Анна Блейк

Ее тысяча лиц

Светлой памяти Любови Васильевны Матюхи, великолепного преподавателя, прекрасного человека. Спасибо, что верили в меня. Спасибо за спасенное детство. За творчество в каждом уроке, в каждой встрече. За вечность.

От автора

Что такое психологическая детективная драма? Что такое психологический триллер? Что страшнее — жить или умереть от рук психопата? Кто-то сказал бы, что жить значительно страшнее.

Четвертое расследование Акселя Грина — это кульминация накопленных болей и страстей, ошибок и разочарований, ударов судьбы и попыток выйти из сумрака. Расследование возвращает нас в Треверберг. А Треверберг возвращает к событиям триллера «Я рисую ангелов» и открывает все с новой стороны.

В этой книге Аксель Грин снова столкнется с собственным прошлым. Но с такой стороны, о которой он и не думал. Если сполна хотите прочувствовать все, что свалится на детектива и опасаетесь спойлеров, рекомендую читать в хронологическом порядке серии. Это — четвертое расследование.

И с таким вы еще не сталкивались.

Часть первая. Добро пожаловать на Восток

Трудно представить себе больший грех, чем двуличие.

Пролог

Как сложно… Не пойми меня предвзято, подбирать правильные слова — моя профессия. Я всегда умела находить тот самый подход к человеку, который помогал ему раскрыться. Но сейчас невыносимо. Невыносимо сложно писать тебе это письмо, потому что после него все перевернется.

Люди носят маски. У каждого — тысяча лиц, которыми приходится жонглировать, адаптируясь под обстоятельства. Работа, дом, семья, хобби. Разные проявления одного и того же человека часто настолько отличаются друг от друга, что знакомые, встретив его в непривычной роли, заявляют что-то в духе «оказывается, я никогда не знал тебя», «мне кажется, я всегда знал тебя с какой-то альтернативной стороны». Этих альтернативных сторон тысячи.

Пойми, нельзя судить человека по одному его проявлению. По тому, как он ведет себя именно с тобой. Прежде чем сделать выводы, анализируй информацию. Собирай ее. Все, до чего сможешь дотянуться, даже если тебе будет казаться, что это лишнее. Встречаясь с человеком, делай мысленную заметку: а какую роль он играет сейчас? Какую маску примерил, чтобы понравиться тебе или, наоборот, оттолкнуть? Так надо было смотреть и на меня. На мою историю. На мою жизнь. Которая, к сожалению, так сильно повлияет на твою.

Я не надеюсь, что ты меня простишь. Но я верю — ты обязательно меня поймешь. Даже если для этого понадобится целая жизнь.

Глава первая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

16 апреля 2003 года,

Треверберг

Аксель Грин стоял на лестнице у красивого особняка. Хотелось курить, но детектив не мог найти в себе сил, чтобы поднести фильтр к губам. И поэтому застыл, глядя на соседний участок. Идеальный английский газон и ландшафтный дизайн, который не стыдно показать на обложке профильного журнала. Идеально выкрашенный коттедж. Вычурность. Фальшивая безупречность.

Грин глубоко презирал и то и другое. В этом не было жизни. Или, может, он просто не представлял себя в обществе тех самых людей, за которыми охотится желтая пресса? Впрочем, за ним она тоже охотилась. Но не потому, что он был рожден в одной из правящих семей города. Его сковывала слава иного рода, и повлиять на нее детектив оказался не в состоянии.

Огонек обжег пальцы, и Грин вздрогнул от неожиданности. Выронил сигарету. Приглушенно выругался, проследив за ее полетом, и пообещал себе забрать окурок, когда спустится во двор. Позже.

Грин медленно набрал в грудь теплый апрельский воздух, наполненный ароматами пробуждающейся природы, выдохнул, прикрыл глаза. Стянул резинку с волос и автоматически заново собрал хвост. Посмотрел на особняк, где его ждало тело. Он уже осмотрел место преступления с привычной дотошностью. А потом увидел то, что заставило его тут же выйти, сбежать по лестнице, взять сигарету и провалиться в себя. Он оказался не готов, совсем не готов к подобному и теперь глупо надеялся, что ошибся, что воображение и память сыграли с ним дурную шутку и чуть позже ДНК-тест покажет, как же Аксель наивен и как легко его сбить с пути призраками прошлой жизни. Надеялся, что чутье его подвело. Но в глубине души знал: его проклятие в том, что он не ошибается. Не в подобных вещах.

Грин встряхнул руками, как будто в попытке избавиться от лишней влаги, снова вздохнул и, развернувшись, направился в дом, где уже копошились криминалисты, расставляя свои вечные таблички, прокладывая дорожки, за пределы которых заходить нельзя. Щелкал затвор фотокамеры. Сотрудники полиции негромко переругивались между собой. Но никто не шутил и не смеялся.

Аксель стремительно пересек просторное фойе, нелепо отделанное мрамором, поднялся по лестнице, чувствуя себя так, будто не идет на второй этаж, а покоряет Эверест. Нужно заставить себя еще раз все внимательно осмотреть. Потом дождаться Карлина с очередным учеником, которых знаменитый профайлер за последний год сменил с пяток. Обменяться мнениями. Доктор Марк Карлин начал выезжать на места преступлений не так давно, и Грин ценил его присутствие. Хотя сейчас втайне надеялся, что профайлер появится позже. После всего пережитого их объединяла не только работа, но и крепкая дружба, и Аксель не хотел, чтобы Марк заметил его состояние.

Лестница закончилась слишком быстро. Детектив замер на втором этаже, рассеянно наблюдая за тем, как очередной стажер-криминалист прокладывает дорожку для сотрудников. Парнишка поднял голову. Его лицо вытянулось. Вряд ли он не ожидал увидеть здесь прославленного коллегу, но ко встрече оказался явно не готов.

— Пройду? — хриплым от напряжения голосом спросил Грин.

Тот лишь кивнул, глянув на ботинки детектива. Бахилы, скотч: Аксель давно работал в полиции, процесс осмотра места преступления был отработан до автоматизма.

Грин аккуратно перешагнул через не закрепленные пока деревянные дощечки, подошел к двери, которую предусмотрительно прикрыли. Вытащил из кармана пиджака латексные перчатки и на мгновение закрыл глаза.

Это не самое ужасное преступление, которое ты видел, Грин. Не самое страшное убийство.

Черт.

Его уже давно нельзя было удивить жестокостью. Шесть лет службы в засекреченном отряде, который выполнял самые опасные задания по всему миру, более десяти лет работы в полиции, десятки раскрытых дел о серийных убийцах. Да, он должен был привыкнуть ко всему. Но не к подобному.

Во второй раз за этот долгий и сложный день заходя в светлую комнату, Грин вяло подумал о том, что же такого он натворил, где проштрафился, что жизнь снова подкидывает ему жестокое испытание.

Она (даже в мыслях Аксель не мог назвать ее жертвой) все так же лежала на постели. Хрупкое стройное тело, белая кожа, ухоженная, лишенная каких бы то ни было лишних пятен, легкая сеточка растяжек на бедрах — видимо, она резко сбросила вес. Светлые золотистые, будто наполненные солнцем волосы аккуратно разложены вокруг головы и по плечам. Тонкие ключицы, которые так и манят. Возраст определить сложно: высокая небольшая грудь все еще упруга, а кожа в тонусе. Светлое облако волос в паху. Убийца не посчитал нужным ее прикрыть. Поза такая безмятежная, такая спокойная. Руки свободно лежат вдоль тела, ноги расслаблены. Она будто прилегла отдохнуть и провалилась в глубокий сон. Никакой крови.

Грин нехотя поднял глаза выше — туда, где должно было находиться лицо.

Но его не было. Его сняли, как скальп.

Подавив нетипичное для него головокружение, детектив подошел ближе, с трудом заставляя себя впитать все, что видит. Любая деталь поможет поймать преступника. И Аксель обязан воспринять и запомнить каждую мелочь. Он привык опираться на первое впечатление, раскручивая расследование через несостыковки и подсказки, которые находятся всегда — даже в условиях отсутствия улик. И обычно осмотр места преступления его будоражил, разгонял стремление приложить максимум усилий, пробуждая азарт. И какой бы ужас убийца ни учинил, будь то смерти детей, кошмарные инсталляции или пытки в подвалах, Грину никогда не делалось страшно. Неприятно, омерзительно — но не страшно. А сейчас его оглушило чувство, похожее на шок. Скорость мысли снизилась, Акселю было сложно обрабатывать информацию, как будто кто-то недобро пошутил и нацепил ему на голову пыльный мешок.

Аксель не дышал почти минуту. Он стоял рядом с кроватью и безучастно смотрел на женское тело с прекрасными чувственными линиями, пожалуй, слишком бледное, но еще не покрытое трупными пятнами, еще чистое, гладкое, как будто живое.

Стерильная комната, вымытый труп, идеальный порядок. Все это напоминало музей — или мавзолей. Если бы не одна деталь.

С трудом, будто кто-то сковал его шею и вместе с ней душу, Аксель повернул голову туда, где под ярким светом лампы стояла гипсовая голова, обращенная лицом вверх. А на ней лежала кожа. Убийца постарался. Он не просто швырнул лоскут, он аккуратно разложил его и воспользовался косметикой, чтобы придать ему достоверный вид, чтобы придать ему схожесть. Схожесть, которую Грин не мог не заметить.

Оставался только один вопрос: это удар в него? Или совпадение?

Что она делала в Треверберге? Она не пыталась связаться с ним с тех пор, как они расстались много лет назад. Никак не давала о себе знать, а Грин не отслеживал ее перемещений, не искал о ней сведений, не хотел бередить душу.

Иногда он отчетливо представлял, что когда-нибудь они встретятся за чашкой крепкого кофе, улыбнутся друг другу. Он спросит, счастлива ли она, она ответит утвердительно. И не задаст ему никаких вопросов, потому что знает, как он не любит вопросы о личном. Они проведут в молчании несколько часов, а потом каждый отправится в свою новую жизнь. И он сохранит в сердце все, что объединяло их когда-то. Свою первую страсть, первую любовь, первое откровение, первое расставание. А она — тот единственный раз, когда отдалась на волю безумно вспыхнувшим чувствам. Он почему-то верил, что единственный. Несмотря на разлуку в четырнадцать лет.

Аксель протянул было руку, но тут же ее отдернул. Он на месте преступления. Непозволительно так расслабляться. Детектив хотел отвернуться, но не смог. Мертвое лицо на гипсовой основе смотрело на него пустыми глазницами. И в нем Грин видел отражение самого себя, неба и прошлого, ко встрече с которым был решительно не готов.

Он медленно вздохнул и вздрогнул, когда чья-то рука легла на плечо. Резко обернулся.

Марк Карлин кивнул и убрал ладонь. Он выглядел, как всегда, безупречно и элегантно. Каштановые волосы, в которых за последние полтора года появилось много серебра, тщательно уложены, но одна прядка выпущена на свободу и падает на лоб. Лицо гладко выбрито, вид спокойный, никаких синяков под глазами или припухлостей. Профайлер одет в темно-синюю рубашку без галстука. Часы на запястье приглушенно мерцают, привлекая внимание. Элегантен и безупречен до оскомины. Как всегда.

— Кто-то устроил нам настоящее представление, — негромко сказал Марк, так легко входя в разговор, что детектив на мгновение опешил.

Аксель сейчас не мог с такой скоростью переключиться между собственными мыслями, страхами и сомнениями и ворвавшимся в его уединение Карлином.

— Привет, — вяло откликнулся Грин. — А где твой хвостик номер пять?

— Ада? — почти не удивился Марк. — Внизу. Составляет впечатление о доме.

— Ада?

— Ада Розенберг, моя ученица, закончила академию, спецкурс по профилированию…

— Избавь меня от лишних подробностей, — отмахнулся Грин, слега раздраженный наличием очередного стажера и одновременно обрадованный тем, что ему самому никого учить не нужно.

— Почему он лишил ее лица и выставил его напоказ? — сменил тему Карлин.

— Это маска, — негромко проговорил Грин, наконец сумев облечь в слова то, что не давало ему покоя с мгновения, когда он увидел тело.

Маска. Двуличие. Убийца срывает лицо и бросает его под ноги полиции, мол, вы не можете это пропустить. Что главное в этой композиции? Безупречное тело? Отделенная кожа лица? Почему-то казалось, что лицо. Убийца направил на него свет, в то время как кровать освещалась естественно. Да, входя в комнату, ты сразу замечал тело и не сразу понимал, что в этой прекрасной неподвижности не так. А потом поднимал глаза — и увиденное ввергало тебя в ступор.

Профайлер смерил Грина внимательным взглядом карих глаз, будто задавая вопрос: а с чего детектив решил делать его работу? Но на самом деле Аксель уловил в этом взгляде другое. Надо собраться. Пока не подтвердится личность, нельзя давать слабину и рассказывать, что он знал эту женщину. Если выявят личную заинтересованность, попытаются снять с расследования, а он хотел прижать к стенке очередного монстра-психопата, который способен на такое.

Детектив расправил плечи и вернул другу прохладный взгляд темно-синих, почти почерневших от напряжения глаз. Привычный гриновский взгляд, в котором не читались эмоции.

— Снял лицо, открыл истинное нутро? Безобразное? Может, она модель или актриса? Стоит снять размалеванную маску — обнаружишь лишь мышцы и кости?

Аксель легко повел плечами. Резкая речь Карлина его не тронула.

— Может, и так.

Только, если Грин не ошибся, она не модель. И не актриса. И даже не телеведущая.

— Следствие покажет, — усмехнулся Марк. — Надо собирать группу? От отдела профилирования будем я и офицер Розенберг.

Аксель с недовольным видом достал телефон.

— Стажеры. Опять.

Упавший окурок Аксель подобрал и выбросил. А потом прыгнул на мотоцикл и отправился в управление, старательно избегая любого контакта с коллегами. Ему нужно было решить, кто в этот раз войдет в следственную группу. Грин работал один, после дела Рафаэля официально в его отдел никого не относили, но дали право выдергивать сотрудников с нужными компетенциями. Нужно взглянуть на отчет судмедэксперта, согласовать выделение пары-тройки «бюрократических рабов», на которых можно повесить рядовые опросы и сбор информации, и решить, кто будет присутствовать на планерках.

Аксель поехал не в управление. Он остановился у ближайшей парикмахерской. Снял шлем, с некоторым сожалением провел рукой по волосам. А потом, коротко вздохнув, слез с мотоцикла, поставил его на центральную подножку, забрал ключи и открыл дверь.

В эту минуту он четко понимал, что делает и почему. Надежда умирает последней, но он был уверен, что анализ ДНК сюрприза не принесет, и действовал рефлекторно — так, как учила она, так, как выживал в течение многих лет. Чтобы раскрыть это дело, ему нужно вспомнить, кто он такой. За потрясениями последних лет он совершенно себя растерял. А он военный. Элитный солдат, участвовавший в бесконечном количестве операций, о которых даже не писали в газетах.

ПРОШЛОЕ. АННА

3 апреля 1987 года, пятница

20:02, кажется

Место указать не могу, запретили, Ближний Восток

Смешная особенность. Я каждый раз дважды смотрю на часы, когда собираюсь писать в дневник. Первый раз отмечаю время, даю себе обещание обязательно — уж в этот-то раз точно! — запомнить значение. Открываю тетрадь с дневником — и все. Забыла. Приходится смотреть снова.

Что я вытесняю?

Почему я обязательно должна что-то вытеснять? Разве практика дневниковых записей — это не обычная техника? Она вообще не психоаналитическая. А я все равно пишу. Сколько себя помню — пишу, особенно если происходит что-то из ряда вон выходящее. Что-то, заставляющее меня чувствовать иначе. Или просто — чувствовать.

А сегодня важный день. Я пропустила несколько вечеров, не было возможности остаться наедине с собой и спокойно написать пару строк. Только сейчас добралась до места, которое должна буду называть своим домом в ближайший год. Пока ехала, думала, что сошла с ума в тот момент, когда согласилась отправиться… не могу написать, куда именно, это засекречено. Мне четко дали понять, что места, фамилии и звания под запретом, потому что мы тут занимаемся важными делами, о которых все хотят узнать и никто узнать не должен. Наверное, имена тоже не стоит упоминать. А то посадят еще.

Смешно. Нет, совсем не смешно. Я еще слишком молода, чтобы потерять время из-за глупости. Поэтому правила будем соблюдать. А если нет, сожгу дневник.

Короче, когда я поступала в университет с горящими глазами и желанием стать психологом, я не думала, что решу на целый год связать себя работой в армии. И не просто в армии. С ребятами я еще не познакомилась, знаю только, что отряд небольшой и разношерстный. Моя коллега, которая здесь уже несколько месяцев, берет на себя половину, остальные — мои. Работа непыльная: обычные консультации, обычная терапия. Травмы, куда без них. Иногда ПТСР[1]. Иногда я должна решить, останется человек здесь или должен уйти. Список моментов, на которые я должна обращать внимание, новые, разработанные специально для отряда анкеты мне выдали. Буду изучать и постепенно внедрять.

Составили график. Это странно, обычно процесс выбора времени и согласования его с пациентом — это часть сеттинга. А тут в процесс вмешивается внешняя сила. И я не знаю, как это отразится на терапии.

Это как секс втроем, причем вынужденный. Обычно нас двое: я и пациент. А тут еще третья сторона в виде армейского устава. И никакой вам стабильности! Ребят могут сорвать в любой момент.

Я психотерапевт на подхвате. Терапия по вызову.

Ладно, видимо, я совсем устала, раз скатилась в подобные сравнения. Давай сначала.

Я доехала.

Прошла чудовищный конкурс, обошла всех конкурентов, получила годовую ставку, превышающую все, на что я могла рассчитывать дома, вдвое. И завтра я начну практику в качестве самого молодого военного психотерапевта в этом отряде.

Я молодец.

Поймала себя на мысли, что хочу написать «спокойной ночи». Дневнику. Некоторые вещи не лечатся.

Глава вторая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

С главой отдела судебно-медицинской экспертизы Даниэлем Кором детектив Грин был знаком шапочно. Они пересекались на планерках, где Кор исправно присутствовал и даже старался не спать, но вместе не работали. И сейчас, спустившись в лабораторию, Грин слегка удивился, как будто ожидал увидеть здесь кого-то другого.

Даниэль выглядел лет на сорок пять, это был невысокий крепкий мужчина с руками мясника и блеклыми глазами, в которых не читалось ни мыслей, ни эмоций. Он явно не сошел с обложки и внешностью обладал скорее отталкивающей, но Грин привык смотреть глубже. И то, что он чувствовал в судмедэксперте, успокаивало. Так успокаивается профессионал в присутствии другого профессионала: не нужно контролировать непрофильные процессы, ты можешь быть уверен, что все будет сделано на высшем уровне, не хуже, чем если бы задачей занимался лично ты. Кор поднял голову от большого журнала, который заполнял, и посмотрел на детектива. На его лице с крупным носом и неожиданно аккуратно постриженной растительностью эмоций не отразилось, стекло глаз не прояснилось.

— Я еще не начинал, — басовито сказал Кор.

— Знаю. Поэтому пришел.

— Скучно наверху, решили спуститься в ад, детектив?

«Как будто я из ада выбирался».

— Нужно, чтобы анализ ДНК провели как можно скорее. Я сделал запрос в… — Грин осекся, подбирая слова. Не подобрал и оборвал фразу, переключившись. — Словом, вам дадут материал для сравнения, если стандартные пути результатов не принесут.

Кор отложил ручку и, откинувшись на спинку кресла, положил ладони на столешницу.

— Вы что-то знаете.

— Ничего, — отрубил детектив. — Я должен узнать от вас, кто она и что с ней произошло. Ну, помимо очевидного.

Даниэль будто бы хотел улыбнуться, его густые брови дрогнули, губы на мгновение изогнулись, но судмедэксперт встал и снова замкнулся. Он был на голову ниже Грина и поэтому инстинктивно стоял, расставив ноги, будто пытаясь занять больше пространства. Аксель сделал шаг в сторону, и Даниэль двинулся в направлении секционного зала. Шел он неожиданно легкой для человека такого мощного телосложения походкой. Детектив устремился за ним.

— Ее только привезли, к чему такая спешка? — недовольно поинтересовался Кор.

— Убийство странное.

— У вас каждое дело странное, детектив, я наслышан. Но не припоминаю, чтобы вы очертя голову летели в морг. В тот же день! До вскрытия.

Аксель улыбнулся.

— Мне будет достаточно базового осмотра. Я вас выслушаю и пойду к коллегам. А вы позовете ассистента, учеников и спокойно займетесь своей работой. Ну же, доктор, дайте мне хоть что-нибудь.

— Первые часы после обнаружения тела самые неприятные, да? — с пониманием усмехнулся судмедэксперт, толкая металлические двери. — Вы должны включаться в работу, а данных нет. Криминалисты еще ничего не собрали, мы отчет не предоставили. Я помню, как доктор Абигейл дневала и ночевала на работе, лишь бы не разочаровать вас и быстрее предоставить результаты. Она даже делила отчет на части, чтобы сразу отправить вам самое важное. Вы ждете того же от меня?

В темно-синих глазах Грина скользнула молния. Вспоминать о Джейн Абигейл было неприятно. Детектив едко улыбнулся.

— Если честно, доктор Кор, да. — Даниэль рассмеялся. И этот смех Акселя удивил. Он ждал усмешки, или недовольства, или даже агрессии, но не веселья. Взгляд судмедэксперта просветлел, мужчина подошел к металлическому столу, на котором под белой простыней лежало тело, натянул латексные перчатки, оперся о край большими ладонями и взглянул на детектива.

— Не ожидал от вас другого. О вашей требовательности по всему управлению ходят легенды.

— Да ладно, легенды, — вернул ему ухмылку Грин. — Я просто делаю свою работу. И требую того же от других. Как и вы. Я тоже наслышан о мрачном повелителе секционной. Напомните, сколько рядом с вами выдерживают стажеры? Месяц?

Кор расхохотался. И это разом разрядило атмосферу. Аксель позволил себе улыбнуться и расслабленно замереть напротив судмедэксперта.

— Ладно, детектив. Давайте ее осмотрим, — предложил Даниэль. — Случай действительно необычный. Я помню разрезанные лица, залитые кислотой лица, израненные лица. Но не припомню, чтобы в Треверберге кто-то настолько заморачивался. Убийца снял с нее лицо. Возможно, вам будет интересно узнать, что при подобной процедуре, как правило, много крови. Очень много крови. Если там, где вы обнаружили убитую, чисто, значит, лицо сняли в другом месте.

— Проверим, — сделал пометку Аксель.

Кор удовлетворенно кивнул.

— Он снимает с нее лицо. Кладет его на гипсовую голову, при этом маска сделана грубо. — Даниэль перевел взгляд на тумбочку, где стояла гипсовая подставка. Без кожи, правда. И Аксель смог разглядеть слоистость изделия: как будто его делали впопыхах, как обычный гипс при переломе. — Маску мы осмотрим отдельно. Пока она выглядит как гипсовая голова, украденная из любой школы. Но определенное сходство черт, скорее всего, есть, хотя и не полное.

— Рандомная гипсовая голова?

Судмедэксперт пожал плечами.

— Сложно сказать. Кожа в идеальном состоянии. Но если бы убийца делал эту маску сам, то ему потребовалась бы основа, куда ее положить.

Судмедэксперт осторожно сдернул белоснежную простыню и сложил ее на бедрах жертвы.

Грин снова увидел красное нечто вместо лица и поежился. Волосы женщины уже не казались столь безупречными, в холодном свете ламп они выглядели безжизненно. Сердце болезненно сжалось.

— Кожа гладкая, следов побоев нет, — механически продолжил Кор, внимательно осматривая тело. — Есть небольшие потертости на запястьях, но это непохоже на следы борьбы. Синяков нет. До лица мы сейчас дойдем, помимо него на теле только одно существенное повреждение — ей проткнули сердце. Точнее скажу после вскрытия, но почти уверен, что это так. Думаю, это обычный нож или кинжал с широким лезвием. — Он взял линейку. — Две трети дюйма. И опять нет крови. Кожа слишком чистая, нет блеска. Возможно, он ее вымыл, а потом насухо вытер. Анализы покажут. Вы заставляете меня делать двойную работу, детектив. — Даниэль поднял на Грина снова холодный и будто бы мертвый взгляд. — Я не люблю чувствовать себя дураком.

— Для меня все важно, — негромко отреагировал Аксель. — Продолжайте. Пожалуйста.

— Время смерти предположительно с 22:00 до двух ночи. — Кор, кажется, успокоился. Он склонился над телом. — Что касается этого чуда народного творчества, разрезы аккуратные, но непрофессиональные. Убийца знает, где резать, чем и как, но явно делает это не каждый день. Вот, рука сорвалась, он порезал ей ухо. А тут, — он указал на линию подбородка, где, подойдя ближе, детектив заметил тонкую царапину, — снова сорвался. Не хирург, не патологоанатом, не судмедэксперт. Но действует холодно и четко. Кожу сохранил ровно настолько, сколько необходимо, чтобы полиция застала композицию в относительно первозданном виде.

— От чего она умерла?

— До вскрытия не скажу. Вы, возможно, уже готовы сделать вывод, что смерть наступила из-за проникающего удара в сердце. Но я бы не делал далеко идущих выводов. Возможно, это посмертный акт.

Грин решил не комментировать. Кому потребуется нанести один-единственный точный удар в сердце, если цель — не убить? Если предположим, что жертва уже мертва?

— И нет сопротивления?

— На первый взгляд нет. — Кор бегло осмотрел голову жертвы, перебирая шелковистые волосы. — По голове ее тоже не били.

— Значит, она его знала? — Аксель поднял на коллегу взгляд. — Или он подкрался и она не успела среагировать?

— Этого я не говорил, детектив, — пожал плечами судмедэксперт. — Как бы там ни было, если бы он хватал ее за руки или за плечи, мы бы это уже установили. По поводу сексуального контакта скажу позже. Анализ ДНК сделаю. Но это не быстрый процесс, вы же знаете.

Аксель опустил глаза.

— Знаю. Сделайте, что в ваших силах.

Даниэль снова укрыл тело, стянул перчатки и сложил руки на груди.

— Как будто может быть иначе, — пробормотал он. Детектив скупо поблагодарил, кивнул и направился в сторону выхода, думая о том, что его больше задевает: то, что убийца осторожен, или то, что он не врач? Или то, что сам Аксель не может до конца понять мотив? При этом перед внутренним взором стояло не лицо, вернее, его отсутствие. Грин думал о надрезе на груди. О лезвии, которое скользнуло под ребра, вспороло перикард и навсегда остановило сердце. Даже если все было совершенно наоборот и это холодное сердце остановилось по другой причине.

ПРОШЛОЕ. АННА

12 апреля 1987 года, воскресенье

21:00

Мне кажется, что все знания, которые я получила в Сорбонне, знания, которые впитывала позже, практика, которая у меня была, установки и все то, на чем держалась моя личность, трещит по швам. Просто рушится к чертям.

Я не вела дневник больше недели. Возвращалась в комнату и падала от усталости. Сил хватало только на то, чтобы принять душ и кое-как привести себя в порядок. А потом армейский распорядок. Я привыкла рано вставать, но здесь мое «рано» — это ты безбожно проспала, доктор Перо, встала и вышла на пробежку. Честное слово. Подъем у них в четыре. Отбой в десять. Весь день тренировки, обучение. Здесь круче, чем в университете.

Я познакомилась с коллегой. Она психиатр по первой специализации и психотерапевт по второй. Передала мне половину ребят, в основном тех, кто служит меньше трех лет. Говорит, что им нужен незамыленный взгляд. Я думала, что в такие места приходят служить только те, кто уже прошел обычную армию, взрослые люди, принимающие решения осмысленно. Но ошибалась, потому что почти все, с кем мне предстоит работать, — это ребята до двадцати пяти.

До двадцати пяти.

Да каждый из них — мультипрофессионал, который может и в строении ядерной бомбы разобраться, чтобы ее обезвредить, и найти общий язык с местными, и прикинуться искусствоведом, если того требует задание. Больше всего меня поразила система обучения и то, что эти люди из себя представляют.

А еще их внутренняя бездна.

Но я опять себе вру, а обещала, что буду честна хотя бы в дневнике. Все ребята интересные, разные, каждый со своим изломом. Но поразили меня не мои пациенты. А один из тех, кто остался у коллеги. Формально мы друг другу никто, и поэтому я могу простить себе любые эмоции, хотя они глупы. Честное слово, глупы.

На днях он вернулся с очередного задания. Я не выдержала и посмотрела досье, по меньшей мере то, которое доступно психологам. Девятнадцать лет, из которых почти три он здесь. Доброволец, приехал из Треверберга. Сирота. Но не выглядит как сирота и не ощущается.

Я сидела с книжкой на лавочке у столовой. В какой-то момент почувствовала, что на меня смотрят. Не так, как все тут, не так, как на родине. Я привыкла, что мужчинам нравится моя внешность, но дальше они не заглядывают. Им достаточно клише «куколка», которое так легко прилепить к миловидной блондинке. Но в этом взгляде ощущалось что-то еще. Я хочу запомнить этот момент, поэтому опишу. Даже если это глупо и я веду себя как идиотка. Я могу позволить себе роскошь быть идиоткой перед собственным дневником.

Когда я подняла глаза, он стоял, прислонившись спиной к стене столовой и скрестив ноги. Сигарета в зубах, светлые, как у меня, волосы чуть длиннее, чем можно ожидать в армии, но здесь, на удивление, не существует правил, регламентирующих длину волос, — может быть, естественная стрижка помогает ребятам в работе? Хотя этот точно нигде и ни с чем не сольется. Он слишком яркий. Слишком… свежий? Я помню миг, когда наши взгляды встретились, и солнечный день будто померк. У него темно-синие внимательные и холодные глаза человека, который видел ужасные вещи. И, скорее всего, делал ужасные вещи. Выглядит взрослым, но что-то выдает истинный возраст, что-то в изгибе губ или в еще оставшемся намеке на мягкость черт. Высокий, очень высокий. Широкие плечи, атлетическая фигура — как у всех здесь. Рубашка на груди распахнута, виден загар. На шее какая-то цепочка — блестит, отвлекает.

Мы смотрели друг другу в глаза больше минуты. Я чуть не выронила книгу (надеюсь, зачитанный до дыр Фрейд меня простит). Парень медленно взял сигарету и опустил руку, позволяя пеплу упасть на землю. Я заметила, как сжались его пальцы. Не знаю, обжегся ли, но он не дрогнул. А потом резко разорвал зрительный контакт, бросил окурок в урну и направился ко мне.

Я инстинктивно откинулась на спинку скамейки, тупо пытаясь уговорить себя думать о работе, о своей цели, о диссертации, о чем угодно, но только не о том, что мое сердце впервые за всю жизнь подало голос. А мне двадцать девять! Скоро тридцать. Я медик и психолог и всегда считала, что сказки про любовь с первого взгляда придумывают несчастные женщины, у которых есть лишь один мир — иллюзорный. Выходит, я тоже такая несчастная женщина. Только иллюзии у меня другие: иллюзия важности карьеры, фанатичная влюбленность в науку, планы на жизнь. Эта чертова минута перечеркнула все, чем я дышала. И это было глупо. И сладко.

А сейчас стыдно. Но я пообещала себе описать все честно. Так, как оно было в тот момент. Чтобы запомнить именно таким.

Парень приближался, я не дышала. Фрейд висел на волоске от того, чтобы упасть на горячую землю. Когда между нами осталось меньше метра, я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он улыбнулся. И эта улыбка расколола мою жизнь на «до» и «после». Вернуть ее я не смогла. Поэтому тупо смотрела ему в глаза, зная, что выгляжу слегка удивленной и холодной. Какая буря бы ни бушевала в груди, я всегда умела держать лицо и притворяться вежливым профессионалом.

— Вы — доктор Анна Перо? — без обиняков спросил он. Я медленно кивнула.

— Будем знакомы. Я Аксель Грин. Добро пожаловать на Восток.

Он по-мальчишески усмехнулся и протянул мне руку. Сухую, горячую, крепкую руку с тонкими длинными пальцами музыканта или врача. Он сжал мою ладошку, а потом неожиданно перевернул ее и коротко поцеловал. Старомодно.

А потом развернулся и ушел, оставив меня в растерянности, а доктора Фрейда в пыли.

Видимо, «Психопатология обыденной жизни» — не то, что стоит перечитывать в подобном месте. Или то?

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Управление полицией Треверберга

Вернувшись из морга в кабинет, Аксель думал о том, что мотив преступника в этом деле должен лежать глубже, чем обычно. Вряд ли это какая-то миссия.

Анна Перо стала прославленным психотерапевтом. Зачем срывать лицо с психотерапевта? Кто мог это сделать? Или у нее все-таки был роман?

Детектив даже пожалел, что не следил за ее жизнью и почти ничего о ней не знал. Сейчас пригодилась бы любая информация. А так придется действовать стандартно: запрашивать архивы, ставить задачу айтишникам, чтобы те нашли все упоминания, восстановили круг контактов. Аксель знал только, что она долго жила во Франции в одном из прекрасных городов на побережье Средиземного моря.

Почему она здесь? Когда приехала? Почему ее убили? Убийца выбрал ее в жертвы случайно или осознанно? За профессию или еще по какой-то причине?

Грин не давал себе провалиться в прошлое, позволить замороженному сердцу пропустить еще хотя бы один удар. Ему казалось, что любое потрясение нанесет непоправимый урон. Последние несколько лет его перестроили. Но даже на фоне пережитого найденное тело Анны Перо казалось катаклизмом. Он терял способность дышать и мыслить здраво. И не мог раскрыться, не мог показать, что знает ее. Что когда-то до самозабвения любил ее. Иначе у него заберут дело, а этого он себе не простит. Только он сможет найти убийцу и, если надо, наказать его. Наказать не согласно букве закона, а согласно армейскому уставу, уставу его подразделения. Так, чтобы никто и никогда не смог бы вытащить этого мудака из тюрьмы.

Рука сама потянулась, чтобы собрать волосы в хвост, но лишь взъерошила то, что от них осталось. Тонкие пальцы пробежались по сетке шрамов над левым виском. Шрамов почти незаметных, надежно скрытых шевелюрой. Шрамов, которые остались после армии и о которых он не любил говорить, как будто стыдясь самого факта ранения, из-за которого был вынужден уйти на гражданку.

Грин прикрыл глаза. Мучительно хотелось курить. Но вместо этого он встал, взял специальную губку и тщательно стер остатки надписей после прошлого дела с белой доски. Потом развернулся, взял со стола два снимка, которые уже проявили фотографы, и приклеил в центре: обнаженное женское тело в современной идеально чистой спальне и гипсовая голова, на которой лежит лицо. Имя он предусмотрительно не написал. А потом схватил куртку и стремительно вышел из кабинета.

По иронии судьбы сегодня его ждало еще одно крайне неприятное дело.

Глава третья

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Судебная психиатрическая клиника доктора Аурелии Баррон

Доктор Аурелия Баррон получила эксклюзивное право на размещение в стенах своей клиники особо опасных преступников. Год назад закончилось строительство тюремного блока и третьей линии ограждений, город выделил охрану, улучшил систему безопасности и видеоконтроля. Гражданскую клинику вынесли в первый контур, а вот тюрьма находилась в третьем, последнем. Конечно, она не выглядела как классическое режимное заведение, и любой продал бы душу за то, чтобы отбывать наказание здесь, а не в обычной тревербергской тюрьме. Но с точки зрения безопасности Аурелия совместно с городской администрацией поработала на славу, превратив свою клинику в неприступную крепость.

Грин поездку к Аурелии откладывал как мог. И только сегодня, увидев труп Анны, понял, что пришло время оборвать все кровоточащие нити, связывающие его с болезненным прошлым. Он не узнавал сам себя: бегать от боли не в его правилах, но именно это он и делал уже сколько лет — бежал. Поэтому детектив впервые за год позвонил доктору и обозначил, во сколько и на сколько сможет приехать. Она подтвердила встречу, и Грин отключился, не позволив себе получить лишнее мгновение на то, чтобы передумать.

Аксель уехал из управления. Мощный мотоцикл нес его за город по идеальному асфальту. Холодный ветер бил в шлем. Было непривычно без густой гривы волос, но он начинал входить во вкус, вспоминая.

Вспоминая самого себя.

В армию он ушел в шестнадцать. Готовился к ней еще с приюта. Когда Сара Оппервальд-Смол подписала документы на усыновление, юный Аксель не нашел в себе сил, чтобы рассказать ей о том, что он планирует стать военным. Сара видела его успехи и думала, что он свяжет свою жизнь с наукой. Грин и связал, но в другом качестве.

Шесть лет принесли ему больше, чем некоторым — десятилетия. В Треверберг он вернулся в двадцать три, получив серьезное ранение в голову. Командир тогда сказал: «Ты сможешь восстановиться на службе, если захочешь». Он не захотел.

Вариантов, где применить полученные навыки в мирном русле, было немного. Грин поступил в полицейскую академию и стал детективом. Всю жизнь он занимался расследованиями, поиском пропавших людей и ответов на вопросы. Всю жизнь в той или иной мере он занимался вопросами справедливости и влияния. Служба в полиции помогла ему спуститься со стратегических высот на тактические — и в какой-то степени найти себя. Найти, чтобы разрушить до основания все, чем он жил и дышал из-за глупого чувства, от которого не было спасения ни во время отношений, ни после.

С горькой усмешкой удивляясь собственной слабости, Аксель оставил мотоцикл и шлем на внешней парковке, подошел к охраннику, показал ему удостоверение. Тот кивнул, несколько секунд пристально вглядывался в лицо детектива, но пропустил без лишних вопросов: полицейского ждали.

Стремительным шагом Аксель пересек пространство внутреннего двора, опрятного, даже, скорее, вылизанного, добрался до второго поста охраны, снова показал документы. Его нашли в списках, проверили металлоискателем, пропустили. С каждым шагом Грин все глубже и глубже погружался во внутреннюю бездну, понимая, что, несмотря на такой большой промежуток во времени, он не готов.

Аурелия Баррон встретила его в кабинете, который располагался на первом этаже тюремного блока. Здесь все было так же, как в гражданской клинике, если бы не тройные металлические двери, охрана и кое-то еще: атмосфера. Здесь дышалось тяжелее. При виде Грина женщина поднялась с места и протянула ему руку, которую он пожал без каких-либо эмоций. Аурелия была красивой блондинкой, ухоженной, даже роскошной, но сейчас для него она являлась тем самым человеком, который заставляет тебя встать перед зеркалом и посмотреть в глаза самому себе и прошлому. Прошлому, которого стало слишком много. Грин знал, что такое терапия, и сторонился специалистов, даже если должен был взаимодействовать с ними по другим вопросам. Он свое уже отходил.

— Спасибо, что пришли, детектив.

Аурелия села в кресло напротив него, показывая, что пространство безопасно и она не прячется. Ее странные медово-янтарные глаза блеснули. Она обратила внимание на смену имиджа, но ничего не сказала, достаточно выдержанная, чтобы не задавать глупых вопросов.

Грин сидел, напряженно выпрямив спину, положив руки на колени и переплетя побелевшие пальцы. Пусть кто-нибудь позвонит и вызовет его на место преступления. Пожалуйста.

— Вы не оставили мне выбора, — сухо ответил он, поднимая на нее глаза. — Я ясно дал понять, что не хочу иметь с этой женщиной ничего общего. Я подписал бумаги, позволяющие врачам творить все, что придет в голову, еще полгода назад. Но вы настояли на встрече. Напомните, на что вы сослались?

— Это судебная клиника. И состояние пациентки — моя ответственность. Если для лечения мне нужна встреча пациентки с кем-то, я имею право требовать этой встречи. Согласно законодательству, естественно.

Его раздражало ее спокойствие. Его бесил ее профессионализм. Но на самом деле он злился не на Аурелию Баррон, а на себя: на свою слабость и на тот парализующий душу страх, который просыпался внутри, стоило ему подумать о встрече.

— Мисс Эдола Мирдол[2] вышла из комы прошлым летом, — негромко продолжила Баррон, слегка наклонившись к Грину. Он не пошевелился даже тогда, когда уловил терпкий аромат ее духов. — Ее держали под наблюдением специалистов. Ее тело парализовано ниже талии, но сознание на первый взгляд показалось ясным. Она отзывалась на имя «Энн» и не отзывалась на «Эдолу». В больнице решили, что это маскировка и она не хочет, чтобы ее связали с преступницей, как любой другой на ее месте. Но в ходе бесед со мной возникло недопонимание. Она не помнила и брата, ничего не знала о детском доме. Я заподозрила, что все не так просто, и ускорила ее перевод сюда. Я не трогала вас полгода, детектив.

— Но решили тронуть сейчас.

— Это редчайший случай диссоциативного расстройства идентичности, который предположительно показывает сразу два синдрома: множественную личность и фугу.

— Что?

Аксель нервно провел пальцами по переносице. Хотелось коснуться волос, но привычной длины не было, и он снова сцепил руки, пытаясь окружить себя коконом защиты.

— Фуга — это состояние, когда человек теряет память о предыдущей личности и придумывает себе новую. Множественная личность — расщепление ядра личности на составляющие.

— Я знаю, что такое множественная личность, — зло прервал детектив. — Я не понимаю, при чем тут я и… — Ее имени он так и не произнес. Он не мог назвать женщину, с которой когда-то делил постель, «Энн». Она была Эдолой Мирдол. Монстром, который убил множество невинных детей. Он не мог поверить в то, что это чудовище когда-то шептало ему нежные слова, а он сам сходил с ума от одной мысли, что рано или поздно наступит момент, в котором ее не будет рядом с ним.

— Я подозреваю, что в случае с Эдолой Мирдол диссоциативное расстройство проявило себя еще в детском доме, — все так же негромко и размеренно продолжила доктор Баррон. — Ее личность раскололась как минимум на две, но скорее, больше. Подозреваю, что Душитель и та Энн Лирна, которую знали вы, — это разные личности. То, что произошло у озера, детектив, убило Душителя.

