать — это дух или что-то другое, — начал перечислять Фаулер, — во-вторых, можно попробовать заговорить с духом и убедить его покинуть тело девушки.

— Не смей соглашаться! — вскричал Моня, — это подстава! А что если тот дух покинет эту бабу и вселится в тебя? Что мы с Енохом тогда делать будем?!

Я был абсолютно согласен с Моней. Но вот так категорично отказывать было неудобно. Поэтому я дипломатично сказал:

— А протокол того сеанса есть?

— Конечно, мы очень аккуратно и обстоятельно ведем все записи, — кивнул Фаулер.

— И даже если сеанс провалился и духа вызвать не вышло?

— Конечно! Это обязательно. Иначе как мы сможем анализировать и узнавать о своих ошибках?

— Хм, а у них тут все серьёзно, — похвалил Моня, но опять начал нудеть, — Генка! Пошли отсюда! Мне это не нравится! Ну пошли-и-и…

— А можно взглянуть на протокол? — спросил Фаулера.

— Конечно. Подождите одну минуту.

Он встал и вышел из комнаты. И тут же за меня опять взялся Моня. Уцепился в меня, как клещ:

— Генка! Ты делаешь большую ошибку! Ты потом очень пожалеешь! Не влезай во всё это!

И в таком духе долго, пока аж Фаулер не вернулся с папкой.

— Вот, пожалуйста, — протянул он папку мне.

Я пролистал странички.

— Меня интересуют списки приглашенных.

— А зачем? — спросил Фаулер.

— Не знаю, — задумчиво ответил я и углубился в чтение. — Итак, Иванов, Замятин, Окунев, Кравчинский, Шейнин, Рославец, Авдотьина… Авдотьина?

Я поднял голову на Фаулера?

— Там была Авдотьина?

— Ну да, — пожал плечами он, — довольно экзальтированная девица, но мотает её туда-сюда основательно. То она профсоюзами увлекается, то фокстрот танцует, то на спиритичские сеансы ходит. Но так-то слабенькая девочка, если вы понимаете, о чем я.

— А зачем вы такую пускаете? — удивился я.

— У неё отец — народный судья. Он часть наших сеансов спонсирует.

— Ладно. Смотрю дальше, — я углубился в список присутствующих, — Подрезов, Коваль, Каптаренко…

— Что-то удалось понять? — не выдержал Фаулер, видно было, что он беспокоится.

— Пока нет, ничего, — пожал плечами я и спросил, — а кто был медиумом? Что-то я фамилии не вижу.

— Юлия Павловна, — сказал Фаулер, — она и протокол вела, и медиумом была.

— Так, Фаулер, идёмте в дурдом! — поднялся с кресла я, — сейчас прямо.

Глава 10

Я понуро шел по ночной улице и даже бурчание Мони не могло вывести меня из недовольного состояния.

— Ну вот чего ты куксишься, Генка, Фаулер-то прав! — зудел Моня, — психбольница — режимный объект, туда ночью нельзя. И вот как ты себе это представляешь — всем нельзя, а тебя одного вдруг пустят?

Я нахмурился и не стал отвечать, так-то он был прав, но всё равно отвечать не хотелось. На улице было зябко, и я поёжился.

— Ты пойми, Генка… — бормотал что-то там Моня, но я его уже не слушал — чувство опасности взревело. Я оглянулся и это было моей стратегической ошибкой — потерял бесценные секунды. Откуда-то из-за угла выскочили люди. Сильный удар сбоку, второй сзади, мешок на голову — и мир накрыла темнота.

Приходил в себя я долго и тяжело:

— Генка… Генка… Ты меня слышишь? — мерно бубнил Моня на одной ноте, — ну, Генка… Генка… ну, вставай… Генка…

— У-у-у-у, — схватился я за голову и попытался стащить мешок. Но не тут-то было.

— Генка! Живой! — обрадовался Моня.

— Что это? — проклятый мешок не поддавался.

— Тебе на голову надели мешок. И завязали, — деловито пояснил Моня.

— Я это понял, — нетерпеливо сказал я, закипая, — что тут было?

— На тебя напали… — начал Моня, но, ощутив моё бешенство, тут же поправился, — пятеро мужиков, двое ударили тебя, накинули мешок, связали и притащили сюда.

— Но у меня руки развязаны, — покрутил кистями я.

— Так тебя на цепь посадили, — «обрадовал» меня Моня.

Я попытался сорвать мешок. С какой-то миллионной что ли попытки это получилось. Крепко узлы вяжут, гады. Я огляделся — находился я в каком-то подвале, сыро, грязно, воняет. Сидел на полу. Одна моя нога была прикована толстой цепью к скобе в стене.

Как собаку на цепь посадили, — мелькнула мысль. Я встал, прошелся по периметру, насколько позволяла длина цепи. Лязгнул метал, в оглушительной тишине особенно громко. Меня аж передёрнуло.

— Ты их хорошо рассмотрел? — спросил я Моню, — что они говорили? Рассказывай давай!

— Ничего особо не говорили, — огрызнулся Моня, — я тебе всё уже рассказал. Один, бородатый такой, только спросил, мол, не убили ли они тебя. А то Грач шкуру спустит.

— Грач? — удивился я. — Это кто?

— А я почём знаю? — буркнул Моня, — в мою бытность всё больше себя Князьями да Королями называли. Не то, что сейчас — Рыбы, Грачи, Жабы.

— Единорожки… — хмыкнул я, не удержался, хоть обстановка и не располагала, видать, нервное. Но потом спросил, — Моня, тебе не видно сквозь камень, там сильно штырь этот от скобы вошел? Раскачать я смогу, как думаешь?

— Даже не думай, — через пару секунд заявил Моня, вернувшись, — эти скобы ещё сто лет назад делали, они насквозь вмурованы намертво. Их, разве что, только со стеной вынести можно…

Договорить Моня не успел, дверь с грохотом распахнулась и в подвал вбежали несколько человек. Один, бородатый, заросший мужик, моментально дал мне оплеуху:

— Кто дозволил мешок снимать, а? — моя голова аж мотнулась.

Соответственно, ответ я не дал.

— Отвечай, коли тебя старшие спрашивают! — вторая оплеуха заставила мои зубы так клацнуть, что я чуть не откусил язык.

Пока отходил от удара, в подвале появился ещё один человек — передо мной щерился в злой улыбке дядя Коля.

— Ты, щенок, я тебе что сказал делать? — от его первоначально ласкового вида не осталось и следа.

— Отвечай! — пнул меня бородатый.

У меня аж в ушах зашумело.

— Я тебе что просил, а? Я же тебя по-человечески просил! А ты? — в голосе дяди Коли прорезались истерические нотки. Он шумно втянул носом.

— Грач, давай я ему ухо отрежу? — предложил бородатый. — Или глаз выколю?

— Погоди, Пузырь, — усмехнулся дядя Коля-Грач. — Это мы завсегда успеем. Пусть сперва ответит, узнал или не узнал?

— Ты о спрятанных миллионах моего отца? — с наивным видом спросил я.

Очевидно дядя Коля-Грач не посвящал своих подельников в подробности данного вопроса, потому что они сразу полезли с вопросами и претензиями, завязалась ссора. Обозлённый дядя Коля врезал мне так, что подвал поплыл у меня перед глазами.

Всё. Дальше не помню.

— Геннадий… Геннадий… — кто-то осторожно тряс меня за плечо.

Сознание возвращалось, но открывать глаза не хотелось. Хотелось забиться в какую-то норку, укрыться одеялком, и чтобы никто не видел.

— Геннадий… — опять занудел кто-то.

— Поднесите ему нюхательную соль, так он быстрее очнется, — посоветовал второй голос, более резкий.

— Секунду. Подайте-ка флакон. Да, да, вот так, — удовлетворённо сказал голос, и тут мне под нос шибануло такой вонищей, что я аж зашелся в приступе кашля.

— Фу-у-у, — попытался оттолкнуть вонючку от себя, аж слёзы на глазах выступили.

— Геннадий, вы очнулись! И это хорошо! — удовлетворённо констатировал голос, я сфокусировал расплывающееся зрение — передо мной на корточках сидел… Фаулер.

— В-ввы-ы-ы? — я так удивился, что даже забыл о своём плачевном состоянии.

— Да, слава б-гу, успели, — облегчённо вздохнул он.

— А как? — удивился я и опять зашелся в кашле.

— Потом, всё потом! — отмахнулся Фаулер. — Уходим и быстро! Тех мы вырубили, но вдруг их было больше! Геннадий, вы на ноги встать сможете? Давайте-ка попробуем… осторожно… опирайтесь на меня…

Я, с трудом опираясь на руки Фаулера, встал на дрожащие ноги.

— Угу, — кивнул я.

— А идти сможете? — продолжил допрос Фаулер.

Я сделал шаг и чуть не завалился.

— Я держу, не торопитесь, — подсказал Фаулер и подхватил меня под руку. С другой стороны подхватил второй мужик.

— Нет, я сам, — не согласился Фаулер, — Подрезов, вы лучше идите-ка вперёд и дорогу смотрите.

Второй мужик, Подрезов бросил меня, вытащил наган и убежал вперёд. А я, поддерживаемый Фаулером, поплёлся вперёд.

— Вы сильно головой ударились, — сообщил мне Фаулер и озабоченно спросил, — вас не тошнит?

— Н-н-нет, — прохрипел я, — голова только кружится и говорить т-трудно.

— Ничего, главное отсюда выйти, а там уже мы вам доктора вызовем, — успокоил меня Фаулер.

Наконец, когда я уже устал до такой степени, что хотелось упасть прямо на каменный пол и умереть, мы вышли наружу.

Холодный ноябрьский воздух охладил разгоряченное лицо. Боль понемногу начала отступать. Нет, не ушла, а стала менее острой. Хотя, когда я попытался вздохнуть полной грудью, то не смог, закашлялся.

Мда, видать, били меня здорово.

Интересно, куда делся Моня? Я покрутил головой (по мере возможности) — одноглазый призрак моментально появился прямо у меня перед глазами.

— Туточки я, — сказал Моня и замялся, воровато зыркая на меня.

Уже зная его, сразу стало понятно, что он что-то натворил.

— Говори, — строго прохрипел я, следя за тем, что Фаулеру в это время что-то сказал Подрезов, и он меня не слышал.

— Да что тут говорить… — заюлил Моня, но я скорчил такую зверскую рожу, что ему пришлось рассказывать всё, как было.

В общем, что-то эдакое я примерно и подозревал. Увидев, как меня, в бессознательном состоянии, избивает дядя Коля, прямо сапогами по рёбрам (оттого и дышать трудно, хоть бы переломов не было), Моня не на шутку перепугался и, пометавшись немного по подвалу, принял, по его мнению, единственно верное решение — устремился к Фаулеру. Уж не знаю, откуда он его адрес знал, хотя Енох, может, говорил, но когда Моня появился у Фаулера, перед ним встал второй вопрос — как объяснить Фаулеру, что делать, если тот одноглазого призрака не видит и не слышит?

Но Моня с честью решил и эту задачу.

Когда Фаулер, по обыкновению, устроился в своём любимом кресле, закурил сигару и принялся читать свежий номер журнала «Советское искусство», Моня уронил ему прямо в раскрытый журнал листик от календаря. У Фаулера, как оказалось, была привычка, каждое утро отрывая листы календаря, не выбрасывать их, а складывать на этажерку. Потом его домработница забирала себе некоторые листы со стихами и рецептами.

И вот Моня стащил один лист и бросил его Фаулеру прямо на развёрнутый журнал.

Фаулер удивился, решил, что сквозняк. Он отложил листик в сторону и продолжил читать. Тогда Моня бросил ему еще один листик. И так несколько раз.

Когда удивлённый Фаулер поднял глаза, его взгляду предстала странная картина — календарный листик с этажерки внезапно поднимается в воздух, перелетает примерно полметра и пикирует Фаулеру прямо в журнал.

Тут надо отдать должное, Фаулер не растерялся и быстро задал главный вопрос:

— Кто вы? Если хотите пообщаться, у меня есть спиритическая доска.

В ответ все отложенные Фаулером листики взмыли вверх, затем, как ни в чём не бывало, опустились обратно.

Фаулер торопливо подхватился, втайне радуясь, что настоящий дух решил пообщаться с ним. В то, что он стал медиумом Фаулер, как разумный человек, не верил.

Когда доска была разложена на столе и стрелка помещена по центру, Моня принялся указывать буквы. Через пару минут перед Фаулером, который каждую букву лихорадочно записывал в тетрадь, сложилось послание:

«Меня послал гена капустин беда адрес скворешникова восемь подвал торопитесь убивают».

Фаулер не стал тянуть время. Быстро сориентировавшись, он кликнул Подрезова, который жил с ним по соседству, на одной лестничной площадке и у которого тоже был наган, и они рванули в переулок Скворешникова, искать подвал в доме восемь.

Когда они влетели в подвал, бандиты уже прекратили избивать меня, более того, там оставалось двое (видимо, для охраны), остальные куда-то ушли. Вырубив охранников, Фаулер и Подрезов забрали меня и увезли к Фаулеру на квартиру.

— Знаю, что будешь ругаться, но зато они тебя спасли! — агрессивно заявил Моня и отвернулся заранее надувшись.

— Приехали, — одновременно с Моней проговорил Подрезов, который сидел за рулём автомобиля.

— Геннадий, просыпайтесь, — сказал Фаулер. Он, видимо, решил, что я сплю, а я просто прикрыл глаза и слушал рассказ Мони.

— Ага, — сказал я и начал вылезать из кабины вслед за ним.

На заборчик у подъезда внезапно села сорока и с ненавистью уставилась на меня. Я цапнул хрустальный кулон (слава богу, мои похитители его не сорвали и не разбили, вид он имел дешевый, да и был собственно говоря копеечным, поэтому не покусились), вытащил его из-под рубахи наружу.

Сорока гневно зыркнула на меня, на кулон, злобно застрекотала и резко упорхнула куда-то вверх. Я аж выдохнул. Всё-таки прошлое воздействие не прошло зря. Эдак я скоро от каждой пичужки или лягушонка шарахаться буду.

Я вздохнул и, поддерживаемый Фаулером, поплелся к нему на квартиру.

Там меня уложили на диван, вызвали доктора. Пока он не приехал, возбуждённый Фаулер начал рассказывать:

— Вы представляете, я сижу себе спокойно, читаю журнал, и тут…

— По-другому он не мог обратить ваше внимание, — перебил Фаулера я, — пришлось разбросать листики с календаря.

— В-в-вы знаете? — опешил Фаулер, но быстро взял себя в руки, — впрочем, что я за вопросы задаю. Конечно, знаете.

Он возбуждённо принялся ходить вокруг дивана, на котором лежал я.

— Дух, которого вы прислали, он молодец! — выпалил Фаулер и экспрессивно продолжил, — мало того, что он меня привел, но всё прямо чётко так донёс. И с доской разобрался… и адрес верно указал…

Я посмотрел на горящие счастьем глаза Фаулера и усмехнулся про себя. Я представляю, каково ему быть в этом их тайном Обществе, где всё завязано на спиритизме, и при этом не иметь даже минимальных способностей медиума. То есть быть там человеком на побегушках, человеком второго сорта, который хоть и выполняет важную работу, хоть и вроде как при руководящей верхушке, а всё равно — второй сорт. И тут внезапно оказывается, что с ним вполне могут взаимодействовать духи. Да ещё как! Дух пришел и попросил помощи для другого человека. Он побежал на помощь и спас его. Кому расскажи — не поверят.

— Вот видишь, Генка! Вот видишь! — заверещал Моня, кивая на Фаулера и прерывая мои мысли.

— Вижу. — Проворчал я недовольно.

— Простите, что? — переспросил Фаулер.

— Это я не вам, — сказал я.

— Эм-м-м… я правильно понимаю, дух в этой комнате? — глаза Фаулера загорелись. — Вы же с ним разговаривали сейчас, да?

— Был, — сказал я. — Но ушел.

— Ты врун! — возмутился Моня, и замерцал, словно неисправная лампочка на китайском приборе, — зачем говоришь неправду? Вот я сейчас опять листы раскидаю, и как ты будешь в его глазах выглядеть? Как?! Хочешь проверить?! Хочешь?!

— Это одноразовый дух, если можно так выразиться, — соврал я, не обращая внимания на возмущение одноглазого, — он выполнил свою функцию и ушел.

— Вот как? — заинтересовался Фаулер, — вы даже и так можете?

— Это же все медиумы могут… — хотел по обыкновению пожать плечами я, но забыл о побоях и зашипел от боли в потревоженном плече.

От дальнейших расспросов меня спас доктор, который, наконец, пришел, Фаулер вышел встречать его, а я прошипел Моне:

— Чтобы ни звука! Если не хочешь расстаться со мной.

— Но Генка… — начал Моня, но я оборвал его:

— Потом!

И хорошо, что вовремя — в этот момент в комнату вошел доктор — благообразный пожилой мужчина, высокий, подтянутый, с бородкой, как у Дзержинского. Он был в белом халате, который был не просто белым, а кипенно-белым и накрахмален так, что об складки можно было порезаться.

Не обнаружив у меня переломов, доктор сделал укол, выписал какие-то мази и припарки и отбыл.

— Пойду-ка я домой, — кряхтя, сообщил Фаулеру я.

— В таком состоянии? — скептически покачал головой тот, — живете вы, как я понял, далеко. А сил у вас сейчас немного. Кстати, вы хоть ели сегодня?

От этих слов в животе у меня заурчало.

— Вот видите, — рассмеялся Фаулер, — сейчас я гляну, там, на кухне, Груша, это моя домработница, обычно оставляет ужин. Я часто задерживаюсь на собраниях Общества и ужинаю уже за полночь. Сейчас я гляну.

— Нет, не надо. Не утруждайтесь, — попытался остановить его я, — я таки пойду. Дела у меня. Откладывать их нельзя.

— А вдруг на вас опять нападут? — выложил последний аргумент Фаулер, — они же могут и слежку за домом установить.

— Теперь я знаю, что они меня пасут. Почую заранее, — твердо сказал я и поднялся на ноги. — Вам спасибо огромное, товарищ Фаулер. Вы спасли мою жизнь.

— О причинах, по которым они вас похитили и пытали, вы всё равно мне не расскажите, я ведь правильно понял? — вздохнул Фаулер.

— Расскажу, но не сейчас, — пообещал я, поднимаясь.

Попрощавшись, я вышел на улицу. Был очень-очень поздний вечер, почти ночь. На улице было светло от щедрой россыпи крупнозернистых звёзд в небе. Не до конца ещё полная луна светила как сумасшедшая. После обезболивающего укола боль ушла, и я теперь шел вполне даже бодро. Об этом происшествии напоминали только синяки да разбитая губа. Я хотел послать Моню вперёд, в разведку (всё-таки Фаулер был прав и дяди Колины подельники, не найдя меня в подвале, вполне могут следить за флигелем или даже взять его штурмом).

Но его нигде не было.

Обиделся. Зря я на него рыкнул. И спасибо одноглазому не сказал.

Ну ладно, я его уже знаю, он сейчас немного подуется, а потом всё равно вернётся (захочет же Еноха потроллить, дескать во какие приключения были, и я опять хозяина спас). Тогда я извинюсь, и мы помиримся.

С такими миротворческими мыслями, я шел по засыпающему городу, чутко присматриваясь вокруг. Из-за того, что не было Мони, приходилось напрягать все органы чувств. Второй раз в ловушку попадаться глупо. И, кстати, на повестке появляется новая задача — нужно заиметь себе наган. Озадачу завтра Фаулера.

Моня вынырнул из воздуха так неожиданно, что я чуть не заорал.

— Фух. Это ты… — выдохнул я, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Напугал. Ты где был?

— Генка! — возбуждённо замерцал Моня, — я остался там, на квартире, послушать. В общем, слушай, только ты ушел, а из другой комнаты сразу вышла какая-то толстая баба. Точнее дамочка. Они поговорили, и Фаулер ей всё рассказал.

— Может это жена его была?

— Нет, она старая и толстая, — запротестовал Моня. — Таких в жены не берут.

— И что?

— А потом Фаулер такой ей говорит, что это конкуренты из другого Общества тебя избили. А баба эта сказала, что, когда ты вернёшься из соседней губернии, тебя сразу начнут учить боксу. Иначе ты не сможешь выполнить задание.

— Что за задание? — спросил я.

— А я откуда знаю? — возмутился Моня и вдруг воскликнул, — ой, смотри!

Глава 11

— Где? — я аж вздрогнул и обернулся: на улице, у забора какого-то дома присела, высоко задрав юбки, баба.

— Гля, баба что делает! — заржал Моня. — Как конь! Ой, как кобыла, это ж баба.

— Тьху на тебя! Испугал, гад! — рассердился и, но, взглянув на потупившегося одноглазого, сказал, — но в остальном я тебе очень благодарен, Филимон Поликарпович. Ты мне уже второй раз жизнь спасаешь…

— Да ладно, чего уж… — отмахнулся Моня, но было видно, что он доволен.

Тем временем мы дошли до моего двора, и, игнорируя ворчание заспанной Степановны, мол, так поздно, а он ходит и ходит, и зашли во флигель.

— Явились! — ворчливо набросился на нас Енох.

Я оставил Моню отдуваться и всё рассказывать, а сам, наскоро соорудил бутерброд из остатков чуть подсохшего хлеба и твердокаменного сыра, разложил на столе учебники и словари по латыни и принялся составлять перечень вопросов профессору Маркони. Кроме трактовки букв в готическом и неготическом шрифтах, я ещё решил расспросить про употребление всяких там глаголов — eo, fero, volo, nolo, malo и прочих частей речи, без которых внятное понимание латыни в принципе невозможно.

После всего, что сегодня со мной было, я так вымотался, что писал вопросы, периодически проваливаясь в какое-то подобие полусна-полудрёмы. Затем, усилием воли, выныривал оттуда и продолжал записывать вопросы и отмечать непонятные моменты. Самое сложное было найти вменяемый аргумент, зачем воспитаннику трудовой школы, даже если он действительно хочет поступать на агронома, нужны все эти eo, fero, volo?

В очередной раз продираясь сквозь сонное отупение, я вроде как и проснулся, но глаза ещё не открыл. В комнате раздавалось экспрессивное бормотание, явно спорили. Прислушавшись, я понял, что это Енох и Моня:

— Нет, это ты говоришь неправильно! — ворчал Енох, — наш Генка должен окружить себя красотой, роскошью, и всеми доступными благами. А не прозябать в нищете, как сейчас.

— Так я же и не спорю! — спорил с ним Моня, — но сперва нужны деньги! Только деньги дадут ему свободу от нужды, нищеты, а также всю эту красоту, изобилие, утонченность, роскошь и обеспеченную жизнь.

Дальше я уже не помню — уснул окончательно, прямо в кресле.

Зато наутро всё моё тело ныло и буквально разваливалось на молекулы — действие укола давно прошло, порошков я приобрести не успел, да ещё сказывалась полубессонная ночь скрючившись в неудобной позе в кресле. Такое состояние кого хочешь до белого каления доведёт.

Поэтому вполне закономерно, что я был конкретно так не в духе.

Кое-как собрал себя в кучку и рано утром мы с Фаулером отправились в нашу городскую психбольницу.

Ну что сказать, если в моём времени это учреждение скорее всего напоминает нечто среднее между санаторием и стационарной больницей, то в начале двадцатого века это был режимный объект, больше похожий на тюрьму. Во всяком случае у нас в городе N.

У Фаулера даже в таком месте явно были связи. Потому что нас сразу провели в нужном направлении, минуя все приемные отделения для граждан. В женское отделение провожала нас облачённая в белый халат крепкая корпулентная женщина неопределённого возраста, похожая не гренадера, только без усов и меховой шапки.

— Вот сюда проходите, товарищи, — глубоким прокуренным голосом вещала она, ловко придерживая окованную металлом дверь, — здесь они, мои бедные курочки…

Меня аж передёрнуло.

Пропахшая хлоркой палата, где находилась Юлия Павловна, представляла собой двухместный больничный номер. Соседкой у неё была тихая женщина, которая сидела на кровати и занималась тем, что мерно покачивалась туда-сюда.

Юлия Павловна лежала на кровати, уставившись в потолок. Она была бледной, под провалами глаз — синяки.

— Юличка, девочка моя, к тебе тут товарищи пришли, — неожиданно ласковым баском проворковала наша сопровождающая.

У Юлии Павловны не дрогнул ни один мускул.

— Не узнаёт, — вздохнула женщина, — так и лежит целыми днями, бедняга. Даже кормим через трубку.

— Спасибо, — кивнул Фаулер, — дальше мы сами.

— Я здесь подожду, — прогудела женщина и отошла к зарешеченному окну, — не положено оставлять посетителей с пациентами наедине.

— Спасибо, — повторил Фаулер и обратился ко мне, — смотрите, Геннадий. Только учтите, что времени у нас мало.

Я посмотрел на Юлию Павловну и так, и эдак — никаких духов ни возле неё, ни даже внутри неё не было.

— Хм… странно, — пробормотал я, — ничего не вижу.

— А ты вот сюда посмотри, — сказал Енох и указал на что-то у правого уха Юлии Павловны. — Видишь?

Я наклонился и принялся рассматривать. Наконец я увидел — от её виска куда-то вверх, аж за потолок тянулась еле видимая призрачная нить, зелёная. Изредка по ней пробегали сполохи.

— Ты это видишь? — повторил Енох.

— Ага, — сказал я. — Что это?

— Что-то удалось увидеть? — быстро спросил Фауклер и воровато бросил взгляд на санитарку.

— Не здесь, — тихо ответил я и показал глазами на дверь.

— Спасибо, мы закончили на сегодня, — обратился Фаулер к нашей сопровождающей.

— Я провожу вас, — ответила женщина и пояснила, — не положено на режимном объекте в одиночку ходить.

Мы вышли из палаты. Фаулер был удручен. Некоторое время мы шли по пустынному коридору, периодически заворачивали и дальше шли. Внезапно дверь из одной из палат распахнулась и оттуда выскочила босая женщина с одной лишь разорванной на плече рубашке, всклокоченная, с жутким оскалом, глаза её горели диким огнём. Не обращая внимания на нас, она подскочила к зарешеченному окну и начала мерно биться головой о прутья. При этом издавала странные гортанные звуки, похожие на бормотание какого-то зверя.

Сразу за ней выскочила дюжая санитарка.

— Тихо, тихо! — умиротворяющим тоном проворковала она, — иди сюда, Полюша, сейчас будем кашку кушать… с молочком… ну иди же сюда…

Полюша издала гортанный рык и попыталась наброситься на санитарку, но та ловко скрутила её за руки и потащила обратно в комнату. Вся сценка не заняла и более пяти минут.

— Бедняжка, — со вздохом пояснила наша провожатая, — уже несколько месяцев вот так. Только Клава отвернётся — она сразу порешить себя пытается. Никто с нею сидеть не хочет. Это уже пятая санитарка с ней мучается. Вот что с людьми распутная жизнь делает. А ведь когда-то Аполлинария Сергеевна была уважаемой женщиной, между прочим, женой директора N-ской птицефабрики, а как связалась с каким-то лоботрясом, и, говорят, сбежала с ним аж в Кисловодск, так и поехала кукухой. Он же, говорят, сперва там бросил её, а потом вернулся и с горя утопился. Эх, жизнь…

Она вздохнула, с размаху перекрестила лоб, но, испугавшись, метнула взгляд на нас, а мы сделали вид что не заметили. Санитарка успокоилась и дальше мы преодолели остальные коридорные метры в полном молчании.

— Ну что скажете? — нетерпеливо задал мне вопрос Фаулер, как только мы сели в автомобиль.

— Она точно не одержима духами, — ответил я. — Хотя что-то там такое вроде как есть, только я не разберу. Не по моей линии.

— Понятно, — вздохнул Фаулер. Видно было, что он очень надеялся на благополучное разрешение проблемы.

У дома профессора Маркони Фаулер меня высадил, и я пошел на первый урок.

Перед дверью я задержался и сказал Еноху:

— Тебе не показалось, что с этой Аполлинарией что-то не так?

— Ты про глаза её? — спросил Енох.

— Глаза? — озадаченно задумался я, — а что там не так с глазами?

— Когда она на решетку налетела, у неё зрачки так разошлись, что глаза полностью чёрными стали, — объяснил Енох. — А потом, когда санитарка её обратно потащила, у неё уже всё нормально было.

— А может это у всех сумасшедших во время припадка так? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Енох. — Хотя сомневаюсь.

Я тоже засомневался.

После занятий с профессором я пошел в «Центральную гомеопатическую Аптеку Форбрихера». Конечно, надо было пойти завтра, но Форбрихер сам же предложил, что мне можно на занятия с Маркони уходить, когда надо. А завтрашний день терять совершенно не хотелось.

Поздоровавшись с мгновенно расцветшей (как маков цвет!) Лизонькой, я прошествовал на своё рабочее место. Остальные практиканты отнеслись к моему опозданию на полдня по-разному: кто-то пофигистически, кто-то даже одобрительно, было даже пару таких, кто негодующе фыркнул. Одного только Валентина злобно перекорёжило.

Кстати, я так и не понял, почему ему за подмену порошка на яд ничего не было (или было, да я не знаю).

Ну да ладно. Рано или поздно возмездие таких всегда настигает.

— Какие интересные у них реторты! — восхищённо парил Енох над соседним столом, — Генка, а ты тоже так титровать умеешь?

Я промолчал. Отвечать в никуда под пристальными взглядами было невозможно.

— Генка! Смотри, эта девица явно к тебе неравнодушна! Это ведь она приходила к тебе домой! Только в другом платье была, и в шляпке! — хохотнул призрак, тыкая костяшкой в Лизоньку, которая решительным шагом направлялась в мою сторону.

— Геннадий, — слегка волнуясь и кусая тонкие губы, молвила Лизонька, — а давайте прогуляемся в субботу по городу? Говорят, новые карусели запускать будут в городском саду.

От неожиданности банка с французским скипидаром чуть не вылетела у меня из рук.

— О! Да тебя никак на свидание ангажируют, Генка! — весело заверещал Енох, — и кто?! Дочка аптекаря! Эх, Генка, была бы она хорошенькой, хотя бы как Изабелла — можно было бы зятем аптекаря стать. Хорошая карьера, всегда кусок хлеба с икрой.

— Эммм…. Елизавета, — замялся я и зло зыркнул на веселящегося Еноха, — понимаете, в чем тут дело, я ни в субботу, ни в воскресенье совершенно не могу, уж извините…

— П-п-п-почему? — пробормотала Лизонька.

— Вы же, наверное, знаете, что где-то через неделю я с агитбригадой «Литмонтаж» выезжаю в соседнюю губернию на гастроли… на месяц, — начал объяснять я, — И Гудков… эммм… Макар Гудков — это руководитель нашей агитбригады, так вот Гудков сказал, что мне надо репетировать.

— Ну так репетируйте, это же ненадолго, — щеки Лизоньки пошли красными пятнами.

— Нет, в связи с тем, что я прохожу обучение в вашей аптеке, он не хочет отрывать меня от программы, поэтому все мои репетиции перенесли на субботу и воскресенье. Там с утра и до ночи будет.

— Ну так перенесите на другой день, я у папеньки попрошу, он вас отпустит! — выпалила Лизонька.

— Не получится, — чуть ли не со слезой в голосе вздохнул я, — я же не один буду репетировать, там целая команда, музыканты, жонглёры. Люди свои графики уже сдвинули. У нас скрипач так вообще один на всех, так что нарушать график никак нельзя.

— Ух, Генка! Как выкрутился! — хохотнул Енох, — интересно, кто это тебя так складно врать научил?

— Понятно, — пробормотала Лизонька, вся красная и вдруг бросилась вон из лаборатории.

Все проводили её удивлёнными взглядами.

— Ну вот, девушку обидел, — вздохнул Енох, — хоть и страшненькая, а всё равно — живая душа, жалко.

— Заткнись, — прошипел я, делая вид, что ничего эдакого только что вовсе не произошло.

Помалу шепотки за спиной стихли, а вот Валентин сверлил меня ненавидящим взглядом.

— Эк он пялится на тебя! — прокомментировал Енох, — даже покойная Анфиса, когда стала Погруженной во тьму, и то гораздо ласковее смотрела.

Я не ответил. Пока мерно взбалтывал в колбе французский скипидар, йодную настойку, рицинное масло, спирт и коллодий, мысли улетели к уроку у Маркони. Профессор меня не разочаровал. Конечно, общаться с ним было трудно. Во-первых, иностранец, во-вторых, снобизм учёного над тёмным неучем, но главное, я замахался увиливать от ответа на вопросы, почему меня, дремучего пятнадцатилетнего пролетария, интересуют отличия антиквы от фрактуры готического письма.

Моя отмазка про поступление на агронома не прокатила — Маркони прекрасно знал программы разных специализаций, где изучают латинский язык, и у меня не получилось убедить его, что всем советским мелиораторам нужно в обязательном порядке разбираться в нюансах готического шрифта.

В этот раз получилось так закидать его своими вопросами, что он аж растерялся и перестал добивать меня своими. Но на следующем уроке он обязательно попытается взять реванш. И что я тогда буду делать — не знаю.

Я механически взбалтывал, отрешившись от всего мира, и, когда Валентин рявкнул почти под ухом — я от неожиданности чуть не выплеснул смесь на него.

— Осторожно! — рыкнул он.

— Сам осторожно! — недовольно фыркнул я, — ещё бы чуть-чуть и эта дрянь плеснула тебе на голову. А это, между прочим, средство для удаления волос «Жидкий депиллаторий „Слава“».

Валентин скривился и ужен хотел что-то эдакое мне ответить, как в лабораторию заглянул лично Форбрихер. Увидев нас с Валентином, он зло цвыркнул на Валентина и заулыбался мне:

— Ну как, Геннадий? Как продвигаются ваши уроки с профессором? — его взгляд переместился на колбу в моих руках, — О! Вижу вы прекрасно справились с заданием. Просто замечательно! Вот все бы практиканты так относились к приготовлению гомеопатических средств.

Валентин что-то буркнул невразумительно.

— А вас, Валентин, это касается в первую очередь! — недовольно попенял ему Форбрихер и, даже демонстративно не став слушать ответ, опять повернулся ко мне, — ах да, Геннадий, мне тут Елизавета сказала, что у вас репетиция все выходные. Понимаю, понимаю, общественная работа — это святое. Сам таким же по молодости был.

Я молча взирал на аптекаря, чувствуя, что сейчас будет что-то недоброе.

Енох тоже почуял, что дело явно пахнет керосином и ехидно заржал.

— Так вот я о чём… — чуть замялся Форбрихер, но затем взял себя в руки, крякнул, и продолжил, — завтра у вас свободный день, свои дела, а вот послезавтра опять занятия здесь. Так вот, после практики приходите к нам домой на ужин. Лизонька… эммм… Елизавета проводит вас.

Один бог знает, чего мне стоило удержать «морду кирпичом».

Зато дома я отвёл душеньку. Досталось и Еноху за ехидство, и Моне за комментарии (после того, как Енох ему в красках живописал все мои сегодняшние «приключения», Моня принялся изводить меня советами, как правильно женихаться с перезрелыми девами и довёл меня до полного бешенства).

В общем, теория про «два кота» оказалась в случае призраков абсолютно несостоятельной (теория о том, что если кот шумит, балуется, вредничает, то нужно завести ещё одного кота, и тогда они будут постоянно заняты друг другом и хозяевам меньше проблем будет, в общем, как-то так, я точно уже не помню…). Так вот, в моём случае два призрака — Енох и Моня, в результате объединились и принялись изводить меня. Единственное, что они не учли (т. к. не знают), что в теле пятнадцатилетнего пацана находится взрослый мужик. У которого всяких баб бывало.

Я потянулся, аж хрустнуло, и тут мой взгляд упал на пол. Там валялась кукла! Обычная детская кукла с круглыми стеклянными глазами и нарисованным ртом.

— Что это? — донельзя удивился я, подозревая уже чуть ли не культ Вуду. — Откуда это здесь?

Моня начал рассказывать. Оказалось, всё донельзя банально. В общем, к Степановне один-два раза в неделю ходит помогать убираться и стирать Праня. Это рябая крестьянская девушка, которая в город Nприехала из какого-то очень дальнего и забитого села (название Моня не помнил). Целью Прани было заработать столько денег, чтобы купить корову. Праня была девушкой крайне рациональной и знала, что она некрасивая. А замуж-то пора. Но парни заглядываются только на красивых. Поэтому Праня проанализировала ситуацию и пришла к выводу, что если у неё будет корова, то с коровой замуж её уж точно возьмут. Поэтому Праня приехала в город N, поселилась у каких-то дальних родственников чуть ли не на чердаке и взялась за любую тяжелую работу. Подрабатывала Праня не только уборкой и стиркой по людям, но в том числе и тем, что присматривала по полдня за ребенком другой соседки, пока та училась на поварских курсах.

Это была девочка, лет четырёх, пухленькая и тихая. Рачительная Праня, чтобы не терять времени даром, решила совместить присмотр за ребёнком и уборку. Поэтому пока Праня убиралась, девочка в это время игралась в тех комнатах, где была уборка. Сегодня уборка была в моём флигеле, и малышка наигралась, уснула и забыла у меня куклу. Которая так до сих пор и валялась на полу.

— Ясно, надо будет с утра не забыть отдать Степановне. Пусть ребенку вернёт. А то плакать же будет, — сказал я, а сам углубился в латынь. Начал разбирать те кусочки, которые были на антикве, как научил Маркони. Понемногу этот фрагмент текста начал более-менее становиться понятнее.

Я аккуратно записывал те фрагменты, которые смог разобрать. При этом я тщательно выписал их в столбик, прочитал, чтобы понять — будет звучать, как у Маркони, или нет.

— Генка! — воскликнул вдруг Енох. — Смотри! Кукла!

Я глянул на куклу и волосы зашевелились у меня на голове — кукла мало того, что ползла по полу, так вдобавок безобразно двигала ручками-ножками и вращала стеклянными глазами.

Не помню, как меня подкинуло с кресла, я ухватил рядом стоящую табуретку и замахнулся на куклу. Которая вдруг истерически заверещала знакомым голосом Мони:

— Генка! Тихо! Это я! Я это! Моня! И я не знаю, как я сюда внутрь попал!

