Начбез и его Бес

Глава 1

Бамбарбия! Киргуду!

– Марат Хасанович!

– Меня нет.

– Ну как это нет, когда вы есть, – молоденькая сотрудница головного офиса агрохолдинга «Балашовский», смешно семеня тонкими ножками на высоченных шпильках, пыталась догнать идущего широкими шагами начальника службы безопасности вышеуказанного холдинга. – Милана Антоновна просила вам передать…

– Просила? – Марат остановился и обернулся. – Милана Антоновна просила?

Девушка сбилась со своего семенящего шага и замерла.

– Ну, то есть… Милана Антоновна сказала… напомнить вам… про данные по проекту кибербезопасности. Начальник IT-службы уже предоставил данные. Ждут только вас.

– Я тронут. Что меня ждут. Срок был до девятнадцатого. К девятнадцатому данные будут. Еще вопросы?

– Нет, – пискнула девушка, развернулась и, едва не потеряв равновесие, засеменила в обратном направлении. Марат смотрел ей вслед. И где только Милана нашла это чучело? Словно кому-то назло взяла это недоразумение себе помощником. То ли дело Свет Анатольевна была, любо-дорого – и посмотреть, и дело с ней иметь. Но сейчас у Светланы Балашовой есть другие более важные дела, нежели бегать по поручениям Миланы Балашовой. Да и по статусу не положено, как ни крути.

А Милана могла бы, между прочим, сама напомнить о необходимых данных. В мессенджер написать. Или в электронную почту. Но нет же, не королевское это дело – простым смертным писать. Она лучше гонца на шпильках пошлет.

Данные у Марата были практически готовы, осталось только еще на один раз проверить, работы на полчаса от силы. Но торопиться мы не будем.

Куда нам торопиться?

***

– Это неприемлемо.

– Да сколько же можно! – простонал начальник IT-службы, подкатывая глаза под лоб. – На вас не угодишь!

– Аргументируйте, Марат Хасанович, – Милана Балашова подчеркнуто спокойным жестом отложила ручку, которую до этого вертела в руках.

– Извольте.

***

– С ним невозможно договориться! Любимое слово Марата – «нет»! У Олега уже глаз дергается, когда он слышит фамилию «Ватаев»!

– Да этот твой Олег – хлюпик какой-то.

– Олег – не мой. А наш. Наш начальник IT-службы. И он прекрасный специалист. Но, – тут Милана вздохнула, – вынуждена признать – против Марата он и в самом деле слабоват.

– Не надо быть против Марата, – мягко возразил сестре Артур Балашов. – Ты же знаешь, Марат на пустом месте не будет спорить. Если он против чего-то возражает – значит, есть серьезная причина. Ты же не можешь это не понимать, Милана.

– Я понимаю, – проворчала Милана. – Но эти двое никак не могут между собой согласовать проектную документацию. И, соответственно, у нас стоит и подписание договора, и внедрение проекта. А я в роли третейского судьи уже заколебалась выступать.

– Хорошо, – вздохнул Артур. – Давай, я возьму этот вопрос на себя. Думаю, у меня получится привести их к общему знаменателю. Правда, придётся плотно погружаться в материал, а у меня…

– А у тебя и без этого куча дел, – закончила за брата Милана. – Ладно, я их дожму. Правда, не ручаюсь, что в процессе согласования проектной документации никто не пострадает.

– Я в тебя верю.

– Я в себя тоже верю. А вот за Олежку переживаю.

***

– Мы это сделали! – Милана рухнула на кожаный диван в кабинете генерального директора. – Олежик, кстати, оказался не таким уж и хлюпиком! И по одному пункту смог переубедить Марата!

– Да ты что? Целый один пункт отжал у Ватаева?

– Ага, – Милана ловким движением сбросила с ног туфли.

– И правда, беру свои слова назад – не хлюпик, мужик. Даже у меня такой фокус не каждый раз выходит.

– Ты во сколько сегодня домой поедешь? Задерживаться не планируешь?

– Не планирую. Пятница же.

– А давай ты задержишься на пару часиков на работе, а?

– Зачем это? – Артур своим фирменным жестом выгнул бровь.

– Ну, ты пока поработаешь. А я со Светиком пообнимаюсь. Мне, правда, надо!

– Ну уж дудки! – Артур встал и сдернул со спинки кресла пиджак. – Никто не имеет права обниматься с моей женой в мое отсутствие. Хочешь в гости – изволь, мы только рады будем. Через полчаса выдвигаемся.

– Ты жадина!

– Я капиталист, – невозмутимо парировал Артур. – О чем мне регулярно напоминают.

***

– Ну как ты, моя тыковка?

– Из нас двоих на тыковку похожа ты! – Милана легко огладила круглый живот невестки.

– А вот Захар считает, что тыковка – это ты.

– Ой, не напоминай мне про него! – Милана в своей излюбленной манере шлепнулась на диван. – Когда он уезжает на волю, в пампасы – я хоть дышать могу в офисе. А то он же мне проходу не дает.

– А ведь маменька Захара до сих пор не утратила надежды сыночка на тебе женить, – подначил Милану Артур, аккуратно обнимая жену.

Милана демонстративно зевнула.

– Надежда Николаевна, конечно, целый доктор химических наук и заслуженный деятель науки, но она в категорическом меньшинстве.

– А по-моему, Захар очень славный, – мурлыкнула Светлана.

– Он очень славный! – энергично согласилась Милана. – Особенно когда скачет по своим полям и пампасам. И этим… терриконам. И категорически не разделяет желания маменьки его женить.

Света рассмеялась.

– Вы голодные? Ужинать будете? А на десерт у нас арбуз.

– Арбуз? – Артур резко обернулся к жене. – Свет мой Светлана…

– Я его в руки не брала, даже пальцем не тронула, – закатила глаза Светлана. – Арбуз принес Толик, он даже предлагал его разрезать, но я решила оставить эту почетную роль тебе.

– Это ты правильно сделала. Тогда пойдёмте ужинать и резать арбуз.

Милана с огромным удовольствием и не без легкой зависти наблюдала за семейной жизнью брата. Нет, она была очень-очень за Артура рада. Что у него хватило мудрости понять, что за человек Светлана. И как ему – да и Милане тоже – с ней повезло. Эти двое созданы друг для друга. У Артура не самый простой характер, но Светлана с какой-то кошачьей легкостью ладила с ним. И теперь Милана не могла не умиляться – хотя это было совершенно не в ее характере! – тому, как трогательно Артур волновался и оберегал свою беременную жену.

Сплошное мимими.

– Вкусный арбуз?

– Отличный! – энергично отозвалась Милана, выбираясь из своих мыслей. – Сладкий, сахарный! Арчи, а когда ты летишь в Гамбург?

– На следующей неделе, – с крайне недовольным видом отозвался Артур. Тема этой поездки была явно брату неприятна, и Милана знала причину. Артур не хотел уезжать, когда Света на последних месяцах беременности. Но Светлана проявила упрямство – и совершенно правильно сделала – и настояла, чтобы Артур поехал. Ему надо было показываться врачам раз в полгода, и сейчас как раз подходил срок. Просто так все совпало – беременность Светы и очередной визит Артура в клинику в Германии.

– А точнее?

- В понедельник, – все с тем же недовольным видом буркнул Артур. Света безмятежно протянула ему тарелку.

– Положи мне еще, пожалуйста.

– Да не переживай ты так, Арчи, – Милана коснулась руки брата. – Езжай спокойно. Я присмотрю за нашей тыковкой, чтобы она не поднимала арбузы.

– Знаешь, что? – Света нацелила на Милану вилку. – Я позвоню Захару и скажу, что его тыковка по нему скучает!

– Только попробуй!

И они рассмеялись все трое.

Уже потом, когда она ехала домой и прокручивала в голове это вечер в гостях у брата, Милана вдруг отчетливо поняла, что это – не ее история. И такого у нее самой никогда не будет. Не будет у нее заботливо оберегающего мужа, который беспокоится, как бы беременная жена не подняла арбуз. Никто не будет легко касаться поясницы, проходя мимо, и целовать в висок, просто сидя рядом. И не кому будет положить голову на плечо. Просто так. Потому что захотелось и плечо рядом.

Потому что она, Милана Балашова, умудрилась влюбиться не в то плечо. На котором уже есть место для другой, но не для нее. И арбуз, в случае чего, придется резать самой.

Ну и ладно. С ножами Милана обращаться умеет.

***

– Пап, я голодный!

– Пельмени в морозилке.

– Я не хочу пельменей.

– Не хочешь пельменей – значит, не голодный.

– Вот чем ты кормишь ребенка? – Рустам оседлал вторую скамейку и смотрел, как отец отжимает от груди штангу. – Это же совсем не здоровая пища!

Марат аккуратно вернул штангу на подставки и сел, потянулся за полотенцем.

– Твои предложения?

– Давай пиццу закажем.

– А пицца – это, конечно, очень здоровая пища.

– Я сделаю овощной салат.

– Вперед. И на кухне чтобы был после идеальный порядок.

– Эй, я, между прочим, учусь!

– Я, между прочим, работаю.

Рустам начал было возражать, но в этом время пиликнул телефон, сообщая о пополнении банковского баланса. Рус выудил из кармана смартфон и посмотрел на экран.

– Ты держишь меня в черном теле, отец.

– Десять отжиманий.

– Всегда было семь!

– Ты теперь взрослый. Первокурсник. Так что – десять.

***

– Пап, давай, пять отжиманий – и я помою полы.

– В смысле, запустишь робот-пылесос?

– Главное, результат!

– Сразу видно, на кого ты учишься. Хотя, сколько я помню, умение торговаться у тебя врожденное.

– Пап, а тебе не надоедает заниматься? Зачем тебе это?

– А зачем человеку здоровье?

Рустам лишь фыркнул.

– Давай-давай, вставай в исходное положение. Локти. Локти, Рус! И задницу не оттопыривай! Поехали. Раз. Два. Нет, это еще не три, это два с половиной. Вот теперь три. Спину ровнее! Четыре.

***

– Ну конечно, ты же начальник службы безопасности. Тебе надо держать себя в форме, – Рустам лежал на полу и пытался отдышаться.

– Вот видишь, до чего ты себя довел, – невозмутимо парировал отец. – Сам должен понимать, что если ты не будешь заниматься, то с твоей учебой у тебя скоро спина колесом станет. А девушки не любят сутулых. Полчаса в день всегда можно выделить.

Рустам снова фыркнул, не открывая глаз. А Марат продолжил:

– А начальнику службы безопасности на крупном предприятии мускулы нужны далеко не в первую очередь.

– А что в первую очередь?

Марат выразительно постучал по лбу. Рустам приподнялся, опираясь на локоть.

– Мозг ты тоже тут качаешь? – он обвел рукой пространство небольшой комнаты, отданной под тренажеры.

– Тут я его разгружаю.

– А как нагружаешь?

– Это мне на работе обеспечивают. Давай, бери штангу.

– Папа!

– Видишь, я снимаю блинчики.

– Лучше бы ты мне напек блинчиков!

– В этом доме есть только железные блины.

***

Марат отпер дверь ключом и прислушался. Потом бросил взгляд на полку для обуви. Рустама еще нет дома. Или приходил после занятий и снова убежал куда-то.

В любом случае у Марата есть сколько-то времени, чтобы побыть в полной тишине и одиночестве.

Телефон перевел на беззвук, пиджак аккуратно повесил на плечики. А со всем остальным не стал заморачиваться – так и лег на диван, задрав ноги на диванный валик – в брюках и рубашке. Рубашку все равно завтра свежую надевать, а брюки приведет в порядок отпаривателем.

За годы после развода Марат научился сам прекрасно следить за своей одеждой. А когда-то не знал даже, как включается стиральная машина и откуда берутся на полке чистые носки. За все это отвечала Танзиля.

Марат устало прикрыл глаза. Сынок, ты хотя бы полчаса отцу дай.

***

Рустам переехал к отцу чуть больше года назад. Когда надо было готовиться к сдаче выпускных экзаменов в школе. Марат так и не добился ни от сына, ни от бывшей жены, ни, тем более, от Гульнары, что там точно случилось. Но представить мог. Характеры, что у сына, что у дочки – огонь. Как Танзиля ему не раз говорила, дети все в отца. Оба. И так все совпало, что у Рустама – нагрузка в школе, бесконечные репетиторы, нервы, а у Гульнары – переходный возраст и ревность к тому, что все внимание сейчас – брату. Они ругались в дым, Танзиля постоянно звонила Марату в слезах, и в какой-то момент Марат не выдержал, приехал в дом бывшей жены и сказал сыну: «Собирайся».

Рустаму у отца жить понравилось, и он остался и после сдачи выпускных эказменов. И Марат как-то привык. Танзиля только переживала поначалу страшно и до сих пор, кажется, не успокоилась. Она винила себя в том, что сын ушел из дома. То, что Рустам ушел не в пустоту, а жить к отцу, ее, кажется, не слишком успокаивало. А что думала по поводу переезда брата Гульнара, Марат пока так и не понял. Во время встреч с отцом Гульнара старательно избегала обсуждения этой темы, и Марат пока не давил на дочь. И без того проблем хватало. Он говорил себе, что надо дождаться решения вопроса с поступлением Рустама, и там уже переходить к другим задачам.

Рустам поступил, но на бюджетное место баллов не хватило. Впрочем, с бюджетными местами в Плехановке все обстояло очень и очень непросто даже для таких неглупых парней, как Рустам. У Марата не было претензий к сыну, то, как Рустам готовился к экзаменам, проходило на глазах у Марата, и он видел, что сын выложился на все сто процентов. Иногда ему даже хотелось сказать: «Да выдохни ты, не сошелся свет клином на этой Плехановке». Но не стал этого говорить. Парень уперся – и хорошо. Упорство в жизни пригодится. Ну а то, что на бюджет не попал – что ж, это тоже полезное разочарование. С тем, что в жизни не все и не всегда получается с первого раза и сразу – с этим тоже надо научиться жить. Рустам, конечно, был очень разочарован тем, что не смог попасть на бюджетное место. И даже с психу заявил, что пойдет в армию, а после службы будет поступать еще раз. Танзиля чуть умом не тронулась от такого решения сына. А Рустам одумался, смирил гордость и подал документы на коммерческое обучение. Марат с самого начала понимал, что шансов поступить на бюджет у Руса нет. Ну что же, коммерческое место – так коммерческое. Главное, чтобы выучили как следует.

– Пап, ты видел, сколько у них год обучения стоит? – вздохнул тогда Рустам. – Дорого!

– Не дороже денег. Не переживай, отец заработает.

Рус лишь сердито засопел. А Марат улыбнулся тогда. Это хорошо, что у мальчишки есть гордость. И начальное понимание того, что и чего стоит в этом мире. Хорошего сына они с Танзилей родили и воспитали.

Значит, все было не зря.

Марат так и пролежал, со своими мыслями и в полной тишине, пока в замке не зазвякал ключ. Марат поднял руку с часами к лицу. Какой молодец, Рустам, дал отцу полежать в тишине целых тридцать пять минут.

– Пап, помоги мне, я купил арбуз!

Еще и хозяйственный. Поэтому, и неплохо вроде бы, что сын так и остался с ним жить. А то, что с сексуальной жизнью теперь приходится как-то исхитряться – так не велика потеря. Марат никогда не любил приводить к себе. А теперь и не получается – сын с ним.

Марат встал, прошел в прихожую, забрал арбуз, отнес его на кухню.

– Я в душ. Без меня арбуз не режь.

– Слушаюсь, отец.

***

Милана не снимала пальца с кнопки звонка. Черти тебя забрали, что ли, Марат Хасанович?! На телефонные звонки не отвечаешь, дверь не открываешь. Из-под земли же достану! ЧП у нас.

Дверь открылась резко – и Милана ошеломлённо уставилась на человека, эту дверь открывшего. А человек этот протянул руку, аккуратно снял палец Миланы с кнопки звонка.

– Добрый вечер. Чем могу быть полезен?

Нет, это не Марат, помолодевший лет на двадцать, как ей сначала показалось. Этот мальчик – его сын. Милана даже имя вспомнила – Рустам.

Впрочем, мальчиком она назвала его сгоряча. Мальчик был выше ее на голову, еще по-юношески строен, но уже широк в плечах. А взгляд его темных глаз – ну точь в точь как у отца – был совершенно не мальчишеским. Взгляд, которым Рустам смотрел на Милану, был отчётливо оценивающим. И мужским.

Так, борзометр прикрути, малыш!

– Мне нужен Ватаев Марат Хасанович.

– Прошу, – перед Миланой гостеприимно распахнули дверь. – Отец принимает душ, думаю, минут через пять выйдет.

Милане ничего не осталось, как принять это радушное приглашение. Ей в самом деле очень нужно поговорить с Маратом. Просто критически необходимо.

Глава 2

Женщина — друг человека!

Рустам через просторную прихожую провел Милану в гостиную и указал на диван.

– Устраивайтесь, пожалуйста.

Какой вежливый мальчик. А вежливый мальчик устроился напортив Миланы, в кресле – и снова уставился на Милану своими жгучими черными глазами. Интересно, Марат был такой же в… восемнадцать? Двадцать? Сколько Рустаму?

– Хотите кофе? Чаю?

Ну просто образец благовоспитанности.

– Нет, спасибо.

– А арбуз?

Господи, эти арбузы ее просто преследуют!

– Нет, спасибо, – повторила Милана. Вышло резко, но Рустама, это, похоже, не смутило. Он небрежно откинулся в кресле.

– Я знаю, кто вы. Вы – Милана Балашова. Сестра Артура Балашова и совладелица агрохолдинга «Балашовский», – Милана лишь слегка усмехнулась, не опровергая, но и не соглашаясь, а Рустам продолжил. – А я Рустам Ватаев, сын Марата… Хасановича.

Милане категорически не понравилась эта пауза между «Маратом» и «Хасановичем». В ней словно содержался намек на то, что между Маратом и Миланой могут быть не только строго деловые отношения. И обращение без «Хасановича».

– Приятно познакомиться, Рустам, – все же ответила она. Будем обучать мальчика этике деловых отношений.

– А мне-то как приятно! – еще больше оживился «мальчик». – Вы знаете, я как тот мальчик из старого фильма про Золушку – не волшебник, а только учусь – а учусь я только на первом курсе – но я бы очень хотел работать в вашей компании. Ну, или, на крайний случай, – Рустам попытался изобразить безо всякого успеха маневр «скромно потупился», – пройти у вас производственную практику. У нас как раз после второго курса будет.

Милана смотрела на сидящего напротив молодого человека со смесью изумления, раздражения и легкой оторопи.

Его слова про фильм про Золушку заставили крепко задуматься. Похоже, Рустам на раз прочитал ее отношение к нему – а именно, то, что Милана его мысленно называет «мальчиком». Это Милана так оплошала, или Рустам такой шустрый? Похоже, шустрый. И даже наглый – судя по тому, как он, едва познакомившись, начал качать права и обозначать свои интересы.

– Ну вот после второго курса и посмотрим, – попыталась уклониться от разговора Милана. Но не тут-то было!

– А давайте уже к середине второго курса определимся? Заранее. Правильнее же все планировать заранее, верно? Я вам позвоню или лучше через отца вопрос решать?

Милана несколько секунд смотрела на него молча, а потом перестала себя сдерживать – и рассмеялась. Нет, ну каков наглец, а?! Характером мальчик, похоже, в отца уродился.

– Скажите, Рустам, – Милана перестала смеяться, но губы, кажется, еще подрагивали. Рустама, похоже, нисколько ее смех не смутил – этого вообще, судя по всему, трудно смутить! – и не обидел. Вид он имел, по крайней мере, весьма довольный. – Как полагают в вашей семье, на кого вы больше всего похожи характером? И от кого у вас эта удивительная… м-м-м… удивительная настойчивость?

Он ухмыльнулся.

– Мне кажется, вы знаете ответ.

– Ну почему же? – Милана, наконец, овладела своим настроением. – Я знаю вашего отца, но совершенно не знакома с вашей мамой. Марат Хасанович, к сожалению, не познакомил нас со своей супругой. Где она, кстати? Ее нет дома?

Господи, какое лицемерие. Откуда оно в тебе, Милана?! Но ведь и самом деле, она вдруг запоздало сообразила, что должна быть где-то жена. Ведь это их дом. Их сын. Где же тогда эта женщина? Милана знала ее имя, но не хотела, решительно не хотела даже в мыслях называть ее по имени.

Захар ее так огорошил своим сообщением, что Милана обо всем забыла. Ситуация вырисовывалась пред-катастрофическая, Артур в Гамбурге, кроме Марата, советоваться и думать, что делать – не с кем. А решать надо быстро. Милана запросила у эйчаров домашний адрес Марата и поехала к нему, не особо раздумывая. То есть, она думала – но не о Марате, а о сложившейся ситуации. И только теперь сообразила… Что могла встретиться с той, к которой когда-то его отчаянно ревновала. Которую искренне и от всей души ненавидела. С его женой.

– Мои родители в разводе.

Эти слова стали для Миланы подобием ушата ледяной воды. До сегодняшнего дня она запрещала себе даже думать о том, как сейчас живет Марат. Нет. Ее это совершенно не касается. Хотя мыслями нет-нет – да и возвращалась к тому факту, что с руки Марата пропало обручальное кольцо. Да мало ли почему. Мало стало. Хотя можно было бы запросить у эйчаров досье на Марата и узнать все подробности его жизни. Но на это у нее силы воли хватило. К тому же, он наверняка узнает, что она интересовалась его текущим семейным положением. А ей не надо, чтобы он знал, что Милана о нем по-прежнему думает. Да она и не думает!

Достаточно. Все в прошлом.

А он разведен, оказывается.

Милане стало казаться, что этот хоровод разнобойных мыслей, эта дикая сумятица непременно отразится на ее лице. И этот не по годам смышлёный парень все поймет. Если уж не понял.

Но положение спас Марат.

– Рус, ты не трогал арбуз? – раздался знакомый низкий голос с непривычными мягкими добродушными интонациями. Милана обернулась на голос.

Вот это да…

Рустам же сказал, что отец в душе. Она не обратила на эти слова должного внимания, занятая тем, что хотела обсудить с Маратом. Зато теперь вид Марата об этом недвусмысленно напомнил.

Из одежды на нем было только два темно-синих полотенца. Одно было небрежным низким узлом завязано вокруг бедер, обнажая сильный мужской торс и живот, с густой растительностью, темным струйками сбегающей с широкой груди к границе полотенца. Другое полотенце висело на плечах, и им Марат вытирал короткие волосы. Так и замер, с поднятой к голове рукой.

– Папа, к тебе дама. С визитом. С работы, – голосом пай-мальчика сообщил Рустам. Милана же не могла оторвать взгляд от Марата. Просто сидела и смотрела. И ни единой мысли в голове. Наверное, они появятся позже. Когда она будет вспомнить. Ведь этот торс тут же и намертво отпечатался в ее памяти.

Марат отмер. Резко опустил руку. Ожег сына буквально испепеляющим взглядом, потом коротко кивнул Милане.

– Пять минут.

И быстро прошел в направлении, надо полагать, спальни. Скорее всего, одной из спален, учитывая наличие сына-первокурсника. Милана, как привязанная, проводила взглядом его фигуру.

Со стороны Рустама послышался звук, подозрительно похожий на смешок.

Вот же мерзавец малолетний!

***

Потом они сидели уже только вдвоем – и пили кофе. И Милана рассказывал то, о чем сообщил ей Захар.

– Знаешь, я не устаю поражаться, как Захар умудряется… – Милана повела плечами. – Я всегда относилась к нему, как к человеку из космоса. Мне казалось, что он немного не от мира сего. Как будто инопланетянин. И вот, пожалуйста… Твои люди прохлопали, а Захар вскрыл эту схему.

Этим словами Милана завершила свой рассказ, точнее, пересказ того, что сообщил ей Захар. И накатило, после адреналинового всплеска, неизбежное опустошение. Милана вяло думала о том, что она вдруг снова, спустя годы, говорит Марату «ты». И называет его без отчества. Когда она говорила ему «вы» и «Марат Хасанович», Милана словно выставляла броню и обозначала дистанцию. А теперь, второпях их потеряла. Придется снова… отращивать.

Милана покосилась на Марата. Он, прижав два пальца – указательный и большой – к губам и хмуря лоб, смотрел куда-то мимо нее. В стену.

– Но ведь это правда, – Милана заставила себя говорить. Хотя теперь хотелось прижаться затылком к стене и прикрыть глаза. Но этого она позволить себе не могла. – Твои люди проморгали. И теперь мы вляпались…

– Я с тобой не спорю, – отрешенно отозвался Марат. – Признаю – проморгали. Или, что еще хуже… – он резко встал и, засунув руки в карманы домашних трикотажных штанов, подошел к окну и встал спиной к ней. Какое-то время молчал, а потом желчно произнес: – Эту страну погубит коррупция, джентльмены, помяните мое слово. – Милана не успела отреагировать, как Марат снова резко развернулся и шагнул к кофе-машине. – Так, давай еще по кофейку и думать. Но сначала я кое-кому позвоню.

Переговоры Марата по телефону затянулись. Милана сначала прислушивалась к его разговору, но потом потеряла нить. В конце концов, это его епархия, его вотчина, в этом он профессионал. А Милане осталось воевать с кофе-машиной. В гостиную-столовую заглянул Рустам, Милана прижала к губам палец, кивнув на говорящего по телефону Марата. Рустам ответно кивнул, молча подошел и знаками пояснил Милане, как обращаться с кофе-машиной. А потом так же тихо вышел. Сообразительный у Марата сын. Может, и правда стоит взять его на практику? Милана как раз выставила на стол две чашки, когда Марат завершил разговор. Устало потёр переносицу, кивком поблагодарил за кофе. И произнес уже, в общем-то, очевидное.

– Мы вляпались в коррупционную схему. Осталось понять – это на местном уровне или… или нитки тянутся выше.

Милана с шипением выматерилась. Косой взгляд Марата даже доставил ей извращенное удовольствие. Я уже далеко не та юная дурочка, а ты мне и вовсе не указ. На дочку свою так смотри!

– Артура дергать нельзя, – озвучила Милана главную мысль. Ругаться – это, конечно, помогает сбросить пар, но надо что-то думать и что-то делать.

– Ясное дело нельзя. И не будем, – Марат сделал глоток кофе, потом встал и начал ходить по комнате. – Я вылетаю завтра. От Захара помощи никакой, он и так сделал супер-результативный вброс. Но там тоненько надо. Ох, – … Марат сел и уперся кулаком в лоб. – Не люблю я иметь дело с этой сволочью чиновничьей. – Потом вздохнул и выпрямился. – Ладно, не люблю и не буду – это две разные вещи.

– Я поеду с тобой.

Марат перевел на нее тяжелый взгляд. Милана поймала себя на крайне неуместной сейчас мысли. Какие же у него глаза… Они ее всегда завораживали. Он ее весь в свое время будто заворожил. Но глаза… Зачем такому громиле, как Ватаев, такие красивые выразительные глаза?!

– Да, – он медленно кивнул. – Это будет наилучшим решением. Если при переговорах будет присутствовать еще и собственник. Так будет гораздо больше веса. И… и можно будет обойтись малой кровью. И как-то аккуратно вырулить без потерь. По крайней мере, попробовать. Значит, вылетаем завтра утром.

– Хорошо. Марат… – он снова посмотрел на нее. Да что же это как гипноз какой-то! Им вместе в командировку завтра лететь, чтобы решать сложный вопрос, а она млеет, как дурочка, от его взгляда! – Как думаешь, в этом может быть замешан… отец?

Он какое-то время молчал. А потом вздохнул.

– Пока не знаю. Не исключаю.

Глава 3

Между прочим, в соседнем районе жених украл члена партии.

– Какая роскошь, бизнес-класс.

– А вы разве, Марат Хасанович, не бизнес-классом летаете?

Марат едва уловимо усмехнулся. Кажется, его забавляло возвращение «Марата Хасановича» на «вы».

– Я за казенный счет летаю. Куда мне билеты покупают – там я и располагаюсь. Но если я буду постоянно летать бизнес-классом – я вас разорю.

Милана едва сдержала улыбку. Марат часто бывал в разъездах, это правда. Чаще Марата в головном офисе отсутствовал только Захар, но он там вообще редкий гость.

– Это хорошо, что мы вместе, в одном салоне летим, – продолжил Марат. - Я бы хотел кое-что обсудить. Я тут кое с кем еще поговорил. И у меня есть предложения. Обсудим?

– Излагай.

«Марат Хасанович» и на «вы» не продержался и пары минут. Похоже, броню придётся отращивать гораздо дольше. И тщательнее.

***

– Мы сейчас в гостиницу, – Марат, не дав Милане и шанса, забрал ее сумку, закинул на плечо и широко зашагал в сторону выхода из терминала, а потом обернулся. – Ну что ты стоишь, пошли! У нас времени в обрез. В отеле у нас есть в лучшем случае час на то, чтобы освежиться и переодеться – и в тринадцать ноль-ноль у нас встреча в администрации.

– Уже в администрации?! – масштаб развернутой Маратом деятельности поражал.

– Да, эту гадину надо сразу с головы начинать давить, – Марат говорил, не оборачиваясь. – В первую очередь надо сразу обозначить свою позицию. Все же хорошо, что ты со мной поехала. Будет немножко проще. Если рядом будет собственник, а не только наемный сотрудник.

Милана промолчала. Ее давно не отпускало ощущение, что все, что делает Марат в роли начальника службы безопасности агрохолдинга «Балашовский», далеко выходит на определение «наемный сотрудник». Но говорить это вслух, да еще и самому Марату – глупость.

***

– Так, встречаемся здесь же, через… – Марат отвернулся от стойки регистрации отеля и посмотрел на наручные часы. – Через час. А лучше через пятьдесят минут. – Тебе хватит времени?

Милана кивнула.

– Марат, скажи – как мне одеться?

На его не склонном к выражению эмоций лице все же промелькнула удивление.

– Ты не так понял, – ровно ответила Милана. Когда-то любая эмоция на его лице вызывала у нее ответную бурю эмоций, но эти времена давно в прошлом. – Какая у меня роль на этой встрече? Дурочка-мажорка? Умная стерва? Соска при бабле? Дура, шлюха, стерва? Выбирай.

Таких широко распахнутых глаз она не видела у Ватаева, кажется, никогда. Ему идет.

Марат кашлянул. Потом еще раз. Внимательно посмотрел на нее – будто увидел в первый раз. Ну что ты смотришь, сам же говорил, что времени у нас в обрез? Давай, отвечай!

– Ну, наверное…. Умной стервы не надо, а так… – он еще раз кашлянул. – Дурочка-мажорка будет в самый раз. Но такая, которую… на которую…

Милана с изумлением увидела, что щеки Марата темнеют от легкого румянца.

– … на которую у дяди-чиновника встанет, – закончила она за Марата.

Он снова закашлялся и кивнул. А потом отдышался и добавил:

– Если тебе не сложно.

– Зря я, что ли, полную сумку шмоток набрала.

***

Милана не опоздала. Ровно через пятьдесят пять минут она спустилась в холл гостиницы. Марат уже ждал ее там, на ее появление встал.

Милана остановилась перед ним.

Черное платье-смокинг она в сумку не иначе как по наитию положила. А теперь кстати пришлось. Под него Милана не стала надевать бюстгальтер, зато украсила себя черными чулочками со стрелками и лаковыми шпильками. Ага, на лабутенах и в охуительных чулках. Довершали картину распущенные волосы, наспех, но вполне прилично нарисованные стрелки и алая помада.

– Так годится?

Марат медленно снял с носа черные солнцезащитные очки. Его взгляд скользнул – тоже медленно – сверху вниз, потом обратно. И Марат медленно кивнул.

– То, что надо.

Если бы Милана сохранила хотя бы чуточку той, девичей наивности – она бы подумала, что Марат смотрит на нее с… восхищением. Но от наивной дурочки не осталось и следа. А Марат снова спрятал глаза за очками и взял ее за локоть.

– Пойдем.

***

В разговор, который вел Марат с хозяином кабинета, в который они пришли, Милана даже не вслушивалась. Она даже не запомнила, в каком ранге был этот чиновник – такой же, наверное, как все чиновники – холеный, умеренно упитанный, с неопределённой улыбкой и пустыми глазами. Она знала, что Марат все сделает сам и прекрасно справится. У нее другая роль. И Милана ее отрабатывала на полную катушку.

Она принимала такие позы, чтобы вырез платья-смокинга распахивался по самое «не могу». Ногу на ногу закидывала так, чтобы непременно мелькнуло кружево резинки чулка. Когда к ней обращались, старательно надувала губы и хлопала глазами. Так вошла в роль, что даже назвала Ватаева пару раз Маратиком.

Марат был невозмутим, как камень. Иногда скупо улыбался на попытки хозяина кабинета пошутить – но потом тот прекратил подобные попытки. А Милана видела, как собран Марат. Предельно просто. Ну хоть бы мимолётным взглядом дал понять, что она все правильно делает! А то может зря она тут сверкает сосками и чулками, да и ресницами хлопает напрасно?

Но все внимание Марата было сосредоточено на собеседнике.

***

– Ну, как прошли переговоры?

– Вряд ли это можно назвать переговорами, – они медленно шли к припаркованной машине. – Скорее, сейчас мы обозначили свою позицию и поняли, с кем предстоит иметь дело.

– Значит, я изображала из себя дуру зря?

Марат остановился и повернулся к ней.

– Нет. Не зря. Ты… ты… – к Марату снова вернулся его кашель. – Ты отлично исполнила свою роль.

– Правда?

– Правда. Ты произвела на этого «слугу народа» такое впечатление, что он раза три проговорился. Причем один раз – по-крупному. У меня паззл практически сложился. И план действий готов.

– Тогда куда мы сейчас?

– Давай пообедаем, а потом в офис. Впрочем, ты можешь, если устала, вернуться в гостиницу.

– Марат, я только выгляжу как дурочка. Скажи, как нужно сделать лучше для дела.

Он некоторое время молча смотрел на нее, потом усмехнулся.

– Поехали обедать, а потом в офис.

***

Чертовски неудобно быть нормальным человеком в платье с вырезом до пупа. Милана с радостью обнаружила в сумке шелковый платок и теперь пыталась пристроить его так, чтобы хоть немного приуменьшить блядскость своего внешнего вида. Роль-то уже отыграна, надо теперь в офис собственной компании ехать, а там другие собеседники и другие разговоры.

Из платка, после долгих упражнений в дамской комнате ресторана, удалость соорудить приемлемый вариант только в виде бандо. Ну, голая грудь уже не вываливается из выреза – и на том спасибо. И Милана, защелкнув сумочку, поспешила обратно в зал. Там еще кофе не выпит.

***

Можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работает Марат Ватаев. Милана очень быстро сделала то, что ей полагалось по статусу – напугала до икоты руководителя регионального офиса, вполне адекватную на вид женщину, лет около пятидесяти, явлением «самой Миланы Балашовой» – и заодно проверила, как идут дела по курируемому непосредственно миланой направлению – реклама и маркетинг. Выяснилось, что работа филиала при непосредственном изучении ведется на вполне достойном уровне. А директора филиала Милане даже захотелось похлопать по плечу и сказать: «Да не переживайте вы так. Ватаев никого не убивает. Я тоже». После встречи в администрации было совершенно ясно, что директора филиала подставили и использовали как ширму. Не хватало еще, чтобы эта женщина после их приезда загремела по скорой в больницу с чем-нибудь сердечным – а судя по ее бледности, такой сценарий развития событий не исключен. Кому нужны эти жертвы? Сотрудник она явно ценный и благонадежный. Просто… просто тут идет серьёзная игра и в размен идут даже такие крупные фигуры, как директор филиала.

Поэтому Милана решила не нервировать сверх нужного руководителя филиала и, сделав необходимый минимум, пошла на помощь Марату. А он был занят тем, что устраивал чистку и разнос своим безопасникам. Более всего это напоминало избиение младенцев и бегство в Египет. Хотя до Египта была добрая тысяча километров, а компания взрослых, преимущественно физически очень крепких мужиков на младенцев не тянула никак. Но против злого как черт Ватаева младенцами были все. В какой-то момент Милане, которой непосредственно не касался поток Ватаевского гнева, – и то захотелось вдруг оказаться где-нибудь в Москве. А еще лучше – с Захаром Мелеховым на каком-нибудь его терриконе. Лучше уж с Захаром на терриконе, чем рядом с Маратом, который обнаружил дыру в системе безопасности.

По дороге в отель они молчали. Марат ограничился коротким:

– Мне надо еще подумать. Завтра утром будет ясно, что делать.

Милана лишь безучастно кивнула, глядя на мелькающий за окном пейзаж чужого, одевающегося в сумерки города. Она устала. День выдал сегодня насыщенный. Сейчас бы горячую ванну, легкий ужин – и спать. Все, что они могли – они сделали. Остальное и в самом деле лучше оставить до завтра.

Но в ванной ее мысли приняли неожиданное направление. Лежа затылком на бортике ванны, а телом – в горячей воде под облаком белоснежной пены, Милана прокручивала в голове весь сегодняшний день. Нет, она не трудоголик. Ну разве что самую малость – по-другому никак, если ты собственник бизнеса. От собственного дела очень трудно уйти хотя бы в небольшой отпуск. Но сейчас мысли ее были заняты не решением задачи, как агрохолдингу «Балашовский» без потерь – или с минимальными потерями – выбраться из коррупционной зерновой схемы. Наверное, такие виды теневой деятельности компании были приняты при отце. Но Артур был решительно против такого порядка дел. И вот вам – пожалуйста.

Но Милана не сомневалась, что Марат что-нибудь придумает. И мысли ее были заняты именно им. Маратом.

Она сегодня имела возможность наблюдать, как он умеет решать проблемы. И пусть до решения еще далеко, но сомнений, что он это сделает – никаких. Когда-то юная дурочка Милана Балашова млела от сурового, брутального и очень взрослого начальника службы безопасности в бизнесе ее отца. Теперь же взрослая, двадцативосьмилетняя совладелица агрокомплекса «Балашовский» не могла не восхищаться тем, как эффективно – и даже эффектно – умеет работать этот человек.

По-прежнему суровый и брутальный. И все такой же огромный габаритами. А еще – очень умный. Тогда, в свои неполные двадцать, Милана на это не обращала внимания. А точнее, просто не смогла бы это оценить. Сейчас – сейчас она не могла не признавать правоту Артура, который в свое время решил привлечь Марата Ватаева на свою сторону. Без него они бы и в самом деле не выплыли. И в том, что сейчас семейный бизнес в руках брата – в этом заслуга Марата Ватаева. Это было блестящее решение, которое могло прийти в голову только Артуру. Ей бы – никогда.

Потому что на его широченных плечах по-прежнему так же ладно сидят темные пиджаки. Потому что в черных как смоль коротко стриженых волосах появились искры седины. Потому что взгляд его темных глазах по-прежнему словно прожигает в ней дыру – насквозь. Потому что его четко очерченные и довольно крупные для мужчины губы, обычно неуступчиво поджатые, иногда складываются в смертельную по красоте улыбку. Потому что его руки – большие руки, с широкой ладонью и сильными пальцами…. Она помнит, как эти руки касались ее. А на безымянном пальце правой – обручальное кольцо.

Теперь этого кольца нет. Он разведен. Да провались все пропадом! И вода остыла.

Милана встала, вся в хлопьях пены. Ужинать. И потом спать.

***

Сначала она хотела заказать ужин в номер. Но потом решила, что оставаться ей наедине со своими мыслями – не стоит. Вон она в ванной уже до чего только не надумалась. Нет, лучше спуститься в ресторан.

Милана стянула волосы в низкий хвост, надела джинсы, футболку, худи. Посмотрела на свое отражение в зеркале. Сейчас бы этот дядя, который пускал на нее слюни из чиновничьего кресла, ее бы, наверное, не узнал. Да и пофиг.

***

Решение поужинать в ресторане было ошибочным. Это Милана поняла, когда, выйдя из лифта, увидела в холле Марата. Он стоял к ней спиной и разговаривал по телефону. Он тоже переоделся и сменил официальный костюм на джинсы и тонкий лонгслив. Ноги сами ее понесли к Марату. Ну а что? Он сейчас закончит свой разговор, и Милана спросит: «Какие новости?». И они начнут их обсуждать, эти новости. А потом, возможно, они пойдут ужинать вместе.

Это отличная идея.

Это плохая идея.

Потому что разговор Марата Хасановича Ватаева носил не служебный, а личный характер.

– Зиля, перестань. В этом нет ничего страшного. Вот вообще проблемы не вижу. Это, наоборот, хорошо! – он замолчал, видимо, вслушиваясь в слова жены. – А я тебе говорю, что хорошо. Если у парня есть презервативы в кармане – значит, у него есть голова на плечах. Даже не думай его укорять за это! А ты хочешь, чтобы он стал отцом в восемнадцать? – Марат тяжело вздохнул в ответ на услышанное и поднял руку. Милане вдруг показалось, что он сейчас обернётся и увидит, что она стоит за его спиной и подслушивает. Но не могла заставить себя сделать хоть шаг, чтобы сдвинуться с места. А Марат лишь поднял правую руку и потер себе шею. На безымянном пальце нет обручального кольца. Нет.

Но он говорит по телефону с женой.

– Нет, я не о том! Послушай, Зиля, он уже не мальчик. Нет. Ему восемнадцать, он совершеннолетний! И это очень хорошо, что он знает, для чего нужен презерватив. Все, Зиля, не паникуй. Все нормально.

Дальше Милана уже не стала вслушиваться в то, как Марат снова и снова убеждал свою Зилю не волноваться.

***

– Текилы. Три.

И не скалься мне так, мальчик-бармен. Наливай.

Налил. Какая вкусная текила. Не имеет вкуса совершенно, но сразу бьет в голову.

– В жопу лайм.

Бармен хмыкнул и все же поставил блюдце перед Миланой.

– Можно, я воздержусь?

Да что хочешь, то и делай. Текила бьет в голову. Соль разъедает губы. Практически так, как слова Марата разъедают душу. Ладно, черт с тобой, давай свой лайм.

Все, что угодно, давай. Лишь бы не вспоминать, как бархатно, мягко звучит голос Марата, когда он произносит это имя – Зиля. Имя его жены. Да плевать, что бывшей! А дети – дети бывшими не бывают. И как глубоко, проникновенно, тепло звучит его голос, когда он говорит о сыне или о дочери. С ней, с Миланой он никогда не говорил таким голосом. Этот мужчина давно и безнадёжно занят. Он принадлежит другим – женщине с именем Танзиля, юноше с именем Рустам и девочке с именем Гульнара. Он не свободен. Никогда не был и теперь нет. Печать в паспорте ничего не значит. Отсутствие кольца на пальце ничего не значит. Марат Ватаев – не про ее, Миланы, честь. У него штамп в паспорте, обручальное кольцо на пальце, двое детей. Были или есть – уже не важно. Если Милане не хватило ума понять, что это значит, когда ей было восемнадцать, то сейчас, в двадцать восемь – самое время понимать такие важные вещи.

– Бармен, повторить.

***

Можно подумать, что эта другая девушка. В низкий хвост собранные волосы, объемный худи, джинсы, кроссовки. Но эта она. Там самая, которая сегодня сшибала с ног всех окружающих мужчин своей сексуальной харизмой. Та самая, которую он когда-то сам…

Марат от входа в ресторан наблюдал, как к Милане подсаживается какой-то хмырь из числа то ли местных, то ли командировочных. Какая разница! Масляный взгляд говорил сам за себя.

Отвали, урод. Не про твою честь девочка.

***

– Ма-рат… Ха-са-но-вич… Ка-кой сюр-приз…

– Сколько она уже выпила? – Марат крепко держал Милану за локоть. Нахмурил лоб на пантомиму бармена, состоящую из пальцев двух рук. И резко сдернул девушку с барного табурета. – Достаточно.

– Это не тебе решать!

– Зато мне решать – закину я тебя сейчас на плечо и унесу, как мешок картошки, или ты все же сохранишь подобие приличия и пойдёшь со мной ногами.

Милана лишь прошипела что-то – чисто как змея. Но позволила себя увести из бара.

***

– Будешь читать мне лекцию?

– Нет.

– Как жаль… – пропела она. – А я уже настроилась.

Марат промолчал. Он пытался думать. Что надо ее уложить в постель. Увериться в том, что уснула. В конце концов, он за эту фифу перед Артуром отвечает.

А потом уйти к себе. Так будет правильнее всего. Марат любил, когда правильно. В его жизни все было правильно. До того момента, когда в ней появилась Милана Балашова.