Аурелия задумалась, подбирая слова. Аксель смотрел на нее немигающим тяжелым взглядом. Он понимал, о чем речь, и не понимал. Все казалось глупым, как будто он смотрел дешевое кино. В армии Грин сталкивался с синдромом множественной личности. Тогда о нем только начали говорить, его считали мифом. Но одна из целей была именно такой. Детектив видел переключение, хоть и не поверил в него. Но как соотнести мифический синдром с… с ней?

— Когда вы встречались с женщиной, это была Энн, — начала Аурелия, возвращая себе его внимание. — Энн понятия не имела о наличии второй личности. Не знала об убийствах, не понимала, что происходит и почему она теряет время. На сессиях она рассказывала, что иногда обнаруживала себя сидящей где-нибудь в парке, хотя не помнила, чтобы выходила из дома. Приступы стали реже, когда появилась кофейня, но потом возобновились. Энн не помнит, что произошло у озера.

— Я не понимаю.

— Вы были не с серийной убийцей, — прямо заявила Баррон. — И сейчас сознанием владеет личность, которую я называю «Энн». Эдола умерла. Она повесилась и ушла из контура. Может, распалась, может, слилась с основной личностью, может, затаилась. Но ее нет. Поверьте, я выманивала как могла. Даже подходящего ребенка приводила. Она не реагирует.

— Играет.

— Не думаю. Я хочу, чтобы она посмотрела на вас. Мне важно понять, что она чувствует к вам на самом деле. И как отреагирует, увидев, что вы… изменились. Она все время говорит о вас, спрашивает, где вы и что с вами. Почему не приходите и почему не заберете ее домой.

Аксель уронил голову на руки.

— Это невыносимо.

Он почти не удивился, когда теплая ладонь доктора коснулась его плеча и легонько сжала. Аурелия молчала, Грин тоже не спешил нарушать тишину. Ее прикосновение успокаивало, позволяло обрести почву под ногами. Никаких мыслей в голове не было, только тупое и ноющее желание отправиться в бар, чтобы напиться. Чего он, конечно же, не сделает. Но очень хочется. А еще больше хочется поговорить. Хоть с кем-то поговорить о том, что происходит. О том, чье тело сегодня нашли. О том, как мучительно ноет сердце. Доктор Баррон сказала то, о чем можно было мечтать, то, что оправдывало его самого и его любимую, что объясняло чудовищную реальность и давало индульгенцию на все, что они успели натворить. То, за что хотелось ухватиться — но нельзя. Грин понимал, что нельзя. Он не может любить убийцу. Даже если она себя таковой не признает, даже если она действительно страдает от редкого психического заболевания. Даже если ее психика сама уничтожила монстра, она не имеет права быть рядом с Грином, он не имеет права быть рядом с ней. Прошло два года. Неужели короткий трехмесячный роман навсегда выжег его сердце? Неужели все происходящее нужно только ради того, чтобы его глупая душа научилась наконец не привязываться?

Детектив поднял голову и посмотрел доктору в глаза.

— Что от меня требуется?

— Просто зайдите к ней. Сядьте напротив. И дальше делайте и говорите то, что посчитаете нужным. Но без резких движений, пожалуйста. В случае с такими пациентами никогда не знаешь, что вылезет.

Просто зайти и встретиться с ней лицом к лицу. Какие мелочи.

ПРОШЛОЕ. АННА

16 мая 1987 года, суббота

В каждом из нас живет множество сущностей — субличностей. На работе мы в одной маске, дома в другой, среди друзей примеряем третью, а перед любимым человеком тщательно выстраиваем четвертую, до безумия боясь того, что он заглянет за края и увидит истинное лицо. То, которое мы сами видеть боимся, потому что посмотреть в глаза своим демонам сможет не каждый — и почти никто не способен на это без терапии.

Всю сознательную жизнь я занималась психологией. Я в терапии с тринадцати лет. Продумала каждый шаг карьеры, отчаянно стремясь туда, где сейчас находилась. Лучшая на курсе, лучшая на работе, публикации в крупнейших французских и международных изданиях. Даже влюбляясь, я оставалась в состоянии повышенной готовности.

Но не сейчас.

Сейчас я с ужасом и болью видела в себе другую женщину, другие проявления, другую Анну. Ту, которой я становилась, стоило Акселю переступить границу базы. Эта Анна легкая. Ей плевать на условности. Ей пока хватало осторожности и чувства собственного достоинства, чтобы не показывать всю палитру бушующего в груди урагана, но, кажется, долго это не продлится. Эта Анна может часами сидеть на злополучной лавочке с книгой в руках в надежде, что он снова встанет напротив, коснется спиной стены и закурит, теребя сигарету пальцами. Эта Анна просыпается, стоит мне выйти за пределы кабинета. Она безраздельно владеет моим личным временем и тратит энергию на ерунду. Она следит за тем, чтобы безупречно выглядеть. А это непросто, особенно когда на улице жара под пятьдесят или налетает песчаная буря.

Эта Анна совершенно не думает о том, что ей двадцать девять, а ему девятнадцать. Она вообще не чувствует разницы в возрасте. Она думает о том, что он красив, умен и сдержан. И эта сдержанность, некоторая холодность, с которой он держится со всеми, включая ее, покоряет. Эта Анна не думает о последствиях.

Иначе как объяснить то, что произошло сегодня?

Он вернулся из командировки неделю назад. Пару дней провел на обследовании в госпитале, потом присоединился к тренировкам, но на терапию к моей коллеге не ходил: видимо, то дело, в которое он был сейчас вовлечен, нетравматично или он справлялся.

Мы встретились, когда я шла из психологического центра в сторону дома после тяжелого рабочего дня, а он сидел у больничного корпуса и курил, смотря в стремительно темнеющее небо.

Мне стоило пройти мимо. Но вместо этого я остановилась. Прямо напротив него, точно зная, что он заметил. Удержалась от победоносной улыбки, когда он опустил руку с сигаретой, выдохнул дым и замер. Мне — или той новой Анне, о которой я ничего не знала, — до безумия хотелось сесть рядом и почувствовать его запах. Понять, как реагирует мое тело, а не только фантазия. И я беспечно сделала шаг к нему. А потом еще один.

— Прохлаждаетесь, офицер?

— Вы пришли спасти несчастного пленника из лап врачей, доктор Перо? — с неподражаемой улыбкой, от которой у меня волосы встали дыбом, спросил Аксель.

— Вы не выглядите несчастным пленником.

— Здесь учат прятать свои эмоции.

— И вы, конечно же, лучший ученик?

Он слегка наклонил голову, как будто так мог лучше меня рассмотреть. А потом просто протянул руку. Просто. Протянул чертову руку.

Надо было рассмеяться или сделать вид, что я не заметила. Но вместо этого я, замирая от восторга, вложила пальцы в его ладонь и позволила ему усадить меня рядом с собой — в непозволительной в любой другой ситуации близости. Я старалась сохранять спокойствие, но, кажется, забыла, как дышать. Парень продолжал расслабленно сидеть на чертовой скамейке. Сигарету он потушил и оставил в пепельнице, а сам откинулся на спинку и снова посмотрел в небо. Почти стемнело, но я видела его профиль. Четкий, будто прорезанный во тьме скальпелем. На лице легкая щетина, которая ему несказанно шла. Губы расслаблены, но на них долго смотреть я не смогла.

Я сидела рядом с ним и боролась сама с собой, пытаясь объяснить себе, что наша разница в возрасте — это серьезно, что он совсем юн. Но мерзкий голосок внутри все время напоминал, что здесь мужчина становится мужчиной в десятки раз быстрее и на самом деле он взрослее большинства из тех, с кем я встречалась на гражданке. Ощущался он точно взрослее. Спокойнее. Как будто на него можно положиться.

— Скрывать чувства меня научила не армия, — неожиданно заговорил Аксель.

Я сейчас описываю это и не понимаю, как подобрать слова, как сохранить это на бумаге. Важнее, наверное, то, что это останется в моей памяти, как бы дальше ни развивались события. В тот момент, когда мы сидели на скамейке, а я вдыхала терпкий аромат его волос, я чувствовала себя абсолютно и глупо счастливой. А сейчас мне хочется плакать. Хорошо, что завтра у меня нет пациентов. Можно будет собраться с силами, чтобы вернуться в жизнь и в саму себя.

Но там, на скамейке, мне открылось что-то новое. В нас обоих. Мы просидели рядом до ночи, наплевав на режим. Говорили ни о чем. Ни одного лишнего вопроса, ни одного нырка в прошлое, никаких намеков. Мы просто сидели рядом. Он не делал попыток меня обнять, а я не пыталась пододвинуться ближе. Как будто мы оба обозначили то идеальное расстояние между ними, которое нужно именно сейчас. Я растворялась в происходящем. А потом он проводил меня до дома. И вернулся в больницу, сообщив, что завтра получит свободу и обязательно меня найдет.

Мне хочется смеяться и плакать. Я себя не узнаю. Только сердце стучит так громко. Наверное, мне снова будут сниться его синие глаза.

Глава четвертая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Доктор Марк Элиран Карлин почти не удивился, не обнаружив Грина в кабинете. Он вернулся после осмотра места преступления и долгого разговора со стажеркой Адой Розенберг, перспективной молодой женщиной, которая прошла огонь, воду и медные трубы, чтобы получить официальный статус ученицы именитого профайлера. В голове привычно строились гипотезы, Карлин размышлял о преступлении, заинтригованный. Он работал со смертью чуть ли не со школьной скамьи, но далеко не всегда та оказывалась столь интересной. Удалили лицо. Ну надо же.

Аурелия Баррон не взяла трубку, Марк сложил отсутствие Грина и недоступность психиатра и нахмурился. Но тут же отбросил в сторону лишние мысли и усилием воли заставил себя думать о лице.

Ученица сидела напротив. Она что-то сосредоточенно писала в блокноте. Странно, но ее присутствие успокаивало. Все-таки преподавание и наставничество — это то, для чего он был рожден. Грустно, что нужно было лишиться мира и души, чтобы это осознать.

— Что означает в психологии лицо?

— Идентичность, — мгновенно отреагировала Адарель. — Личность. Образ «Я». «Я истинное» и «Я идеальное», когда с помощью лица пытаются подать себя под определенным углом.

— А когда убийца уничтожает лицо?

— Если он режет его или просто закрывает тканью или еще чем-то, то речь про обезличивание, — заученно ответила ученица. Она знала теорию. Но иногда банальная теория помогает достучаться до сути, даже если кажется, что ты ходишь по кругу. — Обезличить — все равно что убить.

— Напоминает стирание имен в Древнем Египте. Пришел новый фараон к власти — быстро подчистили имена на статуях и саркофагах по всей стране.

Ада кивнула.

— Да, напоминает. Но у нас другой случай. Лицо в идеальном состоянии, если не считать того, что кожа без крови превращается в пергамент. Но по меньшей мере она дождалась часа Х — когда ее увидит полиция.

Час Х. Карлин откровенно сомневался, что это представление рассчитано на полицию. Слишком замороченный пассаж. Масштаб размышлений, которые предшествовали удалению лица, должен быть совершенно иным. И при этом, если бы преступник хотел массовости, вероятнее всего, он бы выбрал другое место преступления. Старая половина Треверберга, где на пять гектаров четыре дома, — не то. Может, он ее фотографировал? Этого они пока не узнают. Но следов перемещения в комнате не обнаружено. Там вообще стерильно, как в музее. Удалил лицо, оставляя послание самой жертве? Или это метафора?

Во всем этом Карлин чувствовал жгучую обиду. Да-да, именно обиду. Что-то настолько пронзительно-личное, что стало понятно: искать надо в окружении жертвы. А еще надо вернуться к основам. Теория помогает думать.

— Ада, давай сначала. Что ты помнишь про значение лица в психоанализе?

Адарель прерывисто вздохнула, а потом заговорила:

— Лицо является одним из ключевых понятий в психоанализе. Оно играет важную роль в теории Зигмунда Фрейда о структуре личности. Согласно его концепции, личность состоит из трех компонентов: «оно», «я» и «сверх-я». «Оно» представляет собой бессознательные инстинктивные влечения и желания человека. Это биологическая часть личности, которая стремится к удовлетворению первичных потребностей (в пище, сне, безопасности). «Я» — это сознательная часть личности, которая занимается регуляцией поведения человека в соответствии с требованиями общества. Эта структура отвечает за самоконтроль и принятие решений. «Сверх-я» — это моральная сторона личности, которая формируется под влиянием родителей, учителей, религии и других авторитетных фигур. Она содержит нормы и ценности, которые человек считает правильными или неправильными. Лицо играет важную роль в формировании всех этих структур. В частности, оно помогает нам отличать себя от других людей и понимать свои чувства и эмоции. Кроме того, лицо может служить средством коммуникации между людьми. Например, улыбка может выражать радость или удовольствие, а хмурый взгляд — гнев или разочарование.

Взгляд Карлина вспыхнул. Он посмотрел на ученицу.

— Значит, помимо обезличивания у нас есть еще кое-что.

Ада победоносно улыбнулась.

— Без лица человек не может общаться.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Судебная психиатрическая клиника доктора Аурелии Баррон

Доктор Баррон ушла вперед, чтобы приготовить пациентку к встрече, а Грин замер в коридоре, вращая в пальцах телефон, чтобы хоть как-то избавиться от нервозности. В голове было спокойно и тихо, мысли отступили, только неясная тревога жгла висок и глаза, заставляя детектива двигаться. Короткая вибрация аппарата слегка удивила, но Аксель не сразу поднес экран к лицу, будто все, о чем он умолял небеса или ад еще час назад, теперь не имело значения.

Лорел Эмери: «Зайди вечером в „Черную дыру“, не пожалеешь».

Грин позволил себе улыбнуться и выключил телефон. За минувшие месяцы между ним и журналисткой установился холодный мир, изредка прерываемый пламенными встречами. Он спрятал аппарат во внутренний карман пиджака, расправил плечи и поднял голову как раз в тот момент, когда дверь отворилась и показалось строгое лицо Аурелии.

— Проходите, детектив, — позвала она.

Времени на сомнения не осталось, и Аксель шагнул в неизвестность.

Палата, в которой он оказался, была на удивление просторной и светлой. Атмосферу не портили даже решетки на окнах. Красный огонек, отражающийся в матовом стекле, свидетельствовал о том, что охрана включена. Окно прикрывали шторы из светлого хлопка. Мебели здесь было немного, только самое необходимое. Все обито поролоном и мягкой тканью. Кровать, стол, инвалидное кресло. За ширмой — туалет с душевой. Внутренних дверей не было, после череды самоубийств пару десятков лет назад тревербергский минздрав ввел новый стандарт, запрещающий двери в подобных палатах.

Мирдол сидела в инвалидном кресле. Аксель посмотрел на нее в последнюю очередь. Он прошел в палату, услышал, как закрылась дверь. По широкой дуге обошел стол и опустился на стул. Хотел положить ногу на ногу, но передумал. Он сидел с идеально прямой спиной, как будто был не военным, а аристократом. Сжал зубы. И наконец поднял на нее глаза.

Сердце пронзила такая острая боль, что на мгновение он потерял способность дышать. Или на вечность. Ярко-зеленые глаза увлажнились. По идеально белой щеке скатилась слеза. Чувственные губы, которые он когда-то с такой отчаянной жаждой целовал, приоткрылись в несмелой улыбке.

Аксель чувствовал присутствие Аурелии, которая заняла свое место в углу палаты, и только благодаря этому не вылетел вон. Слишком прекрасна была рыжеволосая женщина. Слишком обманчиво-невинна. Слишком псевдочиста. В своем белом костюме, обезвоженная, тонкая и хрупкая, она казалась почти прозрачной. Только огненное облако постриженных до уровня плеч волос обрамляло бледное лицо — бледное, но прекрасное, не болезненное, а изысканное.

Девушка медленно подняла руку и прикоснулась тонкими пальчиками к губам.

— Ты пришел. Видите, доктор Баррон? Я же говорила, что он придет! Я же говорила, что…

Она осеклась, так и не сказав что-то важное. Грин инстинктивно слегка наклонил голову к плечу, будто так он лучше бы услышал то, что слышать вообще нельзя. Ее голос почти не изменился. Будто стал слегка глубже, чуть ниже. Из-за травмы шеи? Что у нее было? Перелом? После комы люди долго приходят в себя. Он ожидал, что увидит живой труп. Но вместо него перед ним сидела Энн. И сейчас, глядя ей в глаза, он распадался на части.

— Ты же знаешь, — с трудом начал Грин, — работа.

Она несмело кивнула.

— Все мы носим маски, — проговорила Энн, окончательно выбивая почву из-под ног. — Ты не знал моей тайны, моей страшной тайны о потерянных часах. Я плакала, не понимала, что происходит, обнаруживала себя в таких местах, где бывать не могла. Инвентаризация, помнишь? Ты оставил меня дома. Я занялась кофейней, а знаешь, где себя обнаружила?..

— Перестань…

— Я сидела на скамейке у моста, соединяющего Старую и Новую половины, — с неожиданной силой продолжила молодая женщина. — Сидела там, видимо, давно, потому что ноги затекли. Они говорят, — она зло мотнула головой в сторону Баррон, — что я убийца. Ты можешь в это поверить? Ты знаешь меня лучше кого бы то ни было!..

— Я совсем тебя не знаю, — с прохладцей отозвался он, прерывая поток ее мыслей. — В последний раз я видел тебя знаешь когда?

Она побелела.

— Я застал тебя с ребенком, которого ты вздернула на дереве, — безжалостно продолжил Аксель. — Не волнуйся, девочка жива. Я вытащил ее из петли и запустил сердце.

Он хотел сказать еще много. Про то, что Энн повесилась, убив их ребенка. Про ее сообщения, которые он так и не решился стереть. Про рухнувший мир, про те чувства, которые уничтожили его. Про год мрака и одиночества, когда он медленно убивал себя в ночных клубах, пристрастился к запрещенным веществам, алкоголю и потерял связь с самим собой и с реальностью. Про то, как разрывали его душу любовь и ненависть. И стыд. За то, что он ничего не увидел. Чувствовал же, что с ней что-то не так, но ничего не сделал, чтобы перепроверить. Он был опьянен.

Энн заплакала.

Аурелия не вмешивалась.

А Грин вдруг почувствовал, как эти слезы — ее слезы — медленно, но неотвратимо очищают его душу от пережитого кошмара. Ему вдруг стало легче дышать. Он расслабился, откинулся на спинку стула и, кажется, улыбнулся.

— Это была не я, — сквозь слезы прошептала девушка.

Монстр. Убийца. Душитель. Эдола.

Энн. Его рыжеволосое солнце.

Его проклятие, надежда. Морок.

— Мне рассказали, — ответил он. — Ты хотела меня видеть. Зачем?

Ее глаза расширились.

— Я люблю тебя! — воскликнула она отчаянно и зло. — Как ты можешь сомневаться?

Грин прикрыл глаза, замер. Кажется, он ничего не чувствовал. Буря внутри улеглась.

— Я не смогу быть с тобой. Нас разделяет судебная система, мораль и прошлое, о котором лучше не вспоминать.

— Я знаю, — неожиданно сказала она. — И ничего не прошу. Просто хочу, чтобы ты знал. Я теряла саму себя по капле всю жизнь. Знаешь, когда впервые надолго выпала из реальности? В больнице. Когда моя Ангела умерла. Тогда у меня пропало почти полгода. Я не знаю, что делала, но врачи говорили — психоз: бросалась на стены, плакала, грозила отомстить. Я не знаю, о чем она говорила с Александром, не знаю, на что настраивала. Мне сказали, он покончил с собой в попытке меня защитить. Это правда?

— Он покончил с собой, потому что его застали над трупом маленького ребенка, из которого он делал инсталляцию.

Она отвернулась.

— Это жестоко, — сообщила она. — Жестоко раз за разом напоминать мне о том, что…

— Жестоко? — не выдержал Грин, снова резко выпрямившись. — Ты хотя бы понимаешь значение этого слова? Жестоко — вешать детей. Жестоко — рисовать детской кровью. Жестоко — срезать лица с жертв и швырять их в лицо полиции, втягивая в игру. Все это делают особые люди, страшные люди, люди, которых вообще не должно существовать. Но вы — существуете. А я создан для того, чтобы вас вычислять и ловить.

— Я не убийца, — чуть слышно, но твердо возразила Энн.

— Даже если так, ты часть убийцы. Доктор Баррон говорит, что Эдола — это твоя вторая личность. И что она якобы умерла. Знаешь что? Я в это не верю. Умерла та женщина, которую я по глупости полюбил.

Не дожидаясь ответа, Грин встал, посмотрел на Аурелию яростным взором, ничего не сказал и вышел вон. Его колотило. Радовало только одно: не было боли, сожалений и сомнений. Его сердце билось ровно, хоть и быстро. Он злился. Страшно злился на то, что его заставили пройти через этот глупый фарс. Что доктор Баррон установила? Лишь то, что монстр — прекрасная актриса. Или то, что монстр перевоплотился в Энн. Или то, что он, Грин, не всегда держит лицо.

Выскочив в коридор, он хлопнул дверью, которая вопреки импульсу встала на свое место мягко и бесшумно. Отдалившись от палаты на десяток шагов, детектив прижался лбом к стене и тупо ударил кулаком рядом с головой. Он почти не удивился, когда рядом появилась доктор Баррон. Положив руку ему на плечо, она сжала пальцы, заставляя Грина выпрямиться и посмотреть на нее. Он был выше почти на голову, но сейчас рядом с невозмутимой блондинкой чувствовал себя подростком. Она неуловимо напомнила ему ту, другую. Аксель покачал головой, прогоняя наваждение. Аурелия совсем на нее не похожа.

Доктор Баррон увлекла детектива в свой кабинет. Путь до него Грин не запомнил. Он просто шел, повинуясь ее безмолвному приказу, опустошенный и злой.

— Вы действительно верите в то, что сказали пациентке? — без обиняков спросила Баррон, как только дверь в коридор закрылась и они остались вдвоем.

Она присела на край стола, а Грин рухнул в кресло и поднял на нее мутный взгляд. Ее лицо оставалось прекрасным и спокойным, как море в солнечный день. Она помогла в прошлом деле, вытащив из памяти Луи Берне[3] критичную для следствия информацию, воспоминания, которые расставили все точки над «i». И тогда она не задала детективу ни одного лишнего вопроса. В том числе не стала размышлять на тему этичности подобной просьбы. А просто взялась за работу, нашла дорожку к сердцу и разуму Берне и добилась результата.

И сейчас Аксель понимал, на что обрек адвоката. Понимал, что перед Аурелией он беззащитен. Он может строить из себя кого угодно, но она видит то, на что он сам не в состоянии посмотреть.

— Я не верю ей.

— Вы себе не верите, детектив.

— Я не просил о сессии.

— А это и не сессия. Мы просто разговариваем.

Молчание разделило их, а потом объединило, но ледяная глыба в груди никуда не делась. Аксель машинально сжал руки, сплел пальцы, замыкаясь от всего мира. Ему было сложно проанализировать то, что только что произошло. Но безмятежный покой, который окутывал доктора Баррон, наконец начал действовать. И кажется, Грин снова научился дышать.

— Вас притянула ее бездна, детектив. Именно бездна. Загадка, излом. Такой ли должна быть любовь, о которой вы говорили? «Влюбился»?

По спине пробежала волна липких мурашек. Грин поежился.

— Вы не знаете, через что я прошел.

— Нет, детектив, — строго покачала головой Аурелия. — Вы не знаете, через что проходит она. Представьте — хотя бы на минуточку — вы просыпаетесь в больнице. И вам говорят, что вы убийца. Серийный убийца, маньяк-психопат. Вам показывают доказательства. Фото, отпечатки, анализ ДНК. Всю эту мишуру, которую вы в полиции так любите. Все улики указывают на вас. Но вы точно знаете, что никого не убивали. И ваша единственная надежда — что кто-то из ваших коллег (а в ее случае единственный любимый человек) поверит, что вы не могли это сделать, что вы не способны на такое зверство. И вот этот человек приходит, вы говорите ему, что невиновны. А он вам — «я тебе не верю». Как вы думаете, это достаточное наказание за болезнь?

Аксель задохнулся. От возмущения, боли, гнева. Он сжал руки так сильно, что, кажется, распорол ногтями ладони. Но выдержать все такой же спокойный взгляд психотерапевта не смог. Опустил голову.

— Почему вы ей верите?

— Я профессионал и с этим диагнозом уже сталкивалась. Мне повезло, страшно повезло видеть подобное наяву, а не только слушать о чужом опыте на профильных конференциях. Энн не врет, и Эдолы действительно нет. За восемь месяцев она не появилась ни разу.

— Еще объявится.

— К сожалению, вы правы. Вернее, всем будет лучше, если вы окажетесь правым. Потому что единственный путь к выздоровлению — это объединение всех личностей. Но для начала их надо установить, познакомиться с ними, наладить контакт. Я даже не уверена, что Энн — это корневая личность этой девочки. Возможно, одна из субличностей, которая вышла вперед, потому что остальные не справились с потрясением.

Аксель поднял на нее прозрачные сейчас глаза:

— И это лишь доказывает мои слова. Мы не знаем, кто она на самом деле. И даже если вы правы и эта личность — Энн — ничего не помнит, это не значит, что она невиновна. И тем более не значит, что невиновен я. Я любил расколотое сознание. Любовь ли это вообще?

— «Любовь», как и «норма», и «справедливость», — понятие исключительно индивидуальное. Станет ли вам легче, если мы переименуем вашу любовь в зависимость? Думаю, что нет.

Грин понимающе кивнул и медленно встал.

— Я буду здесь, — мягче сказала Аурелия, — и она тоже. Вы пока не осознаете, детектив, но, помогая Энн, вы помогаете в первую очередь самому себе.

ПРОШЛОЕ. АННА

31 мая 1987 года, воскресенье

Не знаю, с чего начать. Обычно у меня нет проблем с тем, чтобы выражать свои мысли, но сейчас кажется, как будто в моем теле поселился кто-то другой. И этот другой навязывает свои чувства и эмоции. Как будто я не управляю собой. И вообще, где тут я?

Я сижу за столом в своей комнате. Почти полночь. Вся база уже спит, только ребята на посту переговариваются между собой. Одна из башен охраны недалеко, я слышу их шепот. У меня вообще хороший слух. Слышу, но не понимаю, потому что мысли заняты совсем другим.

Сегодня случилось непоправимое. Та отсечка, после которой нет пути назад, после которой ты отчаянно рвешься вперед — всем сердцем, всем нутром. Когда тело тебя предает. Когда мысли тебя предают. До этой отсечки у тебя еще был шанс не наломать дров, сделать вид, что все эти милые прогулки, все это — просто игра. Ты не можешь влюбиться в юношу, который младше тебя на десять лет. Не можешь влюбиться в солдата, который в любой момент может погибнуть. Не можешь отдать свое сердце тому, кто вечно будет вынужден скрывать правду о том, где он и с кем он, потому что секретность — основа его безопасности и будущего. Ты не можешь ничего чувствовать, потому что ты приехала сюда всего на год. Работать, получать опыт. Ты поехала сюда, чтобы отрешиться от собственных проблем, забыть про череду неудачных отношений, сосредоточиться на работе.

Приехала — и сразу же вляпалась.

Сколько бы лет терапии ни было за спиной, ты все равно женщина, Анна Перо. Да какая женщина. Ты долбаная девчонка, которая не может справиться с гормонами.

Или он — не человек.

Потому что не может парень в девятнадцать быть таким. Я вспоминаю однокурсников, пациентов, друзей. В девятнадцать они совсем другие! В них нет никакой серьезности, они все как один ищут себя, думают про будущее, развлекаются. Никто из них не понимает, что такое ответственность. Никто из них не понимает, что такое рисковать жизнью. Никто из них не пошел в армию в шестнадцать, чтобы взять на себя все материальные проблемы приемной матери.

Пишу, и по щекам катятся слезы. Слезы счастья? Или это печаль?

Он меня поцеловал. Или я сама набросилась на него?

Он встретил меня после рабочего дня с букетиком цветов. Я понятия не имею, откуда он их взял здесь. Это невозможно. Я так растерялась, что не сразу сообразила принять драгоценный подарок. Маленький аккуратный букетик, никакого веника. Взяла его под руку, позволила себя увести в дальний конец базы. Там тоже стоит несколько скамеек, днем здесь курят, пьют кофе, отдыхают между занятиями и в обед. Вечерами обычно малолюдно. Это не то место, где люди устраивают личную жизнь. Ради встреч со мной Аксель жертвовал личным временем, отказывался от сна.

Мы опустились на одну из лавочек, он достал из рюкзака термос с крепким сладким чаем. Молча налил мне, потом себе и откинулся на спинку скамейки, глядя в стремительно темнеющее небо. Здесь вообще быстро темнеет. Значительно быстрее, чем дома.

Я пригубила чай. Потом поднесла цветы к лицу, вдыхая их аромат. Аккуратно положила рядом. И было так спокойно. Мы пили чай, обменивались редкими фразами и, кажется, отдыхали. Стало совсем темно, полянку кое-как освещали окна ближайшего здания. Я почувствовала, как Аксель прикоснулся к моему плечу.

Я должна была встать и уйти. Но вместо этого поставила чашку рядом с собой, повернулась к нему и попыталась посмотреть в глаза. Было темно, но я видела каждую черточку его такого молодого и такого красивого лица. Он не убрал руку, напротив — повел ее выше, коснулся щеки. Я положила ладонь сверху, одновременно прижимая его к себе и не позволяя двигаться. Тогда он поднял вторую руку и коснулся большим пальцем губ. Я прикрыла глаза. Все внутри бушевало, сопротивлялось и одновременно молило о том, чтобы он переступил эту грань. Зачем? Почему?

И он переступил.

Меня прострелило с головы до ног такой мощной волной возбуждения и наслаждения, которой я не испытывала никогда. Я сама потянулась к нему, села ему на бедра, перекинув ногу. Кажется, он усмехнулся. Не знаю. Я чувствовала его частое обжигающее дыхание, ощущала, насколько он возбужден, но сама была возбуждена не меньше. Его руки на моей талии и спине, потом в волосах, его губы, сначала, кажется, несмелые, а потом требовательные, порывистые…

Не знаю, сколько мы целовались.

Потом я с трудом оторвалась от него. Взяла букет и просто ушла. Я просто ушла!

А что я могла сказать? Мои губы до сих пор ноют и молят о продолжении. Живот тянет так, как будто в него вцепились клещами. Даже грудь болит.

Этот парень сводит меня с ума.

Мамочка, прости, кажется, я сделаю самую большую глупость в жизни.

Глава пятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Ночной клуб «Черная дыра»

К «Черной дыре» Аксель подъехал в состоянии мрачной меланхолии, которая бережно обернула его душу ледяным коконом и успокоила чувства. Грин запретил себе анализировать происходящее, выкинул образ Энн из головы, убедил себя, что — вопреки всему — он был готов к этой встрече. А это значит, она не отразится на его продуктивности. А там, где пошатнулись основы, есть прекрасный клей. Заменитель. Суррогат.

Любимый клуб Карлина за минувшие месяцы почти не изменился. Менялись только хостес, но детектива пропустили без лишних слов. Одного взгляда ему в лицо хватило, чтобы понять: посетитель не в настроении. Аксель добрался до барной стойки, легко маневрируя среди танцующих полуголых тел. Снял пиджак, в который по привычке переоделся у мотоцикла, и небрежным жестом бросил его на спинку барного стула. Заказал минералку с лимоном и, сделав несколько глотков, глубоко и тяжело задумался. Перед глазами снова возникло место преступления, он постепенно начал чувствовать вкус расследования, это особенное состояние, когда все, что имеет значение, — это улики, наблюдение, несостыковки.

Встреча с Энн и последующий разговор с Аурелией послужили пощечиной, напомнив о том, кто он вообще такой. Он следователь, детектив. Все остальное потом — тогда, когда убийца будет пойман.

Прохладная изящная рука журналистки Лорел Эмери легла на его плечо знакомым жестом. Аксель улыбнулся и посмотрел на нее. Для встречи с ним Лорел выбрала черный джинсовый комбинезон, под который надела белую рубашку. Воротник распахнут, тонкая шея открыта, на ней блестит цепочка. Платиновые волосы собраны в высокий хвост, на лице неброский макияж.

— Привет, красавчик.

Она убрала руку, наклонилась к нему и целомудренно поцеловала в щеку.

— Зачем звала? — приветливо спросил он, играя трубочкой в бокале.

— Сразу к делу? Ты сегодня скучный. — Она принюхалась. — Минералка? Боги, Грин, что с тобой?

Он неопределенно пожал плечами, а она резко обернулась к бармену.

— Мне «Лонг-Айленд». И не жалей виски, а то знаю я вас. И побольше льда!

Покрытый татуировками парень кивнул и принялся готовить коктейль, умело орудуя шейкером и бутылками. Лорел села рядом с Грином. Это был не тот клуб, где они познакомились в прошлом году, но детектива окутало жгучее ощущение дежавю.

Они молчали. Когда девушке принесли коктейль, она сделала несколько крупных глотков, запрокинула голову, демонстрируя детективу безупречную шею, проглотила, рассмеялась. На ее лице вспыхнул румянец, а поразительные идеально подчеркнутые косметикой глаза недвусмысленно вспыхнули. Вожделение, не имеющее ничего общего с сексом.

— Он правда оторвал ей лицо?

— Кто на этот раз снабжает тебя информацией, моя талантливая журналистка?

— Ты же знаешь, Акс, мои источники — это мои источники. Я ничего не скажу. Только если это не будет иметь значение для дела. А позвала я тебя не просто так. Вы же пока не установили личность убитой?

Грин допил минералку, чтобы скрыть волнение. С трудом расправил плечи, попросил бармена повторить, и повернулся к собеседнице с обезоруживающей улыбкой.

— Я думал, ты спросишь о другом.

Он демонстративно откинул челку со лба. Лорел рассмеялась.

— Я, конечно, знатно охренела от этого вида, дорогой, новая прическа тебе к лицу, но сейчас меня больше интересует прекрасный труп, который вы нашли утром и к которому снова никого не пустили. Никогда не понимала, зачем столько секретов. Гласность может помочь.

— Или наоборот. Расскажешь, что тебе известно?

— Да. После второго коктейля. Эй, красавчик, — обратилась она к бармену, — повтори. И побыстрее. Нам с детективом надо серьезно поговорить.

Через мгновение перед ними материализовались бокалы с напитками.

— Ты везунчик, Грин, — сообщила она томно, расправившись со вторым коктейлем. — Знаешь почему?

— Хм?

— У тебя есть журналистка, которой ты небезразличен. Хорошая журналистка. Даже отличная.

— Не темни, — усмехнулся он.

— Вы скрыли тело, но не скрыли дом от общественности. И я узнала это место. Я была там вчера. Разговаривала с той, что там жила. Я готовила большой материал по случаю открытия недели психоанализа в Тревербергском университете, а без интервью с этой женщиной подобный материал был бы пустышкой. Интересно?

— Ты и наука? Это что-то новенькое, — отшутился Грин, чтобы как-то скрыть, что сказанное его остро заинтересовало.

— Она психотерапевт, — безжалостно продолжила Лорел, вываливая на него то, что он и без того знал. — Последние десять лет изучала французский психоанализ: Лакан, Лапланш, все дела. Крупный специалист. В наших краях начала бывать примерно с 2001 года. Сначала приезжала с лекциями в университет, потом открыла практику, потом — филиал сети центров психологической помощи. Словом, деятельная женщина. Интересно?

— Продолжай, — приглушенно ответил Грин.

Лорел запросила третий коктейль и откинула хвост за плечи, посмотрела в потолок, потом на детектива.

— Ты мне, я тебе.

— Что ты хочешь?

Девушка неуловимым движением соскочила со стула, повернулась к нему и, вцепившись в ремень джинсов, одной рукой вытащила его рубашку и скользнула под нее, касаясь напряженного пресса, а другой потянула его за талию на себя.

— Я скучала, — капризно выдохнула она ему в губы.

Аксель ощутил аромат хорошего алкоголя, табака и ее цветочные духи. Новые духи, более зрелые и опасные. Он прикрыл глаза, чувствуя, что тело — но что важнее, психика — требует перезагрузки. Слишком многое на него свалилось за одни сутки. А он пьет минералку. А надо бы «Лонг». Качнувшись к девушке, Грин требовательно прикоснулся к ее губам и тут же отстранился. Они каждый раз начинали эту игру, изводили друг друга, доводя до исступления, а потом отдавая то, что нужно другому, но только в тот момент, когда удерживаться на грани становилось невозможно. Их отношения нельзя было назвать даже романом. Просто секс на одну ночь в туалете в клубе превратился в секс на несколько ночей в более комфортных условиях. А еще они заключили пакт о ненападении. И пока оба не переходили границ.

— Это не лучшая валюта, Лорел, — прошептал он, улыбаясь.

— Другая в моей банковской системе не ценится.

Еще один короткий и жгучий поцелуй, и Аксель понял, что ему совершенно не нужен алкоголь, чтобы опьянеть. Она действовала на него лучше трех «Лонгов», выпитых через трубочку. Лучше абсента.

— Посмотрю на твое поведение, — заявил он, отстраняясь и снимая ее руки с себя. Рубашку поправлять Грин не стал, напротив, вытащил ее, позволяя полам свободно закрыть бедра. Расстегнул вторую пуговицу и улыбнулся, заметив, как изменилось выражение ее лица.

Эмери поджала губы, но, скорее, играючи.

— Жестокий человек.

— Имя?

— Ее имя — доктор Анна Перо. Француженка сорока пяти лет. Я уже начала свое расследование. Чем жила, чем дышала, что ела на обед и с кем трахалась. Я узнаю о ней все. И расскажу тебе, если будешь хорошо себя вести.

Он коснулся ее щеки, скользнул по волосам и взял ее за хвост. Лорел сделала короткий шаг к нему и замерла, а Грин рассматривал ее совершенно новым взглядом. Диким, безучастным, лишенным эмоций взглядом мужчины, который в состоянии выбирать.

— Я приглашу тебя, — пообещал он, снова прикоснувшись к ее манящим губам. — Может быть.

А потом бросил на барную стойку несколько купюр, с лихвой покрывающих их заказ, взял пиджак и вышел из бара к мотоциклу. Бережно положил пиджак в кофр, достал куртку. И уехал, не оглядываясь.

Он знал, что все сделал правильно. И убедился в этом, когда глубокой ночью в его дверь постучали. Аксель только вышел из душа и успел надеть лишь домашние штаны из светлого хлопка. Лорел же переоделась, сменив комбинезон на струящееся платье. Толкнув детектива в глубь квартиры, девушка улыбнулась, облизнув накрашенные ярко-красным губы.

— Я сама прихожу. Всегда. — Лорел закрыла дверь и потянулась к тонким бретелькам платья.

Он не возражал.

Лорел спала бесшумно, положив тонкие руки под голову и свернувшись клубочком. Она всегда прижималась к его боку спиной, будто старалась казаться меньше, впитать его силу, ощутить ее всем своим гибким и изящным телом. Он ее почти не чувствовал.

Аксель аккуратно выскользнул из-под девушки и встал у окна, расправляя затекшие после сна плечи. Потянулся. Запустил пальцы в волосы и посмотрел в потолок. Лорел была опасна и полезна. Опасна потому, что могла вытащить через него информацию, которую обнародовать пока нельзя. Он вполне допускал, что рано или поздно она попытается залезть в его ноутбук или бумаги. Но пока ее женская сущность брала верх над профессиональным стремлением получить эксклюзив. А полезна потому, что делилась с ним результатами журналистских расследований. Через нее он получил доступ к бесконечной сети, о которой только мечтает полиция. У журналистов свои методы работы с аудиторией, и денег здесь больше. Аксель не строил собственную цепочку глаз и ушей, ему это было не нужно. В работе с серийными убийцами знание улиц и отдельных личностей не всегда имеет значение, а поддерживать подобную сеть дорого и трудозатратно. Их союз был странным, но в конечном счете от него она получала то, что хотела на самом деле, — умопомрачительную близость. Такую же яркую и неистовую, как в первый раз.

Еще раз передернув плечами, будто разрывая путы, детектив нырнул в душ, где простоял минут пятнадцать, медленно сосредотачиваясь на предстоящем дне. Пять утра. Он уже давно просыпался в это время независимо от того, во сколько ложился. Его ждала двухчасовая тренировка, а потом планерка. Детектив рассчитывал, что минувшие часы команда не потратила зря. Теперь, получив информацию от Лорел, он мог не скрывать имени Анны. Осталось спрятать собственные эмоции по поводу ее смерти. По поводу ее жизни. Ведь все, что их связывало, осталось в далеком прошлом, но по-прежнему жило.

ПРОШЛОЕ. АННА

25 июля 1987 года, суббота

Вчера мне доставили письмо из Марселя. Там открыли большой центр психологической помощи, искали молодого новатора, подающего надежды специалиста с международным опытом и публикациями. Если бы это случилось месяца два назад, наверное, я бы прыгала от радости, ответила согласием и вернулась бы во Францию сразу по истечении контракта. Но последние полтора месяца мне сложно думать о том, что когда-нибудь придется вернуться. Я сосредоточилась на том, что происходит на базе, погрузилась в работу и в собственные чувства.

Я писала в дневник каждый день, но, перечитав, поняла, что наговорила лишнего, выдала слишком много информации, которую нельзя разглашать за пределами базы. Это, конечно, глупо, но ничего непоправимого не произошло. Доступа в мою комнату у обычного персонала нет, а дневник я сожгла.

А вместе с ним, надеюсь, сгорели и тревоги, и переживания. Акселя все нет. Он уехал на задание в начале июня. Все время до отъезда был так же мил, приходил каждый вечер, иногда позже. Он был страшно серьезен и молчалив. Впрочем, он всегда серьезен и молчалив. С каждым мгновением я думала о нем все больше. Пару раз даже отключилась на сессии, глядя на пациента, который рассказывал о влюбленности в сотрудницу полевого госпиталя, описывал ее внешность и свои чувства, а я явственно представила тот вечер на скамейке и горячие губы Акселя.