Глава 12

— Выпусти-и-и! Выпусти меня отсюда-а-а! — продолжал истерически визжать Моня. При этом кукла шевелила ручками и ножками и свирепо вращала во все стороны глазами.

Я аж поёжился.

— Ну и как он там оказался? — ошарашенно спросил меня Енох, и, не дожидаясь ответа завопил Моне, — эй ты, раб божий, вылезай давай оттуда!

— Не могу! — глухо прохныкал Моня, — оно меня держи-и-ит.

— Кто держит? — не въехал Енох.

— Да хрен его знает! Меня что-то держит и всё, — голос Мони был испуган до предела.

— И вот как теперь ребёнку эту куклу отдавать? — задумался Енох, — он же обосрётся, когда увидит, что кукла двигается и орёт.

— Надо его достать, — глубокомысленно изрёк я и посмотрел на куклу.

— Достаньте! — заверещал опять Моня. — Я не хочу тут сидеть!

— А можно эту куклу красиво нарядить и подарить Лизоньке, — подал гениальную идею Енох. — То-то она удивится, когда Моня начнёт вот так шевелить конечностями и орать.

— Лучше уж подарим детям, — не согласился я. — Они будут счастливы.

— У этого крикливого зеленщика, что по утрам орёт, Савва Кузьмич вроде, аж пятеро спиногрызов дома, — вспомнил Енох и предложил, — давай им подарим?

— Пятеро? — прикинул я, — нет, Енох, это негуманно, они же Моню замучают. Кроме того, у Саввы Кузьмича, если не ошибаюсь, все мальчики. Негоже пацанам в куклы играть. Лучше давай вернем хозяйке.

— Эй! Эй! — опять завопил Моня, который на время притих, прислушиваясь к нашей трепотне. — Ну хватит вам уже издеваться! Достаньте меня отсюда!

— Доставай, — вздохнул Енох, — а то вдруг он там навсегда останется, если время пройдёт.

— А как? — спросил я.

— Ну как засунул, так и доставай! — рассердился Енох. — Я-то откуда знаю?!

— Так я не помню, как засунул, — пожал плечами я.

— Как это ты не помнишь?! — вызверился Моня и кукла завалилась набок, дрыгая одной ножкой, — ты сперва что-то не по-нашему пробормотал и меня всосало внутрь.

— А что я пробормотал? — спросил я.

— Ты что, не знаешь? — вытаращился на меня Енох.

— Не знаю, — честно ответил я. — Я сидел, пытался сделать перевод так, как учил меня Маркони. Но не полностью, а отдельными кусочками. Один из них я попробовал прочитать, чтобы понять — оно звучит так, как у него, или нет…

— Ты что, вслух заклятие прочитал? — осуждающе уставился на меня Енох.

— Ну какое заклятие, это был фрагмент…

— Это было именно, что заклятие! — костлявый палец призрачного скелета уставился на меня, — ты разве не знаешь, что нельзя неизвестные заклятия вслух произносить?

— Да откуда же мне знать это? — сказал я и добавил, — и что теперь делать?

Ответом мне было молчание.

Я вернулся к столу и раскрыл тетрадку. Я завёл две, одну брал с собой на занятия к профессору Маркони, а вторую использовал как черновик — учился самостоятельно работать с текстом.

Логично, что читал я свои каракули из «черновика». Я пролистнул написанное, отбросил почёрканное, какие-то примеры, слова и остановился на двух более-менее чётких фрагментах. Либо это, либо это.

— Ну что нашел? — нетерпеливо спросил Моня и кукла поползла по полу в мою сторону.

— Сейчас, — ответил я, на всякий случай влез на кресло с ногами и прочитал первый отрывок.

— Ну что? — тревожно замерцал Енох.

— Не вышло! — фыркнул Моня. — Давай дальше читай.

— Ладно, — сказал я и прочитал следующий отрывок.

Кукла завалилась навзничь.

— Ну что, получилось? — спросил я, присматриваясь.

— Получилось, только не так, как надо! — возмутился Моня, — кажется сюда ещё и Еноха теперь засосало. Енох, ты меня слышишь?

— Я даже не желаю это комментировать! — обиженно заверещал Енох. — Я понимаю, Моню в куклу засосало, но я-то тут причем?

— Твою ж, — тихо сказал я и почесал затылок, — ну, и что мне теперь делать?

В результате второго неудачного эксперимента я лишился последнего оставшегося призрака и теперь был один, как перст. И как их оттуда вытащить?

И в это время в дверь флигеля застучали. Я выглянул осторожно в окошко — опять Изабелла припёрлась.

— Моня! — лихорадочным шепотом сказал я, — Изабелла пришла, сделай, чтобы она о примусе вспомнила.

Некоторое время ничего не происходило. Изабелла постучала ещё раз:

— Генна-а-а! — звонко воскликнула она, — открывай! Я же знаю, что ты дома! Мне бабушка эта ваша сказала!

— Моня! — опять злобно зашипел я.

— Не могу, — растерянно ответила кукла голосом Мони. — Я похоже теперь ничего не могу. Только ручками и ножками у куклы шевелить.

— А ты, Енох?

— И я не могу, Генка, — сообщила кукла голосом Еноха. — Очень надеюсь, что ты найдёшь выход и избавишь меня от столь близкого общества Мони.

— Эй! Чем тебе моё общество не нравится?! — возмутился Моня. — Я Библию по любому поводу не цитирую и уж точно поумнее тебя буду!

— Тихо вы! — шикнул я.

Изабелла затарабанила опять.

Я вздохнул и пошел открывать. Степановна, хозяйка дома отомстила мне с чисто женским коварством — пустила Изабеллу. Мой подарок был моментально забыт.

Ну ладно, я ей это ещё припомню.

Со вздохом я открыл дверь.

— Генна-а-а! — капризно надула губки Изабелла, — ты почему так долго не открывал? Я же стучала!

— Уснул, — с покаянным видом сказал я, — не услышал.

— А что это ты так рано спать решил? — Изабелла усмехнулась и чмокнула меня в губы. — Эй, ты чего это такой хмурый? Не рад мне, что ли?

Блин, что-то я торможу. Надо быстро выкручиваться, а то сейчас истерика на полчаса мне обеспечена.

— Да. Не рад! — сердитым и даже слегка стервозным голосом воскликнул я, — никогда не носи больше это платье!

— Почему? — глаза Изабеллы расширились, и она стала уж очень хорошенькой.

— Ты в нём слишком красивая, — деланно нахмурился я. — все мужики на тебя пялиться будут!

— Так ты ревнуешь! — серебристым колокольчиком рассмеялась Изабелла, — а я-то уже решила…

Что она там себе решила осталось непонятно, потому что в этот момент кукла, страшно вращая глазами и вертя руками-ногами, переваливаясь как краб, поползла прямо на Изабеллу.

Даже меня проняло.

Увидев такое, Изабелла заорала не своим голосом:

— Аа-а-а-а-а! Генкаа-а-а-а! Что это?!

— Где? — спросил я с наивным видом.

— Вот! Ч-что это?! — опять завизжала она и бросилась мне на шею.

— Ты меня сейчас задушишь, — прохрипел я, стараясь высвободиться из тисков не по-женски сильных пальцев, и прошипел в сторону куклы. — А кое-кто там навеки и останется!

Но Изабелла меня не слышала, она продолжала истошно орать.

— Аа-а-а-а-а! Генкаа-а-а-а! Аа-а-а-а-а!

С трудом разжимая её пальцы по одному, я оторвал перепуганную Изабеллу от себя. Она реально до смерти перепугалась, зубы её аж стучали.

— Во-о-он! Оно-о-о-о! — прохрипела она, а кукла всё приближалась.

— Да где оно? — спокойно спросил я, — я не пойму, что с тобой?

— Аа-а-а-а-а! — продолжала вопить Изабелла.

— Ладно. Ты тут посиди, а я схожу доктора тебе вызову, — сказал я, направляясь к двери. — Это не займёт много времени. Он на соседней улице живёт.

— Ч-ч-что-о-о?! Н-н-нет! — перспектива остаться наедине с куклой Изабеллу явно не вдохновила, и она подскочила и пулей вылетела из комнаты.

Я запер за ней дверь и с облегчением сел отдыхать в кресло.

— Так! Одну отвадили! — удовлетворённо сказала кукла голосом Еноха.

— Пожалуй да, — не смог устоять от мелкой мести я, — вы доказали, что полезнее, когда вы в кукле. Так что, пожалуй, вытаскивать вас оттуда я спешить не буду.

В ответ раздались возмущения и проклятия застрявших призраков.

Весь следующий день у меня был «не аптечным», то есть свободным. Поэтому я решил сходить на агитбригаду. Гудков упоминал о репетициях. Агитбригадовцы репетируют, как и положено, один я ещё ни разу ни на одной репетиции не был.

Нехорошо.

Зная, что творческие люди спят долго и раньше десяти туда не заявятся, я решил прошвырнуться по городу. Во-первых, нужно прикупить теплую одежду. Здесь, в городе, ноябрьская погода особо не чувствовалась — близость домов, пусть хоть малочисленные, но автомобили — всё это повышало температуру и делало микроклимат мягче. А в чистом поле там и холод, и ветер — в своём сюртучке и куртке я долго так не пробегаю.

Но рынок утром тоже был почти пустой, если не считать толстую тётку, которая продавала рыбу и тощего мужика, который продавал молоко. Всё наоборот.

Так как мне ни рыбы, ни молока не надо было, то я побрёл на агитбригаду, понимая, что придётся долго ждать, пока народ подтянется на репетицию. Куда девать время, я совершенно не знал. От всего этого мне было грустно. Вдобавок, тревожило то, что с призраками я ничего так и не решил. Как их вытащить оттуда я совершенно не знаю. С собой тащить куклу было бессмысленно: она может, разве что ручками-ножками подвигать. Если раньше тот же Моня позвал Фаулера и спас мне жизнь, то сейчас, без поддержки призраков, я чувствовал себя, словно голым.

Затем мои мысли опять перепрыгнули на Моню и Еноха в кукле. Срочно нужно подумать, как я могу это использовать? Нужно обязательно провести еще эксперимент и даже не один — проверить, этим заклятием я могу загонять призрака только в куклу или в другие предметы тоже? Можно же попробовать в другую куклу, к примеру, из фарфора или из ткани. А можно в другие игрушки и предметы, например, в лошадку, в мячик, в клубок ниток, в подсвечник?

Но главное, нужно понять, а что это дает? Ну, кроме того, если надо напугать кого-то: двигающаяся кукла — это, наверное, одно из самых ужасных зрелищ, которые я встречал. У нас, в моём времени, даже фильмы ужасов такие были. Кстати, об ужасах, а что если попробовать этим заклятием дух в труп загнать? Бр-р-р. Как подумаю о перспективах, аж голова кругом идёт!

Кстати, очевидно, полный текст этого заклятия и помог злому духу попасть в сороку. Но тогда вопрос: а может же быть, что это не Лазарь был плохой? Может быть в него тоже злой дух загнали?

Неожиданно почему-то вспомнилась Аполлинария в психушке. А потом в голову пришла мысль, что, может, и генкин отец не просто так застрелился? Вот до сих пор не пойму простую вещь, зачем миллионеру в расцвете сил вдруг стреляться? Можно же было уехать в Париж. И тот дух, что встретился мне в квартире — может, это он влез в тело генкиного отца и заставил его застрелиться. Хотя зачем? В общем, надо еще раз посмотреть на эту Аполлинарию.

Я вздохнул. Всё так непросто. Вдобавок начала накапливаться какая-то, скорей всего моральная, усталость — все эти калейдоскопом сменяющие друг друга события, отсутствие Интернета, кофемашин и элементарного комфорта, хроническое одиночество (я так и не смог воспринимать людей из этого времени на равных, такой себе снобизм попаданца, что ли) — всё это меня окончательно замучило. И, если раньше, у меня отдушиной сперва был тот же Енох, потому что до этого я никогда с призраками не общался, потом появилась Изабелла, то сейчас это всё уже приелось, и стало обыденным.

Значит, нужно искать новую отдушину. Иначе — сойду с ума.

В общем, брёл я, брёл по дороге на агитбригаду, жалел себя и искал отдушину, перебирая варианты, и вдруг практически нос-к-носу столкнулся с Виктором, Сменой и толстым Ванькой из пятой бригады трудовой школы имени 5-го Декабря.

— Капустин! — выдохнула изумлённая Смена.

— А ты что здесь делаешь в рабочее время?! — моментально наехал на меня Виктор.

— Прогуливает, не видно, что ли! — сразу же поддержал лидера толстый Ванька.

Если бы я был действительно Генкой, пятнадцатилетним оболтусом, может быть меня эти наезды и смутили бы. Но я был мной. Поэтому молча обвёл их взглядом и с лёгкой насмешкой спросил, отвечая вопросом на вопрос:

— А что здесь делаете вы? Разве уроки в школе на сегодня отменили?

Ребята замялись и начали терять приоритет, Виктор, как старший, почувствовал это и моментально опять напал:

— Капустин! Ты почему это не отвечаешь?!

Я склонил голову и смерил Виктора ничего не выражающим пристальным взглядом:

— А я потому и спросил, что вы здесь делаете. Так как мой ответ зависит от вашего.

— Как так? — спросил простодушный Ванька.

Смена фыркнула:

— Цену себе набивает!

— А вот так, — начал объяснять я Ваньке, — если у вас рабочее задание от школы — то я отвечу, а если увольнительная на дневной отпуск, — то я пошлю всех на три весёлых буквы.

— Да ты хам, Капустин! — возмутилась Смена, которую я подчёркнуто проигнорировал.

— Не слышу ответа, — с нажимом сказал я.

— Мы по делам школы, — ответил Ванька и испуганно посмотрел на недовольного Виктора.

— Мы поднимем вопрос о твоей дисциплине на СТК! — пригрозил мне Виктор. — Гуляешь в рабочее время! А, между прочим, за твоё обучение школа продуктовый набор этому аптекарю передала.

Смена согласно фыркнула.

— Какой дисциплине? — поморщился я, — у меня сегодня в аптеке выходной. График можешь сбегать проверить. А сейчас я иду на агитбригаду. Репетиция у меня.

— Уже рабочий день давно начался, — не глядя на меня, хмыкнула Смена и демонстративно посмотрела на огромные часы на городской ратуше.

— У кого начался? — соизволил повернуть голову к ней я, — на агитбригаде работают артисты. Это творческая публика. Они поздно начинают, зато работают за полночь. Такой воту них график. Я и так раньше времени иду, слова хочу подучить.

— Репетиция! — внезапно наехал на меня всегда трусоватый Ванька, — лучше бы ты тогда нормально репетировал, мы бы номер на конкурсе не продули. Эх ты! А ещё товарищ называется! Мы из-за тебя последнее место, между прочим, заняли!

Я аж оторопел. Ну ничего себе заявления. Не хватало еще, чтобы они сейчас на меня все свои неудачи навесили.

Но мысли свои я оставил при себе. Внешне спокойно, я ответил Ваньке:

— Если ты, Иван, помнишь, я подготовил номер. Но вы же сами его забанили. У вас был свой, получше, как вы считали. Вот вам и результат. А если бы выступил я — как минимум второе место было бы у нас в кармане.

— Задним умом все похваляться умеют, — выдал народную мудрость Виктор, — а ты теперь докажи, что ты не специально всё это подстроил! А пока не докажешь — будем считать вот так!

— Нет, не годится, — скептически покачал головой я, — давай сперва ты докажи, что ты не специально мой номер забанил, чтобы наша бригада проиграла и на меня потом всё повесить! Вот когда докажешь — тогда и я отвечать буду! Не раньше!

— Ну ты посмотри на него, какой наглый стал! — психанула Смена, — раньше таким не был!

— Каким таким? — спросил я.

— Таким как сейчас!

— А какой я сейчас?

— Хватит ругаться! — рявкнул Виктор. — Ты хочешь сказать, Капустин, что ведёшь правильный образ жизни трудового советского человека, а не лодыря и тунеядца?

— Конечно, — широко улыбнулся я, — а какие могут быть сомнения?

Ответ я не расслышал — мимо нас проехал трамвайчик и остановился почти рядом. Из него хлынула толпа. Мы чуть посторонились, чтобы не толкаться.

И тут из трамвайчика выпрыгнула Изабелла. Она была чудо как хороша: точёную фигурку ладно облегало скроенное по последней моде платье, туфельки были лакированные, с огромными, по нынешней моде, декоративными пряжками.

Она поправила легкомысленный локон и вдруг увидела меня, в окружении воспитанников трудовой школы.

— Генна-ааша-а-а! — по обыкновению капризно растягивая слова, проворковала Изабелла, — дорогой, как же я рада тебя видеть! Но я сейчас сильно опаздываю. Давай вечером в новый ресторан сходим? Или лучше в кафешатан как обычно?

И тут она, словно только что заметив генкиных однокашников, кокетливо сказала:

— Ой, Генна-ааша-а-а, а это твои знакомые, такие мальчики смешные? А девочка ничего так, только причёску такую сейчас уже давно не носят, даже бабушки. Ну ладно, мой сладки-и-ий, люблю-целую!

Она смачно чмокнула меня в губы и торопливо упорхнула прочь.

Вытирая тыльной стороной ладони губную помаду, я повернулся к ребятам: на меня смотрели ошеломлённые глаза Виктора и Ваньки и разъярённые — Смены.

Глава 13

Людей надо любить! Мне кажется, когда этот тезис был провозглашен, товарищ Шопэнгауэр был то ли сильно пьян, то ли слегка не в себе, то ли никогда вообще не видел людей. Во всяком случае на данный момент я был с ним категорически не согласен. Смена, Виктор и Ванька стояли и смотрели на меня с таким видом, словно я — ветвистоусая дафния после линьки, а я вообще не представлял, что им ответить. Хотелось просто послать их и уйти по своим делам, но как представлю, что тогда начнется…

Эх, не хватает мне сейчас Мони! Было бы просто отлично, если бы все трое внезапно вспомнили о не выключенных примусах.

— Капустин, — мою фамилию Смена произнесла с таким презрением, как будто выплюнула. — Это разврат вообще-то!

— Вот ты и попался! — с каким-то непонятным для меня злорадным удовлетворением произнёс Виктор, — не знаю, что ты теперь будешь на СТК говорить, но так просто выкрутиться уже не выйдет!

А Ванька просто посмотрел на меня презрительно и поджал губы.

Повисло молчание.

— Ну что, идём? — первой не выдержала Смена.

— Куда? — спросил я.

— Как куда? В школу, на СТК тебя пропесочивать будем, — злорадно хмыкнула Смена.

— Я не могу, у меня репетиция, — попытался спрыгнуть я.

— Ага, видели мы твою репетицию, — нараспев язвительно произнёс Ванька, — ловкач, нечего сказать!

— И что же вы видели? — прищурился я, меня уже эти детские обиды начали подбешивать, — моя коллега поздоровалась и пригласила в ресторан? Так мы там петь будем. У меня боязнь публики, и они меня таким образом приучают к сольным выступлениям. Метод такой, театральный…

— А в губы…? — с ненавистью скривилась Смена и аж сплюнула, — тоже метод такой, да, Капустин?

— Ну артисты — народ творческий и открытый, — пояснил я, — у них в богемной среде так нынче принято. И целоваться, и обниматься. Мне её что — отталкивать надо было, раз Смена ревнует?

— Да ты! — вскинулась Смена, щеки её пошли красными пятнами.

— Так! Хватит ругани! — остановил начинающуюся перепалку Виктор, — то, что Капустин врёт — это и ежу понятно, но мы должны проверить даже заведомую ложь. Как комсомольцы! Поэтому давайте сейчас пойдём вместе с Капустиным и полюбуемся как он там «репетировать» собрался.

Деваться некуда и мы пошли.

Сегодня агитбригада давала так называемую «открытую репетицию», когда артисты уже в костюмах, в гриме, полностью исполняли все номера на сцене. Зрители на таких репетициях обязательно были. Но были они специфические — как правило, студенты, школьники, представители профсоюзов, молодожены и члены Союза воинствующих безбожников. Секрет был прост, за посещения открытой репетиции билеты были в два раза дешевле. Поэтому приобщённый к пролетарскому искусству народ экономил, как мог.

— Репетиция, говоришь? — презрительно скривился Виктор, когда мы вошли в зал и он увидел сцену и массу зрителей, — и здесь на вранье тебя поймали, Капустин.

— Будем продолжать демагогию или пойдём? — мрачно буркнул я, уши мои горели, но я ещё на что-то надеялся.

Мы прошествовали мимо сцены за кулисы. Я мельком глянул — прямо посреди сцены сидела на полу и с надрывом пела широко известный романс про две гитары Нюра:

— Эх, раз, да ещё раз…

Петь сидя ей было крайне неудобно, но тем не менее, она продолжала голосить.

— Пошли давай, — подтолкнул меня в спину Ванька.

Мы зашли за кулисы, и Виктор едко спросил:

— Ну и где твоя репетиция?

В этот момент Нюра закончила петь и зал взорвался аплодисментами.

Я ещё даже ответить не успел, как Нюра выскочила за кулисы. Увидев меня, она спросила:

— Генка! Где? Где этот гад Караулов?! Ты не видел?!

— Нюра что такое? — спросил я.

— Ты представляешь он мне стул не принёс! Пришлось всю песню сидя на полу петь! — возмущенно выпалила Нюра и добавила, — поскорей бы уже ты, Генка к нам возвращался. У тебя всегда всё в порядке было. Не то, что у этого бессовестного Караулова! А недавно он нам еще и освещение вырубил! Ты представляешь?! Прямо посреди номера! Мы с Люсей как раз фигуру аэроплана делали и тут — бац, и нету света! Хорошо, Гудков догадался антракт объявить. Потом оказалось — Гришка, гад, уснул на пульте.

И тут Нюра обратила внимание на притихших ребят и спросила:

— А это твои такие интересные ребята, да, Генка? Из трудовой школы? Но ты же знаешь, что посторонним вход за кулисы запрещен. Вот увидит Гудков — ругаться будет. Лучше уведи их поскорее отсюда.

— Знаю, — вздохнул я и осуждающе посмотрел на Виктора.

Тот сделал вид что он вообще не при делах.

Но Нюра была на взводе и не могла остановиться, раз хоть кто-то её слушает:

— Но это ещё ничего, а вот Зёзик в прошлый четверг грудь потерял перед выходом!

— В смысле грудь? — не понял я.

— Представляешь, за полсекунды до выхода у него петелька лопнула, на которой муляж груди крепился. Пришлось Жоржа на сцену жонглировать вытолкнуть. Но ничего. Выкрутились как-то. Никто и не заметил. Так что мы тут тебя уже ой как ждём, Генка. Ты когда уже к нам?

— Да я на репетицию пришел… — начал объяснять я.

— Я знаю, что на репетицию, Гудков говорил, что у тебя в понедельник аптека. У тебя только через час будет, когда Зёзик освободится. Ты насовсем уже когда к нам?

— Ещё учёба идёт…

— Давай уже, закругляйся со своей учёбой! — взъерошила мне волосы на голове Нюра и заявила, — все тебя уже так ждут, ты даже не представляешь, как! Особенно Гришка! И к Зёзику загляни прямо сейчас, а то я слышала, что Зубатов говорил, если тебя не будет, то он с Зёзиком будет марш репетировать.

Она чмокнула меня в щеку и убежала куда-то вглубь кулис, а я посмотрел на однокашников:

— Ну что, будете ещё убеждаться, или этого достаточно?

— Достаточно, — процедил Виктор, — проводи нас до выхода, а то среди этих штор чёрт ногу сломит.

— Это кулисы, — на автомате поправил его я.

— А эти артистки всегда целуются? — тихо спросил меня Ванька.

— Ну да, ты же сам видел, — так же тихо ответил ему я.

Некоторое время мы шли молча, пробираясь сквозь коридорчики — я решил. Что надо обойти сцену, чтобы не попасть на глаза Гудкову. Если Гришка начудил, то он явно не в духе.

В одной из боковых комнат сидело два парня-трубача, один — альт, второй — бас, но я их не знаю, и перед ними надрывался злой Зёзик:

— Я знаю, что вы все меня сейчас ненавидите! Теперь подумайте, как к вам должен относиться я?

Один из ребят, тот, что держал басовую трубу, что-то пробормотал и задудел какой-то разухабистый мотивчик на манер «ах шарабан мой…».

Зёзика аж перекорёжило, и он взревел раненым бизоном, перекрывая музыку:

— А теперь от себя попробуй дуть! У меня такое впечатление, что ты совсем не представляешь направление потока воздуха в трубе!

Трубач покраснел и опять принялся что-то там оправдываться. Второй сидел, вжав голову в плечи и старался не отсвечивать, чтобы Зёзик как можно дольше не обращал на него внимания.

Но тут взгляд Зёзика упал на меня, и он заметил нас с ребятами.

— Генка! Капустин! — радостно взвыл он, — вот тебя-то мне и надо! А ну давай-ка бери дуделку и будешь сейчас марш дудеть! А то мне Гудков дал этих шлимазлов, так они трубу воспринимают как клистерную трубку!

Он разразился целым потоком возмущённой брани. А я перевёл взгляд на однокашников:

— Дальше вы сами дорогу найдете? Или мне провести вас?

— Сами, — буркнул Виктор, чуть помявшись, он добавил, — слушай, Капустин, ты нас извини за недоверие, мы как увидели… вот и подумали… а кто ж знал…

— Да ничего, понимаю, — вежливо кивнул я, радуясь в душе, что на этот раз пронесло.

Смена ничего не сказала, только метнула в меня злой взгляд, фыркнула, крутнулась и вышла из комнаты, не прощаясь. Следом за ней вышел Виктор.

Ванька, чуть замявшись, подзадержался. Когда эти двое вышли, он, наклонившись ко мне, тихо спросил:

— Слышь, Капустыч, а как к вам сюда попасть, а?

— Зачем? — не понял я.

— Уж больно эти ваши артисточки хорошенькие. Особенно та, жопастенькая.

Ноябрьская ночь давно вступила в свои права. Я вымотался на репетиции, как ёжик. Поэтому свежий ночной воздух, наполненный свежими ароматами холодного дождя, который прошел совсем недавно, и мокрой листвы, что смешивались с запахами сдобы из кондитерской, показался мне раем. Я поёжился и сунул озябшие руки глубоко в карманы. Мда. А вопрос с тёплой одеждой с каждым днём всё актуальнее. Нужно срочно раздобыть денег. Времени на покупку одежды все меньше.

Тут я вспомнил Моню, на которого возлагал столь большие надежды по добыче денег, и совсем расстроился. Домой я добрался почти к полуночи. Тихий переулок за пустырем, где находился домик Степановны, давно спал. Здесь резко пахло прелой листвой и кошками.

Я постучался в калитку.

Открыла заспанная и недовольная Степановна, в калошах на босу ногу и второпях наброшенной фуфайке:

— Я тебя больше пускать не буду, если хоть раз ещё придёшь так поздно, — сварливо проворчала она, запирая за мной калитку.

— Я на репетиции был, — вежливо сказал я и протянул записку, которую попросил написать Гудкова.

— Что это? — даже не притрагиваясь, Степановна посмотрела на сложенный вчетверо листик недоверчиво, словно подозревая во мне родство с Борджиа.

— Это записка от руководителя агитбригады, — сказал я.

— Читай, — велела вредная старуха и посветила лампой.

Я прочитал.

— Ладно. Раз для государственного дела — так уж и быть, пущу, — скривилась старуха. — Но в следующий раз пусть государство тебя жильём обеспечивает. Или будешь ночевать на улице! Понял?

— Понял, — вздохнул я, втайне мечтая поскорей бы убраться отсюда с агитбригадой.

— И девок твоих я больше останавливать не буду. Я тебе не швейцар какой! — сварливо заявила Степановна. — Сам разбирайся.

— Хорошо, — показательно вздохнул я, — хотя Изабелла уже сюда переезжать планирует. Говорит, что похлопочет в горсовете об уплотнении.

— Как переезжать? Зачем переезжать?! — забеспокоилась старуха.

— Не знаю, — как можно более равнодушно пожал плечами я, — мне-то что, я тут человек временный, через неделю с хвостиком съеду, как и договаривались. Она говорит, раз флигель свободный будет, хозяйка такая гостеприимная, хорошая, то ей лучше тут жить будет.

— Да ты что… — расстроенно охнула бабка и схватилась за сердце.

— Да! — продолжал нагнетать я, — потом, говорит, когда замуж выйду, дети пойдут, так мы по-тихому с нею домиками и поменяемся. Незачем ей одной в большом доме жить.

— Вот ведь дрянь! Ноги её здесь не будет! Тебе понятно?!

— Понятно, — деланно вздохнул я и с хорошим настроением пошел к себе во флигель.

И была у меня в голове одна мыслишка. А что, если я попробую разобрать следующую страницу книги Лазаря? Авось найду «противоядие» как моих призраков из куклы вытащить. Хотя экспериментировать с ними жалко. Вот было бы у меня возможность с другими призраками поработать — я бы эту гипотезу проверил.

Кстати, идея неплохая, надо бы на спиритические сеансы Общества походить. Если они духов вызывают, может, какой-то и придёт. А тут такой я — раз и в куклу его поймал!

В общем перспективы открываются такие, что аж голова кругом идёт.

Итак, завтра у меня «аптечный день», затем короткий, на двадцать минут урок с Маркони. Потом свободное время — нужно успеть выполнить просьбу призрачной Веры. И вечером — семейный ужин у Форбрихеров.

Вспомнив последний пункт, меня аж передёрнуло.

Но деваться некуда, придётся идти. Утешало лишь одно — хоть поем вкусных домашних блюд.

Вот так, размышляя, я дошел до своего флигеля через весь двор, отпер его и вошел внутрь. Зажег лампу и окликнул призраков:

— Привет, орлы! Ну как вы тут без меня?

Ответом мне было молчание.

Хм… странно. Обиделись, что ли?

Я подошел к креслу, под которым видел в последний раз куклу и заглянул под низ. Куклы не было. Я поискал под кроватью, под столом, да что говорить — я даже под шкаф заглянул — нету!

Кукла пропала!

Движимый всё усиливающейся тревогой я принялся носиться по всей комнате в поисках куклы. Нету!

Нигде нету!

Да что ж это такое?! В сердцах я пнул ногой шкаф. И тут во дворе послышались шаги. Осторожно я выглянул — это Степановна возвращалась от туалета (здесь удобства были во дворе).

— Ангелина Степановна! — окликнул её я.

— Ох, окаянный! Испугал! — рассердилась старуха. — Ты время видел? Чегой неймётся тебе?! Спать давай ложись! А то завтра опять на уроки проспишь!

— Видел, — коротко сказал я, — я спросить только хочу.

— Ну спрашивай, только быстро, холодно на улице мёрзнуть.

— У меня в комнате соседская девочка куклу забыла. Вы не видели? Не могу найти. Уже всё обыскал.

— Конечно видела! — кивнула старуха, — Танька с утра такой рёв подняла, Праня как давай по всем соседям бегать, запамятовала, где могла её оставить. Но потом вспомнила, что у тебя последнего убиралась. Так что не беспокойся — куклу Танечке мы вернули.

У меня отпала челюсть.

Кое как поблагодарил Степановну и вернулся обратно.

Капец! Что теперь делать?

Вот как отобрать у четырехлетнего ребенка куклу?

Бедные! Бедные Енох и Моня! Да и Танечка тоже бедная. Я представляю, если она увидит, что кукла двигает ручками и ножками.

Я нервно забегал по комнате.

Мысли тоже лихорадочно метались по черепной коробке, но придумать ничего внятного я не смог. Не получалось. Да проще безногому на Эверест взойти, чем у ребенка отобрать единственную игрушку!

А что, если купить ей другую куклу? В принципе вариант, но не факт, что прокатит. Ребенок же может не захотеть другую куклу, а только свою. Или может согласиться меняться, а потом захочет оставить себе и ту, и другую. И не отберёшь — это же рёв на всю улицу будет.

Что делать?! Что делать?!

Эх, был бы Енох — отвёл бы глаза. Или Моня внушил бы, что ей эта кукла не нравится.

Да, плохо быть одному, без призрачной поддержки!

Так, ничего и не придумав, я забылся коротким сном. Утром встал разбитый, как корыто у пушкинской старухи, и даже огромная чашка кофе не привела меня в благодушное и бодрое настроение.

Но в аптеку я не опоздал (я молодец!). Рабочий же день прошел буднично: у меня было достаточно простое и слегка муторное задание по изготовлению мази от мозолей. Я старательно трудился, пытаясь не сбиться и не перепутать реактивы — голова гудела от недосыпа и тревог. Валентин весь день был тих, аки агнец, лишь изредка бросал на меня тяжелые злые взгляды. Зато Лизонька ходила и цвела, словно сыр с плесенью, точнее, как весенние маргаритки на лужке, потому что нельзя девушек сравнивать с плесенью, даже если они такие, как Лизонька.

После урока с Маркони, естественно ни на какое кладбище я не пошел, отправился к себе во флигель, хотел немного перекемарить, но там убиралась Праня (правда уже без Танюшки, так как после обеда её мать была дома). Как вернуть куклу, я так и не придумал. Поспать тоже не получилось, поэтому, пока Праня гремела вёдрами, я немного поразбирал латынь, чтобы урок профессора не выветрился из памяти. А в полседьмого я нехотя собрался и поспешил к Форбрихерам на ужин.

Жили они в историческом центре города — в этом квартале обитал так называемый «цвет» общества города N. Форбрихер весь день пытался навязать, чтобы меня к ним в дом отвела Лизонька, но я решительно пресек все его матримониальные поползновения в мою сторону, отмазавшись уроком с профессором Маркони.

Жили Форбрихеры богато. Об этом буквально вопила, орала, кричала изобильная роскошь, которая была, казалось, во всём: от резных козеток и антикварной мебели, навощенного паркета из морёного дуба, до белоснежных льняных скатерти и салфеток, вышитых вензелями, кипенно-белой хрупкости фарфоровой посуды, и блеска начищенного столового серебра.

На семейном ужине собрались лишь самые близкие родственники, как я понял: сам Форбрихер, его, кстати, звали Генрих Адольфович, его супруга, Гертруда Карловна, худая и чопорная. Кроме Лизоньки был ещё старший брат Вольдемар, примерно шестнадцати — семнадцати лет, он служил в одном из трестов, готовился к поступлению в университет, поэтому старался говорить исключительно басом и всё время сидел с важным видом. Ещё была тётушка Роланда Карловна, желчная дама преклонного возраста и вторая женщина, примерно её ровесница, по имени Альма Францевна, рыхлая и флегматичная. Кем она приходится этому семейству я так и не понял.

Хозяйке помогала девушка Уля, быстроглазая, с простым рязанским лицом. Насколько я понял, она была здесь прислугой.

— Знакомьтесь, это Геннадий Капустин, подающий надежды мой лучший ученик, — витиевато представил меня всем присутствующим Форбрихер и добавил. — Кроме того, Геннадий обучается у профессора Маркони.

Все закивали одобрительно. Хотя вряд ли знали, что конкретно он преподаёт. Скорее сыграло роль иностранное имя. Затем мне представили по очереди всё семейство.

Ужин начался легко и непринуждённо, поначалу болтали ни о чём, о погоде, последних новостях, таких, как открытие новой карусели в городском саду или появление в кондитерской «Мирабелла» клубничных корзиночек, точно таких же, как в Баден-Бадене, в кондитерской у Шарля Армэ, и прочей чепухе.

Пока подавали первую перемену блюд, разговор витал вокруг последних культурных событий города N, в общем, было скучно и я изо всех сил старался не потерять нить разговора — голова от недосыпа была тяжелая.

Сонная одурь владела мной ровно до тех пор, пока в столовой не появилась еще одна участница семейного ужина — довольно пожилая высокая дама в чёрном закрытом платье с камеей из слоновой кости у ворота. Её высокая сложная прическа была украшена замысловатой шляпкой, а на руках были черные кружевные перчатки.

Женщина повернулась ко мне боком, и я аж вздрогнул — нижней челюсти с той стороны у неё не было.

Ах, да, забыл сказать, что эта женщина была призраком.

— Собрались, стая ворон! — хрипло рассмеялась женщина и прошла сквозь стол.

Я вытаращился на неё и не успел отвести взгляд, когда она повернулась ко мне.

— А ведь ты меня видишь, — удовлетворенно сообщила мне призрачная старуха и попыталась прикрыть кружевным жабо отсутствующую часть челюсти.

— Нет, — ляпнул я.

— Видишь. Видишь, — удовлетворённо констатировала старуха и заглянула в супницу, которую принесла Уля:

— Ну кто айнтопф на первое подает?! — возмущенно пожаловалась мне она, — словно пейзане какие-то! Видела бы это безобразие моя маменька!

В это время Уля поставила передо мной миску с густым супом.

— О! Айнтопф? — с видом знатока похвалил я, — мммм… Какой божественный запах!

Присутствующие одобрительно заулыбались и переглянулись.

— А ты наглый! — радостно сообщила мне старуха.

— Вы что, ранее пробовали айнтопф, Геннадий? — одновременно спросила тётушка Роланда Карловна.

— Да! — ответил я сразу на оба вопроса и зачерпнул ложкой айнтопф.

— Ты должен убить Форбрихера! — заявила мне призрачная старуха и ложка с супом чуть не вылетела у меня из рук.

Глава 14

Как отобрать у четырехлетнего ребенка куклу?! Особенно если это единственная и любимая игрушка?

Утром вышел на улицу, гляжу, а Праня с ребенком идут куда-то. И в руках у неё кукла. С Енохом и Моней внутри!

Ничего не придумав, я ринулся к ним:

— Здравствуйте, барышни, — говорю.

— Добренького утречка, Геннадий Сидорович, — засмущалась Праня (до этого мы с нею никогда не общались).

— А куда это вы направляетесь?

— Да к Ивановым, — почтительно ответила Праня и поправила на голове платок, — сёдня у них убираться буду. А Танюха покамест пущай поиграет.