– Ну, раз не будет лекции, значит, я ложусь спать,

Объемный худи полетел на пол.

Твою мать…

Туда же отправились джинсы.

Дважды твою ж…

– Раз уж ты все еще тут – помоги расстегнуть бюстгальтер, – она повернулась к нему спиной.

Вот сейчас прямо разбежался.

Спать ее уложить. Безумная идея. Трижды идиотская. Опрометчивая. Надо уходить. Но ноги словно приросли к полу. А глаза не отрывались от точеной женской фигуры в одном черном белье.

– Какой же ты… не джентльмен, Марат Хасанович.

Милана ловко завела руки за спину и сама быстро расстегнула крючки на белье. И оно отправилось на пол. А Милана снова повернулась. Облаченная только в полупрозрачные кружевные трусики.

Гореть ему в аду…

Она изменилась. И тело ее изменилось. Но оно все такое же… такое же невозможно красивое и притягательное. Безумно желанное. Все так же стройны длинные ноги. Все такой же плоский живот. Но линия бедра стала будто более крутой. А грудь… грудь стала более пышной. Все такая же дерзко торчащая, но более округлая. Уже не девичья. Женская.

Перед ним стояла невероятно красивая, чертовски сексуальная, дурманяще дразнящая своей почти полной обнаженностью молодая женщина. О которую он когда-то сломал свою жизнь.

Милана подняла руку. Марат завороженно смотрел, как при этом двигается ее грудь. Резинка для волос тоже отправилась на пол, а Милана тряхнула темными волосами, отпуская их на волю. И сделала шаг по направлению к кровати.

– Спокойной ночи, папочка. Приятно подрочить. Дверь будешь закрывать, сильно не хлопай.

Звук, зародившийся в его груди, был какой-то совсем не человеческий. И его появление Марат никак не контролировал. Он вообще мгновенно и без каких-либо упреждающих признаков вдруг утратил над собой контроль.

И с рыком, больше всего подошедшим животному, он в три стремительных шага преодолел расстояние и сгреб Милану в свои руки. Еще успел прохрипеть ей куда-то в ухо:

– Не смей так со мной разговаривать!

А потом поцеловал.

Как мечтал с того самого момента, когда увидел ее снова, после десяти лет разлуки.

Разлуки, которая его, как он сейчас понял, чуть не убила.

Марат понял это сейчас, вот именно сию секунду. Как он жил, как существовал все эти годы, если не мог прижимать ее к себе? Если не мог коснуться губами ее губ? Если не мог запустить пальцы в густые гладкие волосы?

Не жизнь это была. Не жизнь. Это были последние мысли. Потому что Милана приоткрыла губы, и ее язык быстро коснулся его.

И вместо крови по венам понеслось пламя. Пламя по имени Милана.

И он с упоением шагнул в это пламя.

Руки с жадностью вспоминали гладкость ее кожи. Губы никак не могли насытиться сладостью ее губ, нежной доверчивостью ее рта. Она такая… такая… все такая же, от которой он когда-то потерял голову.

Он мало что мог потом вспомнить. Как раздевался – точно не помнил. Но отчётливо помнил их, уже обнаженных, на широкой постели. И острое, до мурашек по коже, чувство ее под собой. Когда можно надавить, вжать ее в матрас и всю-всю ощутить – с этой ее гладкостью горячей кожи, этими ее изгибами – все под его руки. Он ласкал ее тело с каким-то почти подростковым нетерпением, в голове плыло, пылало и гудело. Рывком раздвинул ей ноги, проверил ребром ладони – готова.

И взял. Мысль о презервативе мелькнула – и только. Остановиться он уже не мог. Не мог совсем. Она оказалась все такой же сладостно тугой. Нежной. Горячей. Хрен знает еще какой, но голову ему унесло окончательно. Как тогда, десять лет назад. Нет, еще сильнее.

Оргазм был похож на нокаут – повалил. И Марат долго не мог опомниться, отдышаться. И кайфовал от того, что все еще в ней, все еще на ней. И сил от нее оторваться нет. Вот просто физически нет сил разорвать контакт их тел.

Но они все же нашлись. Последний раз, когда Марат вставал на весы, там отражалась цифра в сто четыре килограмма. Он же так ее совсем придушит. Марат откатился в сторону. Ни хрена не помогают ни регулярные физические нагрузки, ни в целом здоровый образ жизни. Дыхание никак не приходит норму и в боку капец как колет.

Потом что рядом – она. Его персональное проклятье.

Милана шевельнулась.

– Тебе надо все меньше и меньше времени, – поползло в сторону покрывало. – Пшел вон. И дверью не хлопай.

***

Дверь все-таки захлопнулась с грохотом, который долго стоял в ушах. А когда все же наступила звенящая тишина. Милана натянула на себя покрывало, укрылась им с головой и зарыдала – отчаянно, горько, безнадежно.

***

Марат залепил пластырем порез на щеке – так называемую походную аптечку он по давней привычке всегда возил с собой. Дожил. Порезался во время бритья. Потому что мыслями утек хрен знает куда! Вот точно. Именно он, хрен, знает. С него и спрос.

Что на Марата вчера нашло? Он же считает себя способным держать свои эмоции под контролем, это азы его работы. Выдержка. Умение не показывать ничего лишнего. Холодная голова. Где это было вчера, пропади все пропадом?! Что как мальчишка просто забыл обо всем.

Марат почти с ненавистью посмотрел на свое отражение в зеркале. То, что случилось десять лет назад, ничему тебя не научило, Марат Хасанович? Снова хочешь, чтобы тебя швырнули на дно, как слепого кутенка? За каким бесом ты снова связался с Балашовыми?! В глубине души Марат знал – за каким. Только что сейчас толку себе такие вопросы задавать, теперь-то уже все, дело сделано. Ладно. Надо уходить. Да, именно уходить. Агрокомплекс «Балашовский» для Марата место явно проклятое. Только надо завершить это дело с теневой сделкой по зерну, сдать материалы Артуру – и все, аривидерчи.

Правда, ему еще сегодня с Миланой общаться. У них еще она встреча запланирована. Вчера все было отлично, и они были прямо настоящей командой. Но вечер все испортил. Точнее, Марат все сам испортил.

Он до боли сцепил зубы. Ничего. Справится как-нибудь. Перетерпит несколько дней. Терпеть он научился. Без терпения в его работе никак. А потом Артур вернется из Гамбурга, Марат с ним поговорит, может быть, даже сам подберет себе замену. И все, больше никогда не увидит Милану Балашову.

Что он там вчера думал? Что не жил без нее все эти десять лет? Все так. Но и рядом с ней ему жизни нет и не будет. Без нее – так, существование. А рядом с ней ему просто нельзя быть. Потому что рядом с ней он по-прежнему теряет контроль над собой. А этого допускать нельзя.

Слишком дорого заплачено за урок.

Марат вытер насухо руки и взял телефон, чтобы отправить сообщение Милане. Начал набирать. Некоторое время смотрел на экран, потом удалил последнее предложение и после этого отправил сообщение.

***

Милана развела ладони – и резко шлёпнула себя по щекам, потом еще раз, и еще раз. Давай, соберись, тряпка! Полночи рыдала – молодец. Сто раз попросила мысленно у него прощения за свои слова – вообще красотка.

Собственное «Пшел» до сих пор словно шипело и пузырилось на губах. Зачем она такое сказала, зачем?! А что было бы, если бы не сказала? Что было бы потом, если бы она промолчала? Он бы обнял ее? Прижал к себе? Сказал бы что-то нежное, вот этим мягким бархатным голосом, каким он говорил по телефону с женой?

Вряд ли. Вряд ли произошло бы что-то, о чем она позволяла себе мечтать тогда, десять лет назад. А сейчас, в свои двадцать восемь, она себе мечтать запретила.

Что же. Ты снова сработала на опережение, да, Милана Антоновна? Не жди, когда сделают больно тебе – ужаль первая. Только что же так невыносимо тошно? И откуда это не утихающее, грызущее чувство вины?

Пиликнул телефон. Сообщение от Ватаева.

Марат Ватаев: Встречаемся в десять в холле. Идем туда же, но к другому человеку. Оденься как шлюха.

Милана сглотнула горький комок в горле. Этим приказным тоном и грубыми словами ты мстишь мне за вчерашнее «Пшел вон»? За все другие случаи, когда я дразнила тебя? Но вчерашний день, конечно, переплюнул все, что было до него.

Милана не нашла в себе сил надеть то, вчерашнее, блядское платье. Брючный костюм, волосы в низкий хвост. Но макияж сделала как вчера. Хоть в чем-то же надо было выполнить указание Марата Хасановича Ватаева.

***

– Ну все, я звоню Артуру, – Милана безучастно кивнула, а Марат продолжил: – Или хочешь сама сообщить? – она так же безучастно, но отрицательно покачала головой.

Говорить с Маратом Милана не могла. Она все же оказалась не готова к тому, сколько боли принесет ей встреча с ним. Встреча после того, что произошло вчера.

Вчера ты целовал меня, а я таяла от твоих поцелуев. Вчера твои руки ласкали меня, а я задыхалась от наслаждения. Вчера ты был во мне, а мне казалось, что ради этого я и живу.

А сегодня ты чужой. Смотришь холодными черными глазами, говоришь равнодушным голосом. А вчера был мой. Ненадолго. Не в том смысле, в каком я сказала тебе в сердцах, чтобы уязвить тебя. А в том, что по сравнению со всей моей жизнью без тебя – ты был мой недолго.

Милана тряхнула головой. Нельзя так. Нельзя допустить, чтобы прошлое засосало ее в свою липкую воронку. Чтобы снова превратиться в ту отчаянно влюбленную, ничего о жизни не знающую и задыхающуюся от своих чувств девочку. Тогда это чуть не сломало Милану – ее любовь и полная безнадежность, безысходность. Не надо дать этому повториться.

Она и не даст. Она взрослая и сильная. Перетерпит и справится. Что тут осталось перетерпеть? Только дорогу назад, в Москву. Здесь они все сделали.

Милана, стараясь думать только о деле, вслушивалась в разговор Марата с Артуром. Милана с братом разговаривала вчера – он рассказал ей, что обследование прошел и что все в порядке, никаких тревожащих изменений нет. Она не стала ему рассказывать о том, что они сейчас вдвоем с Ватаевым в командировке. А сейчас об этом Артуру рассказывал Марат. Коротко изложил суть проблемы, потом, более подробно – что было предпринято. Да, Марат всегда озвучивал проблему вместе с вариантами ее решения. А сейчас он ее практически решил.

А Марат, между тем, завершал разговор.

– Да, Артур. Если ты по возвращении отполируешь это на своем уровне – будет идеально. Ну да, насколько в данной ситуации может быть идеально. Да. Ну а как иначе? Хорошо, – Марат скупо улыбнулся. – Я возражать не стану. До встречи. Ждем тебя.

Марат засунул телефон в карман брюк и произнес, не глядя на Милану:

– Едем в гостиницу выписываться, потом в аэропорт.

Она снова так же безучастно кивнула.

***

Теперь, на обратной дороге, то, что они летят с Маратом в одном салоне, казалось не просто неправильным решением, а настоящим испытанием. Милана в какой-то момент даже малодушно хотела поменять билет с «бизнеса» на «эконом». Или вообще улететь другим рейсом. Все, что угодно, только бы избавиться от присутствия Марата рядом. Но решила, что это слишком. Нельзя давать понять Ватаеву, как больно он может ей сделать. Как больно он ей делает. Просто одним фактом своего существования. И тем, что не принадлежит ей.

Вон он, сидит через проход, уткнувшись в ноутбук. И ничего его не берет. Потому что ему на нее все равно. Это у нее душа и сердце в клочья, а у него был просто спонтанный секс с пьяной дурочкой, по совместительству – совладелицей бизнеса, на который он работает. Но когда Марата Хасановича останавливали подобные мелочи?

Самолет нес их вперед со скоростью восемьсот километров в час. А Милану так же стремительно утягивало обратно в прошлое.

Вот ее день рождения – один на двоих с Артуром, как раньше с раздражением думала Милана. Ей, как и брату, исполняется восемнадцать лет…

***

Все не так. И день рождения сегодня не только у тебя, но и у твоего противного братца. И подарили ей на день рождения какие-то цацки, пусть и бриллиантовые. Вот Артуру подарили машину. А ей, видите ли, – рано! Интересно, почему Артуру в восемнадцать можно садиться за руль, а Милане – нет?! Несправедливо!

Она, чтобы утешить свое самолюбие, снова принялась вертеться перед зеркалом. Повернулась боком, прогнулась в спине, провела руками по облегающему, как вторая кожа, дизайнерскому бежевому трикотажному платью. Потом повернулась другим боком, тряхнула волосами.

Ну, когда уже приедет отец?! У них сегодня намечен семейный обед по случаю совершеннолетия – ее и Артура. За столом должны собраться, помимо нее, Артура, отца и деда, еще несколько человек: двое партнёров отца по бизнесу и давний друг семьи, а точнее, подруга покойной матери Миланы и Артура, Наталья Николаевна Мелехова с сыном Захаром.

Наталью Николаевну Милана недолюбливала, потому что она при каждом удобном и, особенно, неудобном случае, так и норовила завести разговор про бедных деток и начать их с Артуром жалеть. А они уже давно не дети, и уж тем более – не бедные. А сын Натальи Николаевны, Захар, странный. Какой-то с прибабахом. Но забавный, и пошутить иногда смешно может, вот реально смешно, неожиданно и до колик в животе. И не строит из себя ничего этакого, в отличие от дорогого братца Артура.

Милана поправила новенькие «Chopard» на запястье и направилась к двери своей комнаты. Надо спуститься вниз. Вдруг отец уже приехал. Или к деду заглянуть, может, он в курсе, когда вернется дорогой папочка. Дела у него какие-то срочные, видите ли. Какие могут быть дела в день рождения любимой дочери?! Ну и сына тоже.

Милана спускалась по лестнице, когда услышала мужской голос в холле у входных дверей. А вот и отец!

Это оказался не отец. В середине холла стоял незнакомый Милане мужчина и разговаривал с их домработницей Лизой. У этой женщины уже есть внук, но все ее называют Лизой, кроме деда – тот обращается к домработнице «Елизавета Алексеевна».

На появление Миланы они оба обернули к ней головы.

– Я пока скажу Борису Петровичу, что вы пришли, – пробормотала Лиза и поспешно покинула холл в направлении кабинета деда. А Милана осталась с незнакомым мужчиной вдвоем. Она стояла, не дойдя трети до конца лестницы, и он смотрел на нее немного снизу вверх, несмотря на весь свой огромный рост. Стоял, смотрел своими жгучими черными глазами и молчал.

***

Марат сжал пальцами переносицу, потом устало потёр глаза. Не идет работа, совершенно не идет. Все бесполезно. Ему нужна небольшая передышка. Полноценный сон в своей кровати, перепалка с Рустамом, потом свозить Гульнару в кафе, поесть вкусного мороженого. И к понедельнику он будет в форме.

Марат невидящим взглядом уставился на таблицу, отрытую на экране ноутбука. Кого он обманывает? Не будет он в форме, пока рядом Милана Балашова.

Марат смотрел в экран, а перед его глазами стремительно разворачивались картины прошлого десятилетней давности.

Глава 4

Так выпьем за то, чтобы наши желания всегда совпадали с нашими возможностями

Трикотажное бежевое платье облегало ее как вторая кожа, и девушка в первый момент показалась ему обнаженной. Этого, конечно, не могло быть, но сердце внезапно кольнуло. И Марат замер, наблюдая за остановившейся на лестнице девушкой.

Идеальная фигура, изгибы которой ничего не скрывало – точеная, стройная. Высокая грудь, тонкая талия, ноги, что называется, от ушей. Длинные темные волосы, красивые большие выразительные глаза, высокие скулы, пухлые губы. Такую внешность девушки заказывают у пластических хирургов. Но конкретно эта была создана такой.

Перед ним стояла дочь его босса, Антона Балашова. Марат понял это сразу. Другой девушки в доме шефа быть не могло. И потом, имелось и определённое сходство. Глаза у Миланы были отцовы.

Марат стоял и смотрел, как девушка медленно спускается по лестнице, как подходит к нему. У нее и свой рост, похоже, не маленький, плюс на ее ногах туфли на каблуке. В общем, ему почти не приходится наклонять голову, чтобы смотреть ей в лицо.

– Добрый день.

– Здравствуйте, Милана.

Ее красивые пухлые губы тронула улыбка, какая-то одновременно девчоночья – и женская.

– Вы знаете мое имя? А вот я вас не знаю.

– Меня зовут Марат. Марат Ватаев. Я работаю на вашего отца.

– И кем же?

Девочка совсем не тушуется. Что же, при деньгах ее отца и ее собственной яркой внешности уверенность в себе не удивительна. А вот властность в голосе забавляла. Детка, я на твоего отца работаю. Но я не его собственность. Ты пока еще не понимаешь этой разницы. Ничего, если не дурочка – поймешь с возрастом.

– Начальник службы безопасности.

– О-о-о… – ее губы изобразили идеальную округлость. Совершенно непристойная картина того, как этот приоткрытый рот можно применить, мелькнувшая мгновенно у него в голове, оказалась для Марата полнейшей неожиданностью. Это что за… за фантазии?! Девчонка, наверное, еще школьница! Дочка его босса! А ты сам, Марат Хасанович, муж и отец двоих детей! Дурака не валяй!

– Значит, начбез? – девушка, конечно, не могла знать о хороводе внезапных мыслей и фантазий в его голове. И слава Богу.

Марат медленно выдохнул и коротко кивнул.

– Можно сказать и так.

– Марат Хасанович, добрый день, – раздался чуть дребезжащий, но вполне внятный голос. В холл, опираясь на трость, вышел Балашов-самый-старший. Формально отошедший от дел, но бывший в курсе всего происходящего в агрохолдинге «Балашовский».

– Добрый день, Борис Петрович, – Марат аккуратно пожал крупную, всю в синих жилах вен, руку.

– Вы к Антону?

– Да, Антон Борисович срочно вызвал. Но, как я понял, его самого еще нет.

– Нет, – нахмурился Борис Петрович. – У нас сегодня семейное торжество – у внуков день рождения. Точнее, совершеннолетие. Да, стрекоза? – это Борис Петрович обратился к внучке.

– Так точно, деда Боря, – девушка коротко прижалась к дедушке. В этот момент с нее слетела вся ее напускная взрослость, и она стала совсем девочкой. И стало видно, что деда она любит совершенно искренне.

В это время двери распахнулись, и в холл быстро вошел Антон Балашов.

– А, Марат, ты уже здесь. Отлично. Пошли в кабинет.

– Папа, а когда мы уже начнем праздновать мой день рождения? – надула губы Милана.

– Скоро, – не оборачиваясь, отмахнулся Антон Борисович. – Все равно Артура еще дома нет. Гости приедут к двум. Марат, идем.

Они шли к рабочему кабинету Антона Балашова, а в голове у Марата стучало: «Восемнадцать, восемнадцать, восемнадцать. Она совершеннолетняя!».

Только ему самому – тридцать! У него жена, сын и дочь. И эти внезапные, неуместные и даже запретные фантазии надо просто выкинуть из головы.

Это просто бред. Внезапный. Он скоро исчезнет. И Марат закрыл за собой тяжелую темную дверь кабинета своего шефа.

***

Обед в честь дня рождения Артура и Миланы Балашовых получился с сюрпризом. Потому что помимо членов семьи, двух партнеров по бизнесу и Натальи Николаевны Мелеховой с сыном Захаром на праздничном обеде присутствовал еще один человек. Будущий член семьи Балашовых, как проинформировал всех собравшихся за столом Антон Балашов.

Артур, пользуясь тем, что внимание отца было сосредоточено на другом человеке, подливал и подливал себе виски в стакан. Наталья Николаевна явно из последних сил сдерживалась, чтобы в своем фирменном стиле не прокомментировать происходящее. Захар, когда никто не видел, строил Милане смешные рожи и, дотягиваясь своей длинной ногой, пинал ее под столом. Дед сидел мрачнее тучи и катал шарики из хлеба, которые потом методично съедал. Партнеры отца делали вид, что ничего не произошло, и пытались вести светский разговор. А Милана… Если бы не то, что случилось буквально пару часов назад, она бы устроила скандал. Наверняка бы устроила – она себя знала. Куда это годится – отец привел в дом эту девицу, которая буквально лет на пять старше его собственных детей, да еще заявил, что это его будущая жена! Да Милана бы ей все ее белесые космы повыдергивала! А сейчас… Сейчас она сидела с видом полнейшего равнодушия, вежливо отвечала на обращенные к ней слова и поздравления. И мечтала о том моменте, когда можно будет удалиться в свою комнату, лечь в кровать, закрыть глаза и вспомнить.

Высоченную широкоплечую фигуру. Черные как смоль волосы. Темные глаза, которые словно прожигают насквозь. Горьковатый аромат его парфюма. И низкий голос, от которого мурашки по спине.

Марат Ватаев. Ма-рат Ва-та-ев. Как же это красиво звучит! Как вкусно просто произносить его имя, прокатывать на губах, чувствовать на языке. Пока только имя. А там…

***

Искусство манипулирования отцом к восемнадцати годам Милана освоила в совершенстве. А тут папочка дорогой сам подкинул Милане кнопку, на которую можно эффективно надавить. Ты, дорогой любимый папочка, привел в дом молоденькую шлюшку и хочешь, чтобы мы приняли ее, как члена семьи? Хорошо, но у меня есть условия. На Артура пофиг, а вот я от тебя кое-чего хочу.

Милана уже тогда была достаточно сообразительна, чтобы не действовать в лоб. Или это в ней уже проснулась извечная хитрость женщины, которая хочет получить нечто очень ей нужное. В ее случае – определённого мужчину.

Под предлогом того, что она уже студентка, Милана заявила, что хочет изучать семейное дело. И она решила, что лучше всего начать с HR-службы. Отец согласился. Так Милана получила доступ к досье на Марата Ватаева и с ужасом узнала, что он женат и имеет двоих детей. Да, именно с ужасом. Тогда, в восемнадцать, Милана не задумывалась о вещах, которые взрослым людям приходят в голову сразу, в первую же очередь. Он взрослый мужчина и, вполне вероятно, может быть женат. А Милана об этом при знакомстве не подумала.

Впрочем, вряд ли ее могло бы это остановить. Милана Балашова всегда получала то, что хотела.

И теперь она жадно изучала информацию о Марате Ватаеве. Ему тридцать, Марат старше ее на двенадцать лет. По гороскопу – Телец, но на самой границе с Овном, по китайскому гороскопу – Тигр. Да, в восемнадцать девочки верят во всякую чушь вроде гороскопов. Его жена младше его на три года, она по гороскопу Рыбы, а по китайскому – Змея. Рыба-Змея! Разве это пара для Тигра?! Тигру нужна Тигрица – как сама Милана!

Господи боже мой, какая же она была дура. Но дура упрямая, этого не отнять. Упрямее Стрельцов только Тельцы и Овны – так говорят гороскопы. Ох уж эти гороскопы.

В личном деле не было фото жены и детей, и Милана знали их только по именам. Жену зовут Танзиля, детей – Рустам и Гульнара. Сыну восемь лет, дочери четыре года. Для Миланы это – абстрактные цифры, ей надо все это увидеть своими глазами. Ну что же, у нее есть адрес Марата Ватаева.

Как оказалось, жил Марат в обыкновенном панельном доме, довольно далеко от центра, но близко к станции метро. Для слежки Милана выбрала воскресенье. День выдался холодный, почти по-зимнему стылый, Милана сидела у подъезда, который соседствовал с подъездом, где располагалась квартира Марата. Ей пришлось ждать больше часа, она уже совсем замерзла, но боялась отлучиться – чтобы хотя бы сходить купить себе кофе. Подобное ожидание и такой физический дискомфорт были для Миланы внове, и она нервничала.

И вот, наконец, напротив соседнего подъезда остановилась машина, и из нее вышел Марат. Милана жадно впитывала детали. У Марата черный джип, не слишком новый и явно не очень дорогой. А сам Марат… Он совсем не похож на того Марата, которого она раньше видела. А видела Милана его до этого всего два раза. Один раз – когда он приезжал к ним домой, и второй раз – мельком, в офисе отца. Оба раза он был в темном деловом костюме и белой рубашке. Строгий деловой дресс-код.

Сейчас же из машины вышел совсем другой мужчина. Синие джинсы, куртка, мягкие кроссовки. И, самое главное – улыбка. Настоящая, веселая. Милана помнила другое его лицо – внимательные цепкие глаза, сжатые губы, бесстрастно-вежливое выражение лица. А сейчас он смеялся, о чем-то говоря с женщиной, вышедшей следом из машины.

Это жена. Его жена. И Милана жадно вглядывалась в эту женщину.

И совсем она не красивая. Невысокая, пухленькая. В платке. Милана судорожно выискивала новые детали в облике жены Марата, а в это время из машины показались и дети.

Мальчик высокий, худенький. А девочку Марат подхватывает на руки, о чем-то говорит ей, улыбается, а она в ответ смеется. Дети оба темненькие, как отец.

Марат между тем оборачивается к жене, что-то говорит ей, забирает у нее из руки большую сумку, женщина берет за руку мальчика, и они вчетвером идут к подъезду. Милана смотрела на эту сценку чужой семейной и, очевидно, счастливой жизни завороженно, не в силах даже пошевелиться. Если бы Марат сейчас повернул голову, он бы наверняка увидел ее. И, скорее всего, узнал бы. Но он не повернул, шел, увлеченно разговаривая с женой.

Шел, улыбался, держа на руках свою дочку, и разговаривал с женой расслабленный и довольный жизнью мужчина. Чужой муж. Отец двоих детей.

***

Эта подсмотренная сцена буквально оглушила Милану. Она на несколько недель словно забыла о Марате – так велико было потрясение от увиденного. Дело было даже не в моральной – точнее, в аморальной составляющей ее чувств и планов в отношении Марата. Просто она увидела, как он относится к этой женщине. Как он на нее смотрит. На эту невысокую, пухленькую, не слишком-то красивую на вкус Миланы женщину. Но он ее любит!

Она его жена, и он ее любит. И у них двое детей, и детей Марат тоже любит. Особенно дочку. Милана вспомнила, как он держал девочку на руках и улыбался ей, и что-то говорил, а она звонко смеялась. А вот про себя Милана не могла вспомнить, брал ли ее когда-нибудь отец на руки. Вот дед – брал, это Милана помнила отчетливо.

Милана постоянно в себе это расковыривала. Представляла, как Марат целует свою жену. Их вместе. И от этого становилось по-настоящему тошно. Так тошно, что ей стало казаться, что она вполне излечилась от наваждения по имени «Марат Ватаев». Не нужны ей объедки с чужого стола. Любит свою страшную толстую Танзилю – вот и пусть живет с ней!

Ее хватило примерно на три месяца. А потом Милана, словно повинуясь какому-то внутреннему приказу, приехала в офис отца. И тут же встретилась с Маратом.

***

Она появилась перед ним внезапно, словно из-под земли. Конечно, Марат знал, что дочь Антона Балашова стала появляться в офисе – такое не могло пройти незамеченным мимо начальника службы безопасности. Вроде бы, девочка хочет изучать семейное дело. В серьезность такого намерения Марату верилось слабо, больше походило на блажь избалованной девчонки, но пусть. Вреда от нее никакого. А он сам от своей внезапной неуместной чувственной блажи в отношении дочки босса совершенно избавился.

Тогда он в этом был абсолютно уверен.

И вот она возникла перед ним будто из ниоткуда, внезапно.

– Здравствуйте, Марат Хасанович.

В первую пару секунд он не совладал с собой и буквально облапил ее взглядом. У девочки хватило ума одеться в офис соответствующим образом – или это отец ей прочел лекцию о дресс-коде. Девушка одета в темный брючный костюм и водолазку – на улице такая погода, что располагает носить теплые вещи. Однако деловая одежда нисколько не убавляет убойной привлекательности дочери Антона Балашова, даже как-то оттачивает, оттеняет ее.

Так, а ну-ка, Марат Хасанович, включи профессионала. И мозги.

– Добрый день, Милана Антоновна.

Они какое-то время молчали. Милана, очевидно, ждала от него каких-то слов, а Марат взял паузу. Ему не нравилась его собственная реакция на эту девушку. Ведь был уверен, что тогда, в день знакомства, это был просто какой-то случайный выброс адреналина, не более. Западать на малолетку стыдно. Ему – женатому мужчине, отцу двоих детей – стыдно вдвойне. А западать на дочку босса – еще и опасно.

И вот опять он… Опять Марату приходится прилагать усилия, чтобы не пялиться на нее, так, словно ему не тридцать, а шестнадцать.

– А я вот в дела вникаю, – наконец нарушила молчание Милана, поняв, что Марат не заговорит первым.

– Похвальное намерение. Откуда решили начать?

– Реклама и маркетинг, – скромно потупила глазки она.

Марат знал, что поначалу она ошивалась у эйчаров, но, видимо, там ей быстро надоело. У маркетологов тоже быстро надоест – он был уверен.

– Ну и как – интересно?

– Очень. Но, думаю, самое интересное – в службе безопасности, – Марат усмехнулся и слегка наклонил голову, а Милана продолжила: – Я бы с удовольствием познакомилась с тем, как там у вас все устроено, но… – она замолчала, стрельнув в Марата таким взглядом, от которого у него горячая волна внезапно прокатилась по позвоночнику. – Но вы же наверняка меня не пустите на свою территорию.

Марат резко прикусил себе изнутри щеку, отрезвляя. Потом сдержанно улыбнулся и чуть развел руки.

– Увы, не имею права. Я должен соблюдать инструкции. В любом случае, я уверен, что в компании вашего отца для вас найдется немало интересного, кроме службы безопасности. Хорошего дня, Милана Антоновна, – он еще раз сдержанно кивнул и, резко отступив в сторону, быстрыми шагами пошел по коридору. И не видел, как девушка еще долго смотрела ему вслед.

***

Ей очень хотелось расплакаться, но слез не было. Наверное, так приходит взросление. Когда хочется плакать, рыдать, швыряться вещами – но вместо этого ты просто сидишь, сцепив до боли пальцы в замок, и смотришь перед собой.

Ничего при этом перед собой не видя.

Только его лицо. Фигуру. Слыша в собственных ушах его низкий голос.

Ничего она не забыла. Ни от чего она не излечилась.

Стоило ей только увидеть Марата снова, спустя три месяца – и Милану снова накрыло. Она, дурочка, решила, что забыла его. Что та, подсмотренная сцена его семейной жизни, смогла излечить ее.

Ни хре-на.

Едва она увидела его, все вернулось. Нет, еще сильнее. Словно она расслабилась от своей уверенности в том, что все прошло, и…

И он взял ее тепленькой.

И сейчас Милане было плевать на то, что у него есть жена. И на детей было плевать. Марат нужен ей. Он должен быть ее, иначе быть не может! И никто и ничто не в состоянии помешать ей.

Такова была эгоистичная и мощная сила первой острой любви.

Только вот как реализовать на практике это желание? Идей не было. Милана тосковала, металась, придумывала десятки идей – и так же их отбрасывала. Все больше и больше склонялась к тому, чтобы перехватить Марата где-нибудь между офисом и его домом и… Она не понимала, что там за этим «и…». Милана знала цену своей внешности, и была уверена, что Марат не сможет устоять перед ней. Но как, как ей остаться с ним наедине?!

Повод предоставил дорогой папочка. Он, сам того не ведая, преподнес Милане самый ценный подарок за все восемнадцать лет ее жизни.

Еще каких-то полгода назад Милана и предположить не могла, что будет так радоваться свадьбе отца.

***

– Празднование будет дома. Гостей не то, чтобы очень много – так, человек пятьдесят-шестьдесят. Мне надо, чтобы кто-то за всем этим присмотрел. Я думаю, тебе объяснять не надо, да, Марат?

Марат вообще не представлял, за чем можно присматривать на мероприятиях такого уровня. Но без промедления уверенно кивнул.

– Ну вот и славно, – Балашов похлопал его по плечу. – Рассчитываю на тебя, Марат. Если нужно нанять дополнительно людей, еще какие-то расходы – смету финансистам скинь, я им команду дам.

– Хорошо.

Марат вышел из кабинета шефа, вернулся в свой кабинет, сел в кресло и задумчиво уставился в окно, обдумывая только что состоявшийся разговор с Балашовым.

Безусловно, сопровождение свадьбы шефа не входит в перечень его обязанностей. Но здесь явно не та ситуация, когда надо строго придерживаться служебных инструкций. В конце концов, это можно – и стоит! – рассматривать как знак доверия. Балашов доверил ему свою семью. А дороже семьи у человека нет ничего – так Марата воспитали. Так он и сам чувствовал.

Он пружинисто встал с кресла, подошел к окну. Отсюда открывался иной вид, чем из кресла. Более… масштабный. С перспективой.

Для Марата Ватаева работа на Антона Балашова и агрохолдинг «Балашовский» тоже была и новым масштабом, и перспективой. Когда-то, сразу после армии, Марат начинал работу в этой сфере простым охранником в клубе. А потом было и заочное образование, и стремление добиться большего и подняться выше. Конечно, основным мотивом его действий была необходимость обеспечивать семью. Но так же были и амбиции – нормальные здоровые мужские амбиции чего-то достичь в этой жизни.

И вот он вышел на качественно новый уровень. Должность начальника службы безопасности такого крупного предприятия, как агрохолдинг «Балашовский», стала для Марата принципиальным левел-ап. Когда после долгих собеседований и проверок его кандидатуры Марата все же взяли на работу в «Балашовский» – он ощутил практически мальчишескую радость.

Да! Черт возьми, да! Это шанс, его шанс пробиться в самую высшую лигу. Если в твоем резюме будет такая строчка – «начальник службы безопасности агрохолдинга «Балашовский»» – то без хорошей высокооплачиваемой работы ты не останешься. Безусловно, для Марата работа такого масштаба была внове, но он к ней стремился. Он ее добивался. Он был к ней готов. Это его шанс, и он его не упустит.

И поэтому у него нет ни малейшей возможности отказать Антону Балашову в его просьбе. Хотя она Марату не очень-то и нравилась. Еще ему не нравилось, что это была по сути не просьба, а приказ, хотя никакого права отдавать такие приказы у Антона Балашова не было. Марат отвечал за безопасность предприятия – прежде всего, за промышленную, экономическую, информационную безопасность. А за личную безопасность Антона Балашова отвечали совсем другие люди, его охрана, которая не подчинялась Марату, а только лично Антону Балашову. Но обеспечение порядка и безопасности на собственной свадьбе босс повесил именно на него, Марата. Ну и ладно, пусть. Сделает, не убудет с Марата. Ему сейчас нужно зарабатывать максимальное количество очков в глазах руководства.

Хотя это самое руководство не вызывало у Марата ни малейшей симпатии. Для Марата это стал новый опыт – чтобы начальство вызывало настолько негативные эмоции, хотя за свою профессиональную карьеру Марат повидал всяких людей. Как говорил отец Марата: «Начальник не девушка, любить его совсем не обязательно». Но Антон Балашов вызывал у Марата откровенную неприязнь. Правда, Антон Балашов – это только часть руководства агрохолдинга «Балашовский». Уже спустя два месяца работы Марат совершенно отчетливо для себя уяснил расстановку сил. Во-первых, единоличным собственником бизнеса был Борис Петрович Балашов, отец Антона Балашова. А во-вторых, именно слово Бориса Балашова стало решающим в утверждении кандидатуры Марата Ватаева на должность начальника службы безопасности. Последнее сообщил ему Юрий Самсонов, руководитель юридической службы агрохолдинга «Балашовский», с которым Марат очень быстро сошелся – и профессионально, и по-человечески. Хотя у Самсонова в узких кругах было прозвище «Сатана» – за невероятную профессиональную цепкость, бульдожью хватку и хищную безжалостность. А вот Марату Самсонов нравился. Так же, как нравился и Борис Балашов. Владелец агрохолдинга «Балашовский» находился уже в очень почтенных летах и непосредственного ежедневного участия в делах компании не принимал. Но важные решения Антон Балашов по-прежнему согласовывал с отцом – точнее, вынужден был согласовывать, как очень скоро понял Марат – и делал это Антон Балашов без особого удовольствия. Назначение на должность начальника службы безопасности было как раз таким решением. И Марат на своей шкуре убедился, что Борис Балашов, несмотря на почтенный возраст, в трезвом уме и твердой памяти. А соображает он, пожалуй, даже в свои годы, не хуже, а то и лучше сына. И Марат искренне надеялся, что Борис Балашов проживет еще достаточно долго, чтобы Марат смог набраться опыта в такой сложной работе, как руководство системой безопасности крупного предприятия. А потом… потом можно и менять место работы. Потому что все отчетливее и отчетливее понимал, что работать под единоначальным руководством Антона Балашова он не хочет.

Хотя формально жаловаться Марату было не на что. Антон Балашов был вполне адекватным боссом. Платил нормально, общался тоже в рамках приличия, никакого явного неприятия или неприязни по отношению к Марату не демонстрировал. А то, что позволял себе иногда легкое барство в общении – ну так это издержки работы на крупного собственника. Хотя Антон Балашов таковым пока не являлся. Ну, вот именно – пока. После ухода Бориса Балашова из жизни агрохолдинг «Балашовский» перейдет к его сыну.

***

Обеспечение порядка и безопасности на свадьбе шефа оказалось делом хлопотным, но несложным. Марат даже успел выдохнуть и поздравить себя с успехом в очередном новом для себя виде деятельности, когда в дело вмешалась Милана. А он уже забыл про нее. Точнее, Марат уверил себя, что забыл про девчонку. А она о себе напомнила. Так напомнила, что Марат едва дара речи не лишился.

Многое было Марату непонятно в этой свадьбе. Зачем жениться спустя столько лет вдовства? Зачем выбирать себе в качестве новой спутницы жизни девицу на двадцать лет себя моложе, да еще и такую… Марат достаточно таких повидал за годы работы в ночных клубах – в основном, у шеста. И считал, что знает, что представляет собой тип подобных девиц. А Антон Балашов привел такую в свой дом, в качестве своей жены. Ну ладно, седина в бороду, бес в ребро, на ноги и грудь повелся, это бывает. Но жениться-то зачем? Впрочем, вполне вероятно, Марат недооценивал цепкость свежеиспеченной жены Антона Балашова. Надо будет собрать досье на барышню – на всякий случай.

Но больше всего Марата вводила в недоумение реакция отца и детей Антона Балашова – Бориса Петровича, Артура и Миланы. Реакция Бориса Балашова на этот брак была совершенно очевидно негативной, но он молчал. Скорее всего, насколько Марат успел уже изучить характер Бориса Балашова, тот высказал в приватной обстановке сыну все, что думает по поводу этого брака, но на длительное открытое противостояние у него уже не было сил. По крайней мере, Марат такую себе картину нарисовал. Хотя искренне не понимал, как можно ослушаться воли отца. Правда, уже три года сам Марат живет без отца, но он и про себя не представлял, как это: чтобы собственные дети ослушались его, Марата. Такого быть не должно. Это неправильно.

А в этой семье так. Антон Балашов проигнорировал мнение отца. А дети самого Антона Балашова – это вообще отдельная история. Марат не мог скрыть удивления, когда увидел, как Артур Балашов пьет алкоголь, бокал за бокалом. Парню всего восемнадцать! Красивый настоящей, мужской, неизнеженной красотой, не обделенный ни фигурой, ни ростом, ни, вроде бы, мозгами. Но при этом заносчивый, избалованный, наглый. В общем, типичный мажор. И при всем этом Марат не мог найти в себе того негатива, который испытывал к отцу Артура. Антон Балашов Марату не нравился. Артура Балашова Марату было жаль. Марату почему-то казалось, что из парня может выйти что-то стоящее – если кто-то толковый окажется рядом. Но это явно не Антон Балашов.

Так размышлял Марат, наблюдая за Артуром Балашовом и тем, как тот лихо приканчивает очередной бокал спиртного. А потом все мысли о сыне шефа разом вылетели у Марата из головы. Потому что рядом с братом появилась Милана Балашова.

Она как-то не попадала до этого в фокус внимания Марата, зато теперь – теперь она завладела его вниманием целиком. Если Артур, хоть и много пил, но выглядел в целом прилично – темный костюм, белая рубашка, классические туфли, то с Миланой все обстояло ровно наоборот. Спиртного в руках девушки не наблюдалось, зато внешний вид…

Она тоже в черном. В черном платье. Оно казалось бы даже строгим и похожим на пиджак – лацканы, большие пуговицы. Только это не пиджак, это платье. Рукавов у этого «пиджака» нет, в вырезе видна большая часть груди, а длина у этого платья – самая что ни на есть пиджачная, то есть, едва прикрывает то место, откуда ноги растут.

Марат наблюдал, как Милана что-то сердито выговаривает брату – судя по жестам, по поводу того, сколько он уже выпил, и гадал, мелькнет ли в глубоком вырезе сосок. Пока мелькала только черная кружевная резинка. Однако.

Марат вспомнил свои первые мысли при знакомстве с Миланой – о том, совершеннолетняя ли она. Сейчас таких вопросов у Марата бы не возникло. Дочь Антона Балашова выглядела гораздо старше своих восемнадцати – и не только в откровенном платье было дело. Яркий «взрослый» макияж с густо подведенными глазами и алой помадой делал девушку практически ровесницей своей так называемой мачехи – новой жены отца.

Да, девочка явно созрела. Впрочем, это проблемы ее отца. Примерно через полчаса Марат выяснил, что это его проблемы.

***

– Марат Хасанович, можно, я вас украду?

– Боюсь, я не совсем понимаю вас, Милана Антоновна.

– Папа просил вам кое-что показать.

Так. Только-только Марат решил, что все идет гладко и без эксцессов – и тут такая просьба. Она явно ничего хорошего не сулит.

– Хорошо. Пойдёмте.

Дальше все стало еще страннее, потому что Милана взяла его за руку и повела. Марата сто лет никто не водил за собой за руку, но сейчас он шел.

Марат тщательно изучил план дома и территории и сейчас пытался понять, куда они направляются. Судя по всему, в кабинет Антона Балашова. Его там ждет шеф? Не похоже, буквально две минуты назад Марат видел Антона Балашова на лужайке перед домом в сопровождении нескольких гостей и невесты, точнее, уже законной супруги.

Но именно в кабинете Антона Балашова они в итоге и оказались. Кроме них двоих в кабинете никого не было. Милана сказала, что отец просил что-то показать. Что это может быть? Документы? Видеозаписи с камер наблюдения? Что? Мозг быстро просчитывал варианты. А сам Марат обернулся к девушке.

– Что вы должны мне показать, Милана?

– Вот это.

Она очень быстро двинула пальцами – так быстро, что он не понял, что она делает. И вот уже расстёгнута одна пуговица, две, три. Обе половинки короткого платья сверху расходятся, открывая упругую девичью грудь и плоский живот.

Твою же мать…

Вот это он пропустил. Его же развели – просто как мальчика. За ручку отвели к подставе, а он прохлопал!

Но Марат несколько секунд тупо пялился на то, что ему «должны были показать». И лишь потом кашлянул. И отвел взгляд.

– Хорошо. Я посмотрел. Мы можем идти?

– Нет.

Марат позволил себе один маленький вздох. Ну вот что за… за… Не дай бог войдет кто-нибудь, а она тут перед ним в таком виде!

– Послушайте, Милана, вам надо… привести себя в порядок и… и выйти к гостям. Я пойду сейчас, а вы – как приведете себя в порядок.

Она ничего не ответила. Просто сделала пару быстрых шагов вперед, прижалась голой грудью – и поцеловала.

Настойчиво и неумело. Приоткрыла рот и прижалась губами к губам, как-то заелозила. Закинула руки ему на шею.

И вдруг тихо, с каким-то отчаянным всхлипом, шепнула ему прямо в губы:

– Поцелуй меня. Я прошу тебя. Пожалуйста.

Марат потом так и не смог себе объяснить, почему он тут же не вышел из кабинета. И как его руки оказались на ее талии, а его язык – во рту Миланы. Но именно в этот момент, когда его ладони стиснули тонкую девичью талию, а язык скользнул в рот – именно в этот момент все стало вдруг необратимым. Мгновенно перещелкнулся тумблер из положения «Это дочка босса, избалованная мажорка и ходячая проблема» в положение «Я сдохну, если выпущу ее из своих рук».

Он целовал ее так, как не целовал ни одну женщину в своей жизни. Так, словно от этого поцелуя зависела его жизнь. Так, будто если он перестанет целовать ее – то умрет.