К счастью, пациент моей мечтательности не заметил. А я в обед решила найти парня, который вскружил мне голову, и обнаружила его на тренировке. Честное слово, я была в шаге от того, чтобы самой на него наброситься. Поймать в раздевалке и тут же соблазнить! Мой северный бог. Стремительный, неумолимый. Оказывается, его любимое оружие — нож, а из огнестрела — снайперская винтовка. Никогда бы не подумала, что он снайпер. Почему-то мне казалось, что такой мужчина должен быть на передовой. Я ошиблась. Он предпочитает выследить жертву и не оставить ей шансов. А уже если сближаться, то делать это из тени. Примерно так он поступил и со мной. Он так и не ответил на вопрос, почему подошел ко мне тогда. А я так и не рискнула спросить, что он думает по поводу того, что через полгода мне стукнет тридцать. Хотя, честное слово, это был самый важный вопрос. Может, он не знал? Он мог банально посчитать. У меня степень по психологии. Неужели он думает, что я вундеркинд, который закончил университет и защитил диссертацию в двадцать? Я обычный специалист. Может, лучше, чем другие, но обычный.

Мы обходили важные темы стороной, словно подростки. Говорили обо всем, но не о чувствах. Обсуждали Ницше, работы Юнга, его конфликт с Фрейдом (и откуда только Акс все это знает?), много говорили об истории, он рассказывал про тактику выжженной земли, про понравившиеся ему книги, про то, как прекрасна ночь в этих краях, и про то, что после службы хотел бы служить в полиции, потому что не понимает, как можно просто уйти на гражданку и забыть обязательства перед обществом.

Неиспорченный, прекрасный, добрый и не по возрасту холодный и рассудительный мужчина. Сейчас, когда прошло столько времени с нашей последней встречи, я отчетливо понимаю, что у меня не было ни единого шанса. Если в первое мгновение меня поразила его слишком яркая, слишком северная для этих краев внешность, то, как только мы начали общаться, меня поглотил его мир.

Его бездна. Холодность. Боль, которую я видела в синих глазах, которую мне так хотелось утолить. Я могла все изменить. Могла помочь ему, как никто другой. Эта затаенная боль и мрак во взгляде подписали мне приговор. Возможно, мне было бы легче, если бы он что-то сказал — что-то более личное — или если бы он еще раз меня поцеловал. Но он не сделал ни того ни другого. Он уехал.

На рассвете девятого июня он постучал в мое окно. Я не сразу поняла, что происходит. Сонная вылезла из постели, подошла. Он стоял в полной экипировке с рюкзаком на плечах.

— Не волнуйся, — сказал Аксель, — я скоро вернусь. — А потом послал воздушный поцелуй, оставил на подоконнике маленькую шоколадку и ушел, не оглядываясь.

Уснуть я больше не смогла. И даже не имела права узнать, куда его направили. Обычно парни возвращались через пару недель. Короткие миссии, перегруппировки на базе. Но прошло уже полтора месяца!

Как же я волнуюсь. Не могу думать ни о чем другом. Коллега заметила, что со мной что-то не так. И сегодня я не выдержала и рассказала ей все. Честно, думала, что после такого меня просто отправят домой, разорвут контракт. Но она похлопала меня по плечу, а потом достала из-под стола виски. Мы выпили. Легче не стало. Или стало? Не знаю. Мысли путаются. Могу сказать лишь то, что пишу с трудом и сижу с трудом. На часах почти два часа ночи.

Черт возьми. Ну что там с ним происходит? И почему для меня это так важно?

Глава шестая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Если и существовала в этом мире сила, способная вытащить Марка Элирана Карлина из постели раньше времени, то это жажда. И речь не об обыкновенной жажде физиологического свойства. Речь о потребности совсем иного рода. Как только в отдел Грина падало новое дело, Марк переставал спать. Забывал уезжать домой, урывая несколько часов отключки на диване в своем обновленном кабинете.

Он давно продал тот самый дом, начисто стерев все воспоминания, перебрался в просторный пентхаус на стыке Делового и Ночного кварталов, откуда мог пешком ходить в университет и за десять минут добираться до управления. И даже в это прекрасно обставленное, но неизменно холостяцкое жилище профайлер возвращался без желания тогда, когда занимался составлением очередного психологического портрета.

Помимо расследований жизнь вдовца занимало преподавание. Марк, как только вернулся из совместного с Грином отпуска, развил бурную деятельность, восстановил все контакты с ФБР и открыл при Тревербергском университете большой курс по профайлингу, который вот-вот должны были расширить до самостоятельной кафедры. Карлин лично отсматривал сотни анкет студентов и стажеров со всего света, проводил телефонные собеседования, приглашал лучших из лучших. Пол, цвет кожи, возраст и социальное положение не имели значения, доктор был готов выделить стипендию из собственных средств, которые, не имея жены и ребенка, не понимал, куда тратить. Он искал самородков.

Ада казалась одним из таких. Вчера они просидели над книгами по психоанализу до глубокой ночи, обсуждая, что именно означает лицо и его потеря. А потом Марк уехал в свой пентхаус, где с наслаждением принял душ, выпил вина, почитал книгу, получил от Грина ночное сообщение «Я знаю, кто жертва», ответил: «А я пока не знаю, кто убийца, но есть варианты, что именно он хотел сказать», — и под утро уснул. Проснулся профайлер ближе к семи, не вполне осознавая, кто он, где он и какой сегодня день. Но усилием воли сдернул себя с кровати, понимая, что даже два-три часа, которые он проспал, — непозволительная роскошь в первые дни расследования, когда охотничий азарт затмевает разум.

К восьми Марк был уже в управлении. Невыспавшийся, но собранный и настроенный на работу. Грина он, как всегда, нашел в кабинете. Удержавшись от плоской шутки по поводу срезанных волос, профайлер закрыл за собой дверь, уселся в кресло и посмотрел на белую стену, около которой стоял детектив, задумчиво потирая двухдневную щетину на подбородке. Чтобы Аксель не побрился? Неслыханно. Впрочем, что такое забыть побриться на фоне избавления от шевелюры, которой он не изменял все десять лет работы в полиции? Видеть Грина без привычного хвоста или рассыпанной по плечам гривы было странно. И одновременно Марк ловил себя на мысли, что так детектив выглядит более сурово и холодно. Он как будто разом постарел. Или повзрослел? Его никогда нельзя было заподозрить в инфантильности, а силу и статус подтверждать не требовалось, как и мужественность. Да, сейчас челка все равно то и дело падала Акселю на лицо, волосы были чуть длиннее, чем у рядового мужчины. Но для Грина это невиданно. Он выглядел опасным — и чужим.

Карлин понимал, что с этим делом что-то не так. Он заметил, что детектив был не в себе еще на месте преступления, но лезть с расспросами не стал. Время для разговоров еще придет. Сейчас им предстояла самая неприятная и одновременно волнующая часть расследования — запуск в производство.

— Ну так что там с именем? — спросил Карлин вместо приветствия.

Аксель бросил на него равнодушный, слегка расфокусированный взгляд. Он опять смотрел внутрь себя, ища ответы там. Хотя вернее будет сказать — формулируя вопросы. Чтобы найти ответ, надо задать правильный вопрос, по-другому это не работает.

— Доктор Анна Перо. — Детектив Грин ткнул маркером в соответствующую надпись. Голос его слегка дрогнул.

А потом Аксель повесил справа от пары фотографий с места преступления портрет ослепительно красивой зрелой блондинки. Карлин подался вперед, чтобы ее рассмотреть. Поразительные яркие голубые глаза, светлые, как пшеничные колосья, волосы, сияющие и ухоженные, крупными волнами спускаются по бокам точеного лица. Она явно следила за собой. На вид ей можно было дать не больше тридцати пяти. Тщательно выверенный макияж, мраморная кожа. Фотохудожник схватил ее в состоянии задумчивости. На аккуратных губах полуулыбка, в глазах искорки, как будто она сейчас рассмеется. Очень красивая женщина.

— Откуда этот портрет?

— Журналисты, — ответил после паузы Грин. Он тоже рассматривал фотографию. — Лорел позавчера брала у нее интервью, можешь себе представить?

— Совпадение в духе голливудских мелодрам.

Аксель тонко улыбнулся, повернувшись к другу.

— Я не удивлен. Эта чертовка имеет талант оказываться в нужное время в нужном месте.

— Да я уж помню, — со смехом откликнулся Марк. — И что нам это дает?

— А ты подумай. Перо — психотерапевт. Кто-то лишает ее лица. Что такое лицо в контексте психотерапии?

— Мы вчера думали об этом с Розенберг. В этом деле чувствуется острый личный мотив. Отнять лицо — равно забрать личность. Или способность коммуницировать. Лишить человечности. Мы должны узнать о ней всё — от рождения до смерти. А когда она приехала в Треверберг?

— Начала появляться после дела Душителя, — негромко ответил Грин.

Карлин помрачнел. Самое громкое их дело, которое навсегда раскололо его жизнь. Даже сейчас, пройдя курс реабилитации и переключившись на работу, Марк не вполне оправился от потрясения. Одно упоминание того расследования — и все. Сердце заколотилось, в глазах потемнело.

— Это все слишком личное, — глухо проговорил он. — Нам нужен новый взгляд. Не ты и не я. Надо позвать Аду. Пусть поучаствует в планерке, предложит свои гипотезы.

— Планерка в девять, — спокойно откликнулся Грин. — И все же, Марк, соберись.

Карлин прикрыл глаза, погрузившись в себя. Наконец провел рукой по волосам и заговорил:

— Убийство может быть связано как с ее профессией, так и с ее внешностью или с личностью. Что-то в ней стриггерило убийцу. Мне кажется, он ее знал или думал, что знает. Могу предположить, он пытается показать полиции, что ее лицо, то есть то, что общественности известно о ней, — это маска. А настоящая Перо совсем другая. Она обнаженная, она скучная. Внутри она такая же, как все. А лицо — ее попытка отделить себя от других. Поэтому он срезает его и отбрасывает в сторону.

— И направляет на него лампу, — продолжил мысль друга Аксель.

— Лампу… — задумчиво повторил Марк. — Картинка пока не складывается.

— Ненавижу первые часы расследования.

Аксель подошел к столу, снял трубку с телефона и набрал номер Кора. Из-за кристальной тишины на улице и в здании Марк отчетливо слышал каждое слово.

— Судмедэкспертиза.

— Это Грин.

— Да-да, — протянул Кор. — Ждал, что вы позвоните. У вас дьявольский талант убеждать.

— Подниметесь к нам или нам спуститься?

— Допишу отчет и приду. Планерка в девять?

— Да. Спасибо, доктор Кор. — Детектив положил трубку и взглянул на Карлина.

— Понял. Будет на планерке, предварительный отчет готов. Нам нужно дождаться лишь результатов токсикологии и ДНК, чтобы подтвердить личность.

Положив трубку, Грин достал сигарету, приоткрыл окно и, уставившись на туманный просыпающийся город, задумчиво закурил.

— Что с тобой? — наконец спросил Марк, не вполне отдавая себе отчет, уверен ли он в том, что время для этого вопроса подходящее.

Грин вздрогнул, будто его ударили. Медленно перевел на друга пронзительно-синие глаза. Несмотря на то что детектив выглядел отдохнувшим, от него за милю фонило напряжением. Карлин всегда ощущал его бездну, но неизменно списывал это на сложное детство в приюте и юность, проведенную на военной службе. А сейчас подумал, что, может, есть что-то еще? В синеве глаз Грина блеснула молния. Он опустил взгляд на изящные пальцы, напряг бицепс, накачивая мышцы напряжением, а потом сбрасывая его. За последние два года он раскачался, стал похож на машину для убийств. Длинные волосы сглаживали это впечатление. Избавившись от них, он будто проступил из тени. Снял маску.

— Все нормально.

— Мне можно сказать, Аксель. Ты видел меня в таком дерьме, которое не показывают даже личному врачу. Позволь мне отплатить тебе тем же.

Короткий обеспокоенный взгляд в глаза — и детектив снова смотрел в окно, медленно и мучительно затягиваясь. Выдохнув дым из легких, он проговорил:

— Я не понимаю. Не понимаю, кто и зачем. И почему вокруг так чисто. Как будто это большая инсталляция, спектакль.

— Многие психопаты склонны к театральным эффектам. Ведь именно по ним они входят в историю.

— Жертва без лица.

— Жертва без лица все равно что без имени, без личности, без прошлого.

— Как многие из нас.

ПРОШЛОЕ. АННА

20 августа 1987 года, четверг

Сегодня на сессии с одним из ребят говорили о масках, которые носят люди, и об играх, в которые волей или неволей эти люди играют. И впервые за эти долгие недели, в течение которых не поступало новых сведений об Акселе и не могла ни у кого спросить, что с ним и где он, я отчетливо прочувствовала то, что сама прячусь за маской. Помогая военным, поддерживая их, направляя их на пути проработки травм, я капля за каплей отдаю им свою жизненную силу. Когда пациент вкладывает в тебя все, что его разрывает, мы называем это «контейнированием». Он вкладывает, а ты перерабатываешь. Потому что можешь.

Так вот, я ответственно заявляю: не могу. Если ничего не изменить, я стану профнепригодна, потому что скачусь к сухой медицине. Это будет не терапия — просто консультации, просто фарма там, где она нужна. Я начну уклоняться от сложных случаев, потому что моя маска лучшего психотерапевта дает трещины. Я не хочу ее носить.

Я просто хочу узнать, что с Акселем.

4 сентября 1987 года, пятница

Я набралась смелости и подошла к руководителю базы. Раньше я видела его только один раз. Мощный мужик. На удивление молодой и привлекательный, но мощный, даже пугающий. Напросилась на прием и спросила, жив ли Аксель. Так и спросила. Стояла, краснея и бледнея под его холодным взглядом, понимая, что нарушила все мыслимые и немыслимые уставы. Он усадил меня на стул напротив своего стола, подал стакан воды, сел рядом. Думала, умру от страха, но что-то в нем меня успокоило. Он явно не собирался вопить на тему «это засекречено» или «а что вас связывает с моим офицером».

Он просто ждал, пока меня перестанет колотить, молчал и был рядом, делясь со мной своей силой, насколько это возможно.

— Что с Акселем? — повторила я, когда сердце успокоилось.

— У меня нет однозначно негативной информации, — пространно заметил собеседник.

— То есть он жив.

— То есть мне нечего вам сказать.

— Не спросите, кто я ему?

Неожиданно на губах мужчины блеснула улыбка. Я подумала о том, что он не похож на машину для планирования и реализации убийств. Ему было чуть за тридцать, наверное, или выглядел хорошо. Но от него исходила мощная и насыщенная мужская энергетика. Каждый солдат, офицер, каждый сотрудник базы был для него все равно что ребенок. И Аксель тоже. Мне почему-то хотелось так думать и в это верить. Мне и сейчас хочется в это верить, потому что он успокоил меня. Помог собраться с мыслями настолько, что я снова села за дневник, на который в этом месте не остается сил.

Не думала, что обыкновенная фиксация событий и эмоций — это такой трудоемкий процесс. Оказывается, когда ты истощен, это сложно. Поэтому я не писала. Почти все это время не писала.

Руководитель базы на мой вопрос не ответил. Подарил мне улыбку, надежду и выпроводил вон.

Еще один день.

Еще один день, который показал мне непреложную истину: кажется, я влюблена. Нет. Не кажется.

Мне двадцать девять. Я написала диссертацию по травме привязанности. У меня работа мечты. Меня приглашают возглавить клинику во Франции. И мне совершенно плевать на себя, на карьеру, на будущее, если в нем не окажется одного девятнадцатилетнего парня.

И знаете что?

Вот и я не знаю. Надо спать. Завтра неожиданно поставили пациентов.

5 сентября 1987 года, суббота

Господи.

Спасибо.

Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, господи.

Он жив.

Он здесь.

Я завтра все опишу. Наверное. С-П-А-С-И-Б-О.

6 сентября 1987 года, воскресенье

Хм. Если честно, я сижу перед дневником уже чертовых пятнадцать минут и не знаю, с чего начать. И стоит ли вообще доверять бумаге то, что я пережила. То, что мы пережили. Он вернулся вчера к вечеру. Усталый, слегка похудевший, загорелый. Положил вещи, сходил с докладом к начальнику и пошел ко мне. До ужина, до ванны, до чертового медпункта, куда его направляли согласно протоколу. Он нашел меня на рабочем месте — я заполняла бумаги. Просто вошел в кабинет, плотно закрыл за собой дверь и замер. Я не сразу поняла, что происходит, но когда наши взгляды встретились, мир наконец-то снова стал цельным.

Я смотрела на его такое любимое лицо, которое каждый день призывала во снах. И кажется… да не кажется, я точно заплакала. Потому что Аксель сорвался с места, упал на колени перед моим креслом, развернув его к себе, и заключил меня в объятия. Я целовала его волосы, которые почему-то пахли дымом, дрожала, не могла говорить и плакала навзрыд. Шептала ему что-то о том, что переживала, что страшно переживала за него, что не могла толком спросить, но надеялась. Надеялась и надеялась. А потом он меня поцеловал, заглушив этот поток никому не нужных слов.

Это был соленый и горький, терпкий, волнующий и сводящий с ума поцелуй. Грин целовал, не спрашивая разрешения, не осторожничая, как будто переступил какую-то черту. Когда он оторвался от моих губ, чтобы посмотреть в глаза, улыбнулся, собираясь что-то сказать, я прошептала ему слова, которые не говорила никому и никогда. Я всегда считала, что женщине не пристало делиться своими желаниями, особенно в такой ситуации.

Но этот парень разбудил другую Анну. Эта мерзавка наклонилась к его губам, демонстрируя вырез платья, и приглушенным хриплым шепотом заявила, что хочет его до безумия, что не понимает, как жила все это время без него.

Надо было видеть выражение его лица. Кровь бросилась ему в лицо. Он что-то прошептал, но я не слышала из-за грохота собственного сердца. Мы снова поцеловались — жарко, неистово. Он позволил себе чуть больше: расстегнув халат, запустил вздрагивающие от нетерпения горячие пальцы под мою рубашку.

Я думала, умру, когда он коснулся моей кожи. Это было так ново, так необыкновенно.

А потом все закончилось. Тяжело дыша, побледнев, он отстранился. Извинился. Сказал, что хочет не так. Черт возьми, он прав. Но я вскочила вслед за ним и подобно девчонке бросилась ему на шею. Он слегка покачнулся, и только тут я поняла, насколько он на самом деле устал. А потом заметила под рубашкой выпуклость на правом плече. Он поморщился и отступил было, протестуя, но я заставила его сесть и распахнула рубашку.

— Всего лишь царапина.

Я закусила губу. И отвела его в полевой госпиталь на перевязку. Я не стала даже поправлять волосы. Мне было все равно. Плевать. Мне хотелось кричать о том, что он вернулся. Я ждала, пока его перевяжут, а Аксель посматривал на меня поверх головы склонившейся над ним медсестры. Его глаза сверкали, как сапфиры. Что-то происходило в его голове. Я не могла определить, что именно, и это заводило еще больше.

Глава седьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Если бы кто-нибудь намекнул ему, что Анна Перо лишится не только жизни, но и лица, он бы покрутил пальцем у виска, поднял бы говорящего на смех. Анна была воплощением жизни. По крайней мере, та Анна, какой он ее запомнил. Та женщина, которая открыла для него мир чувственных удовольствий и, что, наверное, важнее, мир любви. Она подарила ему свои чувства тогда, когда он больше всего нуждался в них.

Он не ощущал разницы в возрасте, не ощущал, что их роман в любой момент может оборваться: он может погибнуть, Перо может уехать — ему было плевать. В девятнадцать лет Грин чувствовал себя бессмертным и фактически был им. Через раз возвращаясь с задания с простреленной конечностью, он все время плясал на том самом волоске, который отделял его от смерти, и смеялся над своей судьбой. И даже последующее расставание с Анной, возвращение в Треверберг и погружение в незнакомую для него гражданскую жизнь отвергнутого сына, стажера и студента не повлияли на Грина так, как события последних лет.

Сначала Энн. Потом смерть Анны. Образы двух женщин, которых он впустил в свое сердце, сплавились в пульсирующий комок, который жег грудь, уничтожая остатки чувств. К обеим.

Стоя у огромной белой доски и пожирая взглядом последнюю фотографию Анны Перо, Грин думал. Она практически не изменилась. Прошло почти пятнадцать лет, а она не изменилась. Чуть больше морщинок в уголках глаз, чуть трагичнее изгиб губ. Она следила за собой, маниакально ухаживая за кожей лица и тела, изнуряя себя тренировками, уделяя массу времени питанию и витаминам. Может, благодаря этому даже тогда, на базе, она выглядела молоденькой девчонкой. С портрета на него смотрела молодая женщина… которой исполнилось сорок пять. И она выглядела так, как будто приехала в Треверберг за Нобелевской премией и никак не меньше. Лорел еще не прислала ему расшифровку интервью, которое дала ей Перо. Ей нужно было время, чтобы подготовить статью. Просить придержать материал детектив не стал, но потребовал, чтобы она предоставила ему текст до публикации. Просто потому, что все, сказанное Анной, имело значение. Для него всегда имело значение то, что она говорила.

В дверь постучали. Грин посмотрел через плечо и встретился взглядом с черными глазами молодой девушки. Она заглянула в кабинет, смущаясь, но не теряя лица.

— Офицер Розенберг, — отозвался Карлин. — Входите, входите. Это детектив Аксель Грин. Детектив, это Адарель Розенберг, моя ученица.

— Добро пожаловать в следственную группу, Розенберг, — отозвался Грин и вернулся к созерцанию портрета. — Что думаете?

— Доброе утро. Детектив. Доктор.

Аксель услышал, как она закрывает за собой дверь и идет по кабинету. До него донесся тонкий цветочный аромат духов.

Грин не любил цветочные запахи. Они создавали иллюзию невинности и чистоты.

Ада опустилась на один из стульев, достала папки с бумагами и блокнот с остро заточенным карандашом. Аксель вернулся, опустился в кресло и наклонился вперед, уперев локти в столешницу.

— Ты хочешь начать обсуждение или дождемся коллег? — спросил Марк.

Интересно, он осознанно или бессознательно защищает ученицу от Грина? Аксель посмотрел на часы. И в это мгновение в дверь снова постучали. Кор и Тресс заняли свои места. Артур поставил перед коллегами чашки с кофе, Кор раздал всем копии предварительного отчета о вскрытии. Грин молча кивнул, принимая и то и другое, и поспешно открыл документ. Открыл раньше, чем сделал глоток кофе. Но вместо того чтобы прочесть, поднял глаза и встретился с карим взглядом Марка Карлина. Профайлер выглядел озабоченным, и Аксель медленно опустил папку на стол. Взял стаканчик с кофе.

— Доктор Даниэль Кор — руководитель отдела судебной экспертизы. Артур Тресс — руководитель отдела криминалистической экспертизы. Кстати, с повышением. Адарель Розенберг — ученица Карлина. Доктора Карлина вы все знаете. Теперь, когда с формальностями закончено, — продолжил он, не дожидаясь, пока все посмотрят друг на друга и кивнут, при этом на Кора Адарель не смотрела, — предлагаю не терять время и начать работу. Приказ о вашем включении в группу будет подписан сегодня. Доктор Кор, благодарю вас за то, что пришли. Обычно ваша братия не вылезает из морга и с мест преступления.

— Каждый нуждается в разнообразии, — сказал судмедэксперт, старательно отводя глаза от стажерки, и улыбнулся. — К тому же ситуация занимательна.

Грина эта холодная война взглядов раздражала, но поднимать вопрос о том, почему между очередной стажеркой и матерым сотрудником управления, который старше ее в два раза, пробежала кошка, он не собирался. Все его мысли, силы, намерения, все его устремления сейчас связывались с расследованием, пробуждая того самого Грина, которого так высоко ценило руководство. Если чужие ссоры начнут влиять на работу, он вмешается.

— Ну, порадуй нас, Даниэль, — ухмыльнулся Тресс, делая большой глоток кофе. — Что ты раскопал?

— А вы просветили дом люминолом? — задал встречный вопрос Кор. — Нашли пятна крови?

— Нет. — Артур покачал головой с некоторым сожалением. — Сегодня, скорее всего, к вечеру. Наши там еще работают. Дом огромный. Почти полная копия того, в котором вы нашли первых жертв Инквизитора.

Карлин поднял на него задумчивый взгляд.

— Опять особняк, опять старая половина, опять инсталляция, — сказал он.

— Инсталляция, да не та, — с мягкой улыбкой возразил криминалист. — Да и ремонт в доме другой — современный. Мы запросили инженерные документы, схемы дома у фирмы-владелицы. На вид ремонту не больше пары лет. Следов естественного износа нет — делаю вывод, что на постоянной основе здесь никто не жил. На месте преступления обнаружен рекламный буклет, дом сдавался для фотосессий и высокопоставленных гостей: политиков, деятелей искусства и науки. Общая площадь — чуть меньше тысячи квадратных метров. Два этажа. За минувшие неполные сутки мои люди успели собрать материалы только с трети пространства. У нас сотни отпечатков пальцев, образцы волос. Мы должны закончить первый этап работы, каталогизировать улики — и только после этого начнем заливать дом люминолом. Тут еще вопрос, даст ли Старсгард согласие на полное исследование всей тысячи квадратов. Надо локализовать поиски.

Грин потер переносицу.

— Задача ясна. Спасибо. Доктор Кор, что скажете?

Судмедэксперт без улыбки посмотрел на детектива. В отчет заглядывать он не стал, даже папку не открыл.

— Женщина, сорока — сорока пяти лет, белая, волосы светлые, глаза голубые. Причина смерти — асфиксия. Так как на шее нет повреждений, предположительно убийца задушил ее подушкой или чем-то похожим. Тело жертвы тщательно вымыто с использованием геля для душа с оливковым маслом. На ней нет волокон, жировых выделений, нет посторонней ДНК. Она девственно чиста. Следов насилия нет, при этом у жертвы в последние сутки, предположительно, был половой акт, после которого она не принимала душ. Во влагалище найдены подсохшие следы естественной смазки, и предполагаю, что спермы. Образцы отправлены на экспертизу. На волосы нанесен фиксирующий лак. Кожа лица обработана с помощью тоника. Лицо срезано неумело с врачебной точки зрения, но поразительно ловко с точки зрения обывателя. Скорее всего, убийца тренировался, но он точно не врач.

Грин же думал о другом. С кем Анна могла быть близка за сутки до смерти, то есть сразу после интервью? Черт, придется вызывать Лорел на допрос. Или побеседовать с ней неофициально? Вряд ли журналистка обрадуется подобному вниманию со стороны полиции.

— Что вам удалось узнать? — спросил Кор, закончив свой краткий отчет.

Грин знал, что еще несколько дней лаборатории и судмедэксперты будут проводить с телом экзекуции, перепроверять предварительные результаты, ставить под сомнение каждое произнесенное сейчас слово — и по мере подтверждения или опровержения информации выдавать тезисы следствию.

— Нам удалось предварительно установить личность жертвы, — заговорил Аксель. — Это необходимо подтвердить. По моим данным, жертва — Анна Перо, психотерапевт из Франции. Предположительно, приехала в город с целью посещения профильной конференции и открытия филиала своей ассоциации. — Он указал на портрет. — Если это действительно Анна, ей сорок пять.

— Всем бы выглядеть так в сорок пять, — впервые за все время планерки подала голос Адарель. — За один только внешний вид ее могли убить — те, кому не так повезло. В сорок пять выглядеть на двадцать пять — надо уметь, а на портрете безукоризненная, безупречная женщина. За это ненавидят.

— Настолько, чтобы срезать кожу лица? — спросил Карлин, опережая вопрос Грина.

Кор внимательно смотрел на Адарель. Прямым, несгибаемым, немного потерянным взглядом человека, которому очень много хочется произнести вслух, но по какой-то причине он не может.

— Да, — почти с вызовом ответила ученица, почему-то уставившись на Грина. — Конечно. Вы не понимаете значение внешности. Женская красота возведена в культ. А зависть — одно из самых сильных чувств, когда-либо доступных человеку.

— Значит, вам и поручим выяснить, с кем общалась Анна Перо в Треверберге, — вступил Грин. — Определите ее круг общения, узкий и широкий, связи; кем мог быть мужчина, с которым она провела ночь перед смертью. Артур, мне нужны данные от криминалистов: пальчики, улики — все. Сколько вам нужно времени? Доктор Кор, от вас прошу одно — анализ ДНК. Я уверен, что личность установлена, но одной уверенности мало, нужны подтверждения. Я допрошу человека, который общался с Анной накануне смерти. Нам нужна ее полная биография и поминутный план последних суток.

— Еще токсикология нужна, — мрачно отозвался Кор. — Не успели.

Аксель кивнул.

— Да. Коллеги, планерка закончена, занимайтесь своими делами. Звоните, если понадоблюсь. Но лучше приходите с конкретными результатами.

Все, кроме Марка, ушли. Карлин всегда оставался. У него был свой кабинет, но во время расследования профайлер старался держаться рядом с Грином. Особенно если чувствовал, что что-то не так: с детективом, или с делом, или вообще. Они помолчали минуту, посмотрели друг на друга. Марк несмело улыбнулся, но Аксель остался серьезен.

— Что тебя с ней связывало? — напрямую спросил Карлин.

Аксель разозлился.

— Ты ведь не отстанешь?

— Я вижу, что с тобой что-то не так, и хочу помочь.

— Знаешь, что со мной не так? — взорвался Грин. — Мирдол пришла в себя.

— Я это знаю… — осторожно начал Карлин.

— Но ты не знаешь главного. Баррон заявила, что у нее расщепление личности. Как это по-научному? Диссоциативное расстройство идентичности. И знаешь, в чем ирония судьбы? Якобы личность Эдолы скрылась. Умерла, пропала, затаилась. А вот личность мифической Энн Лирны жива и вполне себе соображает. Знаешь, что она сказала мне? — Голос детектива опустился до свистящего шепота.

Обескураженный Карлин попытался вставить слово, но Аксель не позволил, резко подняв руку ладонью к нему.

— Она сказала, что любит меня. И что она не убийца. И что всю жизнь страдала от провалов в памяти. Как чертов Билли Миллаган.

— Прости, — чуть слышно пробормотал Марк. — Я не знал.

Аксель посмотрел ему в глаза, чувствуя одновременно облегчение и стыд. Он не хотел лгать другу, но понимал, что до последнего не имеет права рассказывать о своей связи с Анной. Даже Карлину.

Взяв со спинки стула пиджак, Аксель надел его, расправил складки, поправил манжеты и воротник рубашки и глянул на себя в зеркало. Чертов щеголь. Эта стрижка придавала ему аристократичный вид, хотя Грин считал себя человеком, максимально отдаленным от всего, что связано с высшим светом. Он взбил пальцами челку, добавляя волосам неряшливости, удовлетворенно кивнул и вышел из кабинета, не смотря на Карлина.

ПРОШЛОЕ. АННА

12 сентября 1987 года, суббота

Ранение оказалось серьезнее, чем Аксель был готов признать. Ему сделали операцию, заново вычистили рану, все заштопали и отправили на больничный на две недели. От предложения уехать домой на это время парень отказался, не объяснив причин. Руководство настаивать не стало. А я получила самую романтичную неделю из возможных. Он встречал меня с работы, прячась в тенях. Приносил сувениры, цветы и конфеты. Провожал домой, тщательно следя за режимом. Мы целовались как подростки, а я с каждым днем все глубже и глубже погружалась в него, теряя опору. Мое тело сходило с ума, моля о большем, но парень не спешил.

Сегодня я узнала, почему он оттягивал этот момент как мог.

Я обескуражена. И даже не уверена, что имею право открыть эти мысли бумаге. Но с живым человеком я такое точно обсудить не смогу. В книгах, фильмах и легендах воспета ценность женской невинности. Она возведена в абсолют, ее потеря табуирована. В то время как первый раз для мужчины — особенный. Точно так же, как и для женщины. Неудача может его сломать, перечеркнуть всю сексуальную жизнь, заставить снова и снова ходить по кругу унижения, теряясь в самом себе и неподходящих женщинах. И что такое — стать подходящей женщиной? Что такое — получить такой уровень доверия? Ведь мужчина тоже доверяет женщине себя. Ведь секс — это не потребление. Если он по любви.

Поразило меня другое. Не его волнение, которое он быстро и безжалостно задушил в себе. А то, каким он показался мне… Открытым? Как будто впервые перестал держать лицо. Как будто впервые позволил себе расслабиться, позволил увидеть себя настоящего — или не настоящего, кто ж его разберет. Но мне хочется думать, что именно в эти минуты, погружаясь в меня, воспламеняясь от меня и сводя с ума нас обоих, он был самим собой.

Мне хочется думать, что я его не разочаровала. По-настоящему. Всем известно, что то, что мужчина говорит во время секса и сразу после, — ерунда. Но мне так хочется думать, что для него это как минимум так же важно, как и для меня.

Потому что я поняла одно: мы с ним спаяны. Не просто переплетены, а спаяны. Сложены идеально душой и телом. Как будто кто-то подгонял размеры, изгибы, вылепливая наши тела. Рядом с ним я совсем маленькая и хрупкая, а он будто становится взрослее и сильнее, еще мужественнее и жестче. В нем дремлет звериная натура. И я обязательно ее разбужу. Я хочу почувствовать, как он слетит с катушек от страсти. Хочу свести его с ума.

Потому что именно в этом жизнь. Настоящая, безжалостная, но прекрасная, наполненная болью, жаждой, отчаянием, светом, мглой, страданием, победами жизнь.

13 сентября 1987 года, воскресенье

Во второй раз он уже более раскрепощен. В нем нет ни капли сладости. Он не пытается меня завоевать дешевыми способами. Постепенно он раскрывается, проявляет свое истинное нутро. Сегодня мы гуляли по базе. Я поздоровалась с начальником, перекинулась с ним парой фраз. Кажется, слегка флиртовала. Так Аксель буквально втолкнул меня в комнату, закрыл за нами дверь и прижал меня к стене. Ох, пишу — и мурашки по коже. Так это было сладко. Так это было волнующе! К сожалению, после нескольких минут властного поцелуя он отступил. И ушел бы, если бы я не утянула нас в постель.

Самообладание у этого парня чудовищное. Не понимаю, за счет чего он его сохраняет. Такой молодой.

Он меня воспламеняет. Пробуждает во мне не только страсть, но и азарт. Как будто я всю жизнь ждала именно такого мужчину: холодного и отчужденного снаружи, но трепетного и сломленного внутри. Что значит «как будто»? Я точно ждала такого, искала такого. Чем глубже бездна, тем интереснее, а он поистине бездонен.

Глава восьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Кафе «Бархат»

Анна множество раз рассказывала ему о тех защитах, которые выстраивает психика, чтобы уберечь себя от лишних травм. Тогда ее слова казались ему совершенно лишними. Он был молод, даже юн, влюблен и думал, что их отношения продлятся вечность. Идеализировал ее, себя, саму жизнь, не понимал, что не все подконтрольно его воле. А сейчас отчетливо видел, что к настоящему он буквально вытеснил из памяти и жизни все, что было связано с теми проявлениями этой женщины, которые не укладывались в его хрупкий мир. Он и сейчас расщепляет близких людей, готовый взаимодействовать только с той частью, которая полезна или хотя бы безвредна. И отчетливо проследил эту тенденцию на примере журналистки.

Мысли о Лорел Эмери его раздражали. Ее страстность и готовность в любой момент уйти — волновали. Ее жажда наживы оставалась глубоко безразлична до того момента, пока она не перешагнет черту и не подставит его. Ее связь с этим делом и Анной бесила. Как будто через интервью она могла заглянуть в его, Грина, душу и увидеть там отражение былой любви, на которую уж кому-кому, а ей претендовать не к лицу. Как будто он становился уязвим. Но это же полный бред? Во-первых, вряд ли Перо стала бы что-то говорить о мальчишке, с которым ее в далеком прошлом связывали короткие, хотя и яркие отношения. Во-вторых, даже если бы Анна упомянула эти отношения, она бы никогда не назвала Грина по имени: это запрещено договором. В-третьих, да даже если бы назвала? Что это меняет через пятнадцать лет? Или уже шестнадцать?

Аксель бережно припарковал мотоцикл, сложил шлем и куртку в кофр, достал оттуда пиджак. Глядя в большое окно, привел себя в порядок, расправил лацканы пиджака, подтянул рукава к локтям. Он выглядел хорошо. Без лишней строгости, но отчужденно. Только вот если не сбавит темп с тренировками, скоро придется менять весь набор рубашек и пиджаков, как делал это полгода назад. Пусть так. Военный режим ему был сейчас жизненно необходим.

Грин фыркнул, бросил на мотоцикл последний взгляд, поднял глаза на мрачное свинцовое небо, улыбнулся своим мыслям и вошел в кафе. Лорел уже сидела за столиком у противоположной стены, которая выходила на внутренний дворик. Окна в пол делали кафешку похожей на большую теплицу. Дизайнер интерьеров славно поработал, и здесь было по-настоящему уютно. А еще — Грин это точно знал — это была одна из тех лежащих на поверхности точек распространения наркоты, которую почему-то не прикрывали. Это не продажа на улице. Следующая ступенька или даже через одну. А что он будет делать, если выяснится, что Эмери — дилер? Эта мысль почему-то страшно развеселила детектива.

Подойдя к журналистке, он опустился в мягкое кресло напротив нее. Лорел цедила смузи и просматривала свои записи. Официантка подлетела к ним прежде, чем Грин успел поздороваться. Он повернул голову, окинул девушку оценивающим взглядом, заказал кофе и снова посмотрел на Лорел, не без удовольствия отмечая, что она закрыла шею повязанным на французский манер шелковым платком.

Он поднял пальцы и прикоснулся к своей шее.

— Там есть что скрывать?

Глаза журналистки редкого оттенка на грани фиалки и лазури вспыхнули.

— А если и так? Извинения не приму.

Он фыркнул.

— Это мы обязательно обсудим позже, Лорел. Спасибо, что пришла.

— Как будто ты оставил мне выбор, — с удивительной выдержкой откликнулась она.

Журналисты и психотерапевты были похожи друг на друга больше, чем готовы это признать. Анна тоже всегда держала лицо. Как будто в ее мире просто не существовало ситуации, в которой женщина даст слабину, снимет маску. Она срослась с этой ролью и была прекрасна в ней. Сейчас Грину казалось, что Лорел тоже срослась. Только вот он знал, что внутри. Уже знал. Несмотря на то что они так и не начали говорить по душам: этого не требовалось. Им обоим друг от друга было нужно совершенно другое.

— Мне нужно поговорить с тобой о жертве и ее последнем интервью.

— Что я получу взамен?

— Я не вызову тебя на допрос официально и не привлеку к делу в качестве свидетельницы.

Ее глаза расширились.

— Что?.. А разве…

— Да. — Детектив кивнул. — Имею полное право.

Лорел помрачнела.

— Я не могу проходить свидетелем, я журналист.

— И именно поэтому мы говорим здесь… — он осекся, когда к столу подошла официантка с ароматным кофе. Проводил ее взглядом и, отставив в сторону чашку, слегка наклонился вперед, — а не в управлении. Именно поэтому я позвонил тебе лично, а не поручил это команде. Именно поэтому ты говоришь со мной. Ты была одной из последних, кто видел жертву живой. Вопрос только, «одной из» или…

В глазах журналистки отразился панический ужас. Она быстро взяла себя в руки, заземлившись с помощью смузи, к которому припала. Аксель следил за тем, как тонкая трубочка касается ее губ. Он прекрасно знал, что Лорел пустит в бой весь свой арсенал соблазнения, лишь бы вывести разговор из официального русла. А еще знал, что она будет искать способ воспользоваться этим разговором для создания нового материала. Знал, и ему было плевать.

— Задавай свои вопросы.

— Начнем с простого. Расскажи про организационную часть интервью. Кто инициатор?

— Мой редактор, — вздохнула девушка вполне естественно, но Грин в ее замешательство не поверил. — Анна Перо приехала, чтобы открыть здесь филиал своей Ассоциации французской школы психоанализа. Проект получил существенное финансирование, в нем оказалось много известных людей, все такое. Они филиал открывали так, как будто это галерея, не меньше. Мы не могли обойти стороной такое событие, поэтому, как только мероприятие поставили в план, я связалась с агентом Анны. Мы согласовали время и список вопросов.

— Когда это было?

— Два месяца точно прошло, — с некоторой задумчивостью ответила Лорел. — Сейчас проверю.

Она достала из сумки кожаный блокнот и пару минут задумчиво его листала, ища нужную запись. Аксель следил за ней, цедя кофе мелкими глотками.

— Вот. У меня в плане стоит: позвонить Готье (так зовут ее ассистента). Это милый француз. Он говорит и по-английски и по-немецки, так что мы быстро нашли общий язык. Я убедила его в том, что приезд Анны должна освещать «Треверберг Таймс», мы же главное издание города.

Про ассистента Готье Карно Грину уже доложили, его наличие не было большим секретом для общественности. Сегодня дозвониться до него не удалось, поставили звонок на завтра.

— И когда ты ему звонила?

— А, прости. Семнадцатого февраля, в понедельник. Не помню во сколько, но точно утром, потому что по понедельникам у меня йога, и я стараюсь распределить задачи «до» и «после» так, чтобы они не обнуляли полуденную тренировку.

— Хорошо.

— Готье должен был появиться за сутки до открытия, — спокойно продолжила Лорел. — А открытие у нас назначено на… двадцать пятое апреля, на следующую пятницу.

Аксель вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький блокнот и быстро записал даты.

— Почему она приехала так рано? Ранее чем за неделю.

— Грин, это открытие чертового филиала, а еще научной конференции, растянутой на целую неделю. Это адская прорва работы. Она приехала работать. Мы и интервью-то назначили на пятнадцатое, потому что потом не нашлось времени. У нее был невероятно плотный график. И мне пришлось ждать неделю, чтобы выпустить материал двадцать пятого. Это жестоко по отношению к общественности, но таковы условия.