— Танечка, — сказал я, нагнувшись и улыбаясь доброй улыбкой, — а что это у тебя за такая кукла красивая? Дашь посмотреть?

— Нет! — выпалила Таня, показала мне язык и спряталась за спиной у Прани вместе с куклой.

И вот что делать?

— А вы чегой-то хотели, Геннадий Сидорович? — умильно спросила Праня.

— Да вот хотел спросить, ты у меня когда планируешь во флигеле убираться? — выкрутился я.

— Дык, я ж вчерась токо убиралась? — встревожилась Праня и немного напряженным голосом искательно спросила, — а что, плохо прибралась разве? Дык я прям сейчас пойду, всё исправлю…

— Нет, нет, всё хорошо, — попытался успокоить её я, — я просто хотел узнать, когда в следующий раз? А то ко мне товарищи должны прийти, так я хотел согласовать…

— Ась? — напряглась Праня.

— Подстроиться под твою уборку, — прояснил я, пытаясь скрыть раздражение, — а то ты уберешь, а мы намусорим, курить будем.

— Дык ничаво страшного, курите, Геннадий Сидорович, я потом опосля приду приберусь, ага, — разулыбалась Праня.

Ну и как отобрать эту чёртову куклу?!

У нас в городе N было три кладбища — старое, новое и еврейское. Призрак Веры не сказал мне, на какое точно нужно идти. Судя по её одежде — умерла она давно, ну лет двадцать-тридцать назад точно. Значит нужно смотреть старое кладбище. Новое появилось уже после Революции. А еврейское само по себе отпадает.

Я шел туда, ведь выполнить обещание было надо, а из головы не выходил вчерашний ужин у Форбрихеров. Когда старуха категорически потребовала убить хозяина дома, я не знаю, как сдержался. Еле-еле досидел положенное время и при первом удобном случае свалил оттуда. Лизонька, конечно, была расстроена, но меньше всего мне хотелось её радовать. Хотя любопытно, что же такого натворил этот Форбрихер, что старуха даже не ушла на тот свет, а продолжает держаться в доме, истекая желчью. Ну, или что там у призраков вместо этого.

Некстати вспомнился разговор с Лизонькой. После того ужина проклятая старуха всё не шла у меня из головы. С утра у меня сегодня были занятия в аптеке, поэтому, воспользовавшись приветливым расположением ко мне Лизоньки, я оттащил её в сторону и учинил допрос:

— Мне вчера так понравился у вас ужин, — начал я с комплементов, — кстати, вы были просто прелесть в том розовом платье.

— Это мне тётя из Парижа привезла, — пролепетала довольная Лизонька.

— Сразу видно, какая у вас приличная семья, — продолжал мироточить я.

— Да! Мы хоть люди простые, но в европейских салонах нас принимают, — похвасталась Лизонька, но потом слегка покраснела и поправилась, — так всегда говорит тётя Роли.

— Что за тётя Роли? — чуть напрягся я.

— Вы же её вчера видели, — захлопала глазами Лизонька, но, увидев, что я не понимаю, спохватилась, — тётушка Роланда Карловна. Мы её тётя Роли называем.

— Так, погодите-ка, — ухватился за первый попавшийся предлог я, — давайте ещё раз. А то я совсем запутался. Вчера были на ужине, кроме ваших родителей и брата — тётушки Роланда Карловна и Альма Францевна, правильно?

— Ага, — кивнула она.

— Это все ваши тётушки, или ещё есть? — спросил я.

— Нет, в городе только эти. Есть ещё тётушка Мадлен, но она в Цюрихе живёт.

— Ага. Это я понял, — задумался я, — а ваши бабушки или бабушки-тётушки, я забыл, как это называется правильно, она все здесь жили?

— Нет, дедушка с бабушкой сюда переехали из-под Брюсселя, папа потом уже здесь родился.

— А бабушка здесь умерла?

В общем в таком ключе я допрашивал Лизоньку минут двадцать. Наконец, она не выдержала и просила:

— Геннадий, а зачем вам эти подробности?

— Как это зачем?! Как зачем?! Я же должен понимать, с кем общаюсь и в чей дом хожу! — воскликнул я.

Не знаю, поверила ли Лизонька, но таких вопросов она больше не задавала.

Путём длительных и нудных расспросов, в конце концов удалось выяснить, что призрак дамы — это сводная сестра матери отца по имени Ульрика, старая дева. Умерла она очень странно — приняла яд. До сих пор никто понять не может причину, по которой она так поступила.

Ладно, в следующий раз, когда буду наносить визит Форбрихерам, постараюсь уточнить. Главное, успеть до отъезда.

Ветер сменил направление, и я поёжился и хлюпнул носом — сегодня было прям очень холодно, ноябрь приближался к своему экватору и город замерзал под покровом холодной обложной мороси. И вот в такую погоду я прусь на кладбище, потому что, блин, пообещал. Но если совсем уж говорить честно — мне всё это было жутко интересно.

Кладбище находилось хоть и недалеко, но всё же за пределами города. Здесь было ещё холоднее, я уже не ёжился, а трясся, как осиновый лист. Кроме того, поужинать я не успел — после аптеки еле-еле отвязался от Лизоньки и пошел сюда.

Я отыскал вход в покосившейся ограде и вошел внутрь. Здесь, из-за того, видимо, что росли деревья, было безветренно и гораздо теплее. Ну и хорошо, меня хоть трясти перестало. Я прошелся по главной дорожке. Направления не знал, потому пошел прямо. На кладбище было тихо, лишь шуршал под ногами гравий на дорожке, да слегка завывал ветер где-то за пределами погоста. Остро пахло чем-то тревожно-сладковатым, запах мне не нравился, но куда деваться.

Эх, если бы меня кто-то спросил, что я, взрослый мужик, сейчас вот делаю и где мои мозги — я бы, пожалуй, ответа и не нашел. Ну вот хотелось мне во всей этой чертовщине копаться и всё.

Не знаю почему, но понесло меня в самую старую часть старого кладбища. То ли я заблудился, то ли меня реально сюда понесло, но вышел я куда-то, непонятно куда. Здесь могилы были настолько древними, что среди травы их почти не было видно. Кое-где ещё торчали почерневшие деревянные кресты и покосившиеся плиты, но среди поросли деревьев и кустов ничего не было видно.

Я остановился и растерянно покрутил головой. И вот что мне теперь делать? Куда идти? Я уже хотел валить отсюда, но не знал, в какую сторону.

Вера тогда мне назвала место — второй ряд, сорок четвёртое место. Это вроде ясно, все могилки располагались квадратно-гнездовым способом. Вот только где это сорок четвёртое место? Откуда начинать считать?

В общем, что-то я протупил. Сказалось то, что на кладбище, даже в той моей прошлой жизни, я был всего пару раз, да и то недолго, и вместе с другими людьми. А вот как ориентироваться здесь — для меня загадка.

Покружив ещё немного и окончательно замёрзнув, я решил идти домой. Поздно уже. Да, жаль, что я Вере не помогу сейчас, но, если она дождётся моего возвращения из соседней губернии, то я могу к весне подговорить Степановну. По-любому у неё на кладбище какие-то родичи похоронены. Старушки любят на могилки ходить. Вот я ей и предложу, чтобы сходить вместе, вот она мне экскурсию и проведет. А больше я и не знаю других вариантов.

В общем, принял я это решение и с облегчением рванул обратно. На кладбище уже быстро темнело, я уже шел почти наобум.

Только, по-моему, я рванул совсем не туда. Потому что вышел вообще куда-то непонятно куда. Здесь тоже были могилки, но понаряднее и чуть поновее, хоть тоже старые. Могильные плиты были сплошь из белого мрамора, многие ещё в достаточно хорошем состоянии. Кроме того, везде было много печальных скульптур. К моему счастью, недалеко был фонарь, света которого явно не хватало, чтобы осветить всю территорию, но хоть что-то.

Возле одной из заброшенных могилок, под ясенем, что-то зашевелилось. Волосы встали у меня дыбом, а сердце пропустило удар. Я уже приготовился рвануть отсюда подальше, как вдруг из тени дерева вышла старушка. Она была вся такая ладненькая, благообразная, в платочке и плюшевой жакетке. В руках она держала сумочку и букет поникших лилий.

— Доброй ночи, — растерянно улыбнулась она. — Я здесь, на могилке убиралась, вдруг слышу — шаги. Неожиданно встретить в таком месте, в такое время, такого молодого человека.

— Доброй ночи, — хрипло ответил я, — я заблудился.

— Это я поняла, — ответила она, — а здесь вы что ищете?

— Могилку.

— Здесь много могилок, — она неопределённо махнула рукой.

— Второй ряд, сорок четвёртое место, — сказал я.

— А-а-а-а, — покивала головой старушка и внимательно присмотрелась ко мне, — это где Верочка похоронена, да?

— Д-да, — от удивления я даже сперва не нашелся, что ответить, — а вы что, тут всех знаете?

— Конечно знаю, — кивнула она, — поживите с моё и тоже всё помнить будете.

— Так, может, вы мне подскажите, в какую сторону идти? — решил не терять такую возможность я.

— Может, и подскажу, — дробненьким смешком, словно горох, падающий на стекло, рассмеялась старушка. — Вот только что мне за это будет?

— В каком смысле? — не понял я.

— Да в самом прямом, — прищурилась она и вся её благообразность вдруг исчезла. — Услуга за услугу.

— И что вы от меня хотите? — напрягся я.

— Вы разговаривали с Верой, да? С её душой, да? — не вопросительно, а утвердительно, заявила старуха, — и это она вас попросила сходить на могилку, чтобы упокоить её, да?

Я промолчал.

— Если вы хотите диалог и помощь, вам придётся ответить на мой вопрос, — наехала на меня старуха (она уже не казалась мне такой вот миленькой бабушкой-одуванчиком. Нет. Я её не боялся. Я — здоровый мужик в теле молодого парня, если что — дам щелбана и она ничего мне не сделает. Но всё равно, я сильно почему-то напрягался. Хоть во всякую чертовщину и не верил никогда).

— Я могу ответить, что она в завещании указала проведывать ее могилку в это время раз в году, — как можно равнодушнее пожал плечами я, — или, что я внезапно соскучился по ней и меня потянуло на её могилку. Вариантов много. Выбирайте.

— Да, вариантов много, — кивнула старуха, — как и у меня. Выбирайте.

— Что именно выбирать? Вы не озвучили, — я храбрился, но что-то мне становилось всё больше и больше не по себе.

— Ты точно хочешь это услышать? — старушка посмотрела на меня пристально и от её взгляда волосы зашевелились у меня на голове.

— Н-не хочу, — выдохнул я, — и вижу, что диалога у нас с вами не выйдет. Дорогу сам найду. Прощайте!

Я развернулся уйти, как она сказала:

— Ты всё равно отсюда не найдёшь выход!

— Если выход есть, я его рано или поздно найду.

— Ты можешь здесь остаться навсегда, — каким-то мурлыкающим голосом сообщила мне она. — Мало ли что…

— Посмотрим, — я решительно развернулся идти прочь.

— Стой! — велела мне она. — Мне нужно, чтобы ты поговорил с одной душой. Всего лишь. А я тебе за это покажу, где могилка.

Я опешил и изумлённо уставился на неё.

— Что удивляешься? — рассмеялась она, — думаешь, я не поняла, что это тебя Веруньчик уболтала монетку на могилку кинуть? Она всегда у нас слабачкой была. Вот теперь и мучается.

— Уболтала, — не стал отпираться я, — на спиритическом сеансе. Через медиума. Так что, если вы хотите пообщаться с душой — вам нужно сходить к ним.

— Шарлатаны! — зло проскрежетала старуха. — Нет у меня к ним доверия! А вот ты можешь видеть! Я это чую.

— Кто вы? — прошептал я.

— А кто ты? — вопросом на вопрос ответила старуха, — ты можешь сказать кто ты? Ты человек?

— Д-да…

— А что, люди могут разговаривать с умершими душами? Видеть их? Слышать их?

— Н-нет…

— Тогда кто ты?

Я не знал, что ответить.

— Вот и я не могу тебе ничего сказать, — ответила старуха и вдруг, улыбнувшись такой миленькой улыбкой, что снова стала похожа на милую бабушку-одуванчика, она сказала, — да ладно, ну не трясись ты. Душа находится здесь. Это моя родственница. Пару вопросов мне ей задать надо. А то умерла она внезапно, а я теперь дома половину всего найти не могу.

— Ладно, — принял решение я.

Торговаться с нею было глупо, от моих пары вопросов ничего страшного всё равно не случится, зато она подскажет мне, где Верина могилка и как выйти отсюда в город.

Эх, угораздило же меня попереться на кладбище вечером! А ведь уже ночь!

Я, конечно, опасался странной старухи, но взглянув на небо, понял, что сегодня не полная луна, следовательно, если это какая-то ведьма, то она мне сегодня ничего не сделает. Я литературу классиков в школе хорошо изучал.

Мы прошли по территории кладбища, причём старуха ориентировалась, как я у себя дома: раз повернули, прошли, затем второй раз, опять прошли, и так раза четыре. Я бы сам в жизни ничего здесь не нашел. Даже днём.

— Вот могилка Верочки, — указала рукой на заросшую могилку с вросшим в землю ржавым крестом старушка.

Я посмотрел на могилку — она или не она?

— Если думаешь, что я наврала, то глянь на разделительный столбик. Вон там, — она показала направление. — Там табличка есть. И надпись. Второй ряд. А номер могилки сам отсчитай от столба, проверь.

— Да ладно, поверю вам, — мне уже надоело всё это, и я подошел к могилке. Я не знал, какие слова нужно говорить и что делать, но, немного поразмыслив, позвал, — Вера…

Некоторое время ничего не происходило. Потом я увидел слабое свечение у креста.

— Это ты, Вера?

Свечение замерцало.

Ладно, будем считать, что это Вера. Иначе я тут всю ночь бродить буду. Я бросил монетку на могильный холмик:

— Как и обещал, это тебе, Вера.

— Спасибо! — словно слабый порыв ветра, меня на мгновение обдало воздухом.

Свечение мелькнуло и исчезло. Вера ушла.

Я взглянул на холмик и не поверил своим глазам — монета исчезла.

— Ну молодец, — удовлетворённо произнесла старуха, — отпустил Веркину душу. Силён.

— Где ваша родственница? — перебил расшаркивания старухи я.

— Пошли.

Мы побродили ещё какое-то время и вышли опять к группе могилок. Здесь было гораздо просторнее и побогаче. Возле одного из холмиков, украшенного статуей мраморного херувимчика, старуха остановилась.

— Её зовут Мавра, — тихо сказала старуха, — сейчас позови её и будешь нам переводчиком.

— Мавра, — послушно позвал я.

Некоторое время ничего не происходило, затем вокруг могильной плиты начало разливаться зеленовато-фиолетовое свечение. Такого яркого я ещё не видел.

— Ты кто? — передо мной возник призрачный силуэт немолодой статной женщины с очень неприятным лицом.

— С вами хочет говорить вот эта женщина, — я кивнул в сторону старухи. — Я буду переводчиком.

— Она тут? — догадалась старуха и радостно улыбнулась, — молодец, парень!

— Да, — ответил я.

— Спроси у неё, — велела старуха, — куда она положила синюю шкатулку?

— Куда вы положили синюю шкатулку? — послушно перевел я.

— Я её прекрасно слышу, — вздохнула женщина и её лицо скривилось и стало ещё более отвратительным. — Не знаю, кто ты, но ты зря с нею связался. Мой тебе совет — беги от неё подальше.

Я изобразил на лице вопрос, который старуха могла бы трактовать как дополнение к заданному мной вопросу, а женщина-призрак — как желание услышать пояснение.

— Ведьма она, — пояснила женщина-призрак. — А в той шкатулке записки с заклинаниями.

— Вы разбираетесь в заклинаниях? — удивился я.

— Да, а что тебя интересует? — спросила она.

— Эммм… — я обернулся на старуху.

— Она нас сейчас не слышит, — властно сказала женщина-призрак, — говори, не бойся.

— Если я прочитал заклинание и случайно и загнал призрака в куклу, — произнёс я и опять оглянулся на старуху, которая застыла, словно восковая кукла. — То есть ли какой-то вариант, чтобы этого призрака обратно из этой куклы вытащить?

— Нет ничего проще, — вдруг хихикнула женщина, — прочитай заклинание наоборот. Делов-то! А та шкатулка стоит в алькове на крыше нашей мансарды. Пусть сама ищет.

— Спасибо! — сказал я с большой благодарностью. У меня прямо гора с плеч упала, что я могу вытащить Моню и Еноха из куклы.

— Приходи иногда сюда, ко мне, — тихо сказала женщина. — Запомни мой номер — сто сорок восемь, четвертый ряд.

— Я буду приходить, — с благодарностью ответил я.

— Прощай! — зеленое свечение исчезло, а старуха отмерла.

— Ну что? — спросила она.

— Она не захотела ничего отвечать, — ворчливо сказал я, — велела мне бежать от вас подальше…

Глава 15

Как убежать от странной старухи на кладбище после того, как ты её разозлил? Вот и я не знаю. Я бежал уже минут сорок, и всё кругами. Выхода не было нигде.

У меня аж ноги уже отваливаться начали.

И тут, когда я уже готов был взвыть и умолять вредную старуху выпустить меня за любой её каприз, я увидел, что оказался опять недалеко от могилки с этим херувимом.

Ух, как же я обрадовался!

— Мавра! — позвал я.

Как и в прошлый раз сперва ничего не происходило, затем появился призрак Мавры.

— Застрял? — хохотнула она.

— Ага, — кивнул я.

— Помочь?

— Ага.

— А что мне за это будет? — несколько кокетливо спросила Мавра.

А я вздохнул: опять одно и то же. Только сделаешь одно дело, и моментально должен еще два. И так по кругу. Я уже на себя время не нахожу!

Нет! Так не пойдет!

— Ладно. Извините, — ответил я, — пойду дальше выход искать.

— Постой! — велела Мавра, — ишь, гордый какой! Пройди прямо восемь шагов, затем резко крутнись на одной ноге назад. От этого места пройдешь еще двадцать шагов. Там будет фонарь. К фонарю не подходи. От него сделаешь еще десять шагов. Затем остановись и стой. Перед тобой появится выход. В него и выйдешь.

— С-спасибо, — промямлил я. — А зачем так сложно?

— А вот если тебе всё это интересно, — ухмыльнулась Мавра, — приходи ко мне на могилку, и я тебе всё расскажу. Мой номер ты запомнил? Сто сорок восемь, четвертый ряд.

— Ага, — сказал я.

— А дорогу запомнил? Или повторить?

— Запомнил, — растерянно пробормотал я, — С ума сойти!

— Тогда прощай! — ответила мне Мавра и прибавила, — и поспеши. А то Лукерья тебя быстро найдёт.

И я поспешил. Бежал так, что только пятки сверкали. Правда шаги старался делать, как при ходьбе. Но вышел всё-таки.

Уже в городе я зашел в кондитерскую, к счастью, владелец ещё не закрылся (было холодно, парочки гуляли, и хитрый кондитер по вечерам ставил пару столиков у себя в магазинчике, парочки забегали и разметали всю не проданную за день выпечку, это было значительно дешевле, чем идти в ресторан). Там купил для себя пирогов с грибами и капустой, и ещё взял несколько корзиночек с ягодным кремом.

И так, с двумя пакетами я отправился к себе. Не заходя к Степановне, я постучал соседке, у которой была дочь Таня.

— Добрый вечер? — испуганно поприветствовала она меня.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался я. — скажите пожалуйста, а ваша Таня уже спит?

— Д-да. Давно уже, — ещё более испуганно ответила женщина.

— А можно у вас попросить на вечер куклу Тани? Я утром верну, — обворожительно улыбнулся я, — мне на занятиях дали задание — нужно нарисовать детскую куклу. А я уже и не помню, как она правильно выглядит.

— А вы точно вернете? — забеспокоилась соседка.

— Это вам, за беспокойство, — протянул пирожные ей я. — Конечно верну. Утром. Таня ещё спать будет.

— Ну хорошо, подождите, я сейчас, — растерянно вздохнула она и закрыла передо мной дверь.

Ну правильно, впускать незнакомого мужчину, ну пусть даже парня, в дом — глупо. Тем более, как я понял, она живёт с ребенком одна.

Буквально через минуту дверь открылась, и кукла оказалась у меня в руках.

— Вы обещали вернуть утром! — напомнила она мне, — а то Танюха такой рёв завтра устроит.

Я ещё раз клятвенно заверил, что обязательно, и рванул домой, в одной руке держа пакет с пирожками, а второй бережно прижимая к груди куклу.

Степановна как-то странно зыркнула на меня с куклой, но не сказала ничего.

Дома я понял, насколько устал. Хотелось упасть в кровать и уснуть.

Но надо было вызволять моих призраков.

Я посмотрел на куклу. Кукла как кукла. И не скажешь, что внутри неё сидят две неприкаянные души.

— Енох! Моня! — позвал я.

Сначала ничего не происходило и я уже испугался, что они исчезли совсем. Но потом кукла открыла глаза и посмотрела на меня.

— Генка! — хором воскликнули призраки.

— Вытащи нас отсюда! — заверещал Моня.

— И побыстрее! — крикнул Енох.

Ну вот что совместное заточение делает — уже спелись. Недавно была война, а сейчас мир, дружба, жвачка.

— Сидите тихо, — велел я, — буду сейчас вас вытаскивать! Главное, не сбивайте меня!

Призраки затихли.

Я положил куклу на столе, сходил достал свои записи из потайного места и принялся читать задом наперёд слова заклинания.

Сперва из куклы с каким-то чавкающим звуком выплюнуло Моню. Он заверещал от радости и закружился вокруг стола, словно большая одноглазая призрачная муха. Следом за ним возник Енох, который взволнованно мерцал, как новогодняя ёлка.

— Ура! — выдохнул я. — Кажется, получилось!

— Получилось! — выдохнули призраки.

Если я думал, что на этом всё и я лягу спать, то я глубоко ошибался. Разобиженные Енох и Моня принялись наперебой жаловаться, как тяжело им было сидеть там, в кукле, и как их замучила эта Танька.

— И пока ты там развлекался, мы… — начал было возмущаться Енох, но я его перебил:

— А я был на кладбище. И вот только вернулся…

— Что?

— Ночью?

Пришлось пересказывать всё от начала до конца, и ещё подробно отвечать на уточняющие вопросы призраков.

— Но хорошо, что теперь мы вместе и можно ложиться спать, — зевнул я, — а завтра пойдём искать Верин клад. Мне деньги нужны, одежду купить надо. А то уже меньше недели до поездки в соседнюю губернию осталось, а я всё ещё гол как сокол.

— А не надо было на Изабеллу все деньги тратить, — ехидно попытался поддеть меня Моня.

— И как это ты ляжешь спать? — сварливо спросил Енох, — ты же сказал, что надо нарисовать эту куклу. А рисунок где возьмешь?

— А зачем?

— Степановне показать! — сказал Енох сварливым голосом, — иначе завтра вся улица будет знать, что ты к соседке этой женихаться ходишь. Тебе-то хорошо, ты через пару дней съедешь, а ей с малой дитятей куда потом деваться?

— Ну ладно, — задумался я, — скажу, что на занятия отнёс и сдал.

— Ты что, Степановну не знаешь? — хмыкнул Енох, — она же тебя завтра из дома не выпустит, пока ты ей этот рисунок лично не покажешь.

Он был прав. Я вздохнул и сел рисовать чёртову куклу.

С занятий в аптеке я нагло слинял. Подговорил Лизоньку, чтобы она за меня отмазалась, если что, а сам слинял.

— А зачем? Куда вы пойдёте? — захлопала глазами Лизонька.

Сегодня она была в том же платье, что и на ужине. Ну это понятно, раз я похвалил. Хотя, честно говоря, платье, украшенное рюшами и воланами, смотрелось несколько эпатажно и неуместно в аптеке средь бела дня, тем более на выдающихся мощах Лизоньки.

— Гля, втюрилась-то в тебя как, — заржал Моня.

— Не крутил бы ты голову девке, Генка, — посчитал нужным сделать мне напутствие Енох.

— Это будет для вас сюрприз, Елизавета. Потом всё увидите, — лукаво улыбнулся я и Лизонька окончательно растаяла.

И мы с Моней и Енохом отправились к Вере в дом искать пресловутую шкатулку с кладом. Обитала Вера при жизни в довольно неплохом районе. Раньше здесь селились исключительно мещане, чиновники да купцы среднего звена. Район был тихий, чинный. После революции купцов и мещан кого разогнали, а кого и сослали, чиновники сплошь переобулись и сгинули в вихре революции, а в просторных домах заходили новые хозяева. Сейчас данный райончик облюбовали профсоюзные и партийные руководители, трестовские клерки и совслужащие.

Днём все они были на работе, исключая, конечно же, жен и прислугу. Да и жены с прислугой, как образцово-показательные хозяйки, в это время массово мигрировали на рынок, совершая продуктовый променад, да и платьями друг перед другом похвастаться тоже надо. Поэтому я очень надеялся, что дома не окажется никого, или по минимуму. Именно то, что мне нужно.

— Отводи глаза, если что, — велел я Еноху и устремился в нужную квартиру.

Это была просторная квартира, которая закрывалась на массивную дверь и хитромудрый замок.

Перед дверью я завис.

— Приехали, — сказал я. — Затея не удалась.

— Жди! — велел Моня и вошел прямо в дверь.

Ну ладно, стою, жду.

Через полминуты Моня появился передо мной и заявил:

— Замок французский, можно легко открыть булавкой.

— У меня нет булавки, — запечалился я.

— А как ты шел обносить квартиру, если у тебя ни отмычки, ни булавки? — удивился Моня.

И тут на лестнице послышались шаги. Женские (их выдал перестук каблучков).

— Отведи…! — шикнул я Еноху.

На второй этаж поднялась женщина, слишком полноватая для своих лет, с двойным подбородком. Одета она при этом была в довольно кокетливое платье, настолько короткое, что её ноги некрасивыми колбасками виднелись из-под подола. В руках эта раскормленная женщина держала две корзинки, накрытые тканью. Из одной шел запах свежей рыбы, из другой — лука.

— Как она в таком коротком платье и на каблуках по базару гарцевала? — задумчиво проводил её взглядом Моня. — Никогда я женщин в этом вопросе не понимал.

Тем временем дамочка, пройдя почти рядом и не замечая меня, достала из кармана ключ и открыла нужную мне дверь. Я рыбкой метнулся вслед за ней, пока дверь не закрылась. В комнате она отправилась сразу на кухню. Я — за ней.

— Пусть вспомнит, что на базаре кошелек забыла у продавца рыбой! — велел я Моне.

— Ну… я не уверен… — начал тот, но я шикнул на него, мол, выполняй.

Буквально через секунду дамочка взволнованно угарцевала прочь из квартиры, бросив неразложенные корзины прямо посреди кухни.

Дверь захлопнулась, щёлкнул замок.

— Ушла! — выдохнул я.

— Ага. Но ненадолго, — прокомментировал Моня, — здесь рынок совсем рядом.

— Нам хватит, — сказал я и велел, — там где-то под подоконником или над ним, должна быть ниша. В ней — шкатулка. Ищите.

Призраки устремились сквозь стены, а я заглянул в корзины. В одной действительно была только рыба. Я торопливо закрыл её обратно. А вот во второй, кроме овощей, еще была домашняя колбаса и творог.

Я нашел хлеб, отрезал кусок и принялся есть вместе с колбасой.

— Нашел! — первым появился передо мной Енох. Взглянув, как я жую, он выдал, — ну ты и наглый, Генка.

— Я есть хочу, — жуя, возмутился я, — утром сперва Степановне рисунок показывал, потом пока куклу ходил отдавать, позавтракать нормально не успел. А где я ещё такую колбасу попробую?

— Там дверца есть, но она обоями заклеена, — передо мной появился Моня и, увидев, как я жую колбасу, осуждающе заявил, — Ну ты и наглый, Генка.

Во ребята спелись! — восхищённо подумал я.

— Где там дверца под обоями? — деловито спросил я и, взяв нож, аккуратно разрезал многослойно наклеенные обои.

Действительно, Вера не обманула. В небольшой нише под подоконником находилась старая шкатулка. Со всеми предосторожностями я её вытащил. Внутри оказалось золото: цепочки, серьги и прочая бабская ерунда.

— Клад! — восхищённо отметил Енох, а я вздохнул.

Клад — это хорошо, только где я всё это продавать буду, чтобы меня не заподозрили? В общем, золота у меня есть, а с деньгами вопрос я так и не решил.

Внезапно за дверью послышались шаги, ключ провернулся в замочной скважине.

— Отводи! — велел я Еноху.

И еле-еле успел разминуться с растерянной дамочкой и выскользнуть в подъезд. Буквально через секунду из квартиры раздался перепуганный визг — дамочка явно увидела раскрытую нишу под подоконником.

— Что дальше? — деловито спросил Моня, когда я вышел из подъезда с независимым видом. Шкатулку при этом я завернул в захваченную из этой квартиры газету (они аккуратной стопочкой лежали там же, на кухне).

— К Фаулеру, — кратко сказал я.

Путь мой пролегал сквозь парк, я спрятался в кустах и вытащил шкатулку. Мда, небедно жила Вера, если это её такие цацки.

— Моня, Енох, вы в старинных украшениях разбираетесь? Мне надо что-нибудь отобрать на подарок Елизавете. Ещё отложить немного на подарки, вдруг позже надо будет делать. А остальное я сменяю на деньги.

— Как Елизавете? — осуждающе сказал Енох, — ты что, на ней жениться собрался?

— Нет, — удивился я.

— Тогда зачем ты ей украшение дарить решил?

— Просто так, — пожал плечами я, — потом однозначно пригодится. Ещё не знаю зачем, но чувствую, что правильно это. Так надо.

— Ну раз чувствуешь — тогда ладно, — неожиданно пошел на попятную Енох.

Я аж вытаращился на него, думал, опять ёрничает. Но нет — вполне серьёзно.

— Так, Елизавете бери вот этот браслетик, — велел Енох.

Я вытащил какой-то.

— Да не этот, а вон тот! — возмутился Енох и шипел до тех пор, пока я не нашел нужный.

Призраки помогли мне отложить еще немного украшений, я сунул браслетик для Лизоньки в один карман, всё остальное — в другой. Сложив остальное в шкатулку, я отправился прямиком в Фаулеру.

На моё счастье тот был дома. И даже обрадовался, увидев меня.

— Какими судьбами? — улыбнулся он, — кофе будете?

— Нет, я на минутку, — покачал головой я, — у меня занятия в аптеке, я и так ненадолго сбежал.

— Что-то случилось?

— Да, два момента, — ответил я. — Первый — вот.

Я вытащил из газетного свёртка шкатулку и протянул её Фаулеру, — вы можете найти ломбард или ювелира, чтобы он выкупил всё оптом? Мне деньги нужны.

— Ух ты! — удивился Фаулер, открыв шкатулку и внимательно рассматривая каждую побрякушку, — с вашего позволения я бы тоже кое-что для себя взял. За ценой не постою.

— Потому я к вам и пришел, — ответил я, — можете куда угодно это девать. Хоть всё себе оставьте. Мне нужны только деньги. Ну и себе процент со сделки возьмите, конечно же. Можете украшением.

— Согласен, — быстро сказал Фаулер и добавил, — а второе что?

— Да, второе, — вспомнил я, — нам нужно с вами сходить опять в этот дурдом.

— Вы придумали способ, как вылечить Юлию Павловну? — обрадовался он.

— К сожалению, ещё нет, — нахмурился я, — но я ищу. Вы не думайте, я не бросил.

— А зачем тогда?

— К Аполлинарии, — сказал я, — вы же помните её? Женщина, что на окно бросалась.

— Конечно я её помню, — вздохнул Фаулер, — она тоже какое-то время была членом нашего Общества. Сейчас признана неизлечимой.

— Ну вот и сходим давайте к ней, — повторил я и добавил, — а ещё мне нужна кукла.

— Что? — изумлённо уставился на меня Фаулер, — что за кукла?

— Обыкновенная. Детская. Пластмассовая.

— Геннадий! — укоризненно воскликнула Лизонька, когда я попытался незаметно просочиться в аптеку, — ну что же вы так долго! Папенька уже дважды заходил! Я уже не могу больше ничего выдумать! Куда вы подевались?! Первый раз я сказала, что на склад пошли за навеской, второй — что в сортир. И что мне ещё выдумывать?!

— Но я же вот. Вернулся! — оборвал поток словоизвержения я и добавил, — давайте отойдём в сторонку, а то все глазеют.

— Зачем? — сделала огромные глаза Лизонька.

— Увидите, — загадочно ответил я.

Лизонька вспыхнула и повела меня в подсобку, где вип-клиентов обычно поили чаем.

— Здесь не увидят, — настороженно сказала она, кусая от волнения губы, и торопливо добавила, — только недолго, прошу вас.

— Да, конечно, — кивнул я, вытащил золотой браслетик из кармана и сказал, — вы в этом платье просто прелестны, Елизавета. А вот украшений на вас я не вижу. Решил исправить несправедливость.

— Что? Это мне?! — ахнула Лизонька и покрылась красными пятнами.

Я уже перепугался, что она сейчас упадёт в обморок.

— Беги! — посоветовал мне Моня, — она сейчас целоваться к тебе полезет. Ты же не хочешь с такой целоваться?

— А, может, ему для эксперимента надо! — хохотнул и себе Енох, который внимательно наблюдал всю эту сцену.

Я проигнорировал гадских призраков, отмахнулся от взволнованных благодарностей Лизоньки и прошествовал на своё рабочее место.

Буквально через минут двадцать в аптеку торжественно вошел сияющий Форбрихер и позвал меня на минутку:

— Мне Елизавета сообщила, — начал он, но я его перебил:

— У меня есть вопрос, Генрих Адольфович, — сказал я.

— Что за вопрос?

— За что тетя Ульрика хотела вас убить?

Глава 16

— От-т-ткуда? — рванув внезапно ставший слишком тесным галстук, выдавил побагровевший Форбрихер. — От-т-ткуда вы узнали о тёте Ульрике?!

Я молча развёл руками.

— А! Это вы шутите, да? Это вам Лизонька… эммм, Елизавета, небось, рассказала! — решил Форбрихер.

Ответить я не успел — прибежал запыхавшийся мальчишка-посыльный.

— Капустину, срочная депеша, — выпалил парнишка и протянул мне телеграмму.

Полный мрачных предчувствий, я развернул.

Текст гласил кратко и ёмко:

«СРОЧНО! Сбор членов агитбригады сегодня в 12.00 в здании гордрамтеатра, правое крыло. Явка обязательна.

Гудков».

Я взглянул на большие напольные часы, гордость и украшение аптеки Форбрихера. Одиннадцать двадцать. Успею ли?

— Что случилось? — спросил Форбрихер.

— Не знаю, Гудков срочно собирает. В 12.00, — я показал ему депешу.

— Очевидно, что-то действительно серьёзное, — озабоченно кивнул аптекарь. — Что же, идите, Геннадий. Поторопитесь. Поговорим в другой раз.

Когда я влетел в здание гордрамтеатра, на часах было ровно двенадцать. В небольшой вытянутой комнате уже собрались все члены агитбригады. Нюра, Люся и Клара сидели на мягком диванчике, Зёзик, Гришка и Виктор Зубатов примостились на табуретках, у стены. Жорж расселся на подоконнике.

Макар Гудков ходил туда-сюда по периметру кабинета, словно голодный саблезубый тигр. Увидев меня, он сказал:

— Давай, Генка, проходи быстрее. Ждём только тебя и Бывалова.

— Кого? — тихо переспросил я, усаживаясь на диванчике между Кларой и Нюрой, которые подвинулись, давая мне место.

— Новенький у нас будет, — также тихо, но заинтересованно шепнула мне Нюра.

— Краси-и-ивый, — мечтательно вздохнула Люся и покраснела.

— Во бабы дают! — хмыкнул Жоржик, который со своего подоконника всё прекрасно слышал.

В этот момент дверь распахнулась и в кабинет ввалился новый человек. Был он здоровый. Одет довольно щеголевато и дорого, в чёрной кожанке с каракулевым воротником и кепке. Маленькие юркие глазки напоминали взгляд алчной крысы. В общем, он мне сразу не понравился.

— Знакомьтесь, Семён Бывалов, — представил его Гудков, — наш новый силач, борец и гимнаст.

Взгляды всей агитбригады повернулись в сторону окна, где на подоконнике словно Тень отца Гамлета сидел Жорж Бобрович. Тот густо покраснел и опустил голову.

— Глядите, любуйтесь, — неожиданно зло сказал Гудков, — налицо полная деградация. А Семён, между прочим, одной рукой пять пудов жмёт!

— Я извиняюсь, а как же Жорж? — гримасничая и морщась, словно съел лимон, задал волнующий всех вопрос Зёзик.

— Будет на подхвате покамест, — отмахнулся от него Гудков и ткнул пальцем в мою сторону, — этого деятеля играть забрали, а реквизит кому-то подавать надо. Правильно, товарищ Бобрович, я говорю?

Жорж вздохнул так тяжко, что сердобольная Нюра и себе вздохнула тоже.

— Это наш такой коллектив, — извиняющимся тоном пояснил Бывалову Гудков и принялся скороговоркой называть всех по очереди, тыкая в каждого пальцем, — Голикман, Караулов, Зубатов, Пересветова, Капустин, Рыжова, Колодная. Ну и вот этот великий деятель на подоконнике — Бобрович.

— Угу-м, — глубокомысленно кивнул Бывалов, ощупав поочерёдно всех своими юркими глазёнками. Особенно долго его взгляд задержался на шикарной груди Люси Пересветовой.

Та мучительно покраснела и поправила очки.

— Ну, раз «угу-м», значит, будем считать, что все познакомились, — подытожил Гудков и дважды резко хлопнул в ладони, так что Клара аж вздрогнула, — итак, товарищи, я срочно собрал вас здесь, чтобы сообщить — завтра утром мы выезжаем в соседнюю губернию на гастроли! Быть в семь-ноль-ноль, без опоздания!

Если бы Гудков сейчас разделся, стал на одну ногу и принялся лаять на лампочку, думаю и то это не произвело бы такого эффекта, как его заявление.