Что-то странное произошло с ее платьем – оно вдруг оказалось у Миланы на талии. Марат подхватил девушку под колено, скользнул по чулку до ягодицы – и закинул ее ногу себе на пояс. Перехватил плотнее – и прижал.

Она вздрогнула, когда ее живот прижался к его уже каменному паху. Да, девочка, тут все по-настоящему. Если ты сверкаешь грудью перед взрослым мужиком – то в ответ получишь вот это. То, от чего ты сейчас вздрогнула.

Тумблер слабенько дернулся. Марат четко понял, что Милана не готова к тому, что происходит. На что рассчитывала, детка? Показать сиськи и просто подразнить? Не выйдет.

Слабый голос разума где-то на периферии сознания вопил: «Что ты – сисек голых не видел?! Это дочка босса, ты же подставляешься, ты в шаге от катастрофы, остановись!». Марат судорожно вздохнул – и резко оттолкнул Милану от себя.

– Все, хватит! – слова до боли царапались в горле, а голос больше походил на хрипение. – Ты не представляешь, куда это все может завести!

Рассыпавшиеся по плечам темные волосы – видимо в процессе поцелуя как-то растрепалась ее взрослая прическа. Вспухшие от этих же поцелуев губы. Расстёгнутое до талии и до нее же задранное платье. Черные чулки на бесконечных ногах. И бездонные темные глаза.

– Представляю. Знаю. Хочу.

И снова он проморгал. Как она оказалась рядом. И как ее рука легла на его ширинку. После этого стоп-кран был сорван окончательно – только с обратным эффектом. Вместо остановки события понеслись с головокружительной скоростью.

Звонко шлепнули ее ягодицы, когда Марат усадил Милану на стол. Он видел, как дрожат ее пальцы, которыми она опиралась о столешницу. Платье совсем разошлось, и Марат отчетливо видел и упругую грудь, и крупные кремовые соски. Он не удержался, наклонился, лизнул, взял в рот. Как может женский сосок, кусок человеческой плоти, быть сладким, как конфета?!

Милана негромко застонала, сильнее задрожала. А Марат толчком в плечо уложил ее на стол. Что-то с несильным шумом упало со стола, но Марату было уже плевать. Он выше задрал платье, отвел в сторону одно ее колено и поддел пальцами кусок ткани между ее ног.

Влажно. Готова. Ну и отлично.

В кабинете прекрасная звукоизоляция, и сюда не долетают никакие посторонние звуки. Отчетливо слышно его хриплое дыхание, вжик расстегнутой молнии. Влажный звук первого толчка. И громкий женский вскрик.

***

– Я же сказал тебе, чтобы не ждала меня, а ложилась спать. Два часа ночи, Зиля.

– Я так не могу, – Танзиля прижалась губами к его щеке, а он едва удержал желание отшатнуться. – Ты голодный?

– Я же был на свадьбе.

– Вряд ли у тебя там была возможность нормально поесть, – прозорливо возразила жена. – Тебе разогреть?

– Не надо. Я в душ – и спать. И ты тоже ложись.

И Марат резко шагнул в сторону ванной. И даже дверной замок щелкнул, кажется, излишне громко – а ведь, на самом деле, ночь и дети спят. Марат повернул защелку двери, глубоко вдохнул и глубоко выдохнул. И принялся раздеваться.

Ему надо вымыться.

Хотя от того, что произошло несколько часов назад, невозможно отмыться. Марат опустил взгляд. Да, так оно и есть. На его члене – засохшая кровь. Засохшая кровь девушки, которую он сегодня лишил невинности. Он еще раз шумно выдохнул – и резко дернул на себя дверь душевой кабины. Включил посильнее напор. А потом долго смотрел на воду, стекающую к его ногам. Сначала у нее был едва уловимый красноватый оттенок, а потом она стала абсолютно прозрачной. Как будто и не было ничего.

Но ведь было. Было. Черт подери!

Невозможно долго прятаться в ванной. Да и вода шумит, мешает спать домашним. Марат резко взял с полочки гель для душа.

Надо просто выспаться. И все обдумать завтра, на свежую голову.

***

Не получилось. Заснуть не получилось. Рядом тихо спала Танзиля, его жена, мать его детей. А Марат лежал рядом и смотрел в потолок.

Теперь ему казалось, что то, что он принял душ, возымело ровно противоположный эффект. Он не стал чище. Он стал грязнее. Он принес эту грязь в свой дом, в дом, где живут его дети.

Он пришел сюда, в свой дом, с членом, выпачканным в девственной крови другой женщины. Он изменил жене, своей единственной женщине – они оба были друг у друга первыми. Он изменил матери своих детей. И с кем?!

С дочерью своего босса. Марат лишил девственности восемнадцатилетнюю девочку, дочь человека, от которого зависит благосостояние его семьи. И если это все вскроется… То последствия Марат сейчас, в его разобранном состоянии, просто не мог представить. И не хотел. Потому что они будут однозначно ужасающими.

Вместо этого он думал о другом. Рядом тихо спала его жена, за стеной спали его дети, а Марат вспоминал. Как хотел остановиться после ее вскрика. Когда понял, что только что произошло. Как она отчаянно цеплялась за его плечи. И умоляла: «Пожалуйста! Пожалуйста!». И как внезапно обняла его ногами за талию и прорыдала: «Я больше не буду кричать, обещаю!». Он должен был в этот момент все же остановиться. Должен был! И не смог. Не смог уйти от ее ног, крепко переплетенных на его спине, от рук, дрожащих на его шее, от ее сбивчивого шепота прямо в губы – отчаянного и какого-то… от которого что-то переворачивалось внутри. А она шептала ему: «Пожалуйста… Пожалуйста… Не останавливайся… Не уходи…».

И он остался. И получил свое. Как там говорят – небо в алмазах? Ну, звёздочки перед глазами точно промелькнули. А теперь эти алмазы – или звездочки – острыми гранями драли все внутри.

Как он мог это допустить? Неужели один случайный перепих стоил этого? Вот этого чувства совершенного предательства по отношению к собственной семье? Вот этого огромного риска для собственной карьеры? Он трахнул восемнадцатилетнюю девчонку, дочь своего босса, лишил ее девственности – и что получил в итоге? Грызущее, затапливающее чувство вины, ощущение грязи, от которой уже не отмыться – и это чувство было абсолютно новым для Марата. А в дополнение к этому – весомый риск того, что все это может вскрыться – черт ее знает, что у этой девчонки в голове – а тогда… Нет, лучше пока об этом не думать. И ради чего это все? Что на другой чаше весов?

Просто секс. Случайный секс. Самый обыкновенный секс. Он не может стоить так дорого.

Марат ни разу не изменял жене. У него ни разу не возникло такого желания. Он не понимал, зачем вообще женатые мужчины это делают. У тебя есть жена, мать твоих детей, она делит с тобой постель – что еще нужно мужчине? И вот теперь совершенно неожиданно для себя Марат поддался случайной похоти. И сделал это так, что нанести себе и своей семье максимальный урон. Чтобы это могло возыметь наихудшие последствия.

Так. Не надо об этом сейчас, не в том он состоянии, чтобы взвешенно и трезво оценить, какие последствия может принести ему совершенная сегодня оплошность. Сейчас главное – выспаться. И завтра, на свежую голову, все как следует обдумать.

Только этот совет реализовать не удалось. Марат проворочался в попытках уснуть почти до утра и забылся тревожным сном, когда за окном уже начало сереть. Ему снились сны, что было для Марата редкостью. И в этих снах была Милана Балашова, и она от него убегала, а он догонял, и все было как во сне – совершенно ненастоящее.

А потом она вдруг оказалась рядом, он запустил пальцы в ее гладкие тяжелые волосы, почувствовал мягкие губы на своих губах и…

– Марат…

Он резко открыл глаза. На кровати рядом сидела Танзиля. Ее ладонь была прижата к его щеке.

– Марат, ты стонал. Дурной сон?

Он медленно сел, тряхнул головой. Повернул лицо, посмотрел на часы. Десять.

– Почему ты меня не разбудила?

– Сегодня выходной. А ты пришел поздно ночью. Спи. Я даже детей накормила завтраком и отправила гулять, чтобы не шумели и не мешали тебе спать.

Марат на секунду прикрыл глаза, а Танзиля добавила:

– Может, еще поспишь? Ты просто так стонал, что я решилась…

– Все хорошо, – Марат резко откинул одеяло. – Нет, уже не усну.

– Завтракать будешь?

– Только кофе.

Он встал, встала и Танзиля.

И вдруг прижалась, положила раскрытую ладонь ему на грудь.

– Марат, пока дети на улице, может, мы…

К нему прижималось мягкое тело его жены. Ее рука, с обручальным кольцом на безымянном пальце, лежала, чуть подрагивая, на его обнаженной груди. Там же, где вчера лежала ладонь другой женщины.

Как ни сдерживался, все равно Марат отстранился излишне резко.

– Извини, голова совершенно чугунная после вчерашнего. Мне надо в душ.

– Хорошо, – после паузы спокойно отозвалась Танзиля. – Я пошла готовить завтрак и варить тебе кофе.

***

Половина воскресенья прошла как обычно – в домашних делах. Только вот думать за этими делами у Марата не получалось. А во время обеда пришло сообщение. От Миланы.

Милана Балашова: Я надеюсь, что не слишком разочаровала тебя вчера.

Марат, не веря своим глазам, смотрел на экран смартфона. Номер Миланы Балашовой был в его адресной книге, потому что номера телефонов членов своей семьи Антон Балашов дал ему сам. И вот Милана прислала ему сообщение.

Совершенная Маратом чудовищная ошибка нагнала его слишком быстро, не дав времени на то, чтобы все обдумать и собраться с мыслями.

И эта грязь никуда не делась. От нее не отмыться. И сейчас она просочилась в его дом через экран телефона.

– Что-то случилось на работе? – робко спросила его Танзиля. Марат понял, что он уже долго смотрит на экран своего телефона. И выражение лица у него, наверное, сейчас… вообще не пойми какое, но далекое от невозмутимого.

– Да, – резко и коротко отозвался он.

– Проблемы? – снова так же робко спросила Танзиля. И в это время телефон снова пиликнул. Марат уже практически панически метнулся взглядом к экрану.

Милана Балашова: Ты сердишься на меня?

Он пустым взглядом смотрел на экран, пока там не появилось еще одно сообщение.

Милана Балашова: Пожалуйста, не сердись. Со мной все в порядке. Ты как?

Марат заставил себя погасить экран мобильного, предварительно выключив звук.

– Ничего срочного, – отрывисто бросил он. – Давайте есть.

Сообщения потом еще были, но Марат заставил себя не читать их. И воскресенье снова покатилось по своему обычному графику – они всей семьей съездили за продуктами в крупный молл, потом дети поиграли там в развлекательном центре, домой вернулись уже к вечеру. К этому моменту в телефоне скопилось уже с десяток сообщений. Марат прочитал их в туалете. Скрипнул зубами, сжал кулак. Как он дал себя втянуть в эту идиотскую ситуацию, что ему теперь пишет неуравновешенная малолетка?! А он читает ее сообщения, сидя на унитазе?! Как может достойный, уважающий себя мужчина оказаться в таком унизительном положении?! Марат резко снова разблокировал телефон и набрал:

Марат Ватаев: Не пиши мне больше.

Он несколько секунд сверлил взглядом экран. Сообщение тут же прочитано. Ответа она не пишет. А Марат вдруг резко осознал, что прятаться нельзя. Хочется, но нельзя. Ему надо как-то разрешить эту ситуацию, пока она не стала окончательно неконтролируемой. Потому что от избалованной мажорки ожидать можно всего, чего угодно.

Он шумно выдохнул и быстро набрал.

Марат Ватаев: Мы завтра поговорим. Я тебе скину, где и во сколько мы встретимся.

Ответ пришел тут же. Мгновенно.

Милана Балашова: Хорошо. Буду ждать.

***

Понедельник не принес никаких сюрпризов – что касается работы. Но Марата не оставляло ощущение тикающей бомбы. Ему надо поговорить с Миланой и объяснить ей. Что именно – Марат пока не представлял. Гораздо более насущным был вопрос – где провести этот разговор. В офисе – нельзя. Черт его знает, как пойдет разговор. А если она начнёт… вести себя неадекватно? Кричать, плакать? А если она потом выйдет зареванная из его кабинета? Это все равно, что подписать себе приговор тут же. В публичном месте такой разговор тоже проводить нельзя. Свидетели Марату не нужны. Что же делать?!

В итоге он снял на сутки квартиру. Незапланированные траты, но это единственный вариант. И Марат скинул Милане адрес и время. А о том, что говорить, он подумает, пока будет туда ехать.

***

Милана сидела на кровати, обняв руками колени. Свадьба – эта дурацкая, никому не нужная свадьба, наконец, закончилась, в доме было тихо. Все спали. Спал дед – он явно очень устал и выглядел сегодня хуже обычного, хотя держался. Спал мертвецки пьяный Артур, которого Милана с Лизой вдвоем еле оттащили в его комнату. И Милана не хотела даже думать о том, чем сейчас занимаются в своей комнате отец со своей новоиспеченной женой. Милане было о чем подумать.

Хотя, наверное, они сейчас заняты тем же, чем Милана занималась три часа назад с Маратом Ватаевым в кабинете отца.

Марат…

Она прошептала его имя, словно пробуя на вкус, примеряя. Потом легко встала с постели, прошла к письменному столу, взяла лист бумаги, ручку. И с самого верха страницы написала – «Милана Ватаева». И потом так еще, еще, еще, заполняя весь лист – «Милана Ватаева, Милана Ватаева, Милана Ватаева».

Она прекратила писать, только лишь когда вся страница была заполнена. Ей надо придумать новую подпись под фамилию «Ватаева».

Милана медленно сложила вчетверо листок, вернулась в постель, убрала сложенный листок под подушку. Она теперь женщина Марата Ватаева. Он сделал ее своей женщиной.

Сейчас Милане было стыдно за этот свой крик, когда Марат вошел в нее. Не такая уж сильная боль, по пальцу ножом больнее бывает. Или есть мизинцем на ноге об угол кровати удариться. Просто она, эта боль, оказалась неожиданной. Но потом… потом она куда-то исчезла. Отошла на второй план. Или Милана перестала ее замечать. Быть с Маратом, оставаться с ним, чтобы все это продолжалось – было важнее. И в тот момент, когда он, хрипло застонав, вздрогнул всем телом – она вдруг почувствовала себя и в самом деле женщиной. Той, что познала мужчину.

Милана взяла в руки телефон, открыла контакт «Марат Ватаев». Завтра она ему напишет. Очень хочется написать сейчас, а еще лучше – позвонить, услышать его голос. После того, что произошло в кабинете отца, Марат быстро привел в порядок свою одежду, потом помог привести в порядок ее одежду и велел уходить. Сказал, что он тут все сам в порядок приведет. И в самом деле, со стола что-то падало, когда они… Милана не могла его ослушаться. Но она уже дико скучала по его голосу. По его рукам на своей талии. По его губам на своей груди. По нему всему.

Она хотела принадлежать этому мужчине. Это было такое новое желание для Миланы. Милана никогда бы не подумала, что такое желание у нее может возникнуть. Что она, Милана Балашова, может кому-то принадлежать. Она же выросла с четким ощущением собственного превосходства над другими людьми. Никто ей был не указ и не авторитет. Отца Милана ни в грош не ставила, к брату относилась с презрительной снисходительностью, и единственный человек, которого Милана полагала равным себе – это деда Боря. А теперь ей хотелось принадлежать – именно принадлежать – другому человеку. Мужчине. И это желание было столь же новым, сколь и абсолютно бесспорным. Милана этого хочет, ей это нужно, она по-другому не может.

Ей нужен Марат Ватаев. Она сегодня стала его женщиной. Она хочет ему принадлежать.

***

Марат приехал первым, хотя боялся опоздать. Просто как обычно это бывает – перед уходом Марата из офиса вскрылся вопрос, который надо было срочно решить. Какая злая ирония, думал Марат, ведя машину козьими тропами в объезд самых страшных столичных пробок, что он опаздывает на встречу с дочерью Антона Балашова из-за дел ее отца.

Но все же Марат не опоздал. А опоздала она. На целых двадцать минут. Это что, из серии инфантильных придурей: «Красивые девушки не опаздывают»?!

Марат открыл дверь, шагнул в сторону и резко произнес:

– Я, кажется, указал другое время встречи.

– Прости. К нам на пару неожиданно пришёл декан, и нас задержали почти на час. Уйти был никак нельзя.

Марат проглотил все остальные слова. И молча смотрел, как Милана Балашова запирает дверь.

При первой их встрече она выглядела как ходячее искушение. Потом, в офисе, она одевалась в соответствии с деловым дресс-кодом. На свадьбе отца Милана выглядела взрослой женщиной гораздо старше своих лет. А сейчас… сейчас перед ним была юная студентка. Голубые джинсы, белые кроссовки, свитер… или что это… кофта какая-то белая с какими-то зверушками на груди, волосы рассыпаны по плечам, на лице нет ни грамма косметики, рюкзак через плечо.

Она выглядела такой юной, невинной. Девочкой, студенткой-первокурсницей. Когда-нибудь такой же первокурсницей будет его дочь.

В голове вдруг внезапно вспыхнул ее резкий вскрик – и Марат впервые с момента событий подумал о том, что тогда, в тот поздний вечер на свадьбе собственного отца, эта девочка стала женщиной. Что испытала боль – раз она кричала. Танзиля вот в их первый раз плакала даже. У Миланы текла кровь. Она познала мужчину, стала женщиной и…

…и вполне могла зачать ребенка от него. Потому что Марат не вспомнил ни о презервативе, ни о том, чтобы сделать хотя бы прерванный. С ней он забыл вообще обо всем.

И если так получится, что он сделал ребёнка дочке босса…

Как будто пропустил прямой в голову. Даже качнуло, словно на огромной волне, но Марат все же смог с ней справиться. И вся его злость куда-то делась.

– Как ты? – неожиданно для себя спросил Марат.

– Хорошо, – торопливо ответила Милана, облизнув губы. Какие же у нее губы… Нельзя так себя вести с мужчиной, девочка! А она так же торопливо спустила рюкзак с плеча. – У меня все в порядке.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, а потом сделала робкое движение к нему. Марат вдруг осознал, что Милана вполне могла интерпретировать его предложение встретиться, да еще в съемной квартире, совершенно иначе, нежели он предполагал. Марат хочет поговорить, а она, судя по взгляду…

– Нам надо поговорить, – Марат резко шагнул в сторону. – Пойдем на кухню. Я купил кофе. – И сделав несколько шагов, вдруг спросил: – Ты голодная?

Что за черт?! Зачем он это спрашивает?! Какое ему до этого дело? Потому что это дочка босса, и он должен, если она рядом, присматривать? Он за ней один раз уже «присмотрел»! Но ведь она и в самом деле с занятий, задержалась, торопилась и наверняка голодная. Черт!

– Нет, я не голодная.

Ну и ладно.

Они прошли на кухню, и Марат протянул ей один из двух одноразовых стаканов с кофе, стоявших на столе.

– Это капучино. Но, возможно, он уже остыл.

Милана торопливо взяла стаканчик в руки, отпила.

– Еще теплый.

– Отлично, – Марат тоже отпил своего американо, собираясь с мыслями. – Милана, нам надо поговорить.

– Хорошо, – ответила она торопливо. Она все так делает сегодня – быстро, торопливо. Словно… словно боится чего-то. Чего? Или кого? Его? В ушах снова зазвучал ее вскрик.

Да что толку об этом вспоминать?! Все уже случилось! Теперь надо думать о том, как из этого «случилось» выбираться.

– Послушай меня. Мне… мне очень жаль, что так все произошло… на свадьбе твоего отца.

– Все в порядке! – снова торопливо отозвалась Милана. Она смотрела на него по-прежнему широко раскрытыми глазами. Прямо в лицо. Такое впечатление, что прямо в душу.

– Нет, не в порядке! – резко произнёс Марат. – То, что случилось – неправильно. И этого не должно повториться.

Она отшатнулась. Словно Марат ее ударил. Он увидел, как сжались, сминая, ее пальцы на картоне одноразового стаканчика.

– Ты… ты жалеешь о том, что случилось?

– Да.

– Но почему?! – практически выкрикнула она. Ну вот. Мы встали на стартовую точку, откуда Марат должен все ей точно и понятно объяснить. Только отчего же так тошно?

– Милана, мы с тобой… просто совершили ошибку. Конечно, я в ней виноват больше, чем ты. – Марат кашлянул, но упрямо продолжил: – Потому что я старше, и у меня больше жизненного опыта. Мы не должны больше ее повторять. Мы с тобой очень разные люди. У тебя и у меня разные пути в жизни.

– И какие же? – поразительно спокойно отозвалась она. А ведь только что кричала.

Марат едва заметно вздохнул. Он не понимал, почему ему дается так тяжело этот разговор. Каждое слово. Ведь он хотел ей все объяснить. Он должен ей все объяснить – ради своей семьи, в первую очередь!

– Мне тридцать, у меня семья: жена и две детей. Тебе восемнадцать, и у тебя вся жизнь впереди. Ты получишь прекрасное образование, встретишь подходящего тебе по статусу парня.

– Подходящего – это какого?

– Ты – дочь Антона Балашова. Наследница вашего семейного дела. Ты – девушка совсем другого социального статуса, нежели я. И рядом с тобой должен быть мужчина твоего круга.

– Это кто так решил?

– Так правильно, Милана, – Марат старался, чтобы голос его теперь звучал мягко. Он достаточно надавил на девушку, теперь надо ослабить хватку.

– А ты? Что будешь делать ты?

– А я пойду своей дорогой.

Марат не стал говорить, что, скорее всего, эта дорога разойдется с семейством Балашовых. После всего произошедшего ему надо уходить из агрохолдинга «Балашовский». Да, Марат долго и настойчиво добивался этой должности. И он слишком мало времени ее занимал, чтобы объяснить внятно свое скоропалительное решение уволиться. Но Марат что-нибудь придумает.

– А если я этого не хочу? – в голосе Миланы вдруг появилась резкость. – Если я не хочу, чтобы у меня было «как правильно»? Если я не хочу парня своего круга? Если я… если я хочу тебя?

Марат закашлялся. Однако. «Я хочу тебя». Ему это говорит восемнадцатилетняя соплехвостка. И ведь она сейчас не в сексуальном контексте это говорит. Нет. Она имеет в виду что-то более весомое, чем просто секс.

Да как же он так вляпаться-то умудрился…

– Послушай, Милана… – Марат никак не мог решить, как говорить сейчас – пока еще мягко или, наоборот, включить резкость. Но решил, что резкость для Миланы Балашовой – зверь неизвестный, и как она отреагирует – непонятно. Девочка явно привыкал, чтобы ей в попу дули. Ладно. Подуем. Слегка. – Ты же очень умная девушка. И ты не можешь не понимать, что это просто… просто мимолетное увлечение. Ну… девичий каприз. У тебя впереди своя жизнь. Уверен, интересная, увлекательная, яркая. А я… я скучный женатый мужчина с двумя детьми. Зачем я тебе? Ты достойна лучшего.

Конечно, когда Марат произносил эти слова, он едва зубами не скрипнул. Все же дуть в попу капризным малолеткам – не его конек.

– Значит… – медленно произнесла Милана. – Ты считаешь, что ты для меня – просто каприз?

Марат не смог ответить. Что-то было в ее голосе, что он не смог произнести «Да». Вместо этого спрятался за стаканчиком с американо, отхлебнул и лишь после этого едва заметно кивнул.

Милана молчала. Смотрела, как он пьет кофе и молчала. А потом заговорила.

– Это не каприз. Не блажь. Не придурь. Да, мне восемнадцать, но я не ребенок, я женщина, и знаю, что хочу. И что чувствую. Я люблю тебя, Марат. Именно тебя и именно люблю.

Вот и второй пропущенный прямой в голову. Он, конечно, ожидал, что будут со стороны Миланы какие-то слова про чувства. Все-таки в восемнадцать девочка не может без фантиков в голове. Но не ждал этого прямого спокойного «Я тебя люблю». И совершенно неожиданно что-то заныло слева, в сердце. Заныло внезапно, неправильно и сладко.

Глава 5

Ну… Всё в порядке. Тот, кто нам мешает, тот нам поможет.

Милана переступила с ноги на ногу, и Марат неосознанно дернулся. Он уже не знал, что хотел сделать – то ли отойти от нее минимум еще на два шага, то ли схватить в свои руки, обнять крепко. Поцеловать. Не отпускать.

Не знал!

– Не бойся, – ее красивые крупные губы скривила усмешка. – Не буду я перед тобой раздеваться. И предлагать себя больше не буду. Я все поняла. Что я тебе не нужна. Ухожу.

Дверь за ней закрылась практически бесшумно, не считая негромкого щелчка собачки замка. А Марат потом долго сидел на кухне в компании двух одноразовых стаканчиков из-под кофе, пока не позвонила Танзиля и не спросила, когда он приедет и разогревать ли ему ужин.

Перед уходом из квартиры Марат с каким-то необъяснимым удовольствием допил остатки холодного капучино. Кофе показался Марату невероятно вкусным.

***

Она изорвала листок на множество мелких кусочков, но и этого Милане было мало. И она принялась, едва не ломая ногти, разрывать их на еще более мелкие. Разорвать в клочья, в пыль, в дым лист бумаги, на котором она еще вчера выводила «Милана Ватаева».

Никогда этого не будет. Не будет никакой Миланы Ватаевой. Она умерла, не родившись. Потому что она, Милана, не нужна ему. Не нужна Марату Ватаеву.

Совсем. Он ей так и сказал. Прямо, глядя в лицо своими жгучими черными глазами, сказал, что у него своя дорога и своя жизнь, в которой есть жена, дети. И нет ее. Миланы.

Он отверг ее. Отказался. Отшвырнул от себя.

Милана задышала тяжело, надсадно, хрипло – будто бежала долго-долго. Хотелось плакать, но слезы почему-то не текли. Как будто внутри все пересохло. И она смотрела сухими глазами на горку мелких белых клочков бумаги.

Ей никто никогда ни в чем не отказывал. Она, Милана Балашова, всегда получала то, что хотела. А теперь… теперь…

Это было ошибкой.

Как это может быть?! Как ее любовь может быть ошибкой?! Милана не могла этого понять, и ей хотелось кричать, выть, швырять о пол и стены вещи. Раньше она себе такое позволяла. Но теперь она внезапно поняла, что это ей ничем не поможет. Можно было перебить всю посуду в той квартире, где они встречались с Маратом – хотя, может, там и не было никакой посуды, в той квартире – кроме двух бумажных стаканчиков с кофе. Можно было орать до хрипоты. Можно было жахнуть о стену свой телефон. Что угодно можно было делать – хоть самой на пол упасть и биться в падучей. Что бы Милана ни сделала – это не изменило бы его решения.

И эта полная безнадежность собственного положения, невозможность ничего изменить, неспособность получить страстно желаемое – сейчас просто парализовала Милану. Она долго стояла у стола, глядя на гору белых клочков бумаги. За окном догорал закат.

Милана не знала, сколько так простояла. Но за это время она, кажется, повзрослела сразу на несколько лет. И еще поняла одну простую вещь. Отчаяние порождает безумно смелые поступки. Или просто – безумные.

***

Все прошло. Все забыто. Ситуация урегулирована. Прошла неделя после разговора Марата с Миланой. Неделя, которую Марат провел как окруженный охотниками, загнанный в ловушку зверь. Он чутко прислушивается, принюхивается, постоянно поворачивается в разные стороны.

Так и Марат. Он всю эту неделю провел в колоссальном напряжении. Даже Зиля заметила, но когда спросила, в чем дело, Марат коротко ответил: «Работа. Много». Он и в самом деле в эту неделю много проводил времени в офисе. Задерживался допоздна. Этому было несколько причин.

Во-первых, Марату казалось, что отсюда он как-то лучше контролирует ситуацию. По крайней мере, пытается контролировать. Здесь он ближе к Антону Балашову. А значит, опосредованно – к его дочери.

Во-вторых, Марат не мог находиться дома. Не мог смотреть в глаза Зиле. Его не оставляло совершенно иррациональное чувство, что она все знает. Хотя – ну откуда? Как?! Но… Но он не мог заставить себя касаться ее. Точнее, заставлял, но именно заставлял, касался через силу. Марату казалось, что он пачкает все – Танзилю, детей. И он не понимал, как будет со всем этим дальше жить. Но как-то надо будет научиться.

Ну, а в-третьих, Марат приводил в порядок свои дела на работе. Нет, они и не были запущены, к работе Марат относился всегда очень серьезно. Но сейчас в делах должен быть идеальный порядок. Чтобы комар носа не подточил. После себя надо оставлять все в полном порядке. А Марат собирался оставить работу в агрохолдинге «Балашовский».

Жаль терять место, которого он сам упорно добивался, но такое решение – самое верное. Неизбежное. Ему удалось убедить Милану в том, что произошедшее между ними – ошибка. И что продолжать не стоит. Убедил же? Марат сам себя в этом убеждал, при этом чутко отслеживая все, происходящее вокруг него. Но Милана больше ему не писала и не звонила. Антон Балашов в общении был такой же, как всегда. То есть, все выглядело так, будто и в самом деле не было ничего между Маратом и Миланой в кабинете Антона Балашова в его особняке в день свадьбы шефа.

Но ведь было же. Было.

Нет. Не надо об этом думать. Только вот…

Размышления Марата прервал стук в дверь, после чего она практически тут же открылась. Так мог зайти к Марату только один человек.

– Ты словно прирос к этому кабинету, – Самсонов закрыл за собой дверь, а потом устроился напротив Марата, уставившись на него умными проницательными глубоко посаженными глазами. – Чего я не знаю, уважаемый начбез, что ты который день засиживаешься в офисе допоздна? У нас проблемы?

Марат усмехнулся, пряча неловкость. Соблазн рассказать все Самсонову был велик. Нет, о том, что произошло между ним и Миланой, – об этом Марат не расскажет никогда и никому, хоть под страхом смерти. А вот о своем решении уйти – рассказать хотелось. Они отлично сработались с Юрием, и предупредить его будет порядочно – по-человечески и по-мужски. Но Марат не был уверен, что это правильно. Именно для него, Марата, правильно. И что он сможет ответить на вопросы, которые Самсонов захочет ему задать. Например, о причине такого решения. Вместо этого Марат спросил:

– А ты почему спустя час после окончания рабочего дня торчишь в офисе? Кто будет гулять с твоим миттельшнауцером?

– Жена погуляет, – пожал плечами Самсонов. – Или сын. Итак?

– А может, это я чего-то не знаю? – вернул Марат вопрос.

– Может, – хмыкнул Юрий. – Знаешь, говоря откровенно… Не понравился мне разговор, который сегодня состоялся у меня с нашим боссом.

– О чем шла речь? – Марат постарался, чтобы его голос не выдавал охватившего его напряжения.

– О семейных делах Антона Балашова.

Та-а-а-ак…

– Что именно? – вышло все равно резко.

– Марат, но это строго между нами…

– Естественно!

– Антон Балашов обсуждал со мной возможность переоформить часть акций на свою новую жену. Причем речь идет не об одном условном символическом проценте.

Марат едва сдержал вздох облегчения. Всего-то! Речь шла не о Милане.

– Неужели настолько седина в бороду… – он все же смог выдать осмысленную реакцию.

– Да кто ж его знает! – Марат никогда не видел Самсонова таким раздраженным. – Но глупее решения трудно придумать. Подумываю о том, чтобы настучать старику.

– А разве Антон Борисович сможет провернуть это дело без отца?

– Ты прав, – вздохнул Юрий. – Не сможет. Но Борис Петрович не вечен, увы. И пока он еще с нами, было бы очень кстати, если бы он провел сыну психокоррекцию личности. Хотя, подозреваю, – Самсонов вздохнул, – что бесполезно, потому что поздно.

Марат, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Милане, от которых он уже порядком устал, всерьез задумался над тем, какой совет дать Юрию.

– Я бы поговорил, – наконец произнес он. – Нельзя скрывать такую информацию. Это непорядочно по отношению к Борису Петровичу.

Самсонов медленно кивнул.

– Тоже склоняюсь к такому решению. Несмотря на все риски для себя лично, – а потом встал. – Ну что, ты идешь или еще остаешься?

– Иду.

***

Рядом спала Зиля. Зиля, которой он сегодня отказал в близости, ссылаясь на усталость. Супружеская близость два раза в неделю давно стала нормой их семейной жизни, и Танзиля старалась быть хорошей женой. Она и была хорошей женой. Это он – никудышный муж.

Но он не мог. Физически не мог быть с Зилей как мужчина с женщиной, после того, что у него произошло с Миланой. Марат понимал, что это ненормально, неправильно, что надо что-то с этим делать. Но пока просто не мог себя пересилить. Он, в самом деле, считал, что быть сейчас с Зилей как мужчина – это оскорбить ее, свою жену, мать своих детей.

Наверное, должно пройти время. Наверное, он сам должен как-то… очиститься.

Какой же бред. Но этот бред был тем единственным, чем Марат мог хоть как-то все это себе объяснить. То, что сам смог сейчас выдумать. Ведь то, чему учили его родители, то, что показывала ему жизнь, никак не подготовили Марата к тому, как в нынешних обстоятельствах себя вести. Он и предположить не мог, что когда-нибудь окажется в роли мужа-изменщика.

А теперь…

Он вздохнул и перевернулся на другой бок. От собственных угрызений совести он уже устал. Да и, откровенно говоря, они теперь не так сильно донимали его. Человек ко всему привыкает. Если бы не сегодняшняя робкая попытка Зили приласкаться – то Марат бы про них и не вспомнил. Потому что все чаще он вспоминал о другом.

Он лежал на широкой супружеской постели, рядом тихо спала его жена, а за стеной – его дети. А у себя в голове Марат слышал совсем другой голос, который никогда не звучал в этом доме. Этот голос произносил: «Я тебя люблю». И Марат пытался вспомнить, говорил ли ему кто-нибудь эти слова раньше. Точнее, говорила ли ему такие слова женщины.

Мать говорила. Совершенно точно говорила, обнимая при этом: «Я так люблю тебя, сынок». Гульнара говорила, крепко обнимая за шею: «Я люблю тебя, папочка». А Танзиля? Марат почему-то не мог вспомнить.

Наверное, говорила. Да наверняка! Не может быть, чтобы не говорила. Она же его жена и должна… Что должна? А он сам? Сам он говорил Зиле, что любит ее? Он несколько минут силился вспомнить, а потом осознал – что нет, не говорил. Даже мысли такой не возникало. Да и у нее, наверное, тоже.

В традициях их народа до сих пор сохранился колыбельный брак. И брак Марата с Танзилей был именно такой. Наверное, это могло бы показаться странным в современном мире. Но не для Марата. Он был в этих традициях воспитан, и они прочно вошли в него, несмотря на все, что происходило в мире вокруг. Возможно, если бы Танзиля была некрасивой, злой, кривоногой – Марат бы осмелился возразить против воли отца. Но Танзиля была симпатичной, скромной, послушной, вкусно готовила и содержала дом в чистоте и порядке. А еще она родила ему двух чудесных детей, а сам Марат, став мужем, а потом и отцом, приобрел право на самостоятельную жизнь и собственные решения. И за это был Зиле очень благодарен.

У него есть хорошая жена, уютный дом, двое прекрасных детей, хорошо оплачиваемая работа и отличные перспективы. Кому нужна эта любовь?

Но Марату упорно вспоминались широко раскрытые глаза, взгляд прямой – глаза в глаза, и красивые девичьи губы выговаривают: «Я тебя люблю».

И сколько он ни повторяет про себя: «Блажь. Каприз. Она не понимает, что говорит», в груди становится все горячее и горячее.

Я не ребенок, я женщина, и знаю, что хочу. И что чувствую. Я люблю тебя, Марат. Именно тебя и именно люблю.

Оказывается, дожив до тридцати лет, Марат Ватаев не знал, что это такое – когда тебя, именно тебя – любят. Как от этого становится необъяснимо тепло. Легко. Сладко. Как-то совсем-совсем иначе. Так, как тебе никогда не было.

Какое-то совершенно новое, не поддающееся ни описанию, ни объяснению чувство. Но такое… такое… такое…

Рядом сонно заворочалась Танзиля, повернулась, коснулась его плеча рукой.

Какое, на хрен, чувство?! Опомнись, Марат!

Он повернулся спиной к жене, взбил под головой подушку. Спать. Надо уснуть.

Он и в самом деле смог уснуть, и довольно быстро. И перед тем, как заснуть, Марат снова услышал, как в его голове зазвучал голос, который шептал ему: «Марат, я тебя люблю».

***

Телефон отразил входящий звонок от Бориса Балашова, и Марат замер. Номер Балашова-самого-старшего оказался в его телефон отнюдь не по инициативе Антона Балашова, а по собственной инициативе Марата. На всякий случай. Но ни разу Марату не звонили с этого номера. И уж, конечно, не звонил он сам.

И вот теперь тот самый «всякий случай» настал. Марат протянул руку и взял телефон.

– Добрый день, Борис Петрович.

– Здравствуйте, Марат Хасанович, – без промедления отозвался Балашов-старший. – Я бы хотел с вами поговорить. Тет-а-тет. Можете сейчас подъехать?

Марат бросил взгляд на часы, потом нахмурился. Планы были, но ничего совсем срочного. Опять же, его вызывает к себе собственник агрохолдинга, на который Марат работает. А значит – не имеет права отказать.

– Я постараюсь быть в течение часа. Но не ручаюсь, сами понимаете – пробки.

– Понимаю. Жду вас.

Марат отложил телефон и позволил себе на несколько секунд задуматься. Что означает этот звонок? О чем хочет поговорить с ним Борис Петрович? Интересно, Самсонов уже общался с ним относительно планов Антона Балашова?

Марат набрал номер Юрия, но его телефон был недоступен. Означать это могло только одно – Самсонов в суде, в зале заседаний. А значит, не ответит никак, только когда освободится. Ладно, надо ехать. Может, Самсонов по дороге перезвонит и внесет какую-то ясность. И Марат, встав, решительно сдернул со спинки стула пиджак.

***

– Проходите, пожалуйста, – Марата встречала домработница. Он кивнул.

Борис Петрович Балашов принимал его в своем кабинете, который располагался тоже на первом этаже, как и кабинет сына. Скорее всего, все апартаменты Бориса Балашова располагались на первом этаже – судя по тому, как тяжело он передвигается, лестницы уже не для его ног испытание. А лифта в особняке Балашовых нет было, это Марат точно знал.

Борис Балашов встретил Марата стоя, и рукопожатие его по-прежнему крепкое, но Марат не мог не поразиться тому, как сильно сдал Борис Петрович. Марат видел его последний раз на свадьбе Антона, и за эти две недели Борис Балашов, кажется, еще больше сдал и постарел. Посерел как-то. Хотя, кажется, в его годы люди уже консервируются в каком-то состоянии и практически не меняются.

– Прошу сюда, – Балашов не стал садиться за огромный стол, который, конечно, в помещении присутствовал – какой кабинет без стола. А Борис Петрович медленно и тяжело опустился в огромное мягкое кожаное кресло. Марат последовал примеру хозяина кабинета и устроился в соседнем кресле

– Можете меня поздравить, Марат Хасанович, – Балашов сцепил на колене худые узловатые руки.

– Охотно поздравляю. А с чем? – аккуратно отозвался Марта.

– Сегодня я от своего лечащего врача наконец-то добился точных цифр.

– Каких? – не понял Марат.

– Две недели. Медицина отпускает мне две недели. Не более.

Марат похолодел. Он сразу понял, о чем говорит Балашов-старший. Наверное, он подсознательно был к чему-то такому готов. Вот и ухудшение внешнего вида заметил. Но внутри стало почему-то горько-горько. Марат до сих пор где-то внутри, глубоко, проживал ранний и скоропостижный уход из жизни отца. А Борис Петрович вызывал у Марата искреннюю симпатию, и…

– Мне очень жаль… – тихо и хрипло отозвался он.

– Оставьте, – как-то не по статусу небрежно, словно не они тут говорят о смерти, махнул рукой Балашов. – Мое время пришло давно. Просто так вышло, что у меня есть деньги. А за них можно купить себе немножко времени. Но… – он развел руками. – Но не бессмертие.

Марат молчал. Он просто не знал, что сейчас можно сказать. Но сказать что-то было надо, а Балашов молчал, глядя куда-то перед собой, в жерло пустого камина.

– Что я могу для вас сделать? – наконец произнес Марат. Балашов повернул голову и посмотрел на него взглядом выцветших, но все равно очень проницательных глаз.

– Я знал, что вы поймете меня правильно, Марат Хасанович. Я не могу вам приказать в том вопросе, о котором пойдет речь. Я могу только просить.

– Я выполню вашу просьбу, Борис Петрович, – Марат ответил без промедления. Он не мог ответить иначе.

– Хорошо, – медленно кинул Балашов. – Но сначала будет лирическое отступление. Мы, старики, не можем без лирических отступлений, нас хлебом не корми – дай повыступать. Придется потерпеть. – Марат молчал, и Балашов продолжил: – Видите ли, я потерпел педагогическое фиаско, Марат Хасанович. Оно, знаете ли, не такая уж и редкость, и не я один попал в эту ловушку. Когда ты получаешь возможность выстроить свое дело, и дело твое идет в гору, приносит тебе такое удовлетворение, какое только может принести мужчине его дело. А еще приносит благосостояние. Скажем так, выше среднестатистического. – Балашов прокашлялся, вытер губы белоснежным платком, потом снова продолжил: – И все в тебе подчинено этой цели, твоему делу. А на сына, единственного сына, просто не хватает времени – ни у меня не хватило, ни у супруги моей. Она ведь очень помогала мне в моих делах, такая, знаете… Вот когда говорят, что за спиной каждого успешного мужчины стоит мудрая женщина – это про нас. Только вот в этой фразе ничего не упоминается про детей такой пары. А Антон рос сам по себе. Нет, вокруг него были няни, домработницы, репетиторы, но… Знаете, самое ужасное в такой ситуации то, что ребенок растет, становится подростком, потом юношей, наконец, молодым мужчиной – и впитывает этот материальный достаток, как нечто свое собственное. Он не понимает… ему не объяснили… что этот успех, все его внешние признаки, все, что они дают в жизни – это не его заслуга. И что он должен приложить сам какие-то усилия, чтобы ему, лично ему было чем гордиться. Что то, что ты родился в обеспеченной семье – не повод для гордости. Ладно… – Балашов снова закашлялся, повторил процедуру с платком. – Об этом можно долго рассуждать. Я в последнее время много думало том, где я был не прав, что не сделал, а что надо было сделать и как поступить, И, кажется, понял, как нужно было сделать правильно. Но… но ведь уже не вернуться и не переделать. К сожалению, мы с Антоном совершенно чужие люди на данные момент. Когда достигнете настоящего успеха – не повторяйте моих ошибок, Марат Хасанович.

– Да где уж мне до вас, Борис Петрович.

Балашов покосился на него, но ничего не сказал, помолчал немного. А потом негромко продолжил, глядя перед собой:

– Единственное, что я могу сделать – мне, кажется, что могу – это попытаться исправить ошибки, допущенные в воспитании Артура. Я… я с Артуром пытался их не допустить, но… но... – Балашов повернулся к Марату и заговорил резко и на удивление громко, четко. – Марат Хасанович, моя просьба заключается в следующем: присмотрите за Артуром. Пожалуйста. С ним творится что-то неладное в последнее время, я это вижу, знаю, чувствую. Очень сильно неладное. Но у меня уже совсем нет времени, чтобы что-то предпринять, разобраться, помочь мальчику. Обещайте мне, что присмотрите за Артуром. Мне кажется, он к вам прислушается. Я на это надеюсь. Обещайте.

– Обещаю.

Некоторое время двое мужчин, которых разделяло примерно пятьдесят лет, смотрели друг на друга. Марат ни секунды не сомневался в правильности сказанного. Решение было абсолютно верное, как его реализовать – он подумает. Сейчас же он думал о том, что делать с информацией от Самсонова. Может быть, воспользоваться случаем, и сообщить ее Балашову? Или уже не стоит расстраивать человека, которому осталось жить две недели, сообщением о том, что его сын такой дурак. Что Борис Петрович, в конце концов, может сейчас сделать?

– Вы напрасно мучаетесь этой моральной дилеммой, – вдруг заговорил Балашов. Его голос звучал тихо и хрипло, будто эта просьба относительно Артура отняла все его силы.