Это детектив тоже зафиксировал в блокноте.

— Расскажи о докторе Перо. Какой она была в день интервью? Как себя вела? Вы давно знакомы?

— Сколько вопросов, — протянула Лорел, лишь бы что-то сказать.

Аксель видел, что она пыталась выиграть несколько дополнительных минут, чтобы подготовиться, составить речь. Сфальшивить.

— Рекомендую говорить правду, — негромко сказал он. Эмери побледнела, бросила на него испуганный взгляд.

— Зачем ты постригся?

— Захотелось.

— Тебе очень шли длинные волосы. Это так волнующе и сексуально.

— А сейчас не волнующе?

Он перегнулся через стол, глядя ей прямо в глаза, уловил тонкий аромат ее духов.

— Еще как, — с трудом сглотнув, прошептала она. — Это правда, что знание личности жертвы помогает найти того, кто ее убил?

— Во многом да.

— То есть ты спрашиваешь про нее так въедливо только из-за работы?

Аксель откинулся на спинку стула с холодной улыбкой на губах:

— Говори.

— Мы знакомы пару лет точно. Приятная женщина. Оторва та еще. Днем она читала лекции в университете и принимала высокопоставленных пациентов, вечером брала парик, красилась как последняя шлюха и отправлялась в клуб в поисках приключений. Кстати, я познакомилась с тобой во многом благодаря ей. Следила за ней по приказу редактора. Подружками мы не стали, и я не могла просто навязаться на совместные тусовки. Но кто мешает мне выбрать тот же клуб или бар, что она? Она меня ни разу не засекла. Или делала вид, что не засекла.

«Познакомилась с тобой только благодаря ей».

Стоп.

Что? Что она сейчас сказала, черт побери?!

Сохранить спокойное и отстраненное выражение лица было почти невозможно, но Грин справился. Только слегка выпрямил спину, маскируя чудовищное напряжение, разлившееся по мышцам.

— Я пришла за ней в клуб, она подцепила щегольского вида красавчика, а я решила, что заслуживаю отдых, и подошла к тебе.

— Так.

— Что «так»? — вскипела журналистка. — Я только что призналась тебе, что с первого взгляда поставила тебя выше работы. А ты «так».

— Лорел, — угрожающе произнес Грин, и она примирительно подняла руки, демонстрируя полную и безоговорочную капитуляцию.

— В день интервью она была обычной. Идеальная стерва. Я, когда узнала, сколько ей лет, не поверила. Невозможно так выглядеть, когда тебе сорок пять! Она питается младенцами? Приносит жертву дьяволу? Черт возьми, ее кожа лучше, чем моя.

Это не было правдой, но Аксель, решив не облегчать страдания молодой женщины, обратился в слух.

— Я начала искать о ней информацию. Ты представляешь, она родила, а все равно выглядит как девчонка.

«Она родила».

— Это невыносимо. — Лорел заломила руки, откровенно переигрывая, но Грину было все равно.

— У нее есть ребенок?

— Ну да. Девчонка-подросток. Жаклин, кажется, или еще какое-то вычурное имя. Француженка же. Она живет то в Париже, то в Марселе. В Треверберге ни разу не была.

— Ты сможешь выяснить о ней побольше?

— Зачем? — Журналистка пожала плечами. — Вряд ли она имеет отношение к смерти матери. Ей самой сейчас нужна помощь. Девка-то сирота. Перо не замужем. У нее есть бывший муж, но возьмет ли он опекунство над девочкой — не знаю.

— Он не отец?

— Не знаю. Замуж она вышла давно, развелась тоже давно.

— Выяснишь?

Она вздохнула.

— У тебя вроде целый штат специалистов, которые рождены для таких задач.

Аксель улыбнулся — без тепла, скорее учтиво.

— Им не сравниться с находчивостью журналистов. Ты же можешь поехать в Париж, взять интервью у коллег Анны. Если Перо была столь популярна, как ты утверждаешь, ты сама должна была предложить мне этот вариант.

Лорел отставила в сторону пустой бокал из-под смузи и взмахнула рукой. Официантка материализовалась около стола немедленно.

— «Каберне-совиньон». Бокал.

Аксель иронично изогнул бровь.

— Что празднуем?

— Я вот не понимаю, — продолжила Эмери, когда ей принесли напиток и она смогла сделать глоток. — Почему ты роешь именно в эту сторону? Ее убили тут, у нее отрезали лицо. Какое значение имеет ее прошлое? Почему ты так прицепился?..

— Как показывает практика, — спокойно отреагировал Грин, — в таких делах причина чаще всего в прошлом. Ты принесла расшифровку интервью?

— Подавись, — процедила она, бросая на стол папку с бумагами.

— Лорел, не надо злиться.

— Ты делаешь свою работу за счет моей.

Он неожиданно встал и пересел на стул рядом с ней, а потом без предисловий притянул девушку к себе и поцеловал, обжигая ее и себя этой неожиданной страстью. Эмери ощутимо расслабилась в его объятиях и посмотрела в глаза. Она уже не пыталась воевать с ним. Хотела понять. Понять для чего? Для работы или для собственной безопасности? Ему было все равно.

— Тебе уже говорили, что ты чертов манипулятор?

— А тебе? — рассмеялся он. — Тысячу раз.

— Дверь будет открыта, Лорел. Приезжай.

И вот нахрен он это сейчас сказал?

ПРОШЛОЕ. АННА

25 сентября 1987 года, пятница

Адриан.

Это начальник базы, если что.

Просто мне захотелось написать его имя. Зафиксировать его тут. Без фамилий, званий, титулов и прочей красоты. Мне кажется, я ему нравлюсь. Или же он просто следит за теми, кто слишком близко подходит к его ребятам. А я не просто близко. Я уже среди них, даже если незримо. Мы не можем раскрывать свои отношения с Акселем, но думаю, что все всё знают. Каким бы ни был замкнутым мой парень, он изменился. И меняется, глядя на меня.

Но круче всех тот момент, когда он видит меня в столовой или на улице.

Сегодня между сессиями я вышла из кабинета, чтобы пройтись. Ну, знаешь, как это бывает. Когда ты просто все делаешь чертовски вовремя. После безумного вечера вчера мышцы немного болят, грудь налилась. Но я чувствовала себя ослепительно прекрасной. Не знаю уж, только ли внутреннее состояние изменило все вокруг или влюбленность меня украсила, только вот Адриан подошел сам. Он приветливо улыбнулся, осведомился, как дела и как мне служба. Я ответила, что начинаю привыкать к их воинскому распорядку и строгости. Он пошутил, что наслышан о нарушении режима. Я приняла невинный вид и сказала, что неуклонно соблюдаю все предписания.

Это было так легко и так естественно, что я не сразу заметила, что флиртую с ним. В его мерцающих черных глазах отражались самые запретные мои желания. Все то, что я хотела воплотить в жизнь.

С Акселем.

Это было приятно и волнующе. Я смотрела на начальника базы, который шел рядом, вращая в пальцах сигарету, думала о своем парне, который в эти минуты должен был заниматься, стремилась вернуться к работе, от которой снова чувствовала сумасшедшую отдачу, и ощущала себя самой счастливой женщиной.

Эйфория, скажешь ты, пройдет, уступив место апатии.

Да. Да и плевать. Я на подъеме. И этот подъем прекрасен. Но прекраснее всего то, что выскочивший с тренировки Аксель увидел нас с Адрианом. Ох, что у него был за взгляд. У меня все мгновенно вспыхнуло внутри! Я даже забыла, что рядом есть другой мужчина, с которым веду светскую беседу. Темно-синие грозовые глаза Акселя стали яркими, почти лазурными. Их неоновое свечение обожгло душу.

Вот сижу. Жду.

Он точно придет сегодня. Не сможет не прийти. Этим взглядом он пообещал мне скорую расправу. А я убедилась, что сделала правильный выбор. Меня сводит с ума этот контраст. Контраст между его чудовищным самообладанием и бурей страстей внутри. Молодость, неопытность в нем сочетаются с удивительно взрослой позицией. С каждым разом он все тоньше чувствует мое тело, подбирает ключики. Мне уже не надо направлять, он сам делает так, чтобы я забывала собственное имя в его объятиях.

Я по-прежнему думаю, что мы с ним идеально сложены.

Вот начала думать об Акселе, и как-то дневник легко пишется. Представляю лицо моего парня — и хочется улыбаться. Я понимаю, что завела заезженную пластинку. Что иду по опасной дорожке, провоцируя военного. Но не могу по-другому. Мы с терапевтом часами обсуждали все мои травмы, стремление к опасности, стремление к острым эмоциям. То, что я буду изводить своего мужчину. И изводила. В прошлом даже получала физическую реакцию. Это нельзя назвать насилием или побоями, но я выводила его из себя. Не хочу даже имя вспоминать.

И снова делаю то же самое.

За одним лишь исключением. Я точно знаю, что Аксель никогда меня не ударит. Зато он полностью раскрепостится в постели. И я получу от него именно ту властность, стремительность и жесткость, в которой так отчаянно нуждаюсь.

Все остальное у него есть. Он идеален. Идеален для меня.

О. Кажется, пришел.

Продолжу позже.

Позже

Н-да. Я буду флиртовать со всеми, если каждый раз буду получать такое. Измотался и спит в моей постели.

Это божественно.

Какой он красивый.

Успокоился. Лоб гладкий. Ему несказанно идет щетина. Брови темные. Они такие контрастные на фоне пшенично-платиновых волос. Что за кровь в нем перемешана? Кто он вообще? Треверберг. Что за город такой — Треверберг? Никогда не была. Но если этот город дал жизнь такому мужчине, надо съездить.

Черт, ноги дрожат. Хочется смеяться и петь. Но я лучше пойду к нему.

Боги, он уснул в моей постели. Плевать, что кто-то может увидеть. Пойду к нему. Так и хочется прижаться к нему всем телом, закрыть глаза. И ни о чем не думать…

Глава девятая

НАСТОЯЩЕЕ. ЛОРЕЛ ЭМЕРИ. В ПЕЧАТЬ

Психоанализ и жизнь. Политика и благотворительность. Любовь и дети. Да-да, дорогой читатель, ты не ошибся. Сегодня мы побеседовали с самым противоречивым, известным и популярным психотерапевтом из Франции. Она работает только с исключительными людьми: звездами, политиками, аристократией. Старый и Новый Свет способны примириться с существованием друг друга только под мудрым взглядом этой умопомрачительной женщины. С вами Лорел Эмери — и сегодня мы в гостях у доктора Анны Перо.

— Анна, здравствуйте. Почему Треверберг? Для вас открыта любая столица, но вы выбрали наш скромный город.

— Скромный? — смеется моя собеседница. — Ваш город можно назвать удивительным, загадочным, противоречивым, опасным, волнующим, но никак не скромным. Треверберг — это концентрат возможностей и ограничений. В нем причудливо сплелись Запад и Восток. У вас американская финансовая система, но на производства вы смотрите по-европейски. Мне кажется, что у каждого человека может быть еще одна родина — духовная. То место, где ему хорошо, куда раз за разом стремится его сердце. Я познакомилась с вашим городом два года назад и поняла, что это любовь с первого взгляда.

— Прям-таки любовь? Давайте поговорим о ней? Какое место в вашей жизни занимает это чувство?

— Ключевое. — Она снова смеется и изящным жестом поправляет прядку. — Не испытывая чувства любви, сложно существовать в этом мире, не правда ли? Я по глазам вижу, милая Лорел, что вы влюблены. Кто этот счастливчик?

— О вашей проницательности не зря слагают легенды. Доктор Перо, расскажите, пожалуйста, о том, что вы планируете сделать в Треверберге. Что это — очередная психоаналитическая школа? Или?..

— Или. Это не просто психоанализ. Уж точно не классический фрейдистский. Но я не хотела бы мучить ваших читателей научной нудятиной. Скажем так, я приехала сюда, чтобы сделать город счастливее. Я считаю, что психологическое просвещение — основа развития общества. Ведь развиваться больно и сложно, на этом пути нужна поддержка. Мои психологический и образовательный центры станут подспорьем для жителей Треверберга.

— Как вы пришли к психологии?

— О, я всегда к ней стремилась. Я закончила Сорбонну, прошла стажировку, получила уникальный опыт военного психолога, написала две диссертации, родила дочь. Знаете, без знаний, личной терапии и опыта, я сломала бы ей жизнь. Вы только представьте, каково в очередной раз сменить место жительства, потерять родителей и остаться наедине с ребенком. Теория возрастной психологии бессильна в тот момент, когда твой ребенок кричит, то ли требуя внимания, то ли — еды, то ли моля о защите. Но мы поладили.

— Расскажите нам о дочери. Она тоже будет психологом?

Анна Перо опять смеется и берет чашку с чаем. Эта пауза переживается спокойно и светло, как будто мы две подруги на кухне. Уникальная черта специалиста — создавать атмосферу, в которой ты расслабляешься сам и готов говорить обо всем на свете. В какой-то момент я даже забываю, что на работе. Мне хочется просто поговорить с этой женщиной, рассказать ей о том, что накипело. Усилием воли я прогоняю наваждение и смотрю Перо в глаза.

— Жаклин четырнадцать. Она пока ничего не хочет, только отрываться и наслаждаться жизнью. И я не считаю необходимым ее как-то ограничивать.

— А чем она интересуется?

— Жизнью! — Анна вскидывает руки. — Она рисует, фотографирует, пишет стихи, поет, танцует. Много читает, играет в школьном театре. Она пробует себя и прекрасна в этих пробах. У нее есть время выбрать профессию.

— Мы с читателями «Треверберг Таймс» желаем Жаклин найти себя! Давайте поговорим о предназначении, доктор Перо. В профессиональной жизни каждого есть тот самый переломный момент, после которого он либо навсегда остается в серой массе, либо выходит на первый план и его уже невозможно сместить. У актеров — та самая роль, у журналистов — тот самый репортаж, у певцов — та самая песня. А у психологов?

Анна Перо смотрит мне в глаза своим мягким и внимательным взглядом. Я вижу, что вопрос заставил ее многое вспомнить и о многом задуматься.

— Наверное, — после длительной паузы начинает она, — тот самый пациент. Психотерапия — это не просто беседа или процесс оказания услуги. Это жизнь в миниатюре, часто концентрированная. Попадая в кабинет психотерапевта, человек может проявить себя непредсказуемо. И, к сожалению, даже самые опытные из нас не всегда могут справиться с регрессом пациента.

— И что же происходит, когда в жизнь психотерапевта приходит тот самый пациент?

— У каждого по-разному. Человек может уйти из профессии, потому что поймет, что не справляется. Или, напротив, взять себя в руки, сменить направление, стать лучшим. Или начать брать другую категорию пациентов. Или что-то еще.

— А в вашем случае?

— Ну, мы же говорим с вами в преддверии открытия филиала моего центра психологической помощи в Треверберге.

— Вы заговорили о том, что после того самого пациента человек может уйти из профессии. И я задумалась. А вам когда-нибудь бывало настолько страшно, чтобы страх повлиял на принимаемые решения?

— Страх — это источник силы, мисс Эмери. Это двигатель, который заставит тебя идти даже тогда, когда сил нет. Мне бывало страшно. За свою жизнь и за свою душу. Первый раз — когда я приняла самое жесткое решение в своей жизни и вернулась во Францию, чтобы остаться в одиночестве, наедине с карьерой, самой собой и разбитым сердцем. Второй раз — когда в течение длительного времени я была изолирована от мира и не понимала, чем вообще жить.

— Что еще дает вам силу помимо страха?

— Моя работа и карьера. Дом и семья. Моя дочь, которая растет совсем не так, как пришлось расти мне. Мои пациенты, их прогресс, их развитие, ошибки и попытки встать на ноги. Силу мне дает все. Это всего лишь навык — научиться получать энергию буквально из воздуха. Хотите попробовать?

— Обязательно запишусь в ваш центр. Анна, какой самый главный жизненный урок вы усвоили?

— Доверять себе, несмотря ни на что. Даже если ты делаешь ошибку, даже если приходится выбирать между сердцем и головой, даже если тебе кажется, что можно было найти более легкий путь. Что бы ни происходило, доверяй себе.

— Пожелаете что-нибудь нашим многочисленным читателям?

— Верить и действовать. Главное — действовать.

Мы говорим еще несколько минут, потом Перо смотрит на часы, извиняется и отвечает на звонок. Она улыбается счастливой и победоносной улыбкой женщины, которая смогла всё. Ну или почти всё. И теперь объясняет, что высоты доступы каждому, стоит только захотеть.

С вами была Лорел Эмери.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Грин медленно отложил распечатку интервью, которое должно уйти в ближайший номер «Треверберг Таймс», тяжело дыша. Он узнавал Анну в каждой строчке, в манере строить предложения и отвечать на вопросы, по сути на них не отвечая. И теперь чувствовал себя так, как будто они поговорили. Они расстались в апреле 1988 года. Анна дождалась его возвращения из очередной миссии, его дня рождения, устроила им незабываемый вечер, а потом сказала, что всё кончено, она приняла решение возвращаться во Францию. Он не очень хорошо помнил, как пережил эту новость. Помнил только, что его разворотило от душевной боли, непонимания, обиды на нее и на самого себя. Он почти набросился на нее в последней попытке показать, насколько она ему дорога. А потом ушел. Ушел, не попрощавшись. И больше ее не видел.

Ее дочери четырнадцать лет. Эта мысль не давала детективу покоя, затмив собой все остальное. Подрагивающей от нервного напряжения рукой он достал телефон и набрал знакомый номер. Дилан Оуэн ответил сразу же. Он по-прежнему на полставки числился в управлении, отказался от должности руководителя отдела по борьбе с киберпреступлениями, но с готовностью откликался на каждое дело, куда его приглашали, даже если в тот момент находился на другом конце земного шара.

— Грин? — удивилась трубка знакомым голосом. — У тебя опять маньяк и надо кого-то найти?

Аксель хмыкнул.

— У меня маньяк, но найти надо не его. Я тебе сброшу сообщение с данными человека. Если быть точным, двух человек. Мне нужна медкарта.

— Что?

— Медкарта. Все, что сможешь достать.

— Вообще без проблем, это же делается в два счета.

— Во Франции.

— Эм. Ну, Франция так Франция. Я, кстати, еду в Треверберг, скоро буду. Встретимся?

— Конечно. Вливайся в расследование, у нас тут весело.

— Может, и вольюсь, — хохотнул Дилан и отключился.

А Аксель отправил ему данные по Анне и то, что он знал о ее дочери.

Пусть предположение превратится в уверенность. А пока нужно выбросить все это из головы и сосредоточиться на расследовании. Он надеялся, что выходные не помешают судмедэкспертам и криминалистам делать свою работу. Немного подумав, Грин набрал Тресса, убедился, что тот находится на месте преступления и готовит дом к исследованию с помощью люминола, которое начнется, когда стемнеет, и решил, что должен поприсутствовать.

Он тоже не верил, что Анну убили в спальне: слишком уж все чисто там было. Может, вообще не в доме — но тогда возникает целая куча вопросов, потому что автомобиль бы точно кто-то заметил. Тело не было повреждено, значит, если его перевозили, то бережно. Найти место убийства почти так же важно, как установить личность жертвы. Оно многое говорит о преступнике.

ПРОШЛОЕ. АННА

17 ноября 1987 года, вторник

Каир, Египет

Господи, неужели я не на базе? За эти полгода я настолько отвыкла от цивилизации, что Каир для меня желаннее Парижа. Не, ну правда. Я пишу и улыбаюсь. Взяла отпуск без содержания, уехала на встречу в Каир. Адриан отвез в ближайший аэропорт, оттуда сюда. Это были самые приятные сутки с момента моего переезда на базу, если не считать, конечно, свиданий с Акселем. Я выпила вина в самолете, почитала книжку, посмотрела в окно. Словом, вспомнила, что я француженка.

Я не это хотела написать. Но получилось именно это.

А что мне делать?

Акселя все нет.

Черт. Зачем я об этом подумала? Сразу стало грустно и праздничное настроение улетучилось. А ведь у меня важная встреча! Один из владельцев нового центра психологической помощи в Марселе, куда меня так отчаянно зовут руководить, решил встретиться со мной и лично уговорить приступить к работе как можно скорее.

Почему я должна отказывать ему во встрече? Конечно, я не горю желанием общаться с очередным толстосумом, но быть может, он скажет что-то такое, что поможет принять решение?

Потому что я не знаю, что делать. Правда не знаю. Честно. Я уже сто раз написала это в дневнике. Потом вырвала страницу и сожгла. Потом опять написала.

Я. Не знаю. Что. Мне. Делать.

Надо подойти к задаче с позиции матметодов. То есть выписать все «за» и «против», присвоить каждому из них свой вес и просто посчитать.

Но, черт побери, одно «Аксель» имеет вес «бесконечность».

Ладно. Не смогу сегодня оставить нормальную запись. Пусть будет эдакий эмоциональный дневник. Тоже дело. Встреча завтра утром. Я должна выспаться. Обязательно выспаться! А потом я должна блистать. Даже если откажусь сама — они не должны от меня отказаться.

18 ноября 1987 года, среда

Каир, Египет

Что это было?

Что это, мать вашу, было?

Я готовилась к встрече с мужиком в возрасте, который будет трясти деньгами, используя в качестве решающего аргумента дополнительный нолик или — на крайний случай — божественные карьерные перспективы. Но вместо этого я, кажется, попала в капкан.

Как бы объяснить, кто такой Кристиан Бальмон? Высокий стройный брюнет со свинцовыми глазами. Чуть постарше меня. Весь такой подтянутый, как будто не вылезает из бассейна. Повадки кошачьи, хищные, улыбка такая же. Глаза не улыбаются, холодные как лед. Расчет в каждом слове, но мне плевать. Кто кого еще пересчитает!

Мы встретились в ресторане отеля, где я остановилась. Он был безупречно галантен. Человек из другого мира. Я настолько привыкла к военным, что весь вечер ловила себя на ощущении нереальности происходящего.

И самое веселое заключается в том, что Кристиан мне ничего не продавал.

Ни-че-го-шень-ки. Он просто рассказывал о клинике, о себе, о том, кого они ищут. А потом переключился на светскую беседу. Оказалось, что он по первому образованию тоже психолог. Мы обсудили мою диссертацию. А потом произошло что-то совсем странное. Я зачем-то рассказала ему, что разрываюсь между личным и рабочим. И что до сих пор не сказала «да» на его предложение только потому, что не могу определиться. Его ответ достоин того, чтобы повесить в золоченую рамку на стене: «Анна, сердце — мышца. Его можно натренировать и приучить к новым нагрузкам».

Все.

Тренируй, Анна.

Отлично.

Может, он прав?

1 апреля 1988 года, пятница

Не буду продлевать контракт. Не могу.

Кристиан снова звонил. Мы проговорили по телефону почти час — максимум из возможного. Я вдруг поняла, что снова хочу встретиться. Чтобы вот так же посидеть в ресторане и просто поговорить. Поговорить на знакомые и близкие обоим темы.

А еще сегодня вернулся Аксель. Это его третья или четвертая миссия с октября. Затянулась. Опять пропадал пятьдесят дней. Только в этот раз я восприняла разлуку почти спокойно. Вдали от него я могла трезво мыслить. Потому что тогда, когда этот молодой мужчина находился рядом, в голове оставалась одна извилина, а тело плавилось, как масло под солнцем. Сначала меня это восхищало и радовало, а потом начало напрягать.

Рядом с ним я теряла контроль. Я полностью отдала этот контроль ему. Раз за разом я выводила его на эмоции, провоцируя жесткость. Он ни разу не перешел черту. И все же я получила свое. Любила ли я его? Да, определенно да. А вот насчет его чувств ко мне — сомневаюсь. Я думаю, искренне любит он только свою работу.

И ничего про нее не рассказывает. Я понимаю: нельзя. Только вот на каждой миссии он будто бы оставляет кусочек души. В прошлый раз вернулся на базу и пропал на неделю. Он просто не приходил. А потом ограничился банальным «мне нужно было побыть одному». Что?! Ты был вдали от меня уйму времени! Что значит «побыть одному»? И мозгами я все понимала, но сердце отказывалось это принимать.

Мышца.

Чертов Кристиан перевернул что-то в душе. Поселил туда сомнения. Подсунул выбор, который был мне не нужен, который я не совершала. Или все-таки это мой выбор?

2 апреля 1988 года, суббота

Сказала Акселю про контракт.

Он выслушал. Молча посмотрел мне в глаза, а потом так же молча хлопнул дверью и ушел.

Что?..

3 апреля 1988 года, ночь с субботы на воскресенье

Эм. Не подозревала, что мальчик вырос. Да еще как. Он вернулся где-то через час. Я уже успела отправиться в свою комнату, которую покину через пару дней навсегда. Начала собирать вещи, когда Аксель ворвался туда. Закрыл за собой дверь. Он был страшно бледен. А еще он был очень зол. Пересек всю комнату в два шага, больно сжал, схватив, меня за плечи и заглянул в глаза. Кажется, я вскрикнула, не помню.

«Ты все решила?»

Я не ответила. Я смотрела на него во все глаза. Я ничего не решила! Когда он был так близко, когда его дыхание щекотало мою кожу, когда его взгляд пылал неистовым синим огнем, а губы плотно сжаты, когда он из последних сил сдерживал ледяную ярость, я любила его больше собственной жизни. Он был мне нужен как воздух. Не знаю, кто из нас первый потянулся к другому, но уже через мгновение мы с остервенением срывали друг с друга одежду.

Он был ранен, но не мог остановиться.

И я не могла остановиться. Раскрываясь ему навстречу в последний раз, я забыла обо всем. Кроме одного: этот мужчина — лучшее, что случалось со мной. Но нас разводит в стороны его служба. А я не могу требовать… да кто я такая, чтобы даже заикнуться о том, что он должен что-то изменить? Бросить ради меня армию? Немыслимо! Не могу. Не имею права. И не стану.

Он ушел сразу после секса. Прочитал ответ в моих глазах и просто ушел. Ничего не сказал, ни о чем не попросил. Быстро, по-военному, оделся и исчез.

Плачу.

Глава десятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Старый Треверберг

Артур Тресс лично руководил сбором улик на месте преступления, хотя формально особняк пока считался местом, где было обнаружено тело, потому что никто не знал, где именно Анну убили. Прежде чем заливать дом люминолом, химической смесью, которая под ультрафиолетом подсвечивает кровь, нужно снять отпечатки, собрать ворсинки, подозрительные волокна и вот это все, чем с таким упоением занимаются криминалисты. Каждый раз, видя их за работой, Аксель думал о том, что, несмотря на всю свою усидчивость, он не смог бы день и ночь возиться с материалами. Ему не хватало в этом полета, стратегии. Он любил полный цикл расследования от сбора фактов до сопоставления и анализа и ограничиться чем-то одним точно бы не смог, умер бы от тоски. Даже в армии он никогда не втискивался в мелкие и упрощенные функции.

Аксель поставил мотоцикл у забора рядом с машинами криминалистов, которых здесь было в избытке. Снял шлем, откинул челку и посмотрел в небо. По-прежнему серо-стальное небо без просвета. Какая-то осенняя весна в этом году. Природа ни в какую не хотела пробуждаться.

Грин натянул защитный костюм, перчатки и вошел в дом. Артур Тресс стоял у входа, подгоняя своих ребят. При виде детектива он улыбнулся, сверкнув глазами.

— Почти вовремя, но все-таки рановато, детектив. Какая муха тебя подгоняла?

— Муха по имени Найджел Старсгард, — слукавил Аксель. — Не каждый день находим жертву без лица. И до сих пор не знаем, где ее убили и зачем.

— Типичный Грин в первые сутки расследования, — хохотнул Тресс. — Узнаю тебя. «Надо срочно, а у вас ничего нет». «Что значит — отчет будет утром? Через час!» И что там ты еще говорил моим ребятам?

Детектив улыбнулся. Невозможно было не улыбнуться, если Артур Тресс пребывал в ироничном настроении. Обычно должность руководителя отдела превращала хорошего специалиста в бюрократический мешок с правилами и установками, но это явно не про Тресса. Артур сохранил чувство юмора и стремление оставаться в гуще событий.

— Ну я же не должен тебе напоминать, что первые сутки — важнее всего.

— Да-да, но не с твоими дружками, которые вытворяют это, — парировал Артур. — В бытовухе — да. Первые двадцать четыре часа — основа основ. Но ты-то от подобного дерьма сбежал сразу после академии.

Грин рассмеялся.

— Ну скучно же, — успокоившись, ответил он. — А вообще, ты не вовремя отправил Говарда учиться. Этот парнишка бы сейчас пригодился.

Артур прикоснулся к переносице указательным пальцем, на мгновение задумался, потом вздернул подбородок и посмотрел на Грина.

— Ты не взял его в постоянную команду.

— Я никого не взял в постоянную команду. Потому что у меня нет постоянной команды.

— А он хотел.

Аксель вздохнул. Эта тема ему не нравилась. От нее сквозило лишними рамками и заплесневелыми ожиданиями, что кто-то другой должен оценить тебя по достоинству. Грин не ставил перед собой задачи оценивать других. Он должен был исключить паразитическое влияние в ближнем кругу. Не допустить прошлых ошибок. Как можно раньше поймать как можно больше преступников. Ему было плевать, что работать с ним престижно, что он — ходячий билет в элитные круги. Его уже много лет интересовал только результат. И сейчас это вечное стремление к результату было возведено в абсолют.

Он наконец дистанцировался от слишком личного дела Анны. Потому что должен был его раскрыть.

— И ты дал ему обучение, чтобы избавить от тоски? — съехидничал детектив.

Тресс фыркнул.

— Знаешь, Грин, иногда ты превращаешься в слепого сухаря. Логан создан для твоего отдела. И вместо того, чтобы воспользоваться им, ты просто дал ему свободу.

— Вообще-то он часть твоего отдела, — посерьезнев, заметил Грин. — А Найджел никак не определится, что именно хочет от меня. Сольной партии, постоянно сменяющихся людей, которые будут учиться и набивать шишки за мой счет, или постоянной оперативной группы, которая станет неизменной и незаменимой.

Криминалисты еще работали, и Артур сделал несколько шагов к выходу, по пути доставая пачку сигарет. Грин устремился за ним. Находиться в доме без лишней нужды не хотелось, да и обсуждать подобное при свидетелях тоже.

— А ты хочешь постоянную группу? — приглушенно спросил Тресс.

— Так было бы проще, — вздохнул Грин и вытащил зажигалку. Помог коллеге прикурить, потом затянулся сам.

— И кто бы туда вошел?

— Карлин.

— Это само собой. Говарда бы ты оставил?

Аксель задумался. Говард Логан принимал активное участие в деле Душителя и Рафаэля, но сразу после него вернулся в отдел криминалистической экспертизы и присоединился к расследованиям убойного. С Грином они почти не пересекались, а если пересекались, Логан говорил, что ему жаль. Он считал себя виновным в том, что Рафаэль не понес заслуженного наказания в тюрьме. Хотя отдел внутренних расследований признаков вины не обнаружил. Аксель знал, что это такое: проходил через подобное в армии, — и понимал, что лично он не лучший наставник в данной ситуации. Поможет терапия, поможет смена команд. Логану нужно было найти себя. В двадцать три четко определиться с будущим сложно. Иногда Грину казалось, что он в свои тридцать пять еще до конца не определился, кто он больше и как хочет работать и жить.

— Скорее всего нет.

— А кто тогда?

— Теперь ты понимаешь? — посмотрев Артуру прямо в глаза, спросил Грин. — Моя команда — ты, но ты не можешь совмещать должности. Моя команда — Карлин, но он теперь тоже не может совмещать должности. Поэтому система формирования временной группы на расследование идеальна и до сих пор функционирует.

— Но эта группа же может быть постоянной.

Аксель пожал плечами.

— Я не понимаю, к чему ты клонишь.

Артур посмотрел на него долгим пристальным взглядом, но тему решил не продолжать.

— Давай по делу, — сказал он уже без улыбки. — Этим особняком владеет фирма, которая принадлежит местному князьку. Мы с ним однажды встречались — Бастиан Арнольд Кеппел-младший, братец известного мецената Виктора Джеймса Кеппела. Он вместе с риелторшей нашел сожженный труп[4].

— Какое интересное совпадение.

— Весьма, — лукаво улыбнулся Тресс, сбрасывая пепел с кончика сигареты. — Мы запросили все документы по дому. Пока пришел ответ только по дате покупки — три года назад. В особняке делали ремонт и потом начали сдавать. Судя по всему, бизнес только-только пошел в гору. И тут труп. Вряд ли это поспособствует возврату инвестиций. Особенно после наших развлечений с люминолом. Пошли. Они все подготовили. Начнем со спальни?

Грин подумал о том, что одни и те же люди в разных убийствах случайно появляться не могут, но отмел эту мысль. Если бы дом принадлежал лично лорду, можно было бы притянуть того. Но в их случае владелец — фирма, а это означает слишком длинный список тех, кто имел доступ к особняку и знал его. Но этот список в любом случае придется составить и проверить. Возможно, не один раз.

— Нет, — наконец ответил Аксель. — Начнем с первого этажа.

— Ты хочешь весь дом залить химией?

— А что? У Кеппела явно страховка, ему плевать. Все равно после нашей работы придется приводить особняк в порядок. Не думаю, что в спальне мы что-то найдем. Чтобы убить в ней человека, снять лицо и соорудить то, что он соорудил, нужно время. Много времени на процесс. И в три раза больше на уборку. Не уверен, что убийца располагал этим временем. Поэтому предлагаю начать сначала. Первый этаж, устланный керамической плиткой, мыть намного проще, чем спальню с коврами.

— Он мог снять ковер, а потом вернуть.

— Мог. Начнем с первого этажа.

Тресс вздохнул.

— Иногда меня пугает твоя уверенность в неочевидных вещах.

Аксель хмыкнул.

— Меня тоже, Артур. Меня тоже.

Грин в очередной раз оказался прав: в спальне следов крови обнаружено не было. Причем совсем. Под ковром тоже. При этом и фойе, лестница, основные комнаты оказались чисты. Техники проходили с аппаратом, рассеивая вещество по полу и стенам, потом выключался свет, врубался ультрафиолет. И ничего. Дом был идеально отмыт. При этом обычная уборка полностью убрать кровь бы не смогла. Детектив начал не на шутку раздражаться. Он держался в стороне от криминалистов, вглядываясь во тьму в поисках характерного свечения.

— Какова вообще вероятность, что сюда привезли мертвое тело без лица и гипсовую голову? — бросил он, когда в очередной комнате ничего не обнаружили.

— Для этого нужно было въехать на автомобиле на территорию особняка. Мы проверили камеры. После того как по дороге проехала машина Лорел Эмери и до утра было всего пять срабатываний режима «события».

— Пять чего?

— Ну, пять раз еще ездили туда-сюда разные машины, — пояснил Тресс. — Сейчас устанавливаем владельцев. Трое местные, возвращались домой. Двое пока под вопросом.

— Предположим, что он все-таки убил ее в доме или на территории. Где?

— Может, тут есть цоколь или тайная комната? — подал голос парнишка, который вчера наклеивал стикеры и раскладывал дощечки.

Аксель задумался.

— Включите свет. Молодец, офицер. Артур, а вы проверяли дом с точки зрения соответствия проекту?

Тресс посмотрел на него с некоторым недоумением.

— У нас нет плана дома.

— Так запросите! Возможно, парень прав. Есть дополнительная комната, или цоколь, или подвал, но снаружи к нему прохода нет. То есть надо перепроверить первый этаж и поискать пустоты, или скрытые двери, или что-то еще.

— И просто проверить дом на предмет входа в подвал, блин, — пробормотал Артур. — Ребята, за работу.

Аксель покачал головой. Он чувствовал себя опустошенным. С другой стороны, отсутствие подтверждения гипотезы — это тоже своего рода подтверждение, просто вывернутое.

Телефон пискнул. Грин извинился, вышел из дома и взял трубку.

— Это Кор. Она совершенно определенно умерла от асфиксии. Перепроверили.

— То есть удар в сердце тут ни при чем. Он ее задушил.

— И совершенно определенно она не сопротивлялась. Удар в сердце нанесен посмертно. При этом на запястьях есть вмятины, но нет повреждений, синяков тоже. Просто уплотнения, как будто она была связана и не была одновременно. А еще ее действительно отмыли. А потом намазали тело косметическим отбеливающим кремом. Он работал в перчатках. По моей оценке, обработка кремом заняла не менее тридцати минут. На лице тоже есть следы крема, я пришлю тебе марку. На 99 % уверен, что это она, но запустил проверку. А еще в ее волосах два различных вида лака.

— То есть? — переспросил Грин.

— Ну, это вам лучше решить, почему так. Но, судя по позе, я бы предположил, что убийца налачил ей волосы. А еще я уверен на сто процентов, что криминалисты найдут следы лака на подушке.

— Спасибо, Даниэль.

— Я все подготовлю и пришлю.

Судмедэксперт отключился, а Аксель задумался. Потом набрал номер Карлина, передал ему информацию. Посмотрел на часы. Исследование дома заняло весь вечер. День заканчивался. Нужно было отдохнуть.

Детектив вернулся к мотоциклу. Переоделся, избавившись от защитного костюма и перчаток, взял шлем. И отправился домой, гадая, удастся ли ему украсть хотя бы несколько часов для сна. Рано утром у него тренировка. А после этого он рассчитывал получить все отчеты, которых не хватало.

ПРОШЛОЕ. АННА

15 апреля 1988 года, пятница

Марсель

Ну вот и всё. Мы подписали контракт. Пишу, чтобы не забыть. Чтобы зафиксировать. Это ведь радостное событие?

До смерти хочу написать Акселю письмо.

Ладно. Времени на дневник нет. Мне надо идти на фуршет, который закатил в мою честь Кристиан.

16 апреля 1988 года,

суббота

Пить после почти годового воздержания — то еще испытание. Как мне плохо, кто бы знал. Плохо и хорошо. И я решительно не помню, как прошел вчерашний вечер. Хотя кому я вру. Я помню главное. Меня представили коллективу. Я впервые осознала масштаб проекта. Я думала, еду в частный центр в Марселе, а попала в огромную сеть, в которой работает больше сотни прекрасных специалистов. Кристиан весь вечер знакомил меня с коллегами. И вообще был чертовски милым.

А потом он пригласил меня на танец. От него пахло дорогим парфюмом с нотками дерева и хвои. Он легко и изящно двигался, поддерживая меня, и это было приятно. Конечно, закрывая глаза в его объятиях, я тут же переносилась на базу, но это пройдет. Такую боль всегда легче переживать, когда кто-то рядом.

Помню, после танца мы долго стояли на балконе и смотрели на море. Кажется, он меня обнял, в этом не уверена. Уверена лишь в том, что попросила отвезти меня домой. Вернее, в отель, потому что квартиру снять я еще не успела. А он лишь кивнул. В номер он не поднялся. Я хотела записать впечатления, но стало плохо, и пришлось идти спать.

Плохо и сейчас. И впечатления какие-то кривые. Мысль скачет. Пойду выпью минералки и посплю.

21 апреля 1988 года,

четверг

А мне цветы прислали. Красивые. Люблю цветы. Никогда не получала такого большого букета.

Погружаюсь в работу. Кто бы знал, как мне страшно. Только я не могу показать этот страх никому, даже самой себе.

Анна, ты справишься. Перо не отступают перед трудностями, никогда, и ты не отступишь.

22 апреля 1988 года,

пятница

До чертиков рада, что снова пишу в дневник каждый день. Здесь это просто. Я ношу его с собой, не боясь, что кто-то заглянет. У меня большой кабинет и есть даже секретарша. Много организационной и бумажной работы, но это интересно.

В обед заходил Кристиан. Кажется, вечером мы идем в ресторан. Рада, что не он мой прямой руководитель. Просто один из тех, кто дает деньги.

22 апреля 1988 года,

ночь с пятницы на субботу

Он меня поцеловал.

По этому поводу хочется сказать две вещи. Одиночество действительно лучше лечить компанией. Но Аксель — это не одиночество, и он не лечится. Губы Криса мягкие, нежные, движения плавные. Он не тушуется, как мальчишка, умеет целоваться, умеет подбирать ключи к женскому телу — и мое отозвалось. Но я не чувствую в нем того, что было в Акселе. Даже поцелуй может быть другим — волнующим, жарким, жестким и требовательным. Именно так меня целовал мой синеглазый мальчик в нашу последнюю ночь. Движение за движением он вдалбливал в меня зависимость. Зависимость, от которой нет лекарств.

Кристиан меня поцеловал. А я думаю о парне, который младше на десять лет. Может, прошло мало времени? Или я запуталась? Надо подумать о Кристиане. Он красив, богат, образован, у нас множество общих тем.

Что ты почувствовала, Анна? Ну, кроме волнения и физического отклика. Хоть что-нибудь есть?

30 апреля 1988 года,

суббота

Кажется, у меня проблема.

Задержка на полторы недели. И как-то странно реагирую на еду. Надо сделать тест на беременность.

30 апреля 1988 года,

суббота

Да… блин.

Все-таки хорошо, что Кристиан тогда меня поцеловал. Значит, я ему нравлюсь. И хорошо, что он уехал. И шлет цветы через помощников. Когда он там возвращается?

Завтра. Я должна быть во всеоружии. Надеюсь, токсикоз еще не вступил в свои права. И я смогу пережить ужин. А что так рано-то? И как вообще это могло произойти? Если только в последнюю ночь. Она была слишком безумной.

Может, вернуться? Сказать Акселю.

Ну да. И что дальше ты будешь с этим делать, Анна? Ты потеряешь карьеру, будущее. А потом и Акселя, потому что он найдет себе молодую девчонку и будет прав. Или погибнет. Он говорил, что не хочет уходить из армии. В его жизни, может быть, и есть место для тебя, но не для твоих детей.