Народ на секунду выпал в осадок. Затем поднялся страшный шум и гвалт:

— Как завтра?!

— Что за ерунда!

— Еще же неделя!

— Да что это за шутки! Не смешно!

Народ кипел. Гудков хранил хладнокровное молчание, давая коллективу выпустить пар. Когда эмоции чуть схлынули, он опять дважды громко хлопнул. В кабинете воцарилась тишина:

— Проорались, товарищи?! — язвительно спросил он, — а теперь напомните-ка мне, как у нас артистическая труппа официально называется?

Все молчали, недоумевая и переглядываясь.

— Ну? — с подковыркой подтолкнул нас к ответу Гудков, — не слышу! Ау, товарищи!

— Агитбригада? — неуверенно протянула Клара.

— Вооот! Хоть одна товарищ Колодная что-то у нас соображает! — демонстративно поаплодировал ей Гудков, — для остальных, забывших, напомню — наш эстрадно-цирковой коллектив называется «Агитбригада „Литмонтаж“».

— И что? — не врубился Гришка, — а причем здесь это? У меня, между прочим, на послезавтра были планы личного характера.

— Свои планы личного характера, товарищ Караулов, предлагаю засунуть куда подальше, не при товарищах девушках будет сказано, — ядовито парировал Гудков, — слышали меня все, завтра в семь-ноль-ноль!

— А можно хоть объяснить, что за срочность такая?! — возмущённо спросил Зёзик.

Народ опять шумно вознегодовал.

— Можно, — вполне покладисто кивнул Гудков и вытащил из кармана бумажку, точнее сложенный вчетверо листочек.

Все затихли и приготовились слушать.

— К нам на партком гордрамтеатра пришло письмо. От товарищей из села Яриковы выселки, что в соседней губернии. То есть это примерно там, куда мы и направляемся с вами, товарищи. Письмо это от комсомольцев и безбожников колхоза «Заветы Ильича». И пишут они нам о ЧП, товарищи.

В этом месте Гудков взял мхатовскую паузу, все переглянулись, и он продолжил, потрясая перед нами листочком, который так и не развернул:

— И просят нас комсомольцы, чтобы мы приехали к ним поскорей. Так как в правлении колхоза засели сектанты-евангелисты. Которые баламутят крестьян. Кроме того, комсомольцы-безбожники перед этим провели в своих рядах чистку, и тех, кто не смог убедить родных снять и сжечь иконы — выгнали. Так вот эти отщепенцы взяли и ушли в секту евангелистов. И борьба там, в Яриковых выселках, началась нешуточная. В общем, поэтому и выезжаем завтра утром, товарищи. Комсомольцам помочь надо. Так постановил наш партком. Я, кстати, уже договорился, документы нам сделают быстро, и часть командировочных выдадут сегодня.

И всё. Возмущений больше не было. Волшебные слова «так постановил наш партком» сняли все вопросы. Гудков ещё напоследок прочитал нам мотивирующую нотацию, но недлинную, минут на десять, затем распустил всех собираться и срочно приводить дела в порядок.

Я вышел из здания гортеатра в полном обалдении. Честно говоря, я был не собран, у меня не было тёплой одежды, я не закончил практическое обучение в аптеке и уроки латыни с профессором Маркони. И нужно всё это бросать и нестись на помощь безбожникам из какого-то забитого села.

Итак, первое, что я сделал, это велел себе успокоиться. Затем я прикинул список дел, что предстоит сделать. Времени у меня — сегодня полдня и вся ночь.

Уф!

В общем, мне нужно:

1. Забрать деньги у Фаулера.

2. Купить теплую одежду.

3. Разобраться с уроками с Маркони — попрощаться, узнать, приедет ли он ещё, не забыть спросить об употреблении наклонений в сложных предложениях.

4. Собирать вещи в дорогу.

5. Найти куда спрятать книгу Лазаря, словари, мои тетрадки с занятий и учебники.

6. Забежать к бабушке Пэтре и сказать, что уезжаю.

7. Забежать в аптеку и объяснить ситуацию.

8. Сообщить в школу.

И как всё это успеть? А-а-а-а-а-а!

Но на первом месте была тёплая одежда. Это — вопрос выживания. Поэтому первым делом я побежал к Фаулеру. И не прогадал, как оказалось.

— К сожалению, мой знакомый ювелир не успел реализовать ваше золото, Геннадий, — грустным голосом сказал он и, увидев мой вопросительный взгляд, пояснил, — я надеялся, что вы до отъезда успеете Юлию Павловну подлечить. Но кто же знал, что так выйдет.

— Ясно, — упавшим голосом сказал я, — тогда спасибо. Я побежал, у меня ещё уйма дел.

— Погодите, Геннадий, — сказал Фаулер (он в последнее время, после того, как спас меня от головорезов дяди Коли, стал ко мне относиться как-то по-отечески, что ли).

— Что?

— Я хоть и не успел помочь вам с деньгами, но несколько вещиц, как мы и договаривались, я оставил себе. И за них я могу вам отдать деньги прямо сейчас. Если подождёте пару минут.

— Замечательно! — воспрял духом я, — значит, я успею купить тёплую одежду!

— Аааа, вот в чём дело, — сказал Фаулер, — но даже с деньгами вы сейчас не успеете всё купить. Как я понял, зимнего у вас нет. В магазинах сейчас мало что приобрести можно. А рынок уже разошелся.

— И что мне теперь делать? — расстроился я.

— Ничего, Ждите. Я сейчас принесу деньги, и мы подъедем к одному моему хорошему знакомому. Он как раз торгует одеждой и обувью.

В общем, благодаря Фаулеру, а также юности этого тела, я успел всё. В школу, в аптеку и к Маркони Фаулер отправил посыльного (в Обществе был свой) с записками. К бабушке Пэтре я забежал по дороге, после того, как закупился. Она оценила мой жест и дала браслет, который строго-настрого велела носить на левой руке не снимая.

— В любом таборе с этим браслетом ты будешь свой, — сказала она напоследок. — Ты видишь на нём руны?

Я кивнул.

— Если к тебе подойдут и покажут браслет или кулон с такими же рунами — ты должен будешь помочь им. Ты же помнишь о своих долгах?

Я помнил.

— И главное, — напутствовала она меня, — никогда не становись спиной к женщине, если у неё на руке браслет, сделанный из гвоздя.

Я пообещал не становиться.

Книги я тоже хорошо спрятал. Положил в шкатулку, завернул в клеёнку и зарыл на пустыре. Найти теперь невозможно. Во всяком случае так я надеялся.

Так что я ехал сейчас в трясущемся на ухабах тарантасе в тёплой зимней одежде, в моей сумке был продуктовый набор, и я был молод и вполне доволен своей жизнью. А ещё в моей торбе были две небольшие пластмассовые куклы. Прикупил по случаю. Авось пригодится. А в потайном карманчике лежало моё стратегическое оружие — листочки с заклинаниями (одно из книги Лазаря, которым я случайно тогда обоих призраков загнал в куклу, второе — бабушки Пэтры, которым я вернул одноглазого).

Ехали мы большим «поездом» — три фургона, два тарантаса и телега. Места было много, поэтому разместились с относительным комфортом.

В Яриковы выселки мы добрались уже в сумерках. Поэтому в село заехали тихо, без излишней помпезности. Обычное небольшое село, но, в силу своего геополитического расположения — на границе сразу трёх губерний, оно было, как говорят в моём времени, «конкретно продвинутым».

Гудков велел сразу заворачивать к сельсовету. Да, комсомольцы его предупреждали, что там засели сектанты, но официально власть представляли члены правления, поэтому политес нарушать было нельзя.

Невзирая на позднее время, в сельсовете было светло — очевидно, шло заседание. Велев нам всем ждать, Гудков кликнул Зубатова и Бывалова и они втроём вошли внутрь.

— Тебя уже не берут даже, Жорж, — прокомментировал Гришка, на что Жорж только ниже склонил голову.

Как парни его не допрашивали, выяснить, что за кошка пробежала между ним и Гудковым было невозможно. Уже и Нюру подсылали — безрезультатно. От Гудкова вытянуть хоть что-то было в принципе нереально, а Жорж так и вовсе не горел желанием распространяться, и в основном отмалчивался.

— Ничего, — заговорщицки подмигнул нам Зёзик, когда мы ещё ехали по расхлябанной грунтовой дороге среди полей, — вот приедем, устроимся, как-нибудь бахнем первачка у какой-нибудь весёлой вдовушки — сам всё расскажет.

Буквально через некоторое время из сельсовета вышел недовольный Гудков и, зло переругиваясь с вислоусым детиной в тулупе, накинутом прямо на полотняную рубаху, пошел к нам:

— Не, ну ты гля, мироеды какие! Контра! Развели, блядь, поповщину! Я вам тут гнездо порока живо до основания выкорчую!

За ним шла силовая поддержка в виде Бывалова и Зубатова, так что мужик особо не качал права, в основном оправдывался:

— Но вы же раньше приехали! Откуда мы знали!

— От верблюда! — сплюнул Гудков, — ты мне тут волынку не тяни, а давай размещай нас на постой! Или мы сейчас всем скопом к тебе прямо домой поедем!

Очевидно перспектива того, что в его доме будет жить эдакая прорва народу, мощно мотивировала вислоусого, так что примерно часа через четыре, промурыжив, нас разместили на школьном дворе и в школе.

Нет, мы могли бы и в фургонах жить. Там у нас даже буржуйки были. Но Гудков пошел на принцип. Кроме того, и он, и остальные считали, что в ноябре лучше жить в отапливаемой избе, чем тесниться в легком фургоне с фанерными стенками.

— Уроки сейчас всё равно не идут, — объяснил нам вислоусый, пока парни распрягали лошадей, — так что поживёте пока в школе. Дед Силантий будет приходить топить. Я ему скажу. И лошадкам вашим во дворе хорошо будет.

— А почему уроки не идут? — спросила Нюра.

— Дык это… учителя у нас нет, — нехотя пояснил вислоусый и недовольно отвернулся.

— А почему нет? — опять принялась за допрос Нюра.

— Не бабское дело! — вдруг рявкнул тот. — Когда мужчины разговаривают бабское дело — молчок!

Жорж и Бывалов еле успели схватить Гудкова за руки, иначе он бы вислоусого прибил.

Кстати, вислоусый оказался председателем сельсовета.

Разместились мы с относительным даже комфортом. Девушкам выделили отдельный класс, парням — второй (всего там было три класса, но третий был холодный, там печи не было и занимались в нём, как я понял, только поздней весной и ранней осенью). Гудков расположился в учительской, а я облюбовал небольшой чуланчик без окон, где хранились всякие школьные принадлежности, карта, глобус, старые учебники и какая-то рухлядь. Можно было поселиться в классе с остальными парнями, но, во-первых, там и так уже тесно, во-вторых, у меня же призраки. Я им велел не показываться, а то мало ли, пока не позову. А не буду же я их вызывать в общей комнате, где спят все.

Когда мы разместились, примерно через полчаса на школьном крыльце затопали — в гости знакомиться пришли местные комсомольцы. Их было трое.

— Ну рассказывайте, товарищи комсомольцы и безбожники, как у вас тут дела? — обратился к парням Гудков.

Те немного помялись и один из них, видимо главный, представился:

— Я Никита Степанов. А это — Роман Сёмин и Демид Шкура.

Гудков тоже представился и назвал нас по очереди.

— Да ужас, что творится, — начал рассказывать Степанов. — В общем, сектанты плотно обложили Яриковы выселки и ещё шесть сёл. У нас уже пятьдесят дворов их последователи.

— Это сколько человек? — спросил Зубатов, что-то отмечая в блокнотике.

— Человек сто пятьдесят, — прикинул Степанов.

— Ты, Илья, лучше скажи, как у них всё обустроено! А то чужой и не поймёт! — стесняясь «городских», подсказал рябой парень и покраснел.

— Да, от села до села разъезжает ихний проповедник, Морозов Епифан. А основное делают ихние агитаторы. Ходят по сёлам под видом продавцов щёток для побелки. У нас в Яриковых выселках главным является Митрофан Анучин. Он зажиточный кулак, у него полсела в должниках и даже три батрака есть.

— Прям батраки? — вскинулся Гудков.

— Ну они у него числятся, как сироты на патронажном обеспечении, — с ненавистью выплюнул Степанов, а Сёмин и Шкура согласно покивали.

В общем, проговорили мы долго. Если судить по словам комсомольцев, всё было не просто плохо, а очень плохо…

Когда все разместились на ночлег, перестали ходить туда-сюда и переговариваться, я плотно закрыл дверь чуланчика, подпер её стулом и тихо сказал моим призракам:

— Всё, можете выходить. Устроились.

Появилось слабое мерцание, и Енох сварливо сказал:

— Что это за дыра?! Что-то воздух какой-то такой здесь, словно кисель густой, еле я вышел…

— А я вот не могу, — возмущенно сообщил Моня.

Глава 17

Агитбригадовцы, как всегда на гастрольных выездах по провинции, утром крепко спали. Я никак не мог привыкнуть к такой беспечности — приехали в религиозное (точнее сектантско-фанатичное) село против религии агитировать, а вместо того, чтобы быть настороже — дрыхнут себе спокойно в школе, где при желании одним плевком дверь вышибить можно и перестрелять всех спросонья.

Я даже как-то, не выдержав, задал вопрос Гудкову, на что тот раздражённо мотнул головой, мол, отцепись, но потом, видимо решив, что мальчишка трусит — продемонстрировал мне наган.

— У нас почти у всех есть, — буркнул он.

Я больше не приставал, хотя он меня не убедил. Ну как, скажите, пожалуйста, та же хрупкая Клара Колодная сможет отстреляться, если на неё мужики толпой навалится? В лучшем случае одного кого-то убьет или ранит. Да и то, не факт.

Но спорить с Гудковым — себе дороже. Я давно уже для себя постановил — с хроноаборигенами по мелочам не спорить, превосходство своё не демонстрировать. У меня есть большая цель и несколько помельче. Вот в их сторону и движемся. Всё остальное — пусть идёт фоном.

Я оделся и тихо вышел на улицу, стараясь не скрипнуть дверью. Пусть спят. А то разбужу, так они ещё какую репетицию выдумают или еще чего-нибудь эдакое. Так как я теперь буду участвовать в некоторых номерах то свободы такой, как была у меня месяц назад, уже не будет. Поэтому единственное время, которое у меня остается — это утро.

Я планировал прошвырнуться по селу, присмотреться. Деревенский народ просыпается рано, часов в четыре-пять утра. Может быть, что-то удастся выяснить об отшельнике. Да и молочка парного свеженького уже ой как хочется.

Призракам было велено не выходить, раз кисель для них. Моня так вообще «увяз», а вот Енох — силён. Я велел ему держаться около меня, но не появляться, пока не позову.

Утренняя прохлада свинцовыми жгутами облаков цеплялась за такое же свинцовое неприветливое небо. Хорошо, что одежда тёплая у меня. Фаулер как в воду смотрел, когда помог с покупкой. Так что ни сырость, ни холод, ни пронизывающий ветер мне не страшны, я весело и легко, как только бывает в юности, шел по селу, высматривая, где и что.

Возле дороги, у канавы, тощая нескладная тётка в задрипанной фуфайке вязала такую же тощую задрипанную козу. Я не особо понимал, что животное здесь может найти, ведь кроме чахлых ёршиков пожухлой травы и одиноко торчащих сухих репейников, здесь ничего больше и не было. Но, очевидно, и тётка, и коза были другого мнения.

Я решил, что можно попытаться наладить контакт.

— Доброго утречка, — вежливо и радушно поздоровался я.

— Доброго, — буркнула тётка и зыркнула на меня так, словно целью моего приезда в Яриковы выселки была именно эта коза. — Чегой надоть?

— Да вот, молочка хотел, парного, — вздохнул я.

— Нету молочка, — пробормотала недружелюбная тётка, — самим нету! Иди-ка себе дальше.

Ну, пришлось идти дальше.

Такой же отворот поворот мне дали две озабоченные бабёнки, которые тащили корзины, очевидно с грязной одеждой, стирать на речку. А старушка так вообще, даже разговаривать не стала, — просто зло сплюнула мне под ноги и ушла, сердито потрясая кулачками и что-то бормоча себе под нос, явно нелицеприятное. Парни с лопатами, которые закапывали овражек, слишком близко подкравшийся к дороге, даже не ответили на моё приветствие.

Капец!

Ну ладно. Вдалеке, на пригорочке, почти к противоположному краю села, стояла церковь. Я направился туда, к ней. Если там застану священника, можно будет про отшельника у него порасспросить. Он однозначно здесь всё про всех знает.

Но, к моему удивлению, когда я подошел к церкви, та была заперта. То есть не просто заперта, а двери и окна в ней были заколочены досками крест-накрест. Прям капитально так заколочены.

Ну ничего себе! Неужели здесь уже церковь искоренили? Интересно кто — воинствующие безбожники в лице комсомольского актива или сектанты?

Что интересно, я, когда шел по селу, чувствовал словно какую-то тяжесть. Только не пойму, что это такое. И ещё какое-то смутное то ли волнение, то ли томление было у меня всё время, пока я тут ходил.

Ну ладно, здесь облом, с налаживанием контактов облом, с молочком облом, значит, пора возвращаться обратно. Хорошо, что из города продуктов прихватил — будет чем позавтракать, хоть и без молочка.

Я свернул на другую улочку и чуть не столкнулся с вчерашним знакомым — рябым комсомольцем, который вчера приходил к нам знакомиться. Вот только я имя его не запомнил.

— Дарова, безбожникам! — по-пионерски салютнул парень и осклабился щербатой улыбкой.

Так как я не знал его имени, то решил подыграть:

— Салют, комсомол! — и тоже в ответ салютнул в пионерском жесте.

— А твои же ещё спят?

— Ага, — кивнул я, — а ты откуда знаешь?

— Да я мимо шел. Гляжу, там ваш Макар в одних подштанниках до ветру пошел, спросонья ещё.

— Да богема же, — махнул рукой я, — артисты.

— А ты?

— А я не артист, я у них на практике, — пояснил я, — из трудовой школы прикреплён.

— Аа-а-а-а, ясно, — неуверенно протянул парень, хотя видно было, что ничего ему особо не ясно.

Я же, решив, что какой-никакой контакт установлен, задал вопрос:

— А почему все ваши односельчане такие недружелюбные? Хотел стакан молочка парного купить, так они даже и разговаривать не хотят.

— Дык это… больной вопрос, — вздохнул парень.

— Молока продать — больной вопрос? — не поверил я. — Я же не просто так, я же за деньги!

— Да дела у нас здесь творятся… такие… нехорошие…

— Рассказывай! — велел я.

— Да было месяца два у них тайное собрание, у сектантов, помнишь, мы вчера рассказывали?

— Помню, — кивнул я. — И какое это имеет отношению к моему желанию позавтракать с молоком?

— Дык на собрании… в общем, решили они пустить провокацию, что советская власть всю скотину отбирать будет. И так убедили всех, что бабы потом такой рёв подняли, что хоть из села беги. А мужиков они подговорили порезать весь скот. Чтоб, значится, советам наши коровки и свинки не достались.

— А вы где были? — не поверил я.

— Дык это… Демьян как раз женился и все наши комсомольцы на свадьбе, значится, были…

— Пребывали в состоянии беспробудного пьянства? — сообразил я.

— Ага, — улыбнулся рябой, явно формулировка ему понравилась.

— А ты где был?

— А я это… тоже пребывал… — чуть виновато развёл руками он.

— Понятно, — вздохнул я, — значит вы там бухали и вовремя диверсию не изобличили да? А в результате крестьяне вырезали весь скот поголовно.

— Так всё и было, — кивнул рябой. — Только у Матрёнихи коза осталась, да и то потому, что одна живёт и не могла сама зарезать, а помогать ей никто из мужиков не помог.

— А куда поп ваш девался? — продолжил собирать сведения я.

— Дык убёг, — развёл руками рябой, — боялся, что зарежут.

— Мда, весёлые дела тут у вас творятся, — покачал головой я.

— Дык сейчас они везде такие… весёлые — вздохнул комсомолец.

Мы ещё поговорили пару минут о том, о сём и я распрощался с ним чтобы идти в школу. Уже прощаясь, я заметил, что у него от головы тянется зеленоватый луч, или призрачная нить. Точно такая же, как и у Юлии Павловны…

Агитбригадовцы как раз просыпались, когда я вернулся на школьный двор.

— А где это ты спозаранку шастаешь? — спросил Макар Гудков, умываясь до пояса возле бочки с водой…

Я аж поёжился — тут в зимней куртке не жарко, а он полуголый, да ещё и холодной водой… брррр…

— Да хотел в селе молочка прикупить, — сказал я.

— Ну и что, прикупил? Почём продают? — засыпал вопросами Макар, интенсивно вытираясь.

— О! Я бы тоже от молочка не отказалась, — из двери школы выглянула Клара, правда одетая в пальто, — к кофею хорошо молочко деревенское.

— А нету молочка! — развёл руками я, — во всём селе нету.

И я в двух словах рассказал о ситуации с глупой гибелью всего поголовья скота.

— Тху, придурки! — зло сплюнул Гудков, — до чего жадные! Чтобы советской власти скот не достался — согласны сами голодными всю зиму сидеть! А то, что советская власть для них старается — не думают!

— Так их сектанты агитнули, — рассказал я слова рябого комсомольца.

— Да уж, весело нам тут будет, уже чую, — сердито фыркнул Гудков и, прихватив полотенце, ушел в школу.

— Ты бы не шастал по селу в одиночку, — сказал Гришка, который шел со стороны сортира и всё прекрасно слышал.

А после завтрака запланированная агитационную лекции Виктора Зубатова на тему «Поповская вера на службе интервенции» Гудков отменил, а вместо этого состоялось заседание актива безбожников села Яриковы выселки совместно с коллективом «Агитбригады „Литмонтаж“». Собрались у нас в школе, в том классе, где спали парни. Наши были все, в полном составе, а из местных пришли вчерашние трое комсомольцев, ещё двое каких-то новеньких и даже привели местную девушку. Закутанная в тёмный плат по самые брови, «передовая» девушка сперва сильно стеснялась, краснела и мямлила, а когда чуть освоилась, вытащила из кармана семечки и принялась их «лузгать».

— Я скажу так, товарищи! — горячился Гудков, — это же чёрте-что происходит! На границе с нашей губерний, почти в самом сердце советской страны, находится гнездо порока и мракобесия! Чтобы так облапошить селян — это ещё умудриться надо! Это же контра! И что эти дураки теперь зимой жрать будут? На одной ржи и картошке зиму не протянуть! А как же их дети?!

— Да это ещё не самая большая беда, — вздохнул Никита Степанов, — они сейчас агитируют против посевной. Мол, всё едино советам достанется. И народ их слушает…

— Гады! — сжав кулаки так, что аж побелели костяшки, выдохнула Нюра.

— Да они же не только попа прогнали, — продолжал рассказывать Степанов, — Но и учителя. Ворвались в класс, он тогда уроки вёл, избили его, всех детей из класса выгнали по домам, а ему сказали, мол, будешь ерепениться, мы твою жену поймаем и с нею такое сделаем… ну, вы поняли…

Народ зашумел.

— Какое варварство! — всплеснула руками Люся Рыжова. — Скоты!

Клара сидела бледная, Нюра с потерянным видом кусала губы.

— Ну и вот, он в тот же день, схватил жену, детишек, загрузил, что смог, на подводу и рванул отсюда подальше, вслед за попом, — продолжал нагнетать Степанов, — Даже дом продавать не стал.

— Там сейчас Акулина и Настасья живут, — сказал рябой (с которым я сегодня утром беседовал).

— Что за Акулина и Настасья? — спросил Гудков.

— Да монашки это их бывшие, сектантские, — пояснил Степанов, — этот ихний проповедник, Морозов Епифан, их святыми девами недавно на сходе объявил. Акулину Марией Магдалиной назначил, а Настасью — Саломией-мироносицей.

— Зачем? — не понял Гудков.

— Да сказал, что теперь они невесты его, а он сам — Мессия.

— Содом и Гоморра, в общем, — подытожил рябой комсомолец.

— Мда, — нахмурился Гудков, — это уж точно. Думаю, мы здесь не на четыре дня, как планировали, а на дольше останемся.

Я мысленно застонал.

После собрания (которое так ничем особо и не закончилось, так, повозмущались и всё), Гудков велел всем идти репетировать. Я был задействован пока что в одном номере, где от меня требовалось, под руководством Зёзика, исполнить свою партию в музыке, аккомпанируя Люсе, которая пела нравоучительную песню о том, что Пасху праздновать не надо, а лучше почитать книгу.

Когда Люся сделала перерыв, чтобы попить воды, Гришка, который стоял рядом и слушал, тихо, с непонятной интонацией, то ли восторга, то ли осуждения, сказал Зёзику:

— Ну ты понял, какой жук, этот Епифан ихний? Гарем себе завёл. Официально.

— Может сходим вечерком? — Зёзик торопливо скосил глаза на Люсю, не слышит ли, — приобщимся к таинствам святости?

Гришка понятливо осклабился.

— А можно и я с вами? — тут же влез я.

— Да иди ты! — возмутился Зёзик, — их там только двое, нам самым мало, а ты ещё. Да и вообще, может, страшные они.

— Их бы мессия невестами своими не объявил, — не согласился я, и добавил, — я тоже по бабам хочу, приобщаться к святости. Возьмите меня с собой!

Не взяли, гады. Мол, мал ещё.

Я на них здорово обиделся. Засел у себя в чулане и вызвал Еноха и Моню. Енох появился, а одноглазый только слышал и разговаривал, а выйти, как и прежде, не мог.

— Орудует тут, как я понял, шайка каких-то сектантов, — начал рассказывать я, — оно бы мне и всё равно, но вот от одного из этих комсомольцев нить такая зеленоватая тянется, как и у Юлии Павловны. Кто-то из вас о таком что-то слышал?

— Я слышал, хотя не совсем то… — задумчиво протянул Енох, — вполне может быть, хоть я сам и не уверен, что кто-то этим комсомольцем управляет. Через ниточку эту.

— Я тоже так подумал, — поморщился я. — Вот теперь мне интересно — кто?

— Генка! — строго сказал Енох, — я не советую тебе во всё это влезать. Ну сам подумай, ты здесь всего пару дней побудешь, подудишь на своей дудке или что ты там делаешь, а потом дальше поедешь. Твоя задача — найти отшельника. Ради этого Фаулер тебе эту поездку устроил. А если ты сейчас начнешь искать, кто тут их за ниточки дёргает, то вполне может быть, что ты тут и останешься. И мы с Моней тебе не поможем — что-то здесь не так и мы почти беспомощны.

— Тем более нужно понять, что здесь происходит, — покачал головой я.

— Генка, Енох правильно говорит! — поддержал скелетона одноглазый Моня.

— Ты понимаешь. Моня, — ответил я, — здесь не только дело в этих селянах. Если я пойму, как эти ниточки работают и как с ними бороться — я же и Юлии Павловне помочь смогу.

— Что ты намерен делать? — поняв, что меня нельзя отговорить, со вздохом спросил Енох.

— Первое, что надо сделать — посмотреть на этого Епифана ихнего, — ответил я.

— Не думаю, что это он за ниточки их дёргает, — не согласился Енох. — иначе он бы давно всю губернию… да что губернию — всю страну под себя подмял бы.

— А ещё нужно на кладбище ихнее сходить, — продолжал рассуждать я, — я вот по селу туда-сюда всё уро ходил и ни одного призрака так и не увидел. Ну не бывает, чтобы в таком большом селе вообще никто из умерших не остался.

— А ты и не увидишь, — сказал Енох, — я же тебе говорю, что даже я еле-еле выхожу, а так даже отойти на три шага не могу. А Моня вон вообще застрял. Так что, даже если тут кто-то и есть, то засели они где-то, в какой-то щели и выбраться не могут.

— А ещё я обратил внимание, что у них тут детей нету, — сказал я задумчиво.

— Так т всего-то утром один раз прошелся, дети спят ещё.

— Вот сразу видно, Моня, что ты городской житель, — упрекнул одноглазого Енох, — в селах все рано встают. И дети с малых лет родителям во всем помогаю. Как взрослые. Так что они бы были.

— А их вообще нет, — повторил я.

— А может они на учебе? — предположил Моня.

— Моня, в школе сейчас мы, — покачал головой я, — если бы дети были на уроках, мы бы об этом знали.

— Ну… в другое село уехали на уроки? — задумался Моня, который не хотел отказываться от единственного логического объяснения, — там, может, учителя лучше….

Я хмыкнул, но едва успел повернуться — моя дверь открылась и ко мне в чуланчик нахально заглянул Зубатов:

— Ты с кем это разговариваешь? — спросил он.

— Тебя стучаться не учили? — нахмурился я, — я стихи наизусть учил. Повторяю.

— Зачем? У тебя музыка только, — не понял Зубатов.

— Я, когда вернусь, хочу экзамены за восьмой класс сдавать, — пояснил я. — Вот и готовлюсь.

— А-а-а-а, понятно, — отстал от меня Зубатов, а я понял, что в последнее время совсем расслабился, живя один во флигиле.

В общем, надо быть осторожнее.

Я решил пока диспуты с призраками прекратить, а сам, пока опять появилось чуть времени, схожу на местное кладбище. Может быть, как и в прошлый раз, какой-нибудь призрак там будет. Хоть расспрошу, что тут да как.

Собрался и пошел. Расстояния здесь были небольшие, поэтому минут за пятнадцать я уже вышел за пределы села. Путь мой лежал мимо поля, на котором одиноко торчала разлогая липа.

И вот, иду я себе такой, никого не трогаю, как вдруг в вервях словно зеленоватое свечение появилось. Я вздрогнул и посмотрел внимательно — там сидело что-то непонятное, похожее на призрачный сгусток размерами примерно, как баскетбольный мяч, только не круглое, а какое-то постоянно меняющееся.

И оно внимательно смотрело на меня.

Я уставился на него, и ошарашенно спросил:

— Что ты за хрень такая?

Глава 18

— С Днем рождения, Генка! — потрепала меня за волосы Нюрка, а я аж выпал в осадок. От неожиданности.

— Ч-чего? — я только-только вернулся из ночных приключений и, надеюсь, никто об этом не догадался, возможно решили, что я просто вышел утром во двор.

— Ты что, забыл? — расхохоталась она.

Её поддержали дружеским смехом Семён Бывалов и Макар Гудков.

Мы находились на школьном дворе, который заливало холодным утренним светом солнце.

— Вот это да! — растянул рот до ушей Бывалов, — забыть, когда родился — это надо ещё умудриться.

Я что-то там пробормотал подходящее по смыслу, затем всё свёл на шутку. Ведь не скажешь же им, что я день рождения организма, куда я вселился, даже и не отслеживал.

Выходит, сегодня Генке исполнилось шестнадцать лет. Возраст совершеннолетия. Или, когда там в это время у хроноаборигенов совершеннолетие считалось? Судя по обстановке, чем раньше, тем лучше. Насколько я помню, к уголовной ответственности уже привлекать меня можно. А вот в брак вступать как бы и рановато. Нет, жениться я не собираюсь, во всяком случае, в ближайшее время, но при этом меня очень интересует возраст, когда я могу уже сам по себе жить, без опеки трудовой школы. Вроде теперь могу же? Нужно будет по возвращению проконсультироваться у Фаулера.

— А мы тебе такой подарок подготовили! — заговорщицки хихикнула Люся, не выдержав необходимости хранить такой страшный секрет.

— Только мы его тебе попозже вручать будем, — сердито толкнула Люсю кулачком в бок Нюра и что-то засемафорила ей глазами.

Та опять засмеялась, толкнула Нюру и они, шепчась и хихикая, убежали обратно в школу.

— Ты что, сегодня не ночевал? — подозрительно уставился на меня Макар, дождавшись, как Семён тоже уйдёт в школу.

После того, как за моё патронирование городской бюджет выделил им дополнительно деньги, отношение Макара ко мне изменилось явно в лучшую сторону. А когда оказалось, что я ещё играть на музыкальных инструментах могу — так вообще. Конечно, в разряд любимчиков я к нему не перешел, но «в свою стаю» он меня принял.

— А что? — осторожно сказал я и поправил сползающую лямку торбы, которую я носил как рюкзак. В торбе лежала кукла, в которую я поймал эту зеленую призрачную хрень с помощью того случайно подобранного заклинания из книги Лазаря.

— А то, — нахмурился Гудков, — ты же сам видишь, Генка, какое это село ненормальное. Сплошные фанатики и мракобесие. Хуже, чем в средневековье. Так что надо сто раз подумать, прежде чем куда-то ночью уходить. В общем, чтоб больше этого не было. А то рассержусь и приму решительные меры. Ты меня знаешь!

— Да я…

— Ты меня слышал, Генка, — отрезал Гудков, — а эти два деятеля как придут, с ними отдельный разговор будет.

Я понял, что он имеет в виду Гришку и Зёзика, которые явно-таки ходили к Марии Магдалине и Саломии-мироносице маленько поженихаться.

Ну, хорошо, хоть не один я, так что мой ночной вояж особо не выделялся на фоне всеобщей недисциплинированности.

Я хотел уже уйти к себе, как дверь в школу открылась и оттуда вышли агитбригадовцы: Макар Гудков, Семён Бывалов, Виктор Зубатов, Жорж, Нюра, Люся и Клара Колодная.

— Ну что, Генка! — весело сказал Гудков, — еще раз с днем рождения и прими от нашего коллектива небольшой подарок.

Нюра, Люся и Клара, подошли ко мне, Нюра протянула свёрток, и девчата со смехом полезли целоваться.

— Да погодите вы! — и себе рассмеялся Гудков, — пусть хоть подарок раскроет. Замучили парня.

Я раскрыл свёрток, там были две книги — «Миф о Христе: Христос как динамомашина капитализма» И. А. Древса и «Религия и здравый смысл» П. Гольбаха.

— С-спасибо, — сказал я, не зная, плакать или смеяться от столь неожиданного подарка.

— Ты ещё не всё посмотрел, Генка! — воскликнула Люся, аж приплясывая от нетерпения.

И точно, обалдев от названий подаренных книг, я совершенно не обратил внимания, что там было что-то ещё. Я развернул бумагу дальше — это оказалась рубашка, довольно неплохая, практичная, ярко-синего цвета, из плотной мягкой ткани.

— Меряй! — воскликнула Люся.

— Что, прям здесь? — поёжился на холодном ветру я.

— Действительно, что вы парня в оборот взяли! — заступился за меня Жорж. — Замучаете прямо в день рождения!

— Ну так пошли в школу! — велели девушки и потащили меня внутрь. Я только успевал ногами перебирать.

Затащив меня к себе в класс, Люся потребовала:

— Снимай куртку! И меряй рубашку!

— Ага, — растерянно от такого напора пробормотал я, опустил рюкзак-торбу на пол, себе под ноги, затем стащил куртку, рубашку и начал надевать подаренную рубаху.

— Смотрите, девчата, я же говорила, что рукава длинными будут! — расстроенно воскликнула Люся.

Я сперва не понял печали: в это время особо таким вещами не заморачивались, могли носить одежду «на вырост», с чужого плеча. После революции, да и вообще в это время, народ жил в среднем небогато, а большинство — за чертой бедности, если смотреть глазами человека из двадцать первого века. А тут прям Люся панику из-за длинных рукавов подняла. Да и не настолько уж они длинные.

Не желая, чтобы девушка расстраивалась, я успокаивающе сказал:

— Ничего страшного, Люся, я подверну. Очень красивая рубашка!

— Нет, ну вы посмотрите на него! — чуть не плача, возмутилась Люся, — чурбан бесчувственный!

— Почему я чурбан? — не понял я.

— Ты даже не обратил внимания на рубашку! — покачала головой Нюра, — напялил и всё.

Я пожал плечами — никогда не понимал все эти ахи и охи над тряпками. Ну напялил. А что делать-то надо было?

— Рубашку-то тебе мы сценическую пошили, — укоризненно объяснила, наконец, Клара, — а Люся вышила. А рукава получились длинные, обрезать нельзя, там по манжету основной узор идёт.

— Придётся подшивать выше, — озабоченно сказала ей Нюра.

— А я думаю, нужно вот здесь, и вот здесь прихватить, тогда нормально будет, — не согласилась с ней Люся и поддёрнула рукав вверх.

— Погоди. Я булавки возьму, — торопливо сказала Нюра, — заколоть надобно, чтобы не перекосило.

Пока они спорили. Клара достала из своей сумочки небольшое зеркало и показала меня в отражении. Видно было только небольшой кусочек меня, но я понял, что да, вся рубаха была расшита узорами и бисером.

— Ого! — опешил я, — спасибо! Красота какая!

— Гена, мы тебе и образ сценический придумали. Да, девчата?! — улыбнулась Клара и добавила, — а куртку, я смотрю, ты совсем порвал. Рукав чуть не отваливается. Давай-ка сюда, я зашью.

Она отобрала у меня куртку и села на свой тюфяк (мы все спали на полу, на своих тюфяках, которые привезли с собой).

— И пуговиц трёх нету! — пожурила она меня.

Я вздохнул. Ну а что мне, объяснять ей, что пришлось лезть на эту чёртову иву, потому что гадский зеленоватый мяч-призрак, поглазел-поглазел на меня, а потом, ни слова не говоря, просто взял и начал таять. Поэтому мне пришлось туда лезть быстро. А потом слова заклинания читать, одной рукой придерживая куклу и записку со словами, а второй цепляясь за ветви. Вот и оторвались где-то пуговицы, а я и не заметил. Не до того было.

— Не крутись! — строго велела мне Люся, пока Нюрка, зажав во рту булавки, принялась подкалывать рукава.

— Фефно, — пожаловалась Нюра.

— Давай к окну подойдём, Генка, — велела мне Люся и осторожно потащила к окну. — Здесь плохо видно. Нам же надо, чтобы стыки незаметно шли, а то узор перекосит…

Она ещё что-то там тарахтела. У меня аж голова кругом пошла и через пару минут мой мозг перестал воспринимать всё это.