– Я не понимаю, Борис Петрович.

– Юрий Валентинович сообщил мне о планах Антона. Мы подумаем с ним о том, что можно сделать. А ваша задача – Артур. Не знаю, что делать с Миланкой, но она девочка умная-разумная, надеюсь, без меня справится хорошо.

Умная-разумная… Перед внутренним взглядом мелькнула картина расстегивающей платье Миланы, Марат тряхнул головой.

Тяжело опираясь на трость, Балашов встал.

– Артур сейчас дома. Марат Хасанович, я бы вас попросил не откладывать дело в долгий ящик и поговорить сейчас. Если надо будет – я подключусь.

Марат не любил вещей, к которым он не готов. А к разговору с Артуром Балашовым Марат точно не готовился. Но, с другой стороны, Борис Петрович прав в том, что времени них немного. Марат просто попробует поговорить с парнем, прощупать почву.

– Хорошо.

Борис Петрович медленно, прихрамывая, прошел к столу, нажал кнопку. Через несколько секунд в кабинет зашла домработница.

– Елизавета Алексеевна, голубушка, будьте любезны, проводите Марата Хасановича а к Артуру. Он же дома?

– Да, – домработница распахнула дверь. – Прошу.

***

Мизансцена повторилась. Снова Марат и домработница Балашовых стоят в холле, а на ступеньках лестницы – Милана.

– Пойдемте, – женщина протянула руку в сторону лестницы. – Нам сюда. Комната Артура Антоновича на втором этаже.

– Иди, Лиза, – раздался голос Миланы. – Я сама провожу Марата Хасановича к брату.

Домработница несколько секунд помялась, а потом пошла в сторону от лестницы. Кажется, в направлении кухни и подсобных помещений.

«Иди, Лиза». Надо же. Борис Петрович Балашов называет эту немолодую женщину по имени-отчеству, голубушкой и на «вы». А Милана – по имени и на «ты». А эта Елизавета Алексеевна ей в матери годится как минимум.

Какая же ты, Милана Антоновна, избалованная вертихвостка!

Марат думал о чем угодно. Только бы унять дикое сердцебиение, которое внезапно занялось, едва он увидел Милану. Единственное, что Марат понимал – лекции сейчас себе читать бессмысленно. Да он и не в состоянии. Надо просто сосредоточиться на том, что ему надо сделать. И решать проблемы по мере их поступления.

Артур. Ему надо поговорить с Артуром.

– Пойдем? Я провожу тебя в комнату Артура.

– Пойдем… те.

Она ничего не сказала, молча развернулась и стала подниматься по лестнице. А Марат шел следом. Ни о чем не думал. И только смотрел на аппетитную круглую девичью попу прямо перед его глазами.

Пока не споткнулся. Это его немного отрезвило.

***

– Это не комната Артура.

– Для начбеза ты очень умен.

Марат был почему-то совсем не удивлен. И даже, наверное, оказался готов – к тому, что они в итоге окажутся в откровенно девичьей спальне. Все светлое, много розового и бежевого, белые кресла, большое зеркало с подсветкой по периметру. Это не может быть комнатой Артура.

Ну что ж. Артур Балашов от него никуда не убежит. А у Марата есть, о чем поговорить с Миланой Балашовой. У них остался один невыясненный вопрос. Сейчас они его и выяснят. Просто поговорят. И никаких глупостей.

Дистанция и разговор. Марат теперь знает, как себя вести с этой девчонкой. И чего от нее можно ждать.

– Что же, спасибо за комплимент. А теперь к делу. Я бы хотел с тобой кое-что обсудить, – Марат сложил руки на груди.

– Какое совпадение. Я тоже хотела с тобой кое-что обсудить, – она зеркальным жестом тоже сложила руки на груди. Чуть ниже груди, если точнее.

Марата вдруг кольнуло восхищение. Несмотря на все те неприятности, в которые он вляпался из-за этой девушки, он вдруг именно сейчас осознал, что у Миланы Балашовой, кроме избалованности и раздутого самомнения, есть еще и характер. И какой характер. Похоже, дедов.

А еще ему подумалось о том, что жест сложенных на груди рук трактуется в языке тела очень по-разному. В его случае сложенные на груди руки с напрягшимися мышцами, в сочетании с широко расставленным ногами и прямым корпусом выдают сдерживаемую агрессию. А в ее, учитывая чуть ссутулившиеся плечи – защиту.

Боишься меня?

Вот и правильно. Бойся.

– То, что произошло между нами в кабинете твоего отца в день его свадьбы, могло иметь последствия, – произнес Марат ровно.

– И какие же? – она пыталась копировать его тон. Но не слишком успешно.

– Ты могла забеременеть.

Марат с удовольствием наблюдал за тем, как мгновенно вспыхнули ее щеки. И тут же выругал себя за это удовольствие. Ну, они же, в самом деле, в разных весовых категориях – взрослый тридцатилетний мужик с солидной школой жизни за плечами и восемнадцатилетняя девчонка-первокурсница. Смешно и даже глупо ему радоваться тому, что заставил ее покраснеть. Великая заслуга, как же.

– А… Это… – она нервно заправила прядь волос за ухо. – Нет, этого не случилось.

– Ты делала тест?

– Нет, – румянец на ее щеках стал еще гуще.

– У тебя была после этого менструация?

– Да! – выкрикнула она. – Доволен?!

– Да. Я услышал, что хотел. Теперь готов выслушать тебя. Только по возможности быстрее, Мне еще нужно побеседовать с твоим братом.

Милана никак не отреагировала на его слова, даже не кивнула. И они так и продолжали стоять друг напротив друга молча. Скрестив на груди руки. Взрослый могучий мужчина и тонкая юная девушка.

А потом девушка опустила руки и сделала шаг к мужчине. Не успев даже обдумать, Марат сделал шаг назад.

– Это плохая идея.

– Но я…

– Что бы ты ни задумала, эта плохая идея.

Милана сделала еще шаг, и Марат выставил перед собой руки.

– Если ты не собираешься мне ничего сказать, я ухожу.

– Но почему?! – всхлипнула Милана. – Почему, Марат?!

– Мне кажется, мы в прошлый раз все с тобой выяснили. Ты же сказала, что все поняла.

Он говорил. И ему было тошно. Он смотрел на свои выставленные вперед руки – и ему было тошно. Он смотрел в ее лицо, в глаза, которые уже явно набухли слезами, и ему было очень тошно. Марат не любил женских слез. И он никогда, никогда раньше не выставлял перед собой руки, чтобы защититься от восемнадцатилетней девчонки. К такому спарринг-партнеру Марата жизнь не приготовила. Все это не просто унизительно. Это как-то… как-то совершенно не по-мужски – вот эта вся ситуация, в которой он сейчас оказался. И что бы Марат ни сделал – не станет лучше. Никому.

– Хорошо, – она судорожно вздохнула, отвела руки назад, сцепила их за спиной. Натянулась кожа на ключицах, тонкая кофточка четко обрисовала девичью грудь. Безо всякого намека на белье. – Тогда у меня будет к тебе одна просьба.

– Говори.

– Поцелуй меня. В последний раз. На прощание.

– Нет.

Лучше в этой ситуации сделать невозможно, а вот хуже – запросто.

– Пожалуйста.

– Это очень скверная идея.

Они ничего не ответила. Просто сделала еще пару шагов вперед, пока не уперлась в его выставленные вперед руки. Взяла его ладонь – и поцеловала. Прямо в самый центр ладони.

Марату никогда в жизни не целовали руки. А она взяла его руку и прижала ладонью к своей щеке.

– Тогда вот так. Вот так же можно? Я чуть-чуть… вот так постою… еще немножко. На прощание. Пожалуйста.

Что его в этот момент сорвало – Марат так и не понял. Но в следующую секунду он уже держал Милану в своих объятьях, запускал пальцы в ее тяжелые гладкие волосы. И целовал.

В голове стучало непрерывным грохотом: «Не смей! Ты в доме Балашова! Сюда в любой момент могут зайти! Остановись! Уходи!».

А сердце в это же время тяжело и с оттяжкой бухало: «На прощание. В последний раз. Еще несколько секунд, и я уйду».

Одна из секунд и в самом деле оказалась последней.

Послышался звук открывшейся двери. Громкий мужской возглас. Марат оторвался от Миланы, рефлекторным движением задвинул ее себе за спину. И оказался лицом к лицу с Антоном Балашовым.

***

О том, что случилось после, Марат вспоминать не любил. А когда все же вспоминал – то всегда испытывал чувство, очень похожее на боль. Сильную душевную боль. И эти воспоминания, когда они все же подкрадывались, он старался как можно быстрее прогнать. Но получалось не всегда.

Вот Антон Балашов с багровым лицом орет Марату, чтобы он убирался. Применять меры физического воздействия его шеф почему-то не стал – хотя Марат уже потом, позже, размышлял о том, что в том состоянии бешенства, в котором находился Антон Балашов, тот был способен на все. И что тогда делать? Драться с собственным начальником, пусть он и станет в ближайшее время бывшим? Драки избежать удалось. А вот разговора не получилось. Сам Балашов орал на пределе голосовых связок. А Марат… Что Марат мог сказать в свое оправдание? Чем смог бы объяснить, какими словами? Это не то, что вы подумали, Антон Борисович? Так ведь именно то.

Он выскочил из дома Балашова, быстро сел в машину, выехал за пределы усадьбы, потом на трассу. Где-то по дороге припарковался и долго сидел, уткнувшись лбом в руль. Вдруг вспомнил, что так и не поговорил с Артуром, как обещал Борису Петровичу. Хрипло рассмеялся, а потом застонал, снова уткнувшись лбом в руль.

Что же он натворил…

***

Балашов не отказал себе в удовольствии и приехал к нему домой сам. И, не жалея выражений, рассказал Танзиле о произошедшем. В это время сам Марат был на службе и сдавал дела своему заместителю.

Когда Марат приехал домой, его встретила непривычная тишина – не слышалось детских голосов, криков, смеха, шума. Только бледная до белого Танзиля. Марат сразу почуял неладное.

– Где дети? – резко спросил он.

– Я отвезла их тете Надире. Нам надо поговорить.

Он понял. Мгновенно, тут же, сразу понял, по ее бледному лицу, темным больным глазам, по тому, как дрожал ее подбородок – что Зиля знает. Словно враз обессилев, Марат тяжело и медленно опустился на банкетку в прихожей.

– Это правда? – шепотом спросила Танзиля.

Марат не знал, что именно ей сказали, и кто сказал. Это потом, позже, он частично восстановит картину из аккуратных расспросов Зили, узнает, что приезжал сам Балашов. А о том, что именно он сказал его жене – то не очень-то это и важно. Вряд ли Балашов смог бы представить дело хуже, чем оно было на самом деле.

Говорят, правда всегда выходит на поверхность. Марат хотел скрыть факт своей измены от Зили, но не смог пока придумать, как самому научиться с этим жить. А теперь и не надо ничего придумывать. И он испытал вдруг какое-то странное, неуместное чувство облегчения. Не надо врать. Как же это хорошо, что не надо врать.

И Марат медленно кивнул.

Вздрогнув всем телом и коротко всхлипнув, Зиля стремительно ушла в детскую. И оттуда вскоре послышались звуки глухих рыданий.

А Марат пошел на кухню, сел за стол и уперся лбом в сжатый кулак. Что он мог сейчас сделать? Ничего. Утешать женщин он не умел в принципе. А сейчас, после того, как Зиля узнала правду, прикоснуться к ней – это оскорбить ее.

Пусть проплачется. Женщинам от этого становится легче.

Вдруг смертельно захотелось курить. Сигареты Марат впервые попробовал в армии, и ему не понравилось. А сейчас почему-то захотелось этой горечи и горячего дыма. Но он не сдвинулся с места, продолжая сидеть в тихой, молчащей квартире, где слышались только глухие рыдания преданной женщины.

Когда рыдания, наконец, стихли. Марат неожиданно подумал о том, что дна он достиг. Хуже не будет. И, значит, надо думать о том, как подниматься с этого дна.

***

Марат ошибся. Дна он еще не достиг. Потому что Антон Балашов не ограничился только увольнением и разрушением его брака. Он принялся методично уничтожать Марата. Выражалось это в том, что за две недели после ухода из агрохолдинга «Балашовский» Марат так и не смог найти работу. Те должности, на которые его с удовольствием и без вопросов взяли бы еще месяц назад, теперь оказывались для Марата закрытыми. Ему отказывали без объяснения причин. Дело не доходило даже до очных собеседований. «Извините, вы нам не подходите» – вот и весь ответ. Без объяснений. Марат снизил планку требований, рассматривал варианты, на которые он бы раньше и не посмотрел. Результат тот же.

И спустя две недели Марат понял, что это дело рук Антона Балашова. В этот же день пришло сообщение от Самсонова: «Старик умер». Марат сидел на кухне, пил остывший чай, смотрел на это сообщение в телефоне и думал. О разном.

О том, что ему надо на что-то кормить семью. Сбережений хватит от силы на пару месяцев, они с Зилей как-то не стремились к накоплению денег, все вкладывали в дом, детей. Значит, надо соглашаться на любую работу. Совсем без работы его Антон Балашов оставить не сможет. Но уровень дохода упадет, и сильно. Марат недооценил уровень мстительности своего бывшего шефа. И уровень его мелочности. Балашов не заплатил Марату даже причитающиеся ему при увольнении деньги. Наверное, можно было бы подать на него в суд, но Марат не стал. Пусть подавится.

От Антона Балашова мысли перешли к Борису Петровичу. На фоне потрясений в собственной жизни чувство печали было не таким сильным, каким оно было бы, сложись обстоятельства иначе. Если бы в жизни Марата не произошло всех этих потрясений. Больше всего Марата огорчало то, что слово, данное Борису Петровичу Балашову, Марат не сдержал и вряд ли сдержит. Его никто и близко не подпустит теперь к Артуру Балашову. А если Марату даже и удастся где-то перехватить парня – по дороге с учебы, например – то вряд ли Артур станет его слушать. В свете того, что произошло между Маратом и Миланой, и как все это мог преподнести сыну Антон Балашов – а Марату почему-то казалось, что Антон Балашов не стал это скрывать от сына – то Артур его просто не станет слушать. А даже если бы и стал… Марат в себе не чувствовал никакого морального права что-то советовать Артуру. И у него теперь просто физической возможности присматривать за Артуром Балашовым нет. Марату бы со своей жизнью разобраться.

В итоге на работу Марат устроился туда, откуда когда-то начинал – охранником в ночной клуб. И после первого рабочего дня – точнее, рабочей ночи – придя под утро домой, когда они остались с Танзилей дома только вдвоем – Рустам в школе, Гульнара в детском саду, Марат кивнул жене в сторону кухни:

– Давай поговорим.

Она молча прошла за ним. Она молчала все это время. Молча готовила еду, молча содержала дом в порядке, молча проходила на свое место в их супружеской постели и молча засыпала. Больше не плакала. И эта тишина была невыносима. И дети тоже молчали – по сравнению с тем, сколько от них обычно бывало шума. Дети чувствовали неладное. Марат замечал встревоженные взгляды сына. А Гульнара все чаще и чаще прибегала к нему обниматься. Держа в руках маленькое тельце дочери, Марат думал: «Как?! Как я смог допустить такое? Как я позволил, чтобы страдали мои дети?!»

И опять. Все повторяется. Что бы он ни сделал, лучше не станет. Никому. Но и не делать ничего нельзя.

– Нам надо развестись.

Танзиля вздрогнула всем телом. Подняла на него взгляд и наконец-то посмотрела ему в глаза. Марату было трудно смотреть ей в глаза. Кажется, они впервые с того разговора смотрят в глаза друг другу.

– А как же дети? – тихо произнесла она.

– Детей я не брошу. Квартира останется тебе. Деньги я буду все тебе отдавать. Правда, их будет не так много, как всегда. У меня… у меня пока сложности. Нет, не переживай, голодать не будете. Но на некоторые… траты… денег пока не будет. Но я все решу. Я все решу, Зиля.

На кухне снова стало тихо. Танзиля смотрела теперь в стол. А Марат – на нее. На чистый открытый лоб, на густые темные волосы. Он, оказывается, забыл, что у Зили волосы у висков вьются.

– Знаешь… – заговорила она тихо. Аккуратно, старательно разгладила на коленях домашнее платье. – Знаешь, я думаю, что со временем… со временем смогу простить тебя, Марат.

- Я не смогу простить себя.

Снова повисла тишина. Марат думал о том, как воспримут это дети. Что, может быть, Зиля права – и надо попробовать что-то все же сохранить. Попытаться попробовать. Ради детей.

Мать говорила, что в склеенной посуде молоко быстрее скисает.

А он так устал от лжи. Если выбирать между ложью и тишиной – пусть будет тишина. А дети…а дети не перестанут быть его детьми. И когда-нибудь, может быть, поймут.

– Хорошо, – ровно произнесла Танзиля, глядя себе в колени. – Как скажешь – так и будет. Ты мужчина. Тебе решать.

***

Первое время было очень тяжело. Физически тяжело было работать в ночь. Снова эти грохот, стробоскопы, полуголые девки, пьяные рожи. Драки. Он уже успел обо всем этом забыть. Он уже успел от всего этого отвыкнуть. Но выбора у Марата не было.

Зато он теперь точно знал: вот это – дно. И он отсюда обязательно выберется.

С детьми оказалось... Нет, не просто. Но все же не так страшно, как опасался Марат. Гульнара в силу возраста многое не понимала. Он сказал ей, что из-за работы может видеть ее только по воскресеньям – и она приняла эти слова на веру. Пока приняла. А вот Рустам во второе отцовское воскресенье спросил, набычившись:

– У тебя появилась другая тетя?

– Нет, – Марат не мог сказать ничего иного. К тому же у него на данный момент и в самом деле не было никакой «другой тети». Кроме танцовщиц в клубе, которые строили ему глазки и от которых его тошнило.

– Тогда почему ты от нас ушел?

– Так… так надо, сынок, – вздохнул Марат. – Ты вырастешь и поймешь.

– Ты мне объяснишь, когда я вырасту?

– Да.

***

Одним из удивительных явлений в новой жизни Марата в съемной скромной квартире, с ночной работой, невкусной едой и отцовскими воскресеньями стало продолжение общения с Самсоновым.

Марат не стал выяснять, что сказал Антон Балашов о его, Марата, увольнении. Все произошло на самом деле подозрительно спешно. А Юрий сам не распространялся на эту тему, не задавал никаких вопросов. Марату было немного неловко от того, что их с Самсоновым теперь разделяет такая социальная дистанция. Юрий – начальник юридической службы в крупном агрохолдинге. А Марат сейчас – простой охранник в ночном клубе. Но Юрий, если и знал о нынешних обстоятельствах Марата – никак это не демонстрировал. Сначала они просто переписывались в мессенджере. Все началось с того сообщения: «Старик умер».

А еще через неделю или две Юрий позвонил.

– Привет. Не отвлекаю?

Марат только-только проснулся после ночной смены, прокашлялся, потер глаза.

– Привет. Нет. Говори.

– Сегодня огласили завещание Бориса Петровича. Наследник – Артур.

Марат сначала молчал, а потом емко выругался.

– Вот-вот, – хмыкнул Юрий. – Знаешь, мы, когда обсуждали с Борисом Петровичем, что можно сделать… ну в связи с теми идеями Антона… Я ему в виде бреда предложил.

– Завещать все Артуру?

– Нет, знаешь, такое мне даже в голову бы не пришло. Парень, по-моему, совсем с резьбы сорвался – судя по тому, что я видел во время оглашения завещания. Мне кажется, он… – Самсонов вздохнул. – Ладно, может быть, мне кажется. Словом, я предлагал старику подумать о том, что, возможно, у него среди родственников есть доверенные лица… ну мало ли… брат там двоюродный какой-нибудь… или родственники со стороны жены или… ну, может какой-то друг старый проверенный. Чтобы можно было во временное управление передать собственность – на пару-тройку лет. А там авось Антон Борисович бы как-то перебесился. Но Борис Петрович выкинул другой фортель.

– А что Артур? – быстро спросил Марат. Ему сразу вспомнилось и данное Борису Петровичу обещание, и то, что он его не выполнил.

– Да ему это на хрен не сдалось, – фыркнул Юрий. – Оформляем генеральную доверенность на управление. Так что вроде бы все остается как бы по-прежнему. Стабильность – наше все. Но, что самое интересное, с идеей с акциями Антону Борисовичу придётся распрощаться. Он при мне этот разговор с сынком завел, а Артур сказал, что эта шлюха ничего от его, Артура, собственности не получит.

– Ого.

– Я думала, Балашова инфаркт на месте хватит. И знаешь, в этот момент мне подумалось, что старик знал, что делал. Но все равно… – Юрий снова вздохнул. – Если бы ты знал, как я устал от этого балашовского цирка.

– Уйти не хочешь? – обманчиво спокойно спросил Марат.

– Пока нет. Я обещал старику присмотреть за делами хотя бы пару лет. А он для меня в свое время очень многое сделал. Не могу его подвести.

– Молодец, – совершенно искренне ответил Марат. Пусть хоть Самсонов присмотрит. Раз сам Марат не смог.

***

Жизнь потихоньку выстраивалась заново. В охранниках Марат долго не задержался и смог начать новый подъем наверх. По всей видимости, Антону Балашову надоело играть в мстителя. Или, что тоже вероятно, смерть отца и последовавшие за ней перемены – не в пользу Антона Борисовича – переключили фокус его внимания на другие дела. Марату это было в любом случае на руку.

И он методично и упорно отстраивал свою карьеру заново. С учетом полученного опыта и совершенных ошибок. Хотя ошибка у него была всего одна. Зато какая.

Нет. О Милане он старался не думать. Вообще не думать. Хотя эти мысли нет-нет – да прорывались Особенно в первое время после развода – они вернулись. И Марат не мог не думать о том, как она. Как по ней ударило то, что произошло. И все же приходил к мыслям – и это были не самовнушение и не утешение себя – что с ней не должно было случиться ничего плохого. Антон Балашов, конечно, по отношению к Марату поступил как полный мудак, но его нельзя упрекнуть в том, что он неадекватный отец. Даже с учётом этой его неуместной женитьбы. Он не обидит собственную дочь. Ну, может, запер на пару недель дома, телефон отобрал. Что еще можно сделать в такой ситуации? Да и то – не факт. У Миланы Балашовой есть характер, и, пожалуй, покрепче отцова. Она не даст себя в обиду.

Так что ничего плохого с ней не случилось, разве что ноготь сломала, когда телефон в стену швыряла. Зато наверняка радикально излечилась от этой своей… блажи. От идеи, что она его, Марата, любит. Что в восемнадцать можно знать о любви?

Именно в этот момент Марат обычно вспоминал, как к его ладони прижималась ее гладкая щека. И ее тихий голос: «Я чуть-чуть… вот так постою… еще немножко. На прощание. Пожалуйста».

Ведь это он сорвался тогда. Он. И в первый раз тоже он. И ни первый, ни второй раз Марат себе объяснить не мог. И поэтому все же старался от мыслей о Милане избавиться. Эта страница жизни перевернута.

Начата новая страница. И в ней все было не так уж и скверно. Дети привыкли к тому, что отца видят только по воскресеньям – если не бывало каких-то особых случаев. С Танзилей у них тоже выстроились вполне нормальные отношения. Только после того, как ровно через год после разговора, когда она узнала о его измене, Танзиля приехала к нему. Марат тогда очень сильно испугался – у нее было какое-то странное лицо. И он подумал, что что-то случилось с детьми. А она шагнула через порог и вдруг сильно толкнула его руками в грудь.

– Ты был прав!

– В чем?

– Я не смогла тебя простить!

И зарыдала. В этот раз он не смог ее не обнять. А она рыдала и колотила его в грудь и по плечам, а он молчал и только поддерживал ее за спину. А потом она стихла, икнула, шмыгнула носом.

– Угости чаем, хозяин.

И они пили чай, который заварил Марта. А потом Зиля стала хлопотать на его тесной кухне, заглянула в холодильник, посетовала, что нет еды, предложила приготовить свой фирменный омлет – благо, яйца, помидоры и молоко были, потом начала мыть посуду, протирать поверхность рабочего стола. А потом вдруг села. Вздохнула.

– Что я делаю, Марат? Я так привыкла к тому, чтобы заботиться о тебе. Привыкла и так и не отвыкла.

Они молча смотрели друг на друга. Марат точно знал, что думают они сейчас об одном и том же.

– Как ты думаешь, – наконец, тихо заговорила Танзиля. – Может быть, у нас получится?..

Она вслух сказал то, о чем думал и он. Может быть, то его решение о разводе было поспешным? Страсти улеглись, все теперь кажется не таким уж и страшным. А они с Зилей в самом деле привыкли друг к другу и прожили вместе, между прочим, почти десять лет. А дети? Разве ради них не стоит попытаться?

А если не получится? А если… если?.. Только-только все пришло в какое-то подобие порядка. Как не сделать хуже? Марат еще помнил – и никогда не забудет, наверное – то состояние внутреннего тупика, когда, что бы ты ни сделал – не станет лучше Никому.

Он молчал долго. Потом вдруг понял, что его молчание, наверное, обидно для Танзили.

– Я не знаю, Зиля, – произнес Марат не без усилия. – Я, в самом деле, не знаю. Как будет лучше.

Они еще помолчали. И снова первой заговорила Танзиля.

– Знаешь, моя бабушка говорила, что в склеенной посуде молоко быстрее скисает.

– Моя мама говорила то же самое.

– Они очень мудрые, наши старшие, верно? – Марат ничего не ответил, а Зиля продолжила: – Может быть, все дело в том, что мы с тобой из тех людей, которые не умеют склеивать?

– Может быть, – после паузы эхом отозвался Марат.

Зиля встала.

– Я поеду домой, Марат.

– Я отвезу тебя.

– Не надо. Я вызову такси.

Он покачал головой.

– Допивай чай, Зиля. А потом я отвезу мать своих детей домой.

***

Второй раз Зиля расплакалась на выпускном у Рустама. Но это были светлые слезы гордости за сына. Марат и сам чувствовал непривычное стеснение в груди, глядя на Рустама. Кажется, еще вчера он забирал Танзилю с их первенцем из роддома – и вот, пожалуйста, этот голубой кулек, который почти сравнялся ростом с отцом, такой взрослый и важный, стоит на сцене вместе с другими выпускниками.

А после выпускного, когда Марат отвозил Танзию с Гульнарой домой, и дочка задремала на заднем сиденье, Зиля вдруг коснулась его руки.

– Знаешь, Марат, я ведь простила тебя. По-настоящему. Правда.

Марат промолчал. Он не знал, что сказать. А Зиля добавила:

– Но я не уверена, что смогла бы тебя простить, если бы мы остались вместе.

***

У Марата получилось сделать рестарт. И к сорока годам он снова поднялся туда, откуда когда-то сорвался. И благополучие вернулось, и дети выросли и не отдалились от него, даже наоборот – вот, Рустам и вовсе с ним живет. Правда, Зиля переживает, но она всегда и за все переживает. И с ней, кстати, все наладилось.

Один из коллег Марата как-то высказал недоумение:

– Марат, я вот прямо не понимаю. Ты постоянно решаешь все вопросы, связанные с детьми, с бывшей женой. Ничего не делается без тебя. Так зачем тогда было разводиться?

Один взгляд – и коллега понял, что семейной жизни Марата лучше не касаться. А сам Марат давно перестал задавать себе этот вопрос. Так случилось. И уже ничего не исправишь.

Были еще вопросы, которые Марат запретил себе задавать. Например, о том, как там Милана. Как живет, что делает? Закончила обучение? Вышла замуж? У нее есть дети?

Нет. Его это не должно интересовать.

Марат продолжал общение с Самсоновым, и кое-какие новости до Марата доходили. Юрий не прекратил работать на агрохолдинг «Балашовский», и Марат не стал спрашивать, почему Самсонов не ограничился парой лет, обещанной Борису Петровичу.

От Самсонова же Марат узнал о несчастье с Артуром. Это известие буквально оглушило Марата. Авария. Слепота. И то, что Артур был наркоманом.

Марат раз за разом прокручивал тот, последний разговор с Балашовом-старшим. Ведь Борис Петрович уже тогда, наверняка, подозревал о наркотиках. Он же говорил, что с Артуром происходит что-то неладное. Чувствовал дед внука. А Марат их подвел. Он много думал о том, смог бы он уберечь Артура от беды, смог бы как-то повилять на ситуацию. И не была ли эта страшная авария Артура на совести Марата. Обычно в этот момент его мысли переходил на то, что сказал Антон Балашов отцу по поводу произошедшего между ним, Маратом, и Миланой. Он не знал ответа на этот вопрос, но многое отдал бы, чтобы узнать. Но спрашивать было некого. Бориса Балашова уже нет в живых, а Антон Балашов ему не ответит. Да и общаться с ним у Марата нет никакого желания.

Эти мысли так съедали Марата, что он поехал на могилу к Борису Балашову. Долго сидел у черного гранитного памятника, всматривался в высеченное на камне лицо. Марат чувствовал свою вину перед этим человеком. За то, что не сдержал данное ему слово в отношении его внука. И за то, что сделал с его внучкой. Но после этого посещения обители скорби и памяти Марату почему-то стало легче. Необъяснимо, но так. Как будто он оставил там какую-то часть груза, что давила на плечи. Он потом понял, почему так произошло.

Марат продолжал общаться с Самсоновым и был в общих чертах в курсе того, что происходило в агрохолдинге «Балашовский». Но Марат категорически запретил себе задавать какие-либо вопросы о Милане. Он не был уверен, что сможет не выдать себя. Марат не считал, что это правильно – расспрашивать. В конце концов, если бы с Миланой случилось что-то неординарное – Самсонов бы обязательно рассказал. А так… Если Юрий ничего такого не рассказал – значит, ничего такого и не случилось. Живет как-то дочь Антона Балашова, живет своей жизнью, и все у нее хорошо. А сам Марат… Что сам Марат? Пару раз Юрий упоминал имя Миланы – например, что на оглашении завещания Бориса Балашова присутствовали все члены семьи – Антон, Артур, Милана. И Марату дико не понравилось, как у него только от одного этого упоминания заныло, так знакомо заныло слева. Ничего хорошего это не сулило. И не стоит узнавать и расспрашивать. Если бы случилось что-то важное – Самсонов бы сообщил. Про аварию Артура же рассказал. А раз молчит – значит, у Миланы Балашовой все в порядке, просто своя жизнь. Как он и хотел.

Но однажды важное случилось. Юрий позвонил и с какими-то странными нотками в голосе, которые подозрительно походили на гордость, рассказал ему о том, что Артур собирается забрать под свой контроль и управление свой же собственный агрохолдинг. То есть, отстранить отца от управления. У Марата в этот момент необъяснимо и сильно екнуло сердце. Он почувствовал, что из этого всего может выйти что-то… что-то… Марат не мог объяснить объективно, но когда он размышлял об этом, у него неизменно начинало сильнее биться сердце. Юноша, за которым Марат обещал присматривать его умирающему деду. Выросший из этого юноши молодой мужчина, бывший наркоман, потерявший зрение в результате страшной автомобильной аварии. Слепой человек, который решил бросить вызов собственному отцу – и, кажется, всему миру заодно.

А спустя еще несколько недель ему позвонил сам Артур. И спокойно и уверенно, будто они последний раз разговаривали вчера, сказал:

– Здравствуй, Марат. Это Артур Балашов.

***

Кровь людская не водица. Эта пословица потом не раз и не два всплывала у Марата в голове, когда он встречался с Артуром. Откуда в молодом парне столько стойкости, силы характера, мужества? Ослепнуть, но не сломаться. Бросить вызов всему – обстоятельствам, давлению, собственной немощи – и стоять насмерть. Марат знал – откуда. Вспоминалась еще одна фраза: «Природа на детях великих отдыхает». Марат не знал, можно ли назвать Бориса Балашова великим. Сильным и в своей области одаренным человеком – безусловно. И, возможно, на его сыне природа отдохнула. Зато на внуках – отыгралась. Отсыпали им всего по полной мере. И Артуру, и Милане.

Да. Спустя десять лет он снова увидел Милану. И оказался к этой встрече совершенно не готов.

А больше всего он оказался не готов к тому абсолютному равнодушию в ее взгляде. Она посмотрела на него, как на совершенно незнакомого человека, кивнула – а потом наклонилась к сидящему за столом брату и что-то зашептала на ухо. А Марат смотрел… И не мог не вспоминать и не сравнивать: ту восемнадцатилетнюю девочку и эту нынешнюю двадцативосьмилетнюю молодую женщину.

В ее внешности не произошло никаких радикальных перемен. Милана не подстриглась, не выкрасилась в блондинку, не потолстела. Все та же идеальная фигура, гладкие темные волосы, пронзительные черные глаза и пухлые губы. Но это была совершенно другая Милана Балашова. Марат внимательно наблюдал, складывая свои впечатления в общий паззл. Умеет держать лицо. Говорит коротко и по делу. Соображает быстро и четко. Практически идеальная бизнес-стерва. И при этом трогательная в заботливости, с которой обращается с Артуром.

Девочка, которую когда-то знал Марат, была уверена в том, что мир крутится вокруг нее, и чхать хотела на окружающих, включая брата. Нынешняя Милана, кажется, каждому предмету вокруг нее точно знала цену и отчетливо понимала, нужен ей этот предмет или нет. А брата она любила, это было видно не то, что, как говорят, невооруженным взглядом – Марат в своей жизни первый раз видел такую любовь между братом и сестрой. Когда он смотрел на Милану с Артуром, он вспоминал собственных детей. И то, что Рустам из-за ссор с сестрой решил переехать жить к нему. Впрочем, в возрасте Рустама Артур и Милана тоже не демонстрировали особых родственных чувств друг к другу. А сейчас… Марат вдруг подумал, что эти сила, стойкость, уверенность слепого Артура – заслуга Миланы. Кто бы мог заподозрить в эгоистичной мажорке такую жертвенность и бескорыстность? Марат – точно нет. А теперь…

Да, теперь она – совершенно другая. Но, что самое удивительное, от нее по-прежнему так же знакомо ноет слева.

***

Предложение, сделанное Артуром Балашовым, не стало для Марата неожиданностью – Юрий рассказывал ему о планах Артура. И решение у Марата уже было готово. Это его шанс все исправить. Сдержать данное Борису Петровичу слово. И, спустя десять лет, Марат снова занял должность начальника службы безопасности агрохолдинга «Балашовский». Он вернулся туда, где когда-то споткнулся. Вернулся, чтобы исправить сделанную ошибку и сдержать данное слово. И где-то на самой глубине души прятались еще две мысли, в которых Марат себе очень неохотно признавался.

Первая. Он поможет Артуру забрать в свои руки семейное дело, которое принадлежит ему по праву, и при этом отомстит Антону Балашову. Да. Все эти годы жажда реванша жила в Марате. И теперь, когда появился шанс это сделать – Марат его не упустит. Антон Балашов скинул его на самое дно, влез в его семейные дела. И за это полагается расплата. Так Марата воспитали. Нельзя позволять себя бить безнаказанно.

Вторая. Он сможет общаться с Миланой. Марат не хотел себе в этом признаваться, но он, как мальчишка, предвкушал каждую встречу. Как она сегодня будет одета? Какая прическа? Как будет пахнуть? Что говорить?

И каждая встреча заканчивалась одинаково. Его острым желанием схватить Милану за плечи и трясти. За равнодушие. За язвительные реплики. За то, что ей на него совершенно плевать, в то время как у него непрерывно ноет слева.

В восемнадцать она сделала подсечку. А спустя десять лет завалила и вогнала кол в сердце.

***

Многое другое тоже удивляло Марата в общении с близнецами Балашовыми спустя десть лет. Он не мог не восхищаться тем, какими людьми они стали – оба. Не мог не проникнуться к ним уважением. Особенно к Артуру.

И особенно после одного откровенного разговора.

– Мне известна причина, по которой ты тогда ушел от отца.

Марат замер. Если к тому, что Артур из эгоистичного и самовлюбленного мальчишки превратился в умного и цепкого молодого мужчину, Марат привык, и общался с ним соответственно, то к слепоте Артура Марат привыкнуть все никак не мог. Не мог привыкнуть к его черным очкам, к тому, как его так и норовит поддержать под локоть Милана. Сам Марат уважал право Артура быть мужчиной, а не немощным калекой. Так к нему и относился. И не лез к нему с помощью, если Артур сам о ней не говорил. Но Марат никак не мог привыкнуть к тому, как, из-за черных очков, всегда равнодушно выглядит лицо Артура. Или он научился старательно делать покер-фейс? Ну, с таким-то отцом поневоле придётся научиться.

Вот и сейчас Марат решительно не мог понять, с каким выражением это было сказано. А ведь речь, между прочим, шал о сестре Артура. Горячо любимой сестре, бесспорно.

– И что ты об этом думаешь? – предельно ровно спросил Марат.

– Ну, отец верещал чуть ли не о совращении малолетних и о педофилии.

Марат позволил себе на секунду зажмуриться. Артур все равно не видит. Все, конечно, было не так. Но ситуация сторонними глазами выглядела и в самом деле неприглядно. Связь между взрослым тридцатилетним мужиком и восемнадцатилетней девочкой рождает за собой много вопросов. Прежде всего, к этому самому мужику. Даже если эта связь состояла всего из двух эпизодов – один раз секс, второй раз – поцелуй.

Артур между тем продолжал:

– А я считаю, что это касается только тебя и Миланы. Она была совершеннолетняя. Она всегда была взрослее своих лет. Я в восемнадцать был олень. А Миланка – человек с головой на плечах.

И теперь Марат не мог с этим не согласиться.

– Ты не знаешь, твой… Антон Борисович рассказал о произошедшем твоему деду? – неожиданно и неловко спросил Марат.

– Да.

– И что? – острое волнение захлестнуло Марата.

– После всех отцовых воплей дед сказал одно слово.

– Какое?

– Дурак.

– Я?

– Отец.

После этого разговора Марату стало значительно легче на душе. И потребность сделать все возможное для того, чтобы Артур вернул себе свое – выросла еще больше. Хотя казалось бы, больше уже некуда

Выиграть битву за агрохолдинг «Балашовский» стало для Марата делом принципа. Он не мог позволить себе подвести Артура во второй раз. Он не мог проиграть снова.

И они победили.

И, кажется, все стало хорошо от слова «совсем». Особенно когда после сложной и дорогостоящей операции врачи смогли вернуть Артуру зрение. Это был праздник, настоящий праздник для Марата. Он чувствовал, что закрыл свой долг – тот самый, который незажившей раной давил на него. Обещание, данное Борису Балашову, исполнено.

Все, Борис Петрович, теперь все в порядке. Ваше дело в надежных руках. Ваш внук жив и здоров. И даже счастлив в личной жизни, правда, последнее – не заслуга Марата.

Но была еще одна заноза из прошлого. Самая настоящая заноза. Заноза по имени Милана. Им приходилось работать вместе, и чем дальше, тем сложнее это давалось Марату.

Умом он понимал, что ничего между ним и Миланой быть не может. Слишком все было неправильно и болезненно тогда, десять лет назад. Слишком дорого заплачено Маратом за право первой и единственной ночи с этой девушкой. Слишком много времени прошло.

И при этом каждый раз, когда он видел, как она смеется каким-то шуткам их финансового директора, первостатейного бабника – у Марата зудели кулаки выправить Павлику лицо. Когда она отпускала очередную язвительную реплику в его адрес – Марату казалось, что у него просто дым из ушей валит. А когда она, наклонившись над столом и упершись в него локтями, что-то объясняла брату, у Марата в голове мгновенно и отчетливо появлялась картина, как Артур каким-то непонятным образом исчезает из кабинета, юбка Миланы совершенно понятным образом – с помощью его рук – оказывается у нее на талии, а дальше… А дальше приходилось дышать носом и читать себе лекции.

И это все никуда не исчезало. Не проходило. И рано или поздно это должно было лопнуть.

Они и лопнуло в гостинице во время деловой поездки. И кончилось тем, что он сорвался. В третий раз. Только в этот раз в роли судьи и палача выступила она сама. Те слова, ее голос, тон, запомнились так отчетливо, что забыть их Марат не мог, как ни пытался.

А, может, не стоит и пытаться. Все, эта страница тоже перевёрнута. Он выполнил свой долг перед Борисом Балашовым. И заодно убедился, что между ним и Миланой ничего быть не может – и не должно быть ничего.

Все, не только страницу переворачиваем, но и книгу закрываем. Иначе так и будет нескончаемо ныть слева.

***

– Марат, я не понимаю. Объясни.

– Артур, а ты не можешь просто принять мое решение?

– Не могу, – жёстко ответил Артур. – Мы с тобой через слишком многое прошли, Марат. И нас связывает несколько большее, чем отношения «работодатель – наемный сотрудник». Я говорю тебе об этом так прямо, потому что знаю, что ты тоже привык говорить прямо.

– Да, – односложно ответил Марат. – Ты прав.

– Тогда прямо скажи мне – в чем причина такого решения. Я уверен, что дело не в деньгах. Но если так, то я готов…

– Не в деньгах.

– Тогда в чем?

Марат понял, что надо сказать правду. Артур заслуживает того, чтобы с ним были честными. Марат вздохнул. И, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнес.

– Я не могу больше работать с Миланой.

Артур помолчал. Сначала молча смотрел на Марата, потом перевел взгляд в окно, потер висок. Вздохнул.

– Ну что ж. С этим и вправду ничего нельзя сделать. Хорошо, я принимаю твое увольнение. Но вопрос же не срочный? Ты поработаешь хотя бы еще месяц, чтобы мы смогли подобрать тебе адекватную замену? Хотя хрен тебя заменишь, конечно.

Наверное, это был комплимент. Признание заслуг Марата. От Артура такое признание – значимое и должно быть приятно. Но отчего же не оставляет чувство, что он предает Артура? Если бы не Милана – то лучше места для Марата и не найти, да и сам он уже привык к агрохолдингу «Балашовский». Ему нравилось, как они ведут дела. Нравилось, что эти люди занимаются нужным делом – продовольствием. Они кормят людей, и фраза «Хлеб – всему голова» не потеряла своей актуальности. Марату были по человечески очень симпатичны люди, с которыми он работал – и сам Артур, и Юрий Самсонов, и уникум Захар Мелехов, и даже их финансовый директор Павел – все они люди адекватные и профессионалы высшей пробы. С такими работать – одно удовольствие. Нигде, ни на одном месте работы Марату не было так комфортно и интересно, как в «Балашовском».

Но есть одно «но». И оно перевешивает все.

Ну и все. Решение принято.

– Конечно, проработаю, сколько надо. У меня есть на примете пара кандидатов себе на замену.

– Приводи.

Марат встал, мужчины обменялись коротким рукопожатием. Больше Артур не сказал ни слова, и Марат молча вышел из кабинета генерального директора агрокомплекса «Балашовский».

Он шел в свой кабинет, который скоро станет уже его бывшим кабинетом, а в голове упорно свербела одна мысль. Такое ощущение, что тогда, десять лет назад, когда Марат пришел сюда работать, он, сам того не ведая, подписал с Балашовыми контракт кровью.

С Миланой работать невозможно, потому что у него от этого постоянно ноет слева, а еще он творит несусветные глупости только от одного присутствия ее рядом. А сейчас, когда он решил уйти из агрохолдинга «Балашовский», после разговора с Артуром, на плечи вернулась тяжесть. Которая давила все то время, пока Марат не мог выполнить последнюю просьбу Бориса Петровича. Но теперь-то за что? Артур вполне в состоянии справиться без него, Марата. Он умный, цепкий, и уже вполне освоился на месте генерального директора. Не пропадет.

Балашовы, отстаньте от меня уже, в конце концов!

***

– Ну как ты, моя тыковка?

– Ой, смотри, я ведь натравлю на тебя Захара! – погрозила Милане пальцем Света. – Это ты – его любимая тыковка.

– Зубы мне не заговаривай. Что показало УЗИ?

– УЗИ показало, что я – точнее, мы – здоровы, и недельки через две нам надо как-то разъединяться. Таков план.

Глава 6

Да, плохо мы ещё воспитываем нашу молодёжь, очень плохо.

Удивительно несерьёзное отношение к браку.

Милана рассмеялась.

– Отличный план. Когда ты будешь ложиться в больницу?

– Когда воды отойдут, – беспечно пожала плечами Светлана.