А вот Кристиан — другое дело. Даже если он не хочет детей, не думает о семье, он женится и семью заведет. Потому что это статус. Как мне повезло, что я ему понравилась. Да и он мне, честно говоря.

Холодный только. Нечитаемый. Но это не страшно.

1 мая 1988 года, воскресенье

План удался. А теперь эту тетрадку надо сжечь.

Глава одиннадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

18 апреля 2003 года

Семейный склеп Карлинов появился здесь, наверное, одновременно с самим городом. Еще тогда, когда Треверберг носил другое название, принадлежал другой культуре и проходил через смутные времена становления собственной идентичности и государственности. Французская фамилия «Карлин» трансформировалась, отвалилась приставка «де» вместе с титулом и богатством, унесенным в бездонную глотку робеспьеровских прихвостней под крики «Свобода, равенство, братство», а выжившие осели в этих лесистых северных местах, суровых по сравнению с родной Тулузой, диких, но прекрасных.

Раньше Марк в семейном склепе не появлялся. Он не приходил даже к родителям.

Мужчина коснулся пальцами гладкой поверхности саркофага, прикрыв глаза. Йорна, как и Урсуллу, кремировали. Но он решил, что они оба должны лечь здесь, в семейном склепе его рода. Даже если под каменной махиной останется только маленькая урна. Так у него есть место, куда можно прийти, где никто не найдет и не подсмотрит.

Изнутри склеп представлял собой просторную комнату.

Марк сел на каменную скамейку, вернее, сполз по стенке, не открывая глаз. Он не спал всю ночь. Работал над профилем. Думал о произошедшем, о странном поведении Грина, о женщине без лица и о том, что в этот раз никак не может понять, что чувствует, анализируя действия преступника. Любое расследование переступало границы. Нет ничего более личного, чем смерть. Нет ничего более интимного, чем отношения убийцы и его жертвы. Но сейчас, после того как расследование лишило его жены и сына, в Карлине что-то изменилось. Надломилось. И заросло как неправильно сросшийся перелом. И вот это вот смещение в его душе причиняло мучительную боль. Боль стала его естественным проводником. Эти смешные люди, верящие в магию и колдунов, сказали бы, что боль — его фамильяр. Физическая — последствия инфаркта, душевная — непереносимых потерь. Ирония судьбы состояла в том, что он был еще жив. И, будто прося прощения за это, каждую пятницу он приходил сюда, чтобы побыть с ними наедине. С женой, которую на самом деле никогда не любил. С сыном, которого никогда не знал и так и не успел принять до конца, как должно мужчине, отцу. С людьми, которые имели право на него, но так им и не воспользовались. С людьми, которых он не смог спасти.

Раз за разом Марк прокручивал каждое мгновение того расследования. Мог ли он определить убийцу раньше? Что должно было произойти, чтобы он догадался? Чтобы подтолкнул Говарда или Грина к разгадке? Как нужно было работать, чтобы никто не пострадал? Каждый раз, вступая в сражение с серийным убийцей, они рисковали жизнями, но обычно — чужими или своими, но не близких.

Карлин думал о том, что ему не стоит больше жениться, не стоит ни с кем сближаться, и поэтому с головой нырнул в преподавание. Так он мог передать все накопленное тепло и знания, но не ставить под удар тех, кто волей-неволей становился ему близок.

Дрожащей рукой Марк провел по недавно постриженным волосам, вытер выступившие — как всегда — слезы на глазах, глубоко вздохнул и огляделся. В склепе царили полумрак и покой. Когда-нибудь его прах тоже останется здесь. И будет все равно, ходят по земле убийцы или нет. Но сейчас он должен делать свою работу.

Он встал. Лица родных, выгравированные на белом мраморе, взирали на него с непередаваемым покоем и без осуждения. На родителей Марк не смотрел. С ними он никогда не был особенно близок. А вот жена и сын — это другое. Одну он выбрал сам. Пусть ошибся, но это его выбор и его ошибка. И его вина. А сын… Карлин протянул руку, провел кончиками пальцев по портрету Йорна и улыбнулся. Наверное, его мальчик счастливее многих. Ему не нужно узнавать этот мир, не нужно встречаться с ужасными зверствами. Какое у него было будущее? При занятом отце и эгоцентричной холодной матери? Вырос бы очередной социопат, гений или злодей. Профайлер мрачно усмехнулся, понимая, что ищет оправдания происходящему. А потом развернулся и мягко вышел вон.

На улице шел дождь. Марк добрался до своего автомобиля, сел за руль, завел мотор и откинулся на мягкое кресло. Прикрыл глаза, медленно набрал воздуха в грудь, резко выдохнул и тронулся с места.

В управление Карлин вернулся к восьми утра. Он знал, что Грин уже здесь, знал, что детектив будет ждать от него результатов, молниеносных и мощных. Сталкиваться со взбешенным другом профайлер не горел желанием. Поэтому пора собрать воедино все, что им уже было известно, все, что он обнаружил на месте преступления, все свои предположения — и обсудить это с ученицей.

Ада Розенберг ждала его в кабинете. Девушка просматривала дела, документы, учебники, продолжала то, на чем они закончила вчера. Выглядела она неважно. Впрочем, покажите полицейского, который будет свеж и бодр во время расследования, — и выиграете миллион.

Услышав, как открылась дверь, Ада вздрогнула. Ее пронзительно-черные глаза встретились с усталым взглядом Карлина. И тот совершенно ничего не почувствовал. Ее дикая и какая-то знакомая привлекательность не трогала. Очередная ученица, замкнутая, со скелетами в шкафу, но разумная и быстро схватывающая нюансы профессии. Как многие до нее, как многие после нее.

Больше ни с кем не сближаться.

Он сбросил с плеч тонкий плащ, повесил его на вешалку у входа, неторопливо прошел по кабинету и, опустившись в кресло, вытянул длинные ноги. Надо было купить кофе. Ну, ничего, отправит за ним ученицу перед планеркой: ей тоже не помешает пройтись. Судя по вчерашней одежде и помятому виду, ночевала она в управлении.

— Жертва без лица, начисто вымытая, в светлой комнате, — заговорил Марк, когда почувствовал, что Ада способна воспринимать информацию. — У нас два вопроса. Что хотел сказать убийца?

— И почему именно она, — подхватила Розенберг.

Карлин сдержанно кивнул.

— Обезличивание — это лишение естества и одновременно уничтожение социальной маски. Социальная маска — это совокупность факторов: положение, регалии, медийность. Анна Перо, как нам теперь известно, популярный психотерапевт, который легко сходится с журналистами, охотно дает интервью и выступает в передачах. Это человек помогающей профессии, чье призвание заключается в том, чтобы снять чужие душевные муки, помочь разобраться в себе.

Ада на мгновение задумалась.

— Мне кажется, убийца указывает именно на маску. Дело не в том, чтобы уничтожить ее, лишить всего. Иначе он бы не заморачивался с инсталляцией с гипсовой головой. Дело в том, чтобы сорвать с нее лицо. Сорвать — и бережно сохранить. Он будто бы говорит: «Хей, ребята, ничего не поменялось, это то же лицо, только на искусственной голове».

Марк снова кивнул, соглашаясь, и вспомнил, почему именно ей дал шанс поработать с ним в паре. Ему нравился ход ее мыслей, отличный от его. Это давало объем картинке, позволяло увидеть больше, заметить больше. Давало надежду, что профиль будет составляться быстрее.

— Почему он ее помыл? Использовал крем?

— Крем для отбеливания кожи пользуется популярностью в кругах артистов и плебеев. Аристократическая бледность снова в моде. Может, он пытался показать, что Перо пытается притворяться даже в мелочах?

Марк покачал головой.

— Не думаю. Все, что касается ее притворства, сосредоточено в том, как он обошелся с лицом. Но тело он буквально вознес на пьедестал. Уложил, вымыл, обработал. Уничтожил все следы крови.

Ада задумалась, подняв глаза к потолку.

— Он не испытывал к ней ненависти, — заговорила девушка после продолжительной паузы. — Он всего лишь хотел показать, как она прекрасна. Может, мотив вообще другой? Может, дело не в обезличивании? А главное — это тело. И сама инсталляция.

— Тело делает не то, что велит ему голова?

— Ну. Он снимает лицо, фигурально отделяя голову, вернее, создавая клон головы, и переносит на этот клон кожу. А тело приводит в порядок, уничтожая все возможные следы собственного ДНК. Можно было бы списать все на предосторожность, но при чем тут тогда крем? Крем — это улика, по которой полиция сможет на него выйти. Если убийца использовал его, значит, либо он идиот — в чем лично я сомневаюсь, — либо для него очень важно было увлажнить ее кожу. Отдать ей какую-то дань. Долг закрыть, не знаю.

— И нам известно, что у нее перед смертью был с кем-то добровольный половой акт. После которого она сама душ не принимала.

— Она спала со своим убийцей?

Марк пожал плечами.

— Ничему не удивлюсь, все возможно. Важнее не упускать детали, стажер.

Ответить Ада не успела. По ее лицу пробежала тень, девушка явно не терпела критических замечаний в свой адрес. В дверь постучали.

Марк пригласил войти и слегка удивился, увидев на пороге судмедэксперта. Доктор Кор по-хозяйски спокойно, с легкой улыбкой на губах прошел в кабинет. А Ада застыла. Она сидела, неестественно выпрямив спину и старательно не глядя на мужчину.

— Привет трудоголикам. Отчет, — пояснил Кор. — Я закончил. Все необходимое передал криминалистам. Добавить нечего, кроме того, что яда у нее в крови нет, а вот алкоголь есть. Легкий. Умерла от асфиксии. И он точно не хирург. Я уже говорил Грину: режет неровно, ошибается. Учится.

— Я понимаю, куда вы клоните. — Карлин кивнул. — Нам надо поискать жертв, которым порезали лица.

Даниэль неопределенно пожал плечами, буравя взглядом спину Ады.

— Возможно. А может, это первое убийство. Может, просто погуглил или почитал книги по судебно-криминалистической экспертизе. Или еще откуда-то понахватался знаний. Не уверен, что это вам поможет.

Профайлер вежливо улыбнулся.

— Поможет. Вы же знаете, Даниэль, помочь способна любая мелочь.

Кор положил отчет на стол, бросил прощальный взгляд на Аду и, попрощавшись, покинул кабинет, в котором незамедлительно повисло тягостное молчание.

— Что-то хотите мне сказать? — спросил доктор Карлин у стажера, раскрывая папку с отчетом Кора.

— Не имею ни малейшего желания, — без паузы отреагировала Ада. — Продолжим?

Детектив Грин сидел в своем кабинете и курил, то и дело поднимая руку к голове, будто пытаясь поправить выбившуюся из прически несуществующую прядку. Он словно помолодел и одновременно стал еще отчужденнее. Излом в друге профайлер учуял молниеносно и теперь считал, что обязан докопаться до истины. Даже если не сейчас.

— Кор сказал, что обнаружил немного спермы.

Грин вздрогнул.

— Он говорил. Подтвердилось?

— Подтвердилось.

— Она могла спать с одним, а убил другой, — безэмоционально отреагировал Грин.

— Или любовник — убийца, и дело раскрыто.

— И нам придется установить мотив, возможности. Аффект исключаем: слишком методичная работа. Наличие гипсовой головы свидетельствует о тщательной подготовке. Как поживает профиль, доктор?

Марк пожал плечами и небрежно опустился перед коллегой в кресло, закинув ногу на ногу.

— Работаем в поте лица.

Холодный взгляд Грина остановился на нем, и профайлеру впервые за много лет дружбы стало не по себе. В детективе появилось что-то новое — вернее, незнакомое Марку, — некая холодная убежденность, заставляющая людей совершать невозможное.

— Есть несколько гипотез, Аксель, — будто бы против собственной воли продолжил Карлин, — но я ни в чем не уверен. Либо он обвиняет ее в двуличии, либо он ее боготворит «такой, какая есть, независимо от социальной маски», либо он забрал у нее лицо, чтобы лишить возможности коммуницировать, но тогда непонятно, зачем этот пьедестал. Возможно, убил, чтобы навсегда сделать своей. Возможно — чтобы показать кому-то «не надо так со мной». Изнасилования нет, но сексуальный мотив полностью исключить на данной стадии нельзя. Удар в сердце — это проникновение, а оно всегда связано с сексом. При этом не могу не отметить: слишком чистая и аккуратная работа. Он педантичен, возможно, привык работать с цифрами, при этом в определенной степени владеет руками. Пусть его работа с лицом и маской и похожа на игры школьника в классе труда, но он ее не боится, стремится к ней. Может быть, он связан с инженерной работой, архитектурной, например. И он точно хорошо умеет планировать.

— Похоже на убийство на почве страсти, — задумчиво проговорил Грин, будто не услышав последних предложений.

Марк кивнул.

— Это невозможно исключить. Только самой страсти нет. Но если он действительно с ней переспал перед убийством, значит, не было необходимости сливать накопившееся напряжение. И тогда непонятно, зачем он ударил ее в сердце. Этот удар не укладывается в общую картину убийства. Удушение, удаление лица и инсталляция — еще куда ни шло. Удар в мертвое тело — как контрольная точка? Последний гвоздь?

— Хотел быть для нее последним, — прошептал Грин, закрывая глаза. — Пометил ее собой и лишил лица. Он последний, кто обладал ею, последний, кто смотрел ей в глаза, последний, кого она видела в своей жизни. Интересно, она умерла во время секса или после? Он кончил в эти последние мгновения чужой жизни, сходя с ума от ее конвульсий? Или после?

Марк изумленно уставился на Грина. Тот на профайлера не смотрел, его взгляд затуманился. Он нервно крутил в пальцах новую сигарету.

— Если он убил ее во время секса…

— То это убийство из любви и ревности. Никакой лишней психологии, Марк, только больное желание стать для нее всем.

— Может, она сказала, что это их последний раз?

Ответ «она могла» Марк прочитал в темно-синих глазах детектива. И от этого ответа по спине пробежали мурашки. Если до этого Карлин сомневался, то теперь понимал точно: Аксель Грин был лично знаком с Анной Перо, и связывала их явно не дружба.

ПРОШЛОЕ. АННА

Конец января 1989 года

Марсель

Новый блокнот, новый муж, новая дочь, новая жизнь.

Да, у меня родилась дочь. Я назвала ее Жаклин. Почему Жаклин? А черт его знает. Надо было как-то очень по-французски, чтобы Крису было с ней проще. Хотя он тоже не полностью француз. У него темные волосы и серые глаза. А она светленькая. И глаза пока синие. Может, поменяются. У младенцев часто синие глаза.

Смотрю на нее.

Молоко не пришло. Хорошо, что сейчас это не проблема.

Хотела ли я становиться матерью? Хотела ли такой жизни? Не знаю.

Теперь я как бы серьезная женщина. Руководитель, жена. Мне все завидуют. Какого дьявола они мне завидуют? Я просто живу. Я просто работаю, вкладываясь без остатка в то, что делаю. Разве это — счастье?

Он снился мне.

Вернее, не так. Он снится мне. Почти каждую ночь. То в крови, то без нее. То с длинными волосами, то с короткими. Я запрещаю себе думать о нем днем, посвящая всю себя дому и работе, мужу и ребенку. Но ночью… Ха, ночью мое бессознательное отрывается. И он снится мне. Упрекает. «Ты счастлива, Анна?»

Нет.

Хотя должна быть. Обязана быть счастливой.

Надо научиться счастью. Ведь ему можно научиться. Это просто навык. Мы все привыкли страдать. Нужно постепенно вытеснить все, что связано с болью и разлукой. В конечном счете у меня суперсексуальный и успешный муж. И он мне по-настоящему дорог. По-настоящему, а не так.

Ладно.

Мы открываем филиал в Париже. Смешно, правда? Обычно из Парижа компании распространяются на страну, а там и на Европу. А сейчас наоборот. Беременность не мешала мне сделать свою работу превосходно. Я отличный специалист и хороший руководитель. Крис мной гордится.

Этот блокнот тоже придется сжечь.

Глава двенадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Марк с пристальным вниманием смотрел ему в глаза, но ничего не говорил. Сразу после планерки, раскидав задания и собрав свежие данные, Аксель предложил профайлеру отлучиться, чтобы спокойно пообщаться. Они закрылись в вип-комнате работающей круглосуточно «Черной дыры». Заказав крепкий чай и легкую закуску, Грин просто сказал:

— Спрашивай.

Решение скрывать все до конца пришлось отменить: Марк считал истину по неосторожному взгляду. Акселю не удалось скрыть эмоции, и это стало ошибкой. Но с другой стороны, любую бездну можно преодолеть, если есть с кем ее разделить.

— Но ты…

— Да, — прервал Грин, — знаю. Должен доложить и самоустраниться, потому что необъективен. Не могу.

— Нет, я не об этом. — Марк покачал головой, сделал глоток из чашки, чтобы получить время на обдумывание следующей фразы. Провел пальцами по аккуратно постриженным волосам, на мгновение закрыл глаза, а потом снова посмотрел Грину в глаза. — Я не верю в совпадения.

— О чем ты?

— Женщина, которую ты любил, погибает в твоем городе при загадочных обстоятельствах. Ее убивает предположительно любовник. Думаешь, ты тут ни при чем? Думаешь, игры не с тобой?

Аксель глубоко вздохнул.

— Анна подходит на роль жертвы, — будто нехотя выдал он. — Яркая, импульсивная, но совершенно иссушенная внутри. Когда мы были вместе, мне казалось, что вместе с любовью я отдаю ей часть своей жизни, свои дни и часы, может быть, годы. Уезжая с отрядом, я пробуждался, восстанавливался. Возвращаясь к ней, растворялся в нашем мирке, но постепенно распадался. Она выбрала работу и, наверное, тем самым дала мне самый мощный из возможных импульсов.

Марк понимающе улыбнулся, а Грину вдруг захотелось его ударить. За то, что видел больше других. За то, что видел ту червоточину, от которой Аксель отгораживался столько лет. Или всю жизнь? Того настоящего парня, который запал на взрослую женщину, ослепительную, роковую. Того парня, которого никто не должен знать. Никто не имеет права смотреть ему в глаза и называть по имени. Марк видел его как на ладони. Профайлер.

Пришла запоздалая мысль: Карлин не тот, кто станет обращать внимание на такой пустяк, как конфликт интересов и излишняя заинтересованность. В деле Рафаэля[5] погиб его сын — и профайлер все равно остался в команде. Да, неофициально. Да, после перерыва. Но остался и продолжил свою работу. Потому что не мог иначе.

Потому что никто из них не может иначе. Они выбирают эту работу не разумом, а нутром, даже не сердцем. Это решение крепнет, вырастая из глубоких травм. Иногда Аксель был вынужден признавать, что они с Марком похожи. Похожи больше, чем хотелось бы, несмотря на внешние различия.

— Ладно, — нехотя проговорил Карлин. — Но мы не имеем права отбрасывать эту версию.

— Составляй профиль убийцы, — сказал Грин и тут же на себя разозлился.

— Мне нужно место преступления. Не понимая, где он ее убил и почему перенес в спальню, я не вижу полной картины. Тресс так ничего и не выдал?

Аксель помрачнел и посмотрел в потолок.

— Ищут. Надеюсь, сегодня выдадут результаты. Вчера только зря потратили время. Проверили половину дома — он слишком большой. Думаю, там есть какая-то скрытая комната. Обошли дом по кругу, входов не обнаружили. В подсобных помещениях тоже чисто. Только на кухне на столешнице нашлись следы крови. Отправили на экспертизу. Предположили, что это последствие бытовых порезов. Еще была кровь на плитке туалета и в ванной комнате, но совсем мало. Тоже на экспертизе.

— А кто строил дом?

— Ну, там длинная история. Сейчас им владеет фирма Кеппела-младшего. Планы запросили, сегодня должны подвезти.

— Поехали туда, — предложил Марк. — Я еще раз осмотрю спальню, может, найдем комнату.

— А если не найдем?

— Значит, он убил Анну не в доме, а где-то еще, а потом привез.

Аксель покачал головой.

— Исключено. На дорогах камеры. Там видно, когда Анна Перо приезжает на такси. Видно, как приезжает и уезжает Лорел. После Лорел подозрительных автомобилей не было. Те местные жители, которые засветились, ехали домой, есть алиби, фиксация на камере. А два автомобиля, по которым оставались сомнения, в итоге оказались служебными. Оба принадлежат управляющей компании, которая отвечает за техническое оснащение домов. Электрики и сантехники. Водителей допросили, мы получили путевые листы. Оба автомобиля приезжали на вызов к соседям. Особняк в тупике, в паре километров от нашего. Тут все еще веселее, чем в «Поселке художников». Расстояния слишком большие для Европы.

Марк закусил губу и нахмурился.

— Опять особняк, дырки в заборе и неясная картина преступления.

Глаза Акселя блеснули, но он ничего не сказал. Лишь смерил друга неопределенным взглядом, ловя себя на мысли, что стало легче. Произнести вслух то, что он хранил в своем сердце столько лет, то, что обрушилось на него столь внезапно, — приятно. Освобождает.

Допив чай, он улыбнулся.

— Я прошу тебя сохранить в тайне все, о чем узнал.

Карлин кивнул, и в этот момент зазвонил телефон Грина.

— ДНК мерзавца в базе нет, — сообщила трубка голосом Тресса, — но мы сделали профиль и поставили его на контроль. Не обещаю, что поможет. Пока что мы сотрудничаем только с центральным госпиталем, а они анализ ДНК делают редко. Но если…

— Да, Артур, — мягко прервал Грин, — спасибо. Значит, он раньше не убивал.

— Или не попадался.

— Что-то еще с места преступления?

— Там столько улик, что нам понадобятся все ресурсы и пара месяцев ежедневной работы. Что касается крови, то на кухне кровь мигрантки-горничной, которая работает на фирму — следит за домом. Она же и в ванной, только менструальная. Девушку опросили, она работала четырнадцатого апреля. Палец порезан. И действительно идут месячные, говорит, пришли неожиданно, она воспользовалась хозяйским туалетом, потому что там есть запас предметов гигиены. Ну, офицеры взяли с нее подписку о невыезде. Выводы, конечно, тебе делать, но с позиции моего отдела — тупик. А мне тут еще подкинули дельце, так что придется отвлечься.

— Снова убийство?

Тресс хохотнул.

— Я посчитал, Грин. За все время моей службы в полиции было всего десять дней без трупов.

— Не город, а черт-те что. Такой статистики даже в Штатах нет.

— И не говори. Ну, бывай. Много работы.

— Подожди, — почему-то позвал Грин. — А что за труп-то?

— Ой, тебе бы понравилось, только ты у нас не один король интересных дел. С девчонки скальп сняли. В лучших традициях индейцев.

Аксель вздохнул. И почему многие преступники так любят это — снять скальп? На его памяти такое случалось в Треверберге за время ведения криминалистического архива раз десять, не меньше. А вот лиц раньше не снимали.

Совсем у преступников отбило фантазию. Ну, у тех преступников, которых ловит не он. С его клиентами как раз все в полном порядке. Их изобретательности позавидуют и писатели. Это ж надо — срезать лицо, вымыть тело, намазать его кремом, установить свет. Какой-то фотограф-извращенец.

— Класс. Спасибо, Артур. Держи в курсе. — Он отключился и посмотрел на Марка. Тот терпеливо ждал, цедя чай мелкими глотками. — Мне вот интересно, почему ты возвращаешься на место преступления несколько раз? — заговорил Грин, прикуривая. — Вроде бы должен осмотреть все с первого раза, составить впечатление. Но решаешь вернуться.

— В прошлый раз там была Ада, и мое внимание отчасти занимал образовательный процесс, — будто нехотя ответил Карлин, нервным движением отмахиваясь от дыма. — А сейчас рядом ты. Может, что-то заметим.

— После толпы криминалистов?

— Не улику, — покачал головой Марк. — Взаимосвязь. Ты на мотоцикле?

Грин кивнул, вытащил из кошелька несколько купюр и швырнул их на стол. Хорошо, что он вернулся к мотоциклу. Год без двухколесного друга казался сейчас такой глупостью. Позволить женщине лишить его естественной радости было малодушно. Мотоцикл — это только его, и пара поездок с убийцей не должна поставить крест на многолетней «дружбе».

ПРОШЛОЕ. АННА

Лето 1990 года

Марсель

Одержимость. Дикая, как штормовое море, безудержная, лишенная человеческих эмоций, обнаженная, но смертоносная в своей разворачивающейся подобно девятому валу силе. Когда человек застревает в неумном желании обладать и принадлежать, когда стираются границы личного и чужого, когда нет возможности дышать без объекта. Когда объект становится настолько важен, настолько необходим, что он сам растворяется в этой кислотной волне, уступая место внутренним злым желаниям. Зависимость — это слишком слабое слово. Одержимость. Можно быть одержимым идеей, работой, человеком. Но всегда это одержимость самим собой.

Когда кажется, что вы задыхаетесь без любви — вы задыхаетесь от самого себя. От внутренней пустоты, в которую пытаетесь затолкать людей, их эмоции и жизни. Вы питаетесь ими, как спрут, который утягивает на дно корабли. Вы одержимы собственным одиночеством, вам кажется, что стоит другому отвернуться — и вы потеряете жизнь. Последний источник жизни, последний шанс отразиться в глазах другого. Вы просто не выросли. Вы просто не научились находить себя не в других, а в самом себе.

И если вы думаете, что умные слова и знания по психологии, да что там знания, докторская степень, годы терапии, практика, супервизии, если вы думаете, что все условия и инструменты, известные человечеству, которые мне доступны, помогают, то вы ошибаетесь. Это ни черта не работает.

Знаете, что все это формирует и укрепляет? Защиту под названием «интеллектуализация». Бог мой, я могу разложить по полочкам любого, включая саму себя. Но истинное столкновение с бессознательным и его проявлениями швыряют меня в первобытный ад. В этом аду нет степеней и опыта, нет званий и статуса. В этом аду только я и оно.

Я не видела его год. И за этот год работала с клиентами, переживающими ровно то же, что и я сейчас. Свою одержимость, свою маленькую мировую войну. Войну на два фронта, потому что при любом раскладе ты проиграл. Когда личность распадается, а все происходящее приносит только боль и мрачное ощущение «я же знал, что все будет плохо», когда фантазии заменяют собой целый мир.

После рождения Жаклин я все больше и больше погружаюсь в этот безудержный мрак, в эту порченную былым счастьем нереальность. И я уже потеряла способность дышать, улыбаться. Натягивая маску каждое утро, я срываю ее под вечер — когда мужа нет, когда дочь отдана няне. Я прыгаю в машину и гоню прочь из Марселя по побережью, надеясь, что все случится как в кинофильме, где в финале мы обязательно встретимся. Он будет ждать меня на одинокой скале вдали от городов, чтобы вместе прыгнуть в бездну.

День за днем я выполняю свою социальную функцию. И будто бы сплю. Средиземное море манит шагнуть в теплые лазурные воды, скрыться там, куда не добираются люди.

Понимаю, депрессия. Послеродовая, осложненная травмой привязанности.

Боги, Анна. «Травма привязанности». Ты идиотка. Ты одержима. Думала, оставив за плечами парня-офицера, ты станешь сильнее, переживешь эту потерю. А сама раз за разом пытаешься найти упоминание о нем или о его группе. Упоминание, которого не может быть априори: закрытая группа, их просто не существует для всех правительств мира — и для тебя.

Ох, если бы все было так просто. Если бы можно было просто нажать кнопку delete и стереть прошлое, как старый фильм.

Сентябрь 1990 года

Так работает бессознательное. Мы притягиваем к себе тех пациентов, которые попадают в нашу собственную травму, в наш жизненный этап, в тот цикл, по которому мы движемся. Я увеличила практику, нашла себе супервизора, но так и не смогла ему доверять. Я точно знаю, что все в этом городе так или иначе связаны с моим мужем. Нельзя ставить психотерапевта в двойственное положение.

Я должна справляться сама с тем, как больно мне бывает на сессиях, как тяжело слушать истории о неразделенной любви. Я думала, умру, когда новая пациентка с ходу рассказала о романе с молодым парнем, лишь недавно встретившим совершеннолетие. Она глядела в окно, потому что смотреть в глаза терапевту на первых сессиях страшно. Да и потом страшно. По ее щекам катились слезы, размывая дорожки потекшей туши. Она была красива, опрятна, ухожена. Ей тридцать пять. Ему двадцать.

После нее я не помню, как отвела еще два приема. А потом ушла в клуб. Мне надо напиться. И сейчас я сижу здесь, ловя свет, пишу в блокнот, потому что не могу не писать. Этот дневник — единственное место, где я могу быть собой. Где я могу просто быть. Имею право проявляться как Анна. Аннет. А не мадам Бальмон, жена, мать, успешная женщина.

Март 1991 года

Интересно как.

У меня новый пациент.

Не местный. Сказал, что будет прилетать на сессии. Раз в неделю в первый год, два раза в неделю во второй, если понадобится, то и три. Я не стала проявлять себя слишком ярко и в диалог не вступила. Но запомнила. Говорит, посмотрел мое интервью в передаче. Мы разговаривали об одержимости и любовной зависимости. У него очень холодные глаза. Крайне холодные, но живые. Немного похож на моего мужа. Высокий, статный, благородный (на первый взгляд). Он у меня ассоциируется со старой аристократией, когда манеры превыше всего, а сердце не имеет права голоса. Я чувствую с ним особенную связь, как будто только я могу ему помочь, только во мне он сможет найти утешение.

Он пришел с банальным рассказом о несчастной любви и потере ориентира в пространстве. Но я уже понимаю, что это будет длительное путешествие, сложное путешествие. Возможно, когда-нибудь я смогу описать его как случай — и потом десятилетиями студенты будут разбирать его во время обучения психоанализу. Я бы хотела, чтобы мои статьи читали и цитировали, чтобы мои мысли имели значение. Кажется, именно он должен мне в этом помочь.

Эгоистично?

Интересно вот что: это мои чувства или его?

И почему, когда он был в кабинете, я чувствовала себя такой счастливой? Как будто отражалась от него. Как будто дождалась. Это знакомое всепоглощающее волнение.

И впервые — тишина. Тишина и пустота там, где был Аксель.

Впервые с момента разлуки я спокойно вернулась домой. Впервые почитала дочери книжку. Обняла мужа. А потом мы долго и чувственно занимались любовью, изводя друг друга и даря такое наслаждение, о котором уже забыли. С тем же накалом страстей, что и в первый раз. А потом я плакала и просила у мужа прощения. Объясняла, что была не готова к появлению ребенка, что все навалилось, но я уже в порядке.

А он гладил меня по волосам слегка вздрагивающими после отлива бешеной страсти руками, шептал, что все понимает и не сердится, требовательно целовал лицо и губы.

А я вдыхала его аромат.

Слишком спокойный.

Слишком родной.

Слишком человечный.

И, снова попадая в капкан его рук, вспоминала сессию, ледяные глаза пациента, а потом Акселя и его совершенно особенный взгляд. И распалялась все больше. Как будто все это время внутри нарастал жар, который должен был прорвать тонкую оболочку.

Глава тринадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ТЕОДОРА

Отец иногда называл ее многоликой. Нет, не потому что она стремилась к актерству или лгала. А потому что с детства умудрялась быть успешной во всем, за что бралась. Она стала лучшей по математике и английской литературе в классе, параллельно победила в нескольких международных вокальных конкурсах, а потом без экзаменов поступила сразу в несколько университетов, которые вступили в нелегкую борьбу за то, чтобы дать ей образование и навсегда привязать к себе.

Приехав после окончания учебы в Треверберг, она открыла первый ресторан и уже через год вернула отцу все, что он вложил в ее образование. После ресторанов и баров Теодора Рихтер переключилась на отели, а потом основала агентство по организации праздников.

На работе она становилась железной леди, а дома ценила тишину. Превыше прочих развлечений Теодора всегда любила одиночество. И долгое время могла держать близ себя только тех, кто уважал ее стремление закрыться на пару часов в библиотеке или спальне, с книжкой или лишь со своими мыслями. Иногда ей казалось, что она слишком быстро жила. Слишком насыщенными становились дни, слишком много встреч, людей, задач, проблем. Каждый день она чувствовала себя новым человеком. Как будто сдергивала маску и брала новую. И так раз за разом, пока привычка выглядеть естественно и ощущать себя органично в любой ситуации не взяла верх.

Единственная сфера, где Тео никогда не чувствовала себя уверенно, — отношения. Чем сложнее все было в личном, тем больше она работала.

Когда СМИ разнесли новости о том, что синеглазая красавица, завидная невеста Треверберга, дала согласие на брак с эпатажным художником и успешным девелопером Самуэлем Муном[6], который был старше ее чуть ли не в два раза, Дональд Рихтер впервые с момента возвращения дочери из университета вызвал ее к себе для серьезного разговора. Для крайне тяжелого и унизительного разговора.

Перед отцом она использовала отдельную маску.

Ее тысяча лиц не имела никакого значения, потому что Дональд смотрел в суть. Он давно работал с людьми, руководя этим городом через своих марионеток. И рядом с ним Теодора всегда оставалась маленькой девочкой. Несмотря на то что количество объектов, принадлежавших ей по праву и на бумаге, перемахнуло за десяток, на ее счетах лежали суммы, сопоставимые с бюджетом крупных компаний, на которые она всегда ориентировалась, она несколько лет подряд становилась женщиной года по версии тревербергского отделения «Форбс», перед отцом Теодора Рихтер была все той же маленькой девочкой, которая рано потеряла мать и росла в строгости и достатке.

Такое странное сочетание золотой клетки и амбициозных целей ее закалило. Научило не бояться никого и ничего, даже смерти, которая шла по пятам каждого жителя Треверберга. Смерть заглянула и в дом Теодоры, вернее, Самуэля, извращенно и жестоко забрав жизнь его дочери. Тео думала, что не сможет пережить то, что потом мусолили газеты. Ей казалось, это выше ее сил. Но пришлось собраться ради Сэма — и чтобы не расстроить отца, который не терпел в ней слабость, не терпел противоречия, не терпел проявления женской части.

В тот день она впервые дала ему отпор. И даже заявила, что отказывается от наследства. Зачем ей деньги отца, если она способна заработать сама? Дональд Рихтер впервые смягчился. Он должен был до конца оставаться невозмутимым, должен был добиться немедленного расторжения помолвки, бесполезной для его бизнеса и планов, но он отступил. Прошло больше двух лет, а Тео до сих пор казалось, что тот разговор стал ее личной победой в многолетней холодной войне.

И вот сейчас Теодора Рихтер впервые за два года почувствовала себя неуверенно. Привычный алгоритм жизни дал сбой, и теперь она чувствовала себя так, будто на пути неожиданно поставили стену, которую невозможно ни обойти, ни перепрыгнуть. Тео стоит, что называется, бьет копытом, а на самом деле — не знает, что ей делать.

— Извините, мисс Рихтер, но я должна опросить всех. Это моя работа. Я понимаю, что вы занятой человек, об этом только ленивый не говорит. Но расследование превыше всего. Убит человек. Вы понимаете, что я пытаюсь вам втолковать?

— Я прекрасно понимаю… детектив?..

— Детектив Ребекка Грант, убойный отдел, — поспешно подсказала ей высокая статная женщина с мягкими каштановыми волосами, короткими прядями обрамляющими строгое, слегка обветренное лицо, лишенное какого бы то ни было изящества, но наполненное внутренней силой. — Я расследую смерть мисс Мелиссы Мюррей. В процессе работы я установила, что она работала в одном из ваших клубов, «Гламурной птичке», в закрытой зоне для особенных гостей. Что за услуги вы там предлагаете?

— «Гламурная птичка» — элитный стрип-клуб, — спокойно ответила Теодора, привыкшая к подобным вопросам за пять лет существования клуба. У подобных заведений всегда есть двойное дно.

Свое двойное дно Рихтер прятала так, чтобы не смог отыскать даже отец. А лучший способ добиться подобного эффекта — двойного дна не иметь вовсе.

— Да-да, — сверкнула медовыми глазами детектив. — Я понимаю. Мисс Мелисса Мюррей работала под псевдонимом «Алиса». Говорят, она была звездой?

— Если верить финансовой статистике, входила в тройку лучших, — уклончиво ответила Рихтер.

Разговор был ей неприятен. Как назло, в «Гламурной птичке» недавно сменился управляющий. Проблема с текучкой кадров в клубе была: слишком сложная и требовательная клиентура. Не каждый день к тебе приходит мэр в компании главного прокурора, чтобы оторваться по полной, не правда ли?

— Вы были знакомы с ней?

— Детектив Грант, — спокойно начала Теодора, глядя служительнице закона в глаза, — в моих заведениях работают сотни людей. А если брать все направления — наверное, уже тысяча. Владеть бизнесом и работать в нем в качестве операционного директора или администратора — это разные вещи. Все, что я могу, — это заставить людей, работающих на меня, содействовать вам. Я смотрю на сотрудников через финансовые отчеты. Я знаю, сколько мисс Мюррей принесла мне денег и как колебались доходы в зависимости от различных факторов. Но я не знаю, каким она была человеком, чем жила, во что верила. Пожалуйста, задайте мне вопросы, на которые я смогла бы ответить, — и я с удовольствием отвечу. А если нет, то вам лучше поговорить с сотрудниками «Птички».

Будто устав от этого монолога, Теодора качнулась назад и прижалась спиной к мягкой коже своего кресла. И только тут поняла, что напряжена. В прошлый раз дело затронуло ее лично, перевернуло жизнь. В этот раз смерть снова прошла где-то рядом. Она не помнила Алису. Но о ее исчезновении узнала несколько дней назад — заметила по падению дохода точки, задала прямой вопрос. А потом выяснилось, что Мелисса не просто пропала.

Ее убили.

Подробностей Теодора не знала и не горела желанием знать.

С трудом удержавшись от того, чтобы обхватить себя руками, она вздернула подбородок и посмотрела на женщину-детектива, которая сидела прямо перед ней с блокнотом в руках. За время их диалога детектив Грант не написала ни строчки.

Она просто теряет время.

— Ваша правда, — наконец сдалась Ребекка и отвела глаза. — Мы проверяем все. Делаем свою работу.

— Я понимаю.

Детектив бросила на нее недовольный взгляд.

— Мелиссу нашли на территории детского дома. Одно из заброшенных зданий, подлежащих реконструкции. С нее срезали скальп. А до этого раздели, изнасиловали и задушили. А потом загнали клинок в сердце. Вы же не думаете, что мы ограничимся стандартными допросами? Что просто обойдем сотрудников и опросим, кто что может знать? Ее коллеги-танцовщицы выдавливали из себя улыбку, втайне ненавидя конкурентку и радуясь. Мотив? Вполне! Бармен ее явно потрахивал, это видно. Ушла с богатым клиентом? Тоже мотив. А может, это кто-то из клиентов? Что думаете, мисс Рихтер?

Теодора нападения не ожидала. И оказалась не готова к деталям смерти Мелиссы. Так легко размышлять о криминогенной обстановке в городе на базе холодных и сухих цифр. Как страшно снова соприкоснуться с ужасом убийства. Так близко. В ее компании. Кто бы мог подумать.

Рихтер все-таки обхватила себя за плечи и на мгновение позволила одну невеселую мысль: насколько бы проще было, если бы расследование вел детектив Грин или офицер Логан. Она была готова поговорить даже с Трессом, с теми людьми, кто оказался рядом, когда в городе погибали дети, с теми, кто оказал неожиданную поддержку. Грин излучал уверенность. Даже в самые тяжелые моменты он приносил с собой только ощущение безопасности. А Ребекка, напротив, фонила страхом. Она боялась не раскрыть дело, ударить в грязь лицом перед коллегами. Она хотела выслужиться, пойти выше по карьерной лестнице, хотела стать исключительной. Но вместо этого тратила свое время на бессмысленный разговор.

Как всегда, злость помогла Тео собрать мысли в кучу. И руки опустились на подлокотники кресла будто сами собой.

— Думаю, что у вас много работы, детектив Грант. Вы можете пообедать в ресторане, я распоряжусь. За наш счет.

Детектив смутилась.

— Но…

— Прошу вас. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Какие документы по мисс Мелиссе Мюррей мне запросить?

Детективу ничего не оставалось, как уйти, оставив Теодору с ее мрачными мыслями об очередном убийстве в Треверберге.

Интересно все-таки. Зачем сначала душить, а потом пронзать сердце? Женщина зябко поежилась, подошла к окну и замерла, глядя на раскинувшийся под ногами Деловой квартал. Снова обхватив себя руками, встряхнула тяжелыми иссиня-черными волосами, будто пытаясь сбросить наваждение.

В дверь постучали.

Она дернулась, как от удара, но при виде вошедшего заметно расслабилась. Это Кевин. Конечно же, просто Кевин. Примерно год назад они начали работать вместе, он взял на себя почти все процессы, связанные с организацией праздников и торжеств.

Мягкий карамельный взгляд мужчины схлестнулся в шутливой схватке с сапфировым взором Теодоры. Она не улыбнулась, зато улыбнулся он — грустно так.

— Мы в замешательстве, мисс Рихтер, — проговорил Кевин. — Анны Перо нет, но открытие филиала не отменяют, как и все остальное.

Еще и Анна Перо. До Теодоры дошли слухи, но подробностей не было. Она не особо следила за криминальной хроникой.

— Значит, работаем.

— Мы связались с ее компанией во Франции, — продолжил мужчина, по-хозяйски, но при этом с демонстративной вежливостью пройдя по кабинету и опустившись в кресло. — Они в замешательстве. Она единственное официальное лицо, которое привыкло работать на публику. Экстренно ищут замену. Просят еще хотя бы день.

— Так дайте им этот день, мистер Мейсон. Прошу вас. Вы пришли сюда только ради этого?

Он снова улыбнулся. Было в этой улыбке что-то такое, заставляющее расслабиться. Она повела плечами, будто избавляясь от непосильной тяжести, и подняла на него взгляд — уже не такой холодный, как минуту назад.

— Хотел вытащить вас на обед.

Вот так просто?