Наконец, экзекуция была закончена. Консилиум портних постановил, что рубаха подмётана и меня можно выпускать на свободу. Я забрал зашитую куртку у Клары, поблагодарил её и девчат, прихватил торбу с куклой и рванул к себе в чуланчик, только пятки засверкали. А то ещё что-нибудь придумают.

В коридоре я наткнулся на Зёзика и Гришку, которые крадучись, возвращались обратно. Вид у обоих был хоть и помятый (а у Гришки разбита скула), но оба были довольные, как объевшиеся сметаны коты.

Я аж позавидовал их умиротворённому виду.

Обнаружив что это я, они принялись поздравлять меня с днем рождения.

— А что это ты, брат, говорят, совсем забыл об именинах! — покачал головой Зёзик, — но у нас этот номер не пройдёт, ты сегодня всех напоить должен.

— Думаешь, в этом селе спиртное взять где-то можно? — удивился я.

— Если знать, где достать — то можно всё! — хохотнул Гришка и подмигнул мне.

— Ой, ты представляешь. Генка, нас только что Гудков так отругал, — пожаловался Зёзик, — а чего ругать-то? Пришли мы вовремя, не опоздали. Работу свою выполняем.

— Да ему лишь бы поругаться да повоспитывать! — махнул рукой Гришка, — не знаешь разве?!

— Вон Жоржа довоспитывался… — крякнул Зёзик. — Пропадает человек…

— А что там с Жоржем случилось? — воспользовался состоянием парней я и задал вопрос, — почему Гудков его на Семёна заменил?

— Да там история такая вышла… — вздохнул Зёзик и, понизив голос, принялся свистящим шепотом рассказывать, — в общем, начал наш Жорж за одной дамочкой ухлёстывать. И доухлёстывался до того, что захотел на ней жениться!

— И что? Разве женитьба — это причина, чтобы от номеров отстранять? — не понял я.

— Да погоди ты! — рассердился Зёзик, — это же не всё ещё. В общем, дамочка эта оказалась воцерковлённой.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — вздохнул Зёзик, — мало того, что отец у неё — священник, так она сама из церкви не вылезает.

— Ну и что?

— А то! Гудков как узнал — Жоржа сразу на ковёр! Там такое началось, — в партком, на комсомольское собрание! Из комсомола даже хотели выгнать.

— А он, дурак, ещё и упёрся, говорит, люблю и жениться буду.

— Всё равно не понимаю, ведь можно было сказать, что он её из тьмы мракобесия спас, к свету коммунизма привёл…

— Она отказалась, к свету… — вздохнул Гришка, — упёрлась и всё. Более того, сказала, что если хочет жениться, то только через венчание. Гудков там вообще чуть с катушек от злости не съехал. Так орал…

— Так, а зачем ему эти подробности рассказали? — удивился я, — ну хочет венчание, можно же было тихонько повенчаться где-то, никто бы и не узнал.

— Да какое-там «тихонько»! — вздохнул Гришка, — эти святоши — они же все идейные. Эта дамочка попёрлась на комсомольское собрание Жоржа спасать, и там это прямо при всех и заявила.

Они ещё повозмущались и пошли к себе в класс, а я задумался.

Дело здесь не в её приверженности церкви и вере. Вера тут вообще ни при чем. Есть такие женщины (да, впрочем, и мужчины), которые стараются своего партнёра прогнуть. Раз прогнула, два — прогнула… и будет гнуть до того, пока он не сломается. Тогда она его выбросит, он ей сломанный уже не интересен, а сама следующую жертву искать будет. Вот это бедный Жорж попал!

И самое плохое, что, потеряв голову от любви, он уже позволил ей себя дважды прогнуть. В результате потерял почти всё: его отстранили от номеров, уменьшили зарплату и чуть не выперли из комсомола, что в это время приравнивалось к измене. И я не удивлюсь, если он, когда вернется, узнает, что она не выйдет за него замуж.

Я вздохнул и пошел к себе в чулан. Надо будет с ним поговорить.

А в чулане меня с нетерпением ждали Енох и Моня.

— Ну что?! — воскликнул Енох, — ты почему так долго, Генка?!

— Мы уже тут с ума чуть от беспокойства не сошли! — поддержал приятеля одноглазый.

— Да на кладбище долго ходил, — ответил я, — почти всю ночь.

— И что? Нашел? — нетерпеливо спросил Моня.

— Да нет, там тоже ничего не было. Ни призраков, ни другой какой чертовщины. Я ходил там, ходил, пока окончательно не задубел. Рассердился и пошел домой.

— А ты к могилкам подходил?

— И к могилкам подходил, и на перекрёсток у входа на кладбище стоял — ничего! — вздохнул я. — Только и успел хрень какую-то зелёную поймать. На иве сидела. Вроде как призрак, но не призрак. Не пойму, что это.

Я показал куклу.

— Вот, пока оно здесь. Надо думать, что с этим дальше делать.

— Первый раз такое вижу, — удивился Енох, — это точно не душа. В смысле не человеческая душа.

— Но это призрак, — задумчиво сказал Моня, — может, и человек, просто изменился как-то…

— Что делать теперь с ним будешь? — спросил Енох, опасливо косясь на куклу.

— Не знаю, — поморщился я и сунул куклу обратно в торбу. А торбу пихнул в кучу барахла, которая была в чулане, — нужно в книге искать, как вернусь. Хотя, думаю, к цыганам сходить тоже нужно.

— Ты и так той старухе сколько должен.

— Ну так она мне и помогла сколько, цыганка эта, — ответил я, — я готов хоть к цыганам, хоть куда угодно — лишь бы понять, как всё это правильно функционирует. Те же спиритисты сколько помогли мне.

— Нет, Генка… — начал было возмущаться Енох, как вдруг дверь со стуком распахнулась и на пороге застыла Клара.

— Ага! — сказала она и вошла внутрь, захлопнув дверь, — вот ты и попался!

— Что такое, Клара? — спросил я, не понимая, какая муха её укусила. Вроде же нормальная была, когда куртку зашивала.

— А то! — свистящим шепотом зашипела Клара, глаза её горели, ноздри раздувались, — я давно тебя подозревала. Ещё с Вербовки!

— В чём, Клара? — удивился я, — я ничего не сделал. Если ты про то воровство, так даже Зубатов потом признал, что я не виноват.

— Ты медиум! — палец Клары обличительно уставился на меня.

Меня аж передёрнуло.

— Я давно слежу за тобой!

— Клара, ты бредишь, — с сожалением покачал головой я.

— Это ты лжёшь! — Клара достала из кармана мою записку с заклинанием латынью и помахала передо мной!

— Вот это ты влип, братец, — прокомментировал Енох.

Одноглазый Моня от замечаний воздержался.

— Я зашивала твою куртку и в кармане нашла! — нервно хохотнула Клара.

— Ну и что, — пожал плечами я, — это я ручку расписывал. Каляки-маляки. Сама глянь там смысла нет. Просто буквы и закорючки.

— Я немного латынь знаю, — хмыкнула Клара, — совсем немного. Но даже моих скудных знаний хватает, чтобы понять, что слово «маледикцио» переводится как «проклинать», а «серви» — «порабощать»!

Я чуть в осадок не выпал.

— Я училась в школе для благородных девиц и получила блестящее образование, — увидев мои вытаращенные глаза, пояснила Клара и покраснела.

— Понятно, — я не знал, что ещё говорить.

Повисло мучительное молчание.

— Её надо убить, — сказал Енох и я не понимал он сейчас шутит так или вполне серьёзно. То, что она доставит мне кучу проблем, я уже понял.

— Ты медиум! — опять сказала Клара и замолчала, с вызовом глядя на меня.

Я не стал ничего отвечать.

— Ты почему молчишь? — зашипела она возмущённо.

— А что мне говорить? — пожал плечами я, — ты уже всё для себя решила. Нашла какую-то ерунду и составила целый заговор. Волшебников не бывает, Клара. Это всё сказки.

— Не лги мне!

— Не веришь? — ухмыльнулся я, — на вот, сама почитай.

Я протянул ей подаренную агитбригадовцами книгу «Религия и здравый смысл» П. Гольбаха.

— Прекрати! — Клара отшвырнула книгу в угол, та раскрылась и упала.

— А между прочим, это был мой подарок на день рождения, — с деланным сожалением вздохнул я, — ребята от души подарили.

— Прекрати паясничать, — сузила глаза Клара и стала ещё больше похожа на змею, — я под дверью всё слышала. Ты разговаривал с кем-то. Про кладбище рассказывал, про могилки, про перекрёсток и про призраки. Дальше продолжать?

— Не надо, — вздохнул я. — Это я слова репетировал, Клара. Монолог бедного Йорика.

— Ты попал, Генка, — озабоченно сказал Енох.

— Там нет таких слов, — сказала Клара и ехидно добавила, — ты попал, Генка.

— И самое худшее, что ни я, ни Моня не можем ничего ей сделать, — пожаловался Енох, — село какое-то проклятое. Мы бессильны здесь.

— Что ты от меня хочешь? — спросил я.

— Немного, — улыбнулась Клара с видом победительницы, — я хочу, чтобы ты мне кое в чём помог, Геночка.

— Это не ко мне, — нахмурился я.

— А не то, все узнают, что ты чёрной магией занимаешься, — зло улыбнулась Клара.

— Так что ты хочешь?

— Сделай так, Гена, чтобы Виктор Зубатов полюбил меня без памяти и женился на мне!

Я чуть не упал.

Глава 19

Нюра с Люсей пили чай.

Да не просто так, а из большого пузатого самовара. Чай какой-то не обычный, а особый, с душистыми травами. Я, кстати, тоже на этот вкусный аромат пришел.

— Что, Генка, тоже чаю хочешь? — улыбнулась Нюрка, увидев меня. Она пила чай, как мещанка, из блюдечка, кокетливо оттопыривая мизинчик.

— Тащи тогда свою чашку, у нас посуды лишней нету, нальём, — поддакнула Люся, она пила чай с сахаром вприкуску.

Клара сидела на своём тюфяке, чай не пила, а на меня посмотрела недовольно и многозначительно, мол, время пошло.

Мы перед этим с ней сильно поругались, но к стенке она меня прижала конкретно. Да и листок с заклинанием у неё был. Пока ни к чему конкретному не договорились: листок я у неё банально отобрал, но понимаю, что она так просто сдаваться не намерена.

Я сбегал за чашкой, а девушки тем временем сплетничали, я поспел на окончание разговора:

— Люсь, а помнишь, вчера Никита говорил, что здесь одна женщина живёт, которая с сектантами воюет?

— Это не та, что приходила? Весь пол шелухой заплевала…

— Да нет, то была молодая, а он про старуху говорил, — Нюра сделала большие глаза и отставила блюдечко в сторону, — ну вспомни, он ещё говорил, что она…

— А! Да! Я поняла! — хихикая, перебила её Люся. — И что?

— А то! — глаза у Нюрки зажглись, как только бывает у Нюрки, и она азартно продолжила, даже забыв про свой чай, — надо к ней сходить!

— Зачем?

— Ну как зачем, Люся? — подмигнула ей Нюрка, — сама подумай, нам же соратники для агитации здесь нужны. Кроме того, вот мы поагитируем народ, а сами уедем. А вот она и будет наше дело дальше продолжать…

— А и правда! — кивнула Люся и предложила, — так чего тянуть? Может, допьем чай и сразу сходим?

— А можно и я с вами? — влез в разговор я.

— А тебе зачем? — поморщилась Люся.

— А вам зачем? — не сдавался я.

— Нам нужно безбожников вербовать, — отрезала недовольным тоном Люся.

— Ну вот и будем вербовать.

Девушки как-то странно переглянулись.

— У тебя что, работы нету? — поджала губы Нюрка, — так мы тебе быстро найдём.

— А у меня сегодня день рождения, — напомнил я, — можно меня и не нагружать работой, сиротинушку…

— Давай, Генка, в другой раз, — сурово сказала Люся и я понял, что дело тут нечисто.

Девушки торопливо перевели разговор на другую тему. Мы пили чай и болтали. Изредка я ловил на себе странные взгляды Клары.

Когда с чаем было покончено, девушки быстро убрали со стола и заторопились к старухе. Как я не пытался к ним пристроиться, они меня с собой не взяли.

Я уже хотел выйти за ними следом, как Клара больно ухватила меня за руку:

— А ещё я хочу стать известной актрисой! — прошипела она, — и чтобы Виктор…

— А Владычицей морскою ты не хочешь стать? — не выдержал я.

— Будешь таким тоном со мной разговаривать — расскажу всем о твоей тайне! — выпалила она и торжествующе посмотрела на меня.

— О какой тайне, Клара? Что ты решила, что я — Кощей Бессмертный? — деланно засмеялся я, хоть мне было совсем не смешно. — Иди и рассказывай. Сейчас все психические расстройства эффективно лечат. И тебя тоже вылечат, так что не беспокойся…

— А тебя кой-куда на опыты заберут, — многозначительно намекнула она, и я понял, что крепко влип.

— А куда это девчата ушли? — решил я перевести пока тему.

— К старухе какой-то, агитировать, — пожала плечами Клара, — ты же слышал.

— Я слышал, что к старухе, но ты разве не обратила внимания, как они не хотели меня с собой брать?

— Ну, может, считают, что сами справятся, — пожала плечами Клара.

— И это после того, как Гудков сказал по одиночке и по двое в село не ходить, да?

— Вообще-то да… странно…

— И вот я не пойму, что вчера им этот Никита про эту старуху такого рассказал?

— Да вроде не помню ничего такого, — задумалась Клара и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу, — она лекарка и вроде ворожка! Точно! Это они гадать на женихов пошли!

— А ещё комсомолки, — поморщился я и спросил, — а ты почему не пошла?

— Они мне не сказали, — с обидой ответила Клара, — а кроме того есть ты…

— А ты знаешь, где она живет? — решил сбить Клару с неправильных мыслей я.

— Да… помню, Никита говорил, что за прудом вроде, где-то у мельницы.

— Тогда чего мы ждём?! — воскликнул я, — пошли!

— Но девчата…

— Ты команду Гудкова слышала? Наша задача, как верных товарищей, не допустить, чтобы Нюра и Люся пострадали в селе, и чтобы Гудков их потом не ругал, что вечером в село вдвоём пошли!

— Но, Генка…

— Ты на жениха погадать не хочешь?

— А ты…

— Я не умею. Любовные гадания — это только женщины умеют.

— Тогда пошли! — решительно подскочила Клара.

— Погоди. Я только куртку возьму.

— Только быстро!

Мы выскочили из школы и, крадучись, чтобы не попасться на глаза Гудкову или Зубатову, рванули в село. Причем Клара неслась чуть ли не быстрее меня. Я чуть отставал, так как прихватил на всякий случай торбу с куклой и теперь она мотылялась и била меня по спине.

Само село Яриковы выселки было небольшим, но довольно растянутым, так что бежать нам предстояло долго. Дело усугубляло ещё и то, что грунтовая дорога от дождей раскисла и на обувь налипали просто килограммы вязкой грязи. Вдобавок штаны забрызгал. Хорошо, что холодная морось разогнала людей и во дворах почти никого не было, так что двое торопливо бегущих комсомольцев не привлекли особого внимания.

Наконец, мы добежали.

— Вот, где-то здесь, — пытаясь отдышаться, выпалила Клара, оглядываясь вокруг.

За обмелевшим сельским прудом находилось два двора, они были немного в стороне от остальных. Какой из них нужный — непонятно.

— А дальше куда? — почему-то спросила меня Клара, вытирая испарину со лба.

Я хотел ей ответить что-то в стиле, чем ты вчера слушала, но передумал, очередного витка ругани не хотелось.

Я посмотрел на дворы. Один примыкал к мельнице и забор там был новый, высокий. Второй же стоял чуть подальше, и заборчик там был чисто символический, а с двух сторон ещё и покосился так, что его подпирали колья, чтобы совсем не рухнул.

— Нам туда, — я потащил Клару к домишку с покосившимся забором.

Мы вошли без стука.

— Заходи, — я открыл входную дверь и первым вошел в сени. Здесь пахло полынью, сухими яблоками, мышами и пылью. Я толкнул дверь в дом. Послышались голоса. Говорила Нюра:

— Нет, он сказал, чтобы я похудела, и только потом он… — увидев меня она ойкнула и сконфуженно умолкла.

— Чего припёрся?! — недовольно зыркнула на меня Люся.

Девушки чинно сидели за накрытым плюшевой скатертью круглым столом, а перед ними была старуха в тёмном платке, которая ловко метала карты.

— Агитируете? — не удержался от подколки я, за это схлопотал подзатыльник от Клары.

— Тихо, — шикнула на нас женщина и добавила, — пускай проходят.

Люся просемафорила нам злым взглядом, мол, идите садитесь, раз принесло вас. Мы с Кларой прошли, расселись.

Тем временем гадалка тихо прочитала молитву, перекрестилась и принялась переворачивать карты:

— Тебя ждет дальняя дорога, казённый дом и разговор с червовым королем… — завела свой монолог гадалка, девчата вытаращились на неё, ловя каждое слово, а я заскучал.

К счастью, продолжалось это не так долго, женщина кинула карты всем, даже Кларе. И у всех была и дальня дорога и любовные разговоры с королями. Которые отличались только мастью.

— Спасибо! — довольным голосом поблагодарила за всех Люся и аккуратно положила на стол деньги.

— А вот ты останься, — непререкаемым тоном велела мне женщина, когда девчата начали собираться уходить.

В доме повисла пауза — все смотрели на меня с непередаваемым выражением лиц. Я молча пожал плечами, мол, а я чо, я ничо, и остался сидеть за столом.

— Генка, ну мы тебя во дворе подождем? — вопросительно сообщила Люся явно в надежде, что старуха разрешит им остаться.

— Не ждите, — отрезала та. — Он сам потом дорогу найдёт, чай не маленький.

Когда они ушли, она мне сказала:

— Кто ты?

— Что? — я ожидал чего угодно, только не такой вопрос. — В каком смысле?

— В прямом, — прищурилась женщина и вдруг протянула мне колоду, — сними.

Машинально я снял верхние пару карт. Гадалка деловито раскидала их и посмотрела, прищурившись:

— Смерть твоя совсем близко, — тихо сказала она, — бойся трефового вальта при долгой дороге.

Я промолчал, не зная, как комментировать. Во всю эту ерунду я не верил. Пока она заканчивала метать карты, я решил спросить:

— Скажите пожалуйста, вы про анахорета Софрония ничего не слышали?

— Это тот отшельник, что в яме живёт? — она впервые подняла глаза и посмотрела на меня в упор, — а тебе он зачем?

— Это уж моё дело, — я не собирался отчитываться.

Но уже хорошо, что о нём здесь хоть что-то слышали. Значит, это не мифическая фигура, и он реально существует. Честно говоря, были у меня некоторые сомнения. Нет, я не думал, что отец Демьян мне соврал, но подозрение в том, что, может быть, это такая аллегория — не оставляли меня всё время. А тут эта женщина сразу подтвердила. Бинго! Значит, он существует, а раз он существует, значит никуда от меня не денется!

— Он с тобой даже разговаривать не будет, — поджала губы она и выложила на стол ещё три карты, — семёрка червей… десятка треф…

— Почему не будет и откуда вы это знаете? — перебил гадалку я.

— Чтобы к нему попасть, нужно знать, куда идти, — гадалка положила сверху ещё одну карту и покачала головой, — кто же ты такой, парень?

Я пожал плечами.

— Или что же ты такое? — продолжила поедать меня изучающим взглядом она.

— Я будущий комсомолец и член агитбригады «Литмонтаж» — с важным видом, как это сделал бы на моём месте настоящий подросток, заявил я.

— А у меня такое чувство, словно я со взрослым мужиком разговариваю, — её проницательный взгляд вновь рентгеном прошелся по мне так, что я аж поёжился.

— И что у тебя в сумке? — вдруг спросила она.

— Мои личные вещи, — независимо ответил я.

— Показывай! — она протянула руку к сумке.

Терпеть по отношению к себе хамство, тем более от какой-то деревенской старушки, я не желал, поэтому встал и сказал, вежливым голосом:

— Спасибо за гадание. Мне пора.

— Стой! — с нажимом велела она, и я вдруг не смог сделать ни шагу.

Да это же гипноз! Сильна! — с уважением подумал я, и, собрав волю в кулак, медленно, с усилием переставляя ноги, пошел к двери.

— Силён, однако, — уважительно констатировала женщина и добавила уже более мягким и спокойным тоном. — Не уходи. Давай поговорим. Это и тебе тоже надо.

Внутреннее чувство говорило, что надо валить отсюда, но разум решил, что можно и поговорить. Дорогу к этому Софронию всё равно искать надо, так почему бы не начать со старушки.

Я вернулся и уселся за стол на своё место.

— Ершистый какой, — вздохнула женщина и грустно добавила, — мой Вася таким же был.

— Вася это кто? — спросил я из вежливости.

— Внук мой, — вздохнула старуха, — зарезали его сектанты год назад.

— Эти? — удивился я.

— Эти, — она смахнула слезинку и перевела разговор, — у тебя в торбе кое-что находится, что принадлежит мне.

— Что именно? — я, конечно, уже понял, что речь идёт о той зелёной хрени, которую я поймал в иве и из-за которой порвал куртку.

— Ёша, — сказала старуха и улыбнулась от чего её похожее на печёное яблочко морщинистое лицо ещё больше сморщилось.

— Что за ёша? — спросил я.

— Помощник это мой.

— А почему он тогда не у вас, а на иве был?

— Ну ты же сам видишь, что здесь происходит, — развела руками она.

— Видеть-то вижу, — не стал отпираться я, — только не пойму ничего.

— А что здесь понимать, — нахмурилась она, — сектанты у нас орудуют.

— И что?

— А то! — неожиданно зло сказала она, — есть у них один там, Епифан, это проповедник ихний. Вот с него всё и началось. И помощники его тоже. Сперва души все ушли. А потом с людьми незнамо что твориться начало.

— Что именно?

— Да не знаю я! — всплеснула руками старуха в сердцах, — они словно и не люди внутри. Как куклы.

И просительно прибавила:

— Слушай, верни мне ёшу, а? Он тебе все едино без надобности, а я к нему привыкла…

— Что за ёша? — опять спросил я, — я такую ерунду впервые вижу. Души — да, с этим понятно. А вот оно что такое?

— А ты что, думаешь, что в нашем мире, кроме человеческих душ, больше ничего и нету? — заулыбалась старушка, — видно, ты совсем недавно прозревать стал. Да?

— Да, — кивнул я, — меня в трудовой школе током от станка ударило и вот я теперь вижу их.

— А я девкой была, гусей пасла на леваде и в меня молния попала, — кивнула своим мыслям гадалка. — Но мне-то хорошо, у нас в соседнем селе знахарка была, старенькая уже. Она меня к себе в обучение взяла и всё, что знала, передала. А вот ты сам-един, как перст.

Я пожал плечами, мол, что да, то да.

— Слушай, а иди ко мне в ученики? — спросила старуха, — конечно, девка-то оно всяко лучше, но ты силён, так что и с тебя толк какой-никакой будет.

Перспектива получить знания и разобраться во всём этом была заманчива, но стоило бросить взгляд вокруг и подумать, что придётся провести остаток жизни в забитом селе, как сразу наваждение проходило.

Но я вежливо сказал:

— Спасибо, конечно, я бы, может и с радостью, но не могу — есть у меня задание очень важное, — я показал глазами наверх, и старушка охнула:

— Тогда да. Раз так, надо выполнить. Но ты, если сможешь — приходи, я тебя всегда в ученики возьму, даже если девка у меня на то время уже на обучении появится.

— Договорились, — кивнул я, довольный, что всё так интересно складывается.

— А Софроний живёт отсюда сорок вёрст пути, у Чёрной речки, — начала рассказывать старушка, — там деревня недалеко, Заболотье называется.

— Ого, — покачал головой я, — прямо от одних только названий уже жуть берет.

— А от Заболотья надо в лес углубиться, там верст пять, не больше, — продолжила рассказ старушка, оставив мой комментарий без внимания, — там хуторок будет, Чушки.

Я чуть не хрюкнул, ещё лучше.

— А там уже местных спросишь, я точно не знаю, — сказала гадалка, — но где-то там.

— Скажите. А вы души отправлять по месту назначения умеете? — спросил я.

— Никто не умеет, — покачала головой старушка, — бабка Мотря немного умела усмирять их, если злые были, а у меня и половины той силы нету, что у неё была.

— А вы души видите?

— Не всегда, — вздохнула старушка, — только если они сами хотят показываться. Я даже ёшу не всегда вижу. Так вернёшь мне его?

— Верну, — я вытащил куклу и прочёл заклинание с листочка наоборот.

Куклу окутало зеленоватое свечение и ёша вылетел оттуда как пробка и запрыгал по комнате, сердито стрекоча.

— Вот это да! — восхитилась гадалка, — сколько живу, такого ещё не видела!

— Чирикает, как воробей, — удивился я.

— Сердится, значит, — перевела старушка и неожиданно ласково заговорила, — ёша, ёшенька, не сердись, иди сюда, я тебе молочка дам…

Зелёная хрень заверещала что-то и прекратила прыгать. Гадалка встала, подошла к полке и взяла кувшин. Налила полмиски молока и поставила на пол, словно коту.

— Молоко? — удивился я, — откуда? В селе, говорят, всю скотину вырезали, чтобы советской власти не досталась.

— Всю, — кивнула старушка, — но не потому. Скотина она же их чёрное нутро чует. Когда коровы и свиньи начали при виде их бесноваться — вот Епифан и придумал эту сказку, чтобы весь скот селяне порезали. А вот я свою Муську оставила.

— Корова?

— Коза, — вздохнула старушка. — но молока хватает. Сколько там мне одной надобно…

Я сидел и наблюдал, как зелёный ёша подкатился к миске с молоком и сел прямо в неё. Через его прозрачность было видно, как молоко начало резко уменьшаться.

— С ума сойти! — удивился я.

— Это тоже душа, только не человеческая, — пояснила старушка, — ему молоко время от времени нужно. Чтобы силы были.

Мы проговорили с гадалкой всю ночь. Под утро я вернулся обратно в школу. Голова была чугунная, сказывалось, что уже вторые сутки без сна.

Было ещё темно, только-только пропели третьи петухи. К моему удивлению во дворе школы туда-сюда ходил Семён Бывалов.

— Где тебя носит, Генка? — укоризненным шепотом сказал он мне, — Макар там рвёт и мечет. Получишь ты у него сполна.

— Да что такого? — я пожал плечами, — я же вернулся.

— Гришка тоже вон «вернулся»… — вздохнул Семён, — принесли вон из села его. Ни себя, ни людей теперь не узнает.

Глава 20

Гришка лежал на тюфяке в учительской. Глаза его были закрыты, на лице — мертвенная, даже я бы сказал восковая, бледность. Возле него хлопотала Люся, то клала смоченное водой полотенце на лоб, то принималась растирать руки. Эффекта это не давало никакого, но, видимо, так она считала, что поддерживает его.

— Как он? — тихо спросил я.

— Так в себя и не пришел, — всхлипнула Люся. — мы с Нюрой, Кларой и Жоржем по очереди возле него сидим. Парни дежурят во дворе, а мы — возле Гриши.

— А Жорж?

— А он и там, и там, — Люся переменила компресс на лбу Гришки.

— А Гудков где? Он же здесь ночует.

— Поменялся. С парнями в классе теперь. Видишь же, возле Гриши уход нужен, ну и вот, чтобы остальных не будить, решили сюда его пока… может же придёт в себя.

— Его что, в селе побили? — спросил я.

— В том-то и дело, что нет, — испуганно прошептала Люся, — следов побоев нету. Просто лежит, словно мёртвый. Страшно даже на секунду оставить его.

— Люся, тебе помочь, подменить? — спросил я, поняв, куда клонит Люся.

— Ну если посидишь пару минут, я кой-куда сбегать хочу, — смутилась Люся.

— Посижу, — кивнул я.

Люся торопливо выскочила, а я пристроился на стуле рядом с Гришкой. Он так и продолжал лежать. Грудь его вздымалась еле-еле, со стороны можно было подумать, что он умер. И на виске билась жилка.

Я посмотрел на его голову и меня словно молнией ударило — от затылка Гришки в потолок уходила тоненькая зеленоватая призрачная нить. Такая же, как была у Юлии Павловны и у того комсомольца. Правда у Гришки она была совсем тонкая, возможно поэтому я ее не сразу и обнаружил.

— Гришка… — тихо позвал я, — ты меня слышишь?

Некоторое время ничего не происходило, затем веки Караулова чуть дрогнули.

— Гришка, ты куда ходил? Что с тобой случилось? — продолжал спрашивать я, в надежде. Авось ответит.

— К м-м-м… — пробормотал Гришка.

— Кобелиться к бабам ходил? — спросил я.

Веки Гришки опять дрогнули.

— К Марии Магдалине?

— Хх-х-хаа-а, — прохрипел Гришка и его выгнуло дугой. На губах появилась пена, он захрипел сильнее.

— Что здесь происходит? — в учительскую вбежал встревоженный Гудков. Из-за его спины выглядывал Зёзик.

— Гришщка на секунду очнулся, — сообщил я, — говорит, к Марии магдалене ходил и там с ним так…

— Это она его? — охнул Зёзик.

— Не сказал, — развёл руками я, — только имя её сказал и всё.

— Надо с этим вертепом с утра разбираться! — зло рыкнул Гудков, — не позволю всякой контре моих людей гробить.

— Так, может, и не она это… — я уже был сам не рад, что сказал: сейчас Гудков «с шашкой наголо аки Чапаев» ворвётся туда, всех поразгонит, а у меня были кой-какие планы на «сестёр».

— Так, а ты почему здесь? — уставился на меня Гудков, только сейчас, видимо, сообразив, что я здесь быть не должен.

— Люся вышла во двор, я вместо нее дежурю, — ответил я.

— Я про то, — поморщился Гудков, — ты где весь вечер и всю ночь был?

— Дело молодое, — уклончиво ответил я.

— Я вам всем что сказал?! Что сказал?! — вызверился Гудков, — моё слово, что ни для кого ничего не значит? Одного принесли никакого, второй утром припёрся!

— Вы чего здесь кричите? — в учительскую вошла Люся и недовольно шикнула на Гудкова, — раскричались. Места больше поругаться нету? Надо возле умирающего обязательно орать?

— Всё, Люся, мы уходим, — примирительно выставил ладони Гудков и повернулся ко мне, — иди за мной!

Делать нечего, поплёлся за ним.

Мы вышли во двор и отошли аж за угол, чтобы не разбудить остальных. И тогда Гудков начал на меня орать. Минут десять, а то и все пятнадцать. Я не спорил. Стоял, опустив голову. Пусть выпустит пар, всё равно ничего не докажешь же.

— Да ты понимаешь своей дурьей башкой, что тебя тоже укокошить, как Гришку, могли?! — орал Гудков, — я же русским языком сказал, чтобы никто никуда сам не уходил! Тем более на ночь! Это же…

— Макар, тише, — Зёзик, который тоже увязался с нами, тронул Гудкова за плечо и показал на улицу, где как раз шла баба с коромыслом и остановившись, с любопытством прислушивалась к нашей «беседе».

— Да я же…

— Макар, сейчас по селу пойдёт, — тихо сказал Зёзик, — оно тебе надо?

— Да, ты прав, — шумно выдохнул Гудков и повернулся ко мне, — а с тобой разговор не окончен. Продолжим в школе, когда все проснутся!

Ну продолжим, так продолжим, я сам понимал, что Макар должен меня как-то показательно наказать за нарушение дисциплины, иначе в агитбригаде скоро начнется анархия. Уже началась.

Мы вернулись обратно и я юркнул к себе. Намереваясь часик поспать, в сон клонило ужасно.

Но не тут-то было. В чулане меня ждали любопытные призраки.

— Ну что там, Генка?! — требовательно набросились они на меня.

Пришлось рассказывать о визите к гадалке.

— Не ходи к ней в ученики, — сказал Енох, — не надо оно тебе.

— Почему это? — зевнул я, меня уже вырубало от усталости.

— Ничем хорошим для тебя это не закончится, — пробурчал скелет. — Будешь у старухи в услужении.

— В обучении, — поправил его я.

— В услужении! — рассердился Енох, — я лучше знаю…

Он ещё что-то говорил и ворчал, ему поддакивал Моня, но я уже не слышал — провалился в сон.

Очнулся от того, что мне в ухо кто-то назойливо гундел:

— Генка… Генка… Генка…

— А? Что?! — вскинулся я.

— Генка, — продолжил гундеть Енох и, увидев, что я проснулся, сказал, — Я конечно далеко отходить не могу, но и через дверь слышно, что они куда-то собрались.

— Сколько я спал? — зевнул я.

— Часа полтора, — сообщил Моня.

— Спать хочу, — пожаловался я.

— Я просто подумал, что, может, для тебя это важно, — сказал Енох, — уж очень они ругались.

— Правильно сделал, — сказал я призраку и с подвыванием потянулся.

— Насколько я понял, они идут в село, к сектантам этим, — сообщил Енох и у меня сон моментально пропал из глаз.

— Хорошо. Что разбудил! — похвалил его я и принялся торопливо натягивать на себя штаны и другую одежду.

Ребят я нагнал уже во дворе.

— Погодите! — крикнул я, плеснув из бочки на лицо пригоршню воды, — я с вами иду!

— Ага! — хмыкнул Зубатов, — а то мы без тебя не разберемся!

— Дома сиди, — хмуро велел Гудков.

— Ну, Макар, сам посуди. Может, там драка или еще что начнется, нужно будет сбегать девчат наших предупредить или к комсомольцам! — сказал я, — не ты же побежишь, и не Виктор. Может у вас каждый кулак на счету будет. А я пригожусь, сбегаю.

— Парень дело говорит, — поддержал меня Зубатов, которому перспектива быть на побегушках не понравилась.

— А если действительно что начнется, а мы ребенка втянули? — засомневался Гудков.

— Мне шестнадцать лет! — возмущенно, как только мог бы возмущаться настоящий подросток, выпалил я, — Александр Македонский в четырнадцать лет войска вёл, а я что, буду до старости за вашими спинами прятаться?!

— Да пусть идёт, Макар, — поддержал Зубатова Бывалов, — парню где-то же надо набираться боевого опыта. А так, считай, курс молодого бойца будет.

И Гудков сдался:

— Но смотри там у меня, Капустин! — пригрозил он мне, — вперёд не высовывайся, делай, что велю!

Я обрадованно закивал, главное, что меня взяли!

Мы, то есть Макар Гудков, Виктор Зубатов, Семён Бывалов, Зиновий Голикман, Жорж Бобрович и я, вышли со школьного двора и пошли по разбитой дороге в село. Все парни были как на подбор — сильные. Особенно Семён и Жорж. Конечно, мы с Зёзиком были бойцы так себе, но у меня в кармане лежал нож. Думаю, что и Зёзик что-то припас. Да и остальные…То, что у Гудкова был наган — стопроцентно.

А вообще, надо будет по возвращению в город N, озаботиться приобретением огнестрельного оружия. Надо-то было раньше это сделать, но что-то суета вся эта, не сориентировался.

Парни шли молча, только сзади меня о чём-то тихо переговаривались Гудков и Зубатов. Я прислушался.

— А почему ты Степанова и его комсомольцев не привлёк? — спрашивал Зубатов.

— На всякий случай, — ответил Гудков, — пока не особо доверяю я им. Очень меня та ситуация, когда селяне всю скотину резали, а они не вмешались, настораживает.

— Не пользуются авторитетом? — предположил Зубатов.

— Этого не может быть, — категорически отверг эту версию Гудков, — они могут у всех селян не пользоваться, но своих родителей и прочих родственников отговорить спокойно могли бы. Хоть бы немного коров сберегли, детей-то надо молоком поить.

— Что-то я детей тут не вижу.

— Это тоже странно, — сказал Гудков, — такого просто быть не может. Сколько мы деревням и сёлам ездим — почитай в каждой семье по десять-четырнадцать детей. А здесь ни одного не вижу.

— А, может, они дома сидят? — задумчиво сказал Зубатов, — раз сектанты, то, может, нельзя ихним детям по улицам носиться?

— Самому не смешно? — фыркнул Гудков, — как четырехлетнему объяснить, что нельзя на улицу, особенно если погода хорошая? Очень тебя в детстве мамка от улицы удержать могла?

— Это ты точно подметил, — согласился Зубатов, — бывало накажет за провинность какую, на улицу ни ногой, так я дождусь, пока она в поле уйдёт, а сам — во двор, гулять…

— То-то же, — поддакнул Гудков. — А здесь село словно вымерло. Хотя баб молодых полно. Им бы рожать да рожать. А детей нету.

— В проклятия я не верю… — сказал Зубатов, — но выводы напрашиваются какие-то такие.

— Я тоже не верю. И это надо выяснить, — вздохнул Гудков, — думаю, после этого рейда, надо будет сделать обход по всем дворам. Под видом агитации и пропаганды. Тему потом с тобой подумаем.

— Так нас не пустят!

— Не нас, — пояснил Гудков, — отправлю вон Рыжову с Пересветовой, пусть агитируют.

— Опасно, — не согласился Зубатов.

— Дам им в силовую поддержку Бобровича и Бывалова. И вон Капустина для связи, на всякий случай.

Я понял, что получил новую роль в агитбригаде, но огорчаться или радоваться пока не стал, со временем посмотрим. Быть на побегушках, конечно, такое себе, зато теперь меня будут во все такие вот рейды брать. А то, помнится, когда Анфиса погибла, меня вообще никуда не пустили. А так хоть буду в курсе всех дел. Пока так. А дальше социальную роль обязательно сменю.

А, может, вообще из этой агитбригады уйду. Мне уже шестнадцать в этом теле. Вот сейчас найду Софрония, выясню, как манипулировать призраками всеми этими и отпускать их, затем вернусь, сдам экзамены за восьмой класс, получу аттестат, разберусь с деньгами генкиного отца и можно будет сваливать из города в туда, где получше.

А получше это где-то за границей.

Но заграница пока откладывается, пока не исполнил задание вредного дедка. Но, надеюсь, я за год всё сделаю. Да, я себе дал время — год. Иначе всю жизнь буду с незакрытым гештальтом, что не есть гуд.