Милана едва не поперхнулась чаем и от греха подальше отставила чашку. Она специально приехала домой к брату сразу после обеда, самым наглым образом сбежав с работы – ну а что, она же собственник, должна иметь хоть какие-то бонусы и преференции – чтобы посекретничать со Светой наедине. Правда, Милана не была уверена, что это правильно – вываливать на невестку, находящуюся на последних неделях беременности, свои… ну, тут по-другому не скажешь – охуительные новости, но… Но, с другой стороны, кому, как не ей. Ну, или хотя бы просто посидеть со Светиком и поболтать – на Милану одно только присутствие жены брата действовало крайне целительно и успокаивающе. И вообще, Светик – не только невестка, но и ее подруга. Лучшая и единственная. Так что… Но не учитывать деликатное положение Светы, конечно, нельзя. Что ж все так в один момент-то…

– А что по этому поводу говорит Артур? – осторожно спросила Милана.

– Артур не говорит, – Света раздраженно звякнула ложечкой. – Он только орет. И категорически пытается уложить меня в роддом прямо сейчас. Он почему-то уверен, что я собираюсь устроить ему аттракцион под названием «Роды на дому». Не знаю, откуда такие фантазии!

– А ты, в самом деле, не понимаешь, что происходит с Артуром? И почему он так себя ведет?

– Нет!

– Сейчас я тебе объясню, – вздохнула Милана. Интересно, все же, почему с чужими проблемами разобраться проще, и все очевидно. А со своими…

– Слушаю внимательно, – раздражения в голосе Светланы поубавилось.

– Светик, у нас мать умерла во время родов, – мягко произнесла Милана. – И это несмотря на то, что у семьи уже тогда было все – и деньги, и связи, и… Все, понимаешь? И все равно, мы потеряли мать, ни разу не увидев ее.

– Не думаешь же ты, что Артур…

– Я не думаю, Свет, я знаю.

– Тебе Артур об этом говорил?!

– Артур хрен кому о таком скажет, – грустно улыбнулась Милана. – Ты же его знаешь. Но и я его знаю. Он панически боится, что с тобой во время родов что-то случится. А ты только подогреваешь его страхи своим пофигизмом.

– Это не пофигизм! – возмутилась Света.

– Я знаю, – Милана погладила невестку по руке. – Знаю. Понимаю. Но пойми и ты его. Это… это очень страшно. Артуру сейчас очень страшно. Ну что тебе трудно – полежать пару лишних недель в больнице? Хочешь, я буду приезжать к тебе каждый день?

Светлана улыбнулась и ответно сжала руку Миланы.

– Как же мне все-таки повезло с золовкой. А Артуру с сестрой. Ладно, начну сегодня паковать сумку в больницу. А вечером обрадую Артура, что ухожу от него. В роддом!

Милана улыбнулась.

– Ну, вот и молодец.

Света задумчиво погладила живот. А потом подняла на Милану проницательный взгляд.

– А ты?

– А что – я?

– Ты… не боишься… ну, когда сама будешь беременна?.. Учти, я тогда буду сдувать с тебя пылинки и отправлю тебя в роддом на восьмом месяце! Во избежание! Отомщу, так сказать, – Света улыбнулась, но глаза ее были ласковые и серьезные.

– Ну, давай, – Милана внутренне выдохнула и решилась. – Можешь начинать сдувать.

– Так ведь рано еще, – беспечно рассмеялась Света. – Вот забеременеешь… – Милана молчала, а Светлана вдруг перестала смеяться. – Или не рано?

Милана продолжала молчать. А Света ахнула.

– Ты беременна? Правда?!

– Ну… Так получилось. Я не планировала.

– Мамочки… – прошептала Света и схватилась за живот.

– Так! – Милана резко встала. – Давай без аттракционов! Ты еще сумку не собрала в роддом!

– Да все в порядке! – отмахнулась Света. Погладила себя по животу. – Просто Артуровна обрадовалась, что у нее в ближайшей перспективе родится братик или сестренка.

Милана снова промолчала. Ею овладело какое-то странное чувство. Артуровна. А какое отчество будет у ее ребенка?

– Что ты молчишь? – требовательно спросила невестка. – Будет же? Ты же не собираешься… Ребёнок будет? Милана, он же уже есть!

– Есть, – со вздохом согласилась Милана. – Не паникуй, аборт я делать не буду.

– Вот и умница! – с громким вздохом вернула Света слова Миланы. – Так, мне надо что-то съесть. Срочно! – она тяжело встала, обошла стол и звонко чмокнула Милану в макушку, обняла за плечи. – Как же я за тебя рада, родная! Отец ребенка – Марат?

– Интересно, откуда такие выводы? – пробурчала Милана, подставляясь под ласку невестки.

– А кто это еще может быть? – Света еще раз сжала ее плечи и пошла к холодильнику.

– Действительно, – пробормотала Милана. – Кто это еще может быть? Единственный осеменитель на всю планету. Только от него могут быть дети.

– У тебя – только от него. Я же тебя как облупленную знаю. И точно знаю, что у тебя никого нет.

– А Ватаев – есть?

– Есть! – уверенно ответила Светлана. – И он не может не есть! – она распахнула дверцы холодильника. – Арбуз будешь?

– Не смей поднимать арбуз!

– Не ссы, Ватаева, он уже порезанный, – Света достала из холодильника блюдо с алыми ломтями и поставила на стол. – Будем есть как приличные или как свинки?

– Как свинки, – Милана подтянула к себе блюдо и впилась зубами в сахарную мякоть. – Не пойму, с чего ты прилепила мне чужую фамилию. Моя фамилия Балашова – так же, как и твоя.

– Можно подумать, Марат Хасанович позволит, чтобы мать его ребёнка, да и сам ребёнок носили какую-то другую фамилию, кроме Ватаева, – Света последовала примеру Миланы и тоже откусила арбуза.

– А кто его спрашивать будет?

Света отложила ломоть арбуза, слизнула с уголка губ сок.

– Так, я не поняла. Ты что, не собираешься говорить Марату о ребенке?

– Нет.

– Ох… – Света снова положила ладонь на живот.

– Так, все, я иду паковать тебе сумку!

– Сядь, не кипешуй, все нормально! – Света схватила Милану за руку. – Не обо мне речь, а о тебе.

– Из нас двоих рожать собираешься ты!

– А ты – нет?

Милана слегка опешила. Ну, так-то… да… и она тоже. В перспективе. Правда, сама Милана еще вообще не привыкла к своему новому состоянию. Ему, этому состоянию, всего-то пара недель. А сама Милана узнала об этом только вчера.

– Ну, так это когда будет… – отозвалась она неопределённо.

– Так, давай рассуждать здраво, – Света, похоже, пришла в себя. – Как ты все объяснишь Марату?

– Что – все?

– Свой живот, блин, через полгода!

– А зачем ему это объяснять? – раздраженно фыркнула Милана. – У меня что, на лбу, что ли, написано будет, что я беременна от Марата Ватаева? Мало ли…

– Вот именно – мало ли! – передразнила Света. – Знаешь, Марат может предположить – ну так, чисто гипотетически – что между тем, что вы были близки, и тем, что ты беременна, есть какая-то связь.

– Да ну?

– Возможно, открою тебе Америку, но Марат очень хорошо умеет видеть причинно-следственные связи. Даже там, где простому человеку они неочевидны.

Милана снова раздраженно фыркнула. Света была права. Ватаев может об этом подумать. Что это его ребенок. Да что там – он непременно так подумает. Но ей плевать, что он там подумает.

– Что ты ему скажешь, если он тебя спросит, не его ли это ребенок?

Милана сердито засопела носом. Самый правильный ответ: «А это не твое дело, Ватаев!». Но Марата такой ответ не устроит. И не остановит. От дальнейших расспросов. И действий.

– Скажу, что отец ребенка – Захар.

– Милана!

– Что – Милана? Разве не ты говорила, что я – любимая тыковка Захара.

– А что на это скажет Захар?

– Я его уговорю. Он любитель всевозможных идиотских авантюр.

– Захар производит впечатление чудака, но более здравомыслящего человека я не видела, – отрезала Света.

– Ты недооцениваешь степень нашей с Захарчиком дружбы.

– Если он тебе друг, то у тебя очень неправильные понятия о дружбе.

– Почему это?

– Потому что дело кончится тем, что Ватаев прибьет Захара.

– За что это, интересно?

– За то, что Захар посягнул на чужое.

– Ну, знаешь ли… – начала встать Милана.

– Так, будущая мать, не нервничай, сядь и кушай арбуз.

– Эй, это мои слова!

– Ну, послушай, – принялась уговаривать ее Света. – Объясни мне, почему ты не хочешь говорить Марату?

– Это очевидно.

– Мне – нет.

– У Марата есть жена. И двое детей.

– Если ты не в курсе – он разведен.

– С детьми тоже разведен?

– Слушай, ну какая связь?! Что, если у него уже есть двое детей, то отцом третьего ребенка он быть не может?!

– У него уже есть двое детей. Ему хватит. А этот ребенок – мой.

Светлана какое-то время молча смотрела на нее. Вздохнула шумно и глубоко.

– А что ты скажешь своему ребенку, когда он вырастет? Кто его отец? Какое у него будет отчество?

– Захарович. Ну, или Захаровна.

– Идиотка! – прошипела Света. – Захар не согласится.

– Посмотрим.

– Миланка….

– Слушай, давай есть арбуз. И не смей никому говорить, поняла меня? Я тебе сказала, потому что ты – моя лучшая подруга.

– Поняла, – вздохнула Света и принялась задумчиво есть арбуз.

***

Милана, оставив машину на подземной парковке, вдруг передумала идти домой. И решительно вышла обратно на улицу. Ей хотелось пройтись. Ей хотелось воздуха.

Жилой комплекс, где находилась ее квартира, обладал собственной парковой зоной, туда Милана и пошла. Сюда едва слышно долетал шум машин, было тихо и еще зелено. Она шла, пока на глаза не попалась свободная скамейка. На нее Милана и опустилась.

Привычно потянулась в сумочку за сигаретами, в последний момент спохватилась Ей теперь курить нельзя. Ой. Как же она так?..

Милане вдруг снова вспомнилось прошлое. То, десятилетней давности. И тот разговор, перед тем, когда все обрушилось совсем и бесповоротно. Когда Марат сказал ей о возможной беременности. Да, тогда она, дурочка восемнадцатилетняя, об этом не думала даже – до его вопроса. О том, что секс был не защищенный. Что она и в самом деле могла забеременеть. Или, как шептали ее однокурсницы, обсуждая кого-то – залететь. Она об этом не подумала. А вот Марат – подумал. Пусть и с запозданием, но вспомнил.

Когда он спросил ее об этом – спросил спокойно и прямо – Милану охватило дикое неконтролируемое чувство стыда. Теперь она понимала – почему. Те ее чувства к Марату были исключительно эфирного характера. А ей тут – про возможную беременность. Про – господи, какой кошмар! – менструацию. Она не была готова обсуждать такие вещи с предметом своего обожания. Поэтому первая реакция – прекратить это разговор. Она соврала, не задумываясь.

Ну а потом… Потом, сидя в своей спальне, под домашним арестом, она поменяла свое мнение на полностью противоположное. Отец, меряя широкими шагами ее спальню, что-то орал, багровея лицом и размахивая руками. Что-то очень плохое про Марата, очень-очень плохое. Впрочем, и ей тоже досталось – отец прошелся по поводу ее умственных способностей и безответственности. Милана не вслушивалась. Она сидела на постели, обняв себя за плечи, сжавшись, стараясь занять как можно меньше места, и думала… Нет, не думала. Другое слово.

Милана впервые в жизни просила. Просила то, что невозможно купить за деньги. Даже не понимая толком, у кого она просит. Но она точно знала, о чем именно она просит. Под крики отца, метавшегося по ее спальне, Милана просила, чтобы она и в самом деле оказалась беременной. Чтобы у нее остался на память о Марате ребенок. Она даже представляла его, и крики отца ей совершенно не мешали. Большие черные глазенки и темные кудряшки. Милана в своей жизни никогда не видела младенцев – ну вот чтобы так, рядом, близко. Но этого своего гипотетического ребенка от Марата представляла почему-то очень отчётливо.

Милана потом не раз с какой-то тихой злостью вспоминала эти свои фантазии. Господи, ну какой надо быть идиоткой, чтобы мечтать о ребенке в восемнадцать, да еще с формулировкой «на память»?! Что бы она делала, окажись беременной в восемнадцать?

А что она будет с беременностью делать сейчас, десять лет спустя?

Тогда, в восемнадцать, ее мечта о ребенке от Ватаева так и осталась мечтой. Беременности не случилось. А сейчас, спустя десять лет… Нет, не зря говорят, что мечты сбываются. Но не так и не тогда, сука, как вы это себе воображаете!

Милана растёрла озябшие, оказывается, руки. Прикрыла глаза. И ей вдруг совершенно отчетливо снова представился тот младенец, о котором она фантазировала – яркие тёмные глаза и чёрные кудряшки.

Спустя десть лет прошлое нагнало ее и уверенным броском повалило. И кто это сделал?

Человек, в которого она отчаянно, со всем пылом юности когда-то влюбилась. Человек, с которым они не могли быть вместе ни при каких обстоятельствах – потому что все эти обстоятельства были против них. Человек, который никогда не испытывал к ней никаких чувств, кроме простого физиологического влечения – теперь, с высоты своего возраста Милана это понимала.

И вот теперь с этим человеком она неразрывно связана, и этого не изменить, что бы там сама Милана не говорила Светлане.

Да пропади ты пропадом, Ватаев!

Я была не нужна тебе тогда, десять лет назад. Ты ни разу не вспомнил обо мне за эти десять лет. Ты во второй раз поимел меня, стоило мне только… только…. Стоило мне только снова предложить себя – да, это именно так это и называется. Потому что рядом с тобой я превращаюсь в ничего не соображающую дуру. И неважно, оказывается, сколько мне лет – восемнадцать или двадцать восемь. Я все равно превращаюсь в дуру. У дуры нет возраста.

Но теперь – все. Теперь у Миланы нет никакого права на то, чтобы быть дурой. Теперь ее жизнь принадлежит не только ей, но и тому крошечному и микроскопическому существу, что уже обосновалось в ее теле. Милана медленно и неуверенно положила руку на живот. И в голове снова возникала картинка темных детских глаз и черных кудряшек. Милана попыталась из чистого упрямства представить девочку – но у нее не получалось, мысли упорно сползали на пухлощекого темноглазого кудряша, про которого она точно знала, что это – мальчик. Ну и ладно. Пусть будет сын.

И никаких там восточных имен, никаких вам Маратов, Рустамов, Хасанов. Милана назовет сына русским именем! Ванька. Точно, у нее будет сын Ваня. Иван Балашов Прекрасно звучит. И отчество у ее сына будет Борисович – внезапно решила Милана. А что, отлично звучит – Иван Борисович Балашов. Дед бы ее понял и поддержал.

Милана все еще робко и неуверенно погладила живот. Эй, тебе всего две недели отроду, а я тебе уже имя с отчество придумываю. Милана вдруг осознала одну простую вещь. Что вот это микроскопическое и двухнедельное – ее. И будет любить ее. А она будет любить его. Это будет ее родной, по-настоящему родной и любимый человечек. Милана с изумлением почувствовала, что у нее свербит в носу, как-то неожиданно влажно в глазах и комок в горле. Это же не могут быть гормоны, правда?! Не через две недели же? Но мысль о том, что у нее через девять месяцев появится родной и любимый человечек – она… она бы реально подкосила, если бы Милана уже не сидела.

У нее уже есть один родной и любимый человек. Это Артур. Но у брата своя семья, любимая женщина, скоро родится ребенок. А у Миланы будет своя семья. Она – и та маленькая кроха, что пока осваивается в ее теле. И никаких Ватаевых им не надо. У него своя семья. Вот пусть и живет с ними, и любит их.

А у Миланы будет ее кроха, брат, Света, их дочка. И все у них будет прекрасно.

***

– Что-то случилось? – спросила Света с порога. У Артура было такое лицо, что по нему было ясно – что-то случилось.

– Ничего критичного, – вздохнул Артур, аккуратно обнимая ее и прижимаясь губами к виску. – Но приятного мало, конечно. Ватаев собрался увольняться.

– Марат?! – ахнула Светлана.

– У меня работает пока только один Ватаев. Хотя Марат говорил, что его сын мечтает проходить у нас практику. Но теперь, видимо, будет проходить практику где-то в другом месте – на новом месте работы отца.

– А Марат сказал… – Света наблюдала, как муж проходит в просторную гостиную, как устало опускается на диван. – Он сказал, в чем причина увольнения? Такой, как Марат, не может уволиться просто так. С учётом того, сколько вас связывает. Должна быть веская причина.

– Очень веская, – Артур похлопал по дивану рядом с собой. – Милана.

– Что это значит? – Света устроилась у мужа под боком.

– Он не может с ней работать. И… и я его понимаю. Между ними искрит. Того и гляди – рванет. Не думаю, что и Милане доставляет это удовольствие. Я… я очень огорчен, – Артур вздохнул, – что мне приходится выбирать. Между Миланой и Маратом.

– Работать он с ней не может, видите ли… – пробормотала Света. – Спать с ней может, а работать – нет!

Артур повернул голову и недоверчиво посмотрел на Свету.

– Даже если это и так – не считаешь, что это их дело – кому и с кем спать?

– Нет! – твердо ответила Светлана. Она решилась. Да, Милана доверила ей тайну. Да, нехорошо о ней рассказывать. Но ведь дело касается человека, с которым Артур связан по крови – о ребенке Миланы. И если кто имеет права знать в первую очередь – наравне с Маратом – то это Артур. И если кто и способен как-то повлиять на Милану – то тоже только Артур. Их особая близость уже давно стала реальностью жизни Светланы, с которой она всегда считалась.

– Объясни.

– Милана беременна от Марата.

Такого потрясения она давно не видела на лице мужа. Впору рассмеяться – да только ситуация не располагает.

– Ты это точно знаешь? – почему-то шепотом спросил Артур.

– Точно. Мне Милана сама сказала.

– А… Марат? – Артур нахмурился, потер лоб. – Я не понимаю, почему он тогда собрался уходить от нас… Почему сказал, что не может работать с Миланой… Если она от него беременна. Не такой человек Марат, чтобы… Ничего не понимаю!

– А тут и понимать нечего! – Света, тяжело опираясь на сиденье дивана, встала. Ей явно не сиделось на месте от этого разговора. – Марат ничего не знает о ребенке.

– Как?!

– Так. Твоя упрямая сестра решила, что это только ее ребенок. А Марату хватит детей от первой жены.

Артур сквозь зубы выматерился.

– Не ругайся при дочери! – Света положила ладони на живот.

Артур поманил ее к себе и, когда Света подошла, обхватил руками ее живот, прижался губами, что-то шепнул, а потом поднял лицо. Оно было по-прежнему потрясенным.

– Даже не представляю, что со всем этим делать… Ну, Милана…. Ну, дает…

– Милана взяла с меня слово, что я никому не скажу, – Света снова села на диван и устроила голову мужу на плечо. – А я это слово не сдержала.

– А я ей слова никакого не давал… – Артур обнял жену за плечи и аккуратно привлек к себе.

– Ты… ты поговоришь с ней?

– Бесполезно.

–Ты… поговоришь с Маратом?!

– Если с кем и разговаривать в этой ситуации – то с ним. Опять же, мне кажется, что на фоне таких новостей Марат передумает уходить, что мне только на руку.

– Ты думаешь только о делах!

– Неправда, – Артур снова коснулся губами ее виска. – Я о них просто не забываю.

– Не переспоришь тебя, – проворчала Светлана. – Ладно, пойдём ужинать, а потом я буду собирать сумку.

– Зачем? – тут же напрягся Артур. – Что-то случилось?

– Твоя сестра провела со мной воспитательную беседу. И завтра я еду сдаваться. В роддом. Можешь устраивать вечеринки и приводить девиц.

Артур расхохотался и звонко чмокнул Свету в макушку.

– И Ватаева позову! Эх, а жизнь-то налаживается, – он встал и широко раскинул руки. – Покорми меня напоследок домашним, Свет мой Светлана.

***

– Артур… – Света смотрит, как муж с аппетитом поглощает ужин. «Домашним» он называется условно – готовит последние два месяца дома приходящая домработница – опять же, по настоянию Артура. Но, с другой стороны, готовит же дома, значит, все-таки, еда домашняя. – А ты можешь мне теперь рассказать… Ну, раз так получилось… что было у Миланы с Маратом… когда-то? Было же?

– Было, – после паузы согласился Артур, отложил вилку. – Ей было восемнадцать, Марату – тридцать. На тот момент он был женат, двое детей. И работал на нашего отца. И у них был... роман.

– Охренеть… – выдохнула Светлана.

– Эй, не учи нашу дочь плохим словам!

– Да как тут по другому-то скажешь? А чем… как все это… ну, завершилось?

– Отец об этом узнал. Марата выгнал из агрохолдинга и попытался его сломать – жене его все рассказал, по работе его прессовал – прям упирался, чтобы его ни в какое приличное место не взяли на работу. Миланку на полгода под домашний арест – только в универ ее на машине с охранником увозили-привозили.

– Бедная девочка… Бедный Марат…

– Я о них так никогда не думал, если честно, – задумчиво произнес Артур. – Марат – человек скала. Он, мне кажется, в любой буре выстоит.

– Это только так кажется, – так же задумчиво протянула Светлана. – А сестру – сестру тебе не жаль?

– Очень жаль, – серьезно ответил Артур. – Только она никому не позволяет себя жалеть.

– Это у вас семейное.

***

Марат быстро шел по направлению к кабинету генерального директора. Артур написал ему сам, в мессенджер: «Зайди ко мне».

Это могло быть связано с какими-то рабочими моментами. Может быть, Артур сам нашел кандидатуру на замену Марату и хочет это обсудить. Может быть, появились новые данные по той теневой сделке по зерну, а этот вопрос Марат считал своим долгом дожать до конца. И если там что-то еще выяснилось…

Да мало ли может быть тем для обсуждения между генеральным директором агрохолдинга и начальником службы безопасности этого же холдинга. Даже если этот самый начальник службы безопасности находится в стадии увольнения. Но Марат почему-то почувствовал необъяснимое волнение, когда прочитал это короткое «Зайди ко мне». Буквы на экране смартфона плохо предназначены для того, чтобы передавать эмоции. Это просто информация. «Зайди ко мне». Но Марату отчетливо слышалась в этом сообщении какая-то взволнованная интонация.

Нет, это он просто сам себя накрутил. Просто рабочий разговор. Про все остальное они с Артуром уже все выяснили.

***

– Как дела?

– Все в порядке, – осторожно отозвался Марат, пожимая руку Артура. Его интуиция просто вопила о том, что что-то случилось, и он судорожно пытался понять, откуда прилетело. Марата не оставляло ощущение, что разговор пойдет не о непосредственных делах холдинга, что к этому разговору примешиваются семейные дела Балашовых, и мысли почему-то упорно поворачивали к Антону Балашову. Вот в этом вопросе Артуру еще может очень понадобиться помощь Марата. И вдруг остро кольнуло сожаление – а не поторопился ли он с увольнением?

Если бы не Милана… Все время Милана. И никуда от нее не деться.

– Присаживайся, – Артур приглашающе указал на пару кресел. В дверь вошла секретарша с подносом с двумя чашками кофе. – Разговор есть.

Марат вслед за Артуром устроился в кресле, пригубил терпкий черный кофе. Как это все похоже на тот, десятилетней давности разговор Марата с Борисом Петровичем Балашовым. Они точно так же разговаривали из соседних кресел, на равных, не разделённые начальственным столом. Только кофе не было. Тот разговор состоялся накануне огромных потрясений в жизни Марата. Сейчас что – тоже?!

– Скажу тебе откровенно, Марат, – начал вдруг Артур резко, без предисловий. – Я не уверен, что поступаю правильно. Я, если честно, не спал всю ночь. Думал.

– Антон Борисович дал о себе знать? – Марат с изумлением наблюдал, что Артур, в самом деле, волнуется. Этот парень стоял стеной, когда они бились плечом к плечу за агрохолдинг «Балашовский». А теперь… Марат был уверен, что так пробить оборону Артура могло только что-то, касающееся семьи. Или?.. – Светлана Анатольевна благополучна?

Артур с некоторым удивлением покосился на Марата, слабо улыбнулся, пригубил кофе.

– Да, все в порядке. Сегодня с утра отвез ее в больницу, на сохранение, до родов. Так будет спокойнее. Всем. Мне, конечно, в первую очередь. Но, в некотором роде… наш разговор пойдёт о чем-то подобном. Так! – Артур хлопнул ладонью по подлокотнику. – Я все равно не подберу нужных слов – если уж за ночь не смог ничего придумать. И сказать – должен. Все-таки чувствую, что должен. В общем, так, Марат. Ты сидишь – вот и сиди. И не вставай пока. Моя сестра беременна. Отец ребенка – ты.

Бабушка Марата в детстве пережила землетрясение. Не самое сильное, кажется, какие бывают, шесть баллов. Она рассказывала, что это такое – когда у тебя под ногами шевелится земля. Та самая незыблемая опора, про которую ты всегда уверен, что она неподвижна, и ты стоишь на ней, и это неизменно. А она вдруг оказывается норовистым конем, который так и норовит тебя скинуть с себя. Только вот куда скинуть?!

Марат тогда слушал рассказы бабушки, как сказки. Но они почему-то врезались ему в память. И теперь он это почувствовал. Как качнулась земля под ногами. Качнулась, заставляя напрячься все тело, каждый мускул, чтобы устоять. Как кратко, но сильно закружилась голова.

И как вдруг потом все встало на свои места – твердо, незыблемо, кажется, еще крепче, чем раньше.

Ребенок. У него будет ребенок от Миланы. Марат почувствовал мгновенно и необъяснимо, как он просто врастает корнями глубоко в землю, становясь совершенно несокрушимым.

Ребенок. Его третий ребенок.

Он залпом выпил весь кофе, до дна. На губах осталась терпкая шершавая гуща, ее Марат слизнул. И в голове вдруг стало ясно-ясно. Кристально ясно.

– Почему мне об этом говоришь ты? – Марат пытался вспомнить, видел ли он Милану в офисе сегодня. Выходило, что нет. И вчера, кажется, тоже нет. А он, идиот, радовался, если не видел ее за целый день ни разу. Думал, так ему спокойнее. А она в это время… А он не знал…

Артур кашлянул и отвел глаза, но Марат заметил виноватое выражение. Та-а-ак… Да неужели же… Хотя… И почему он не слишком удивлен?

– Она не хочет, чтобы я знал? – резко спросил Марат.

Артур кивнул, а Марат резко встал.

– Сядь. Я прошу тебя, сядь, – Артур тоже встал, подошел и положил руку на плечо Марата. – Подумай о том, что я мог бы тебе об этом и не сказать. А я сказал. Я не враг тебе, Марат.

После паузы Марат кивнул – и все же сел в кресло. Хотя у него каждый мускул вибрировал от желания тут же сорваться с места, пойти к ней и объяснить, черт побери! Что это ЕГО ребенок. Никто не сможет лишить Марата его ребенка. Никто!

Артур прошел к двери, открыл ее и сказал секретарше, чтобы принесла еще кофе. До ее прихода мужчины не сказали друг другу ни слова. А потом Марат снова пил обжигающий терпкий горячий кофе. Между двумя чашками кофе его жизнь успела совершить головокружительный кульбит.

– Послушай меня, пожалуйста, – начал Артур негромко и размеренно. – Я говорю сейчас с тобой не как начальник с подчиненным. Собственно, наши отношения никогда и не укладывались в эту простую схему. Но сейчас… Сейчас я с тобой говорю, как мужчина, который отвечает за женщину, от которой у тебя будет ребенок. Я думаю, такое определение тебе понятно?

Марат кивнул. И все же добавил:

– Теперь за нее отвечаю я.

Артур покачал головой. И в ответ на хмурый взгляд Марата снова заговорил – все так же спокойно.

– Мы с тобой сейчас сколько угодно можем говорить о том, кто отвечает за Милану и ее будущего ребенка. Но тебе хорошо известен ее характер. Переспорить, переупрямить ее попросту невозможно. Ты не переломишь через колено ее характер – это раз. Я не позволю тебе этого сделать – это два. Потому что если дело дойдет до открытой конфронтации между вами, если вы не сможете договориться – как бы я ни уважал и ни ценил тебя, Марат – я встану на сторону сестры.

После небольшой паузы Марат кивнул.

– Твои предложения? – спросил он отрывисто. Он точно знал, что никому не позволит забрать у себя своего ребёнка. Но если дело можно решить мирным путем – надо приложить все усилия, чтобы решить его мирным путем.

– Я не знаю, что произошло между вами, и как так получилось, что Милана категорически не хочет тебе сообщать о твоем грядущем отцовстве, а ты вообще не в курсе, что у тебя от нее будет ребенок. Не знаю – и не мое это дело.

– Не твое, – согласился Марат.

– Я считаю, что у ребенка – а это мой родной племянник, если что – должны быть и мать, и отец. И желательно, чтобы они не находились в постоянном желании убить друг друга.

– Я… – Марат неожиданно почувствовал неловкость. Артур младше его на десять лет, но сейчас Марату казалось, что брат Миланы ему как минимум ровесник. И, может быть, даже в чем-то мудрее. – Я совсем не так отношусь к твоей сестре. Я ее не… Я никогда не причиню ей вреда, – закончил он твердо.

– Да я не про то, – Артур задумчиво отхлебнул кофе. Он явно подбирал слова. – Я говорю с тобой, Марат, потому что ты старше ее. Ты мудрее. У тебя больше жизненного опыта – в том числе, и семейного – извини, что говорю так, но это правда. Поэтому у меня к тебе будет просьба.

– Какая? – все-таки резко спросил Марат. Как бы он ни уважал Артура, как бы он ни ценил то, что Артур ему рассказал – отступать и отказываться от своего Марат не намерен.

– Возьми паузу. Хотя бы на неделю. Не предпринимай сейчас ничего. Не разговаривай с Миланой по горячим следам вот прямо сейчас. Возьми паузу на то, чтобы остыть и принять решение с холодной головой.

– Она у меня холодная.

Артур покачал головой.

– Ты себя со стороны не видишь. Марат, обдумай мои слова – и ты сам поймешь, что так правильно. Неделя ничего не решит. А кому, как ни тебе, знать, что такие важные решения надо принимать, все взвесив и обдумав. Речь идет о твоем ребенке. И о моем племяннике. Мы не имеем права рисковать. Я уверен, что можно найти решение, которое устроит всех. Если все хорошенько обдумать.

После паузы Марат кивнул. А потом встал.

– Спасибо, Артур.

– Нет, «спасибо» ты не отделаешься, – Артур ответил на рукопожатие. – Марат, ты должен понимать, что я рассказал тебе все это вопреки желанию сестры. Она взяла с нас слово, что ты не узнаешь. Я это слово нарушил, я тебе все рассказал. Так что… Кто обеспечит теперь мою безопасность, если не ты? Характер Миланы тебе известен, – Артур прошел за свое рабочее место, выдвинул ящик стола и достал оттуда какую-то бумагу. Марат сделал пару шагов вперед – и узнал свой почерк. Это его заявление на увольнение.

Артур держал лист бумаги за два верхних уголка и смотрел на Марата. Марат кивнул. И резким движением Артур разорвал лист напополам.

***

Марат уехал из офиса. У него все равно была намечена встреча, а голову сейчас необходимо проветрить. Правда, от таких известий голова ничем не проветрится. Но хотя бы попытаться прийти в некое подобие равновесия – необходимо. Еще одной причиной того, что Марат уехал из офиса, было то, что он хотел избежать встречи с Миланой. Он не был уверен, что сумеет удержать себя в руках и не наделает чего-то такого, о чем потом будет сожалеть. Артур прав – ему надо взять паузу. С каждым метром, который преодолевала его машина, удаляясь от головного офиса агрохолдинга «Балашовский», Марат все отчетливее понимал всю правоту Артура. Заодно и чувство благодарности тоже возрастало. Способность связно и четко мыслить вернулась, и Марат отчетливо понимал, что Артур оказал ему огромную услугу. Хотя это и услугой-то назвать нельзя. Но если попытаться представить себе гипотетическое развитие событий без этого разговора…

Марат сильнее сжал пальцы на руле. Если все же пытаться восстановить всю последовательность событий – и реальную, и гипотетическую, то выходило вот что...

Марат ехал на запланированную встречу и делал то, что у него получалось лучше всего – сопоставлял факты, анализировал и делал выводы.

То, что он принял на веру, едва услышав – этими выводами подтверждалось. Ребенок, несомненно, его, и зачат в ту ночь в гостинице. Милана не стала бы лгать. Умолчать – да, это в ее характере, вполне – тут Марат совсем намертво вцепился в руль. Но врать – нет. Тем более, брату, с которого она взяла слово никому не говорить. Интересно, как она собиралась это провернуть? Марат так задумался, что едва не пропустил нужный поворот.

А очень просто. Марат бы уволился и знать бы ничего не знал о ее беременности. Есть, конечно, вероятность, что, если бы она продолжала работать и ее положение стало бы заметно, то о ее беременности Марату мог бы сообщить Самсонов – их отношения уже давно вышли из разряда «просто деловые». А мог бы и не сообщить. А если бы она прекратила работу, перестала бы появляться в офисе – то Марат бы вообще мог никогда об этом не узнать. Особенно, если Артур бы молчал об этом. Вполне себе вероятное развитие событий.

Марат мог бы жить себе спокойно и не знать, что у него будет ребенок. Что он уже есть. Что он живет, растет – как-то вообще без него, Марата. Даже не подозревая, что Марат Ватаев – его отец.

Он смотрел на свои добела сцепленные на руле руки. Медленно разжал. Да, получается, Артуру Балашову Марат очень сильно обязан. Снова он оброс долгами Балашовым. Видимо, никуда ему от них не деться. Теперь уж – точно.

И Марат даже примерно предполагал, чем может оплатить свой долг Артуру. Раз он остается в агрохолдинге «Балашовский» – надо дожимать тему с Антоном Балашовым. Надо распутывать этот клубок до конца. Для Артура тема взаимоотношений с отцом, который предал его в самый черный момент, явно болезненна. А для Марата – в самый раз. Тем более, у них с Антоном Борисовичем давние счеты. Пора бы их окончательно подвести.

От проблемы отцов и детей в семье Балашовых мысли Марата перешли к собственным детям. Рустам совсем взрослый уже. И Гульнара прямо на глазах превращается из девочки в девушку. Как они отреагируют на то, что у них появится брат или сестра?

Марат не знал ответа. Он пытался вспомнить, что это вообще такое – маленький ребенок – и не смог. Он уже забыл, каково это – держать младенца на руках. Но ведь когда-то же он держал на руках сына, потом дочь. Марат попытался вспомнить это, кажется, давно забытое ощущение – и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Он отогнул солнцезащитный козырек, чтобы посмотреть на свое отражение. Нет, с такими глазами нельзя ехать на деловую встречу. И все же… все же ради этого существа, которое вызвало на его лице такую неуместную улыбку, Марат обязан предпринять все усилия, чтобы жизнь этой крохи была счастливой. А для этого надо понять, что Марату делать с одной крайне упрямой и своенравной особой. Но об этом он подумает, потом уже после встречи. И большой черный джип плавно повернул на парковку перед деловым центром.

***

Удивительно, но обещание, данное Артуру, довольно легко удалось сдержать. Особенно поначалу. Теперь, когда решение об увольнение было отменено, Марат с головой погрузился в текущие дела холдинга, параллельно прорабатывая вопрос того, что ему делать с Антоном Балашовым. Еще там, на месте, когда они были в командировке, Марату стало ясно, что Антон Борисович не отступит. Что будут еще удары и подставы. Но он думал – или убеждал себя – что Артур сможет решить этот вопрос сам, без его помощи. По-семейному. Как сын с отцом. А теперь… А теперь Марату необходимо помочь Артуру всем, чем сможет. А значит, надо собирать всю возможную информацию, составлять план и встречаться с Антоном Балашовым. А там видно будет.

Свой рабочий график Марат старался выстроить так, чтобы как можно меньше бывать в офисе. Съездил даже в короткую однодневную служебную поездку. За несколько дней он ни разу не встретился с Миланой. Так, только один раз заметил ее стройный силуэт в конце коридора.

Стройный. Это пока стройный. Марат попытался представить ее совсем беременной, с животом – и почему-то не смог. И решил, что об этом думать сейчас не стоит. В конце концов, мало ли что он не может себе представить. Значит, и не надо представлять. Увидит через несколько месяцев.

Марат с каким-то давно не испытываемым наслаждением погружался в работу, вечерами играл с Рустамом в нарды и слушал его рассуждения о нюансах денежно-кредитной политики Центробанка, а ночью, в постели, перед сном, думал о том, что будет, когда обещанная Артуру неделя пройдет.

Начинал он, как обычно в своих рассуждениях, с бесспорных и незыблемых фактов. Это его ребенок. И он будет носить его фамилию, его отчество, в его свидетельстве о рождении будет вписано имя отца: «Ватаев Марат Хасанович». На этом бесспорные и незыблемые факты заканчивались. И вставал главный вопрос: «Что делать с Миланой?». Если бы речь шла о любой другой женщине, ответ для Марата был бы очевиден. Ребенок должен быть рожден в законном браке. Так Марата воспитали. «У тебя принципы пещерного человека», – как-то сказал ему Рустам, а потом наткнулся на взгляд отца – и быстро замолчал и перевел разговор на другую тему.

Так было бы правильно. Тем более, на данный момент Марат имеет возможность сочетаться законным браком. Но ведь не возможности дело. И даже не в желании.

Сорок лет – возраст, когда не остаётся уже никаких иллюзий. Совсем. Впрочем, даже в двадцать Марат был к ним мало склонен. И основной вопрос в гипотетическом бракосочетании его, Марата, и матери его ребенка – в том, что это будет неравный брак. И не в его, Марата, пользу.

Да, он сделал успешную карьеру. Да, он многого добился. Да, он может обеспечить свою семью на вполне приличном уровне. Но уровень достатка Марата даже близко нельзя сравнивать с тем, как живут Балашовы. В конце концов, именно они платят ему деньги – и немаленькие деньги. У самих Балашовых – и, в том числе, у Миланы – денег на несколько порядков больше, чем у Марата. Отсюда логичный вопрос – зачем Милане Марат?

На этом месте он обычно вздыхал и переворачивался на другой бок. Марат нужен их общему ребенку. Это бесспорно. Ему вспомнился тот день, когда Антон Балашов приезжал в офис, чтобы сообщить о том, что у него родилась дочь. И слова Миланы об акциях. Тогда Марат не мог не восхититься тем, как Милана держалась. Но и не мог предположить, что этот вопрос коснется когда-нибудь и его, Марата. Их ребенок, как ни крути, будет наследником империи Балашовых. И с этим Марату ничего не сделать. Да и не надо ничего делать, наверное. Это неправильно – лишать ребенка того, что ему полагается по праву рождения.

На этом месте Марат обычно снова переворачивался с боку на бок. Этому ребенку – это даже не ребенок, еще так, горошинка – всего... – Марат прикинул срок. Все же удобно, когда ты точно знаешь, когда твой ребенок был зачат… Марат улыбнулся в темноте – этой горошинке всего месяц, а Марат уже просчитывает его будущее. Ну а как иначе?

И все же лучше… лучше будет, если ребенок родится в законном браке. Нет, Марат просто обязан этот вариант Милане предложить. Заключить временный брак. У хорошего юриста – Самсонов поможет – составить грамотный брачный контракт, по которому у Марата не будет никаких прав на имущество Балашовых. А что, кажется, вполне разумное предложение. Там же прописать все отцовские права и обязанности самого Марата. Чем больше Марат об этом думал, тем больше ему нравился этот вариант. Все-таки прав был Артур, когда настаивал на недельной паузе. За это время у Марата родилось идеальное, учитывающее все интересы, решение.

На этой мысли Марат обычно засыпал. Но перед сном к нему из далекого прошлого приходил голос и говорил: «Я люблю тебя, Марат. Именно тебя и именно люблю».

***

– Папа, ну почему?!

– А зачем?

Гульнара лишь демонстративно закатила глаза и принялась, сердито сопя, пить какао с маршмэллоу. Это выглядел так по-детски – несмотря на все претензии Гульнары на то, что она уже взрослая – что Марат едва сдержал улыбку.

Он смотрел на дочь, а Гульнара демонстративно не смотрела на отца, делая вид, что питье какао и вылавливание из него зефиринок – очень увлекательное занятие.

Гульнару пока трудно назвать хорошенькой. У нее как раз заканчивается возраст, когда девочка должна превратиться из гусенички в бабочку. К огромной девичьей радости и не без значительной суммы предпринятых усилий у Гульнары практически ушел весь лишний вес, исчезла детская пухлость. Уже очистилась кожа. Еще чуть-чуть, буквально год – и она станет красивой девушкой. А Марат получит огромную головную боль.

Впрочем, для него его дочь – всегда самая красивая. И сейчас, и раньше, и будет. Интересно, а кто родится у него и Миланы? Ему почему-то казалось – или уже хотелось – чтобы это была девочка. Еще одна дочь. Девочка, похожая на Милану, которую он будет сильно-сильно любить. Интересно, что скажет Гульнара, если он прямо сейчас ей сообщит, что меньше чем через год у нее родится сестренка? Ну, или, братик? Детям надо будет обязательно сказать заранее. И Танзиле тоже, и не через детей, а самому. Но не сейчас. Сначала надо все уладить с матерью этого будущего ребенка.

– Па-а-ап… – Марат вздрогнул. Он успел глубоко задуматься, а, между тем, Гульнара допила какао и решила предпринять еще одну попытку. – Ну пожа-а-алуйста…

Марат протянул руку и коснулся длинных густых волос дочери. Именно они были предметом ее просьбы.

– У тебя такие красивые волосы, – он аккуратно пропустил между пальцев пряди. – Я не понимаю, зачем их нужно стричь. И уже тем более – красить. Они такие красивые.

– Папа!

Марат вздохнул.

– Ответ прежний – нет. Давай лучше закажем пиццу.

– Ты пещерный человек, папа! – воскликнула дочь.

– В этом определении вы с Рустамом трогательно единодушны.

Гульнара снова надулась. Она уже год вынашивала идею постричь волосы короче и покрасить. Танзиля перевела вопрос на Марата – и правильно сделала. И вот теперь он уже год держит осаду против дочери. Если с идеей состричь немного длины Марат со временем смирился – но не больше десяти сантиметров! – то против покраски возражал категорически. И, уже тем более, в сиреневый цвет.

– Во сколько вы завтра уезжаете, напомни?

– У нас поезд в тринадцать тридцать.

– Я, к сожалению, не смогу вас проводить.

– Ой, папа… – Гульнара снова закатила глаза и впилась зубами в кусок пиццы. – Мы прекрасно доберемся сами.

У Танзили тяжело заболела родная тетка, и Зиля очень переживала по этому поводу. Марат даже предлагал бывшей жене, чтобы он забрал на время Гульнару к себе, тогда сама Зиля смогла бы уехать к тете на две или три недели – помочь, поддержать, поухаживать. Правда, Марат не представлял, как Рустам и Гульнара будут снова уживаться под одной крышей, но, возможно, свою положительную роль могло бы сыграть то, что прошло время, дети соскучились друг по другу и повзрослели. Рустам повзрослел точно.

Но буквально три дня назад школа, в которой училась Гульнара, объявила карантин в связи с высокой заболеваемостью ОРВИ, детей перевели на дистанционное обучение – пока, предварительно, на неделю, а, вероятнее всего, – на две, и Танзиля с Маратом приняли решение, что Зиля с дочкой уедут к тете Танзили. Гульнаре, в конце концов, все равно, откуда заниматься перед ноутбуком.

Они уезжали поездом, потому что Гульнара очень плохо переносила самолеты, а Танзиля перелетов просто-напросто боялась. Ну и что там, в самом деле, поезд идет полутора суток, послезавтра они будут на месте.

– Гуля, пожалуйста, не расстраивай маму, ей сейчас трудно, она очень переживает из-за тети Патимат. Помогай ей. И обязательно пиши мне, как дела.

Гульнара вздохнула, но все же кивнула.

– Конечно, папа.

***

В первый момент Марат даже испугался. У Артура было такое белое лицо, перекошенный рот и абсолютно безумные глаза, что в первую очередь подумалось о плохом. Но потом вдруг перекошенный рот сложился в слегка безумную и набок, но все же улыбку – и Марат все мгновенно понял. Он широко улыбнулся и протянул Артуру руку для пожатия.