Мисс Рихтер все-таки улыбнулась и покачала головой. Нет. На это поле ей лучше больше не заходить. Ее отношения с Муном разваливались на глазах. Но это не повод искать утешения в объятиях партнеров.

Да и вообще. Кто сказал, что ей вообще нужно утешение?

ПРОШЛОЕ. АННА

Сентябрь 1991 года

Кристиан нашел дневник. К счастью, новую тетрадку. К счастью, я там ничего, помимо мыслей относительно пациентов, написать не успела. Тетрадку сожгла. Устроила ему скандал, а потом прочла лекцию на тему личных границ и невозможности найти супервизора и даже терапевта, когда в этом чертовом городе все его знают. Вроде смягчился.

Потом понял всю глубину наметившейся катастрофы. Сказал, что ничего не успел прочитать и отложил в сторону, как только понял, что это дневник. Сказал, что не знал, что я веду дневник. Кажется, мой муж слепой.

И это хорошо, что он слепой. Любит Жаклин, любит меня, не вмешивается в операционные дела клиники. Мечта, а не муж. Но как я уже поняла, это не то, что мне нужно. Не то, что меня притягивает, отключая сознание.

Тот пациент начал приезжать дважды в неделю. И жизнь стала строиться вокруг этих встреч. Всего пятьдесят минут, вторник и пятница. Мой новый цикл. Вторник — глоток свежего воздуха. Среда — текучка. Четверг — еще текучка. Пятница — он. Потом выходные, суматошный понедельник, и так по кругу. Вместе мы спускались в такие глубины, которые обычно не раскрываются в первое полугодие терапии. Какой он все-таки интересный! Нарушенный, но собранный по кускам. И держится на защитах. И так у него гармонично это получается. Занимательно наблюдать за ним, за тем, как каждый раз, не справляясь с переносом, он смотрит мне в глаза так, как не стоит смотреть на психотерапевта. Да, эротизированный перенос. Да! Я все это знаю, но мне важно видеть это в его глазах — нет, не страсть и не влюбленность, но чувства, чью силу я ощущаю на физическом уровне. Он фонит!

У меня двадцать пациентов, но никого я не жду так, как этого человека. В нем есть что-то, отчаянно напоминающее вечность. Он — мое новое испытание. Что я чувствую? Азарт, страх, иногда даже парализующий ужас. Но чем страшнее — тем больше хочется узнать его. Еще ближе. Узнать то, чего он сам о себе не знает. Докопаться до тех глубин, о которых и не подозреваю сейчас.

Вот, я снова улыбаюсь. И мне плевать, найдет ли новый дневник Крис. Знаешь, дорогой, мы так поспешно поженились, что не успели друг другу открыться. Мы — идеальная пара. Разве в жизни есть хоть что-то более скучное, чем идеальность?

Глава четырнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Судебная клиника доктора Баррон

Марк, глубоко задумавшись, ритмично постукивал кончиками пальцев по мягкой коже рулевого колеса. Поездка с Грином в дом дала немного. Чертежи фирма предоставила сегодня, у криминалистов не было времени для того, чтобы методично сравнить реальность с бумагой и найти кротовьи норы, а все остальное и Марк, и детектив видели.

Грин снял для себя копию бумаг, на замечание, мол, разве он умеет читать чертежи, не отреагировал и умчался в неизвестном направлении. А Карлин поехал сюда.

Ему нужно было поговорить с Аурелией, состыковать планы и немного перезагрузиться. Но на территорию клиники заходить он не планировал, поэтому ждал психиатра в машине. Ему стоило больших трудов уговорить ее вместе поужинать. Они уже много лет держались строгого профессионального общения, подчиняясь законам света, иногда позируя для СМИ на мероприятиях, куда были приглашены, но сторонились общего прошлого и не позволяли его касаться. На все личное будто опустилось невидимое, но тяжелое покрывало. Поэтому простое приглашение на ужин — с целью поговорить, конечно же, о делах — заставило Карлина переступить через себя. И ее тоже, он был уверен в этом.

В этом огромном городе, который живет по своим законам, где сотни тысяч людей ищут свое место под солнцем, как бы ты ни старался сохранить себя, рано или поздно волна выбивала на поверхность. Если ты хотя бы чуть отличался от большинства, то обречен мириться с журналистами, обожателями, ненавистниками.

Карлин и Баррон были известны. Слишком. С их именами связывали почти каждое громкое убийство. А ориентация Баррон на судебную психиатрию сделала ее мишенью для особой, тщательно выверенной, настоявшейся ненависти. Не один Инквизитор[7] отбывал свое заключение здесь, коротая время за написанием книг и интервью. Здесь оказался и Душитель, для которого оправданий не существовало, и еще с десяток отменных подонков, которых, по мнению озверевшей от запаха крови и страха толпы, стоило бы казнить, а не тратить на них казенные деньги.

Звонок телефона прорезал вечернюю тишину, заглушив рокот работающего мотора и вырвав Марка из глубокой задумчивости. Карлин перевел на него замутненный взгляд, пару раз моргнул, возвращаясь в реальность.

Звонили из управления.

Вдох-выдох. Ответ.

— Доктор Карлин, слушаю вас.

— Здравствуйте, доктор, — заговорила трубка приятным женским голосом. — Мы с вами не работали раньше. Меня зовут детектив Ребекка Грант, я из убойного отдела.

Ребекка Грант. После секундного колебания Карлин вспомнил эту женщину средних лет. Ничем не примечательную, не обладающую выдающимися заслугами или внешностью, особенно острым умом или еще хоть чем-то, за что можно зацепиться. Хороший коп, хороший следак, одна из сотен или даже тысяч, не более того. И при этом в ней имелось достаточно упрямства, чтобы вгрызаться в каждое дело бульдожьей хваткой. В Ребекке не было ни грамма рефлексии.

Марк подумал, что было бы интересно подсадить к Грину подобную твердолобую особь. Ему бы стало проще принимать решения и идти напролом, когда того требовало дело.

— Чем могу вам помочь, детектив Грант?

Марк с тревогой глянул на ворота клиники. Ему не хотелось прерывать разговор, но вести его при Баррон он бы точно не смог. К счастью, Аурелия еще не появилась.

— У меня тут труп. Интересный. Я подумала, может быть, вы или кто-то из ваших стажеров захочет присоединиться к расследованию?

— Что, глухарь? — понимающе усмехнулся профайлер и тут же почувствовал себя мерзко.

Раньше он не позволял себе подобной вольности. Подкалывать коллегу, которая — если уж совсем честно — ничего плохого ему не сделала? Это на него непохоже. Карлин славился безупречной вежливостью, но с 2001 года что-то пошло не так и его характер, как и жизнь, полетел по непроторенному пути.

— С девчонки сняли скальп, — просто ответила детектив Грант, не обратив внимания на колкость. Может, привыкла к подобному? Женщины в полиции часто отращивают бронебойную шкуру. Мужчины не терпят конкуренции и нередко объединяются в стайки, чтобы уничтожить представительниц противоположного пола, которые решили забрести на чужую территорию.

Марк нахмурился.

— Я слышал про этот труп. Но у нас тут свой. Извините, но я не могу состоять в двух следственных группах одновременно.

— Доктор Карлин, — в ее голосе причудливым образом сочетались сталь и надежда, за силой она так обыденно прятала хрупкость, что Марку резко стало скучно, — я неправильно выразилась. Не надо входить в группу. Может быть, вы сможете дать консультацию? Пока — да, вы, как всегда, правы — дело пахнет глухарем, а я не могу этого допустить. От него зависит моя карьера!

Все боги этого мира. Да как они достали.

Свободной рукой Карлин ударил по рулю. Если Грин узнает, что профайлер тратит свое время на чужой труп в тот момент, когда по основному расследованию ничего нет, он придет в ярость. А сталкиваться с этим ледяным цунами у Карлина не было желания. С другой стороны, обычно смена объекта для размышлений помогает найти ответ на вопрос. Увидеть новое, ухватить мысль. Если оглянуться на прошлые дела, Карлин часто доходил до нужной гипотезы, перебирая полный бред.

Универсальное оправдание подано, используйте, как посчитаете нужным, доктор Карлин.

— У вас все отчеты готовы?

— Вскрытие ждем от Кора. Завтра будет: он занимался вашей девочкой, моя ждала.

Марк фыркнул.

— Завтра загляну.

— Спасибо, доктор, я в неоплатном долгу!

Карлин вежливо попрощался, отключился и наконец увидел гибкую фигуру Аурелии, которая с улыбкой попрощалась с охранником и, приметив черный седан Карлина, модельной походкой направилась к нему. Он невольно залюбовался ее стремительным шагом. А потом вздохнул.

С корабля на бал. Времени, чтобы перестроиться после разговора с детективом Грант, не оставалось, и Карлин на несколько секунд зажмурился, погрузившись в спасительную темноту и напомнив самому себе, какого дьявола он здесь делает, зачем он приехал сюда на самом деле.

Он собирался поставить под сомнение ее гипотезу относительно множественной личности пациентки Эдолы Мирдол и надеялся получить разрешение пообщаться с ней самому. Во-первых, в мифический, но такой притягательный для психиатров и клинических психотерапевтов диагноз он не особо верил, несмотря на наличие доказательств. А во-вторых, даже если сама диссоциация в таком формате существует, каков шанс, что она есть у Эдолы Мирдол? Он не верил в идеальные сочленения в реальности. Как говорится, жизнь белыми нитками не сошьешь, а у Энн все разрешилось удивительным образом: она сохранила жизнь, получила лечение и защиту. И продолжала портить существование Грину, который застрял в ней, как муха в отравленном меду. Детектива не спасала ни работа, ни отношения с журналисткой (впрочем, отношениями это было назвать сложно). Единственное, что вытолкнуло Акселя из колеи, — смерть Анны Перо. Марк иронично улыбнулся.

Он вышел из машины, замер со стороны пассажира, дождался, пока Аурелия приблизится, и открыл перед ней дверь. Психиатр помедлила. Благодаря шпилькам она была почти одного с ним роста. Усталая. Холодная. Но в его психике навсегда запечатлен другой образ Аурелии, вплавленный туда много лет назад стихийными чувствами первой любви. И ничто не могло его разрушить.

— Привет, — негромко сказала она, сверкнув медовыми глазами. Улыбнулась и, качнувшись вперед, поцеловала его в щеку.

Марк рефлекторно поднял руку к лицу, но Баррон уже не смотрела — она села в машину. Мягкий щелчок — закрылась дверь. Карлин покачал головой, обогнул автомобиль, опустился на свое место, вздохнул и завел мотор.

— Привет.

— Ты действительно думаешь, что меня так легко ввести в заблуждение, Марк? Что я наивная дурочка, которая пытается подтянуть случай под премию, статью и бог весть что? Думаешь, моя мечта — написать книгу?

— Аурелия…

— Марк, я не знаю людей, которые могли бы так играть. После выхода из комы она ни разу не дала нам даже зацепки. За ней осуществляется круглосуточное наблюдение. У меня сотни часов видеозаписей.

— Так ей сейчас ничего особо играть и не надо, — устало возразил Карлин. — Личность не меняется, она «застряла» в Энн. Зачем тасовать маски, если можно выбрать самую удобную?

— Но зачем она писала эти сообщения Грину? — снова бросилась в атаку Аурелия, нервно пригубив вино. — Ее поведение нелогично!

— Логика, — фыркнул Карлин. — Она психопатка, о какой логике мы говорим? Эта женщина собственноручно душила детей. Вешала их! А потом создавала инсталляции и оставляла на всеобщее обозрение. И она работала с детьми. Ты же знаешь ее историю. Почему так легко позволяешь себя обмануть?

Женщина коснулась волнистой пряди, упавшей на лицо, отвела ее за плечо и посмотрела профайлеру в глаза.

— Что ты хочешь?

— Я хочу с ней поговорить.

— Господи, зачем?

— Хочу понять, что ей нужно от Грина, — нехотя признался Марк. — И зачем ты настояла на их встрече?

— Спровоцировать хотела.

Аурелия, кажется, сдалась. Она откинулась на мягкую спинку дивана и посмотрела в окно. Еще пара глотков вина. Марк взял бутылку и снова наполнил бокал. Переживания о личном улетучились.

— Ты спровоцировала, только не ее, а его. Ты не его психолог и не его друг, ничего не знаешь о нем. И не представляешь, какой след в его душе оставила эта женщина.

— А ты как добрый друг пришел его защищать? — снова завелась Баррон. — Почему он сам не…

— Потому что он благороден. И поверил, что все это нужно, чтобы докопаться до истины и, быть может, помочь Энн. Ты дала ему самую чудовищную надежду — надежду оправдать монстра, снять с него подозрения. Оправдать перед самим собой! А для Грина это — смерть.

Баррон глубоко задумалась. Если она и жалела о чем-то, Марк этого не видел. И уже почти не надеялся. Он успел забыть, какой беспринципной скотиной могла становиться эта женщина, если кто-то посягал на ее интересы. Если кто-то ставил под сомнения ее действия. Если кто-то лишал ее уважения.

Наверное, все успешные люди такие. Встают на дыбы, когда их границы нарушаются. Только иногда то, что они считают своими границами, на поверку оказывается зоной безопасности окружающих. Даже не комфорта, а именно безопасности.

— Я имею право использовать любой доступный мне инструмент для постановки диагноза, перепроверки и лечения, Марк.

Ну, что и требовалось доказать.

— Позволь мне с ней встретиться.

— Ты требуешь или просишь?

— Я прошу.

— Зачем тебе это, Марк?

Карлин расправил плечи, небрежно опустил одну руку на подлокотник, вторую — на колено. И посмотрел Аурелии в глаза долгим спокойным взглядом. Она пыталась водить его по кругу, загоняя в сети признания, которое потом использует против него. Какой бы Аурелия ни была лет пятнадцать назад, сейчас перед ним сидел жесткий руководитель, профессионал и человек, который хотел добиться еще больше.

Больше славы.

Успеха. Денег. Власти. Влияния.

Чего угодно. Только не счастья. Она бы никогда не смогла его обмануть. Манипулировать им — да. Но не обмануть. И на дне медовых, безмятежных и спокойных глаз он видел бушующий ураган отгоревших чувств, вместо которых остались только копоть и пустота.

— Одна встреча. В твоем присутствии.

— Ой, да иди ты к черту. Хорошо.

— Вот и славно.

Еще бокал вина. Марк пил крепкий кофе, но Баррон, казалось, нуждалась в стабилизаторе. Он не знал, что происходило в ее голове, и не хотел знать. Сейчас намного важнее было понять, чем заняты мысли убийцы.

Карлин смотрел в окно, пил кофе, не отдавая себе отчета в том, как — вопреки всему — ему комфортно рядом с ней молчать. И насколько он благодарен за то, что она не лезет ему в душу. Кейра Коллинс, девушка, с которой его ненадолго свела судьба, его последняя странная ошибка, иллюзия вседозволенности, символ сумасшедшего нравственного падения, в общем и целом ему не свойственного, тоже находилась в клинике Аурелии. И та знала всё. Марк был уверен, что во время терапии Кейра рассказала доктору каждую деталь, доверила каждую фразу и эмоцию, ссоры и страсть. Рассказала сразу и без утайки.

Баррон молчала.

Она молчала и потом. Когда погибла Урсулла, Марк попал с инфарктом в больницу, а потом вместе с Грином уехал в Таиланд зализывать раны и сшивать разорванную на окровавленные лоскуты душу. Когда он вернулся, Аурелия сама назначила встречу. Ничего не спрашивала. Не играла в доктора. Они сходили в кино, посидели в ресторане. И ему тогда впервые показалось, что он снова начал дышать.

И вот сейчас он поймал на себе ее взгляд. Смягчившийся. Живой. Разговор о делах закончен. Карлин подобрался, будто ждал нападения, но Аурелия слегка наклонилась вперед, тонко грустно улыбнулась.

— Как ты, Марк?

«Как ты».

Хреново? Хорошо? В работе? Боюсь возвращаться домой? Боюсь спать без лекарств, потому что мне снится сын? Было бы хорошо вывалить на кого-то эту прогнившую тоску и стыд. Но он не мог. Не на нее. Не так.

— Много работы.

— Марк…

Она неожиданно пересела к нему и наклонилась. Карлин почувствовал аромат ее духов, но не пошевелился. В его теле не нашлось отклика на то, что раньше свело бы с ума. Он слишком заморозился в отчаянной попытке сохранить дееспособность. Ее тонкие пальцы легли на его ногу поверх расслабленной ладони. Карлин медленно повернул голову. Аурелия тут же отстранилась, коснулась его плеча, как будто хотела обнять, но понимала, что это лишнее.

— Я держусь, Рея.

На ее щеках вдруг вспыхнул румянец.

«Рея». Он не произносил этого имени чертовых двадцать лет.

— Если что, я рядом. Помни об этом.

Глава пятнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Трель телефонного звонка вырвала Грина из удушающего сна. Детектив подскочил на месте, с трудом оторвав голову от скрещенных на столешнице рук, сбив несколько блокнотов и ручек на пол.

Черт. Он опять заснул в кабинете. Всю ночь изучал чертеж, прикидывая, где может обнаружиться тайная комната или дверь в подвал. Должен был поехать домой, но не поехал. Проигнорировал сообщения Лорел. И теперь телефон звонил, жестоко вырывая детектива из и без того тяжелого сна. Причем не личный телефон — рабочий. Аксель взглянул на часы — почти четыре утра. Очень странно. Взял трубку.

— Слушаю.

— Я уже отчаялся с тобой связаться, детектив. — Даниэль Кор явно еще не ложился.

— Черт, вы на часы смотрели, доктор?!

— Спустись ко мне. У меня тут еще одна жертва твоего дружочка.

На мгновение повисла пронзительная тишина. Сон слетел.

— Буду через пять минут.

— Жду.

Аксель швырнул трубку на место, вскочил. Взъерошил челку, схватил пиджак со спинки стула и побежал в туалетную комнату, чтобы умыться. Из мутного зеркала на него смотрел помятый невыспавшийся мужчина со слегка отекшим лицом, но уже твердым и осмысленным взглядом. Навык выходить из любого сна и мгновенно включаться в реальность Грин отточил в армии. Ледяная вода помогла слегка замаскировать последствия использования стола и канцелярии в качестве подушки. Он сунул голову под струю, вспоминая то единственное преимущество коротких волос, которым раньше часто пользовался. Выпрямился. Руками сбил влагу и посмотрел на себя еще раз. Лучше. Пальцами зачесав челку назад, Грин развернулся на пятках, бодрым шагом дошел до кофейного автомата, подождал, пока ему выплюнут стаканчик с химозным напитком, подумав, взял второй для Кора и отправился в секционную.

Больше никаких ночевок на столе! Мог бы и на диван лечь, если так лень было добираться до дома. Как он мог заснуть? Ему не двадцать лет, чтобы играть в ретивого стажера. Увлекся? Злился? О чем он думал? Явно злился. В первую очередь на себя. И разжигал эту внутреннюю ярость как мог. Ярость лучше боли. И в сто раз лучше любого — даже самого слабенького — чувства вины, которое не отпускало сердце детектива с момента раскрытия дела Душителя.

Видимо, выгорел и уснул. Что ж, такое иногда бывает. Плюс в том, что сейчас, даже искусственно вызывая мысли об Энн и Анне, он ничего не чувствовал, кроме все той же холодной ярости. Что ж, лечение прошло по ускоренному курсу, по пути уничтожило в нем еще что-то от того искренне чувствующего человека, которым он некогда был, и дало необходимые для расследования силы.

Святилище Кора встретило детектива Грина мертвенным ослепительным светом ламп, характерным запахом и блестящей чистотой. Аксель в пару глотков расправился со своим кофе, швырнул стаканчик в урну и вошел в секционную, оставив напиток для судмедэксперта в приемной. Даниэль стоял над раскрытой грудной клеткой какой-то женщины и задумчиво смотрел в одну точку.

Патолог выглядел так, будто не спал год. И без того не самое красивое лицо посерело, под глазами залегли круги размером с Тревербергскую кольцевую дорогу, волосы взлохмачены, темные пряди торчат из-под шапочки. Маска на лице будто подчеркивает тьму глаз, в которых застыла одна-единственная, но очень яркая мысль. Доктор Кор обернулся на шум, кивнул, заметив детектива. Его плечи будто расправились.

А внимание детектива уже полностью переключилось на труп. Присмотревшись, Грин увидел, что волос на голове у женщины нет. Как и кожи. Тот самый труп без скальпа, о котором сегодня говорил Тресс. Кажется, никаких интересных подробностей криминалист не выдал. А жаль. Было бы полезно обладать сейчас любой информацией, которая помогла бы быстрее связать два дела или отказаться от этой сумасбродной идеи. Любая, даже негативная, ясность лучше десятка тысяч непроверенных версий.

— Доброе утро, — сказал Аксель. — Принес вам кофе.

— Неожиданно, спасибо, — безэмоционально откликнулся Кор, бросив на него усталый взгляд. — Хорошо, что вы пришли. Возможно, я ошибаюсь, детектив, но надо все проговорить.

Забавная привычка Кора переходить в общении от «вы» к «ты» Акселя почти не трогала. Эксперт будто играл, сокращая и увеличивая дистанцию в зависимости от темы разговора. Или просто забывал, с кем перешел на «ты», а с кем нет. Вечное медицинское «вы» за пару десятков лет службы в полиции сгладилось, и Кор застрял меж двух профессиональных вселенных. В полиции дистанция достигалась без «вы». Здесь все проще, жестче, во-военному. В медицине «вы» слушалось почти издевкой.

Грин включался в эту игру, переходя на «ты» и обратно в зависимости от того, что делал собеседник, и нивелировал возможную неловкость. В конечном счете Акселю было плевать, как к нему обращался Даниэль Кор, если тому имелось что сказать по существу расследования.

— То есть это дело рук не моего убийцы? — спокойно спросил Грин, кивнув на девушку.

— Мелисса Мюррей, двадцать три года, танцовщица в стрип-клубе по ночам и соцработник днем. Не рожала, внутренних патологий нет, — профессионально-нейтральным тоном начал Кор. — Астеник. Причина смерти — асфиксия. Удален скальп. В область сердца посмертно нанесен удар тонким лезвием.

Аксель похолодел. Он понял, почему судмедэксперт начал разыскивать его посреди ночи вопреки собственным правилам работать только в строго обозначенное время. Ураган очередного психопата-убийцы сломал привычный распорядок управления.

— Посмертно?..

— Изнасилована, — кивнув, сказал Даниэль, снова бросив на Акселя темный взгляд. — Вроде бы ничего общего со случаем Анны Перо. Но сочетание асфиксии и удара в сердце меня насторожило. Это странно. Обычно так не делают. Удушение и нож конфликтуют друг с другом. Обычно либо душат, либо режут. Либо режут, а потом душат. Но чтобы убить удушением, а потом ударить в сердце один раз, когда человек уже мертв, — это странно.

— Странно, — согласился Аксель, смотря на труп совершенно другими глазами. — Карлин знает?

Кор устало покачал головой.

— Пока нет, но детектив Грант должна была обратиться к нему, она упоминала об этом вчера.

— Ребекка Грант? — уточнил Грин.

— Да. Она ведет это дело.

— Кое-кого утром ждут неприятные новости, — пробормотал детектив. — Когда вы сможете предоставить заключение, доктор?

— Предварительное — к семи утра, полное — к вечеру. Мне надо поспать хотя бы несколько часов.

Аксель сдержанно кивнул.

— Вам нужны помощники.

— Они работают полный день, — ухмыльнулся Даниэль, отходя от секционного стола. При этом свете он казался то ли привидением, то ли миражом, — а мне достаются самые интересные дела. И еще, детектив. Это тело тоже чистое, но крема тут нет.

Аксель вскинул голову, с трудом оторвав взгляд от раскрытой грудной клетки женщины.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Может, есть что-то другое?

Судмедэксперт покачал головой.

— Ни спермы, ни крема. Ничего лишнего. Как будто у этой жертвы все забрали, включая волосы.

«Включая волосы». Надо больше узнать про Мелиссу Мюррей.

Аксель горячо поблагодарил коллегу, вышел из морга и отправился на тренировку. До семи утра он успеет себя измотать и восстановить, прочистить мозг и сосредоточиться на предстоящем дне. Кончики пальцев приятно кололо. Так всегда бывало, когда он приближался к разгадке — разгадке мотива преступления. Не понимая пока почему, детектив был уверен, что отсутствие и наличие крема, отсутствие и наличие волос — это основное.

А еще он думал, что, как всегда в таких случаях, должны быть еще смерти. Между Перо и Мелиссой прошло слишком мало времени. Значит, к ним преступник был готов, давно выбрал себе жертв. Давно подготовил убийства. Спланировал.

Детектив Ребекка Грант стояла посреди его кабинета, широко расставив длинные ноги и уперев кулаки в бока. Ее глаза метали молнии, а тонкие побелевшие от гнева губы слегка подрагивали. Аксель замер у окна, прислонившись лопатками к стене и глядя на коллегу со всем спокойствием, доступным ему в этот момент. Он вызвал Ребекку к себе, как только переговорил с руководством о гипотезе Кора. Шеф управления Старсгард не нуждался в дополнительных аргументах. Он дал детективу свободу, о которой только мечтают его коллеги, и самоустранился из процесса, напомнив, что СМИ уже готовятся разорвать управление на части.

Аксель хотел совсем отстранить Ребекку, но сейчас подумал, что нужно действовать хитрее.

— Вы не можете меня отстранить! — повторила Грант уже тише. Буря в ее глазах почти улеглась, но упрямство никуда не делось. Эта женщина не планировала сдаваться на милость победителя.

— Звучит так, будто вы готовы работать по этому делу под моим началом.

Глаза женщины снова вспыхнули. Она хотела сказать что-то резкое, но остановила себя. Руки опустились, и она медленно села на стул напротив стола Грина, подняла голову, чтобы смотреть Акселю в лицо. Ему понравился этот жест.

— Почему нет? Все вокруг только о вас и говорят. Видимо, пришло время взломать секретный код успеха знаменитого детектива Грина. Посмотреть, как вы работаете, что-то перенять в свою практику.

Он хохотнул.

— Пришли меня инспектировать?

— Или учиться.

Она упрямо вздернула подбородок еще выше.

— Вы не сможете брать другие дела, пока ведете это. Это нужно согласовать с вашим руководителем.

— Боннар не станет возражать, — спокойно сказала она. — Судя по всему, дельце будет громким. Чем больше рук, тем лучше результат, ведь так?

— Не всегда, — усмехнулся Грин, возвращаясь к столу. — Но руки нам точно нужны. Давно вы спускались в архив?

— А что там?

— Надо вытащить все дела за последние десять лет. Общий знаменатель — асфиксия, а потом удар в сердце узким длинным ножом. Ножа на месте преступления нет.

— Посмертный удар?

— Да.

— У вас нет стажеров для грязной работы?

Аксель посмотрел на нее, пока не понимая, стоит огрызнуться или подыграть. На его лице не отразилось эмоций, но глаза, видимо, изменились. Потому что Ребекка резко выпрямилась в кресле и снова закусила губу. Видимо, его взгляд ее обжег.

— Стажеры не видят всего. В этот раз с нами только один стажер — ученица Карлина. И армия помощников.

— Ада, — прошептала Ребекка и отвела взгляд.

Это удивило еще больше, но Грин виду не подал.

— Хорошо, — согласилась Грант, — я спущусь в архив. Но хочу принимать участие во всех планерках. Теперь это общее дело?

— Официально пока не объединили: мало доводов. Но я думаю, что объединят. Мне кажется, он оставляет нам подсказки. Но я не понимаю, как их правильно читать.

— Квесты! — воскликнула Ребекка совсем по-детски. — Обожаю!

Наскоро проведя планерку и представив нового члена группы остальным, Грин уехал в дом, где нашли Перо. Он взял с собой чертежи. А потом сделал то, чего от себя не ожидал: рано утром позвонил Венсану Жанаку, бригадиру, который занимался строительством и реставрацией в Спутнике-7 и с которым его свело расследование в прошлом году[8]. Жанак страшно удивился, услышав голос детектива, но, вникнув в просьбу, согласился приехать.

Их встреча оказалась спокойной, будто не было тягот прошлого года, будто им не приходилось воевать друг с другом, тщательно оберегая границы привычного уклада. Венсан будто помолодел за это время, хотя седина из волос и отросшей бороды не исчезла. Невысокий, но похудевший, поджарый, он ворвался в дом, будто имел на это полное право.

Аксель ждал его в гостиной. Бесполезных криминалистов детектив выгнал и вчитывался в чертежи, запивая мрачные мысли черным кофе.

— Вот, я тут, — вместо приветствия сказал Жанак. — Меня отпустили на день. Этого хватит?

— Думаю, нам нужно несколько часов. Надеюсь, вы помните про конфиденциальность.

Венсан кивнул и опустился напротив Акселя. Тот молча кивнул на кофейник и чашку, бригадир налил себе ароматный напиток и с интересом уставился на чертежи, испещренные пометками Грина.

— Я выбрал четыре места, где может находиться тайная дверца или что-то в этом роде. Мы должны найти помещение, достаточно просторное, чтобы там спокойно мог перемещаться взрослый мужчина, чтобы там можно было поставить большой рабочий стол, как в мастерской. Снаружи входа в подвал нет. Есть въезд в подземный гараж, но его проверили с невероятной тщательностью. Из него никаких входов, никаких рычагов. Просто гараж, стены кирпичные, никаких пустот. Но гараж имеет площадь, соответствующую четверти площади первого этажа дома. — Грин бросил Венсану один из листов чертежа. — Значит, может быть еще одно такое же помещение. Или два. Мы пока не двигали мебель, чтобы все проверить. Нужно выбрать те места, где наличие двери вообще возможно, а потом уже все переставлять. Ведь придется все возвращать обратно.

— Какое бережное отношение к чужой собственности, — усмехнулся Венсан, вглядываясь в чертеж.

Аксель был доволен. Бригадир не задавал лишних вопросов и точно разбирался в строительстве лучше него.

— Дом старый, находится под охраной городской администрации, но его явно реставрировали.

— Ага, лет сорок назад. Тогда же создали эти чертежи.

— И естественно, на документах нет того, что нам нужно.

— Ну, естественно. Зато можно сравнить толщину стен и площадь помещений.

Аксель медленно кивнул.

— Этим я и занимаюсь. Но не понимаю, что искать. Комнату на первом этаже? Это вряд ли. Комнату в цоколе? Да, но где дверь? И какое пространство нужно скрыть на чертеже, чтобы использовать его не только под саму дверь, но и для выведения лестницы вниз? Достаточно просторной лестницы, чтобы по ней можно было ходить, мы же не в средневековом замке.

Жанак усмехнулся. Его глаза вспыхнули от удовольствия, знакомого Грину удовольствия. Аксель наслаждался расследованием, а Венсан — поиском скрытых значений в строительных документах. Как будто кто-то бросил вызов именно ему. Сможет ли бригадир прочитать искаженный чертеж, найти несоответствия и привести следствие к разгадке? Почему-то Аксель не сомневался: безусловно, сможет, и еще как.

— Обеспечу еду и кофе, — сказал детектив. — Вы предпочитаете работать в одиночестве или мне остаться?

Жанак медленно посмотрел на него, с трудом возвращаясь в реальность.

— Можете остаться, только не мешайте. Но мне потребуется оборудование. Я дам список.

— Хорошо. Хорошей охоты.

— И вам, детектив. И вам.

Хитро замаскированная под естественный декор одной из гостиных на первом этаже дверь обнаружилась ближе к ночи. Жанаку понадобилось всего шесть часов, чтобы ее найти и открыть. Сдав работу детективу, он уехал. Возможное место убийства не для посторонних, даже если эти посторонние помогли с техническими моментами. Грин замотал ботинки свежим скотчем, натянул латексные перчатки, взял на всякий случай фонарик и направился в новое помещение. Его гипотеза оказалась верной: небольшая лестница вела в цокольный этаж. В коридоре не было освещения — либо он не нашел выключателя, — и неровный луч фонаря выхватывал опрятные, но простенькие ступеньки, грубо заштукатуренные стены. Кое-где штукатурка обвалилась, обнажив кирпич. В конце лестницы обнаружилась еще одна дверь — неказистая, металлическая, как в бункерах. От этого сравнения его пробила неприятная дрожь, швырнув в ненужные армейские воспоминания. Аксель коротким движением проверил, легко ли вытаскивается пистолет, предварительно зажав фонарик зубами, убедился, что оружие в порядке, и, вздохнув, навалился на дверь. Та поддалась с глухим скрипом. Луч выхватил бурые пятна на полу. В легкие ворвался спертый воздух с привкусом железа и тьмы.

Грин нащупал выключатель, включил свет — и ошарашенно замер, не понимая, что чувствует. Удовлетворение от того, что он был прав, — или же омерзение. Кровью было залито все. Ее явно кое-как смывали, но тут и там остались разводы, а где-то — даже подсохшие лужицы.

Телефон здесь не ловил, и пришлось выбраться на первый этаж. Он вызвал судмедэкспертов и принялся ждать.

Без номера

Двуличие — бич современного общества.

Жена врет мужу, муж — жене, подчиненный — начальнику, а начальник — совету директоров, те — акционерам, а те — представителям власти. Дети врут родителям, родители — детям. Ты должен держать лицо, что бы ни происходило.

А если забрать у тебя маску, кто ты? Кто ты в глубине своей трусливой душонки? Чего ты стоишь без атрибутов, принятых социумом?

Держи спину прямо, улыбайся посторонним, делай вид, что тебе не все равно. И надейся, что никто и никогда не сможет заглянуть за зеркала твоих глаз. Никто и никогда не должен увидеть то, что вижу в тебе я. А я вижу ложь. И ничтожность твоей душонки, которую еще можно было спасти. Но ты не хочешь. Потому что так легко и просто плыть по течению. Так легко и просто делать то, что от тебя ждут люди. И так сложно оставаться самим собой, быть честным.

Понятия чести размылись. Их обесценили. Сейчас более других качеств ценится способность бросать пыль в глаза.

Какое сладкое чувство. Ты еще не знаешь, что тебе уготовано, а я — знаю. Играя в твою игру, я всегда сохраняю собственные правила и тысячи путей отхода. Стратегия! Тактика. Жизнь. Живи, пока живется, даже если тебе кажется, что сейчас худшее время, я гарантирую, лучше не будет. И ничего не изменится, ведь ты не хочешь изменений. Тебе проще врать.

Часть вторая. Двуличие — обратная сторона твоей натуры

Глава первая

НАСТОЯЩЕЕ. АДА

24 апреля 2003 года

Треверберг

Опознание — стандартная процедура, только вот никто не объяснял, как его проводить, если у жертвы нет лица. В группе единого мнения на сей счет не сложилось, но Грин заявил, что ему нужно посмотреть на реакцию родственников, поэтому процедуру провести следует. К тому же согласно законодательству Треверберга, а дело Перо относилось к этой юрисдикции, демонстрация тела ближайшим родственникам является обязательной. Помимо лица есть другие способы идентификации: родовые пятна, родинки. У Анны такие были. Поэтому даже у самого Кристиана Бальмона возражений, по крайней мере при телефонном разговоре, не возникло.

Адарель не считала себя вправе спорить с начальством, хотя лично она не видела смысла в подобном издевательстве над вдовцом. И что, что они давно развелись? Разве это важно? А дочь? Ей всего четырнадцать, зачем мучить и ее тоже? Но Розенберг смолчала и тогда, когда доктор Карлин предложил именно ей побыть рядом с родственниками первой жертвы, посмотреть на них, поговорить с ними и по возможности проверить гипотезу, замешаны они или нет.

Преодолев бюрократические проволочки, Грин заставил прилететь в Треверберг бывшего мужа Анны Перо доктора Кристиана Бальмона с дочерью Жаклин. Готье Карно, ассистент Анны, подтвердил, что приедет, но пока в Треверберге не появился. Причем Готье не понравился Аде даже на фотографии. Слишком сладкий. Как будто он работал не с психологом, а со звездой.

Интересно, они спали? Секс — отличный мотив. Убийства на сексуальной почве на протяжении веков стабильно держатся в топе. Либо не дала, либо дала другому, либо дала не так, как он хочет, либо опустила — нанесла неизгладимую травму, которую можно сшить только кровавыми нитками.

Да точно, спали. Или он ее хотел. Иначе и быть не может. Молоденький сладенький мальчик рядом с властной и успешной женщиной, официально свободной. Что там у нее происходило помимо работы, следственной группе пока удалось установить не в полной мере.

Минувшие дни были потрачены на криминалистов, которые буквально утонули в работе по объединенным после экспертизы делам. Особенно после обнаружения тайной комнаты. Экспертиза показала, что комната действительно залита кровью Анны Перо. Место преступления установили. Только вот остальные пятна — это краска. Из примечательного — помимо крови и краски нашли хаотичные следы спермы. Кончал мужчина прямо на пол, на стол, потом вытирал, но не до конца. Это помещение не чистили и не мыли. Пользовались бумажными полотенцами. Только вот сперма не совпала с той, которую нашли во влагалище Анны Перо.

Грин не позволял делать далеко идущих выводов, направив все группу на проверку алиби и анализ всех улик. Сегодня утром детектив сообщил, что не уверен в достоверности алиби ни Бастиана Кеппела, ни Кристиана Бальмона, ни Готье Карно. Карлин заметил, что перечисленные лица не подходят под профиль, Грин спросил, где профиль, на этом дискуссия завершилась.

Потому что по прямой специализации продвинулись они слабо. Только общие психологические характеристики, которые разбились после открытия комнаты. Слишком уж контрастно место убийства по отношению к комнате, где Анну нашли. Идеальная педантичность и несдержанность с мастурбацией.

Причем, если бы осталась одна Перо, они бы отыскали объяснение. Но вторая жертва выбивалась. Во-первых, ее удушили, но другим способом. Во-вторых, ее изнасиловали, а у Перо был добровольный секс. То есть Перо знала убийцу, а Мелисса нет? Ну и наконец, скальп. Скальп — это не лицо. У волос другой смысл: это защита, выражение женственности в определенных культурах, жизненной силы — в других. Но не личность. Без волос ты лишаешься силы, но продолжаешь жить. Тебя понижают в статусе. Хотя куда уж ниже, если речь про стриптизершу с двойным дном?

Ада почти не спала ночью, пытаясь найти ответы на бесконечный список вопросов, который записала себе под диктовку Карлина. Безуспешно. Какая-то каша, как будто сумасшедший ребенок вылил на идеально стройную картину банку с краской. Десять банок с красками!

Девушка взглянула на себя в зеркало, поджала подведенные бесцветным блеском губы. Большие оленьи глаза смотрели уже без былой наивности. Правду ей говорили: неделя работы в паре с Карлином — это как три года на каторге. Но как же ей это нравилось! То, что руководитель не спускал с рук огрехи, заставлял думать, снова и снова направляя ее мысли по нужному пути. Думать — самое приятное, что может быть в этой жизни. Ну, почти.

Ада медленно выпустила весь воздух из легких, задержала дыхание, выпрямилась, потянулась, прогнувшись в спине. Вздохнула. Схватила с крючка пиджак, убедилась, что рубашка застегнута на все пуговички, кроме верхней, улыбнулась сама себе, отсчитывая секунды и убеждая, что она со всем справится. Усмехнулась, подумав о том, что ее страсть к французскому языку в детстве себя оправдает, ведь встретиться придется с настоящими французами. Интересно, какие они? На этой мысли Ада оборвала себя: не надо романтизировать встречу с членами семьи жертвы. Радуйся, что не ты им сообщала о трагедии. Вполне могли заставить именно тебя, ведь ты стажер.

Ада расправила плечи, вздернула подбородок, провела рукой по волосам, убирая челку от лба, вышла в коридор и тут же ошарашенно замерла. Она никогда не привыкнет к их встречам. Случайным или нет, не имеет значения. Важно только то, что этого человека она не хотела бы видеть никогда в жизни. Больше никогда.

Доктор Кор стоял у входа в секционную и курил. Курил, как всегда, сигариллы. До нее донесся знакомый вишнево-табачный аромат, возвращая в то время, которое она закрыла за миллионом замков, о котором старалась не вспоминать. Слишком контрастна была реальность с тем, как жилось тогда.

— Доктор Кор, — заговорила она будто бы против собственной воли.

— Здесь никого нет, — сообщил судмедэксперт, — можно не держать лица.

— Я и не держу, — вспыхнула Ада, чувствуя себя маленькой девочкой, которая опять что-то сделала не так. — Но если вы забыли базовый курс психологии, социальные маски — это норма. И сейчас я…

— Ада.

Темные стеклянные глаза эксперта встретились с ее взглядом точно того же оттенка. И мир снова рухнул. Кому и что она пыталась доказать, поступая на службу в полицию? Себе — что может работать наравне с мужчинами? Умершей, как только Аде исполнилось восемнадцать, матери — что она уже взрослая? Или вот этому человеку — что она самостоятельна? В чем самостоятельность идти по его стопам? Профайлинг — не судебная медицина, да, но недалеко ушла, согласитесь.

— Извините, я…

Она хотела сказать очередную резкость, колкость, но в его глазах промелькнуло новое выражение, расшифровать которое не удалось. Этот не особо красивый, но статный, будто подсвеченный изнутри опытом и — она была уверена в этом — чувствами мужчина просто смотрел ей в глаза, слегка изогнув густую бровь. А она распадалась на части, даже не подозревая, как ей все это время было тяжело.

— Ты имеешь полное право меня ненавидеть, дочка, — чуть слышно проговорил он, и на обращении Ада дернулась, будто он ее ударил. Но не отошла. — Но не надо делать вид, что мы чужие люди.

— А мы чужие, — борясь с выступившими слезами, заговорила она. — Я была подростком, когда ты ушел. Ты все еще с ней? Или выбрал еще кого-нибудь? Помоложе?

Злые слова срывались с губ сами собой, Адарель практически их не контролировала. На удивление, стало чуточку легче.

— Нет, — он почему-то улыбнулся, — мы вместе.

Ада фыркнула.

— Удивительное дело.