И ещё назрело одно важное дело — мне нужно срочно вернуть генкину комнату, в которой он жил с отцом. Знаю, что туда многодетную семью вселили, но я из-за них не намерен скитаться и снимать углы. Это до поры, до времени. Хорошо, мне в этот раз повезло такую вот Степановну найти с флигелем отдельным, а когда и до неё у властей руки дойдут, то снимать угол или койку у чужих людей, жить с ними — это явно не для меня. Я люблю комфорт. Или пусть дают мне другую комнату. В общем, мне моё жильё нужно.

Пока я размышлял, мы пришли в центр села. Здесь располагались дома получше, подобротнее: за высокими заборами, с резными ставнями. В одном из дворов наблюдалось какое-то движение, ворота были открыты, и туда периодически заходили люди: нарядно одетые мужики, погода была холодная, так что все были в тулупах и фуфайках (кто победнее), но, чтобы «зарисоваться» перед обществом, многие тулупы порасстёгивали, и оттуда виднелись вышитые или атласные рубахи ярких расцветок. Бабы были в пёстрых платках, даже поверх вышитых душегреек были густо выложены бусы. Некоторые, что побогаче, были в шубах и полушубках. В общем, народ вырядился, как на праздник.

— Молебен у них, — тихо ответил на невысказанный всеми вопрос Зубатов.

— Что делать будем? — спросил Зёзик, — ждать окончания молебна?

— Зачем ждать? — криво усмехнулся Гудков и машинально тронул явно наган под тулупом. — Сейчас прямо и пойдём. Поглядим, как контра народ баламутит.

И мы пошли.

Народу в избе набилось довольно много, яблоку негде было упасть. При виде нас все удивленно смотрели и торопливо отходили подальше. В результате вокруг нас образовался некий круг отчуждения.

Гул стоял довольно громкий, но как я не прислушивался, уловить отдельных слов не получалось. Я стоял и внимательно ко всем приглядывался — идут ли от них «зелёные нити» или нет. Но пока ничего разобрать не мог. То мне казалось. Что они все, словно марионетки подвешены на этих нитях, то, через секунду, что ничего такого и нету.

Странно. Чертовщина какая-то.

Вполне возможно. Что тут какой-то особый энергетический фон, и он блокирует все эти призрачные проявления. Ведь не могут же мои призраки сюда выходить. Енох, говорил. что тут «кисель». Возможно, концентрация этого энергетического «киселя» здесь максимальна, поэтому я ничего и не вижу. Ладно, всё равно они потом наружу выйдут, там и погляжу, есть нити или нет.

Тем временем появился их главный проповедник. Статный высокий и даже красивый мужчина, еще вполне не старый, лет под пятьдесят. Он был одет в белые одежды, напоминающие библейские туники, и в алый плащ, в который он картинно кутался, длинные волосы до плеч схвачены алым ремешком на лбу. И волосы, и аккуратно подстриженная борода были у него седыми.

Он вышел на середину, окинул всех пристальным взглядом, под которым гул голосов стих, немного дольше задержал взгляд на нас, затем хорошо поставленным баритоном, от которого аж мурашки пошли по телу, начал проповедь:

— Братия и сестры! Чада Божий! Благо тому, кто, принимая учение нашей Истинной Веры к сердцу, услаждается им! Сердце, согретое любовью к заповедям Господним, облегчит исполнение их… Ныне предстоит нам с вами постичь, что во Вселенной два великих Начала, незнание сокрытых Тайн о Коих вынуждало людей думать о Них как об одном и том же Источнике… Постигайте, чада Божий, великую Тайну, что Творец Вселенной и Отец наш Небесный не есть один и тот же Источник…

— Во заливает долгогривый как, — с каким-то восхищением что ли прокомментировал Зёзик.

— Воздействует голосом, — ответил Зубатов.

— Голосом нельзя воздействовать, только гипнозом, — не согласился Бывалов.

Они переговаривались вполголоса, и проповедник, которому это явно мешало, прекратил свою речь и умолк, прервав проповедь и недобро глядя на нас тяжелым взглядом.

Прихожане, удивлённые тем, что проповедь не продолжается, начали поворачивать головы к нам.

— И кто же вы такие, чада неразумные, что пришли к нам в Господний Дом и мешаете людям божиим приобщаться к Святой Мудрости? — спросил он строгим словно проникающим аж до самого сердца, голосом.

В избе повисла тишина.

— Вы продолжайте, продолжайте, — скептически отмахнулся Гудков, — нам интересно послушать и понять, чем вы так этим людям головы забили. Продолжайте!

— Узрите, братия и сестры, как души этих заблудших рабов божиих пребывают во тьме! Не видно ни света, ни теплоты в душе их, как будто их совсем не касался огонь благодати, как будто они не христиане, а нехристи, язычники! — унизанный тяжелым золотым перстнем палец проповедника обличающе уставился на нас.

— Эй, дядя, ты разве не в курсе, что рабство давно отменили?! — не выдержал Бывалов и задал нетолерантный вопрос.

Гудков глянул на него недовольно, но было уже поздно.

Толпа заволновалась, запенилась. Послышались гневные возгласы. Какие-то здоровые мужики, начали приближаться к нам, что-то свирепо выкрикивая, но что конкретно, в таком шуме было не понятно.

— А ну тихо всем! Стоять! Тихо я сказал! — Гудков выхватил наган и пальнул в воздух. Бабы пронзительно завизжали, и толпа, толкая друг друга, ломанулась к выходу.

Глава 21

В избе остались только мы и сектантский проповедник.

Несколько долгих секунд он смотрел на Гудкова, а Гудков — на него. Когда же, наконец, соревнование в гляделки было закончено, проповедник совершенно спокойно спросил:

— Ну и зачем было людей будоражить?

— Чем меньше опиума для народа — тем лучше, — заявил Гудков, но наган убрал.

— Пришли незваными, нашумели, помешали людям слово божие познавать, да ещё и стрельбу в храме устроили! — попенял нам проповедник, — гореть вам после смерти в гинее огненной!

— Ты Морозов? — перебил разбушевавшегося проповедника Гудков.

— Отец Епифан, — прогудел проповедник.

— Ты мне не отец, — зло ощерился Гудков, — я своего отца хорошо помню. Он такой дурней не страдал.

— И заблудшие души… — начал было Епифан, но Гудков опять перебил:

— Это ваши сектанты Григория нашего побили?

— Не знаю о чём ты, — осторожно ответил Епифан.

— Ночью принесли нашего агитбригадовца в бессознательном состоянии, — сказал Макар, — он в село ходил. Твоих фанатиков работа?

— Народ в Яриковых выселках сплошь мирный, мухи не обидит, — заявил Епифан категорическим тоном.

— Ага, только весь скот за одну ночь перерезали, — ядовито подколол его Зёзик.

— Ты раб божий… — начал было Епифан, но приход другого человека не дал ему закончить.

Здоровенный курносый мужик, с пудовыми кулачищами и раскудрявым чубом, вошел в молельный дом и зло зыркнул на нас:

— Это кто тут святого человека обижает? Ворвались в дом молитвы и пальбу подло устроили!

— А ты кто такой? — и глазом не моргнул Гудков, — вали давай отсюда. Мы сами разберёмся.

— Меня зовут Митрофан Анучин, — нахмурился мужик.

— А-а-а-а! тогда ясно, — растянул губы в улыбке Гудков, — главный сатрап на селе и эксплуататор?

— Кто эксплуататор?!

— Ты! — палец Гудкова уставился на Митрофана, — трёх малолетних батраков не ты ли, случаем, в рабстве удерживаешь?

— Уже наплели! — зло прищурился Анучин, — небось Степанов, гнида такая, наврал?

— Неважно кто, — оборвал его Гудков, — зато теперь мы точно знаем, что ты контра и мироед! И депешу в город отправили. Так что жди гостей, эксплуататор хренов! Мы вашу эту богадельню враз искореним!

— Ах ты ж падла! — зарычал Митрофан и бросился на Гудкова, размахивая кулачищами.

Еле растащили.

— В холодную его! — хватаясь за шею, прохрипел Гудков, — сейчас из города следователь приедет, а мы потом сходку сельской бедноты проведем! Ещё посмотрим, что люди скажут!

— Проводите! — прохрипел Митрофан, которому парни сдавили горло и закрутили руки назад, — люди вам скажут, что враньё всё это! И что ты тогда делать будешь? Ноги мне целовать и прощения просить?!

— Да там сектанты одни, ты же сам видел! Они же фанатики! Что они тебе скажут?! — возмутился Зубатов, утирая кровь с разбитой брови.

— А где Епифан делся? — выпалил Бывалов, удерживая Митрофана в захвате, — как это он так незаметно улепетнул?

— Как улепетнул? — прохрипел Митрофан, — бросил меня тут одного! У-у-у-у, ирод!

— Ты за свои грехи сам отдуваться будешь! — коротко бросил ему Гудков и велел нам, — Семён и Жорж, тащите его в холодную.

— А где ключ? — спросил рациональный Боборович.

— У председателя, — почесал взъерошенную голову Гудков и развёл руками.

— А что, мы с этим к председателю искать его потащим? — выдал сентенцию Жорж (он всегда, когда волновался, начинал выражаться путанно).

— Тащите его к холодной, — распорядился Гудков парням, затем кивнул на меня, — а председателя с ключом пусть Генка найдёт. Зря что ли брали его?!

— И дитё в вертеп свой сатанинский втягиваете! — прохрипел Митрофан, тщетно пытаясь вырваться.

— Дай ему в зубы, — посоветовал Зёзик Бывалову.

— Сам дай! — возмутился Семён, — я подержу, а ты дай!

— Тихо вы там! — вызверился Гудков и вытащил наган, — давайте, действуйте, а мы Епифана этого вашего поищем. Здесь есть запасной выход? Или он через окно сиганул?

Пока они переговаривались, я выскочил из дома молитв и понесся в сторону двора, где жил председатель сельсовета.

Бежать было не так уж и далеко, но дорога была мокрой, глинистой, её развезло, так что, пока добежал — запыхался.

Влетел я в дом вислоусого председателя в тот момент, когда он и вся его семья ужинали.

На покрытом вышитой скатертью длинном столе стояли миски, тарелки, мисочки, горшки, кувшины и супницы. И вся эта посуда была заставлена всевозможной снедью: пироги с мясом, пирожки с рыбой, пирожки с грибами, оладушки, запечённый гусь, тушенная картошка со свининой, тушенная капуста с мясом, жаренные шкварки с луком, гусиный паштет, домашняя колбаса с чесноком, блины с творогом, и ещё всякая еда помельче, типа мочёных яблок или хрустящих огурчиков из бочки — от смеси вкуснейших запахов мой желудок сделал salto-mortal’e и жалобно квакнул.

— З-здравствуйте! — от неожиданности чуть заикнулся я. Настолько разительно отличалась спокойная и по-мещански уютная обстановка в доме председателя от того, что творилось сейчас в доме молитвы сектантов.

— Ты из агитбригады? — вытаращился на меня хозяин, не замечая, что самогонка полилась прямо в тарелку с парящим мясом.

— Ага, — кивнул я и добавил, — извините, что прерываю ужин, но Гудков велел ключ от холодной у вас взять.

— З-зачем? — теперь уже заикаться стал вислоусый.

— Да Митрофана вашего посадить туда надо, — ответил я.

У председателя аж выпала чарка из рук, покатилась по столе и со звоном упала на пол, рядом заголосила хозяйка и ещё какая-то женщина постарше.

— Это что ж творится? — мелко перекрестился вислоусый, но заметив мой взгляд, в последний момент отдёрнул руку.

— Ладно, идём быстрее! — велел он и мы поспешили к сельсовету, где уже нас дожидались парни.

Примечательно, что народ в селе то ли попрятался, то ли им вообще плевать на всё это было. Но никто не бежал спасать Митрофана и проповедником. Да и комсомольцы где-то подевались.

По дороге я не удержался:

— А где вы мясо берёте, раз в селе животных нет? — спросил я.

— Где надо — там и беру, — неожиданно зло буркнул председатель и не стал со мной разговаривать.

Парни впихнули побитого Митрофана в холодную, а сами пошли с председателем составлять акт задержания. Я же остался во дворе один.

Сунулся было в сельсовет. Но на меня замахал руками Бывалов, мол, иди отсюда не мешай.

Ну ладно. Не буду им мешать.

И я тогда побежал обратно к дому молитвы, но там было пусто и тихо. Куда девались Гудков с остальными, поймали ли они Епифана — совершенно непонятно и спросить было не у кого. Все дома стояли с тёмными окнами — село словно вымерло, лишь где-то далеко-далеко, аж на конце другой улицы гавкала собака.

Ничего не понимаю.

Я пожал плечами и решил идти на агитбригаду. А то мало ли. Могут же бандиты пойти туда, а там только девчата и Гришка без сознания.

Поэтому я пошел по освещаемой ущербной луной дороге обратно. Но не бежал. И так набегался за день, но всё равно шел быстро по раскисшей глинистой дороге.

— Эй! — тень возникла у меня на пути, что я от неожиданности чуть не свергся в канаву.

Оружия у меня не было, но я моментально вытащил нож, который заимел привычку таскать с собой постоянно.

— Ты с агитбригады же, да? — тихо прошелестел голос.

Женский. У меня аж отлегло от сердца.

— Да, — сказал я, продолжая сжимать нож.

— Что там случилось? — рядом появилась вторая тень. Голос тоже был женский. — Мы выстрелы слышали. И люди бежали из дома молитвы.

— Вы кто? — спросил я.

— Прихожанки мы, — несмело сказала женщина, — меня Настасьей звать.

— Это которая Мария Магдалена? — не удержался от подколки я.

— Нет, Мария Магдалена — это вот она, а я — Саломия-мироносица.

— Митрофана вашего в холодную замели, — сказал я, — а Епифан сбежал. Так что думаю, вам будет лучше отсюда тоже уходить. Утром из города следователь приедет, богадельню вашу закрывать.

— Ох! — пискнула одна из них. В темноте я не рассмотрел кто.

— Нам некуда бежать, — всхлипнула Настасья.

— Ну тогда не знаю, — пожал плечами я, — раз вы входили в гарем Епифана, то не думаю, что ваша участь будет лёгкой.

— Епифан, говоришь, сбежал? — зло переспросила вторая, Акулина, оставив без внимания подколку про гарем, — вот гад, нас даже не предупредил.

— Не до того ему было, — хмыкнул я и добавил, — если вопросов нет, то, пожалуй, пойду я.

— А как же мы? — брякнула Настасья и я воззрился на неё с недоумением.

— А чем я вам помогу? — вопросом на вопрос ответил я.

— Нам некуда идти, — вздохнула Настасья, Акулина молчала, только шмыгала носом и утирала краешком платка слёзы.

— Ну вы же жили где-то до того, как в гарем к Епифану попали? — спросил я.

— Разве это жизнь была? — ударилась в философию Акулина и шмыгнула носом.

— Назад теперь ходу нет, — пожаловалась Настасья, — родные нас не примут. Мы для них умерли.

Акулина разрыдалась. Настасья на неё шикнула, чтобы потише.

— Ну не знаю даже, — растерялся я, — ждите тогда следователя. Завтра ему чистосердечно всё расскажите, преступлений на вас вроде тяжких нету, должны не много дать. Может, в какое-то поселение за Урал отправят. На пару лет только.

Теперь уже обе, и Акулина, и Настасья, разрыдались.

Ну блин, хотел, как лучше, а вышло, как всегда.

Я тоже замолчал, ну вот не знаю, что им говорить. Внезапно меня осенило, и я задал вопрос:

— Девушки, скажите, а Григорий у вас этой ночью был?

— У меня, — сказала Акулина, шмыгнув носом, — а что?

— А когда он ушел от тебя?

— После третьих петухов где-то, — пожала плечами она, — сказал, что главный ваш сильно ругается и ушел, чтоб ваши его отлучку не заметили.

— А где вы живете? — опять спросил я.

— Вона там, третий двор, с зелёными воротами! — махнула рукой Акулина куда-то в горку.

Мда, дорога от их дома до школьного двора была короткой, там идти-то всего минут десять, странно, что могло такого произойти и кто мог за это время напасть на него? И главное — откуда взялись зелёные нити?

— Слушайте, — сказал я, — плакать на дороге — это вашей беде не поможет. Пошли к вам в дом, я гляну, может, кто за домом в засаде сидел, чтоб на Гришку напасть. А вы собираться начнёте. Я бы на вашем месте убегал хоть куда-нибудь.

— Куда? — вздохнула Акулина.

— Да хоть в тот же лес! — переждёте, пока всё уляжется, следователь уедет, а потом вернетесь.

— И то правда! — всплеснула руками Настасья.

— В лесу холодно-о-о… и страшно-о-о… — заныла Акулина, хлюпая носом.

— За Уралом всяко пострашней будет, — топнула на неё ногой Настасья.

— В лесу волки-и-и…

— А давай, Акулина, к Софронию подадимся! На время! Пока не уляжется всё! — предложила Настасья, а я чуть не свалился от удивления.

— К Софронию? — как попугай переспросил я, — это который отшельник?

— Ага! — радостно подтвердила Настасья, — он самый и есть! А ты его знаешь, что ли?

— Знать не знаю, но я к нему иду! — ответил я.

— Зачем? — не удержалась от любопытства Настасья.

— Меня отец Демьян послал, — решил сказать полуправду я, а то кто его знает, может у Софрония тоже свой гарем и они туда тоже входят.

— Ты смотри, сам с безбожниками, а от попа задания какие-то выполняет! — удивилась Настасья.

— А я не простой человек, — важным голосом сказал я и спросил. — А где он обитает, Софроний этот?

— Эммм… — задумалась Настасья, — не знаю, как тебе объяснить. Там сперва нужно до речки дойти. Это возле болота, а оттуда по тропе и возле старой липы налево три версты.

У меня аж голова пошла кругом.

— Это далеко отсюда? — уточнил я.

— Если напрямик через лес — недалеко, если по дорогам — то очень далеко.

И я задумался. Вот как теперь быть? Бросить агитбригадовцев и добираться до Софрония с двумя беглыми сектантками? Могут поймать. Но даже и не в этом дело, а в том, как мне потом будет возвращаться, после побега? Мне же потом вообще капец будет. Могут даже пособником контры объявить. Или же продолжать гастролировать с агитбригадой по всей губернии? Но так я могу хоть весь месяц его искать. Или даже всю жизнь. Вполне могу, кстати, мимо пройти и даже знать не буду, что именно здесь поворот от старой липы к Софронию. А других, кто знает дорогу, может больше и не быть.

Додумать мысль и принять решение мне не дали сектантки.

— А давай ты с нами пойдёшь! — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала Настасья. Среди них двоих она была более рациональная и пробивная.

— Зачем ему с нами? — испуганно пискнула Акулина, — Софроний знаешь, что нам за это сделает?!

— Зато через лес с ним не страшно идти будет! — сварливо возразила Настасья.

Хм. Похоже моё мнение дамочкам даже не интересно.

И вот что делать?

Решение надо было принимать быстро.

И я принял.

Сказал им так:

— Идите домой и собирайтесь. С собой берите самую малость, чтобы нести не тяжело было. Оденьтесь тепло, еды возьмите побольше. Деньги, если есть. Ерунду всякую не берите. Я вам сильно помочь таскать не смогу — своего барахла хватает…

— Так ты с нами идёшь?! — радостно взвизгнула Акулина.

— Тише ты! — шикнула на неё Настасья и переспросила, — ты с нами идёшь?

— Сколько до Софрония идти?

— Дня полтора или два, — ответила Настасья, — так-то и за день можно, но то летом. Там ручей просто разливается, далеко обходить придётся.

Я мысленно прикинул — итого, два дня туда и два дня обратно. И там я если и задержусь, то на один день максимум. Ну если совсем повезёт — то могу и на два. Значит, неделю меня не будет. Агитбригадовцы вполне могут сами без меня погастролировать. А я потом вернусь. Только надо внятную легенду им преподнести, чтобы подозрений не было.

— Идите домой, собирайтесь, — велел я сектанткам, — а я схожу свои вещи заберу. Вместе пойдем.

— Ты не вернешься! — набычилась Настасья, — не ходи! Или давай я с тобой пойду? А Акулина сама вещи соберёт.

— Я боюсь, — заныла та.

— Вернусь, — жестко сказал я, чтобы предотвратить бабскую истерику. — Мне к Софронию надо. Очень надо. А в агитбригаду я быстро схожу — только вещи свои заберу, там же документы и передача Софронию. Иначе смысла мне к нему идти нет.

— Я с тобой! — продолжала настаивать Настасья.

Ну не дура-баба?!

— И как ты себе это представляешь? — удивился я, — ваших главных всех замели, а тут ты припрёшься. Так тебя же сразу в холодную посадят. Как соучастницу и вдохновительницу! И я ничего сделать не смогу! И не буду даже подставляться! Я за Урал не хочу! Мне и тут хорошо!

— Я не соучастница!

— Ты в гареме у Епифана этого. У тебя даже кличка сектантская есть — Саломия-мироносица.

Теперь уже Настасья всхлипнула.

— Так! — подвёл черту под беседой я, — расходимся. Собираем вещи. Вы ждёте меня. Если я через час не приду к вам — тогда пойдёшь на агитбригаду за мной.

Оставив повеселевших дамочек, я со всех ног бросился на школьный двор.

Как ни странно, во дворе было тихо, в школе — темно, лишь в одном окне мерцал неясный огонёк свечи.

Учительская — догадался я.

Где все остальные — я даже не представлял.

Я тихонечко проник в школу, стараясь, чтобы дверь не скрипнула. На пороге снял обувь и так, в одних носках, бесшумно ступая, пошел к себе в чуланчик. По дороге заглянул в учительскую — на тюфяке лежал Григорий с закрытыми глазами. Рядом, на другом тюфяке прикорнула Люся. Видимо её очередь дежурить была.

Проходя мимо класса, где спали девушки, я остановился и прислушивался — там тоже тихо сопели.

Вот и отлично.

Буквально просочившись к себе в чуланчик, я принялся судорожно пихать вещи в торбу. Возьму минимум.

— Генка! Что случилось?! — выпалил Енох, — Что происходит?!

— Ты где уже которую ночь бегаешь? — прицепился следом и Моня.

Оставив вопросы призраков без ответа (боялся разбудить девчат), я продолжил собираться. Остальные сгрёб в узел — когда агитбригадовцы будут уезжать отсюда, то заберут. А я их потом нагоню. Маршрут их гастролей я хорошо знал, специально изучил, так что где-то по дороге я их перехвачу.

Оставалось написать в записке причину, почему я отлучился, да ещё ночью, да ещё не сказав никому ни слова. Что я и сделал. Записку положил на видное место.

А сам, прихватил торбу с минимальным набором вещей, также тихо выскользнул обратно.

До дома сектанток бежал так, что ой. Честно говоря, боялся, что парни сейчас вернутся и меня найдут. И тогда ни к какому Софронию я не попаду.

Но обошлось.

В доме Настасьи и Акулины горел свет. Я торопливо вошел в дом.

— А вот и наш дорогой гость! — за столом сидел Епифан и смотрел на меня.

Глава 22

— И какое у тебя дело может быть к Софронию? — лениво процедил Епифан.

Он восседал за накрытым сытным ужином столом, а рядом суетились Настасья и Акулина, подкладывая ему лучшие куски. Или же лучше говорить сестра Мария Магдалина и сестра Саламея-мироносица? Как бы там ни было, но они носились вокруг него, словно курицы-наседки. Разве что не кудахтали.

— Я, кажется, вопрос задал, — протянул Епифан, рассматривая меня с вялой небрежностью.

Я развёл руками и сказал:

— А как это вам удалось удрать? В окно прыгали или через подпол ползли?

Епифан побагровел, но усилием воли взял себя в руки:

— Там дверь была во двор, — с деланным спокойствием ответил он, — когда ваше дурачьё с Митрофаном болтать начало, я вышел.

— Бросили Митрофана, значит? — поддел я.

— Да зачем бросил, — ухмыльнулся Епифан, — оставил заместо живца.

— Он в холодной сидит, — покачал головой я, — утром следователь приедет, разбираться будет.

Я перевёл взгляд на сектанток, которые копошились у стала и делали вид, что меня здесь нет:

— Значит, решили таки остаться в селе?

Акулина промолчала, а Настасья фыркнула.

Кстати, в залитой светом горнице я, наконец, рассмотрел их нормально. Акулина была пухлощёкая и голубоглазая, чуть курносая правда, но это её не портило, с толстой пшеничной косой, Настасья — черноокой смуглянкой с румянцем на всю щеку. Цвет волос под платком я не разглядел. Но по логике она должна была быть брюнеткой. Красивые. Епифану во вкусе не откажешь.

— Так что с Софроном? — повторил Епифан.

— Зря, девчата, вы не уехали, — продолжал разговаривать с сектантками я, игнорируя Епифана. Да, я понимал, что его это выбешивает, но не хотел оставлять инициативу ему.

Он это понял и заорал:

— Я к тебе обращаюсь!

— Поздно уже, — зевнул я и сказал сектанткам, — пойду тогда домой, раз так.

Девушки промолчали, я развернулся, чтобы выйти, и уперся взглядом на двух здоровых мордатых сектантов, которые, как оказалось, стояли у меня всё это время за спиной. А я и не заметил.

— Не пойдёшь, — ехидно сказал Епифан. — И на вопрос ответишь. Если не хочешь без зубов остаться.

— А как же не ударь ближнего своего? — безбожно перевирая заповедь, развернулся я опять к Епифану.

— У нас свои законы и заповеди! — отмахнулся тот.

— Например гарем? — опять не удержался я, за что получил ощутимый тычок в спину.

— Это божественная миссия! — важно заявил Епифан, а я еле удержался, чтобы не рассмеяться.

Удар в спину был таким, что я полетел на пол, аж дух вышибло.

— Повторить вопрос? — Епифан принял из рук Настасьи кувшин с чем-то и надолго припал к нему.

— Нарываешься, — зло процедил я, ситуация стремительно выходила из-под контроля.

— Нарываюсь, — Епифан поставил кувшин на стол и отломил кусок запечённого гуся. — А вот ты до утра не доживёшь. Так что там с Софронием?

— С каким Софронием? — сделал удивлённый вид я.

— К которому ты хотел попасть с ними, — Епифан указал на Акулину куском гуся.

— Я не хотел с ними, — пожал плечами я, хоть и трудно это было изобразить на полу, — шел по селу спать в школу, меня окликнули эти две девушки, начали плакать, сказали, что идут к Софронию, попросили пойти с ними, потому что одним через лес боязно. Я согласился. Не привык бросать людей в беде. Тем более, женщин. Не по-христиански это.

— Он сказал, что весточка у него от отца Демьяна к Софронию, — наябедничала Настасья и бросила на меня злорадный взгляд.

Мда. Выслуживается, коза. А ведь всё равно всегда будет лишь на вторых ролях. Ну не любят мужики таких инициативных. Вон глуповатая и менее красивая Акулина у него в чине Марии-Магдалины, а Настасья — всего лишь Саломея-мироносица. Да и Гришка Караулов к Акулине ходил, а к Настасье всего лишь тщедушный Зёзик.

Словно почувствовав, что я думаю о ней, Настасья ехидно добавила:

— И это он нас подбивал убегать отсюда!

Вот корова. У меня даже слов не было. Я им жизнь спасал, а в результате вот она, благодарность.

Блин, я мог бы сейчас сказать всего два слова, о Зёзике и Гришке, как они епифановский огород перепахали, и капец бы было и Настасье, и Акулине. Причём очень большой капец. Но не стал. Дуры — они и в Африке дуры. Ну скажу я, и что из этого? Моя судьба от этого легче не станет, а вот они стопроцентно пострадают. А то что дуры они — ну так здесь ничего и не сделаешь.

Чёрт с вами, — подумал я и ничего отвечать не стал.

— А ну-ка, Пантелеймон, глянь-ка в торбе у него, что там за весточка Софронию?

Один из мордоворотов отобрал у меня торбу и просто вывалил всё на пол.

— И где тут весточка? — Епифан подошел и пнул ногой моё барахло, он рассматривал пару учебников (по математике и географии за восьмой класс), запасную рубаху и две куклы с явным недоумением. — А куклы тебе зачем?

— По маршруту гастролей агитбригады село Большие Стога, там у Степановны внучки живут. Дочка её туда замуж вышла. Просила передать.

— Что за Степановна? — не понял Епифан.

— Хозяйка дома, где я угол снимал, — ответил я и Епифан потерял интерес к моему барахлу.

— Про Софрония, значит, ничего сказать не хочешь? — с какой-то весёлой злостью спросил он.

— Не знаю его, — опять повторил я, за что получил увесистую плюху (аж зубы щелкнули) от второго мордоворота. Счёт к сектантам всё больше рос и увеличивался.

— В погреб его! — велел мордоворотам Епифан, — пусть посидит, подумает, проветрится.

— Утром следователь вас не похвалит за это! — выпалил я, и очередная затрещина выбила искры из глаз.

— Следователь тоже наш человек, — ухмыльнулся Епифан, — так что не беспокойся о нём. О себе лучше подумай. Молиться умеешь?

Я дёрнул головой.

— Мда, что от вас, от безбожников, взять, — вздохнул Епифан и добавил с притворным сожалением, — ладно, не переживай, парень, я панихиду по тебе отслужу самую наилучшую.

И заржал, козёл, обидным голосом.

А меня мордовороты поволокли в подвал.

Я сперва думал, что потянут к сельсовету, там же холодная — специальное полуподвальное помещение, где удерживались нарушители спокойствия Яриковых выселок до приезда городских властей. Но нет, меня бросили в подвал прямо тут, во дворе дома, где обитал гарем Епифана. А жаль, так хоть была надежда, что по дороге или сбегу, или орать буду.

Я полетел вниз, посчитав своими боками все ступеньки. Хорошо, подвал не глубокий был. Так что отделался парой синяков и ссадин.

Тут было темно, словно в склепе. Хотя с другой стороны — подвал от склепа отличается только содержимым. Медленно я поднялся на подрагивающие после падения ноги, стараясь не стонать. Пощупал рёбра, колено, которым ударился. Вроде сильных ушибов нет.

И то ладно.

Итак, сижу в каком-то подвале у сектантов, в какой-то глухой деревушке, среди лесов. И никто никогда не узнает, где меня искать и куда я девался.

Зашибись перспектива.

Своим агитбригадовцам я оставил записку, где написал, что встретил родственника по отцу и еду с ним к нему домой, хочу расспросить его деда, отчего умер мой отец. И вернусь примерно через неделю. Маршрут агитбригады знаю, так что присоединюсь по дороге. Зарплату за время моего отсутствия прошу перечислить на поточные нужды агитбригады.

Конечно причина слегка корявенькая, но я надеялся, что Гудков не станет поднимать бучу, чтобы не возвращать деньги за моё патронирование, а по возвращению думал выставить им стол с выпивкой, так что всё бы обошлось. Ну или, в крайнем случае, ограничилось бы порицанием в устной форме.

А теперь я сижу в подвале и меня раньше, чем через неделю, не хватятся.

Мда, ситуация.

В животе заурчало. Я сегодня весь день туда-сюда пробегал, не ел вообще ничего. Только наблюдал разносолы в домах председателя сельсовета и Епифана.

Эх, смутные времена, никакого уважения к ребёнку.

Мои мысли приняли более практическое направление. Я сейчас находился в подвале. То есть как минимум какие-то яблоки и капуста в бочках здесь должны быть. Это — раз. Во-вторых, так как холодильников в эти времена еще не было, во всяком случае за время моего пребывания здесь, я их в домах простых людей что-то не видел, то, значит, часть скоропортящихся продуктов вполне тоже могут хранить в этом подвале. Какие-нибудь куски солонины, масло или кисломолочные продукты. От этой прекрасной мысли мой желудок квакнул так громко, что я чуть не подпрыгнул.

Вся проблема была в том, что в такой кромешной тьме я не видел совершенно ничего. А тыкаться руками во все стороны малопродуктивно. Как бы я не был голоден, но есть что-то, чего я не вижу — я не буду никогда. Вдруг здесь что-то испортилось, а я его есть буду. От этой мысли меня аж передёрнуло.

— Генка! — голос Еноха заставил меня подпрыгнуть от неожиданности ещё раз.

— Енох! Напугал! — выдохнул я.

Скелет появился передо мной, заливая подвальное помещение слабым зеленоватым светом.

— Ты что, можешь выходить? — удивился я.

— Ага. Здесь могу, — ответил призрак, с интересом оглядываясь по сторонам.

— И я могу! — рядом появился Моня и видимость стала значительно ярче.

— Супер! — обрадовался я, — стойте здесь, мне так хоть немного видно.

— Мы тебе что, светильники?! — обиделся Енох и исчез.

— Я есть хочу, — пожаловался я Моне, а здесь не видно ни зги. Хоть ты меня не бросай, а то умру скоро с голоду.

— И ничего я не бросал! — сварливо заявил Енох, появившись в подвале, — нельзя уже на секундочку по делам отлучиться?!

В подвале вновь стало светлее.

— Да, так лучше, — кивнул я, шаря голодными глазами по полкам.

— Генка, смотри, здесь колбаса, смальцем залитая, — Моня подлетел к одному из больших горшков и теперь парил над ним, подсвечивая.

— Отлично! — я метнулся к горшку и выудил ароматное полукольцо. В помещении сразу аппетитно запахло чесноком.

— А здесь, в бочке, огурчики, — сообщил Енох, внося и свою лепту в моё пропитание.

От огурчиков я тоже не отказался.

— Эх, ещё бы хлеба! — мечтательно сказал я, не прекращая жевать.

— Хлеба нету, но здесь, зато, есть вино, — Моня внимательно осматривал большие кувшины.

— Вино, это хорошо, — согласился я. Хоть я был в тулупчике, но в подвале было холодно и сыро, так что пробирало до костей. А от вина будет теплее.

Я жевал, запивая вином прямо из кувшина. Неудобно, конечно, я уже дважды облился, но что делать — другой посуды здесь нету.

— Моня, глянь, дверь чем заперта? — велел Енох.

— А сам? — сварливо огрызнулся Моня.

— А я Генке подсвечиваю! — возмутился Енох, — нельзя же его в темноте бросать!

— А я что, по-твоему, подсветить не могу? — сердито сказал Моня, — вот сам или и смотри!

— Не ругайтесь, — вздохнул я. От сытости я потяжелел и мои глаза стали слипаться. Ну а что, третьи сутки не сплю. От такого режима любой свалится.

— Побудьте со мной ещё пару минут, — зевнул я, — Не бросайте. Когда вы вдвоём — так светлее. А потом я подремлю, а вы смотрите, куда хотите и что хотите.

— Генка, я тебя никогда не брошу! — важно заявил Енох, — ты же знаешь! Я не такой как этот!

— Кто этот! — возмущённо закричал Моня, — сам меня отправлял смотреть дверь, а теперь говоришь, что я бросил Генку! Ну это ужас!

— Да тише вы, — устало сказал я и приложился к кувшину. — лучше подумайте, как отсюда выбраться.

Оба призрака задумались. А я доел кольцо колбасы в спокойной обстановке.

— Я вот что думаю, Генка, — наконец, сказал Енох, когда я уже отставил полупустой кувшин и осматривал подвал в поисках чего-то, на чём я могу спать. Пока, кроме мешка с яблоками, ничего лучше и чище я не нашел.

— Кто-то идёт! — воскликнул Моня.

Оба призрака как по команде испарились. И я остался в подвале один.

— Эй! Мальчик! Мальчик! — сверху кто-то спускался, подсвечивая себе чадящей керосиновой лампой. Голос был женский, но так как это подвал, то звучал он глухо.

Я прикинул, а что, если я сейчас резко выскочу, собью женщину с ног и выбегу во двор? Но там у входа могут стоять эти мордовороты. Посчитать опять рёбрами ступеньки мне не улыбалось. Ещё эти синяки не переболели.

Поэтому я просто сидел на мешке с яблоками и молча смотрел на спускающийся огонёк лампы.

— Мальчик! — передо мной появилось женское лицо.

Настасья!

— Чего припёрлась? — зло буркнул я.

— Тихо ты! — шикнула она, испуганно прислушиваясь, что там наверху. — Так надо было! Ты уж не обижайся! Иначе он бы не поверил.

— Ну спасибо! — шепотом, но всё равно язвительно, сказал я, — благодаря тебе меня отпинали сектанты ваши.

— Зато не убили, — огрызнулась она и добавила, — пошли давай, только тихо!

— Куда пошли? — нахмурился я, даже не пытаясь куда-то там идти.

— К Софронию!

— Никуда я с тобой не пойду, — зевнул я и лёг на мешок с яблоками, свернувшись калачиком, — свет потуши, в глаза бьёт.

— Как не пойдёшь? — растерялась она.

— А так. Не поду — и всё. Мне и тут хорошо, — зевнул я опять, — еда есть, спать где есть. Что мне ещё надо?

— Сейчас Епифан в доме пьяный спит, — зашептала она, косясь наверх, — его прислужники к бабам своим пошли. И эта дура, Акулина, тоже с ним спит. У нас есть пару минут, чтобы бежать. А то не дай бог увидит — нам конец!

— Тебе конец, — поморщился я, — а я лично никуда бежать не собираюсь. Тем более с тобой.

— Почему со мной не собираешься? — обиделась она.

— Ты меня один раз уже предала, — сказал я, — а у меня принцип такой, что предавший один раз, предаст снова. Так что иди к своему пророку Епифану под второй бочок и дверь поплотнее закрой — дует!

— Дурак! — Настасья не нашла ничего лучше, чем сесть прямо на грязноватый земляной пол и зареветь.

— Сама дура! — не остался в долгу я, — на меня больше твои слёзы не действуют.

— Я твою торбу в кустах спрятала, — всхлипнула она, вытирая слёзы, — пойдём. А то завтра тебя Епифан казнит.

— Что? — сон мгновенно пропал у меня из глаз. — Я вообще-то ребёнок, если ты не заметила.

— А ты что думаешь?! — зашипела она, — думаешь, это я такая вся развратная, да? И неблагодарная, что тогда так вела себя?! Да я просто жить хочу! Просто хочу жить! А таких детей знаешь сколько он уже загубил?! У-у-у-у!