– Поздравляю! Когда? Сегодня?

Артур не ограничился рукопожатием, резко подался вперед – и двое мужчин крепко обнялись.

Марат как-то некстати подумал в это время, что такое объятье, хотя и выглядит странно, все же имеет какое-то смысл. Да, Артур его босс и работодатель. Но еще Артур же – в каком-то смысле и родственник Марату. Как называется брат жены? Шурин, кажется. Ох, как же Марат умудрился в такую сложную композицию попасть?

Но за Артура было все равно ужасно радостно.

– Как назвали? – спросил Марат, когда мужчины все же разжали руки.

– Планировали Анной. Как нашу мать, – Артур шумно выдохнул, резко ударил себя ладонями по щекам. А потом посмотрел на Марата все еще немного ошалевшим взглядом. – Скажи, Марат… Вот у тебя двое детей. Это… это всегда так?

Марат не удержался от мягкой улыбки.

– Всегда. К этому нельзя привыкнуть. Или подготовиться. Ты уже видел дочку?

Артур покачал головой.

– Нет. Мне вот буквально только что позвонили. Врач. Что родилась и что все в порядке – и со Светой, и с дочкой. Я… – он растерянно взъерошил затылок. – Я сейчас поеду. Марат, что надо привезти? Ну что ты улыбаешься?! Ты-то опытный отец!

– Ничего не надо. Им сейчас, кроме тебя, никто не нужен.

– Да. Все, я поехал.

– Артур! – вопрос Марата застал Артура Балашова уже у двери. – Милана знает?

– Нет, – как-то удивленно отозвался Артур. – Я скажу ей. Ты… получается, ты самый первый узнал.

– Ты езжай. Я сам Милане скажу.

– Хорошо.

***

Это просто отличный повод составить разговор. Перейти, так сказать, с одного ребенка на другого. Сегодня прекрасный день. В мир пришел новый человек. У Миланы родилась племянница. Она должна быть в благосклонном настроении, и они смогут поговорить. И договориться. Марат был в этом уверен.

Он шел по направлению к кабинету Миланы и чувствовал, как нарастает волнение. Оказывается, за истекшую неделю паузы, во время которой он старательно избегал встреч с Миланой, Марат успел по ней дико соскучиться. Соскучиться по матери своего ребенка.

***

– Милана Антоновна у себя?

– Да.

Смешная помощница Миланы Балашовой смотрела на Марата то ли настороженно, то ли опасливо, даже слегка приоткрыв рот. Он положил ладонь на дверную ручку.

– Нас не беспокоить.

***

– Здравствуй, Милана.

– Добрый день, Марат Хасанович.

Снова официальный стиль общения? Снова выстраиваем стену? И это, несмотря на то, что носишь в себе моего ребенка? Марат почувствовал, что в нем некстати поднимет голову раздражение.

Напополам с восхищением.

Роскошная. Вот слово, которое точно описывало то, в какую женщину превратилась за эти годы Милана Балашова. Какая женщина сейчас сидела в большом кожаном кресле за большим рабочим столом. И это не про внешность. С ее внешними данными и при ее финансовых возможностях выглядеть дорого, стильно и как-то там еще – вообще не проблема. Нет, это был лишь один штрих к ее облику. А все вместе – ее внешность, движения, мимика, жесты, то, как она говорит и как смотрит – все вместе создавало именно это впечатление.

Силы.

Силы человека, который через кое-что прошел, многое понял и что-то знает об этой жизни.

Марат вдруг ясно осознал, что, несмотря на все то время, которое они провели, работая в одном офисе, он сам так ничего и не узнал о ней. Потому что не хотел узнавать.

Зато теперь – хочет.

– Слушаю вас внимательно, Марат Хасанович.

– У меня есть новости. Прекрасные новости.

Ответный взгляд ее темных выразительных глаз был красноречив и читался так: «Какие от вас могут быть хорошие новости, Марат Хасанович?».

А вот могут быть.

– Сегодня у Артура и Светланы родилась дочь.

– Как?!

Она встала – нет, скорее, вскочила с кресла – и смотрела на Марата, широко раскрыв глаза. Сразу стала живая, без этой своей надменной равнодушной маски. Живая. Невероятно красивая.

– Как, когда?! Откуда ты знаешь?! – на Марата обрушилась череда требовательных вопросов.

– Так получилось, что я зашел к Артуру по делам буквально спустя минуту после того, как ему сообщил врач из больницы.

– Врач?! Почему врач?! Со Светой все в порядке?! А с ребенком?! – Милана быстро вышла из-за стола и подошла к нему. Стояла близко, смотрела широко распахнутыми глазами. Он чувствовал аромат ее духов. И волнение ее чувствовал – за невестку, за новорожденную племянницу. Милана будет прекрасной матерью – вдруг понял Марат. Ему, главное, убедить ее, что одной прекрасной матери ребенку все же недостаточно. Нужен еще отец. Тоже не самый плохой.

– Все в порядке, – он не удержался и коснулся пальцами ее локтя, а она не отдернула руку. – Артур сказал, что все в порядке. Он поехал к ним.

– Ой, я, наверное, тоже… – Милана заозиралась растерянно. – Так, я сейчас… Я тоже поеду.

– Не надо, – Марат мягко сжал ее локоть. – Не надо, Милана. Это время – только для них. А ты можешь съездить попозже.

– Да, ты прав…

Она выглядела такой растерянной. Потрясенной. И сейчас в ней вдруг отчётливо увиделась та, десятилетней давности девочка. И, одновременно, это была женщина – молодая роскошная женщина – которая носит под сердцем ребенка – пусть еще и совсем горошинку. И сейчас Милана наверняка думает о том, что через какое-то время окажется на месте Светы. Что у нее родится ребенок. С нее слетела маска стервы, и сейчас в Милане было столько женского и настоящего, что Марат чувствовал, что у него потихоньку начинает шуметь в голове.

Он хотел с ней спокойно поговорить. Обсудить свое предложение. А сейчас был уверен, что самое нужное и правильное – схватить ее в свои объятья, сжать и не отпускать. Обнимать. Целовать.

– Спасибо, что сказал, – Милана отступила на шаг назад. Потом еще на один. – Это… это прекрасная… просто потрясающая новость.

Марат видел, как Милана пытается вернуть себе самообладание. Очень старается. Но ее выдавал голос – с хрипотцой. И глаза блестели.

Ты хочешь поплакать? Так ведь и не грех от таких известий женщине поплакать. Особенно если женщина в деликатном положении.

– Не хочу показаться бестактной, Марат, но у меня есть еще дела. Поэтому…

Ее голос с все более усиливающейся хрипотцой выдавал сильное волнение. И понятно, что такая гордая и сильная девушка, как Милана, не хочет показывать никому своих слез. Но ведь он – не кто-то. Марат прогнал из своей головы картину, как Милана умиленно рыдает на его груди – вполне, как казалось ему, теперь реальную – и покачал головой.

– Я с тобой хотел обсудить еще кое-что важное. Это не менее важное, чем рождение ребенка Артура и Светланы. Для меня – даже более важное.

Взгляд, который она метнула на него, показался Марату паническим. Милана прокашлялась, покосилась на своё кресло за большим столом – но вместо этого привалилась к столу 6едрами и сложила руки на груди.

– Слушаю тебя.

Когда-то они вот так же стояли друг напротив друга, сложив руки на груди. Закрываясь друг от друга. Сейчас Марат руки на груди складывать не стал.

– Я знаю, что ты ждешь ребенка от меня.

Она вздрогнула. Совершенно ощутимо вздрогнула. Красивые пухлые губы поджались, густые ресницы скрыли выражение прищуренных глаз.

– Я не жду от тебя ребенка.

Марат не думал, что разговор будет легкий. Но такого отрицания с самого начала – все же не ожидал. Что же. Ему не привыкать к трудным разговорам и продавливанию собственной позиции.

– Милана, давай не будем тратить время на пустые препирания. Я совершенно достоверно знаю, что ты беременна от меня. Я мог бы не говорить, откуда, но я скажу. Мне сообщил об этом Артур. С твоих слов. Так же я знаю, что ты взяла с брата слово мне об этом не говорить. Но Артур сказал. И сделал все абсолютно правильно. Я считаю, что между близкими людьми не должно быть секретов в таком важном деле. Так что давай исходить из того, что я знаю о том, что ты от меня беременна.

– Я от тебя не беременна.

– Милана… – Марат не удержался от вздоха. Ну что за детское упрямство. Он тут ее роскошной про себя называет, а она… – Ты же сама сказала Артуру. Ты и это будешь отрицать?

– Нет, – она медленно покачала головой. – Не буду отрицать. Я сказала – правда, не Артуру, а Свете – что беременна. От тебя.

– Но тогда почему?..

– Я была от тебя беременна, Марат. Теперь – нет.

Она это сказала так спокойно и уверенно, что Марат поверил сразу. Не головой поверил – вдруг ощутил это ледяной иглой в сердце. Ее равнодушный взгляд, ровный голос…

Женская голова дернулась от пощечины тяжелой мужской рукой.

– Что ты сделала с моим ребёнком, дрянь?!

Он схватил за плечи, начал ее трясти. И заорал.

– Ты избавилась от моего ребенка?! Как… как ты могла?! Даже если ты настолько ненавидишь меня, то он-то… ребенок-то тут при чем?!

Глава 7

– Цель приезда?

– Этнографическая экспедиция.

Марат вдруг резко отступил, сцепил руки за спиной. Он просто… просто не мог поверить – именно головой принять, что она это сделала. То, что ребенка нет – Марат это теперь остро, просто каким-то звериным чутьем чувствовал. Но то, что она, та, которая… которую он… что она смогла избавиться от ребенка… это просто не укладывалось в голове. Люди так не поступают. Женщины так не поступают. Это же живой человек. Это же ребенок.

Его ребенок!

Марат понимал, что ему надо уйти, пока клокочущая внутри него ярость не вырвалась наружу. Ему казалось, что он в состоянии придушить Милану.

Марат зажмурился, сжал до боли кулаки за спиной. Но не двинулся с места.

Самой последней всегда умирает надежда. Именно она не давала ему сейчас сдвинуться с места. А вдруг… Вдруг Милана скажет, что пошутила? Нет, это бред. Ну, или вдруг скажет, что он как-то не так ее понял? Хотя как тут понять иначе, если она была беременна, а сейчас – нет? Но Марат стоял и упорно чего-то ждал. Может быть, фирменного «Пшел вон».

А вот Милана вдруг сдвинулась с места. Прошла к своему рабочему месту, выдвинула с грохотом ящик, достала оттуда лист бумаги, подошла к Марату и протянула этот лист ему.

Это была какая-то официальная бумага. Марат все видел какими-то клочками. Внизу печать и подпись, вверху какой-то логотип. Крест. Чаша со змеей. На этом моменте он впился глазами в сам текст.

Марат перечитал его три раза. И только с третьего раза, несмотря на обилие медицинских терминов, Марат понял, о чем там шла речь. И острая ледяная игла снова, с удвоенной силой пронзила его сердце.

– Ты все там понял? – ее голос звучал безжизненно и ровно. Марат пока смотрел в лист бумаги. Он не мог… просто не мог поднять голову и посмотреть ей в глаза. Поэтому он в четвертый раз перечитывал выписку из больницы.

– Ты потеряла ребёнка, – наконец, смог он произнести. Тихо и хрипло.

– Да, – ее голос теперь стал звучать, в отличие от его, резко и громко. – Я сразу вызвала «скорую». В больнице я провела от силы два часа. На таком раннем сроке сделать ничего нельзя. Это просто… просто проходит, как менструация. Только чуть более обильная. Врач сказал, что сделать ничего было невозможно. Совсем.

Тишина после ее резких отрывистых слов наступила совершенно оглушительная. Давящая. Просто удавливающая, удушающая, не дающая сделать ни вздоха. Марат из последних сил вдохнул – и поднял взгляд.

У нее абсолютно белое, застывшее маской лицо. На левой щеке алеет след от его ладони. И черные, абсолютно пустые глаза.

– А теперь уходи. Уходи. Уйди, Марат! – а потом тихо, беспомощно, умоляюще. – Я прошу тебя – уйди. Пожалуйста.

***

В машине грохотала музыка. Кажется, что-то с флешки Рустама. А в голове отбойным молотком, перестукивая, перекрикивая, перерыкивая друг друга, стучали оглушительно две мысли.

Она потеряла ребенка.

Он ее ударил.

Марат ни разу в жизни, никогда не поднимал руку на женщину. Для него это было немыслимо – ударить того, кто слабее тебя: женщину, ребенка. Силой можно меряться только с равным себе. Что произошло сейчас? Что?! Марат даже теперь понять не мог, и вспомнить не мог – как поднялась рука, как он вообще принял это решение.

А не было никакого решения. Просто рука дернулась и поднялась сама. Марат почти с ненавистью смотрел на свои руки на руле. Что же это получается? Он вообще не хозяин своему телу?! Или это происходит, только когда рядом Милана? Он, который никогда не смотрел на других женщин, при первой же возможности накинулся на Милану и изменил своей жене. Он, невзирая на то, что находился в крайне неблагоприятных внешних обстоятельствах, снова накинулся на нее, тем самым окончательно доломав свою жизнь. И вот теперь он упал на самое дно – он ударил женщину.

Марат коротко прижался лбом к рулю, пользуясь тем, что машина остановилась на светофоре. А потом резко поднял голову, уставившись невидящим взглядом сквозь лобовое стекло.

Почему он во всем винит Милану? Он сам лишил ее невинности в день свадьбы ее отца. Он сам поцеловал ее в доме ее отца. Он сам ее сегодня ударил.

Ударил женщину, которая потеряла ребенка. Если есть что-то, что ниже дна – то это оно.

Сзади оглушительно просигналили, и Марат снял ногу с педали тормоза. Он не знал, куда он ехал. Просто ехал. Он не мог сейчас оставаться на своем рабочем месте, он не мог вообще сейчас оставаться на месте. Вспомнилось вдруг, как в детстве дед сажал его на коня. Вот бы сейчас на коня – и мчаться, прижимаясь к холке – чтобы только ветер в ушах свистел. Но у него пока не получается выбраться даже на кольцевую.

Милана потеряла ребенка. Это… это страшная потеря. Марат вдруг подумал о том, что этот его чудовищный поступок – то, что он ударил Милану – если и можно чем-то – нет, не оправдать, оправдать это невозможно – то хотя бы объяснить – то это именно тем, что он тоже потерял ребенка. Ребенка, которого он уже целую неделю любил, строил планы на его будущее. А ребёнка у Марата отняли. И он наказал виновного.

Только виновных, кроме Марата, не было.

Женщина, которая носила его ребенка, этого ребенка потеряла. Для отца это потеря. Но она несопоставима с тем, какое это горе для несостоявшейся матери. Марат помнил, как младшая сестра Танзили потеряла ребенка – правда, это случилось, когда уже был виден живот, но ведь разницы нет. Марат помнил, как Танзиля переживала за сестру, как звонила ей, как проводила много времени с Заремой.

Зарему в момент потери ребенка поддерживала семья – муж, сестра. Милана осталась со своим горем одна. Марат это вдруг отчетливо осознал.

Одна, совершенно одна. Отец ребенка – ну, тут все понятно. Марат сильнее сцепил руки на руле и зубы. Но она не сказала брату – это совершенно очевидно. Она не сказала об этом Светлане, с которой они очень близки – это тоже совершенно очевидна. Иначе об этом знал бы Артур и, как следствие – сам Марат. Но она не сообщила никому. Милана не сказал им, потому что не хотела омрачать, портить брату и его жене момент ожидания рождения их ребенка.

Она потеряла собственного ребенка – и пережила это в полном одиночестве. Потому что не хотела огорчать брата и его жену в важный для них период. А больше у нее никого и нет. Одна. Совершенно одна. Не получая поддержки от самых близких людей. А отец ее ребенка… А отец ее ребенка ударил ее и назвал «дрянью».

Как после этого жить?!

Нога дернулась на педали газа, тяжелая машина пошла юзом, Марат судорожно закрутил руль, но столкновения избежать не удалось. По счастью – не с другой машиной. Большой черный джип пробороздил боком высокую чугунную витую решетку и замер.

Удар был несильный, подушка безопасности не сработала. Марат сквозь лобовое стекло отрешенно смотрел на правое переднее крыло, прижатое теперь к чугунному литью. Это всего лишь железо. Его можно починить или выбросить, заменить на новое. Но сердце – как починить разбитое сердце?! Ведь нового взять негде.

Снова вспомнились слова матери о том, что в склеенной посуде молоко скисает быстрее. А может ли жить любовь в разбитом и склеенном сердце? Марат не знал. Но у него не было другого выхода, кроме как проверить это на своей собственной шкуре.

В окно постучали, и Марат повернул голову. Опустил стекло.

– У вас все в порядке? – спросил его седоволосый бородатый мужчина с обветренным лицом. – Я смотрю, машина в решетку врезалась, и никто не выходит. Вы в порядке? Помощь нужна?

Марат медленно покачал головой. Ему очень нужна помощь, но он даже не представлял, кто ему сейчас может помочь. Уж точно не этот неравнодушный водитель машины, припарковавшейся за его джипом.

– Все в порядке, спасибо. Просто заговорился по телефону и отвлекся.

***

– Ты чего-то мрачнее тучи, отец.

– Есть причины.

– Расскажешь?

– Ты слишком маленький, чтобы понять.

– Я не маленький.

– Рустам, просто не трогай меня сегодня.

– Слушай, ну я хотел…

– Просто. Не. Трогай. Меня.

Бросив пальто на банкетку, Марат прошел в свою комнату.

Легче не стало. Да, эмоции немного улеглись, включилась голова, но выводы, которые эта голова делала, только еще сильнее топили Марата. Когда-то, десять лет назад, он считал, что изменив Танзиле, он опустился на самое дно. Сегодняшний день показал, что упасть Марат может еще ниже. Да, он предал свою жену. Да, он поменял, может быть, не в лучшую сторону, жизнь своих детей. Но сейчас он не только предал свою женщину – тем, что подумал о ней сразу плохо – он еще и ударил ее. Это было хуже всего. Он ударил женщину, которая в одиночку пережила потерю ребенка. Куда хуже? Куда подлее? Куда ниже?

Некуда.

А еще Марат в своих внутренних метаниях вдруг вскрыл какую-то тайную дверцу. И ему стали понятны такие вещи про Милану, которые могли бы стать ему понятны раньше. Гораздо раньше. Если бы он взял на себя труд подумать о Милане. Но он же всячески избегал думать о ней. А теперь – не мог не думать. Ему надо придумать, как склеить ее разбитое сердце. Сердце, которое он сам разбил.

Сердце девочки, которое было лишено очень важного. Факт, который был всегда на виду, на поверхности, и который не заметить было невозможно, только сейчас вдруг встал перед Маратом во всей свой безжалостной очевидности.

И Милана, и Артур выросли без матери. Это дети, которые не знали, что такое материнская ласка, что это такое, когда тебя обнимают руки мамы, когда они укачивают тебе перед сном, когда материнский голос поет тебе колыбельную. Марат даже не мог представить, каково это. У него была – и есть – мать, и пусть проживет она долго! Мать любила его мальчиком, и любит его, когда он стал взрослым. У его детей есть мать, которая любит их – и даже излишне опекает, как иногда казалось Марату. И Марату никогда, даже в страшном сне, не приходила в голову мысль, что его дети могут лишиться матери. Мать – это незыблемо. Мать – это основа. А у Миланы не было матери. А что за отец был Антон Балашов – Марат мог себе представить. Хотя бы по тому, как он поступил с Артуром. О том, что Антон Балашов отвернулся от ослепшего сына, Марат узнал непосредственно от Артура. Артур рассказал ему об этом сухо, без мелодраматических соплей, просто изложил факты, которые должен знать начальник службы безопасности его предприятия для того, что отстоять это самое предприятия от незаконных поползновений отца законного владельца. Марат это так и принял – как факты. Но это были чудовищные факты.

В понимании Марата, Антон Балашов не любил собственных детей. Он вообще, похоже, никого и никогда не любил – кроме себя. Да, Борис Петрович что-то крепко упустил в воспитании сына. Или природа все же не просто отдохнула – а погулять вышла на Антоне Балашове. Да и не о нем, в конце концов, надо думать. Но именно из-за него все это так вот и вышло.

Выросли двое детей, которых если и любил кто – то только дед. Марат попытался переложить такую ситуацию на своих детей, на Рустама и Гульнару – что они растут, а их никто не любит, не обнимает, не целует, не интересуется их новостями и делами – и ему стало совсем дурно.

А Милана и Артур так и росли. Без родительской любви, ласки, заботы. Выросли. Стали достойными людьми, не бросили друг друга в трудной жизненной ситуации – точнее, можно сказать, что это Милана не бросила брата. А сам Артур теперь вполне счастлив. У него есть Светлана, которая его отогревает. У Марата вообще ни разу не возникло мысли, почему наследник империи Балашовых, Артур Балашов, богатый и красивый, мечта любой девушки, выбрал Светлану, совсем простую девушку. Марат не думал об этом, потому что это вообще не его дело – чужая личная жизнь. А теперь, когда судьба все плотнее и плотнее связывала его с Балашовыми, решение Артура было очевидно. Впрочем, тут не про решение. Тут про любовь, как бы мелодраматично это ни звучало. А еще Светлана – очень светлый человек. Светлый, теплый, настоящий. Рядом с ней Артур отогревался, строил свою, настоящую семью. А кто отогреет Милану? Кто отогреет девочку, которую не качали материнские руки? Которую не любил ее собственный отец? Которая отдала свою любовь и невинность мужчине, оказавшемуся способным только на то, чтобы обвинить ее в своих же собственных грехах, оскорбить и ударить?

Как склеить эту разбитую вдребезги чашку?

За дверью что-то упало и разбилось.

– Рус, ты можешь вести себя тихо?! – рявкнул Марат. Спустя несколько секунд донеслось совсем тихое:

– Хорошо, отец.

А Марат резко встал с кровати, на которой сидел.

Нет, он не в состоянии находиться в четырёх стенах. В конце концов, пробки уже должны рассосаться, а ему надо двигаться. Машину на ходу, повреждения крыла не мешают повороту колеса.

Он прокатится по городу. И, может быть…

Сегодня он потерял ребенка. И это стало для него чудовищной по силе потерей. Марат вдруг честно и откровенно признался себе. Будь это другая женщина – и реакция его была бы совсем другая. А это был не просто ребёнок. Это был ребенок от Миланы. И Марат так цеплялся за этого ребёнка, так горячо ему радовался, потому что в глубине души надеялся, что этот ребенок сумеет привести его к Милане.

Сегодня он потерял не только ребенка. Он потерял женщину, к которой так отчаянно стремился.

Нет, ему точно надо за руль. Разу уж нельзя прижаться щекой к холке коня.

***

Марат бездумно колесил по городу, никак не выбирая маршрут. Ехал, куда ехалось. Голова в этом участия не принимала, голова ушла в состояние мозгового клинча и ничего разумного выдавать не хотела. Поэтому Марат просто ехал. Ехал, куда-то поворачивал, как-то перестраивался из ряда в ряд. Пока не обнаружил вдруг, что находится совсем рядом с элитным жилым комплексом, в котором находится квартира Миланы.

Что же. Наверное, это правильно. Он выжидал неделю, за которую они с Миланой потеряли ребенка. Как знать, если бы он был в это время рядом… Как знать?

Никак. Никто не знает, что было бы, если бы. Но, похоже, время – не союзник Марата в этом деле. Он перестроился в левый ряд, включил поворотник, и в это время зазвонил телефон.

Рустам.

Не очень вовремя, сынок. Но Марат вспомнил, как накричал на сына на пустом месте, срывая на нем свое дурное настроение – и взял трубку.

– Да, Рус?

– Здравствуйте. Скажите, Рустам Ватаев вам приходится сыном? – раздался в трубке абсолютно незнакомый мужской голос. Марат замер.

– Да, – отозвался резко. – Это мой сын. А вы кто?

– Я – врач. Хирург. Вашего сына привезли по «скорой» в больницу с подозрением на острый аппендицит. Молодого человека готовят к операции. Он совершеннолетний, и ваше согласие не требуется. Но, возможно, вы захотите приехать.

Марат медленно разжал сцепленные намертво на руле руки.

– Я приеду. Скажите адрес больницы. Или как она называется.

Марат вслушивался в название, параллельно поворачивая руль, через несколько метров припарковал машину на обочине.

– Я приеду. Что нужно привезти?

– Он без документов. Нужны паспорт и полис ОМС.

– Хорошо, привезу. Что-то еще?

– Пока все.

***

Паники не было. Точнее она была, но Марат ее куда-то загнал, а вытащил на поверхность базовые инстинкты. Он умеет решать поставленные задачи.

Только вот сейчас от его способности решать задачи ничего не зависело. Здоровье сына зависело сейчас от совсем других людей. От врачей. Марат был очень здоровым человеком и последний раз находился в больнице во время прохождения медкомиссии для получения разрешения на ношение оружия. И дети его были здоровыми, и ничем серьезным не болели, а если и были какие-то обычные детские хвори – сопли или ветрянка – то этим занималась Танзиля. А сейчас Танзиля уехала к своей больной тете, она еще даже не доехала до места назначения. И дергать ее смысла нет. Да и незачем.

Марат справится сам. Рустам – молодой здоровый парень, аппендицит – не самое серьезное заболевание, операция должна быть несложной. Но в этот момент всплывало слово «острый» – и острой иглой пробивало дорогу панике. Наверное, Рустаму стало плохо, еще когда Марат был дома. А он, вместо помощи, наорал на сына. От этих мыслей становилось совсем тошно, и тогда Марат брал лежащие на переднем пассажирском сиденье документы Рустама и вчитывался в них, будто хотел увидеть что-то новое.

Все будет в порядке с Рустамом. Все должно быть в порядке.

***

– Я отец Рустама Ватаева. Его сегодня привезли по «скорой». Вот его документы.

– А, да, давайте, – равнодушно отозвалась усталая сотрудница приемного покоя.

– Скажите, как он?

– Пока не могу сказать, – так же равнодушно отозвалась она, а потом подняла голову от документов, и лицо ее смягчилось. – Кажется, уже увезли в операционную.

Марат едва слышно выдохнул.

– Я могу видеть врача после окончания операции?

– Хорошо, – она тяжело встала с документами Рустама в руках. – Я передам, что вы будете его ждать.

– Буду ждать. Спасибо.

***

Марат пристально вглядывался в лицо подходящего к нему врача. Оно было усталым, но спокойным, а темные глаза и крупный с горбинкой нос выдавали в нем представителя южных народов, возможно, земляка Марата – в широком смысле этого слова.

– Вы Ватаев?

– Я, – Марат неосознанным движением протянул руку, которую доктор спустя небольшую паузу пожал. – Как Рустам?

– Все хорошо, – доктор после рукопожатия засунул руки в карманы темно-зеленых штанов и слегка ссутулился. – Сделали лапороскопическую операцию, дырочка маленькая, восстановление будет быстрое – парень молодой, здоровый.

Марат еще раз, совсем тихо, выдохнул. Он знал. Он верил!

– Когда я смогу его увидеть?

– Завтра утром приезжайте.

– Хорошо, спасибо. Скажите, доктор… я не спросил вашего имени-отчества…

– Тимур Дамирович.

– Тимур Дамирович, если что-то понадобится… Я готов оплатить, сколько угодно, чтобы у Рустама все было… Ну, чтобы у него все было в порядке. Чтобы было сделано все, что надо… самое лучшее… Вы понимаете?

– Я вас услышал, – спокойно отозвался доктор. – Если что-то понадобится сверх обычного – я вас проинформирую. Все будет в порядке.

Доктор говорил спокойным, мягким, чуть флегматичным голосом, и Марат отчетливо понял, что это часть его профессионального багажа. Что этот невысокий горбоносый врач с седыми висками на своем профессиональном веку повидал кучу истерящих и невменяемых родственников. Но Марат-то не такой. Он теперь спокоен. Абсолютно спокоен за Рустама. С сыном все будет в порядке. Только что-то вдруг внезапно потемнело в глазах – кратко, но до абсолютной темноты.

Это не ускользнуло от внимания многоопытного доктора.

– Так, ну-ка присядьте.

Марат послушно опустился на холодное металлическое сиденье.

– Гипертоник? – услышал он словно сквозь вату.

– Нет, – Марат сделал над собой усилие и выпрямил спину. – Здоров как бык. Бывший десантник.

– Говорят, десантники бывшими не бывают, – доктор опустился рядом и взял Марата за запястье, прижал палец. – А пульс-то зашкаливает. Ну что вы, уважаемый? Все в порядке с вашим сыном. Неужели не верите мне?

– Верю, – со вздохом согласился Марат. А потом вдруг совершенно неожиданно для себя произнес: – Я сегодня потерял ребенка. А тут еще Рус…Наложилось.

– Простите, про ребенка не понял, – нахмурился Тимур Дамирович.

– Выкидыш. На раннем сроке, – Марат мгновенно и тут же пожалел о своей внезапной откровенности. Делиться своими переживаниями – да еще и с совершенно незнакомым человеком – вообще не про него.

Доктор помолчал, потом покачал головой.

– Что же. Это жизнь, – произнес он, наконец, тем же негромким флегматичным тоном. – По крайней мере, на раннем сроке это происходит достаточно малотравматично для материнского организма. Знаете, что? Я вам прописываю, как врач, терапевтически сто коньяку. Нет, даже сто пятьдесят – учитывая вашу комплекцию. Езжайте домой, примите прописанное лекарство и поддержите супругу. А с вашим сыном все будут в порядке. Я обещаю. Завтра сами увидите.

Две мужчин встали и снова пожали друг другу руки.

***

Артур приехал сам не свой от счастья. И Милана обнимала брата крепко, целовала в щеку и расспрашивала. Говорила, что поедет к Светлане с дочкой завтра, потому что сегодня… Она не смогла придумать, что именно сегодня – но Артур в своем наполовину блаженном состоянии многого не замечал. Вечером он собирался снова ехать к своим девочкам.

И это было ей во благо. Милане необходимо было это время, чтобы зализать собственные раны. Научиться жить в новом для нее состоянии. Которое лучше всего описывалось словами: «Не все ли равно теперь».

Не все ли равно теперь, что Света проболталась Артуру, а Артур рассказал все Марату? Вот вообще все равно. Милана ехала домой и думала о том, что произошло. И осознала вдруг ясно, что, наверное, подсознательно она сама хотела, чтобы кто-то сказал Марату. Зачем она рассказала Светлане? Могла бы промолчать. Могла бы подождать. Ей не привыкать все всегда хранить в себе. Это давняя, укоренившаяся привычка. Да, Светик обладает уникальным талантом проникать под любую наращенную годами броню, ее с Артуром история – явное тому подтверждение. И Милана теперь, задним числом, понимала, что промолчать и не рассказать Артуру Света не могла. А Артур… что Артур? Артур, несомненно, считал, что делает, как лучше. Артур не может руководствоваться другими принципами в отношении Миланы – так же, как и она в отношении него. Она в свое время тоже считала, что имеет право решать за брата, как для него лучше. Например, когда пыталась купить Свету. Дважды. Да и не все ли равно теперь, что сказали Света и Артур. Если ребенка все равно нет.

Милана даже не успела его в себе сколько-нибудь ощутить. Головой осознать успела. А всем остальным организмом – нет. И когда, три дня назад, встав с дивана, она вдруг почувствовала, как горячо и обильно потекло по внутренней поверхности бедер – Милана поняла все сразу. Но откуда-то все равно взялся липкий страх, когда она звонила в клинику, когда ехала туда в присланной машине.

Он, этот страх, куда-то спрятался потом. Когда тот же самый врач, Татьяна Дмитриевна Гордеева, ее лечащий врач, прекрасный специалист, акушер-гинеколог высшей категории, у которой Милана наблюдалась, и которая ей две недели назад сказала «Поздравляю, Милана Антоновна, вы беременны» – она же мягко и негромко сказала одно слово: «Увы».

Увы. Три буквы, а сколько смыслов. Если рассуждать разумно, то среди этих смыслов нет большого горя. Ребенка никто не планировал – ни Милана, ни, тем более, Марат. А Татьяна Дмитриевна, все так же тихо и мягко, говорила о том, что ничего слишком страшного не произошло. Что у Миланы прекрасное здоровье и возраст, что, скорее всего, выкидыш был обусловлен какими-то патологиями плода, и что все еще будет, но пока надо обязательно предохраняться барьерными методами, и попить витаминки и чего-нибудь успокаивающего. И все будет в порядке.

Все никогда не будет в порядке. Такой, видимо, Милана человек – что у нее все бывает не в порядке, а через другое место.

Так что это слово из трех букв – оно больше не про горе от потери, оно про… про какую-то нелепость и неправильность ее жизни. В которой все через это самое место. И сегодня эти нелепость и неправильность достигли своего апогея.

Милана подняла руку и задумчиво потрогала щеку. Ее сегодня впервые ударили. На Милану никто никогда в жизни не поднимал руку. Никто. Никогда. Ну, кроме, разве что, Артура – был такой период в детстве, когда они сильно дрались. Но это же не считается.

А сегодня ей дал пощечину мужчина, которого она отчаянно любила. Который стал ее первым и единственным мужчиной. Мужчина, от которого она целых полтора месяца носила в себе ребенка. Милана пыталась найти в себе хоть какие-то эмоции, но теперь не находилось ничего. Ни обиды, ни унижения, ни разочарования, ни даже боли. Ни-че-го. Когда-то одно его имя вызывало в ней бурю этих эмоций. А теперь – пустота.

Потому что теперь – не все ли равно. Теперь уже точно – все равно. И даже эта пощечина – уже все равно. Еще вчера она не могла представить, что кто-то может ее ударить – и Милана будет на это так равнодушно реагировать. Еще полтора месяца назад она не могла представить, что может быть беременной. А теперь – теперь она даже не могла поверить, что десять лет назад она сама разделась и предложила себя мужчине. Чужому мужчине. Мужу другой женщины и отцу двоих детей. Тому, которому, кроме ее тела, от нее не нужно было ничего, а она была готова отдать ему все. Тому, который спустя десять лет ударит ее.

Как же это все… нелепо. Она дура. Снова и всегда дура, если рядом Марат Ватаев. Но теперь – точно все. Урок наконец-то выучен. Ценой маленькой полуторамесячной жизни. Милана судорожно вздохнула, отогнула солнцезащитный козырек, посмотрела на свое отражение. На глаза.

Будем плакать? А смысл? Сколько их уже было, этих слез? Что они принесли? Ни-че-го. Да не все ли теперь равно?

Вот именно. Уже все равно. И плакать бессмысленно. Вина надо купить и отметить рождение племянницы.

Какая-то часть жизни все равно продолжается. И эта часть рано или поздно затянет ту пустоту, которая образуется в жизни Миланы из-за отсутствия в ней Марата. Милана обязательно придумает, как сделать так, что Марат Ватаев больше не был частью ее жизни. Но сегодня – сегодня она будет пить вино в честь Анны Артуровны Балашовой. Пусть ее жизнь будет счастливее, чем жизнь ее непутевой тетки.

***

Въезд на территорию жилого комплекса преграждал шлагбаум. Но что, начальник службы безопасности крупного холдинга не сможет договориться с охранником, следящим за въездом? Марат поставил машину на ручной тормоз и вышел из автомобиля. Через несколько минут шлагбаум поднялся, и большой черный джип въехал на территорию элитного жилого комплекса.

Он нажал на копку вызова консьержа – и Марату открыли. Человек на въезде предупредил, как и пообещал. Марат кивнул мужчине в темном за стеклом конторки консьержа и прошел к лифту. А потом передумал – и пошел к лестнице. Он помнил номер квартиры Миланы, но какой этаж – не знал. Расположение квартир на площадке в таких комплексах не имеет какого-то стандарта, поэтому предположить, на каком этаже квартира Миланы – сложно. Проще проверить пешком. Хотя можно было бы спросить у консьержа.

Нет, лучше – пешком.

Квартира оказалась на двадцать первом этаже. Высоковато ты забралась, Милана Антоновна. Марат стоял возле ее двери, успокаивая сбившееся дыхание. В голове не было ни одной мысли о том, что он ей скажет. Зачем он вообще приехал? Просить прощения? Что-то объяснять? Искать утешения? Самому утешать ее? Зачем?! Он не знал. Ничего не знал, кроме одного. Нет ему другого места на всей Земле, кроме как рядом с ней. Это было абсолютное бесспорное знание, и против него Марат ничего сделать не мог. Да и не хотел.

Он нажал на кнопку звонка.

***

Милана приехала домой, приняла наскоро душ, переоделась в домашнее. И когда открыла бутылку вина и занесла ее надо бокалом – раздался дверной звонок. Милана замерла.

Дверной звонок в ее квартире – явление редкое. Особенно если сама Милана никого не ждет. А она не ждет. Разве что… Артур? Он собирался вечером после работы снова к Светлане. Может быть, решил после заехать к сестре и отметить? Милана протянула руку к держателю над барной стойкой, чтобы взять второй бокал – и замерла. А если что-то случилось – со Светой, с малышкой?

И Милана быстро пошла к входной двери. В дверной глазок все же взглянула – и снова замерла.

Нет.

Не может быть.

И Милана резко открыла дверь.

За дверью был Марат. И, одновременно, как будто бы – не он. Нет, все было на месте – высокий рост и широкие плечи, черные, коротко стриженые волосы и словно вытесанное из камня лицо. Только вот глаза… что-то было с глазами. Она не могла понять – что, но Милане вдруг стало страшно.

Все равно – страшно. Мантра «Не все ли равно теперь?» прожила недолго. Милане снова страшно. Только теперь – за него.

– Что случилось? – собственный голос звучал каким-то неузнаваемым вороньим карканьем. Марат молчал. – Что случилось? – воронье карканье превратилось в звонкий крик. – Марат, не молчи!

– Рустам, – наконец, тихо ответил он.

Господи, что могло случиться с сыном Марата? Драка? Замели в полицию? Сбила машина? Что?!

Милана схватила Марата за руку и втащила в квартиру.

– Что с ним? – голос теперь звучал требовательно. И удивительно спокойно.

– Острый аппендицит. Он в больнице.

– Операция?

– Уже прошла.

– Осложнения? – вопросы вылетали из Миланы с пулеметной скоростью.

– Никаких, – так же тихо и безжизненно проговорил он. – Сказали, что операция ля… нет, ла… лапороскопическая. И что восстановление будет быстрым.

Милана с усталым вздохом привалилась к стене.

– Господи, как же ты меня напугал…

Марат продолжал стоять все с теми же какими-то… какими-то совсем не его глазами на бледном осунувшемся лице.

Что она там думала про «Не все ли равно теперь?». Никогда ей не будет все равно на него. Но вот на это как раз сейчас Милане было все равно.

– Так, – она оторвала спину от стены, обошла Марата и заперла входную дверь. – Сейчас с Рустамом все в порядке, правильно? – Марат медленно и словно через силу кивнул. – Тогда снимай куртку и проходи.

Второй бокал все же понадобился. Его Милана и протянула появившемуся в гостиной Марату.

– За здоровье Рустама Ватаева. И за рождение Анны Балашовой.

Марат какое-то время молча смотрел на протянутый ему бокал.

– Вообще-то, я за рулем, – он все же протянул руку. В его огромной руке бордо на тонкой ножке смотрелся почти как рюмка. – А с другой стороны... – он поднес бокал к губам – и залпом его выпил. – Мне доктор сегодня прописал.

Пустой бокал звякнул о барную стойку.

– Что тебе прописали? Какой доктор? – Милана забыла про свое вино. Этот новый Марат ее пугал. Пугал своей абсолютной непохожестью на того Марата, которого она знала.

Впрочем, знала ли она его когда-либо?..

– Прописал сто пятьдесят грамм спиртного. И еще кое-что.

– Что?

Сначала Марат не отвечал.

А потом произошло невозможное. Немыслимое. Милане показалось, что земля ушла у нее из-под ног, мир опрокинулся, а она сама мгновенно и молниеносно попала через какую-то кроличью нору в какое-то невероятное Зазеркалье, в котором происходят немыслимые вещи.

Медленно и тяжело Марат опустился перед ней на колени.

Картина был настолько немыслимой, настолько невозможной, ненастоящей, пугающей, повергающей все устои мира Миланы… Она стояла, смотрела сверху вниз на его широкие плечи, на черноволосую макушку – и понимала, что ее Вселенная только что опрокинулась. Такие люди, как Марат Ватаев, не могут стоять на коленях. Не должны! На них никто не может смотреть сверху вниз. От этого мир может рухнуть!

Спустя секунду стоящих коленями на мягком сером ковре было уже двое.

– Ты с ума сошел! – Милана вцепилась в его плечи. – Ты сошел с ума! Немедленно встань!

Вместо этого Марат прижал ее к себе. Сильно, крепко, до хруста. Милана замерла и почему-то закрыла глаза. Она чувствовала крепость и силу рук, которые ее обнимали. Слышала неровное хриплое дыхание. Кажется, даже слышала, как стучит его сердце – где-то очень рядом с ее сердцем. И еще почему-то чувствовала, какой мягкий ковер под коленями.

Из этих деталей с шорохом, едва слышным, но отчетливым, собирался за ее закрытыми веками новый мир. Новая реальность, которая пошатнулась, когда Марат встал на колени. И она, эта новая реальность, окончательно сформировалась его коротким хриплым: «Прости».

Милана не могла ничего сказать. Какое там говорить. Она не понимала, как ей жить в этой новой реальности. Кто она сама такая вообще – в этой новой реальности.

А Марат разжал руки – и вот его большие, горячие, чуть шершавые ладони обхватили ее лицо. Большой палец погладил скулу.

– Я знаю, простить меня трудно. Может быть, невозможно. Сам я себя простить точно не смогу. Ни разу я не ударил женщину. Ни разу я больше не ударю женщину. Но ты… – его пальцы по-прежнему медленно двигались, гладя ее лицо. – Ты тот человек, который… который… – Марат замолчал, а потом выдохнул шумно – и прижал ее голову к своему плечу. – Тогда, десять лет назад, судьба сделала мне шикарный подарок – встречу с тобой. Но я оказался не готов его принять. А сейчас… сейчас… что хочешь, то и делай со мной. Но я тебя не отпущу. Ударь. Ори. Что хочешь, то и делай. Не отпущу. Никому не отдам. Моя.

Они так и стояли, утопая коленями в мягком ковре и обнимая друг друга. Да-да, друг друга. Руки Марата крепко обхватывали ее плечи и спину, а ее руки, оказывается, как-то незаметно оказались на его пояснице. Милане казалось, что так вот, в этом нелепом положении, на коленях, она может стоять бесконечно. Потому что его руки обнимают ее. А ее голова на его плече. А ведь когда-то она думала, что на его плече для нее нет места. Что никогда он не будет ей говорить своим низким голосом с мягкими рокочущими интонациями что-то… что подобное.

Десять лет назад она бы умерла от счастья, услышав такие слова. В двадцать восемь лет умирать не хочется даже от счастья. Тем более, если твой мир только что опрокинулся и пересобрался заново.

– Марат, – она подняла руку и осторожно, словно пробуя что-то новое, незнакомое, провела ладонью вверх по его спине, добралась до могучей шеи и замерла. – Давай встанем, а? Мы достаточно простояли на коленях.

Они встали. Точнее, встал Марат. Легко подхватив Милану на руки. А потом медленно и аккуратно опустил.

– Не бойся, – его пальцы снова скользнули нежно по ее лицу, потом зарылись в волосы. – Ничего такого. Я не трону тебя. Не обижу.

Милана понимала сейчас только одно – что ей срочно надо выпить. Но когда она обернулась к барной стойке, Марат уже перехватил своей длинной рукой ее бокал, угадав ее намерение – и протянул Милане. А потом пополнил второй бокал.

– За нас.

Милане ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Она сделала медленный глоток вина. Осознать глобально то, что только что произошло, у нее никак не получалось. У нее было полное ощущение, что Марат, который столько лет был предметом ее фантазий и желаний, и жил преимущественно именно там – в этих фантазиях, сейчас вдруг каким-то образом из этих фантазий выбрался и стал реальным. Реальным Маратом из ее фантазий, который… Который ее снова привлек к себе, спиной к своей груди, аккуратно обнял – и вдруг положил свою большую горячую ладонь ей на живот.

Его слегка колючая щека прижалась к ее щеке. Теплое дыхание шевельнуло волосы у виска.

– Бедная моя девочка…

Милана почувствовала, как у нее неконтролируемо задрожал подбородок. Не смей, слышишь, не смей! Не смей быть таким… таким…таким… Каким я уже потеряла надежду тебя увидеть.