— Мы с твоей мамой прожили пятнадцать лет без любви. Не знаю, любила ли ты когда-то, знаешь ли, что это такое. Но ты исследуешь убийц, а они часто убивают из любви или из-за любви. Может быть, позже ты меня поймешь.

— Мать умерла от тоски.

— Твоя мать умерла от рака печени, — с неожиданной резкостью ответил Даниэль.

На глаза навернулись слезы, Ада быстро заморгала. Нельзя, чтобы ее увидели такой. Нельзя!

— Прости. — Он поднял руку, чтобы коснуться ее плеча, но не решился. — Ты сама заговорила про маски. Я прошу лишь не снимать маску на работе. Ты себя выдаешь. Это может вызвать вопросы и навредить тебе.

— Как будто ты обо мне заботишься, — фыркнула она, сделав шаг в сторону.

Кор сбросил пепел в пепельницу и грустно покачал головой.

— Мне уже не нужно никому ничего доказывать, я здесь работаю больше двадцати лет. А ты в начале пути. Смотрят на все. И каждый раз, когда ты напрягаешься в моем присутствии, это замечает Грин. И точно — Карлин.

— Ой, да ладно…

— Не ладно, — оборвал Даниэль. — Поверь мне, оба обратили внимание на твое поведение. Тебе это нужно? Чтобы интересовались твоими отношениями со мной? Или ты все-таки хочешь, чтобы, глядя на тебя, они видели не обиженную девчонку, а перспективного специалиста?

Ада вспомнила озабоченный взгляд Карлина, вспомнила, как Грин следил за ней своими немигающими синими глазами, и поняла, что отец прав. И от этого стало жутко обидно. Буквально до слез. Снова. Зажмурившись, она медленно выдохнула.

— Ладно. Но мы не друзья. И я тебя не простила.

— Как знаешь.

Он больше ничего не сказал, развернулся и ровным шагом направился внутрь, чтобы приготовить Перо к последней встрече с семьей. А Адарель вдруг подумала, что, наверное, ему больно и страшно видеть в ее глазах только неприятие. Наверное, это она запуталась в своих масках, выстраивая границы, которые никогда не были нужны. А у него все просто: эту не люблю, ту люблю. И как он ей братика или сестричку не заделал? Так легко было бы свалить разрыв семьи на чужого ребенка. А не получалось.

Впрочем, Ада не понимала, чем эта выскочка Грант лучше ее матери. Не понимала! Она даже не красива.

В чувства ее привел телефонный звонок. Сообщили о приезде Кристиана и Жаклин Бальмон. Ада набрала воздуха в легкие, снова задержала дыхание, будто только так могла проветрить голову и выбить оттуда лишние переживания, потрясла руками, распрямила плечи и отправилась встречать.

Кристиан Бальмон поразил ее своим видом. От него веяло духом старой аристократии. Зрелый мужчина лет сорока — сорока пяти держался отстраненно. Идеально ровная спина, мягкая, но отчужденная забота о дочери — нескладном беловолосом подростке (явно осветляет и без того соломенные волосы) с пронзительными лазурными глазами. Девочка была бледной как смерть и худой как скелет. Большие наушники перекрывали половину головы. А месье Бальмон казался спокойным как удав. Только его холодные серо-стальные с бирюзой глаза внимательно ощупывали помещение.

— Здравствуйте, месье Бальмон, — заговорила Ада по-французски. — Меня зовут офицер Адарель Розенберг, я профайлер, работаю с доктором Марком Карлином. Спасибо, что прилетели в Треверберг! Сейчас я должна буду сопровождать вас на не очень приятную процедуру, но, к сожалению, регламентированную законом и необходимую. После этого с вами и мадемуазель Жаклин хочет поговорить руководитель следственной группы детектив Аксель Грин.

Бальмон выслушал эту тираду, произнесенную на одном дыхании, спокойно, даже не пытаясь вставить слово. Эта выдержка Аду восхитила. И ее тут же укололо чувство вины. И стыд. О, стыд! Она должна была остановиться после приветствия и дать ему возможность ответить!

Она всегда тараторит, когда волнуется. Непозволительно. Да-да, она еще только стажер, но уже закончила академию и должна вести себя соответствующе и не позорить Карлина. Не позорить наставника, альма-матер и… отца.

Ада улыбнулась, маскируя за улыбкой смущение. Прохладные глаза бывшего мужа Анны Перо наконец остановились на ее лице, и девушка замерла, пойманная в капкан его сдержанного обаяния. Он старше ее почти в два раза, но почему-то эта разница совсем не чувствовалась. Зато ощущалось другое. Этот мужчина пожил жизнь и точно знает, чего хочет. Знает, как добиться желаемого и что потом с ним делать.

Ада с трудом перевела дыхание, думая, какого черта Перо развелась с таким шикарным мужчиной, и, развернувшись, пошла по коридорам управления, чувствуя меж лопаток пристальный взгляд француза.

— Пап, а можно я тоже пойду? Я хочу увидеть маму.

Голос Жаклин оказался неожиданно уверенным и спокойным. Как будто она под транквилизаторами. Ада остановилась и поймала озабоченный взгляд Бальмона.

— На лице маска, — качнувшись к нему, негромко заметила она.

— Ты не узнаешь ее, моя девочка.

Жаклин насупилась, но упрямо пошла вперед.

— Ну и пусть. Я имею право хотя бы взять ее за руку! В последний раз.

Ее голос упал до шепота. Ада догнала девочку, но не решилась коснуться ее плеча, прекрасно зная, что не имеет права на фамильярность даже с подростком. За ней наблюдает Бальмон.

— Офицер Розенберг, — негромко позвал Кристиан. — Я считаю, что Жаклин имеет право принимать подобные решения самостоятельно.

— Со стороны полиции препон не будет, месье.

До секционной они дошли в молчании. Молчали даже в лифте, где Ада встала лицом к дверям, чтобы не выдавать себя бессмысленными изучающими взглядами. Мог ли этот мужчина быть причастен к смерти жены? В дочери он вроде не чает души. По меньшей мере его жесты, тембр голоса и даже выражение глаз и лица, когда он обращался к Жаклин, свидетельствовали о глубокой привязанности. Тот, кто любит детей, может ли убивать?

Да. Конечно да. Человек может любить что удобно. И убивать, любя, из любви и во имя любви. Кого мы пытаемся удивить в двадцать первом веке?

Ада проводила их в специальную комнату, созданную как раз для опознаний. Здесь был диван, небольшой столик с напитками, салфетками, нашатырным спиртом и нюхательными солями — словом, всем, что может понадобиться в столь щекотливой ситуации.

Жаклин скинула с белобрысой головы наушники. Плеер она не выключала, но никаких звуков не было. Значит, все это время она просто пряталась за наушниками, как за маской. Чтобы ее не трогали. Чтобы она могла сама выходить к миру в тот момент, когда посчитает это необходимым. Как это по-подростковому. Ада удержалась от улыбки. Она понимала эту девчонку: сама росла с музыкой в ушах, особенно когда ушел отец.

Кстати, вот и он. Доктор Кор вошел в комнату и обвел их внимательным взглядом. Холодный профессионал. Только его холод был родным и знакомым, Ада точно знала, что он добрый и заботливый. А вот ответный холод Бальмона пробирал до костей.

— Здравствуйте, — спокойно произнес Кор по-французски. Ада замерла. Она не знала, что отец говорит на этом языке. Или просто вытеснила это за ненадобностью? — Меня зовут доктор Даниэль Кор. Руководитель отдела судебной экспертизы.

— Кристиан Бальмон. Это Жаклин. Вы можете все говорить при ней.

Кор посмотрел на девчонку и неожиданно улыбнулся ей. С лица подростка схлынуло напряжение — она ответила на улыбку так искренне, что сердце Ады уколола ревность. Ей самой отец вот так не улыбался очень давно.

— Мы провели ДНК-экспертизу и подтвердили личность. Но известны случаи, когда тесты лгали и уводили следствие не туда. У нас есть фотографии лица жертвы…

Это слово прозвучало резко, Жаклин сжалась, и Бальмон, положив ей руку на плечо, притянул к себе. Но тут же кивнул Даниэлю, мол, продолжайте, господин эксперт, давайте быстрее закончим с этим дерьмом. Конечно, последнее слово дорисовало воображение Ады. Ей почему-то показалось, что он бы мог сказать именно так — резко, неаристократично.

— У Анны есть… — Кристиан осекся, и Адарель впервые заметила выражение живой и острой боли на его холеном лице. И в глазах. — …было несколько приметных родинок. На шее справа, на левой лопатке и на пояснице.

Кор кивнул. А дальше закрутилась обычная процедура. Родинки нашли, Кристиан подтвердил. На фото лица, растянутого на маске, смотрел долго и в одиночестве, не позволив возмущенной Жаклин заглянуть ему через плечо. Тоже кивнул. Жаклин попросила разрешения и взяла мать за руку. А потом расплакалась — беззвучно и так горько, что Ада почувствовала, как на глаза наворачиваются непрошеные слезы.

Кор сказал, что подготовит протокол, поблагодарил, и они смогли выйти в помещение перед секционной. Кристиан жестом показал, что нужно время, и, прижимая дочь к себе, медленно опустился на диван, глядя поверх ее головы в одну точку.

— Мне очень жаль, — зачем-то сказала Ада.

Холодные глаза Кристиана скользнули по ее лицу безо всякого интереса.

— Мне тоже.

Глава вторая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Дилан Оуэн прислал все найденные по Перо данные на электронную почту детектива. Айтишнику не удалось отыскать сведения из медицинской карты Анны в достаточном для выводов объеме, но разрозненные документы обнаружились. Помимо медицинских выкладок Дилан собрал все, что смог вытащить из открытых источников, по биографии известного психотерапевта. Нехитрая математика снова показала, что Анна Перо родила дочь чуть меньше чем через девять месяцев после переезда в Марсель. Откуда она переезжала, общественности неизвестно.

Аксель боролся с чувством разочарования, потому что ничего нового Дилан ему не открыл, лишь подтвердил уже существующие гипотезы.

Лорел Эмери получила разрешение на командировку и улетела во Францию два дня назад. Пока журналистка не прислала ничего, если исключить пошлые сообщения, на которые Грин, сосредоточенный на деле, не отвечал.

На него свалилось два разных расследования. И эти несколько дней вся команда занималась классической работой — повторным опросом всех свидетелей, включая Бастиана Кеппела, которого детектив вызвал на допрос, параллельно поручив Дилану перепроверить его алиби — на всякий случай. Бастиан держался с любопытной уверенностью, которая сбивала пару-тройку лет с его холеного, но уже подуставшего лица. Ничего нового он не сказал, несмотря на разнообразные техники допроса, направленные на выявление лжи. Аксель говорил с ним сам, потом просил Карлина. Безрезультатно. Допрашиваемый держался с поразительной вежливостью, даже предложил вместе поехать в особняк. Сетовал на глупое вложение: после обнаружения комнаты кошмаров приличным людям его теперь не сдать. Свидетель казался настолько чистеньким, что Грин не верил ни единому слову. Но нащупать рычаг давления пока не мог.

По делу Перо на данный момент стало известно следующее: Анна бывала в Треверберге не реже раза в квартал. Приезжала на неделю-две, читала лекции в университете. Жила обычно в одном из бутик-отелей мисс Рихтер, разбросанных по Ночному и Деловому кварталам. Предпочтение отдавала Ночному, где проводила все свободное время. Раз в год арендовала один из особняков у фирмы Кеппела. Обычно это происходило во время проведения официальных мероприятий. В этом году планировались конференция и открытие филиала. Анна приехала почти за две недели до назначенной даты, чтобы успеть все подготовить. Ни в какие истории она не попадала. Обычная деловая женщина, которая прилично зарабатывает и любит хорошо отдохнуть.

Что касается второй жертвы, Мелиссы Мюррей, то информации пока что было еще меньше, но Грин ждал предварительную сводку о ней с минуты на минуту. Она моложе, никогда не уезжала из Треверберга. Вела двойную жизнь, по ночам танцуя в ночных клубах, а днем работая в социальной службе помощником юриста по защите малообеспеченных семей. Полиция опросила коллег — никто не знал про танцы, а в клубе никто не знал про дневную активность.

Клуб принадлежал Теодоре Рихтер. Узнав про это, Аксель вдруг подумал, что был бы не против пересечься с синеглазой снежной королевой, но мысль вылетела из головы, не успев там закрепиться, ее в два счета вытеснили рабочие заботы.

Из общего в двух делах только асфиксия и клинок в сердце. Разные социальные группы, разные доходы, разная география, разный рисунок убийства. На первый взгляд это не мог быть один убийца. Если бы не.

Аксель запустил пальцы в волосы. За минувшую со стрижки неделю он почти привык к тому, что прическу не нужно собирать в хвост, но все еще тянулся к отсутствующим прядям, чтобы поправить их, запустить привычный алгоритм размышлений и концентрации. И злился сам на себя: наставил дурацких якорей, а теперь с боем входит в рабочий режим.

Что ж, с боем — это тоже хорошо. И злиться хорошо. Он сейчас был в ярости. И возможно, только эта живая, сокрушительная ярость позволяла ему держать себя в руках перед встречей, к которой он морально готовился все это время.

Взглянув на часы, Грин схватил с вешалки темно-синий пиджак, надел его, расправил, чтобы ничего нигде не топорщилось, закатал рукава до локтя и, подобрав папку с делом Перо, вышел из кабинета. Нужно было спуститься к допросным, встретиться с бывшим мужем своей бывшей возлюбленной и девочкой, которая вполне могла оказаться его биологической дочерью. Всегда оставалась вероятность, что там, на базе, Анна делила постель не только с ним, но Грин предпочитал держать эту мысль подальше.

Акселю было интересно: почувствует ли он хоть что-то? Помимо холодного профессионального любопытства, которое заставляло его задавать правильные вопросы и находить ответы.

— Привет, шеф.

Аксель резко развернулся и с удивлением посмотрел на Говарда Логана, который стоял в коридоре рядом с допросными. Дорожная сумка через плечо, волосы также неряшливо всклокочены, а на лице такая счастливая улыбка, будто он либо женился, либо выиграл в лотерею.

— Логан.

Мужчины обменялись рукопожатием.

— Я слышал, тут шикарное дело.

— Поэтому бросил курсы?

Говард расхохотался. Чего он такой довольный? Конечно, это уже не тот паренек, который пришел в управление и нарвался на самое кровавое дело последнего десятилетия. Прошло два года, Логан чуток возмужал. Только во взгляде появилось то самое ледяное спокойное выражение, которое свойственно криминалистам. Особенно тем криминалистам, которые работают с сериями.

— Взял там что-то типа академа. Артур написал письмо, в котором привел примерно десять причин, по которым я вам немедленно нужен.

Аксель улыбнулся.

— Окей, офицер. Ты в команде. Тресс и Карлин введут в курс дела. Располагайся.

— Так просто? — изобразил удивление Говард. — И… — Он протянул руку к собственным волосам.

Аксель пожал плечами, улыбнулся.

— Все меняется, господин бывший стажер. Увидимся через пару часов. Надеюсь, ты успеешь изучить материалы и подкинуть свеженьких дров в наши размышления. И да, у Карлина новая ученица.

Говард закатил глаза.

— Не в этом смысле, — рассмеялся Грин, чувствуя, что его отпускает. Что бы он там ни говорил, конкретно сейчас Аксель был рад возвращению Логана. Паренек мыслил нестандартно, обогащая команду.

В допросную Аксель вошел в отличном настроении. Кажется, стажер стал тем последним винтиком, которого не хватало для обретения душевного равновесия. Промелькнула мысль, что в таком состоянии он бы даже спокойно смог встретиться с Баррон и объяснить ей, почему не стоит его больше привлекать к лечению Энн. И даже смог бы снова посмотреть на Энн — без флера больных эмоций и ужаса. И чувства вины за то, что позволил себя ослепить. Он будто набрал силу, выстроил внутри непреодолимые для чужого влияния стены.

В начале месяца ему исполнилось тридцать пять. Прекрасный возраст, чтобы повзрослеть.

Дверь отворилась, пропуская Адарель в компании с худощавым мужчиной. Мужчина был выше Адарель, но чуть ниже детектива. Черные волосы щедро пересыпало солью седины, но лицо оставалось гладким и моложавым. А холодные серо-стальные глаза смотрели так, будто Кристиан Бальмон прошел через ад и вышел оттуда не просто живым, а победителем и все там заморозил.

Несложно было представить, как выглядел месье Бальмон в 1988 году. Убрать седину, вот эту вот сеточку усталых морщинок, чуть-чуть подогреть взгляд — и все, красавец с экрана. Впрочем, на артиста он похож не был. Напротив, Бальмон являлся тем человеком, кого так безуспешно пытаются играть плохие актеры. Явно из благородных: осанка выдавала мужчину с головой. А движения были плавными и мягкими, несмотря на то что увиденное в царстве Кора явно его потрясло.

— Месье Бальмон, — Ада неуместно коснулась плеча Кристиана, привлекая к себе внимание, тот резко повернул голову, — это детектив Аксель Грин, руководитель следственной группы. Детектив, это месье Кристиан Бальмон, бывший муж Анны Перо и ее партнер по бизнесу. Он соорганизатор конференции, которая начнется завтра, и совладелец сети центров психологической помощи, которые носят имя Перо.

— Почему Перо, а не Бальмон? — спросил Грин.

Кристиан перевел на него тяжелый взгляд и улыбнулся. Детектив протянул руку. Рукопожатие. Крепкое, но короткое.

— Спасибо, офицер Розенберг.

— Я побуду пока с Жаклин, — зачем-то сказала она, бросила на Кристиана слишком откровенный взгляд и, выйдя из комнаты, мягко закрыла за собой дверь.

— Мне нужно ответить на ваш вопрос?

По-английски Бальмон говорил хорошо, но с заметным французским акцентом.

— Да, — просто сказал Грин.

Стоит ли объяснять, почему это важно? Говорить про мотив, про то, что полиции способна помочь каждая фраза, каждая деталь? Эти аргументы давно набили оскомину. И сейчас, когда люди так любили криминальные истории, когда каждый год выходило по несколько весьма достоверных детективных фильмов, повторять одно и то же казалось глупым. Поэтому Аксель ограничился обыкновенным «да», инстинктивно определяя, что Бальмон все поймет.

Он слегка напоминал Грину Арнольда Нахмана, ученого, с которым пришлось познакомиться в прошлом году. Холодный. Вне времени и пространства. Собранный. Благородный. И что-то еще. И вот это «что-то еще» определяло всю личность мужчины.

— Потому что люди идут к врачу, а не к инвестору. Неважно, на чьи деньги построены центры, неважно, какие работы я когда-либо писал. Важно, кто ведет занятия, кто подбирает других врачей и психологов, кто каждый день находится на виду. Анна — душа этих центров. Да, она вырастила несколько десятков первоклассных специалистов, а сеть сохранит ее имя, но это не сможет ее заменить.

— Расскажите мне об Анне, пожалуйста. Какой она была?

Кристиан откинулся на спинку неудобного стула и посмотрел поверх детектива куда-то в стену, задумавшись.

— В последние несколько лет мы общались мало и только по работе. Она держалась со мной холодно и профессионально. Я не знаю, какой она стала. Но если отвечать на вопрос буквально, то я бы охарактеризовал ее так: стихия. Анна легко налаживала связи, погружалась в них с головой и так же легко выныривала. Ей доверяли люди. И это помогало строить бизнес.

Еще один бизнесмен.

Грин безошибочно понял две вещи: Кристиан не был инициатором развода и Кристиан до сих пор ее любил. Почему-то не удивляло. Где-то на подкорке Грин тоже ее любил.

— Когда вы расстались?

— Семь лет назад.

— Почему?

Ледяной взгляд мужчины метнулся к лицу Грина.

— Это важно? Подозреваемый номер один всегда муж? — Впервые в его голосе угрожающе прозвенела сталь.

— Именно, — спокойно откликнулся Грин. — Даже не представляете, насколько важно.

«От тебя она тоже ушла сама?»

Взгляд Бальмона потух. Мужчина рухнул в воспоминания и на несколько долгих мгновений отключился от реальности, вырывая из лап памяти то, что нужно было предъявить свету.

— Кто ее убил? — глухо спросил француз.

— Мы работаем над этим.

— Почему ее лицо…

— Срезали? Это мы и пытаемся понять, месье. Почему вы развелись?

— Вы ничего о ней не узнали, правда? — Кристиан будто обрел связь с самим собой и посмотрел Грину в глаза. — Вы не знали о том, что ее год не было в Марселе? Анну похитил ее собственный пациент и держал на яхте. Нашли ее чудом. Ее — да. Его — нет. Как вы считаете, после года в неволе с другим мужчиной можно ли вернуться к мужу как ни в чем не бывало и принять дочь? Или, может быть, продолжать жить дальше, не шарахаясь от каждого нового пациента? Или выйти из психиатрической клиники, где ты провел еще год, и восстановить все, что имел до того момента, когда твой пациент, человек, которого ты знаешь лучше собственного ребенка, оказался монстром?

Аксель глаз не отвел и ничем не показал, насколько его шокировали только что произнесенные слова. Он запомнил каждое слово, каждое движение глаз, выражение лица Кристиана, на котором отразилась ужасающей силы боль, отчаяние мужчины, который на смог защитить свою женщину — и поэтому ее потерял. Грин понимал: стоит проверить, убедиться, что это не ложь. И в то же мгновение оборвал сам себя: Бальмон не лгал. Скорее, даже преуменьшил то, что произошло на самом деле.

— У вас есть данные этого человека? — после паузы произнес детектив.

— Он явно сменил имя.

— Месье Бальмон…

— Прошло почти десять лет, детектив. Если бы он хотел ее убить сразу, то убил бы. Но он жил с ней год. На яхте. Заботился о ней как мог. А потом исчез. Ускользнул из рук египетской полиции в день, когда яхту собирались арестовать. Его след потерялся в дикой Африке. Возможно, там же потерялся и он сам.

— Кроме этого пациента был кто-то, кто мог желать Анне потерять лицо и раствориться в небытие?

— Половина специалистов Европы, — с удивительной грустью ответил Кристиан. — Анна была слишком яркой. Триггерила всех вокруг, пробуждая в них лучшее и худшее одновременно.

— Нам бы сузить круг подозреваемых, — усмехнулся Грин. — Пока понятно, что ее ненавидели женщины за то, что любили мужчины. Ненавидели коллеги за то, что она была успешной. Ненавидели мужчины, которым она отказывала. Она приезжала в Треверберг, отрывалась здесь, возвращалась обратно. Но убили ее здесь. Прекрасно зная, где она остановится. Более того, зная строение дома. Убили ее в тайной комнате, которую наши специалисты искали почти три дня. Но с домом связано еще несколько сотен человек, список которых мы формируем и проверяем.

Бальмон пожал плечами.

— Здесь я вам не помогу, детектив. Я ничего не понимаю в следственном деле.

— Вы психолог, месье Бальмон?

Снова улыбка.

— Был.

— А какие отношения у Анны были с Жаклин?

Стальные глаза впервые затуманились.

— Ровные. Холодные. Но Анна любила ее, как мать любит дочь.

— А где живет Жаклин?

— То у меня, то у Анны. Теперь, скорее всего, переедет ко мне.

— Я же могу с ней поговорить?

Лицо Кристиана ожесточилось.

— Она в шоке от увиденного.

— Возможно, она знает о матери больше, чем вы. В силу обстоятельств.

— Возможно. Но тогда вам стоит допросить и администратора Анны, Готье Карно.

Аксель кивнул.

— Всенепременно, — произнес он, опустив тот факт, что Карно старательно избегает встречи, а депортировать его из Франции невозможно. В ход шли манипуляции. — Где вы были вечером 15 апреля, месье Бальмон?

На холеном лице француза отразилось легкое недоумение. Мужчина задумался, как будто искал календарь.

— Вторник. Неделю назад.

— Скорее всего, я был в Тоскане, на своей вилле.

— Один? Кто-то видел вас? Есть подтверждение? Билет на самолет, например?

Кристиан покачал головой.

— Я люблю ездить на автомобиле. Есть чек с заправочной станции. Подойдет?

— Предоставьте криминалистам, пожалуйста, — безэмоционально ответил Грин. — Спасибо, что уделили время. Вы можете пока остаться в Треверберге?

Бальмон коснулся переносицы указательным пальцем и прикрыл глаза. Этот невинный жест выдал все: усталость, раздражение, боль. Но Грину было плевать, что чувствует этот совершенно чужой ему мужчина. Он сам понимал, что взял верный след.

— Если это необходимо…

— Управление оплатит отель.

— О, это лишнее. Хорошо, детектив. Сейчас позову Жаклин. Я могу идти?

Глава третья

ПРОШЛОЕ. КРИСТИАН БАЛЬМОН

Июль 1994 года

Париж

— Год, господин комиссар! Прошел год, а вы так ничего и не сделали, чтобы вернуть мою жену!

Взбешенный Кристиан Бальмон стоял посередине кабинета комиссара Франсуа Сильвена, который с июля прошлого года занимался расследованием бесследного исчезновения Анны Перо. Ну, как занимался… С точки зрения Кристиана полицейский отодвинул это бесперспективное дело куда подальше, злясь только, что оно лишь портит статистику.

— Мы установили, что ваша жена самостоятельно и без принуждения отправилась на…

— Да с чего вы это взяли? Боже…

Кристиан отвернулся. Хотелось говорить другими словами. А еще лучше — схватить этого ублюдка за грудки и пару раз приложить головой об стену. Но Бальмон привык решать все проблемы с помощью переговоров, даже если приходилось ждать или манипулировать. Комиссар был на хорошем счету. Поэтому в прошлом году, когда стало понятно, что Анна действительно пропала и не вернется сама, на дело назначили комиссара Сильвена. Тогда это решение казалось лучшим. Но сейчас обессиленный от бесконечного ожидания Бальмон так не думал.

— Ладно. Ей что-то внушили или ее шантажировали. Но люди видели, как она села на яхту, которая принадлежит сэру Энтони Хофману. Сам сэр Энтони про яхту ничего не знал. Мы выяснили, что ее ему подарили на пятидесятилетие за десять лет до исчезновения вашей жены. Дарение осуществлялось анонимно, по документам яхта была оформлена на благотворительный фонд, который действительно ее купил. У другого фонда. Все организации проверили, там все чисто. Фонды принимают в дар дорогие вещи, потом проводят аукционы. А Хофман — один из крупнейших меценатов. Ему часто говорят спасибо.

— Но за яхтой должны были следить, должны были ее обслуживать. Где его сын? Или еще хоть кто-то?

— У него нет детей, жены и родственников, круглый сирота. Месье Бальмон, я понимаю ваше нетерпение, но зачем вы заставляете меня повторять одно и то же в сотый раз? Владелец яхты не связан с вашей женой. Более того, саму яхту мы нашли. Там никого не было. Ее прибило к Сардинии. И вы это тоже прекрасно знаете!

Бальмон, уронив голову на руки, тяжело вздохнул. Он все это знал.

Некто забрал его жену, сменил яхту и растворился в Средиземном море. Не было никаких гарантий, что Анна жива. И какой бы сложной в личной жизни она ни была, Кристиан влюбился. Как мальчишка. С первого взгляда, с первой встречи там, в Каире. Он ехал, чтобы убедить перспективного и относительно недорогого для компании сотрудника выбрать их, а вместо этого потерял собственную независимость. И ни разу не пожалел. Даже когда они ссорились. Когда она упала в депрессию после рождения Жаклин, когда плакала в ванной и тихонько курила в вентиляцию, думая, что он ничего не замечает. Полюбил, несмотря на то, что ее сердце представляло собой открытую рану, о которой Анна не могла говорить и, кажется, даже думать.

А потом ее отняли.

Этот человек использовал вымышленное имя, чтобы записаться на прием.

Анна принимала в частном кабинете, чтобы не пугать своих пациентов масштабом клиники. Секретаря отпустила. Если верить свидетелям, этот человек увел ее из кабинета.

Почему-то Бальмон не допускал мысли о том, что жена сбежала. Как будто единственный вариант развития событий — похищение. Даже если весь мир кричит об обратном.

— Я не верю, что ее нет в живых, — негромко заговорил Кристиан, поднимая затуманенный взор на пожилого полицейского. — Надо ее найти.

— Она в международном розыске. В какой бы порт ни ступила, если эта страна поддерживает…

— Да знаю я, — прервал Бальмон. — А если эта страна не поддерживает международное право? Если им плевать на розыск?

— Тогда мы не узнаем ни о чем.

Кристиан встал, молча пожал комиссару руку, вышел из участка и посмотрел в мрачное пасмурное небо. Его ждала дочь, от которой он невольно отгородился, оглушенный пропажей жены. В этом деле не помогала полиция. Не помогала стайка частных детективов разных стран, которых он пустил по следу. Море сожрало все — все улики, зацепки. Никаких свидетелей, никакой надежды на то, что он увидит Анну живой. А так хотелось надеяться. Потому что он не был готов наконец подписать бумаги, которые ему уже пятый раз подсовывал адвокат. Прошел год. Есть основания, чтобы признать ее мертвой.

— Никогда, — сжав кулаки, прошептал Кристиан, кивнул водителю и устроился на заднем сиденье.

Нельзя сдаваться.

ПРОШЛОЕ. АННА

Июль 1993 года

(за год до описанных выше событий)

Готье смотрел на меня со всем вниманием юности, которое теряется со временем. Восторженность, наивность и преданность. Моя маленькая собачонка, настолько искренняя, что даже я смущалась, когда он слетал с катушек и начинал петь мне дифирамбы. Я наняла его и ни разу об этом не пожалела. Его слепая влюбленность в меня не мешала работе, а администратор он великолепный. Разруливал дела в центре Бальмона, помогал с личной практикой и молчал.

О боги, его самое главное достоинство в том, что он молчал. Я жаловалась Кристиану, что не могу найти психолога и супервизора для себя. Но я нашла Готье. И обрела в его лице так недостающую иногда жилетку.

— У вас остался последний на сегодня пациент, мадам Перо-Бальмон, — официально, но нежно проговорил Готье, глядя мне в глаза.

— Ты можешь идти.

— Я могу остаться, — возразил он. — Пациент придет через час. Могу помочь с делами или сделать что-нибудь еще.

Вспомнив, на какие безумства способна юность, я, кажется, покраснела. И он, заметив это, сделал псевдорешительный шаг вперед. Почему псевдо? Потому что одного моего слова хватит, чтобы он ушел. И эта абсолютная власть над ним утомляла. Я получила что хотела. И получала это каждый раз. Сейчас же состояние изменилось. Обожание Готье надоело. Я хотела отработать последнюю сессию с неизвестным мне пациентом — и поехать домой. Кристиан в командировке, Жаклин с няней. Я могу лечь в ванну, утонуть в пене и почитать что-нибудь незамысловатое.

Я нырнула в себя, и Готье, приученный к тому, что в подобной ситуации лучше скрыться, ушел. В этом кабинете, который я арендовала недалеко от побережья и подальше от центра города, было спокойно и тихо. Никто не мог ворваться с требованием срочно подписать какие-нибудь бумаги, никаких случайных пациентов и бюрократической возни. Там я — руководитель сети центров психологической помощи, здесь — просто психотерапевт.

Мне нравилось это чередование масок. Помогало откопать в себе что-то новое, глубокое. Особенное. Скрытое под налетом повседневности, но вытащенное на свет при смене обстоятельств. Мне нравилось за собой наблюдать. Наблюдать за тем, какой я могу стать, потакая своим желаниям или сдерживая их.

Час пролетел незаметно. Я читала статью Фрейда «О нарциссизме», делая пометки в блокноте, когда в дверь постучали. Статью пришлось отложить. Пара секунд на то, чтобы переключиться, натянуть на лицо личину аналитика.

— Войдите.

Я посмотрела в документы, чтобы вспомнить имя того, кто должен был сейчас войти. Фредерик Лурье. Карточка не была заполнена. Первое посещение. Установочная сессия, после которой они еще могут отказаться от терапии. Знакомство и контакт. Подойдет — не подойдет.

Дверь отворилась. Я не смотрела в ту сторону, как раз встала, чтобы перейти в свое кресло. Обернулась, только когда дверь с мягким щелчком закрылась. Открыла рот, чтобы поздороваться, и остолбенела.

Это был не Фредерик.

Мужчина склонил голову набок. Ставший таким знакомым за два года взгляд. Холодный и любопытный, как у ученого, который проводит опыты. Красивый. Волнующий. Сердце застучало в груди. Терапию он прервал в марте. Сказал, что все понял, что я ему очень помогла. Честно отходил завершающие десять сессий, честно заплатил. И исчез, оставив меня наедине с чувством потери, подпитанным мощнейшим эротизированным контрпереносом, с которым я боролась два года нашей работы.

Не было и дня, чтобы я не вспоминала о нем. Думала о нем даже в объятиях мужа. Или Готье. Или кого-то еще, с кем удавалось познакомиться на конференциях или в командировках. С кем-то, кто сначала должен был хотя бы отдаленно напоминать одного синеглазого мальца, с которым меня развела судьба, а потом — его. И теперь.

— Рад видеть вас, доктор.

— А вы любитель носить маски, — ответила я, изо всех сил стараясь не улыбаться. — Вы записались под чужим именем. Зачем?

— Хотел сделать сюрприз.

Так привычно он прошел в кабинет, сбросил с плеч пиджак, повесил его на вешалку, расправил плечи, коснулся чуть волнистых густых волос и сел на лежанку. Сел. Последние разы он ложился, а сейчас сел. Как будто мы все начинаем заново, как будто не было двух лет, как будто не он провел со мной более сотни часов, распадаясь на части, то плача, то крича, возвращаясь в собственную бездну, вспоминая каждую обиду, каждую частицу боли, которую ему нанес этот мир, той боли, которую он культивировал в себе. Пограничный, он то сваливался в психотическое состояние, то стабилизировался на уровне невротического, вполне функциональный, интегрированный в социум, успешный.

Уходил он стабильным.

И сейчас казался стабильным. Если бы не этот дьявольский блеск в глазах. Блеск, от которого по всему телу бегали мурашки. Чувства оглушили меня. Как будто я за рулем своего «Порше» и несусь по серпантину навстречу Атлантике. Я обожала ездить по северно-западной Франции, почти каждый отпуск проводила за рулем, погружаясь в скорость. У меня не отобрали права только благодаря заступничеству родственников Кристиана.

— Сюрприз удался, — глухо проговорила я, садясь.

Он бесцеремонно окинул меня взглядом, как будто имел на это полное право.

— Вижу. — Он кивнул на грудь.

Я покраснела, заметив, что соски проступают через кружевной бюстгальтер и ткань блузки. Бесцеремонно. Глупо. По-детски. Возбуждения я не ощущала, но чертово томление разлилось в теле. Еще во время терапии, заметив эту реакцию на него, я начала готовиться к каждой сессии, подбирая одежду так, чтобы не провоцировать.

Но кто же знал.

— Что вы хотите?

Мне показалось, что он сейчас встанет. Но нет. Он сидел. Сидел, закинув ногу на ногу и небрежно откинувшись на спинку кушетки. Медленно и изящно положил руку на спинку и поднял согнутые пальцы к виску, будто хотел упереть голову.

— У нас сессия.

— Вы хотите вернуться в терапию? Но пришли под другим именем.

— Доктор, вы же умная.

Его голос опустился до волнующего шепота, и я беспомощно огляделась в поисках пиджака или шали. Ничего не было. В такую жару глупо брать на работу вещи, в которых можно умереть от духоты. И тогда я сделала то, на что не имела права, — скрестила руки на груди, пряча ее. Пациент отметил этот жест удовлетворенной ухмылкой, которая на миг исказила его лицо.

— Я не умею читать мысли.

— А вот это ложь, моя дорогая Анна. — Его голос снова изменился, а взгляд стал жестче. — Умеете. И не раз это демонстрировали. Вы пробуждаете других людей, заставляете их вспомнить, зачем они живут, чего всегда хотели, о чем мечтали, заставляете их изменить свою жизнь и наконец заняться тем, что нравится. Вы и меня пробудили.

— И вы завершили терапию раньше срока, потому что…

— Потому что мне нужно было подумать, — переврал он. — Спокойно подумать вдали от тебя.

От этого неожиданного «ты» меня бросило в дрожь. Но я уже не могла ни закончить разговор, ни уйти. Он всегда действовал на меня магнетически, проникая так глубоко, что становилось непонятно, кто кого терапевтирует. Во многом благодаря ему я в свое время пустила Готье в свою постель. Потому что хотелось почувствовать это — получить немного пылкости, на которую был неспособен муж, слепого обожания, юности. К сожалению, Готье не был похож на другого юнца, память о котором до сих пор терзала мою душу, но я не пожалела о решении.

— И что вы решили?

Это не сессия. Я не могла с ним держать маску аналитика. Я сама распадалась. Оказалась совершенно неподготовленной к тому, что он припас и вываливал сейчас на меня. И ждала. Ждала, как будто только от его слов зависела вся жизнь.

Зависела. Какое сладкое слово. Какое правильное. В тот момент я не понимала, что оно полностью определит наши отношения. Эту созависимость, которая перечеркнет все. В тот момент я могла лишь смотреть ему в глаза, не подпуская лишних мыслей к сознанию. И просто вела себя как женщина, а не специалист.

Я устала все время держать маску, думать об этике и о границах, о муже, которого никогда не любила, о любовниках, которые не могли выжечь ни томление, ни тоску. О странном пациенте, который героически справлялся с собственными желаниями, хотя пару раз за год его самоконтроль давал сбой. Тогда, когда он попытался меня поцеловать, воодушевленный большой победой в бизнесе и благодарный. И потом — когда все-таки обнял меня. На той сессии, когда сообщил, что терапию закончит, он просто встал, взял меня за руку, заставил подняться вместе с ним и прижал к груди.

Руки сами собой опустились на подлокотники. Я вздернула подбородок, глядя прямо в глаза мужчине. Формально он уже не мой пациент.

— Я решил, что мне надоело считаться с чужими мнениями, Анна.

— Это не любовь! — зачем-то выпалила я, беспомощно наблюдая за тем, как он медленно поднимается с места.

В его пальцах блеснул шприц.

— Кто знает, что такое любовь? И зачем она нужна? — Он медленно подошел ко мне. — Больно не будет. Ты даже не уснешь.

— Что это?..

Я почувствовала укол в шею.

— Уже завтра ты сама поймешь, что это единственно правильный выход. А сейчас я не хочу тратить драгоценное время на споры. Не с тобой.

— Я не…

Язык перестал меня слушаться. Голову затянуло туманом, но я не уснула, как он и говорил. Я просто провалилась куда-то внутрь себя, осталась безучастным наблюдателем.

Он аккуратно вернул на шприц колпачок, положил его в карман. Достал несколько спиртовых салфеток. Протер софу, ручку двери с двух сторон. Взял перчатки. Методично исследовал стол, убедился, что я не успела сделать пометок о его настоящем имени, вернулся ко мне и бережно, но уверенно поднял с места. Меня окатил знакомый аромат.

Страшно не было. Я не чувствовала вообще ничего. Какой-то психотроп.

— Пошли, — услышала я его шепот. — В новую жизнь.

Глава четвертая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

У него совсем не осталось времени на подготовку. Встать? Остаться сидеть? Делать вид, что ничего не происходит и это просто дежурный допрос? Да, наверное, это единственно верный путь. Мысли толкались в голове, не позволяя вытащить ни одну. О чем ему говорить с Жаклин? Что он увидит в ее глазах? Если верить датам, она точно его дочь. Или кого-то из сослуживцев с базы.

В чем можно быть уверенным, когда имеешь дело с такой женщиной, как Анна? И если он действительно биологический отец девочки, что, черт возьми, это изменит? Ну, кроме того, что он больше не будет считать, что дети ему не светят, после того как первая женщина, на которой он хотел жениться, тайно сделала аборт, а вторая, в которую он глубоко влюбился впервые за много лет, попыталась покончить с собой и мимоходом убила их ребенка. Зародыша. Но это был его зародыш!

А тут не просто живой человек. Этому человеку четырнадцать. Наверное, она омерзительно упряма, как мать, и расчетлива. А еще умеет смотреть широко и видеть много, умеет держать глаза открытыми, а сердце — спрятанным за тысячу замков. Что она могла взять от него? Цвет глаз и волос у них с Анной одинаковый. Черты лица? Зачем девчонке его черты лица? Что из характера, ну, помимо ослиного упрямства, о котором он уже упоминал и которое они с Перо делили пополам? Есть ли в ней хоть что-то от него?

Аксель запустил пальцы в короткие волосы, взъерошил их. Медленно выдохнул. Набрал воздуха в грудь и еще раз выдохнул. Разговор с Кристианом не оставил в душе ничего: ни ревности, ни боли, ни сожаления. Только смутную тревогу, как будто он задал не все вопросы, которые стоило задать. Как будто здесь есть что-то еще.

Да точно есть. Надо придирчиво проверить его алиби. И его, и Кеппела, и всех из бесконечного списка подозреваемых, кто теоретически мог знать устройство дома. Кто теоретически мог сделать это с Анной? Кто мог настолько двинуться головой, чтобы отрезать у другого человека лицо? Быть настолько уверен в себе, чтобы использовать скальпель и не повредить мышцы, как повредил бы любой неофит?

А что касается Жаклин? Грин не относил себя к тем людям, кому близки беспочвенные сомнения. Значит, надо превратить в уверенность предположение, кто она ему, и уже потом принимать решение.

Дверь отворилась, пропуская Адарель и хрупкую беловолосую девочку-подростка. Большие наушники спущены на плечи. Волосы выжжены краской. Они не пшеничные, как у матери, а платиново-белые, почти седые. На лице яркий макияж, черные стрелки. Никакого пирсинга, тату на первый взгляд тоже не обнаружилось. На девчонке свободный кашемировый свитер тончайшей работы, почти прозрачный, который открывает одно плечо, под ним двойной слой маек. Странная мода. Джинсы, кроссовки. Сумка через плечо. Ей не жарко? Кажется, что нет. Девчонка бледная и дрожит. Мерзлячка?