— Тихо ты! — теперь уже оглянулся наверх я, — как мне верить тебе, что это не Епифан тебя подослал, узнать зачем мне Софроний?

— Никак, — хмуро сказала она и с тревогой прислушалась к звукам наверху, — или идешь со мной, или я уйду одна. Мне всё равно жизни здесь больше не будет.

Я не стал выспрашивать, что случилось и почему жизни не будет, захватил большой шмат колбасы и сала, прямо с глиняной горшком-плошкой, и тенью выскользнул вслед за Настасьей. Она потушила лампу и, стараясь не шуметь, проскользнула через двор.

Крадучись, мы вышли в задней калитке, которая вела на огороды, что спускались к пруду. Луна хоть и была ещё щербатая, но светила достаточно ярко, я присмотрелся — за прудом была стена леса.

Не сговариваясь, мы молча побежали по меже, огибая пруд.

— Стой! — шепнул я, — иди за мной, след в след.

И первым пошел по берегу пруда. Ноги увязали в иловатом песке, но в принципе идти было более-менее нормально. Главное, чтобы ям под водой не было.

— Зачем по воде? — возмущённо шикнула Настасья, — ноги только промочим.

— А вдруг у Епифана собаки, — ответил я.

— А-а-а-а, ну да, — согласилась она и послушно пошлёпала по воде за мной.

Я отобрал у неё тяжелый узел с барахлом, и теперь аж запыхался. Мы стремительно, уже не таясь, вбежали в лес и понеслись дальше. Наталья, очевидно, хорошо знала местность, так как уверенно командовала:

— Прямо! Сюда! Туда!

Конечно, разобраться в её командах было непросто, но я в таких случаях просто смотрел, куда бежит она, и бежал следом.

Не знаю, сколько времени так прошло, но уже стало светать, когда мы, преодолев болото, выскочили на большую лесную прогалину.

— Привал! — скомандовал я, и сел на ствол поваленного дерева.

— Ох! — простонала Настасья и тяжело плюхнулась рядом.

— А теперь рассказывай! — велел я строго.

Глава 23

История Настасьи оказалась банальней, чем коровья лепёха. Пятая дочь в многодетной семье, забитая глухая деревушка, замученные от бесконечной полевой работы родители. В перспективе ей светило лишь раннее принудительное замужество, такая же беспросветная деревенская жизнь и скука.

Да, да. Именно скука и стала основной причиной, почему Настасья повелась на сладкие рассказы сектантских агитаторов о новой жизни и ушла с ними из дома. Сначала ходила по сёлам, помогала раздавать листовки и прокламации. Затем, когда чуть подучила основные тезисы — полноценно агитировала. А однажды на большой сходке, где был сам основатель — Епифан, который отметил красоту девушки и сметливость, она стала его второй любовницей под именем Саламея-мироносица.

Ну вот, пожалуй, и всё.

— Мда, — сказал я (а что ещё тут говорить?). — А бежать почему от Епифана решила?

— Страшный он человек, — опустила голову Настасья, — иногда я думаю, что и не человек он вовсе.

— Ты ещё скажи, что веришь в его божественную природу, — хмыкнул я. — Что сам Мессия спустился с неба и принёс вам Истинное Слово.

— В божественную не верю, — покачала головой девушка и внимательно посмотрела на меня, — а вот то, что душу свою он продал кому не надо — это точно.

Я улыбнулся.

— Я серьёзно! — вспыхнула Настасья. — он умеет людей к себе как-то привязывать, понимаешь? И они потом делают всё, что он захочет!

— А ты?

— И я поначалу делала, — плечи Настасьи опять поникли, — а потом перестала. Ну, то есть я делала вид, что всё делаю, а на самом деле перестала.

— Так он волшебник? — мой скепсис над суеверным ужасом этой необразованной сектантки ещё больше увеличился.

— Не волшебник! Я в сказки не верю, не думай! И не надо смеяться! — огрызнулась Настасья, — но иногда проводит тайный божественный обряд и люди становятся его цепными псами.

— И над тобой проводил?

— Да, он стоял сзади меня и слова какие-то говорил, — поёжилась Настасья, — от этих слов очень холодно стало. А потом я ничего не помню. Очнулась — день уже был. И с тех пор больше всего на свете мне хотелось угодить своему Учителю.

— Так, может, ты в него просто влюбилась?

— Нет, точно не влюбилась, — поёжилась Настасья, — ты понимаешь, я уже была не Настасья.

— А сейчас что изменилось?

— В церковь я ходила, — хрипло пробормотала Настасья, — там сбоку вход есть, и он не заколочен. Я дверь открыла и вошла. А там Матерь божья, на иконе, смотрит на меня, а глаза такие грустные-грустные. И так мне стыдно стало, что я на колени перед нею бросилась и молилась, молилась там. А после этого у меня словно глаза открылись.

— А в церковь зачем пошла? Епифан ваш вроде не поощряет?

— Не поощряет, — вздохнула Настасья и понурилась, — но там маслице лампадное после того, как батюшку выгнали, оставалось. Хотела себе отлить.

— Ну пошли, что ли? — предложил я, а то отдых наш грозил затянуться надолго, а вдруг Епифан погоню отправил?

И мы отправились дальше.

Дождь всё не прекращался. С тех пор, как мы вышли из дома, где жили сектантки, он всё моросил, моросил, периодически приостанавливался, а потом опять моросил. Одежда, хоть и была плотной, но вся давно пропиталась холодной влагой и сейчас неприятно липла к телу, влага стекала с шапки на лоб, заливала глаза. Под ногами противно чавкало, хоть мы шли по лесу, но сухой мох давно превратился в напитанную болотной жижей губку, мокрые ветки елей и осин противно хлестали по лицу. В общем, прогулочка вышла так себе.

Я уже сто, нет тысячу раз успел пожалеть о том, что так глупо подставился.

Когда болотистая местность постепенно перешла в относительно сухой сосновый лес и идти стало чуть легче, я спросил:

— Так а что творил Епифан этот?

— Ой, да много чего! — отмахнулась Настасья и поправила выбившуюся мокрую прядь из-под платка. — Мог человека даже приказать убить. А так-то дома у них забирал, деньги, всё, что было, селяне ему несли. Девок самых красивых отбирал себе.

— С девками, это он неплохо придумал, — завистливо прокомментировал Енох, который неожиданно появился и сейчас с интересом прислушивался к разговору.

— Так вы же у него с Акулиной были, или как? — просил я, не обращая внимания на сарказм призрака.

— Мы с Акулиной у него да, постоянно были, — зло усмехнулась Настасья, — а девок этих он к себе перед свадьбой на всю ночь приводил. Чтобы, значит, проверить, готовы ли они к таинству священного брака.

— Право первой ночи, — пробормотал я.

— Гарем у него был, — опять влез Енох и добавил, — спроси её, как женихи на это реагировали? Любопытно же!

— Можно и так сказать, — вздохнула Настасья.

— А что девки? — по просьбе Еноха спросил я.

— Ой, девки ещё и рады были. Сам Великий Учитель их проверяет.

— А родители? Женихи?

— Я же говорю, они все у него как цепные псы. Он скажет, кожу живьем с себя срезать и сожрать — так они сделают. Ещё и улыбаться будут!

— Может, гипноз? — предположил Моня, который тоже появился рядом.

— Ну, думаю, недолго ему корольком у вас там быть, — сказал я, — сегодня Гудков разберётся и шороху там наведёт.

— Ничего он не наведёт, — скривилась Настасья, — знаешь сколько таких разбирателей было? И где они все?

— Гудков наведёт, — я был полон оптимизма. — ты его просто не знаешь!

— Да что он против всех прихожан сделает?!

— Так он же не один! — возразил я, — там парней, если не считать Гришку, ещё четверо, и трое наших девчонок, они тоже боевые. Плюс комсомольцы местные. Ещё и следователь приедет с города.

— Комсомольцы эти давно под Епифаном все ходят, — вздохнула Настасья, — просто сами не знают об этом.

— Ага! Так я и поверил! То-то они нам сразу все секреты взяли и порассказывали! — хмыкнул я.

— Если порассказывали, значит это Епифану так надо было! — упёрлась Настасья.

— А девка-то с перчинкой! — одобрительно причмокнул Енох.

— Не то, что твоя Изабелла, — поддержал его одноглазый Моня.

— Кроме того, Епифан говорил, что твои агитбригадовцы все под ним уже. Привязал он их к себе, — Настасья так резко остановилась, что я чуть не налетел на неё.

— В каком смысле? — не понял я.

— Ну я же тебе рассказывала. Он умеет. Какое-то тайное знание у него есть. Да и следователь не приедет. Он тоже его человек.

Мда. Час от часу не легче.

— А к Софронию тебе зачем?

— Боюсь я Епифана. Он почти полгубернии под себя взял. Ты даже не представляешь, что тут творится! А Софроний под его чары не попадает. Он святой человек. Я хочу, чтобы он посмотрел. Вдруг у меня ещё это осталось и потом обратно всё вернётся. А я не хочу обратно к Епифану.

— А потом?

— Не знаю, — вздохнула Настасья, — в родное село мне дороги нету, в других сёлах Епифан следит. Или его псы.

— Ладно, пошли к Софронию, потом подумаем, — махнул рукой я и мы зашагали дальше.

Наконец, мы вышли к краю болотины.

— Где-то здесь, — неуверенно сказала Настасья, оглядываясь по сторонам, — местность я не узнаю, но должно быть где-то здесь.

— Ты тут уже бывала? — задал я закономерный вопрос, который должен был задать ещё в начале нашего пути.

— Да, в детстве, — ответила девушка, — мамка ходила к Софронию, нужно было с Ильки перепуг выкачать. Наши ворожки не смогли. А как раз батя опять запил, так она меня с собой взяла, чтобы я помогала торбу с подарками нести.

Мы спустились к обширному болоту. Вдали, за болотом и полями, виднелось небольшое село. Доносился еле ощутимый запах дыма из печей, изредка слышался лай собак и крик петухов.

Болото мы обошли по широкой дуге (и то я один раз чуть не провалился, хорошо успел за осинку ухватиться). Кстати, Настасья чувствовала себя вполне нормально — прыгала козой по кочкам и даже сапоги не намочила.

— Во-о-он там! — обрадованно показала рукой Настасья, когда мы обошли болото, прошли небольшой участок леса и вышли на пригорок.

Внизу была довольно широкая долинка, явно ледникового происхождения, которая упиралась в невысокий скалистый массив. Справа от долинки текла не то речушка, не то ручей, весело подпрыгивая на камнях.

Ну что ж, место довольно живописное, Софроний устроился вполне себе неплохо.

Мы спустились, прошли всю долинку вдоль, и Настасья резко завернула куда-то в расщелину промеж двух скалистых холмов.

— Здесь, — сказала она и первая вошла в пещеру, которая была совершенно не видна постороннему человеку.

Я с удивлением осмотрелся. Когда отец Демьян впервые упомянул об отшельнике, я представлял худого измождённого человека с заросшей бородой и длинными грязными волосами, у которого только единственное рубище, ну и, может, ещё какая-то шкура. И что он всё время сидит в грязной холодной пещере и молится. Изредка ест какие-то корешки и ягоды.

То, что я увидел, перевернуло все мои представления об отшельничестве. Во-первых, Софроний оказался нестарым ещё человеком примерно слегка за пятьдесят. Его чистые волосы волнистые были аккуратно расчесаны на пробор и перехвачены по лбу тесьмой. Светлая полотняная рубаха, мягкий тулупчик и мягкие сапоги ручной выделки. Клянусь, там даже вышивка на них была.

И пещера! Нет, это не была пещера Али-бабы, но где-то рядом. Большое подземелье было изнутри отделано брёвнами и смахивало на деревенский сруб. О том, что это пещера напоминало несколько неровное пространство — углов было не четыре, а семь, и потолок с одной стороны был значительно ниже.

По центру этой не то пещеры, не то избы, находилась большая печь, в которой весело потрескивал огонь. Где-то видимо был и дымоход, потому что запаха дыма почти не чувствовалось. На стенах висело несколько икон. Среди них я отметил Николая Чудотворца. Но на моего вредного дедка он похож не был.

Из мебели в помещении были две широкие лавки, большой стол, сундук. На полу лежали домотканые коврики. Такие же, но поменьше, устилали лавки.

Вкусно пахло сухими яблоками и свежеиспечённым хлебом.

— Гости? — немного удивлённо сказал Софроний хорошо поставленным оперным голосом, — в такую погоду?

— Добрый день. — Сказала Настасья, которая сразу взяла инициативу в свои руки. Я не стал возражать. Хотел присмотреться к отшельнику, как говорится, со стороны.

— И вам не хворать, — кивнул Софроний и замолчал, ожидая ответ на свой вопрос.

Настасья смутилась и беспомощно посмотрела на меня.

Ну что ж, мой выход.

— Мы из Яриковых выселок, — сказал я, — бежали от Епифана. Это сектант главный.

— Про Епифана и секту ихнюю поганую знаю, наслышан. А вот ты не похож на деревенского, — покачал головой Софроний.

— А я и не деревенский, — ответил я, — мы с гастролями там были, и Епифан с моими коллегами воевать начал. А мы с Настасьей к вам ушли.

— Не хорошо товарищей бросать, — обличительно вздохнул отшельник.

— Он не бросал! — вступилась за меня Настасья, — его Епифан в подвале держал. А я ночью выпустила его. Вот и пришлось сразу к вам уходить.

— Голодные небось? — спросил Софроний и улыбнулся. От его глаз разбежались морщинки. Вообще от очень располагал и сразу мне понравился.

Мы, не сговариваясь, кивнули. Хоть продукты я и захватил, но на улице была такая погодка, что о еде мы даже и не думали — хотелось поскорей укрыться от вероятной погони и согреться у огня.

— Садитесь к столу, — проявил гостеприимство Софроний, — а ты, женщина глянь, что там в печи есть, Марфа приходила, настряпала. И мне насыпай тоже.

Мы сбросили мокрые тулупчики. Я сел на лавку, а Настасья шустро бросилась накрывать на стол. Когда она уже заканчивала, я вытащил из торбы экспроприированную из подвала колбасу и сало.

— Мы тоже к вам не с пустыми руками.

— Чудно! — одобрил Софроний, — колбасу я люблю.

Настасья шустро накрыла стол, Софроний прочитал молитву, и мы сели за еду. Кроме колбасы и сала, на столе оказалась вполне себе вкусная рассыпчатая каша, щедро зажаренная луком. И топленое молоко в крынке.

— А ты, отрок, обо мне откуда узнал и зачем пришел? — спросил Софроний, когда с едой было покончено.

— Я от отца Демьяна, — я покосился на Настасью и замолчал.

— Ясно, — кивнул отшельник и сказал, глядя на Настасью, — ты женщина, приберись тут. Посуду будешь мыть — вода вон в том углу, за занавеской. И ночвы там же. А мы с отроком к ручью сходим, воды принесём.

По лицу Настасьи было видно, что ей очень любопытно услышать мой рассказ, но перечить суровому отшельнику она не посмела.

Я же поёжился, представив, что опять придётся выходить на холод и сырость. Мой тулуп и всё остальное ещё не просохли.

— Так что там с отцом Демьяном? — сразу же спросил Софроний, как только мы вышли наружу, взяли вёдра и начали спускаться к ручью.

Я кратко рассказал ему о судьбе его друга, затем ещё более кратко поведал о своих «приключениях».

— И как ты их видишь? — спросил отшельник и поставил свои вёдра на землю.

— Как обычно, — развёл руками я, одно ведро поставил на землю, а вторым зачерпнул из ручья воду, — души появляются в виде призраков, с зеленоватым свечением. Хотя свечение бывает разным, в зависимости от того, злая душа или нет.

— Ты их слышишь тоже? — удивился Софроний и принял у меня полное ведро.

— Да, и слышу, и разговаривать могу. Двое вон со мной всегда находятся.

— Покажи! — велел Софроний и протянул пустое ведро.

— Моня! Енох! — позвал я.

Передо мной появилось зеленоватое мерцание, и одноглазый Моня возник прямо перед нами.

— Ишь ты! — удивился Софроний, но всё равно его реакция была не такая, как я ожидал, более того, он Моню тоже видел, а затем спросил, — давно ль ты преставился, раб божий?

Моня принялся долго и нудно рассказывать свою биографию. Я её уже сто раз слышал, поэтому набрал в очередное ведро воду и позвал опять Еноха.

Ноль реакции.

— Любопытно, — тем временем говорил Софроний Моне, — а как тебе удалось здесь остаться и на тот свет не уйти?

— Да вот я сам не знаю, — пожаловался Моня, — я тридцать лет обитал в том доме, где погиб, а потом Генка пришел, и я с ним стал ходить.

— А раньше ты из дома выходить не мог?

— Не мог, — вздохнул Моня, — тридцать лет в этой проклятой квартире просидел.

— А с Генкой как же? — Софроний кивнул на меня.

— А он от пола доску отодрал, на которую моя кровь попала, — сообщил Моня. — Он сперва носил её с собой, вот я и хожу с ним.

— Погоди, а сейчас не носит?

Пришлось рассказывать историю о Лазаре и как он сжег дощечку, что спасло мне жизнь и как вернуть Моню помогло заклинание старой цыганки Пэтры.

— Сам не знаю, как так получилось, — закончил свой рассказ я.

— Слово — это самый мощный иснтрумент, — сказал Софроний, — Словом можно убить, можно человека к жизни вернуть. Ты же знаешь, что вначале было Слово. Так сказано в Писании и так оно есть.

— Это да, — согласился я и рассказал о книге Лазаря.

— Жаль, что ты её с собой не захватил, — покачал головой Софроний, — такие книги надо уничтожать сразу, а то если они не в те руки попадут, то много бед наделать могут.

Честно скажу, а я в душе порадовался, что додумался спрятать её в городе N. Сперва нужно для себя с ней разобраться. Сжечь я потом всегда успею.

— А что это за зелёные нити, которые от некоторых людей тянутся и как с ними быть? Как людям помочь? Они на себя не похожи! — я рассказал о Юлии Павловне, о Гришке Караулове, о комсомольцах с Яриковых выселок.

В общем, проговорили мы долго.

Совсем замёрзли, вернулись в дом. Затем Софроний позвал меня в часовенку, которую деревенские мужики срубили у основания родничка, от которого начинался этот ручей.

Это, чтобы Настасья не слышала.

Енох, кстати, так и не появился. Зато Моня с удовольствием приходил, и на все вопросы Софрония обстоятельно отвечал.

Мы прожили у отшельника больше суток.

А утром второго дня мы с Настасьей возвращались обратно в Яриковы выселки.

— Ты всё понял? — спросил Софроний.

— Всё, — кивнул я.

— Хорошо, — сказал Софроний и дал мне какое-то не то шило, не то заточку, — Там внутрь иглы вставлен обломок кости из мощи святого великомученика Пантелеймона. Так что страшней оружия против всех этих бесов и неусопших душ нету. Только смотри, не ошибись.

— Спасибо, батюшка Софроний, — склонил голову я и радостно улыбнулся.

А вот теперь повоюем!

Глава 24

Вернулись мы в Яриковы выселки к вечеру.

По дороге почти не разговаривали, только если по делу. Настасья дулась на меня за то, что с отшельником я говорил наедине, уж очень ей любопытно было. Хотя Софроний и ей уделил почти целый час, уединившись в часовенке, где она исповедалась, ну так я же не лез спрашивать. Оттуда Настасья вышла вся задумчивая, тихая. Сказала, что идёт со мной.

Честно говоря, я удивился. Первоначально мы планировали, что я поговорю с Софронием и вернусь, а вот ей обратно ходу не было. Мы надеялись, что отшельник подскажет ей, куда податься. Или же она останется около него в услужении.

Но нет, почему-то ей взбрендило вернуться.

Ну, раз хочет — пусть возвращается. Вдвоём веселее идти, кроме того, с нею я не заплутаю, а вот сам — кто знает. Дорогу я вроде как и запомнил, но это не точно.

В моей торбе было шило, а в душе — надежда, что теперь дело пойдёт шустрее.

В селе было всё точно также, как и тогда, когда мы покидали его. То есть тихо. Мы дошли до того дома, где жила Настасья, но она туда не пошла, а почему-то увязалась за мной. Я же шел в школу. Следовало узнать, что с моими, уехали они или ещё остались из-за Гришки. В душе я надеялся, что остались и мне не придётся их догонять.

Школьный двор, где мы временно жили, встретил меня тишиной. Но все наши фургоны и телеги были на месте. Это меня здорово обрадовало. Значит, не придется догонять.

— Ты дальше куда? — у ворот школьного двора спросил я Настасью.

— Я тебя здесь подожду, — кратко ответила она и я не стал больше ничего уточнять.

Я вошел в школу, и поразился: Гришка лежал, как и раньше, с закрытыми глазами и почти не подавал признаков жизни. Его зелёная нить стала толстой, почти как жгут. Рядом с ним, на стуле сидела Люся.

— Привет, Люся, — тихо сказал я, чтобы не напугать девушку.

Люся посмотрела мимо меня расфокусированным взглядом и не ответила ничего.

— Люся? — переспросил я.

Она продолжала сидеть и смотреть куда-то сквозь меня, в одну точку. Я присмотрелся — от её головы куда-то вверх тянулась зеленоватая нить.

Ладно.

Ведомый дурными предчувствиями, я заглянул в класс, где спали девушки. Клара и Нюра сидели на своих тюфяках и тоже признаков разума не проявляли. На мои слова не отреагировали. И да, от них тоже шли зеленые нити.

— Жесть, — сказал я.

Парней в школе не было.

— Енох, Моня! — сказал я, уже не таясь от девчат (всё равно они не реагируют), — выходите.

— Уже и я теперь не могу! — тихо просипел Енох. От Мони вообще донеслись какие-то невнятные звуки, слов я не разобрал.

— Ладно, пока так. Я разберусь с этим, — сказал я и вышел на школьный двор. Там, на лавочке, втянув голову в воротник тулупчика, сидела Настасья. На улице уже по утрам подмораживало, а днём было зябко и сыро. Ноябрь близился к своему концу.

— Ну что? — спросила она.

— Надо наших парней найти.

— А что их искать — в молельной они, — пожала плечами Настасья и вздохнула.

— Почему там?

— А Епифан всегда, когда только начинает новых последователей обрабатывать, в молельной их держит.

— Пошли! — велел я.

И поправил лямки торбы.

— А зачем тебе торба? — спросила Настасья. — Я вот свой узел хочу у вас в школе оставить. Тяжело.

— Надо, — ответил я и кивнул на школу, — оставляй.

Настасья живо обернулась и, уже с пустыми руками, появилась передо мной.

Мы отправились к молельне.

Село словно вымерло.

Оно и так было молчаливым, после того, как селяне вырезали весь скот — ни криков петухов, ни мычания коров не слышно было. Да и собак тоже. А теперь и людей не было. Вообще.

Ветер скрипел незапертыми ставнями на чьем-то доме. И этот единственный звук навевал такой страх, что я невольно ускорил шаг. Настасья, кстати, тоже.

Аж жутко.

В молельном доме было тихо. И это было тем более странно, что там находились люди. Много людей. Включая Гудкова, Зубатова, Бывалова, Бобровича и Голикмана.

Люди стояли и смотрели в одну точку. От их голов вверх отходили зеленоватые энергетические нити.

На пороге я сперва замялся, затем-таки вошел внутрь. Настасья упорхнула куда-то за боковую ширму-перегородку для служек.

Люди стояли. И я стоял. Ничего не происходило.

У меня уже ноги затекли, и я думал, куда бы сесть.

И тут дверь открылась и в помещение вошел Епифан. Меня он не заметил, так как передо мной стояли два здоровых крестьянина.

Епифан встал на небольшое возвышение и простер руки над толпой. Он заговорил что-то речитативом и мои мысли поплыли. Усилием воли я сдерживал себя. Сделал шаг навстречу ему. Ноги были как деревянные.

Ещё шаг.

И ещё.

Наконец, Епифан меня заметил:

— А-а-а-а-а! Вероотступник! — хрипло сказал он, — приспешник нечистого!

— Сам такой, придурок! — ответил я, продолжая идти в густом, словно кисель, воздухе.

В кармане я сжимал шило с мощами святого Пантелеймона.

Ещё шаг.

— Дети мои! — воскликнул Епифан, видимо, заподозрив что-то неладное, — поразите бесовское отродье!

Вот урод, за отродье буду тебя сейчас убивать с особой жестокостью. Я сделал ещё шаг. Идти стало ещё труднее.

Тем временем люди начали поворачиваться ко мне. При этом все смотрели куда-то сквозь меня. Агитбригадовцы, кстати, тоже. Здесь же были и местные комсомольцы. Ближайший крестьянин крепко уцепился за рукав моего тулупчик, так, что я не мог даже пошевелиться. А ото всюду уже тянулись ко мне загребущие руки. Хорошо, что все были какие-то вялые, видимо для подзарядки Епифан и проводил эти молебны. Поэтому я принялся вырываться из цепких рук.

— Убейте его! — воскликнул Епифан истерическим голосом, — мы должны очистить этот мир от скверны!

И я понял, что просто не вынесу такую массу людей, когда они всё вдруг на меня попёрли.

— А-а-а-а-а-а-а-а!!! — внезапно с жутким визгом на Епифана выпрыгнула Настасья и воткнула ему нож в глаз.

Проповедник сектантов тоненько закричал, зашатался и со страшными хрипами стал оседать, пытаясь вырвать нож.

Человеческая масса сразу как-то замедлилась. Словно отупела.

Воспользовавшись этим, я легонько кольнул державшего меня крестьянина со словами «Изыди!» (так советовал мне Софроний). Тот как-то странно охнул или вздохнул и осел на пол. Я хотел проверить, жив ли он, но меня уже схватили другие руки. И того я кольнул, и следующего. Я методично, словно уборщица-перфекционистка в общественной бане, проходил мимо каждого сектанта, каждого колол и каждому говорил: «Изыди». Буквально через минут десять, все уже дружно лежали на полу, корчась в судорогах.

Агитбригадовцев я оставил напоследок. Да и то, только потому, что не совсем был уверен, как оно подействует на людей. А вдруг после моих «уколов» они все сойдут с ума? Или вообще умрут.

— Что с ними? — свистящим шепотом спросила Настасья, потирая ушибленную руку.

— Пока не знаю, — ответил я и похвалил, — а ловко ты его. И не испугалась!

— Испугалась, — всхлипнула Настасья и губы её задрожали.

Всё ясно — откат после сделанного.

Чтобы отвлечь её от истерики я велел:

— Проверь их — живы или нет?

Настасья затравленно взглянула на меня, подавив всхлип, и послушно нагнулась над каким-то дядькой, тормоша его за плечо. А я подошел к Епифану. Тот лежал на боку, под ним натекла лужа крови. Ножа в глазу уже не было (как и самого глаза). Но он был ещё жив.

— Как ты поработил их? — спросил я, чуть наклонившись к умирающему, — признайся, очисть душу, и я обещаю тебе легкую смерть и нормальное посмортие.

— Ш-ш-ш… — с натугой попытался сказать Епифан, на его губах появились пузырьки крови.

— Что? — я нагнулся ближе к нему.

— С-сдохни! — Епифан вдруг резко выбросил руку с зажатым ножом вверх, лишь каким-то чудом не попав мне в горло.

Я с ужасом отшатнулся.

— Ты сам виноват! — я с силой всадил шило ему во второй глаз со словами, — Vade retro, Satana!

Епифана выгнуло дугой и затрясло в страшных конвульсиях.

Минут пять он содрогался, затем утих. Нож выпал из ослабевших рук.

Помня о его коварстве, я нагибаться к нему больше не стал, ткнул ногой. Он не шевелился. Тогда я вытащил своё шило из его глаза и аккуратно вытер о парадную мантию. Затем я развернулся к агитбригадовцам.

— Генка, смотри! — передо мной появился Енох и показал костлявой рукой мне за спину. Я обернулся: от Епифана отделилась зелёный плотный призрак и уставился на меня нехорошим взглядом, сверкая провалами глазниц.

Я быстро-быстро вытащил из торбы куклу и прочитал слова, которыми когда-то случайно загнал Еноха и Моню в куклу соседки.

Сейчас же у меня вышло не сразу. Пришлось трижды всё прочитать, пока Епифана втянуло внутрь. Теперь главное не перепутать куклы.

— Генка, смотри! — голос Настасьи звучал удивлённо.

Я обернулся. В доме происходило невообразимое: люди вставали и оглядывались друг на друга, не понимая, что тут происходит и как они здесь очутились.

Только агитбригадовцы стояли и пялились куда-то вдаль. Я подошел к каждому, кольнул и сказал: «Изыди». Каюсь, Зубатова я кольнул поглубже. Не удержался. Такая вот мелочная месть.

Когда народ пришел в себя и загудел, я вышел на тот помост, с которого любил проповедовать Епифан, и громко сказал:

— Товарищи! Минуточку внимания!

Гул стих. Все начали смотреть на меня.

— Вы сейчас удивляетесь и не понимаете, что происходит. Да?

— Да!

— Что тут было?

— Почему я здесь?! — со всех сторон послышались голоса.

— Прошу тишины! — повысил голос я и шум стих.

Мужики подались поближе и сейчас стояли, вытягивая головы, чтобы лучше слышать.

— Здесь произошло преступление. Епифан, вот он лежит, — я пнул труп сектанта, — используя мощный гипноз, по сути поработил всю вашу деревню! Вы долгое время делали всё, что он хотел, и даже не понимали, что вы делаете!

— Да ладно!

— Что за чушь?!

Народ возмущённо зароптал. Мне не верили.

— Вы хотите сказать, что сами, находясь в здравом уме и памяти, порезали всю скотину в селе?

— Да ты что?!

— Врешь!

— Так пойдите и посмотрите! — воскликнул я.

Все, ворча и ругаясь, начали расходиться. Мне так и не поверили.

— Стойте! Минуточку! — крикнул я, — дома посмотрите на своих жен и детей. Если они до сих пор остались под гипнозом — приходите к школе, сообщайте и мы пройдём по домам и поможем вам.

Вряд ли они поверили. Но народ начал расходиться.

— Капустин, ты что творишь?! — набросился на меня Зубатов, машинально потирая ранку на ноге.

— Вы тоже были под гипнозом, — сказал я.

— А ты? — спросил Жорж.

— А меня гипноз не берет, с детства так, — я пожал плечами и добавил, — И Настасью вон тоже.

— Этого не может быть! — зло сказал Зубатов.

— А что ты тогда делаешь в сектантском доме молитвы? — поддел его я.

— Агитировать приходил, — процедил Зубатов, — мы все пошли агитировать, еще и ты с нами напросился. Надо было не брать тебя. Устроил тут цирк какой-то, аж людей стыдно.

И вот что ему ответить?

— Это какого числа было? — подала вдруг голос до этого молчавшая Настасья.

— Шестнадцатого ноября, — ответил вместо Зубатова Гудков, — у нас всё по графику.

— А сегодня девятнадцатое! — сказала Настасья и, не удержавшись, съязвила. — Получается вы целых три дня агитировали, да так увлеклись, что и не заметили, как три дня прошло?

— Не может быть! — возмутился Зубатов.

— Сам проверь, — равнодушно ответила Настасья.

А я задумался: как он проверит, если ни телевиденья, ни интернета, ни смартфонов у них нету?

Пока они препирались, я выскользнул из молельного дома и заторопился в школу. Не хотел при парнях палиться. Ведь нужно было ещё девушек и Гришку привести в себя.

В школе был мрак и тишина. Девушки так и сидели на прежних местах, уставившись в пустоту.

Я начал с Гришки. Он дольше всех пробыл под воздействием.

— Изыди! — сказал я и уколол его шилом.

Пока он хрипел и выгибался, я проделал эту манипуляцию с Люсей, Нюрой и Кларой. Скажу по-честному, Клару сперва хотел так и оставить. Но потом, во-первых, стало её жаль. Во-вторых, кто его знает, если сейчас не приведу её в порядок, то, может, она навсегда такой и останется?

Поэтому кольнул и её.

Пока девушки приходили в себя и пытались понять, что произошло и почему они здесь сидят в темноте, в класс вошел Гришка.

Вид у него был, словно он неделю беспробудно пил, причём самую дешевую бормотуху.

— А где наши? — хрипло спросил он и добавил, — попить есть?

— Сейчас воды принесу, — ответил я, подхватил пустое ведро, на дне которого вода была уже совсем несвежая и выскочил во двор.

Большим плюсом этого села было то, что колодцы располагались через несколько дворов. Недалеко от школы тоже был колодец, откуда мы брали воду.

Я начал доставить, когда ко мне подошел какой-то кислоокий мужичок и, сняв шапку, сконфуженно сказал:

— Ты это… говорил там… а я вот смотрю, а моя Татьяна так и сидит. Как ты там говорил, что там с нами было?

— Гипноз, — подсказал я, вытаскивая ведро и переливая воду в своё.

— Ага, гипнос, — закивал мужик, — так ты это… глянь мою Таньку-то, а?

— Сейчас, воду отнесу и пойдём, — ответил я и потащил ведро в школу.

— Что тут было, Генка?! — накинулся на меня Гришка, когда я внёс ведро.

Люся бросилась к нему, зачерпнула воду кружкой и принялась шумно пить большими глотками.

— Дай мне! — потребовала Нюра, буквально выдирая у неё кружку.

— Так мы идём? — из коридора послышался голос мужичка.

— Идём! — выпалил я и ответил Гришке, — парни были в сектантском доме молитвы. Мы там Епифана убили, когда он проводил сеанс массового гипноза. Сейчас люди приходят в себя.

— Что ты несёшь? — набросились на меня Нюра с Люсей. — Нахватался этих поповских штучек!

— Сами идите и посмотрите! Гипноз — это научно доказанный факт! Применяется в психиатрии вообще-то, — не стал дальше вдаваться в объяснения я, и выскочил из школы вслед за мужичком.

— Ты далеко живешь? — спросил я его.

— От сельсовета четвёртый двор, — ответил тот на ходу, — а я домой пришел, гляжу, а скотины-то и правда нету. Пеструшка моя исчезла, овечек нету, кабанчика мы так хорошо выкормили. К Рождеству как раз колоть хотели. Гляжу — а нигде и нету!

Он продолжал перечислять свои проблемы, утирая злые слёзы грязным рукавом, но я его не слушал — у меня впереди было много работы, нужно было всех привести в сознание, а не ждать, когда за мной придут и попросят.

В избе кислоокого мужичка было также тихо и темно, как и в школе. Печь давно остыла, так что я поёжился от сырости. На лавке у стола сидела женщина и тупо смотрела в одну точку. От неё точно также, как и от всех, вверх шла зелёная нить. Возле стола была колыбелька, в которой спал ребёнок. Я посмотрел на него и мысленно пожелал Епифану попасть в ад — от ребёнка тоже тянулась такая же нить.

Как паук! Всю деревню оплёл. Даже грудничков не пожалел.

— Ты можешь ей помочь? — заикаясь от волнения, спросил мужичок. — И Ванька что-то тоже молчит.

— Могу, — кивнул я, — только выйди пока в сени.

— Дык… — вскинулся мужичок, но я его резко прервал:

— Так надо. Чтобы вывести их из гипноза, мне нужно не отвлекаться. А ты не дай бог шевельнёшься или громче вздохнёшь, собьёшь меня и что потом делать?

— Я не буду шевелиться, вот те крест! — заискивающе молвил мужичок и не двинулся с места.

Я завис, не зная, что ему ответить. Но потом меня осенило:

— А когда ты к ворожке дитя несешь, чтобы перепуг выкачала, она ведь тоже вас всех выгоняет?

— Ну так то ж ворожка… — протянул мужичок.

— В общем, или выметайся, или я пошел обратно, — зло сказал я и мужичка словно ветром сдуло.

Дверь захлопнулась и я начал с ребёнка, справедливо рассудив, что колоть грудничка на глазах матери как-то оно не то.

Кольнул малыша легонечко, но всё равно получилась небольшая ранка. Увы, но по-другому никак.

— Изыди! — сказал я и ребёнок ожил и аж зашелся криком.

Дверь скрипнула.

— Не суйся! — зло рыкнул я и подошел к женщине.

— Изыди! — повторил процедуоу я и женщина, чуть придя в себя, бросилась к ребёнку. Я подошел к двери и распахнул:

— А вот теперь заходи!

Радостный мужичок бросился к жене и сыну.

А я вышел на дорогу и задумался. Интересно, а куда пропал Митрофан Анучин?

Глава 25

Село Бабухино, где располагалась женская коммуна имени Александры Коллонтай, встретило нас хмурым затянутым облаками небом и дождём.

— Куда сейчас? — спросил Жорж, натянув вожжи. В нашей колонне из фургонов и телег теперь он был первым.

— К сельсовету, — вяло махнул рукой Гудков.

После достопамятных событий в Яриковых выселках, Гудков захандрил. Очевидно, он о чём-то догадался, остальное домыслил. А так как у него был цепкий живой ум, не особо обременённый излишним образованием, то, внезапно получив материалы для размышлений, причём неожиданные и ломающие его привычное мировоззрение, он впал в уныние. В моём мире сказали бы, что у него началась депрессия. Но в 1927 году депрессии у людей ещё не было. Возможно, потому что было некогда, нужно было поднимать молодую страну из разрухи, а может и оттого, что люди-то были советские, из особого материала. Хлипкие в вихре Революции, как правило, не выживали.

В Яриковых выселках мы пробыли еще почти двое суток, пока завершили все дела. Главное, я успел пробежаться по селу и освободить людей от зеленых нитей. Надеюсь (очень надеюсь!), что всех.

А вот из графика гастролей агитбригады мы совсем выбились. И это была ещё одна причина для недовольства нашего руководителя.

— Генка, подержи, — Жорж бросил вожжи мне, а сам спрыгнул на раскисшую от затяжных дождей землю.

Под его сапогами хлюпнуло, чавкнуло и Жорж, ёжась под тонкими косыми иглами дождя, пошел в сельсовет. Я печально посмотрел ему вслед и тоже поёжился — хоть и сидел под навесом, да ноги попоной укутал, но от непрекращающегося дождя одежда напиталась сыростью и было противно, хотелось в дом, к тёплой печке. А ещё лучше — самовар с чаем и свежими баранками.