Бокал с остатками красного упал на серый ковер, а Милана развернулась к Марату, вцепилась в его шею – и разрыдалась. Она рыдала так, как никогда не плакала в своей жизни. Взахлеб, с подвываниями, до икоты, до перебоев в дыхании. А он стоял рядом, как скала – такой же надежный, твердый, большой, гладил ее – по голове, по спине. И что-то шептал. Милана сейчас ненавидела себя за то, что не может прекратить рыдать и не может расслышать то, что он ей шептал. Но от его голоса – низкого, хриплого и, одновременно мягкого и бархатного, она никак не могла успокоиться. Она когда-то мечтала, что он будет таким голосом с ней говорить. Но никак не могла и предположить, что, когда это произойдет, она будет рыдать, как истеричка, и не расслышит ни слова.

Дело кончилось тем, что Марат снова подхватил ее на руки. И отнес в спальню, а там положил на кровать. Ей было страшно отпустить его плечи – и он лег рядом. Снова привлек ее к своей груди спиной, поцеловал в шею.

– Попробуй уснуть. Тебе надо поспать.

– А ты? Ты потом уйдешь? – голос после слез пресекался.

Его рука сильнее сжалась вокруг ее талии, прижимая к себе.

– Я же сказал – никуда не уйду от тебя. Мне без тебя теперь невозможно.

Голова была пустая и абсолютно гулкая, как огромный собор. Ничего в ней не было. И вообще ничего не было, кроме его теплой руки на ее животе, его губ, медленно касающихся ее шеи. И в этой новой, нарождающейся, обрастающей плотью реальности Милана вдруг и в самом деле заснула.

Глава 8

Мне теперь из этого дома есть только два пути: или я её веду в ЗАГС, либо она меня ведёт к прокурору.

Марат проснулся и резко сел на кровати.

Это была не его спальня. Хотя похожая чем-то. Просторная, с большой кроватью и минималистичным дизайном. По этой комнате даже сразу не скажешь, кому она принадлежит – мужчине или женщине. Разве что большое зеркало и туалетный столик выдавали, что спальня – женская. Эта спальня принадлежит Милане.

Марат спустил ноги с кровати, встал, оглядел себя. Когда он в последний раз спал одетым? Он не мог вспомнить. Наверное, это было очень давно. А вчера он так и заснул, одетый, в ее постели, обнимая ее, прижимаясь губами к ее шее. Ему было невозможно, даже страшно выпустить Милану из своих рук. Казалось, что, если он разожмет руки, прекратит ее обнимать – то она исчезнет. Испарится. Развеется, как дым на ветру.

А где она сейчас? И Марат пошел к двери спальни.

В ее квартире, похоже, не было отдельной кухни. И сейчас Милана обнаружилась в просторной гостиной за широкой барной стойкой, где располагалась кухонная зона. Марат какое-то время молча наблюдал за Миланой. Она одета так же, как вчера – серые спортивные трикотажные штаны и топик на тонких лямках, подчеркивающий упругую грудь и плоский живот. Густые волосы стянуты в низкий хвост. Такая домашняя. Такая… такая до комка в горле красивая. Такая… его.

Милана вдруг обернулась – и заметила его. Они молча смотрели друга на друга. Пока не пиликнул таймер на плите.

– Я… – Милана прокашлялась. – Я проконсультировалась по телефону со знакомым врачом. Мне сказали, что сегодня Рустаму уже можно будет поесть легкий диетический куриный суп. Я... – она обернулась к плите. – У меня была курица, филе. Я сварила. Ну, там немного вермишели, чуть-чуть картофеля, морковка, лук. Вот.

Она замолчала. Молчал и Марат. Восемнадцатилетняя девочка, которая смело и решительно вошла в его жизнь. Молодая женщина, которая так же решительно спустя десять лет туда вернулась. Женщина, который носила его ребенка. Женщина, которая варит суп для его сына.

Как можно было быть таким ослом столько лет, Марат Хасанович?

Он оторвал свое плечо от дверного косяка, обогнул барную стойку и подошёл близко. Милана как-то… как-то как будто настороженно смотрела на него.

Не бойся меня. Пожалуйста.

Он наклонил голову и аккуратно коснулся губами ее виска, вдохнул запах. Так пахнет любимая женщина.

– Спасибо.

Марату было страшно касаться ее сильнее, целовать смелее. Как будто то, что произошло вчера между ними, еще слишком хрупкое. Слишком горячее. Словно новорожденное.

– У меня есть термос, – торопливо заговорила Милана, отходя от него ближе к посудному вертикальному шкафу. – Я туда налью суп. Ты же поедешь сейчас к Рустаму? Перед работой?

– Да, – спокойно согласился Марат. – Поеду обязательно. И, можно, я приму у тебя душ?

– Да, хорошо, – снова заторопилась она. – Сейчас дам тебе полотенце. И… может, тебе приготовить что-то на завтрак? У меня есть замороженные блинчики с творогом. Будешь? И кофе? Кофе будешь?

Ему впервые за долгое время вдруг захотелось искренне улыбаться. Смеяться. Громко и в голос.

– Буду. Все буду.

И, когда он уже с выданным ему Миланой полотенцем пошел в сторону ванной, она вдруг спросила его – негромко и в спину.

– А можно… можно, я поеду с тобой к Рустаму?

Марат не стал оборачиваться. Ему казалось, что он не сможет справиться со своим лицом.

– Конечно, – он прокашлялся. – Я буду очень рад.

***

У его машины, которая была припаркована недалеко от ее, оказалось помято переднее правое крыло.

– Что случилось?! – Милана слышала, как от волнения высоко звучит ее голос. Марат попал в аварию? Как? Когда?!

– Ерунда, отвлекся и поцарапал забор.

– Когда?!

– Вчера.

Они какое-то время снова молча смотрели друг на друга. Вчера? После нашего с тобой разговора? Ох… Нет, если они каждый раз так будут зависать, глядя друг на друга…

– Проехали! – резко тряхнула головой Милана. – Ты первый, я за тобой. И адрес больницы мне в телефон скинь на всякий случай, если разойдемся на светофоре.

Она сказала это и замерла. Марат, наверное, вообще не привык, чтобы ему говорили, что делать. Особенно женщина. Теперь, став взрослой, она понимала лучше особенности мышления мужчин такого склада.

Марат в новой реальности лишь слегка выгнул бровь. У него едва заметно дернулся угол рта, словно он хотел улыбнуться. А потом сказал одно слово:

– Хорошо.

Спустя пару минут два больших черных джипа один за другим выехали с территории элитного жилого комплекса.

***

Милана замерла у дверей палаты. Теперь ей собственное импульсивное желание поехать в больницу к Рустаму казалось неправильным. Это ведь сын Марата, это его семейные дела.

Или… уже не только его?

Рустам выглядел осунувшимся, бледным, и от того, как Марат коротко и осторожно обнял сына, у Миланы что-то набухло в горле. Как можно было… как ей можно было… Она впилась ногтями в ладони. Теперь на гормоны не спишешь, и расклеиваться нельзя!

Марат распрямился, отошел чуть в сторону. И Рустам увидел стоящую в дверях Милану.

– Милана Антоновна! Вот это сюрприз!

А фирменная нахальная улыбка Ватаева-младшего никуда не делась, пусть и озаряла сейчас бледное и осунувшееся лицо. Милана коротко выдохнула и шагнула вперед, в палату.

– Надеюсь, сюрприз приятный.

– Конечно!

– Милана тебе еще и суп сварила. Диетический. Куриный, – Марат поставил на тумбочку термос и пакет со столовыми приборами.

Рустам бросил на отца короткий и какой-то… какой-то отчетливо сканирующий взгляд.

– Вот это да! – Рустам картинно прижал руки к груди. – Я же с вами за такую щедрость никогда не расплачусь!

Милана заметила, как едва заметно нахмурился Марат.

– Отработаешь на благо компании. Ты же хотел, – услышала, словно со стороны, Милана собственный голос.

Рустам ухмыльнулся, и в это время зазвонил телефон Марата. Он достал его из кармана, бросил короткий взгляд на экран – и вздохнул.

– Твоя мать звонит. Я сейчас ей все сообщу, постараюсь успокоить, а потом дам трубку тебе.

И с этими словами Марат вышел из палаты. А Милана осталась с его сыном один на один.

Так уже было, несколько месяцев назад. Только сейчас все было совсем иначе.

Она наедине с сыном человека, которого до сих пор любит. Может, даже, любит сильнее, чем раньше, если это вообще возможно. А он сам там, где-то за дверью, разговаривает со своей бывшей женой.

Только вот Милана не смогла, сколько ни пыталась, воскресить в себе той жгучей, неконтролируемой ревности к этой женщине. Потому что… потому что вчера Марат сказал Милане… многое сказал. Большую часть она не расслышала, потому что рыдала. А еще он что-то беззвучно шептал ей в шею, когда она засыпала в его руках. Но одно слово Милана запомнила отчетливо.

Моя.

Слово из трех букв, которое может изменить многое, если не все. Еще одно слово из трех букв, вслед за «увы».

Нет, сейчас не время для такого серьезного осмысления своей жизни. Не здесь и не сейчас, когда на нее с легким и, кажется, слегка снисходительным любопытством смотрит сын человека, которого Милана, несмотря на все то сложное и пока неосознанное, что произошло между ними, любит. И ей надо как-то с этим юношей налаживать контакт.

Милана подошла к тумбочке, достала из пакета принесенную пластмассовую тарелку и принялась откручивать крышку термоса.

– А вы, правда, сами сварили этот суп?

– Правда.

– Для меня? – Рустам смотрел теперь не на нее, а на пар, поднимающийся от тарелки.

– Для тебя.

Рустам, наконец, снова посмотрел на Милану. И она не могла не отметить еще раз – как он похож на отца. Интересно, их ребенок был бы похож на Марата? Милана не смогла удержать судорожный вздох, отвернулась, протянула руку и слегка подвинула тарелку.

– Скоро остынет и можно будет есть, – голос звучал хрипло.

– Милана, скажите, отец уже сделал вам предложение?

Сказанное Рустамом было не просто неожиданным. Он сказал что-то… что-то совсем немыслимое. Милана резко повернулась к сыну Марата. Он смотрел на нее… серьёзно. И как-то еще. И казался сейчас гораздо старше своих восемнадцати.

– Какое предложение? – на всякий случай осторожно уточнила Милана.

– То самое, – хмыкнул Рустам. – Но если угодно – скажу прямым текстом. Он вам предложил стать его женой? Ну, или как это там у вас, взрослых, называется… – он движением, выдавшим его нервозность, поправил одеяло.

– Рустам, откуда такие фантазии?

– Отец обычно называет меня Рус, вы тоже можете, – он еще раз разгладил одеяло. А потом посмотрел Милане прямо в глаза. – Когда мои родители разошлись, я однажды спросил отца. Мне было десять, и я спросил его, кто та новая тетя, к которой он от нас ушел. – Милана не выдержала и отвела взгляд. Так и смотрела в окно, пока Рустам говорил. – А он сказал, что ни к кому не ушел, просто так было правильно. И что, когда я вырасту, он мне все объяснит. Я вырос, но отец мне так ничего не объяснил.

Рустам замолчал. Милана глубоко вздохнула – и заставила себя повернуться к юноше. Он смотрел на нее по-прежнему серьезным и не возрасту взрослым взглядом.

– Он не захотел тебе объяснить? – слова приходилось проталкивать сквозь горло.

– Я не спрашивал. А теперь уже и не буду спрашивать. Все понятно и так.

– Да? – как-то глупо переспросила Милана.

– Да. Тогда – это были вы, Милана. И сейчас вы. И если за десять лет – только вы, то либо я совсем не знаю своего отца, либо вы стоите на пороге брака с Маратом Ватаевым. Правда, конечно, вы может этого не хотеть. Но, судя по супу… – Рустам осторожно взял в руки тарелку. – Вы-таки не против. Только, можно, я не буду считать вас злой мачехой?

Милана сидела, буквально открыв рот. И смотрела, как Рустам пробует суп.

– Очень вкусно! – Рустам аккуратно проглотил несколько ложек. – Я прямо хочу вас обнять! Но не могу обнимать красивую женщину, когда сам лежу на больничной койке. Давайте обнимашки отложим до моего выздоровления. Хорошо, Милана?

Она едва смогла кивнуть. Милану разрывали два абсолютно противоположных желания – улыбнуться и расплакаться. А Рустам продолжал безмятежно и с аппетитом есть суп, пока в палату не вернулся Марат.

Он подошел в постели, протянул сыну телефон и забрал тарелку с супом.

– Успокой свою мать, Рус. У меня не получилось.

Милана незаметно, как ей казалось, смахнула слезы, пока Рустам все с теми же снисходительными интонациями говорил по телефону с матерью. А Марат подошел, встал сзади нее и положил руку ей на плечо. Так и стоял, пока Рустам не закончил разговор по телефону.

***

– Ты сейчас в офис?

Милана медленно покачала головой. Они стояли на парковке между своих машин.

– Нет, я поеду к Светлане. Я… я должна… и хочу.

– Понимаю.

Они снова зависли, глядя друг на друга. Нет, это приобретает какой-то неправильно устойчивый характер!

– Марат, можно, я задам тебе вопрос?

– Хоть сто.

– А где твоя жена? Почему она не в больнице с сыном?

Милана выпалила этот вопрос и замерла. Ей на самом деле только сейчас пришла в голову эта мысль. Что она могла встретиться с этой женщиной в больничной палате. И почему Рустам разговаривал с матерью только по телефону?!

Марат смотрел на нее с каким-то странным выражением. Ей снова казалось, что уголок его рта вот-вот поползет вверх. Так же, как и изгиб брови.

– У меня есть один вариант ответа на вопрос о том, где сейчас моя жена, – он смотрел ей прямо в глаза. Пристально. – Но, боюсь, он пока… чуточку преждевременный.

Милана почувствовала, как у нее мгновенно занялись горячим щеки. Это же не то, о чем она подумала?! Ватаевы сговорились! А Марат, между тем, продолжил.

– А если ты спрашивала о моей бывшей жене, матери Рустама, то она сейчас в отъезде. Ухаживает за своей больной тетей.

– Ясно. Значит, она уехала. И ее нет в городе. Тогда понятно, почему ты вчера приехал ко мне! – выпалила Милана. Ревность к этой женщине все же догнала ее.

– Нет. Совершенно не поэтому.

Они снова зависли, глядя друга на друга. Пока Милана шумно не выдохнула и не опустила голову.

– Извини.

И с почти обморочным восторгом почувствовала его руки на своей спине, как привлек к себе. И замер.

– Будь осторожна за рулем, – прошептал, наконец, Марат Милане в висок.

– Эй, это у тебя помято крыло.

– Мужчине с помятым крылом жить можно. Женщине – нет.

Они так и стояли, пока у Марата не зазвонил телефон.

– Мой шеф меня потерял, – вздохнул Марат.

– Пошли его к черту, – прошептала Милана в границу тонкого черного мужского лонгслива.

Его рука еще прижималась к ее пояснице, когда Марат произнес в трубку:

– Да, Артур?

***

Милана оказалась не готова к тому, что у нее так задрожат руки. Она была уверена, что сумеет, что справится. И первые несколько минут справлялась. Обнимала Свету, шептала ей на ухо какие-то милые поздравительные банальности. Но потом, когда Светлана протянула ей малышку, задрожали руки. Милане казалось, что она с этой дрожью справилась. Но потом задрожал подбородок. Снова, как вчера. Она наклонилась, чтобы спрятать от Светы лицо, и в этот момент почувствовала запах, который исходил от этого крошечного существа у нее на руках. Такой чистый и теплый запах, что…

– Ну вот, сейчас будем рыдать вдвоем, – Милана почувствовала на плече руку Светы. – Через несколько месяцев и у тебя будет такое же чудо.

Милана замотала головой.

– Будет-будет! – уверенно заявила пока ничего не понимающая Светлана. Милана не сдержалась и всхлипнула.

Света наклонилась, заглянула ей в лицо – и ахнула.

– Когда? – после долгой паузы шепотом спросила она.

– Четыре дня назад.

– Ох… – Светлана обняла сразу обеих – и Милану, и дочку.

– Ты только не расстраивайся так, – Милана отерла о плечо слезы. – А то молоко пропадет.

– Откуда ты только таких уникальных знаний набралась… – Света крепче сжала руки, потом поцеловала Милану в висок. – Бедная моя девочка… И ты все это без меня… Что Марат?

– А Марат, твоими стараниями, Света, не отходит от меня ни на шаг.

Светлана вздохнула и прижалась щекой к щеке Миланы.

– У вас все будет хорошо.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Крошечная Анечка Балашова довольно сопнула носом на руках у тети, подтверждая слова матери. Она тоже знала.

***

Марат зашел к ней примерно за час до окончания рабочего дня. Судя по тому, что он сменил тонкий черный лонгслив и джинсы, в которых приезжал к ней вчера и в которых провел ночь, на традиционный черный костюм и белоснежную рубашку – заезжал домой переодеться.

Они снова, уже практически традиционно, замерли, глядя друг на друга: он на пороге ее кабинета, она – за огромным рабочим столом. В прошлый раз, когда они говорили в этом кабинете – господи, неужели это было вчера?! – дело кончилось… драматично. А теперь?

Марат шагнул в кабинет и закрыл за собой дверь. А Милана вдруг подумала о том, сколько раз у нее екало сердце, когда она видела его огромную мощную фигуру в прекрасно сидящем темном костюме. Но сейчас оно екает как-то совершенно по-другому.

Непрерывно.

– Я хочу пригласить тебя к себе в гости. С ответным, так сказать, визитом.

– Когда? – прокашлялась Милана.

– Сегодня вечером. Скажем, часов в восемь. Тебе будет удобно?

– Да, – с голосом у Миланы по-прежнему были сложности.

– Тогда жду тебя к восьми. Адрес помнишь?

– Помню.

***

Что значит это приглашение? Оно что-то значит. Оно значит что-то важное. Дальше этих простых фраз дело у Миланы не шло. У нее вообще дело не шло, и все валилось из рук. В конце концов, она просто собралась и уехала домой. Работник сегодня из Миланы вообще никакой. А у нее дома дел много. Милану, между прочим, сегодня в гости пригласили. Надо подготовиться.

На барной стойке так и осталась стоять посуда после завтрака – ее не убрали, потому что Милана с Маратом утром торопились в больницу к Рустаму.

Милана со вздохом опустилась на диван и оттуда смотрела на две белые тарелки, две белые чашки. Потом перевела взгляд на ковер, на темнеющее высохшее пятно от вина.

Неужели это все было на самом деле?! Вчерашний приезд Марата, его… Ой, нет, о том, что он сделал, Милана пока даже вспоминать не могла – это было слишком… слишком сильно. А вот вспоминать о том, как обнимал, как прижимал к себе, как шептал что-то – сначала вот тут, у барной стойки, потом на кровати, в спальне – это Милана могла вспомнить. И вспоминала. Со смесью оторопи и сладости. Неужели… неужели это было? И они провели ночь вместе? И утром завтракали вот за этой барной стойкой – вдвоем?

Но ведь там стоят две тарелки. И две чашки.

Милана резко встала, подошла к барной стойке. Вот чашка, из которой пил Марат – он сидел с этой стороны. Она взяла чашку и медленно поднесла к губам. Остатки холодного крепкого черного кофе оказались неожиданно сладкими.

Милана убрала посуду в посудомоечную машину. И отправилась в ванную. Что бы ни должно произойти сегодня вечером – она обязана быть к этому готова!

***

Целая коллекция всевозможного красивейшего, купленного исключительно для потакания собственному тщеславию белья не сделало Милану хотя бы чуточку готовой. Она с раздражением смотрела на гору разноцветного кружева на постели, а потом резко села на постель, спиной к горе белья, и, протянув назад руку, вытянула, не глядя.

Белое кружево. Как, черт возьми, символично. Ну, белое – так белое.

***

Марат съездил еще раз к сыну – уже во второй половине дня, после того, как заехал домой и взял все, необходимое Русу в больнице – белье, одежду, зарядное устройство для телефона, наушники, полотенце, тапочки. Еще раз увиделся с лечащим врачом и получил еще одно уверение, что все в порядке. Танзилю совместными усилиями Марата и Рустама удалось убедить не срываться с места и не возвращаться. Основная заслуга в этом была, конечно, Руса – он смог убедить мать.

В общем, жизнь Марата, после головокружительного кульбита, вдруг как-то стала подозрительно быстро возвращаться в нормальное русло. Но была и другая жизнь. Тайная. Нет, тайная не в постыдном смысле. А в том, что в ней все было пока так хрупко, так нежно и хрустально, что пускать туда пока никого нельзя. Нельзя, пока нельзя.

Пока не сказаны все слова, не получены все ответы, пока не…

Сегодня вечером все должно решиться.

***

Прежде, чем нажать на кнопку домофона, Милана задержала дыхание. Она вдруг стала трусить и ничего не могла со своим страхом поделать. Убежать – такой мысли не было. Но ее охватил какой-то внезапный необъяснимый паралич.

И в этот момент подъездная дверь открылась. За ней стоял Марат. Темный костюм, белоснежная рубашка.

– Как ты тут оказался?..

– Я видел в окно, как подъехала твоя машина, – он взял Милану за локоть, шире открывая подъездную дверь.

Ей осталось только тихо вздохнуть и шагнуть вперед. С негромким щелчком закрылась подъездная дверь.

Словно подводя какую-то черту.

***

В прошлый раз, когда она была в этой квартире, они с Рустамом сидели в креслах, а сам Марат был в это время в ванной. А потом Милана с Маратом разговаривали на кухне.

В этот раз Марат предложил ей устроиться на диване, а сам сел рядом. Перед диваном стоял стеклянный столик, на котором находились бутылка вина, два бокала, тарелки с фруктами и сырным ассорти, вазочка с орешками. Кажется, кешью.

Марат разливал вино по бокалам, а Милана чувствовала, как у нее начинает шуметь в голове. И возвращается страх.

Страх неизвестности.

Бокал с вином Марат ей вложил в пальцы с усилием. Сжал свои пальцы поверх ее. Кажется, у нее пальцы ледяные, потому что его кажутся очень горячими.

Его пальцы по-прежнему сжимали ее, поверх ее бокала. И Милана с Маратом снова зависли, утопая во взглядах друг на друга. А потом с негромким стуком оба бокала снова вернулись на столик.

Большие сильные руки притянули Милану к твердому мужскому телу. Горячие шершавые ладони снова обхватили ее лицо. Глаза Марата пылали темным огнем.

– Вино мы пили вчера. Достаточно.

И он ее поцеловал. Оплел, мгновенно забрал себе теплым влажным поцелуем. Твердым, горячим, нежным, обволакивающим, проникающим. Всеобъемлющим.

Милана утонула в этом поцелуе мгновенно, хотя держалась за шею Марата. Но чем сильнее она цеплялась за его шею и плечи, тем больше тонула, теряла себя. И не хотела находить.

Опомнилась Милана, крепко прижатая к Марату. Чувствуя твердость его тела, как слегка дрожат его пальцы, которые перебирают ее волосы. Слыша сбитое дыхание.

И шепот.

– Люблю тебя. Только тебя люблю. Милана… Милая моя… девочка.

Когда сбывается твоя мечта, когда ты получаешь то, чем ты жил десять лет, то, что составляло смысл всей твоей жизни – из-под ног исчезает земля. И ты падаешь.

Или летишь.

Если у тебя есть крылья.

Если они не смяты.

Его пальцы по-прежнему дрожат. Его шепот по-прежнему хриплый.

– Так получилось, что между твоим и моим признанием – десять лет. Это были непростые десять лет. Но… – Марат чуть отстранился. Теперь он снова смотрел ей в лицо. И взгляд его по-прежнему горел темным огнем. – Я сделаю все, чтобы следующие десять лет… и еще… сколько нам вместе отмеряно… станут счастливыми.

Чтобы окончательно забрать у нее даже намек на все то, на что Милана раньше хоть как-то опиралась, Марат вдруг достал из кармана красную бархатную коробочку. И через несколько секунд на безымянном пальце Миланы оказалось кольцо. Кольцо пришлось идеально впору. И этим фактом, а так же своим мягким золотым блеском и слегка колючим отблеском бриллиантов, окончательно отрывало Милану от земли.

– Ты… ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? – как-то получилось у нее произнести.

– Я беру тебя в жены.

– Без моего согласия?

Ее прижали к большому мужскому телу так крепко, что сбилось дыхание.

– Ты сегодня меня спросила, где моя жена. Ты – моя жена. Иначе быть не может, милая моя Милана. Будь моей женой – и я сделаю для тебя всё.

Оказывается, когда ты учишься летать – у тебя с непривычки начинает кружиться голова. У Миланы она кружилась.

– Всё? – как-то и зачем-то получилось у нее переспросить Марату в плечо. А он снова отстранился, и снова смотрел ей в лицо.

– Всё. Для тебя – всё. Ты – моя жена. Ты – моя госпожа.

Марат, что ты делаешь?! Я же так никогда не встану ногами на землю!

Его ладонь снова заскользила по его щеке.

– Ты не хочешь? Ты боишься? Чем тебе поклясться, чтобы ты мне поверила?!

Милана медленно покачала головой.

– Не надо клятв, – теперь уже ее ладонь медленно погладила его, сегодня гладко-выбритую – и все-таки какую-то рудиментарно колючую щеку. – Знаешь, тогда, десять лет назад, я исписывала целые листы бумаги одной-единственной фразой – «Милана Ватаева». А теперь ты спрашиваешь меня, хочу ли я быть твоей женой. Как ты думаешь?

Все тем же резким движением Марат достал из кармана пиджака еще одну коробочку, щелкнул ею.

– Надень.

Господи, как некстати дрожат руки. Она ведь себе это представляла. Тогда, восемнадцатилетняя дурочка, представляла себе, как надевает обручальное кольцо на его палец. Но тогда она и представить не могла, что это будет так… Так.

У нее так дрожали руки, что Марату пришлось помогать ей. Кольцо пришлось впору.

– Ты его примерял?

– Да. Но на месте оно только теперь. Когда его надела ты.

Что-то оборвалось в Милане окончательно. Она взяла его руку, прижала к своей щеке, чувствуя тепло ладони и холод металла, и прошептала:

– Господин мой…

– Госпожа моя…

А потом и в Марате, наверное, что-то оборвалось. Потому что он снова стал целовать ее, только совсем иначе. Жарко, жадно, все лицо. И руки его касались теперь совсем иначе.

– Люблю, – звучал его хриплый низкий шепот. – Люблю тебя. Только тебя. Скажи мне, милая моя девочка, что и ты тоже меня любишь. Скажи, что не разлюбила меня!

– А какая она – любовь? – сама не понимая толком, что делает, Милана резко отстранилась. Теперь ее ладони обхватывали его лицо, и в него она внимательно и пристально вглядывалась. – Я не знаю, какая она – любовь. Я говорила, что люблю тебя, но ты был прав: что я понимала, тогда, в восемнадцать?! Откуда мне было знать, что такое любовь? Какая она?! На что похожа?

Его ладони медленно, уже привычным жестом обхватили ее лицо. Губы нежно коснулись губ.

– Я сейчас тебе покажу.

***

Наверное, его окончательно отпустило, когда Милана сказала «Господин мой». Может, рудимент, может, атавизм, может… что угодно может. Но в этот момент в голове все щелкнуло и сложилось окончательно. Все, он встал на стартовую позицию. Дальше – только вперед. Только с ней.

Его женщина, его жена, его госпожа. Его Милана.

Ее он будет сейчас целовать, ласкать, ублажать, доводить до стонов наслаждения и криков изнеможения. Так, чтобы самому захлебываться от восторга от того, как хорошо с тобой твоей любимой женщине.

Ей ведь ни разу не было с ним хорошо. Первый раз – на то и первый. А потом, в гостинице – слишком все было быстро и яростно, слишком… слишком про что-то другое, а не про наслаждение.

Но сегодня… сегодня он отдаст ей все. Сполна.

Что-то перевернулось в нем. Может быть, сегодня, может быть, сейчас, может быть, только что. Потому что до этого момента Марат искренне полагал, что женщине в постели с мужчиной хорошо уже только от того, что она с мужчиной.

Теперь же он думал совершенно иначе. Теперь ему необходимо было видеть, слышать, осязать ее удовольствие. Марат вдруг понял, что сегодня с ним случится что-то совершенно новое в его сорокалетней жизни – близость с любимой женщиной. И у него, как у мальчишки, затряслись руки.

Все будет, милая моя. Ты только доверься мне. Совсем. Окончательно.

***

Какой он был глупец. Слепец. Он дважды был близок с ней, и даже не подозревал, какая у нее совершенная грудь. Как раз под его ладонь. Чтобы сжать ее, их обе – и у самого все внутри сжалось в сладкий узел от ее судорожного вздоха. А потом медленно-медленно ласкать, гладить, баюкать в ладонях. Добраться до вершинок и сжать их пальцами – аккуратно, но до ее сладкого уже не вздоха – стона.

И долго-долго играть с ней – до ее дрожи. Всхлипов. Мятущихся рук.

Прозрачное кружево красиво скользит по ее гладкой коже, длинным бесконечным ногам. А потом бедра смыкаются, колени сжимаются, но Марат не может отвести взгляда от того места, где соединяются ноги.

Мое. Это все мое.

Мужская ладонь медленно скользит по женскому плечу, гладит шею, щеку, касается уголка припухших искусанных губ.

– Я твой господин?

Темные длинные ресницы вздрагивают.

– Да.

– Тогда покажи мне мое.

Только достигнув сорокалетнего рубежа, Марат вдруг понимает, что это такое – когда любимая женщина отдается тебе вся, без остатка, полностью. Ничего в его предыдущем жизненном опыте не подготовило его к тому, как это… просто выворачивает тебя наизнанку.

Когда она, дороже и ближе которой у тебя, оказывается, никогда никого не было, позволяет тебе все. Абсолютно все, что тебе захочется. Все то, что тебе даже в голову не приходило делать с другими женщинами раньше.

Он, дурень, даже не подозревал, что это такое – женское колено на собственном плече. Какое это удовольствие. И как это идеально для того, чтобы пить, упиваться ее наслаждением, ее удовольствием.

Вздохи, стоны, всхлипы. Милана под сильные, почти яростные движения его языка уже ближе к финалу пытается произнести его имя, на вдохе, задыхаясь. Но у нее получается произнести лишь первый слог, и она захлебывается им. Ма… Ма… Ма…

И от этого – тугой комок в горле. И сердце будто стало в два раза больше и не помещается в грудной клетке. И только ее громкий горловой стон, вздрогнувшее крупно и дугой совершенное тело возвращает сердце на место и убирает комок из горла.

А когда она, уняв немного дыхание, сама вжимается в него, льнет, трется и, наконец, выговаривает целиком, протяжно: «Мара-а-ат…» – тогда приходит его очередь войти в рай. Со своей персональной гурией.

***

В восемнадцать о таком девочки не фантазируют. В восемнадцать о таком девочки просто не знают. И никакие статьи в гламурном глянце, никакие любовные романы, никакие интимные откровения горе-блогеров не подготовят. Просто, если повезет – это с тобой случится.

В ее случае – спустя десять лет.

Милана лежала щекой на горячем плече и вслушивалась в наступившую тишину. Тишину, которая только недавно сменила собой целый океан звуков, который плескался и перекатывался по этой комнате. Охов, стонов, влажных ритмичных звуков, потом снова стон – только теперь уже низкий и мужской.

А теперь тишина. Новая. Не колкая, теплая.

Милана подняла голову с плеча. Марат повернул голову. И они снова зависли.

Когда-то она была уверена в обратном. Что на его плече ей нет места. Что никогда он не будет смотреть на нее вот так. Что никогда его голос не будет звучать у ее уха – мягко и бархатно.

А теперь она только что подняла голову с его плеча. В ее ушах до сих пор звучит его шепот – слов почему-то вспомнить не получается, будто они, слова эти, сразу мимо уха попадали в сердце, и что-то делали с ним. И его взгляд… Его тепла так много, что Милана снова утыкается лицом в Марата – только в этот раз в шею. Кладет ладонь на грудь, прижимает, гладит, наслаждаясь тем, как слегка колются короткие густые волоски.

И, окончательно осмелев, закидывает на его бедра свою ногу.

Мой. Ты мой. Ты только мой.

А вслух она произносит чуточку иное. Куда-то туда, между шеей и ухом.

– Да, теперь я точно знаю, что я тебя люблю.

И снова она оказывается в его руках. Господи, голый Марат, кажется, еще больше, чем одетый. Или просто ей мало рук, чтобы обнять его всего так, как ей хочется – широченные плечи, мощную, обильно покрытую темными волосками грудь, могучую спину и даже то, что ниже этой спины – хотя Марат, кажется, не привык к таким прикосновениям.

Ничего не знаю. Ты сказал, что я твоя госпожа. Где хочу, там и трогаю. И она прижалась, оплела, погладила руками все, до чего дотянулась. И замерла.

Еще одна порция теплой тишины.

И его совсем хриплый шепот на ухо.

– Спасибо, милая моя Милана. И я тебя очень люблю.

А вот она снова на спине, снова во власти его жадных и горячих рук и губ, и снова он в ней глубокими и полными толчками. И снова тишина отступает перед звуками любви, нежности и страсти.

***

– Марат… – ее пальцы невесомо скользят по изгибу выступающей, как остров, из мощной покрытой густыми темными волосками груди, ключицы. – Я даже не подозревала, что ты знаешь столько нежных слов…

Он прижимает ее к себе плотнее, улыбается в висок.

– Я тоже не подозревал.

– Тебя же все боятся. Кроме Самсонова, наверное. Моя помощница при твоем имени вздрагивает, – продолжает задумчиво Милана. – А ты, вон, оказывается, какой…

Марат улыбается сильнее, и пальцы его на ее плече сжимаются сильнее.

– Знаешь, в детстве нам с братом бабушка давала поиграть с прадедовой буркой. А бурка горца – это такая вещь… Она должна за сутки под дождем не намокнуть. Должна выдержать прямой удар саблей. Она такая тяжелая, черная, мохнатая. А внутри у нее, на подкладке… – Марат замолчал.

– Что? – поторопила его Милана.

Марат молчал и улыбался. Он впервые понял, какое это удовольствие – говорить с любимой женщиной. О себе. О ней. О том, что интересно им обоим. Обо всем.

– Марат! – Милана приподняла голову с его плеча и посмотрела ему в лицо. Растрепанные темные волосы и густой, во всю щеку румянец. Не видел ничего красивее.

Он поднял еще плохо слушающуюся руку и пригладил ее растрепанные волосы.

– А там, внутри, на подкладке – цветы.

– Какие? – опешила Милана.

– Вышитые. Красивые. Яркие. Прабабушка сама вышивала. А бабушка рассказывала, что мужчина-горец именно такой. Снаружи – неприступный, грозный, суровый. А внутри, для своей женщины – там нежные яркие цветы. Но это видит только она.

Милана улыбнулась.

– Как красиво. А я твоя женщина?

– Ты еще сомневаешься? – горячая мужская ладонь скользнула по обнаженной женской спине. – Моя. Единственная женщина, которую я любил и люблю.

Единственная… Единственная?!

– А как же?.. – Милана шумно выдохнула. Она не могла не задать этот вопрос. И не могла его закончить.

– Если ты про мою первую жену, то это была не любовь, а договорной брак. За нас решение приняли родители.

– И ты согласился?! – ахнула Милана.

– У нас так принято.

Какое-то время она молчала. Как же это все… Сколько она еще не знает о Марате?..

– А сейчас? – тихо спросила она.

– А сейчас ты – моя любовь, моя жена и моя судьба. Моя. Именно моя.

Милана снова опустила голову на его плечо. Она не належится на этом плече никогда.

– Может, ты уже хочешь вина? – продолжил Марат. – Хочешь поужинать? Я что-нибудь придумаю.

– Я хочу, чтобы ты снова мне шептал на ухо, как ты любишь меня. Я хочу нежные яркие цветы на подкладке бурки. А я буду шептать тебе самые нежные слова, которые смогу вспомнить.

– Желание госпожи – закон.

***

Милана, прижав одеяло к груди, оглядывала окружающее ее пространство.

Это спальня. Спальня Марата. В квартире Марата. Милана судорожно поднесла к лицу руку, часы на запястье показывали половину десятого.

Черт!

Нет, не черт. Сегодня же суббота. Выходной.

С глубоким вздохом Милана откинулась на спинку кровати и прислушалась. В квартире было тихо. Но Марат же не мог никуда уйти? Хотя, может, он бегает по утрам? Все-таки как много она о нем не знает. Как много ей еще предстоит узнать. С какой-то опаской Милана покосилась на свою руку. В компании с кольцом на среднем пальце там теперь еще было кольцо на безымянном. Палец сердца, как говорят. Табуированный для нее палец – на котором никогда не будет кольца, так для себя решила Милана.

И вчера на этот палец ей надел кольцо ее любимый мужчина. Милана на секунду зажмурилась, а потом резко откинула одеяло в сторону и спустила ноги с постели. А потом без зазрения совести открыла стенной шкаф и, обнаружив там полку с футболками, с удовольствием надела белую футболку Марата.

А сам хозяин этой футболки обнаружился на кухне. Как бы тихо не ступала Милана, он обернулся на ее появление в дверях.

– Отлично. Кофе только сварился.

И они снова зависли. Милана, например, зависла на торсе Марата. На ней – его футболка. На нем – футболки нет. Ничего нет выше резинки черных трикотажных штанов. Только роскошный мужской торс.

Милана почувствовала, что у нее сами собой поджимаются пальцы на ногах. Марат не мог этого заметить, но отчего-то же у него пополз вверх угол рта и изгиб брови стал отчетливее. А потом он шагнул к ней и обнял, прижал к своему плечу. Его руки обнимали ее, щека Миланы прижималась к большому выпуклому плечу, а она думала только об одном. Это утро – первое в череде многих-многих их совместных утр. Это ее счастье. Не краденное, не придуманное, не фантомное. А настоящее, законное, ее.

Тишину прервал звук мобильного. Марат вздохнул, протянул руку и взял телефон со стола. Еще раз вздохнул.

– Это Зиля. Извини.

А когда Милана дернулась, чтобы отодвинуться, лишь сильнее прижал ладонь к ее пояснице, а в трубку произнес.

– Привет.

Милана стояла, прижатая к большому мужскому телу, и слушала, как Марат говорит со своей бывшей женой. От этого было такое странное ощущение… Не то, чтобы слишком неприятное. Но странное. Очень. Совершенное непонятно, как реагировать. Поэтому Милана стояла и просто слушала. Она не разбирала слов, которые говорила бывшая жена Марата, слышала только женский голос с взволнованными интонациями из трубки телефона. А вот голос Марата она слышала отчетливо.

– Все в порядке с Русом. И доктор подтверждает. Аппетит хороший, ест суп, врач сказал, что через пару дней домой выпишут. Как тетя Патимат? Зиля… – Милана видела, как поднялась и опустилась грудь Марата от его вздоха. – Нет, не буду тебя отговаривать. Ты взрослая женщина, решай сама. Хочешь возвращаться – возвращайся. Хорошо, мы это обсудим, когда ты приедешь. Да. Давай, до встречи.

С легким стуком телефон лег обратно на стол. Молчать Милана не могла.

– Что вы обсудите, когда она вернется?!

Голос ее звучал требовательно, но Милана не хотела ничего с этим делать. Это ее мужчина. Её! И только её!

Рука Марата легко погладила ее поясницу, а потом он руку убрал. Обернулся, достал из шкафа две чашки и принялся разливать кофе.

– Рус сказал матери, что он возвращается домой. К ней.

Милана замерла, глядя на протянутую ей белую чашку.

– И что ты думаешь? – негромко спросила она.

– Я думаю, это правильное решение, – Марат, как и вчера бокал с вином, вложил чашку в ее пальцы, сжал. – Пей кофе, а я тебе пока кое-что скажу.

И под кофе Милана выслушала декларацию о намерениях Марата Ватаева.

– Давай сразу кое-что проясним, милая моя. Я не смогу – и не хочу, и не буду – вычеркивать из своей жизни Рустама и Гульнару. И их мать. Я люблю своих детей. И уважаю их мать. – Милана сильно, так, что закололо в пальцах, сжала ручку кофейной чашки. И сделала большой, почти обжигающий глоток кофе. А Марат между тем продолжал: – Но ты – моя жена, моя женщина, главный человек в моей жизни. Ты всегда будешь на первом месте. И наших детей я буду любить так же, как Руса с Гулей.

Милана вдруг почувствовала себя маленькой и глупой. И вся ее ревность к этой женщине… От этой ревности надо избавляться. И уже тем более не стоит ревновать к детям. Если бы Марат вдруг отстранился из-за Миланы от детей – то это был бы не Марат. Не тот Марат, которого она так сильно любит.

– Ну, вот и умница, – негромко произнес Марат и аккуратно – потому что у них обоих были в руках чашки с горячим кофе – привлек ее к себе. – Теперь так спокойно и вдумчиво выслушай еще кое-что.

Милана поставила чашку на стол и обняла Марат двумя руками за спину.

– Говори.

– Глава семьи – я. И семью обеспечиваю я.

Милана даже вздрогнула от неожиданности таких слов. Она таких слов совершенно не ожидала.

– Марат…

– Это не обсуждается.

Стукнула о стол и вторая кружка. Милана чуть отстранилась, и теперь они смотрели друг на друга. Две пары ярких темных глаз.

– А как же… Ты же говорил, что я твоя госпожа.

– Здесь… – его рука повела, широким жестом описывая пространство. – Здесь, в нашем доме, там, где есть только мы – ты моя госпожа. Но там, во внешнем мире, ты должна признавать мое право в важных вопросах решать за нас двоих.

– О, господи…

Он снова привлек ее к себе, прижал плотно.

– Пожалуйста… – зазвучал на ухо его низкий шепот. – Неужели я так много прошу? В семье кто-то должен быть главным. И это я.

Странно, необъяснимо – и абсолютно закономерно, если вдуматься чуть глубже – но Милане совсем не хотелось спорить.

– И это ты, – со вздохом согласилась она, прижимаясь щекой к его плечу. – Но имей в виду, когда за нами будет закрываться дверь нашего дома, я буду припоминать тебе все!

– Тебе нечего будет припоминать мне, – мягко рассмеялся Марат. – Все, что я делаю и буду делать – все из любви к тебе и заботы о тебе.

Она почувствовала, как его губы скользнули по ее шее, с удовольствием наклонила голову, позволяя Марату целовать ее все дальше и…

И резко отодвинулась.

– Я в душ. Пей кофе и жди меня здесь.

Его угол рта и бровь ощутимо дернулись.

– Слушаюсь, моя госпожа.

***

Когда Милана в одном полотенце вышла из душа, от ее игривого настроения не осталось и следа. Потому что Марат стоял, опершись обеими ладонями о кухонный стол. Вся его поза вопила о том, что с ним что-то не так.

– Что случилось?

Он ответил не сразу. И только после того, как шумно выдохнул, процедил сквозь зубы:

– Спина.

У Миланы мгновенно сложилась в голове картина.

– Это потому, что ты второй день таскаешь меня на руках, а я, между прочим, не Дюймовочка!

– Милана! – рыкнул он, распрямившись. И тут же снова сквозь зубы выдохнул.

– Так, а ну марш в кровать!

Марат ожег Милану яростным взглядом, а она в ответ обвела широким движением руки пространство вокруг, практически повторив его жест – правда, при этом чуть не потеряла полотенце:

– Ты тут видишь кого-то? Я – нет! Пока мы вдвоем – ты меня слушаешься, – а потом подошла и осторожно положила руку ему на плечо. – Пожалуйста, Марат. Неужели я так много прошу?

После ощутимой паузы Марат коротким и недовольным кивком все же выразил свое согласие. А когда он с видимым наслаждением растянулся на кровати, Милана схватилась за телефон.

– Андрюша, привет. Ты мне нужен прямо сейчас. Ах, ты мой хороший! Адрес скину. Бери с собой весь свой арсенал. Нет, у мужа спину прихватило. Да, вот такая я. Захомутали, представь себе. Хотя, точнее, это я его захомутала. Ну вот и познакомишься. Все, давай, жду – и как можно быстрее.

Милана отложила телефон – и наткнулась на напряженный взгляд Марата.

– Андрюша – это кто?

– Андрей Станиславович Савельев, человек с золотыми руками.

– Он кто?

– Врач. Мануальный терапевт.