Жоржа не было несколько минут, так что я и обдумать очередную мысль не успел. А обдумывать было что — миссию свою по посещению Софрония я выполнил, причём более чем хорошо, так что дальше гастролировать по губернии в такую погоду у меня энтузиазма не было. И я всю дорогу сочинял план, как бы мне сбежать и больше не принимать участия во всём этом.

Тем временем Жорж вышел с девушкой, или скорее тоненькой женщиной в тёмном платке, так как возраста она была для этого времени довольно немолодого — лет тридцати, и махнул всем рукой.

— Генка, подвинься, — велел он мне, отбирая вожжи и подавая руку женщине.

Она неожиданно легко и даже грациозно вспрыгнула на освободившееся место и улыбнулась мне:

— Здравствуй, товарищ, — сказала она, — меня зовут Анна Мукосей, и я председатель нашей сельскохозяйственной артели.

Лицо у неё было не то, чтобы красивое, скорее приятное и даже хорошенькое. А вот глаза. Глаза были голубые, но не это меня поразило. Глубина. В них была какая-то странная для этого мира глубина. Если бы я верил во всякие НЛО, я бы сказал, что она — инопланетянка.

— А я — Геннадий Капустин, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря, — представился я по всей форме и, посчитав, что расшаркивания закончены, спросил, — так у вас коммуна или артель?

— И то, и другое, засмеялась Анна и сказала Жоржу, который уже умостился рядом, — давай туда вон, налево, я скажу, когда повернуть.

Мы тронулись, и Анна продолжила:

— Хорошо, что вы к нам приехали. У нас в коммуне женщины и девушки из окрестных деревень. Хотя есть и городские, которые пришли, чтобы доказать, что женщина тоже строитель коммунизма, а не глупая баба!

Последнюю фразу она выдохнула и вызывающе посмотрела на меня. Но я спорить и не собирался.

— У нас в коммуну входит сельскохозяйственная артель и несколько цехов, где наши женщины делают обувь, шьют спецовки для рабочих, и даже изготовляют посуду. А ещё у нас есть своя кузница и ветряная мельница! Наша продукция славится на всю губернию! — сказала она и велела Жоржу, — а здесь заворачивай, во-о-он туда. Сейчас уже на месте будем.

Наш фургон, поскрипывая, повернул, а Анна объяснила мне:

— С вами решила поехать. Хочу удостовериться, что хорошо устроились. А то мало ли. Жить будете во-о-он в том доме. Тут раньше трактир был. А мы его закрыли и пускаем приезжих ночевать. А в будущем сделаем здесь общежитие для молодых семей. Очень удобно, я считаю.

Она говорила обстоятельно, взвешенно. И мне понравилась.

Мы приехали на место, вокруг бывшего трактира располагался большой двор, были служебные помещения и конюшня. Это особенно обрадовало Жоржа, так как оставлять лошадей на дожде не хотелось.

— Давайте я сначала покажу вам где что, а потом вы разгружаться будете? — предложила Анна, когда все сгрудились вокруг неё. — Мне просто бежать надо. У нас сегодня в клубе беседа, так что приходите, если будет время и желание, познакомимся.

— А на какую тему беседа? — сразу же влез Зубатов.

— Да нет определённой темы, просто поговорим и жизни, о нашем будущем, — улыбнулась Анна, — девушкам нужны ориентиры.

— Но ведь у нас главный ориентир — коммунизм! — возразил Зубатов.

— Я не спорю, — Анна подняла на него свои чудесные глаза и мягко добавила, — но ведь это девушки, понимаете? Им так хочется любви, семьи, детишек, всей этой радости. Они же сами выкорчёвывают пни, рубят лес, засеивают хлебами поля…

— Как сами? — удивлённо захлопала глазами наивная Люся.

— Вот так, — развела руками Анна, — у нас в коммуне запрещены мужчины.

— Не может быть? Почему? — посыпались вопросы агитборигадовцев.

— Это наш вызов сильному полу! Понимаете? — улыбнулась Анна, — девушки хотят доказать, что советская женщина может всё! Даже управлять государством. И вот об этом тоже говорить надо. Но и о коммунизме тоже. Так что приходите к нам, мы с удовольствием с вами побеседуем.

Она показала где и что и упорхнула.

Что ж, подготовились коммунарки хорошо. Даже отлично, я должен сказать. Пусть опыт гастролей у меня ещё невелик, но уже всё равно поездил. Так вот, нигде ещё нас так не принимали.

Здание бывшего трактира было чисто вымыто и натоплено. Нас уже поджидали кровати, настоящие, а не тюфяки на полу, как обычно. На каждой кровати был толстый, набитый соломой матрас, и подушка. Рядом, у изголовья, стопочкой лежало постельное бельё и шерстяное солдатское одеяло.

Разместили всех по двое. Мне опять (как всегда) повезло — досталась каморка, очевидно для прислуги, на первом этаже, сразу за кухней. Всем остальным предстояло жить на втором этаже, в комнатах.

— Уффф! — я стянул влажную куртку и повесил её ближе к горячей печной стене, сбросил ботинки и рухнул на матрас, — Моня, Енох, вы где?

— Здесь мы! — передо мной замерцало зеленоватое сияние и появились мои призраки.

— Ну как вам тут? — спросил я.

— Очень легко, — восторженно сообщил Енох, — сам не пойму. Прямо аж летать хочется.

— Может, это после Яриковых выселок так?

— Нет, это даже после города N так, — буркнул Моня и вдруг добавил, — ты глаза её видел?

— Анны?

— Да.

— Красивые, — удивился я, вот уж не думал, что Моня прям эстет такой, — у Изабеллы ещё красивее и побольше.

— Нет, Генка, здесь не то, — покачал головой одноглазый, — у неё такие глаза… как бы тебе объяснить…

— Прекрасные? — подсказал я.

— Лучезарные? — подсказал Енох.

— Да ну вас! — рассердился Моня, — не могу объяснить. В общем, такие как у Софрония этого.

— Но Софроний отшельник, святой человек. А Анна — большевичка, руководитель женской коммуны и рабочей артели на селе.

— Вот это меня и удивляет, — задумчиво сказал Моня.

Мы быстренько разместились, и Гудков погнал нас всех знакомиться с коммунарками. Встреча была в клубе. Над большой, убранной гирляндами с бумажными цветами сценой висел транспарант:

Пролетарка станка должна протянуть руку помощи своей более темной, более отсталой сестре — пролетарке сохи и приобщить ее к своему движению!

И. Арманд.

Меня приятно удивил довольно большой актовый зал. А уж агитбригадовцы как были рады — отпадала необходимость ставить шатёр-шапито и давать представления на улице. В тёплом светлом актовом зале всё-таки намного лучше. Правда места маловато, но можно просто несколько акробатических фигур отменить.

Единственный минус — вместо театральных кресел, или хотя бы стульев, в зале стояли простые лавки. Но девушки не жаловались, сидели прямо, с ровными спинами.

Они были разные — были совсем ещё юные, которые постреливали любопытными глазёнками в нашу сторону из-под платков. Были женщины намного постарше — две я заметил хорошо так за пятьдесят.

Примечательно, что все они одеты были в длинные юбки и тёмные платки.

Беседа ещё не началась, ждали девушек с дальнего коровника.

Воспользовавшись свободным временем, Зубатов спросил Анну:

— А почему все женщины в тёмных платках и длинных юбках?

Мне показалось, или на лице Анны промелькнул страх. Однако она широко улыбнулась и ответила:

— Такие платки завезли к нам в магазин. Других не было. Бабухино — такая глушь. А вот длинные юбки сами женщины любят, в них не холодно и ветер не поддувает.

— А как же красота? — вклинилась Нюра.

— А перед кем нам красоваться? Мужчин у нас нет. Есть только работа.

Они продолжили спорить о роли женщины на селе, когда я обратил внимание на одну деталь: каждая девушка или женщина, которая входила в актовый зал, смотрела в дальний угол с полупоклоном, тихо проходила и молча садилась на своё место.

Вообще в зале не шумели, хотя беседа ещё не началась.

Наконец, мы дождались опоздавших и беседа началась.

Анна вышла на середину и сказала:

— Сёстры! Мы сегодня собрались здесь чтобы поговорить о нашей жизни, о мечтах и желаниях, живущих в наших сердцах. Сегодня у нас гости. Да вы все уже знаете об этом! Мы же ждали несколько дней!

Анна повернула сияющие глаза к нам и продолжила:

— Это Агитбригада «Литмонтаж» из города N. Да-да, наши товарищи из соседней губернии приехали к нам, чтобы показать интересное представление, побеседовать на острые темы. Давайте я вам представлю наших гостей, а вы уже потом познакомитесь с ними поближе.

Анна назвала каждого из нас по имени, мы вставали, чуть кланялись, а коммунарки горячо аплодировали. Даже Гудков отмяк.

— Сёстры! — сказала Анна и гул голосов моментально стих, — позвольте зачитать вам письмо. Пишут нам крестьяне из деревни Дерюжки. Я сейчас зачитаю.

Она развернула сложенный листочек и принялась громко, с выражением, читать:

— Мы изголодавшиеся и бедные материально крестьяне. Но мы богаты духом, сильны и тверды настроением. Мы свято верим в победу трудового класса, в победу пролетариата и советской деревни! Мы, как пролетариат и беднейшее крестьянство. Мы раскроем невиданный и желанный идеал братского единения и таким путем уничтожим желание личной наживы и толкнем массы к воспитанию нового советского человека! Во имя этих идей мы и просим вас о помощи с инвентарем, живым и мертвым, чем сможете!

После этого Анна умолкла и обвела взглядом притихших коммунарок:

— Что мы ответим, сёстры?

Сразу поднялся шум, гвалт:

— Да они разгильдяи! Сами небось пропили всё!

— Конечно, если не работать, то ничего и не будет!

— Зачем кормить лодырей?!

— Не давать ничего!

— Гнать таких надо!

Анна дала женщинам выпустить пар и опять поднялась с места:

— Сёстры! — кротко улыбнулась она, — а давайте посмотрим на это с другой стороны? Вот смотрите, к примеру, мы сейчас напишем так, как вы говорите, мол, раз вы лодыри и раз вы не умеете хозяйничать, то и мы вам ничего не дадим — всё равно пропьете. Так вы хотели?

Из зала послышались согласные крики.

— А теперь сами смотрите. Вот получат дерюжкинские крестьяне наше письмо и что они подумают о нас? Что мы — бабы, сами ничего не можем, что без мужиков у нас здесь всё на добром слове держится. Поэтому и дать им ничего не можем.

В зале опять зашумели. В этот раз возмущались гораздо дольше.

И опять Анна сидела и терпеливо ждала, когда буря утихнет. Затем вновь взяла слово:

— И вот что я предлагаю. Давайте поможем нашим братьям. Дадим, что сможем. У нас единая страна и единый народ. Негоже спать на перине и сытно есть, если твой брат голодает. Пусть он и лодырь. Правильно я говорю?

Шум пять поднялся такой, что не было ничего слышно.

Когда бабоньки угомонились, из задних рядов подскочила плотная женщина в летах. Поправив платок, она сверкнула глазами и с места закричала:

— Сёстры! А ведь Аннушка всё правильно говорит! У нас главная цель, доказать, что женщина не уступает мужчине! А как мы докажем, если даже в такой малости пасовать будем? Я предлагаю дать им много всего! Пусть видят, как мы здесь сами, без них, работаем и процветаем!

Зал грохнул аплодисментами.

Затем поднялся спор. Яростный, бабский. Но спорили и препирались, в основном, из-за того, что давать, чтобы ого-го и ух! Выбрали какую-то тоненькую девчушку секретарём, и она еле успевала записывать.

Примерно через полчаса все успокоились, и Анна зачитала список инвентаря и другой материальной помощи крестьянам из деревни Дерюжки.

Каждый пункт сопровождался аплодисментами.

Вот как решили коммунарки поддержать мужиков:

— две коровы с телятами;

— лошадь;

— бык-производитель;

— отара овец;

— куры, двадцать штук, и петух;

— плуг и борона;

— сеялка;

— полотно для одежды, два тюка;

— посуда глиняная и прочая утварь;

— лопаты, серпы, ножи;

— четыре пуда муки;

— семенной картофель и рожь.

Когда Анна закончила читать, зал ещё пару минут рукоплескал. Девчонки аж искрились от удовольствия, что так утёрли носа мужикам.

Я заметил, как Зубатов смотрел на всё это. Ну, или на Анну.

Чёрт, хоть бы Клара не заметила, а то замучает меня совсем.

— А теперь, сёстры, давайте поговорим о том, как мы с вами будем дальше жить…

Анна начала беседу, в которую тут же включились все, особенно агитбригадовцы. Больше всех, конечно же, старался блеснуть эрудицией Зубатов. Беседа разгорелась и грозилась затянуться далеко за полночь.

Мне же стало скучно, я никогда все эти идеологические разговоры не любил. Поэтому я ещё немного посидел, шепнул Нюре, что пойду спать, и вышел из клуба.

Колючий ветер резко швырнул мне в лицо горсть острых дождевых струй, я поспешно втянул шею в ворот тулупчика, сунул руки поглубже в рукава и торопливо почесал в трактир, где мы теперь жили. Под ногами противно хлюпала грязь. Дорога была скользкой от разбухшей глины. Один раз я чуть не поскользнулся и не поехал в овраг.

На дороге я растерянно закрутил головой — не помню, в какую сторону.

Раздумывать было некогда и я, как любой нормальный мужик, пошел налево. Пройдя довольно большой кусок дороги, я внезапно вдалеке увидел отливающую чернотой гладь пруда и понял, что не всегда налево — это хорошо. Решил вернуться. Затем, соответственно повернул направо. Пошел дальше. Дождь усилился и теперь идея уйти пораньше спать уже не казалась мне такой замечательной.

Прошел ещё мимо дворов пятнадцати и вдруг уткнулся в тупик. Дальше дороги не было.

И вот что делать? Где этот проклятый трактир?

— Енох! Моня! — жалобно позвал я, — кто дорогу помнит?

— Зачем ты пошел, не зная дороги, да ещё и в такую погоду? — набросился на меня Енох, — сейчас промокнешь, заболеешь, как тогда?

— Это когда? — спросил Моня.

— Да в Вербовке, как мы только познакомились… — начал было Енох, но я рыкнул:

— Тихо!

И бросился за угол забора, где притаился и стал смотреть.

Мимо меня, но не рядом, а на отдалении, вдруг торопливо прошел мужик.

Вроде мужик.

Он прошел и скрылся за углом.

— Енох! Моня! Вы это видели? — свистящим шепотом спросил я. — Мужик ходит.

— Да нет, это баба! — не согласился со мной Моня, — в юбке же.

— Генка прав, это мужик! — поддержал меня Енох, — движения как у мужика и широкоплечий.

— Здесь нет мужиков! — огрызнулся Моня, — ты что не слышал, что Анна говорила?!

— Не спорьте, — ответил я, — я сейчас пойду туда и гляну — мужик или не мужик.

Я пошел по дороге в ту сторону, где прошел непонятный бабомужик, и тут от порыва ветра тучи на небе разошлись и блеснула луна. В её неясном свете стало видно следы на дороге.

— Мужик! — удивлённо сказал я, разглядывая след примерно сорок пятого размера.

Глава 26

Агитбригада «Литмонтаж» давала вечернее представление. Агитационное шоу проходило в том же актовом зале, где вчера состоялась беседа и знакомство с коллективом коммунарок, и шло уже добрых сорок минут.

В данный момент на сцене находились Зёзик и Гришка, которые лихо исполнили агитационные куплеты:

— Мы — комсомолия,

С железной волею,

Мы строим новой жизни путь!

Эй, твёрже ногу!

Попу и богу

С того пути нас не свернуть!

— Пропел Гришка и издал разухабистый молодецкий свист, который всегда вызывал неистовый восторг у публики. А Зёзик витиевато изобразил спиккато на скрипке. И после этого Гришка и Зёзик поклонились в ожидании бурных оваций.

Однако в ответ раздались лишь жиденькие вежливые аплодисменты. Публика смотрела на них молча. И так уже продолжалось на протяжении этих сорока минут.

У меня создавалось такое впечатление, что коммунарки терпеливо ждут — не дождутся, когда наше представление окончится.

Гришка выскользнул за кулисы, а Зёзик остался на сцене, куда уже выскочила Нюра. Она была в эффектно рваном кумачовом платье, которое олицетворяло революционную суть. Перемежая танцевальные па с сальто, она станцевала танец нищих, который всегда был у нас гвоздём программы.

В ответ зрительницы опять лишь деликатно поаплодировали.

Затем на сцену выскочили Бывалов и Караулов, оба в матросских костюмах, и вприсядку лихо принялись выплясывать «Яблочко», а на гармошке наяривал Зёзик.

Нюра заскочила за кулисы, взглянула на нас и, не сдержавшись, всхлипнула.

— Что? Не проняло? — удивился Гудков, осторожно заглядывая сквозь щель кулис в зал. — Гля, даже на «яблочко» не умиляются, чёртовы бабы.

— Не может такого быть! — вытаращился Зубатов. — Всегда всех пронимает. Особенно баб.

— Вообще не реагируют. Никак, — чуть задыхаясь зло выпалила Нюра и вытерла слёзы тыльной стороной ладони, стараясь не размазать грим. — Даже от моего сальто ни разочку не ахнули. Ничего не понимаю! Как так-то?!

— Ладно! Давайте-ка попробуем чечёточников, — сквозь зубы процедил Гудков.

— Макар… т-ты уверен? — удивился Зубатов, — нынче чечётка идеологически не приветствуется, сам же знаешь это…

— Знаю, Виктор! Но я или пробью эту бабскую закостенелость и достучусь до них, или… даже не знаю! — фыркнул Гудков и рыкнул, — так, Клара, быстро давай костюмы чечёточников и выпускаем Люсю и Жоржа! Рыжова, Бобрович, вы готовы?! Через шесть минут выход!

— Макар, но ты же сказал, что Жорж… — ошеломлённо шикнул ему почти на ухо Зубатов, я услышал, так как стоял рядом, подавая реквизит.

— Я сказал — выпускай! После «яблочка» объявишь чечёточников. Если даже это не подействует, тогда даже не знаю.

— Да ладно, чечётка всегда действует, — отмахнулся Жорж, который явно обрадовался, что его вновь выпускают на сцену, хоть и без репетиций.

— Ага, — нервно хохотнул Гудков и вытащил папиросу, — держитесь, дамочки!

— Макар, здесь не курят, — напомнила ему Клара.

— Ой, извини, Клара. Совсем с этим бабьём забылся! — покаялся Гудков и торопливо сунул папиросу обратно.

— Макар! — Клара упёрла руки в бока и грозно метала громы и молнии, — всё бабьё осталось в семнадцатом, а это — красные коммунарки, или товарищи женщины!

— Да какие они товарищи! Ты гля, даже не реагируют на парней наших! Контра мещанская это, а не товарищи! — вызверился Гудков и опять выхватил папиросу из пачки. Обнаружив её в руках, чертыхнулся и отшвырнул прочь.

На чечёточников реакция была такая же — жиденькие хлопки и не более.

В общем, еле-еле мы домучили это представление.

Хотя небольшое оживление таки прошелестело по залу, когда Зубатов, который исполнял сегодня роль конферансье, вышел на сцену и объявил очередной номер, закончив своё оглашение словами:

— Царь ушел и до свиданья!

А священное писанье

Нам, рабочим ССР,

Нынче, братцы, не в пример!

— Гля, вроде проняло, зашушукались, — прокомментировал за кулисами Гудков. — Зубатов он такой, он могёт!

— Да нет, это они возмутились, что их «братцами» назвали, — выдал версию Караулов, — бабы же. Надо было «сёстрами» их называть.

После окончания представления, расстроенные агитбригадовцы, которые старались не подавать виду, остались в клубе на праздничный товарищеский ужин с руководительницами коммунарок, а я сунул в карман кусок пирога с капустой и отправился бродить по ночному селу.

Погода была не очень, но я таки решил пройтись по всему селу и запустить Еноха и Моню в каждый дом. Уж очень мне было интересно, что это за бабомужик такой вчера ночью был и где он прячется. Я его тогда так и не догнал, зато заблудился и промок. А сегодня весь день Гудков нас гонял с репетицией, почти до самого представления. Так что вопрос остался нерешенным.

— Вот вечно ты, Генка, в какую-то дрянь влезешь, — сердито шипел Енох. — То с сектантами сцепишься, то какие-то тайные общества у тебя…

— То Лазарь… — и себе ехидно поддакнул Моня.

— Что вам не нравится? — огрызнулся я, — а что, лучше сидеть в клубе и слушать, как Зубатов обсуждает с этой Анной всякую бредятину о том, как советскую женщину невозможно вернуть в семью, и вновь сделать ее «хранительницей домашнего очага», потому что историческое развитие коммунизма нельзя повернуть вспять?

— Да уж. Бред какой-то, — фыркнул Енох. — Ни одна нормальная женщина без семьи не может.

Я не стал с ним спорить и доказывать ему, что в моём времени многие женщины плевали на семью, про чайлдфри, аборты, демографический спад, и прочее. Явно Бебель и Коллонтай тогда перестарались.

— Слушай, Генка, а чего ты так в этого мужика уцепился? — спросил Моня, — Дался он тебе.

— Да не пойму, зачем Анна сказала, что в их коммуне мужики запрещены, — ответил я, — а по селу мужик шляется. Тайно.

— Так это… — сдавленно хихикнул Моня, — может, и вправду запрещены. А какая-нибудь бабёнка полюбовника себе втихушку завела. Вот он и старается на глаза не попадаться.

— А что! Вполне может быть! — поддержал его Енох.

— А зачем он тогда в бабское платье нарядился? — не унимался я.

— Для конспирации, — решил Моня. — Как Керенский.

— А может он не у одной бабы полюбовник, а сразу в двух или трёх, вот и передвигается по селу в бабском платье, чтобы не спалиться, — выдал ещё более фантастическую версию Енох.

Тем временем мы дошли до первого дома.

— Вперёд, — велел я призракам, останавливаясь у ворот, но так, чтобы меня не было особо видно с дороги. — Только осторожнее там.

Призраки нырнули во двор, а я остался снаружи ждать.

Не прошло и пары минут, как они появились.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил я.

— Нету, — ответил Енох, — идём дальше.

И во втором доме не было, и в третьем, и в десятом.

Я уже устал, не столько физически, как морально. Да и призракам это уже надоело: а мы обошли еще и не десятую часть села.

— Может. Ну его? — предложил Моня.

Но я упёрся.

И не прогадал. Как чувствовал.

В следующем доме спал мужик. Об этом мне сообщил Моня.

— Но это не тот бабомужик, что мы видели, — добавил Енох, — другой какой-то.

— Сейчас проверим, — сказал я и вошел во двор. Затем — в дом. Там было натоплено, но темно. Пахнуло чистотой, сушенными яблоками и пшённой кашей на молоке. Откуда-то из-за печи доносился могучий храп.

— Есть кто дома? — громко сказал я и постучал в открытую дверь.

Храп моментально стих и из темноты кто-то испуганно выпалил:

— Кто здесь?

Через мгновение чиркнуло огниво и зажгли свечу.

В её неясном мерцании я разглядел бородатого мужика на лежанке.

— Мужик, ты кто? — спросил я, — что ты тут делаешь?

— А ты? — спросил мужик и спрыгнул с лежанки. Он еще не отошел ото сна и тёр глаза.

— Я Анну ищу, — соврал я, — ты её муж, что ли?

— Да нет, Антип я, Конопатый. Из Дерюжек я за помощью приехал, с письмом от общества, — представился мужик, зевнул и спросил, — слышь, парень, закурить есть?

— Не курю, — развёл руками я.

— А выпить? — с надеждой спросил мужик, — хряпнуть хочется, мочи нету. Завтра утром отсюда, слава богу уеду, ответ повезу, но до завтра как-то продержаться надобно.

— Тоже нету, — ответил я, — здесь же бабское царство.

— Да, бабам мущинского желания никогда не понять, — вздохнул мужик и лениво почесал живот, — мнят себя равными нам, человекам, а про то, что мущине выпить надобно, и не думают. Нет, что ни говори, а бабам до нас ещё очень далеко!

Я спорить не стал, хотя данное утверждение носило довольно сомнительный характер. Мужик ещё раз зевнул, обошел меня и вознамерился было выйти во двор, когда я повернулся за ним к выходу, и, когда свеча перестала слепить глаза, вдруг увидел над ним зеленоватую призрачную нить.

Опять нить эта!

— Слушай, Антип, а ты Епифана знаешь? — торопливо спросил я.

— Это которого Епифана? — притормозил у порога тот. — У нас, в Дерюжках, их четверо.

— Фамилия Морозов у него, — припомнил я. — Здоровый такой.

— А-а-а-а, этот. Слышал, и не раз, — сказал Антип, — это главный там, у них.

— У кого?

— У сектантов этих, — скептически хмыкнул Антип, — ерунда это, я тебе так скажу.

— Не веришь, значит?

— Не в том дело, — почесал всклокоченную голову Антип, — а какой смысл в этом всём, ежели ни выпить нельзя, ни по бабскому делу, вообще ничего?

Я не нашелся, что ответить.

— И вот Митрофан нам тоже постоянно говорит…

— Митрофан Анучин? — вспомнил о пропавшем главе сектантской общины я.

— Он самый? Знаешь разве его?

— Не очень, — отмахнулся я, — мы в Яриковых выселках представление с агитбригадой давали, там его видел.

— Дык он теперь к нам переехал. Брат у него у нас, в Дерюжках, живёт.

— Понятно, — кивнул я и тихо шикнул, — Моня, отводи!

Моня материализовался зеленым светом и замерцал.

— А? Чой говоришь? — спросил Антип и глаза его враз остекленели.

— Изыди! — я подскочил и кольнул его шилом, легонько.

Зелёная нить пропала.

— Всё! — шикнул я Моне, пряча шило в карман.

Моня померцал и пропал. Глаза Антипа расфокусировались.

— Ну ладно, Антип, — я хлопнул его по плечу так, что тот аж вздрогнул, — бывай! Кстати, а ты когда за матпомощью сюда приедешь?

— Дык послезавтра и приеду, с мужиками, — растерянно пробормотал Антип, машинально потирая место укола и не в силах понять, что сейчас было.

А я уже вышел во двор.

На следующий день Гудков как сошел с ума — весь день шла одна бесконечная адская репетиция. Мне предстояло играть марш вместе с Зёзиком, да и то, он будет не сегодня, а аж завтра. Но как раз к нам особых требований и не было, сыграли, как сыграли. Нормально, в общем. А вот девчат наших и Жоржа с Семёном Гудков просто замордовал: так его заело равнодушие коммунарок к нашему представлению, что он явно вознамерился поразить их конкретно.

— Рыжова! Как ты крутишь фуэте?! — возмущённо набросился на Люсю Гудков, — легче ножку тяни, легче! А то как слон в цирке!

— Слон в посудной лавке, — поправила его педантичная Клара.

— Слон в посудной лавке и то изящнее, чем Рыжова, — рыкнул наш руководитель и ехидно добавил, — а потом удивляемся, отчего нам публика не хлопает! И хватит рыдать, Рыжова, давай всё заново!

Не знаю, довёл бы Люсю Гудков до нервного срыва или нет, но тут к нам в клуб, где мы репетировали, заглянула Анна.

— Добрый день, товарищи! — улыбнулась она и её ясные глаза, казалось, осветили весь клуб и всех нас, — репетируете, я смотрю? Трудитесь?

— Да, репетируем, — усмехнулся Гудков и непроизвольно расправил плечи, — а вы хотите на репетицию посмотреть, Анна?

— Нет, я на секундочку, зашла предупредить, — чуть смутилась женщина, — сегодня у нас тяжелая работа, будем допоздна, поэтому давайте представление перенесём, может, на завтра?

— Так они это на завтра репетируют. А у нас сегодня лекция, — моментально влез Зубатов, который буквально поедал Анну восторженным взглядом. — Так что приходите, когда сможете, хоть и ночью. Лекцию читаю я. Подожду вас, сколько надо, хоть до утра.

— Но…

— Тема очень важная и актуальная, — не допускающим возражения тоном произнёс Зубатов, — я буду вас ждать, Анна. Хочу узнать ваше мнение…

Анна вздохнула, но спорить больше не стала, поняла, что бесполезно.

— А сразу после лекции, я приглашаю вас к нам, в школу. — Горячо заговорил Зубатов, — У меня там есть коллекция старинных дагерротипов о сибирских шаманах и воскрешении мёртвых африканскими колдунами. Я вам покажу, и вы сразу убедитесь, как они одурачивают народ…

— Простите, товарищ Зубатов, но я не смогу. Извините, а сейчас я должна оставить вас. Спешу, — покачала головой Анна и торопливо выскочила из клуба, оставив Зубатова скрежетать зубами. Особенно под явно злорадными взглядами остальных агитбригадовцев и разъярённого — Клары.

В общем, Зубатов надулся и до конца дня молчал, выполняя только те реплики, что предусматривались на репетиции по тексту.

Вечером на лекцию Анна не пришла.

Зубатов рвал и метал. Гришка потом рассказывал, что он в гневе даже разбил горшок, в котором Анна нам мёд приносила к чаю. Но я сам этого не видел — продолжал безрезультатно обходить село в поисках странного бабомужика.

На следующий день у нас вечером состоялось новое представление — сатирическая «Агит-газета». На мой взгляд — полная скучнейшая фигня, переполненная минимумом сатиры, зато максимумом пафоса. Но агитбригадовцам нравилось. Это нынче было очень модно.

Не удивительно, что коммунарки её тоже не восприняли.

Анна на агит-газету опять не пришла.

Зубатов аж почернел весь и осунулся. Никогда бы не подумал, что он такой мнительный. Глядя на него, Клара тоже ходила, как в воду опущенная.

А утром, после неудавшейся агит-газеты приехали мужики из Дерюжек. Коммунарки по такому случаю даже не работу не пошли. Нет, те, что работали на коровниках и других стратегических объектах, те пошли. А вот остальные — остались встречать артельщиков.

Приезжих накормили. Столы поставили прямо в клубе. Коммунарки подготовились хорошо. Напекли пирогов, настряпали всякого вкусного. Нас тоже позвали то ли на поздний завтрак, то ли на ранний обед.

Мы пришли.

Пятеро заросших бородатых мужиков в застиранных рубахах тоскливо хлебали невероятно вкусные наваристые щи, ароматизируя клубное пространство застаревшим перегаром. От всех них вертикально вверх исходили зеленоватые призрачные нити. Рядом крутились несколько коммунарок постарше, то подкладывая хлеба, то принимая тарелки.

Гудков всем предложил вечером посмотреть нашу постановку «Кулацкие брюки и райские муки». Мужики ещё больше скисли, а один, который оказался рядом со мной, тихо и печально спросил:

— Слышь паря, у тя выпить есть?

— Нету, — покачал головой я, и мужик моментально потерял ко мне интерес.

Я же сидел, ел вкуснейшие щи, не замечая вкуса, и размышлял, как обойти всех их и кольнуть шилом так, чтобы они и не заметили?

— Моня, — тихо прошипел я, — можешь, отвести всем глаза?

Моня материализовался передо мной и сконфуженно вздохнул:

— Их слишком много. Не смогу.

— И что мне теперь делать? — одними губами прошептал я. Но мои переживания были зряшными — за чавканьем, прихлюпыванием и разговорами мой шепот всё равно никому не было слышно.

— Их надо напоить, — предложил Моня. — У них сразу бдительность и воля ослабнут и тогда я смогу.

— Как? — покачал головой я, и женщина-коммунарка, приняв мой жест на свой счет, сразу подложила мне ещё кусок хлеба.

— Енох говорил, что видел самогон в одной хате, — вспомнил Моня и радостно оклабился.

— Да, видел! — Енох появился тоже, раздуваясь от гордости.

— Они же не пьют! — удивился я.

— Так им для разведения красок. Они холсты красят, — пояснил Енох.

— Пошли! — я решительно отложил ложку и с сожалением взглянул на недоеденную тарелку со щами.

— Да ты доедай! — возмутился Енох, — и так похудел как. А хозяйка сейчас дома. Но уйдёт скоро доить корову на пастбище и тогда пойдём.

Не буду описывать, как я выкрал эту бутыль. Это была литровая бутыль с мутным вонючим самогоном, заткнутая кукурузным початком. И когда перед премьерой постановки я зашел в дом, где коммунарки разместили мужиков, и предложил им выпить по маленькой, за знакомство — я стал им лучшим другом и практически родным братом.

— Наливай! — строго велел старший из них и добавил, — меня Лукой зовут.

— Чарка только одна, — извиняющимся голосом сообщил я и налил первую стопку до самого верха.

— Это ничего, мы привычные, — отчётливо сглотнул Лука и посмотрел на чарку влюблёнными глазами.

— Чай не баре какие! — суетливо добавил второй, тщедушный мужичок, — советские труженики как-никак!

— Примите, дядя Лука, — я вежливо протянул чарку Луке.

Тот моментально цапнул, поднёс ко рту, но потом, опомнившись, вежливо спросил:

— А сам-то чё?

— Мал я ещё, — скромно ответил я, — кроме того, премьера же через час будет. Гудков, если унюхает, наделает такого скандалу, уж я его знаю. А то и выгонит меня с агитбригады. Ещё и вам потом попадёт, что пацана напоили. Так что я лучше потом выпью, после премьеры.

— И то правда, — согласился Лука и крякнул, — Ну, будя!

Он проглотил самогон залпом и шумно выдохнул.

Мужики проследили глазами и заволновались.

— Ну давай уже! — раздраженно велел мне тщедушный, отбирая стопку у Луки и торопливо протягивая мне, — наливай как ему!

В общем, меньше, чем за полчаса все уже были хорошо поддатые. Ну а что — крепкий самогон, да без закуски, да на старые дрожжи. Мужики вышли во двор на перекур, где разделились на группки и горячо и убедительно заговорили все разом, не слушая друг друга.

— Моня, давай! Отводи! — велел я, и Моня отвёл.

Я торопливо обошел окосевших мужиков, коля их шилом.

— Изыди!

— Изыди!

— Изыди!..

Нити исчезали. Одна, вторая… четвёртая.

На последнем мужике из небольшой летней кухни во двор влетел Митрофан:

— Ты что это творишь, падаль! — вызверился он на меня.

— Что не так? — попытался прикинуться валенком я, недоумевая, где он был и как он почувствовал, что я делаю, на расстоянии?

— Да я тебя, тварь, сейчас самого придушу! Щенок! — Митрофан бросился ко мне и влепил оглушительную затрещину, так, что я аж отлетел к крыльцу.

— Сам ты тварь! — вне себя от злости, я подхватился и ринулся на Митрофана, сжимая шило в руке. Подбежав к нему за три шага со всей дури вонзил шило в плечо и рявкнул:

— Изыди!

Ноль реакции. Наоборот, озверевший Митрофан, бешено вращая налитыми кровью глазами, отскочил, схватил вилы и бросился на меня.

Ну всё, капец мне, — сжимая шило, успел подумать я, когда удар вилами пробил мне ногу, но тут случилось неожиданное.

Со стороны сада, через калитку вдруг послышались громкие слова молитвы. Ускользающим краем сознания я заметил, как во двор вошел священник с иконой в руках и начал читать молитву над Митрофаном. И как дух Митрофана, мерцая чёрной зеленью, уходит из тела прочь.

Это же тот самый бабомужик! — успел подумать я, прежде, чем темнота окончательно поглотила меня.

Эпилог

Очнулся я от тряски. Не такая, чтобы сильная, но тем не менее, когда тряхнуло на колдобине, я сразу пришел в себя. Судя по мерно покачивающейся постели и общем сумраке — я ехал в фургоне. А так как пахло духами, полынью, нафталином и гримом — это был фургон Клары.

Не знаю, радоваться или огорчаться этому обстоятельству.

Судя по тому, как противно ноет и болит нога — я всё ещё жив и это точно не ад, а лишь расплата за мои грехи.

Фургон подпрыгнул опять, ногу прострелило болью, и я не сдержал стон.

— Очнулся, Чингисхан? — донесся ехидный голос Клары.

— Угу, — буркнул я.

— Вечно ты во всякие передряги попадаешь, — ядовито заметила она.

— А что случилось?

— Тебя без сознания нашли, раненого. Сектант тот на тебя напал, Митрофан, или как там его… Но ты его тоже здорово ранил. Поэтому нашим удалось его связать.

— А где он?

— Он уже в тюрьме умер.

— А поп?

— Какой поп? Ты опять бредишь, Генка? — Клара потрогала мне лоб холодной рукой, — да вроде нет.

Дальше ехали молча.

Фургон опять тряхнуло, я опять застонал, и Клара не удержалась:

— А знаешь, Генка, всё-таки хорошо, что ты не успел Зубатова мне приворожить…

— Почему? — сквозь зубы спросил я, пытаясь сдержать рвущийся от боли стон.

— Да он такой скотиной оказался… — расстроенно вздохнула Клара.

— А что он сделал?

— Ты представляешь, Анну и ее коммунарок НКВД арестовало по его обвинению в контрреволюционной деятельности, — свистящим шепотом горячо заговорила Клара, — Там сразу и суд прошел, и всех их приговорили к заключению.

— И много дали?

— Всем сроки от трёх до пяти лет. Теперь их отправят в лагеря, говорят, куда-то аж за Урал.

— А Зубатов причем?

— Дык он же на эту Анну глаз положил, а она оказалась тайной монашкой, ну и отказала ему. А он, когда понял, что там тайный монастырь, вместо коммуны этой — ужас как разозлился и сразу НКВД вызвал. И вот скажи, Генка, что он в ней нашел, а?

Я промолчал. А в голове билась единственная мысль — что теперь делать?

Примечания

1

Библия от Иакова, глава 1, стих 15.

2

Второзаконие, глава 22, стих 5.

Content

А. Фонд
Агитбригада 2

Очень небольшое вступление, но без него никак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Примечания