– Он тебя трогал?

– Конечно, трогал. Он делал мне массаж. У него невероятные руки. И чуйка на то место, где притаилась проблема – не хуже МРТ. Он потрясающий диагност.

– Где он тебя трогал?!

– А ну хватит! – Милана не выдержала и повысила голос. – Андрей – врач!

Марат некоторое время молчал.

– Ты его собралась встречать в таком виде?

Милана оглядела свои голые ноги ниже полотенца.

– Да, ты прав. Надо переодеться.

Она обошла кровать и подняла с пола платье, в котором была вчера. Идеально, чтобы встречать врача – платьев бельевом стиле из черного шелкового атласа, да еще и порядком измятое.

– В это?

Марат шумно вздохнул.

– Иди, поищи в комнате Руса в шкафу. Там наверняка найдутся более или менее подходящие штаны и футболка. Мое… мое тебе будет совсем большое.

Футболка Рустама смотрелась на Милане вполне модным оверсайзом, а спортивные штаны очень удачно оказались не только с резинкой в поясе, но с кулиской, с помощью которой Милана плотно затянула штаны вокруг талии. Не сваливаются – и на том спасибо.

– Ну как? Так годится?

Марат смерила ее внимательным взглядом и медленно кивнул.

– Годится.

– Может, паранджи не хватает?

– Ты же не наденешь.

Милана сдержала желание показать язык – взрослые женщины не показывают языки своим мужьям.

– Ты тут лежи тихо и фантазируй про паранджу, пока Андрей не приехал. А я порядок наведу. А то… – Милана наклонилась и подняла с пола использованный презерватив, а за ним второй. – А то перед доктором будет стыдно.

У Марата снова ощутимо пополз вверх угол рта и изгиб брови – но он ничего не сказал.

***

Упрямый Марат все же встал, чтобы встретить врача.

– Это мой пациент? – Андрей поставил на банкетку чемоданчик. – Добрый день. Савельев Андрей Станиславович.

– Ватаев Марат Хасанович, – Марат протянул руку для рукопожатия. – Спасибо, что приехали, доктор.

– Это моя работа, – дежурно отозвался Андрей. – Куда проходить и где можно руки помыть?

– Сюда, – а потом Марат обернулся к Милане. – Дорогая, приготовь нам с доктором кофе, пожалуйста.

Мужчины пошли в сторону спальни, и тут Милана все же не удержалась – и показал язык спине Марата.

Ну да, теперь они не наедине. И слушаться он не намерен. А намерен командовать. Поэтому Милана пошла на кухню. Она помнила, как обращаться с кофемашиной Марата.

***

Спустя час, исполнив свой врачебный долг и наскоро испив кофе, Андрей отбыл. Он не обмолвился ни словом о том, что делал с Маратом, а вместо этого бодро рассказывал про проделки любимца жены – шотландского вислоухого кота по кличке Ватсон, про новые диагностические методы и про свои последние курсы по повышению квалификации. Выложив все это в телеграфном стиле, Андрей распрощался, пожал Марату руку, кивнул Милане – и исчез за дверью.

А раньше, между прочим, называл ее «моя красавица» и даже чмокал в щечку на прощание. А теперь… Да уж, Марат Хасанович умеет столбить территорию и доступно транслировать всем подряд «Моя».

– Что сказал Андрей?

– Что все нормально.

– Он это целый час повторял?!

Марат кашлянул и промолчал.

– Он тебе поставил блокаду? Делал массаж? Что? Марат, не молчи! Черт, я сейчас позвоню Андрею и сама у него спрошу!

– Он тебе ничего не скажет.

– Марат! – Милана ничего не могла с собой поделать – и притопнула ногой. Совсем как девочка. Но это его упрямство просто выводило из себя.

Он подошел, поднял руку и медленно провел рукой по ее волосам.

– Со мной все в порядке. Не надо носиться со мной, будто я старик.

– Да кто говорит про старика! – Милана стремительно подалась вперед, а потом остановилась. Аккуратно прижалась и медленно провела по его спине. – Я ужасно переживаю, что тебе больно.

– Мне не больно, – его руки легли ей на поясницу.

– Значит, Андрей поставил тебе блокаду?

– Какая же ты упрямая… – вздохнул Марат. – Да, поставил.

– Какое лечение назначил?

– Все – больше никаких вопросов. Я с этим разберусь сам.

Милана вздохнула и прижалась щекой к его плечу. Ладно. Хоть что-то узнала. И он еще называет ее упрямой!

– Значит… – ее ладонь снова медленно прошлась по широкой спине. – Значит, тебе сейчас уже не больно.

– Нет. Скажи, он везде тебя трогал?

Нет. Это невозможно. Это просто выходит за рамки всего!

Милана отстранилась.

– Да! И видел меня в одних только трусиках! Правда, со спины. Господи, Марат, Андрей – врач! Прекрасный врач! И он женат, если ты вдруг временно оглох и не слышал, как он рассказывал про жену!

Он вдруг прижал ее к себе совсем плотно. И хрипло прошептал на ухо:

– Я понимаю, что врач. Но меня сводит с ума мысль, что кто-то видел тебя такой… какой видеть могу только я.

– Да какой «кто-то»?! – взвилась Милана. – Андрей – единственный мужчина-врач, к которому я обращалась. А, нет, еще стоматолог, Роман Николаевич. Ему за пятьдесят точно. И у него в кабинете я вообще не раздевалась. Ну, доволен?!

– А если не врачи…

– Какие еще, на хрен, «не врачи»?!

Милана резко вывернулась из его рук и отошла к окну. Некоторое время в комнате было тихо. Это была тишина-подготовка. Как будто даже потрескивающая.

– Милана… – раздался негромкий голос Марата. – Это… это то, о чем я подумал?

– Один раз дело дошло до постели. Мы даже разделись до белья. Но дальше… дальше… – Милана почувствовала, что у нее вдруг запершило в горле. Как же она не хотела вспоминать о том, как пыталась забыть, изгнать, заставить Марата Ватаева исчезнуть из своей жизни! Милана прокашлялась и сухо продолжила: – Дальше я его выгнала. Еще с парочкой других дело доходило до поцелуев. Ну и… на этом все. Ни с кем не смогла. Они все – не ты.

Милана почувствовала его рядом до того, как Марат к ней прикоснулся. А потом – большие горячие ладони на ее плечах, и он снова прижимает ее спиной к своей груди, а его колючая щека прижимается к ее. Она прикрыла глаза. Как это ужасно, что у нее не получается на него даже толком рассердиться за его неуместную ревность, на которую Марат вообще не имеет никакого права. Но не получается, хоть ты тресни.

– Ну и о чем ты сейчас думаешь?

– Прикидываю, какие у меня шансы выудить у тебя имя того, с которым дело дошло до белья.

– Марат! – прошипела Милана, дернулась, но он лишь прижал ее к себе плотнее. – Я тебе ничего больше не скажу! И прекрати ревновать немедленно!

Его щека медленно скользнула вниз, когда Марат наклонил голову. Его губы скользнули по ее шее.

– Ты не можешь даже представить себе, какой я сейчас счастливый…

Еще несколько поцелуев в шею, мужские руки спускаются с женских плеч вниз.

– А тебе доктор секс разрешил? – звучит женский голос легкой хрипотцой.

– Не существует такого доктора, который запретит мне тебя.

***

– Я буду сверху.

– Милана…

– Мне надо. Очень. Пожалуйста…

Ей и в самом деле надо. Надо, наконец, рассмотреть, как следует, своего любимого мужчину. Может, потому что он слишком большой... Может, потому что она так долго ждала его… Милане минувшей ночью было хорошо с ним до слепоты и глухоты, когда это «хорошо» затмевало все. Но теперь она хочет все рассмотреть. Все потрогать. Все распробовать.

И когда Марат, глядя ей в глаза, медленно откидывается на подушку и заводит за голову могучие руки – Милану накрывает волной из предвкушения и счастья – до колких мурашек в кончиках пальцев. И она медленно наклоняется к Марату…

Потом он все же перехватил инициативу. Когда Милана, сама не своя от желания, почти опустилась на него.

– Нет, маленькая, нет… – Марат мягко опрокинул ее на спину. – Подожди. Мы забыли кое о чем…

Милане не нравится эта задержка, этот стук прикроватной тумбочки. Ей не нравится этот пакетик из фольги в руках Марата.

– Не хочу так… – ее рука скользит по его груди, твердому животу, ниже. – Не хочу. Убери его…

Но Марат не слушает ее, фольга все же рвется, и спустя несколько секунд он мягким плавным толчком входит в нее.

– Если бы ты знала только… – звучит его хриплый шепот ей на ухо. – Как я хочу тебя без всего… И так обязательно будет. Но пока… тебе же наверняка нельзя пока… после всего…

Нельзя, кажется, любить его сильнее. Но у нее в этот момент получается.

***

После она нежится в его руках, прижатая спиной к его груди. Кажется, такое положение становится у них любимым. И рука Марата на ее животе – тоже, наверное, становится его любимым жестом.

Его губы привычно касаются ее шеи, когда Марат говорит, медленно касаясь пальцами ее живота.

– Я очень хочу увидеть тебя с животом… в котором будет наш ребенок.

На это Милана может ответить только судорожным вздохом. После такой нежной и горячей близости она совершенно бескостная. И хочется только, чтобы он прижимал к себе крепче, что Марат и делает. И снова продолжает касаться губами ее шеи.

– Все будет хорошо. Верь мне. Когда врач тебе разрешит… когда ты будешь готова… Все будет хорошо.

Может быть, потому, что она в его руках не только бескостная, но и безмозглая… Может, потому, что хочется хоть как-то вывести себя из этого состояния…

– А кого ты будешь больше любить: ребенка, которого рожу тебе я, или детей от первой жены?

Ни ироничного хмыканья, ни возмущенного возгласа. Ничего. Только его губы все также мягко касаются ее шеи. И его пальцы все так же неспешно гладят ее живот.

– Значит, у нас будет двое детей. Тогда ты сама поймешь, что невозможно кого-то из своих детей любить больше, а кого-то меньше.

– Значит, двое… Тогда у тебя будет уже четверо. Выдержишь?

Наверное, ей хочется его подразнить, чтобы окончательно не раскиснуть. Но отвечает Марат предельно серьезно.

– Выдержу.

Глава 9

Об этом думать никогда не рано и никому не поздно!

Милана не любила опаздывать. И, как правило, этого не делала. Но сейчас, как назло, разом случились все мелкие неприятности, которые могли задержать – и она опоздала. Точнее, нет, не опоздала. Торопливо вошла в кофейню минута в минуту к назначенному времени. А бывшая жена Марата уже была там и ждала ее.

– Извините за опоздание, – Милана резко выдвинула стул, села. Коротко сделала заказ тут же подошедшей официантке. А перед Танзилей стояла не только чашка с капучино, но и какой-то шоколадный десерт. Значит, ждет уже минут десять как минимум. Черт. Не самое лучшее начало встречи. – Все сегодня как назло, вроде бы и выехала заранее.

– Ничего страшного. Я понимаю. У вас большая и важная работа.

Это сарказм? Издевается? Милана решилась и посмотрела в лицо этой женщине.

Кажется, она мало изменилась. По-прежнему носит платок. По-прежнему круглолицая. А глаза у нее, оказывается, красивые. Как и тонкий, с легкой горбинкой, нос.

– Спасибо, что согласились встретиться, Танзиля, – выговорить ее имя оказалось не так сложно, как Милана думала.

Женщина лишь пожала плечами, а затем отломила ложкой кусок десерта и положила в рот. Будто это было целью ее прихода сюда. А вовсе не разговор с Миланой.

Впрочем, разговор – это цель Миланы. А что хочет и думает сама Танзиля – понять совершенно невозможно. Милана не ждала, что эти встреча и разговор будут простыми. Но все же сейчас оказалась в совершенной растерянности и не знала, с чего начать.

– Как дела у Рустама? – наконец сообразила Милана первый вопрос.

– Все хорошо, – ровно отозвалась бывшая жена Марата. – Совсем поправился, ходит в институт. Скоро собирается пойти заниматься в тренажерный зал – отец приучил.

– Гульнара рада, что брат вернулся домой? – Милана пыталась нащупать почву для продолжения разговора.

Танзиля бросила в ее сторону короткий взгляд, в котором вдруг промелькнула какая-то эмоция – но Милана не заметила, какая.

– Конечно, – ответила она с нажимом. А потом вдруг спросила прямо: – Зачем вы хотели видеть меня, Милана Антоновна?

Даже по отчеству… Что же. И на что, в самом деле, рассчитывала Милана? На то, что станет с этой женщиной лучшими подружками? Это невозможно. Да и не хочется, собственно. Наверное, самое правильное сейчас – попросить у нее прощения за то. За прошлое. Но слова категорически не хотели выговариваться. Да и разве могут слова исправить то, что произошло? Убрать ту боль, что причинила Милана этой женщине? Теперь Милана не могла не понимать, что боль там была. Сильная.

– Я подумала, что нам имеет смысл познакомиться и установить нормальные отношения, – Милана говорила и не верила, что произносит эти слова. Звучало, будто протокол встречи государственных деятелей двух стран. Она прокашлялась и добавила тихо: – Ради Марата.

– Вы ждете ребенка? – резко спросила Танзиля.

– Нет.

На лице у бывшей жены Марата промелькнуло облегчение. А потом она уставилась на свой десерт – словно пытаясь взглядом разобрать его на ингредиенты. Так и начала говорить – глядя в тарелку.

– Поначалу я вас ненавидела. Очень. Я знала, что это вы разрушили мою семью. Я знала, кто вы. Ваш отец рассказал. Он был у нас дома. Я ненавидела вас сильно. И долго.

Танзиля говорила тихо, размеренно, не поднимая головы. Но Милане стало страшно. По-настоящему. Как будто даже за себя страшно. Как будто эта женщина могла что-то ей сделать, очень нехорошее. Но больше всего Милане было страшно за то, какую бомбу она сама заложила десять лет назад – по молодости, глупости, неопытности. Попытайся кто-нибудь у нее сейчас отнять Марата – как бы она сама действовала?

– А потом? – словно со стороны услышала Милана свой вопрос.

– Потом… – эхом повторила Танзиля за ней. – Потом я поняла, что невозможно жить все время в ненависти. Это сжигает человека.

Танзиля подняла глаза и посмотрела Милане прямо в лицо. По ее взгляду было совершенно невозможно ничего сказать. Но Милана почувствовала, что ее страх отступает.

– А теперь тебя любит отец моих детей. И мне просто нельзя тебя ненавидеть.

Это было тоже сказано тихо, ровно. Но с такой обреченностью, что Милана не выдержала.

– Прости меня. Пожалуйста, прости. Я… я… не…

Милана не смогла закончить. Она вдруг отчетливо поняла, что если скажет еще хоть слово – то расплачется. А этого делать ну никак нельзя.

Танзиля как-то неопределённо дернула плечом – словно давая понять, что услышала. Потом вдруг резко отвернулась, демонстрируя на удивление изящный профиль. А потом таким же резким движением снова повернулась, отломила сразу половину десерта, заснула его себе за щеку и принялась яростно жевать – так, словно дела важнее не было.

Милана смотрела на женщину напротив. Женщину, которая сказала, что ненавидела ее, Милану. Женщину, которую и она сама тоже, наверное, когда-то ненавидела. Завидовала. Желала быть на ее месте, а чтобы она, эта женщина, куда-то исчезла – вместе со своими детьми. Женщину, с которой они делят одного мужчину. Но сейчас, с одной округлившей щекой, торопливо жующая, Танзиля напоминала маленькую девочку. И немножко хомячка. В общем, что-то умилительное.

Дурдом.

Принесли заказанный Миланой кофе, и какое-то время две женщины молчали. Танзиля яростно уничтожала десерт, будто он ей чем-то лично навредил. Милана прихлебывала горячий и крепкий американо.

– Скажи, а чем ты занимаешься? – голос, наконец, снова стал слушаться. И разговор все-таки надо было как-то продолжать. И желательно – пока на нейтральную тему.

– Не поняла вопроса, – Танзиля облизала ложку и положила ее на край пустой тарелки.

– Какое у тебя образование, профессия?

– Никакого.

– Как?!

– А вот так, – теперь Танзиля принялась яростно выскребать пенку из кружки. Милана посмотрела на это – и, обернувшись, окликнула официантку, попросив повторить капучино. А Танзиля продолжила хмуро: – Нет у меня ни образования, ни профессии. Я замуж вышла в восемнадцать, сразу после школы. Потом Марат как-то сказал раз – что мне надо пойти учиться. Но какое там учиться – дети маленькие, то одно, то другое.

– А потом?

– А потом и совсем не до образования стало. А сейчас, – Танзиля вздохнула. – А сейчас дети уже выросли, я им и не нужна вовсе. Будто даже мешаю больше – особенно Рустаму. Да и Гульнара скоро… такой характер… вся в Марата… – она покачала головой. – Детям я уже не нужна. Да и… никому. Так, сама себе придумываю какие-то занятия. Вот, за тетей ездила ухаживать, сестрой отца.

Слова и тон Танзили были абсолютно искренними. И совершенно точно не были попыткой вызвать жалость – Милана явно не тот человек, у которого Танзиля стала бы искать утешение. Но… Но почему-то вдруг очень захотелось хоть как-то помочь. И тугой комок в горле вот-вот вернется.

– Ну, а что тебе нравится самой? Чем бы хотела заниматься? – Милана вдруг запоздало сообразила, что они с бывшей женой Марата как-то незаметно и окончательно перешли на «ты».

Танзиля неожиданно протянула руку и коснулась кончиками пальцев руки Миланы. Это было так неожиданно, что Милана вздрогнула, а Танзиля поспешно убрала руку.

– Я имела в виду ногти, – торопливо произнесла она. – Маникюр. Я, когда делаю ногти у девочек, смотрю, как они работают, какую красоту делают… И думаю: эх, вот бы мне так. Я люблю все такое… красивое, – закончила она совсем смущенно.

Милана смотрела на руки Танзили – маленькие, полные, изящные, со сложным и ярким маникюром. Вот напротив сидит женщина, которая мечтает научиться делать гель-лак. Такая… такая странная мечта. Это же кажется таким… ну, совершенно обыденным. Подумаешь, ногти. Милана покосилась на свои ногти с простым красным маникюром.

А чем, собственно, плоха такая мечта?

– Ну и за чем дело стало?

Танзиля растерянно моргнула. Вцепилась в принесенную ей еще одну чашку с капучино.

– Но я не умею…

– Так научись. Курсы же по этому делу наверняка есть.

– А материалы? Я слышала, как девочки говорили, что материалы дорогие…

– Возьмешь кредит.

– А где я буду это делать?!

– Аренда, коворкинг, – пожала плечами Милана, тоже отдавая дань своему едва теплому кофе.

– А… а… а кто будет ко мне приходить?

– Клиенты. Объявления, реклама, социальные сети.

Танзиля смотрела на нее совершенно ошарашенно.

– Но… но… – кажется, она искала еще хоть какой-то аргумент. – Но Марат не разрешит!

– А зачем его спрашивать? И потом, я уверена, что он не будет возражать.

Танзиля смотрела на Милану так, будто та предложила совершить что-то совершенно непристойное. Например, раздеться догола и колесом пройтись по кофейне. А потом откинулась на стуле и сложила руки на груди.

– Ты хочешь, чтобы я сама зарабатывала своим детям, а Марат не давал нам денег.

Милана смогла ничем не выдать, каким абсурдом показались ей эти слова. Ей вообще теперь казалось, что она очень многое понимает про Танзилю. Хотя, возможно, что это на самом деле только кажется. Но ничего не делать – нельзя. Лучше рискнуть. Ради Марата. Ради их будущих детей.

– Нет, Марат будет поддерживать тебя и твоих детей как прежде, ничего не изменится, – уверенно произнесла Милана. – Я просто не понимаю, как взрослая умная красивая женщина может просто сидеть дома и ничего не делать. Тем более, если есть дело, которое ей по душе.

Танзиля смотрела на Милану, прищурившись.

– А ты умеешь сладко петь, девочка.

Милана усмехнулась. Она вдруг отчетливо поняла, что эта встреча оказалась совершенно не зря – как бы сама Милана ее ни боялась.

– У тебя дома есть начинающий специалист, который поможет тебе.

– Кто это?!

– Рустам. Он составит бизнес-план, поможет с закупками, помещением, рекламой. Пусть считает это тренировочным испытанием перед тем, как поступить к нам на практику. А я помогу с получением кредита на нормальных условиях.

Некоторое время две женщины смотрели друг на друга.

– Хочешь купить себе прощение?

– Хочу помочь. Решать – тебе.

После небольшой паузы Танзиля кивнула – и вдруг протянула ладонь.

– По рукам. Будешь моей первой клиенткой?

– Буду.

***

– Не понимаю, зачем нам встречаться.

– Чтобы выпить какао?

Гульнара лишь фыркнула, продолжая сердито размешивать зефиринки в какао.

Девочку привез на встречу с Миланой Рустам. Он, кажется, получал от происходящего больше всех удовольствия. Рус развил бурную деятельность по проекту, который он назвал «Мамины ноготочки». Он нашел варианты с курсами, с помещением, скидывал Милане на телефон по три раза на дню варианты бизнес-плана, звонил отцу. От его деятельности была в легком шоке и сама Танзиля, но Милана видела, что ей снова комфортно – когда мужчина рядом что-то решает за нее, пусть в этот раз не муж, а сын.

А кто сказал, что так – плохо? Если Танзиля так воспитана, так привыкла, ей так комфортно. И пошли к черту все, кто говорят про выход из зоны комфорта. Судя по всему, Танзиля вне этой зоны прожила последние десять лет. Ей хватит.

Марату о планах Танзили сообщила Милана – по просьбе самой Танзили. Марат некоторое время молчал, а потом коротко и негромко сказал:

– Хорошо. Пусть будет так.

А потом обнял Милану, прижался губами к виску и замер. Замерла и Милана. Она все делает правильно. В этот раз она все делает правильно. А Марат добавил еще тише:

Спасибо.

– Рустам принял Милану. Неожиданно, но ее приняла и Танзиля. А вот Гульнарой так просто не будет – это Милана понимала по ее насупленному личику. Танзиля сказала, что у девочки характер отца. Значит, упрямая. Очень на то похоже.

Марат рассказывал о том, почему Рус жил у него, о конфликте между детьми. Но правду говорят – нет худа без добра. Экстренная операция Рустама окончательно положила конец конфликту между детьми Марата. И в кафе они зашли, обнявшись. Рус о чем-то рассказывала Гульнаре, смеясь, а она смотрела на брата с обожанием.

А вот на Милану предпочитала не смотреть. А когда их взгляды все же пересекались, то в глазах Гульнары была нескрываемая неприязнь.

Милана смотрела на девочку, с сердитым видом пьющую какао, и пыталась вспомнить себя в четырнадцать. Получалось как-то не очень хорошо. Но, судя по тому, что Милана смогла вспомнить, у них у Гульнарой мало общего. И в семье, и в воспитании, и в образе жизни. Но самое главное отличие, наверное, то, что у Гульнары был отец. Был, есть, будет. Отец, который ее любит, и которого Гульнара, судя по всему, обожает.

Если бы у Миланы был такой любящий заботливый отец – как бы она отреагировала на то, что он ушел из семьи? Променял маму на другую женщину? Милана не могла этого понять. Матери у нее не было. А отец… Милана вспомнила свадьбу отца – ту самую, с которой все началось у нее с Маратом. На секунду зажмурилась, тряхнула головой.

По-прежнему совершенно непонятно, что делать с Гульнарой. Возможно, ничего не надо делать. У девочки сейчас сложный, как говорят, переходный возраст, возможно, стоило подождать. Возможно. Но терпение и Милана – это малосовместимые понятия.

– Скажи, какой предмет у тебя в школе самый любимый?

Гульнара стрельнула в Милану таким взглядом, что Милана мгновенно поняла, что для начала разговора задала самый дурацкий вопрос из всех возможных. Ну, в самом деле, как бы она сама отреагировала, если бы ее в четырнадцать спросили о самом любимом предмете?

– Физкультура! – прошипела Гульнара, откидывая волосы назад. – Зачем ты хотела видеть меня? Имей в виду – я все понимаю! Ты купила маму – она теперь ни о чем говорить не может, только о том, как станет мастером по нейл-дизайну! Ты обдурила Руса – раз он тоже во все это ввязался! И папу ты тоже… – она сердито засопела. – Но не думай, что можешь купить меня! Мне от тебя ничего не нужно! Слышишь, ни-че-го!

– Совсем ничего? – как-то глупо переспросила Милана. Отповедь Гульнары огорошила ее. Но ведь она, Милана, взрослее. Мудрее. Перед ней сидит девочка. Обиженная девочка.

– Совсем! – отрезала Гульнара. – Все, что мне нужно, мне папа купит!

Обиженные девочки должны хорошо понимать друг друга.

– А, может быть, все-таки есть то, что не может тебе дать твой отец, но может дать кто-то другой? Например… я.

Гульнара откинулась на спинку диванчика, скрестила руки на груди и в упор посмотрела на Милану. У нее тоже отцовы глаза, как и у Руса – вдруг поняла Милана.

– Хорошо, – произнесла она вдруг резко. – Я хочу сиреневые волосы. Сделаешь мне сиреневые волосы – признаю тебя как жену отцу. Буду уважать.

Милана едва сдержала желание рассмеяться. Зааплодировать. Танзиля права – характер в отца.

– Ты даешь мне в этом твердое слово?

Гульнара после паузы кивнула.

– Даю твердое слово.

– По рукам?

После еще одной паузы Милане протянули теплую твердую ладошку.

– По рукам.

– Отлично. Еще какао будешь? Пока я договариваюсь с мастером?

Гульнара неуверенно и отрицательно покачала головой. Неприязни, так же как и бравады, в ней заметно поубавилось. А Милана взяла в руки телефон.

– Паша, привет. Скажи мне, мой милый волшебник, нет ли у тебя или у твоих барышень сегодня окошка? Ты настоящий волшебник, Паша! Я привезу тебе одну очаровательную юную леди. Она хочет сиреневые волосы, – Милана отчетливо услышала, как Гульнара судорожно вздохнула. – Я надеюсь на твои фирменное обаяние и феноменальный дар убеждения, Паш. Хорошо, мы выезжаем.

Милана встала и протянула руку.

– Поехали? Я на машине.

Похоже, Гульнара была настолько не готова к такому повороту событий, что позволила себя безропотно взять за руку.

Ничего, девочка, ты еще научишься просчитывать последствия своих импульсивных поступков. Обязательно научишься. И не такой дорогой ценой, как я.

***

Против Паши у Гульнары не было ни малейшего шанса. Даже Милана, взрослая женщина, не всегда могла устоять перед Пашиными обаянием и даром убеждения и позволяла себя переубедить в том, в чем была до визита к Паше абсолютно уверена.

А уж Гульнара в свои четырнадцать… Она, буквально открыв рот, смотрела и слушала Пашу. А он угощал ее какао и восхищался тем, какие у Гульнары прекрасные, редкой густоты и красоты волосы. Спустя пять минут Милана была уверена, что Гульнара согласится на все, что Паша ей предложит.

Дело кончилось тем, что Гульнаре освежили кончики волос, сняв примерно десять сантиметров длины, и сделали скрытые пряди. Сиреневые, как Гульнара и хотела. Когда волосы лежали ровно, то этих прядей не было видно. Но когда девочка встряхивала головой, в глубине темных волос вспыхивали сиреневые искры. Очень красиво и стильно.

Гульнара вообще после волшебных Пашиных рук преобразилась, повзрослела и выглядела просто настоящей красавицей. Видно было, что девочка и сама поражена произошедшими в ней переменами, она то и дело бросала взгляды в многочисленные зеркала. И не могла удержать восхищенной улыбки.

У Гульнары пиликнул телефон.

– Рустам спрашивает, где мы. Они с папой хотят к нам подъехать.

Милана вздохнула. Ну, вот и пришел час ее расплаты.

– Я сама ему пришлю адрес.

***

Первым их увидел Рустам – и он мгновенно оценил перемены в сестре широкой улыбкой и оттопыренным большим пальцем. А потом из машины вышел Марат – и Гульнара вдруг юркнула за спину Миланы.

Это что такое? Милана не могла поверить в то, что Гульнара боится отца. Да быть этого не может. Милана слышала, как Марат говорит о Гульнаре, как он разговаривает с ней. Больше отцовских любви и нежности трудно представить. Милана нашла рукой ладонь Гульнары, в которую девочка крепко вцепилось. Они так и пошли навстречу Марату. А он внимательно смотрел на дочь. Потом вздохнул.

– Ты все-таки подстриглась.

– И не только, – ответила за Гульнару Милана. – Гуля, покажи папе.

Судорожно вздохнув, Гульнара тряхнула головой, рассыпая в темных волосах яркие сиреневые искры.

Марат молчал. Потом протянул руку, пропустил волосы дочери сквозь пальцы – темные и сиреневые пряди.

– Папа, ну красиво же… – жалобно выдохнула Гульнара.

– Красиво, – со вздохом согласился Марат. – Но я тебя прошу, Гуля. Давай больше никаких экспериментов хотя бы в течение года. Твой отец уже не молод, и ему нужно время, чтобы привыкнуть к таким… нововведениям.

Громко взвизгнув, Гульнара коротко и крепко обняла Милану, а потом повисла на шее у отца. Марат одной рукой обнимал дочь за спину, другой гладил по голове. И поверх макушки Гульнары смотрел на Милану. А медленно и легкой улыбкой коротко кивнул.

– Такими темпами я смогу уговорить отца на тату, – раздался голос Рустама.

– А вот на это – категорическое нет, – мгновенно отреагировал Марат.

– Да, отец, – смиренно наклонил голову Рус. А потом слегка повернул лицо, покосился на Милану – и подмигнул ей.

***

Антона Балашова Марат заметил сразу, как только вышел из здания офиса, хотя тот стоял в стороне. Наверное, Марат просто ждал, что они рано или поздно встретятся. И в последнее время стойкое ощущение, что скорее «рано», и оно вот-вот наступит. Марат кивнул своему помощнику, отпуская, а сам направился к Балашову.

– Надо поговорить, – вместо приветствия сказал Балашов.

– Не здесь, – ответил Марат. Он не хотел, чтобы Антона Борисовича видели Артур или Милана. Нет, не надо, пока Марат не выяснил намерения Балашова-старшего.

– Не здесь, – согласился Балашов.

Двое серьезных людей не могут говорить на свои серьезные темы на улице.

– Встречаемся в вашем любимом месте.

Балашов кивнул.

Неподалеку, через квартал, находился ирландский паб, в котором раньше Антон Балашов любил обедать и встречаться с деловыми партнёрами. Марат тоже пару раз бывал в нем.

И они разошлись по своим машинам, чтобы встретиться через десять минут уже за столиком ресторана.

– Здесь по-прежнему приличный выбор виски, – Антон Балашов с небрежным видом крутил в руках винную карту.

– Я буду зеленый чай.

– И в самом деле, – Балашов резко отложил винную карту. – Не виски же мы пить приехали. – И резко озвучил свой заказ официанту: – Кофе по-ирландски.

Официант ушел, и они остались за столиком вдвоем. За окном, возле которого они сидели, внезапно пошел снег. Первый снег в этом году.

– Итак, ты все же влез в семью и добрался до моих денег. Поздравляю.

Марат совсем не удивился тому, что сказал Антон Борисович. Его беспокоило другое. Кто и сколько их: тех людей в агрохолдинге «Балашовский», которые снабжают Балашова-старшего информацией? Зачистка прошла, но, похоже, какие-то хвосты еще остались.

– Если вы о том, что через месяц Милана станет моей женой – то ее финансовые интересы будут защищены брачным контрактом.

– Какое благородство, – после паузы медленно произнес Антон Балашов. – Где оно было, когда ты десять лет назад совращал молоденькую девочку?

Марату стоило большого труда не вздрогнуть, ничем себя не выдать. Но Антон Балашов бил прицельно.

– Молчишь? Нечего сказать? Правда глаза колет? У тебя же есть дочь. Ей сейчас четырнадцать, верно? Представь, что я совратил твою дочь. Я, взрослый мужик – и твоя юная девочка. Представил? Как оно? Нравится?

Марат заставил себя мысленно и медленно досчитать до десяти. Такого никогда не случится. Не может случиться с его Гульнарой. Антон Балашов просто пытается уколоть его как можно больнее.

– Этого никогда не будет – это раз. И два – Милана была совершеннолетней.

– Хорошо. Я подожду четыре года. Или ты теперь скажешь, что разница в возрасте была не такой?! Что, это принципиально: сколько лет разницы – десять, двадцать или тридцать?! Когда речь идет о юной девушке?! Когда речь идет о твоей дочери!

Марат на несколько мгновений прикрыл глаза. В словах Антона Балашова была правда. И с этой правдой Марату жить. Но прошлое должно остаться в прошлом. И не отравлять будущее.

– Чего вы хотите, Антон Борисович? – им принесли заказ, и продолжил Марат после ухода официанта. – Извинений? Покаяния? Не дождетесь. Не надо передо мной изображать отца, для которого нет ничего важнее блага детей. Я достаточно хорошо знаю, как вы поступили с Артуром. А что касается Миланы… Если и виноват я перед кем – то перед ней. Но раз она решила все же оказать мне доверие и стать моей женой – тогда вопрос для всех остальных закрыт. А между собой мы сами разберемся и договоримся. Вот так.

Антон Борисович откинулся в кресле. Сделал маленький глоток кофе, побарабанил пальцами по столу. Хмыкнул.

– Как у тебя гладко все выходит. Безгрешный Марат.

– Не безгрешный. За свои поступки готов нести ответственность. Так поступает мужчина. А вы готовы нести ответственность за свои поступки, дорогой тесть?

Антон Балашов поперхнулся кофе, закашлялся. Похоже, аттестация его «тестем» Антону не слишком понравилась, но Марату было, в общем-то, все равно. Худой мир лучше доброй войны. Все так. Это отец Миланы. И дед – уж какой есть! – их будущих детей. Но любить прямо сейчас этого сидящего напротив, молодящегося и кривящего губы человека Марат не обязан.

– Если пока нечего сказать, я продолжу. Я точно знаю, что это вы стояли за той подставой с теневой сделкой по зерну. Я знаю, как и через кого вы действовали. Я сделаю все, чтобы такие попытки у вас больше не удавались.

– Ну-ну… – пробормотал Балашов, вытирая лицо от кофе. – Попробуй…

– Я не попробую, я сделаю. У вас нет шансов против нас. Вы – один, ваши наемные шавки не в счет. У нас – команда. Артур, я, Милана, Светлана, Юрий, Захар. Но дело даже не в этом. Подумайте вот о чем, Антон Борисович. Вы тут только что так пламенно говорили о благе своей дочери. Но ведь у вас есть еще одна дочь. Она совсем кроха, ей несколько месяцев. А вам сейчас сколько? Пятьдесят восемь? Когда ей исполнится восемнадцать, вам будет… семьдесят шесть. Вы уверены, что доживете? А если доживете – ну, должны, вообще-то, вы же следите за своим здоровьем – то уверены, что будете в состоянии помогать и поддерживать ее в самом начале жизненного пути? А когда ей будет двадцать? Двадцать пять? Ее жизнь будет только набирать обороты. А ваша – уходить в закат. Кто будет с ней тогда? Вы так уверены в своей новой супруге?

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спросил Балашов. – К чему этот мелодраматизм?

– Прекратите эту войну. И у вашей дочери сохранится семья. Те, кто будут с ней, когда вы с ней быть уже не сможете. Проявите мудрость и дальновидность, как это делал ваш отец.

Антон Борисович помолчал. Молчал он долго.

– А у тебя есть полномочия делать такие предложения? – наконец, хрипло спросил он.

– Если бы не было – я бы их не делал. Я не претендую на деньги агрохолдинга «Балашовский», но Милана и Артур – моя семья.

Балашов снова молчал. Снова долго. Заговорил резко и коротко.

– Хорошо. Руки пожимать не будем, ограничимся словами.

А потом он так же резко встал и пошел к выходу.

– Топор войны зарыт? – все же негромко окликнул его вслед Марат. Балашов замер. А потом, так же, не оборачиваясь, резко тряхнул рукой, словно сбрасывая на землю что-то тяжелое. И снова быстро пошел к выходу.

***

– Милана Антоновна! – секретарша Артура влетела в кабинет без стука, заставив Милану вздрогнуть и оторваться от рассматривания того, что она держала в руках. – Милана Антоновна!!!

– Так. Не ори и говори внятно.

– Там… там… у Артура Антоновича в кабинете…

– Что. Там.

Но сердце заныло. Что могло у Артура случиться? Папаша заявился?! Милана встала, обогнула стол и тряхнула секретаршу Артура за плечи.

– Ну?!

Она судорожно выдохнула

– Там Артур Антонович и Марат Хасанович. И у них… кажется… скандал… Они орут друг на друга так, что оглохнуть можно.

Милана даже моргнула от неожиданности. Артур и Марат орут друг на друга?! Да что там могло случиться?! И Милана бросилась в кабинет генерального директора агрохолдинга «Балашовский». Бегом.

***

Секретарша нисколько не преувеличила, как надеялась Милана. Скорее, преуменьшила. Артур был просто красный. Милана брата таким никогда не видела. Красный и растрепанный, будто он тут штангу поднимал. Господи, они тут не подрались, не дай бог?!

Марат стоял у окна, упрямо сложив руки на груди. Брови в одну линию, губы поджаты, челюсти стиснуты. А на виске – ей отсюда видно! – с оттяжкой бьется жилка.

Да что могли так не поделить двое ее любимых мужчин?! Они же всегда прекрасно относились друг к другу! Милана переводила растерянный взгляд с мужа на брата и обратно.

– Вот скажи мне! – Артур обернулся к Милане и резко дернул воротник рубашки. Галстук его сбился совершенно набок. – Скажи, ты что, не могла выбрать себе в мужья кого-то… кого-то не такого упрямого!

– Артур, дело не в упрямстве, – Милана явственно слышала по голосу Марата, что спокойствие дается ему из последних сил.

– Только и именно в нем! – рявкнул Артур. – В твоих упрямстве и гордыне!

– Так! – Милана не могла, физически не могла видеть, как два человека, которых она так любит, в подобном тоне разговаривают друг с другом. – Объясните мне, что произошло?!

Артур и Марат обменялись сердитыми взглядами. И заговорил первым Артур.

– Твой муж… этот упрямый человек… А! – Артур махнул рукой и отвернулся. Милана перевела ничего не понимающий взгляд на Марата. Он смотрел на нее прямо. Но Милана видела, как тяжело дается ему этот разговор.

Да что, вот что они могли не поделить?!

– Артур хочет оформить на меня часть акций агрохолдинга «Балашовский». Я отказался, – Марат говорил это ровно. И как-то безжизненно. – Мне не нужно подаяние.

Лишь в последних словах прозвучала такая нота, что Милана похолодела.

– Подаяние?! – заорал Артур, резко оборачиваясь. – Нет, ты слышала – подаяние! - он в несколько шагов подлетел к Марату и встал напротив него. – Да как тебе еще объяснить, упрямая твоя Маратья башка! Без тебя ничего бы не было, как ты это не понимаешь?! Я бы без тебя тогда не справился! И ты – муж моей сестры! Отец моих будущих племянников! Мы одна семья, Марат, разве нет?! И это дело – не только мое дело, но и твое тоже! А ты… ты… ты… подаяние… Да разве же это…

Артур снова махнул рукой и отвернулся от Марата, засунув руки в карманы штанов и ссутулив плечи. Марат стоял, все так же упрямо сложив руки на груди, но голова его теперь была низко опущена.

Двое мужчин.

Двое упрямых мужчин.

Двое ее любимых мужчин.

Милана понимала Артура. Он был прав. Но она так же понимала, что Марат не мог поступить иначе – тогда это был бы не Марат.

Просто тупик какой-то…

А, впрочем…

Милана прошла к дивану медленно на него опустилась.

– Вы оба хороши! У меня от вас голова разболелась! Совсем не думаете о покое беременной женщины.

Они резко обернулись и теперь уставились на нее в две пары удивленных глаз.

– Знаешь, сестренка, по-моему, таким шутить нельзя… – неуверенно произнес Артур.

– А она не шутит… – хрипло отозвался Марат.

А потом он быстро подошел к дивану и опустился на корточки. Взял руку Миланы, прижал ее к своей щеке. Потом развернул ладонью – и прижался губами.

– Охренеть… – раздался голос Артура. – Охренеть. Ну, поздравляю, ребята…

Марат резко встал, подошел к Артуру и крепко его обнял.

– Ну, вот и все, брат. Все и разрешилось. Я возьму акции. Я буду ими владеть – целых девять месяцев. А потом, когда родится ребенок – я переоформлю их на него.

Артур демонстративно и со вздохом закатил глаза, но ответно обнял Марата. А потом подошел к дивану, наклонился – и так же крепко обнял Милану, шепнув на ухо: «Все будет хорошо». А затем Артур разогнулся.

– Ладно, я пойду, кофе в приемной попью. Но надолго мой кабинет не занимайте. Мне еще работать надо. – И уже на пороге кабинета добавил: – Милька, роди ему как минимум двух детей. Чтобы уже точно из состава акционеров никуда не делся.

***

Они лежали на постели в самой их любимой позе. Марат прижимал Милану спиной к своей груди, положив руку ей на живот – и медленно целовал шею. В такие моменты Милане казалось, что она куда-то уплывает. Или улетает. Медленно, невесомо, вверх.

Его пальцы медленно двигались по ее животу, словно очерчивая какие-то знаки. Защитные обереги.

Милана глубоко вздохнула – и положила ладонь сверху на его.

– Скажи, кого ты больше хочешь – мальчика или девочку?

Милана почувствовала, как улыбнулись его губы на ее шее.

– Для меня не важно. Буду любить и сына, и дочку.

Милана не сомневалась, что Марат именно так и ответит. И все же…

– Ну а все-таки? Если бы ты мог решать – то кого?

– Тогда… когда ты была беременна в прошлый раз – я хотел дочку.

У Миланы почему-то защипало в глазах. Марат словно почувствовал это, прижал ее к себе плотнее, уткнулся губами в изгиб ее шеи, что-то шепнул. Она знала – что. «Все будет хорошо». Он постоянно шептал ей это.

– А почему дочку? – спросила она после глубокого вздоха.

– Не знаю, – негромко отозвался Марат. – Наверное… Хотел дочку, похожую на тебя. Чтобы любить и баловать.

Милана зажмурилась, потом повернула голову, чтобы вытереть все-таки побежавшие слезы о подушку.

– А я хотела сына, представляешь?

– Правда? Почему?

– А не знаю, почему, – Милана еще раз вздохнула, строго запретив себе плакать. Хватит. Все будет хорошо. Марат обещал. – Почему-то. Сына, похожего на тебя. И назвать его Ваней.

Руки Марата на ее животе на какое-то время замерли. А затем продолжили свое мерное движение.

– Ваня Ватаев. Иван Маратович Ватаев. Мне нравится, как звучит.

– Ты бы согласился назвать сына Ваней?! – ахнула Милана.

– Но ведь ты хотела так назвать.

– А ты? – Милана поняла, что ей очень важно знать ответ на этот вопрос. – Как бы ты хотел назвать сына? Может быть, в память об отце?

Честно говоря, Милана слабо представляла, что у нее будет сын с именем «Хасан». Но… но ведь чего только в жизни не бывает.

– Отца я буду и так всегда помнить, – отозвался Марат. – Так что вариант «Иван» меня вполне устраивает. Хорошее имя. Сильное.

– Осталось подобрать имя дочке, – пробормотала растроганная Милана.

– Ну, давай свои варианты.

– У меня их, если честно, нет.

– Ну, ничего, зато время у нас еще есть.

***

– Ты расстроен?

– Конечно, нет.

Ее спина по-прежнему прижимается к его груди, а его рука – на ее животе. Уже обретшем округлую выпуклость.

– Но ведь ты хотел дочку.

– Я не удивлен, что у нас сын. Ты же помнишь – когда мы вдвоем, твои желания – закон. Ты хотела сына.

Милана довольно улыбается.

– Значит, у нас будут только сыновья? Если все зависит от моего желания?

– Нет. Через несколько месяцев нас будет уже не двое, а трое. И главными станут мои желания. Придется тебе, милая моя, – Марат потерся слегка колючей щекой о ее шею, – рожать мне дочку.

Марат Ватаев – человек слова. И отец Вани и Веры Ватаевых.

Content

Начбез и его Бес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9