— Жаклин, милая, — обратилась к ней Ада, — это детектив Аксель Грин, он руководит расследованием. Он обязательно выяснит, что случилось с твоей мамой.

Грин бросил на стажерку гневный взгляд. Первое дело. Первые косяки. Никогда не обещай родственникам то, за что не можешь поручиться. Не обещай найти убийцу, установить правду, отомстить. Не говори фраз «он понесет заслуженное наказание», «я найду его». И уж точно не обещай за коллегу. Но это Адарель он выговорит потом.

Девчонка вскинула взгляд. Пронзительно-синий. По спине пробежали мурашки, но Аксель даже не улыбнулся. Он вежливо кивнул девочке и жестом показал, что она может сесть.

— Ты хочешь чай или кофе? Или что-нибудь перекусить? — по-французски спросил детектив, вызвав недоумение у Розенберг. Грин знал несколько языков, пришлось выучить в армии, но здесь не распространялся об этом.

— Хочу, — буркнула Жаклин. — Крепкий зеленый чай с молоком сможете найти, офицер?

У нее был такой мягкий выговор, будто росла девочка не в Марселе, а на севере. Парижский акцент без примеси средиземноморских оттенков. В Марселе говорили на смеси французского и каталонского, хлестко и горячо. Париж всегда был более размеренным.

— Найду, — улыбнулась Ада. Красивая улыбка. — Вам что-нибудь принести, детектив?

— Кофе, если можно. Спасибо.

Ада удалилась, оставив их наедине.

— Если что, я читала Гранже, — с ходу заявила Жаклин. — И знаю все ваши полицейские штучки.

— Просвети меня.

— Ну… — Она высвободила руку с длинными музыкальными пальцами почти такой же формы, как у него самого, но тоньше и миниатюрнее, с лукавым видом посмотрела ему в лицо, ни капли не тушуясь, и принялась загибать пальцы. — Вы скажете, что убийца близок к ней, потому что то, что он с ней сделал, слишком интимно. Потом предположите, что раз за ней так поухаживали, значит, ее любили. Я зальюсь слезами, потому что слушать такое о собственной матери, даже если она была последней стервой, не самое приятное испытание в четырнадцать. Мои слезы вам не понравятся, вы решите, что надо как-то утешить или, — она прищурилась, буквально вгрызаясь взглядом в его лицо, — напротив, сохраните вот такой же отчужденный вид, как сейчас. Это меня успокоит. Потом вы скажете, что я должна хорошо подумать и вспомнить, с кем общалась мать, не вела ли она себя странно в последнее время, может, кто-то ее расстроил, может, кто-то ей угрожал. Ну и дальше в том же духе. Получив на все вопросы ответ «нет», вы дадите свою визитку и попросите позвонить. А потом подумаете и попросите не уезжать из города.

— Туше. — наконец улыбнулся он, почему-то очарованный этой речью. — И что, на все вопросы действительно ответ будет «нет»?

Жаклин вдруг рассмеялась. Как-то зло и обреченно и вместе с тем весело. Это противоречие Грина насторожило, но ухватиться за него детектив не смог. Пока еще мало информации.

— Ну… — Девчонка положила руки на столешницу, а потом резко подняла их, стянула наушники с шеи и бросила на стол. Посмотрела на них так, будто те превратились в змею. Задумалась. — Если серьезно, моя мама была очень сложным человеком. И ее окружали сложные люди. Много-много людей. Вам надо поговорить с ее помощником, Готье. Милый парень! Он проводил с ней больше времени, чем я.

Грину совсем не понравилось, как она сказала о Карно. Совсем. Настолько, что захотелось притащить этого типа в участок и хорошенько потрясти. При мысли о том, что тридцатилетний мужик может быть небезразличен четырнадцатилетней девочке, его бросило в жар, но детектив привычно сдержался. Спрятал эмоции. Вряд ли Жаклин уловила, как изменился его настрой. А даже если уловила — предположить причину такой перемены состояния детектива она бы не смогла. Судя по всему, она ничего не знает о своем рождении.

— Сейчас я говорю с тобой.

— В последнее время она много работала. Ну, она всегда много работала. А еще я думала, что они с папой помирились.

— Почему ты так решила?

Кристиан говорил обратное: общались холодно и только по делу.

— Ну… Ну, типа, он начал у нас чаще появляться. И они перестали ссориться. В доме появились цветы и все такое.

Ох уж это подростковое «типа». Поиск слов-заменителей, когда словарного запаса не хватает. Жаклин не была похожа на человека, которому не хватает слов, скорее, она пыталась дать себе отсрочку, пару мгновений, чтобы сформулировать мысль. Или пыталась казаться глупее, чем есть на самом деле. Ее лазурные глаза остановились на его лице. Она изучала его с искренним вниманием девчонки, находящейся в двух шагах от того, чтобы обрести свою женственность и начать взрослеть. Четырнадцать — сложный возраст. Его усыновили в этот период. А через два года, не выдержав, он сбежал, подписал контракт и отправился в армию.

Что происходит у нее в голове? Как формировалась ее личность рядом с такими родителями? Если Кристиан не врет и Анна действительно отсутствовала год, как это повлияло на Жаклин?

Что в дочери есть от матери? Она тоже манипулятор? Социопатична? Она тоже бросается в каждую проблему с головой, ищет ответы на вопросы, которые вообще не следует задавать? Лет через пятнадцать она тоже разделит постель с молодым парнем? Хотелось бы верить, что жизненный сценарий Жаклин со своей матери не стянет. У нее есть отец, вроде стабильный и сильный.

— А кто-то помимо ассистента и твоего отца у вас в доме появлялся?

Девчонка передернула плечами.

— В доме нет. Наш дом — это закрытое пространство. Мама не любила посторонних.

Впервые за время разговора в уголках ее глаз блеснули слезы. Аксель не успел ничего сказать — дверь отворилась, пропуская Аду с напитками. На мгновение ему стало стыдно за то, что он собирался сделать, но стыд быстро уступил место мрачной решимости. Он ненавидел вопросы без ответов.

Ада поставила перед ними два бумажных стаканчика и ушла. Жаклин тут же вцепилась в свой, обхватила кромку губами, сделала осторожный глоток и сощурилась, как довольная кошка, которой перепало сливок.

— Отменно! — заявила она.

Грин следил за ней немигающим взглядом.

— Как ты думаешь, а кто хотел бы лишить твою маму лица?

Прежде чем ответить, она сделала еще несколько глотков. Бисеринки слез в уголках глаз никуда не делись. Девчонка держалась из последних сил. Но какой у него был выбор? Пожалеть ее и завалить дело? Его работа — опрашивать всех. Беспристрастно, даже жестко.

— Иногда мне казалось, что весь мир. Я думаю, она была несчастна.

— Почему ты так думаешь?

Девочка допила чай и бросила стаканчик на стол, раскрутив его подобно волчку. В глаза детективу она больше не смотрела.

— Она мне часто говорила одну вещь. Что если я кого-то полюблю, кем бы он ни был, какими бы разными мы ни были, если это любовь, если рядом с ним я чувствую себя счастливой, надо наплевать на все условности — и быть с ним.

Аксель пригубил кофе.

Стало грустно. Невыносимо грустно. Если бы Анна решилась и подошла к нему в том баре? Подошла вместо Лорел. Как бы он отреагировал? Как бы он отреагировал в том состоянии? После Энн. После дела Инквизитора. После смерти Сары. После всего того, что жизнь подкинула ему за минувшие десять лет. Дал бы он второй шанс женщине, которая однажды уже отказалась от него? Наверное, тогда — да. Сейчас — нет. Прошлое прошлому, тлену — смерть. Есть вещи, которых нельзя больше касаться ни при каких условиях.

Они поговорили еще несколько минут. Потом Жаклин встала. И вдруг обогнула стол и протянула ему руку. Грин поднялся вслед за ней. Ростом она точно пошла в мать — ему с трудом доставала до плеча. Ее ладонь была холодной и чуть влажной. Жаклин запрокинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мне кажется, — доверительным шепотом начала она, не отнимая руки, — что если кто и в силах разобраться в этом, то только вы. Найдите убийцу, детектив. Пожалуйста. Я хочу знать, что он сидит в тюрьме.

— Сделаю все, что в моих силах.

Контакт прервался. Ее ладонь выскользнула из его, а рука безвольно повисла вдоль худощавого, по-юношески нескладного тела. В сердце что-то дрогнуло, захотелось защитить эту девочку, но детектив списал это на повышенную эмоциональность из-за предположения, что она — его дочь. Никакого инстинкта, просто психика и домыслы.

— Значит, я спокойна, — улыбнулась Жаклин сквозь слезы.

— Если придет что-то в голову, дай знать.

— Конечно, суровый тревербергский детектив.

Он протянул ей визитку.

— Звони, пиши в любое время.

Девочка картонку приняла. Придирчиво осмотрела.

— Окей, — просто сказала она. — Хотя я знаю, что несла полный бред, который вам ничем не поможет.

— Ну, почему, — подмигнул ей Грин. — Мы еще допросим Готье.

Жаклин рассмеялась. Вытерла нос, а потом глаза рукавом и вышла из допросной, оставив детектива наедине со своими мыслями и стаканчиком из-под чая. Который, скорее всего, сохранил немного слюны — достаточно для того, чтобы сделать анализ.

Развернувшись к столу, Грин выхватил из кармана перчатки, обтянул руки латексом и положил стаканчик в пластиковый пакет для вещдоков. Да, незаконно. Да, сомнительно. Да, он не должен делать ничего такого. Но. Он имеет право знать.

Уговаривать Кора на дополнительный анализ ДНК пришлось недолго. Хватило просто обозначить задачу. Судмедэксперт забрал два стаканчика, которые принес детектив, упаковал их, присвоил шифр, провел как «неизвестный» и отправил в лабораторию. Аксель следил за его действиями без эмоций.

После разговора с Жаклин осталось странное послевкусие.

В двадцать лет на мир и женщин смотришь иначе. Анна казалась ему богиней. Но сейчас, узнавая ее в ее близких, в интервью, в событиях, он начинал понимать, что фактически совсем не знал эту женщину, влюбившись в одну из бесчисленных масок. Ведь что между ними было на самом деле? Она им завладела. Его мыслями. Телом. Чувствами. Она заполнила собой все пустоты юношеской души, расколотой сиротством.

В кабинет он вернулся неторопливо, погруженный в свои мысли. Там его ждал Логан. Аксель молча закрыл за собой дверь и сел напротив паренька, игнорируя собственный стол. Их объединяло кровавое дело, отгораживаться дистанцией не хотелось. Поэтому Грин занял обычное место Карлина и посмотрел Говарду в глаза.

— Что? — спросил детектив.

— Ну, я дело изучил. И получил кое-какие новости. На теле Анны Перо есть одна странность. Ее помыли, но помыли небрежно. Не так, как обычно это делают. Просто очистили кожу и нанесли крем фирмы «Саваж-Трев». Редкая штучка, производится в Треверберге по старофранцузским рецептам. Марк сказал, что вы связывали это с Францией. Но мне кажется, что крем — это то, что надо исключить из картины преступления, чтобы понять отношения между Перо и убийцей.

— Продолжай.

— Сегодня принесли список дел Мелиссы Мюррей.

— Дел?

— Ну, она была кем-то типа юрисконсульта для бедных. В социальной службе. К ней обращались, когда не нашлось денег на юристов и адвокатов, а что-то делать надо. Так вот, она работала с тревербергским производителем этого крема. Вернее, против него.

— Не может быть совпадением.

— Не может.

— Когда узнал?

— Минуты две или три назад.

Аксель достал сигарету, закурил и глубоко задумался. Наконец-то расследование выходило на тот уровень, когда можно просто делать свою работу, а не ждать бесчисленных отчетов. Вот теперь есть над чем поломать голову.

— Завтра мероприятие Перо, — заговорил он. — Доеду-ка я до этого центра, повожу носом. Может, встречу кого, поговорю с кем. Посмотрю на них в естественной среде обитания.

— Я поеду завтра, — кивнул Говард. — Под подозрением все?

— Без исключения. Свяжись с Диланом, попроси его перевернуть сеть, но найти информацию об алиби Кристиана Бальмона. По его словам, он был в Тоскане в день убийства. На автомобиле. Чек с заправочной станции он предоставил. Чек получен в одиннадцать утра пятнадцатого апреля. До одиннадцати вечера он успел бы доехать до Треверберга.

— Будет сделано, шеф. Я вместо Тресса в команде, ты же понял?

Аксель передернул плечами.

— Не возражаю. Руководить отделом и вести расследование — непосильная задачка. Особенно для криминалиста. Все твое внимание вместо его отрывочного меня устроит.

Логан рассмеялся.

Глава пятая

НАСТОЯЩЕЕ. ТЕОДОРА

Приглушенный надрывный храп — это не то, что она рассчитывала услышать вместо будильника. Теодора резко открыла глаза и повернула голову. Поморщилась от удушливого запаха алкоголя и чего-то еще, пряного, сладкого, ужасного, как болото. Мужчина пробормотал что-то во сне и перевернулся, по-хозяйски положив руку поперек ее хрупкого тела.

Она медленно выдохнула, привычно гася в себе желание устроить истерику. Теодора немного завидовала женщинам, которые могли себе позволить проявлять эмоции без фильтров. Что-то не нравится — ор и слезы. Что-то хочется — манипуляции и снова слезы. Она прогрызала себе дорогу в этом мире по-другому. И в такие моменты, как сейчас, чувствовала себя совершенно беспомощной. Как будто ее раздели и выставили напоказ.

Осторожно выбравшись из-под Самуэля Муна, который спал беспробудным алкогольным сном, она села на постели и запустила в волосы дрожащие пальцы. С этим надо заканчивать. Они договаривались, что он не будет приходить пьяным посреди ночи. Но он раз за разом открывал дверь своим ключом, залезал к ней в постель, будил раньше времени. Он клялся и божился, что измен больше не будет, что после того страшного года изменился и все переосмыслил, а длительное лечение пошло на пользу. Но, как только снова почувствовал вкус славы и денег, как только нашел себе новую ассистентку, которая умудрилась быстро выйти на выдающиеся результаты (и не только в плане приносимых доходов), все вернулось на круги своя.

Теодора все чаще и чаще задавала себе один простой вопрос: каким образом она умудрилась вляпаться в дерьмо по имени Самуэль Мун? Не было ни единой причины столько лет находиться рядом с ним и хранить ему верность. Сначала между ними существовали какие-то чувства. Он значительно старше, казался опытнее, казался настоящим принцем, подарком судьбы и, конечно же, совсем не заменял ей отца, с которым отношений толком не сложилось. Она вообще не думала, кого он ей заменял, но тянулась к нему. Полыхала в его объятиях то ли от гнева, то ли от ревности, то ли от страсти, то ли оттого, что Самуэль действительно был потрясающе умелым любовником.

Ее сгубила страсть? Его талант художника? Деловая хватка, которая совершенно не сочеталась с безалаберностью? Что подкупило ее настолько, что она позволила себе дать согласие на брак? И что внутри заставило медлить, откладывая как помолвку, так и свадьбу? Видимо, она не совсем пропащая, раз до сих пор не выскочила за него замуж. Видимо, сама себе дала шанс исправиться. Свернуть с ложного пути.

Она повернула голову и посмотрела ему в лицо. Ему под пятьдесят. Днем хорохорится, но косметологи уже не способны скрыть следы алкоголизма и прочих увеселений. Он стареет и горит. И тянет ее за собой. Неумолимо тянет ее за собой.

Сидя в темной спальне, она вдруг с долгожданной ясностью поняла, что это всё. Сегодня сменит замки, а потом вычеркнет его номер из записной книжки и навсегда избавится от мужчины, который на самом деле не принес в ее жизнь ничего, кроме тревог.

Тео опустила ноги на пол. Встала, потянулась и ушла в ванную готовиться к сложному дню.

Обычно ее день состоял из встреч, совещаний, стратегических сессий и вычитки бесконечных отчетов. Найти толковых управляющих на бизнесы было сложно. Даже обычного директора отеля пойди поищи, у всех прекрасные резюме, а когда доходит до настоящей работы — сыпятся, как песочные замки. Утонув в рутине, она старалась вникать только в те проекты, которые имели стратегическое значение.

Мероприятия Анны Перо относились к таковым. Пусть конференция и открытие центра превратились в мемориальное событие, подготовку с ее фирмы никто не снял. Кевин Мейсон проявлял себя отлично, но Рихтер не умела расслабляться и пускать дела на самотек.

На место она приехала к восьми утра. Самуэль так и не проснулся, Теодора решила, что в этом случае им вообще не о чем говорить и можно перейти в режим тотального игнора, и отправилась на работу. Пришлось провести больше времени у зеркала, маскируя круги под глазами и придавая себе привычный для общества вид идеальной бизнес-леди. Она уложила волосы крупными локонами, выбрала брючный костюм темно-синего цвета, к нему белоснежную рубашку и небольшую сумку. Шпильки. При своем росте чуть меньше ста шестидесяти пяти сантиметров Теодора привыкла к высоким каблукам, которые безотказно действовали как на мужчин, так и на женщин. В переговорах хороши любые аргументы, даже если это десятисантиметровая шпилька. Главное — результат.

Последний штрих — духи, созданные специально для нее вдохновленным парфюмером из Франции.

Рабочие уже готовили зал. Драпировали, чередуя траурные черные, жемчужные и пастельные тона. Скоро приедет звук, оборудование. Потом подтянутся артисты, которые должны участвовать в открытии психологического центра. Завтра здесь соберется весь Треверберг, начиная от мэра и его жены, заканчивая министрами образования, здравоохранения и прочих с семьями. Политики, бизнесмены, артисты, журналисты. Стандартный набор для громкого мероприятия, которое необходимо осветить. PR-отдел Кевина, наверное, приносил жертвы дьяволу, иначе как объяснить то, что каждое их событие потом обсуждалось месяцами?

Тео небрежным жестом закинула сумку на плечо и прошлась по залу, ни с кем не разговаривая и никому не мешая. Впрочем, рабочие от нее сами шарахались. Кто-то пытался поздороваться, заговорить, начать ненужный отчет, но она лишь улыбалась в ответ и шла дальше, наблюдая за десятками людей. Каждый на своем месте, каждый делает свою работу. Не хватало только Кевина.

Мистер Мейсон появился на объекте ближе к вечеру. Теодора уже успела пообедать и теперь, просматривая документы, пила вторую за этот день чашку кофе.

— Пока все под контролем, — жизнерадостно сообщил он вместо приветствия. — Кто хотел приехать — приехал. Сегодня мы познакомимся с владельцем центра Кристианом Бальмоном, еще к нам хотели зайти мадам Жерар и мадам Уильямс.

— Зачем? — изогнула бровь Тео.

Элла Уильямс, жена министра здравоохранения, занималась благотворительностью, увлекалась психологией и всячески способствовала развитию этой науки в Треверберге. Ее подруга Тамара Жерар взлетела выше и пару лет назад стала первой леди Треверберга. Они были значительно старше Теодоры и в круг ее личных интересов не входили, что не мешало ей за последние несколько лет организовать для них с десяток мероприятий. Она относила обеих женщин к категории «ключевые клиенты» и не рефлексировала по поводу того, что не стремится к общению, если оно не касается рабочих процессов.

— Говорят, что этот день особенный, хотят подготовиться, поговорить с Бальмоном без лишних ушей.

— Сходили бы в ресторан. Зачем на площадку приезжать?

— А еще, — будто не услышав, продолжил Кевин, сверкнув глазами, — сегодня снова объявится полиция. Может, у них что-то есть, может, хотят посмотреть, как мы тут работаем. Что-то разнюхивают.

Он поморщился. Гримаса исказила черты, и Рихтер снова уткнулась в отчет по прибыли и убыткам ее главного отеля «Треверберг Плаза», управляющего которого она поймала на воровстве и теперь искала ему замену. Встречаться с офицером Грант она совершенно не хотела. Не то чтобы Ребекка ей не нравилась. Просто было жаль времени на бессмысленные разговоры.

— Хорошо, — наконец сказала она, когда поняла, что партнер ждет реакции. — Я скоро уеду. Много дел. Ты справишься здесь?

— Что с тобой?

Кевин сел рядом, поборов сопротивление, взял ее за руку и заглянул в глаза. Теодора нахмурилась.

— Я работаю.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю.

— Кевин, мы партнеры, но…

— О боги, Тео! — приглушенно воскликнул он, наклонившись к ней. — В том-то и дело, что мы партнеры. Я не твой сотрудник, чтобы прятать лицо и настроение. Ты сама не своя, я же вижу. Что случилось?

Он пододвинул стул поближе. От него пахло дорогим парфюмом, но сейчас этот аромат не трогал. Вообще ничего не трогало, кроме цифр в отчетах отеля. Цифр, которые никак не хотели складываться в общую картину.

— Окончательно решила уйти от Сэма, — неожиданно для себя самой ответила женщина.

Ее плечи приподнялись, а потом опустились, она продолжала держаться, как делала это всегда. Что бы ни происходило во внешнем мире, Теодора Рихтер была способна справиться со всем. Она медленно выпустила воздух из легких, попыталась улыбнуться. Кевин замер. В его мягких карих глазах отразился целый спектр противоречивых эмоций. Он так же крепко держал ее пальцы в своей руке, но это прикосновение не приносило ничего: ни освобождения, ни удовольствия. Она не чувствовала даже поддержки. Он просто прицепился к ней, как будто партнер имел на это право.

Теодора отвела глаза от лица Кевина, напряглась, думая, как бы так забрать руку, чтобы это не выглядело слишком резко и грубо, а потом замерла. Ее взгляд скользнул за Мейсона и остановился на высоком статном мужчине с аккуратно постриженными светлыми волосами и глазами той синевы, которую сложно с чем-то перепутать.

От неожиданности Теодора встала, резко отодвинувшись от стола и избавившись от слишком навязчивой близости Кевина.

— Детектив Грин? — громко позвала она, привлекая к себе внимание.

Детектив отреагировал моментально. Его лицо на мгновение приняло удивленное выражение, но он взял себя в руки и стремительным шагом направился к ней.

Зачем он постригся?..

— Мисс Рихтер, — поговорил он. — Мистер…

— Мистер Мейсон, мой партнер. Кевин, это детектив Аксель Грин.

— Наслышан.

Мужчины обменялись коротким рукопожатием.

— По какому поводу вы… — Теодора замолчала и помрачнела. Отвела глаза от его лица, на котором не отражалось никаких эмоций, села, пододвинула стул к столу и аккуратно сложила отчеты. — Тоже хотите поговорить со мной о каком-нибудь трупе?

— Мы можем пообщаться наедине, мисс Рихтер?

— Конечно. Дайте мне минуту.

Старательно избегая его взгляда, она собрала документы в папку, положила ее в сумку и кивнула Кевину, который следил за ними с нескрываемым неудовольствием. Грин спокойно ждал, сложив мускулистые руки на груди. С тех пор, что они не виделись, он будто бы стал больше. Или такое впечатление создается благодаря стрижке?

— Увидимся завтра, — сказала она партнеру. — Если что, звони.

— Справимся. А если приедут…

— Возьми наших леди на себя. Я в тебя верю. — Теодора улыбнулась холодной профессиональной улыбкой и повернулась к Грину. — Напротив ресторан, — сказала она. — Мы сможем переговорить там.

Он молча кивнул. Еще раз окинул взглядом зал. Темно-синие глаза задержались на большом портрете Анны Перо. В них скользнула молния, но через мгновение детектив отвернулся и спокойно подошел к Теодоре, сократив расстояние между ними так естественно, что она впервые за долгое время почувствовала, что готова с кем-то поговорить, даже если вопросы будут неприятные. С Грином они познакомились в тяжелый период, но от него так и веяло надежностью и спокойствием. Ей не хватало этой стабильности, особенно сейчас. Рвать отношения даже с нелюбимым человеком сложно, особенно спустя столько лет.

В ресторане их отвели к уединенному, отгороженному от остальной залы передвижными ширмами столику у окна в пол. Грин заказал кофе, Тео — чай и овощной салат.

— Я знаю, что с вами разговаривала детектив Грант, — без долгих вступлений начал он. — Теперь это дело веду я.

— Вы пришли задавать те же бессмысленные вопросы?

— На самом деле нет. — Он неожиданно улыбнулся. — Я хочу поговорить с вами об Анне Перо.

Официант принес заказ и испарился. Это дало целую минуту, чтобы переварить то, что сказал детектив. Услышать имя доктора Перо Теодора не ожидала. Она взяла вилку и, глядя в тарелку, принялась ковырять кусочек помидорки. Она чувствовала на себе взгляд Грина. А еще боялась, что нервы сдают. Сэм, смерти, мероприятие, воровство в отеле, недавняя глупая ссора с отцом. В этом году ей исполнится тридцать. А она хочет только одного: уползти в дальний угол и чтобы никто ее не трогал. Что это? Выгорание? Она не имеет права на выгорание.

— Нельзя сказать, чтобы я знала ее хорошо.

— Она останавливалась в ваших бутик-отелях и отрывалась в ваших клубах.

— Не только моих…

— Мисс Рихтер… — мягко прервал Грин. Он улыбнулся, и ей стало легче. — Я пришел к вам не как к подозреваемой. Я пришел к вам, потому что у нас два трупа женщин, убитых с чудовищной, почти поэтичной жестокостью. И они косвенно связаны с вами. Или с Ночным кварталом.

— Моя сотрудница и моя клиентка. Тогда вам стоит допросить Кевина, мероприятиями Перо занимался он. А что касается отелей — в этот раз она выбрала особняк.

— Опросим всех. Сейчас я говорю с вами.

Теодора разозлилась.

— Примерно то же самое мне твердила ваша Грант. Я еще подумала тогда: «Вот бы хорошо было, чтобы вместо этой глупой куклы со мной беседовал детектив Грин, он хотя бы умеет задавать правильные вопросы». И знаете что? Я не слышу правильных вопросов!

Он, кажется, растерялся. А она, почувствовав, что слезы подступили к глазам, резко отвернулась. Какая непозволительная глупая слабость! Нужно встать и уйти в туалет, привести себя в порядок и спокойно ответить на все вопросы полиции.

— На самом деле я шел не к вам, — тихо сказал Грин. Он повернул голову и смотрел в окно. — Но увидел вас и решил, что поговорить оказалось бы правильным.

Тео протянула руку и поймала себя на том, что собирается коснуться его пальцев, спокойно лежащих на столешнице. Если бы не было так плохо, она бы точно улыбнулась сама себе, даже посмеялась бы над этим жестом. Но сейчас лишь позволила руке упасть.

Грин не пошевелился. Кажется, не заметил внутренней борьбы собеседницы.

— Мелиссу я лично не знала. Что касается Анны… Это чудовищно. Когда в городе, в котором ты живешь, который ты любишь, кто-то лишает красивую женщину лица, ты чувствуешь себя уязвимой.

— Мы установили, что убийца Анны использовал редкий крем. Этот крем производит фирма, в деле против которой участвовала Мелисса, — чуть слышно заговорил Грин. — Как вы думаете, подобное может быть совпадением?

Во рту резко пересохло, Теодора сделала несколько больших глотков чая.

— Я ничего не знаю про работу Алисы вне моего клуба.

— Она защищала бедные слои населения. Сначала занималась пособиями, потом — мелкими претензиями и делами. Одно из громких дел — иск против косметической фирмы, которая уволила несколько десятков рабочих.

— Зачем вы мне это рассказываете?

Их взгляды встретились. Синие разных оттенков: темный, грозовой Грина и пронзительно-лазурный Теодоры. Только в глазах Акселя застыла мрачная решимость, а в ее — замаскированная под испугом затаенная боль.

— Вы разбираетесь в бизнесе. Строите логические цепочки и способны посмотреть на все дело с новой стороны.

— Приглашаете меня в команду? — невесело усмехнулась она.

Аксель покачал головой.

— Скорее, ищу зацепку.

— Ваш убийца оставляет подсказки?

Грин кивнул.

— Крем. Он использовал его, точно зная, что состав редкий, состав запатентован. Значит, он знал про вторую жертву. Готовился к обеим и убил их друг за дружкой. Между убийствами прошло меньше суток.

— Но что он оставил на Мелиссе?

Взгляд Грина потемнел.

— Если честно, мне кажется, что он у нее что-то забрал.

Теодоре стало холодно, она обхватила себя руками.

— Мне сказали, ей проткнули сердце, удушили, сняли с нее скальп.

— Волосы.

— Что?

— Он забрал у нее волосы.

— Значит?..

Он покачал головой.

— Понятия не имею. Спасибо, мисс Рихтер. Вы мне очень помогли. — Он бросил на стол несколько купюр и вскочил.

Тео проводила его недоуменным взглядом.

— Простите, — проговорил Грин, замерев.

Их взгляды встретились, и повисло странное тягучее молчание. На мгновение Теодоре показалось, что он немедля вернется за стол и продолжит разговор. Детектив возвышался над ней, но в этом не было никакого давления. Напротив — безопасность. Чертова безопасность.

Ее губы тронула тень улыбки, предшествующей началу фразы, но заговорить мисс Рихтер не успела.

— Я должен идти, — почти с сожалением сказал Грин. Развернулся. И исчез.

Глава шестая

ПРОШЛОЕ. АННА

Август 1993 года

— Моя дорогая Анна, знаешь ли ты, как устроен этот мир? Как ошибочно твое представление о его сущности, о правилах, по которым он работает? Интересно ли тебе это? Ты всегда стремилась познавать души. Не хмурься. Я не читаю мыслей, но слышу твои. Ты слишком громко думаешь. И мне нравится то, что я слышу. Моя маленькая чертовка. Ты ведь никогда не обманывалась на мой счет. Ты всегда знала, что, вступая в схватку со мной, ты обречена. Обречена проигрывать снова и снова. Засыпать и просыпаться с мыслями обо мне. Твое тело тебя предает. Даже сейчас. Оно говорит со мной о других вещах. Посмотри на себя. Посмотри, как ты прекрасна. Тебе идет эта стрижка, я не зря вчера потратил столько времени. Чуть ниже плеч и так вьются. Я бы хотел запустить пальцы в твои волосы, почувствовать гладкость их шелка. Но это оказалось бы банально, а ты ненавидишь банальности. У тебя идеальный брак, но ты разрушаешь его. У тебя идеальное имя, но ты все время пытаешься его запятнать. У тебя есть семья, но тебе не нужна семья. У тебя есть секрет. Постыдный секрет маленькой порочной девочки, которая однажды пошла на поводу у своих желаний, а потом всю жизнь жалела, что не решилась на последний шаг. Ох, не смотри так удивленно. Я же говорю, я знаю о тебе все. Читаю по глазам, вот по этим мурашкам. Взгляни на свою руку — волоски встали, откликаясь на мои слова. Посмотри на свою грудь. Ты видишь? Видишь, как твое тело разговаривает со мной?

Теплая рука на моей щеке. Я смотрю на него беспомощным взглядом. Не понимаю, что чувствую, но ничего не хочу менять. Вчера он обстриг мои волосы. Волосы, которыми я гордилась, которые отращивала с детства. Сделал каре. А потом перекрасил. Они стали темнее, обрели рыжеватые блики и дико смотрелись с моим цветом глаз. Или я просто не могла представить себя кем-то иным — не блондинкой.

Вторая рука сжимает мое плечо. Я все жду, когда он перешагнет черту. Шли недели, он не прикасался ко мне. Мучил иначе. Я теряла связь с реальностью и уже не понимала, кто здесь похититель, а кто жертва. Как будто именно я, я сама была виновата во всем — и в его действиях тоже. Он так и говорил. Почти так.

Сильные пальцы стискивают мой подбородок, слегка оттягивая нижнюю губу. Я смотрю ему в глаза. Я должна бояться и ненавидеть. Боюсь. Ненавижу. И что-то еще. Стокгольмский синдром? Как хреново знать принципы работы психики. Все годы после разлуки с Акселем я прожигала жизнь, лишь бы самой себе напомнить, что я еще жива. Я знала, что поступаю глупо, понимала, что мною руководит. И купировала это знание, изгоняла из своей жизни. Я расколола свою жизнь на три, и эти три части никогда не пересекались.

Маска один — Анна-психотерапевт. Успешная, сильная, внимательная. Необходимая, незаменимая. Лучшая. Желанная. Та Анна, к которой на прием мечтают попасть сотни или даже тысячи. Та Анна, ради которой летают из страны в страну, не обращая внимания на сопутствующие расходы.

Маска два — Анна-жена и мать. Она безлика, то мила, то отчужденна. Я ее не проработала: не было нужды. Кристиан и так во мне потерялся, а дочь… Дети любят абсолютной любовью и принимают нас такими, какие мы есть. Это миф, что родители любят независимо ни от чего. На самом деле — дети.

Маска три — Анна. Просто Анна. Это та женщина, которая умерла в последнюю ночь рядом с синеглазым военным в пустыне. А потом воскресла и потребовала своего — физического наслаждения, психологической свободы.

И где здесь я? Я на яхте посреди Средиземного моря. Кажется, вчера мы были у Сицилии. Он как раз покупал краску для волос и ножницы. На берегу пробыл долго. А я даже не подумала о том, чтобы сбежать.

Наверное, я вздрогнула.

Его красивое аристократичное лицо слегка исказилось. Но не от гнева. Я не понимала, что это за чувство или эмоция. Он странно выражал эмоции. Всегда, но сейчас в особенности. Его нарциссическая натура взяла вверх. Хотя правильно ли тут использовать слово «натура»? Я даже бы не рискнула сказать, что у него нарциссическое расстройство личности.

Не хочу его диагностировать. Здесь диагностировать надо другое.

Мурашки в ответ на его манипуляции.

Возбуждение в ответ на его прикосновения.

И внутреннее желание сгореть. Лучше насилие или смерть, чем эта игра на грани на протяжении долгих недель.

— Моя дорогая Анна, — продолжил он свой монолог низким чарующим голосом. Мой взгляд остановился на его губах, которые тут же исказились в усмешке, — я не дам тебе то, что ты хочешь.

— Почему?

Не этот вопрос надо было задавать. Его руки сжимают мои плечи до боли.

— Потому что тогда ты потеряешь ко мне интерес.

Несколько недель спустя

Ключ поворачивается в замке. Я вздрагиваю, подскакивая на месте. Забываю о том, что он запирает меня на ночь в каюте. Интересно, он прячет меня от себя самого? Или себя от меня?

Он проходит в каюту. Весь в белом. В руке какая-то коробочка.

— Ты продолжаешь гореть.

— Ты пришел, чтобы наконец получить то, что намереваешься сделать своим?

— Зачем такие витиеватые фразы, моя дорогая? — Он не смеется, а мне бы хотелось, чтобы он смеялся. — Мне интереснее твоя душа, чем тело. Но я же вижу, как ты сходишь с ума. Поэтому — вот.

Он бросает коробочку на кровать, и меня пробирает дрожь. Это вибратор. Я инстинктивно отшвыриваю его в сторону, коробка летит на деревянный пол, а мужчина мгновенно оказывается на мне, прижимая тело к неудобной постели, сдавливая своим весом. Его руки у моего горла, но не сжимаются. Глаза сверкают, но в них нет ярости. Кажется, он сам не ожидал от себя такой прыти.

Неужели мяч переходит на мою сторону?

Не позволяя ему отстраниться, я хватаю его за плечи и чувствую дрожь, которую он не в силах скрыть. Кто кого пленил?

— Мой дорогой… — Я возвращаю ему это дурацкое обращение, имитируя его голос, и чувствую, как распаляюсь. Я что-то говорила о страхе? Нет никакого страха. Мне интересно. Я чувствую азарт. Я хочу его победить. Победить на его поле. — Мне не нужны суррогаты удовольствия, — шепчу ему в губы.

Он рефлекторно приоткрывает рот, как будто ждет поцелуя, но теперь уже я медлю, железной хваткой контролируя собственное возбуждение.

— Я высажу тебя в ближайшем порту.

Я хрипло смеюсь, высвобождаю руку и скольжу по его натренированному телу. Он хочет отстраниться, но не может.

— Не высадишь.

Резким движением я толкаю его в грудь, отшвыривая от себя. Натягиваю простыню на тело и поворачиваюсь к нему спиной.

— Не приноси мне больше этой дряни.

Он уходит.

Несколько недель спустя

Яхта подскакивает на огромной волне, и я кричу. Мне снится Жаклин. Сейчас, когда наша игра обрела границы, я получила достаточно сил, чтобы вспомнить, кто я есть, в голову приходит дочь. Я гоню от себя эти мысли. И даже пытаюсь договориться, чтобы он меня отпустил. Но не выходит. Он злится. Запирает меня в каюте и лишает еды и воды. Его нет уже сутки. Или двое? И вот теперь шторм. Я ужасно хочу пить и есть. Наверное, больше пить. Падаю в забытье, сплю, вижу дочь, плачу, теряя драгоценную влагу. Здесь темно, света почему-то тоже нет. Что-то с яхтой? Мне кажется, кто-то кричит. Может, его смыло за борт?

Тогда я умру тут от обезвоживания. Не увижу, как моя девочка пойдет в школу. Влюбится. Наломает дров… И будет расти так, чтобы ничем не походить на меня, ведь я не лучший пример для подражания.

Яхту снова трясет, и я снова кричу. Вскрикиваю, вернее. Или это просто хрип? Не знаю. Меня бьет дрожь, сил нет. Я не реагирую даже тогда, когда в каюте появляется сквозняк, которого здесь просто не может быть. Кто-то брызгает мне в лицо, я вскакиваю на постели, пытаясь оглядеться.

Темно.

Сильные руки хватают мою голову и подносят к губам чашку. Вода? Какой-то отвар. Я жадно пью. Даже если это яд, умереть от жажды намного страшнее.

— Надеюсь, ты больше никогда не заговоришь об этом.

Его голос такой же надтреснутый, хриплый, как и мой. Он отбирает чашку, продолжая удерживать меня одной рукой. Я вижу его черный силуэт, но не могу разобрать черт лица.

— Ты — мое отражение, а я отражаю тебя. Я тоже не ел и не пил эти тридцать шесть часов. Ты заставляешь меня делать ужасные вещи, но я не чудовище, ты должна понять.

Я ничего не понимаю, но молчу, опасаясь его реакции. Кажется, он снова перехватил мяч. Он снова ведет. Мне страшно. Плохо. Я хочу домой. Я наигралась. Боже, если ты поможешь мне спастись, я сделаю все, чтобы остепениться. Клянусь.

Мое тело пронзает разрядом, когда его сухие огненные губы касаются моего лица. За это время он ни разу не пытался меня поцеловать. Обнимать — да, хватать за руки, ноги, по-хозяйски со мной обходиться — да, но не целовать. Я стараюсь нащупать в темноте его тело, но свободной рукой он перехватывает пальцы. Заводит руку мне за спину, одним рывком пересаживает так, чтобы я оказалась прижатой к стене. Не разрывает поцелуй.

Теперь я понимаю, что он говорил про тело.

Оно живет своей отдельной от разума жизнью. Оно инстинктивно реагирует на проявление мужской силы рядом с собой, мгновенно готовясь к сближению. Я не отвечаю на поцелуй. Не могу себя пересилить, не могу показать ему, что побеждена. Тогда он кусает нижнюю губу, зло отстраняется. Срывает с меня льняное платье, буквально разрывая его на части. Темно. В моих фантазиях он обязательно видит в темноте и сейчас меня разглядывает. Пожирает глазами мое исхудавшее тело, чуть отросшие волосы, лицо.

Во время терапии мы много говорили о его сексуальных фантазиях. Это нормально. Он никогда не делился тем, что хочет кого-то украсть и запереть на корабле, но делился другим. По телу пробежала дрожь, грудь напряглась, а живот свело судорогой. Губ коснулись. Не рукой.

Я подчиняюсь.

— Это ты виновата, — хрипит он между резкими неровными движениями. — Ты виновата. Я не хотел так, но ты не оставила мне выбора. О… — Он надолго замолкает, сосредотачиваясь на движениях моего языка и губ. А потом продолжает свой монолог, от которого рвет крышу, а реальность распадается на маленькие кусочки. — Ты всегда знала, что закончится именно этим… Вот и рухнули твои маски, моя дорогая Анна. Два месяца… и холодная леди… Ах, черт возьми! — На этот раз он замолкает надолго, удерживая мою голову, чтобы я не сбежала.

А я понимаю, что уже не хочу сбегать. Он унижает меня, в эту минуту унижает, но унижения я не чувствую. В момент, когда он упивается своей властью надо мной, я возвращаю себе контроль.

Физика. Даже сумасшедший мужчина остается мужчиной. А он не сумасшедший.

С глухим рыком он падает рядом со мной на постель. Воздух пронзает терпкий запах его удовольствия, на кожу груди попадает несколько капель. Я молчу.

— Ты принадлежишь мне, — вдруг отчетливо говорит он, — и только мне. Больше никаких сессий и никаких разговоров о старом доме. Когда ты примешь новую жизнь, я дам тебе новый дом.

Я беру простыню и демонстративно вытираю грудь. Хотя по-прежнему темно, мне кажется, что он видит. А потом протягиваю руку, которую он больше не держит. Провожу ею в воздухе. Нахожу его. Плечо. Грудь. Живот, который тут же напрягается… вычерчиваются кубики… Ниже. Он резко замолкает. А я буквально взлетаю на него, наклоняюсь вперед и целую сама. Он хочет, чтобы я принадлежала ему? Глупый. Чтобы владеть кем-то, нужно научиться отдаваться кому-то.

Его горячие руки ложатся мне на бедра. Мужчина замирает. Замираю и я. Чувствую его дыхание, глубокое и мощное. Кажется, даже слышу, как бьется его сердце. Странно. Мне почему-то казалось, что сердца у него нет. Когда он сдавливает мое тело руками и врывается в него без предупреждения, я кричу от резкой вспышки боли (двухмесячное воздержание — это вам не шутки). Он наматывает мои волосы на кулак и заставляет прогнуться в спине. Ничего не говорит.

Мы друг друга не видим.

Значит, ничего нет. Это просто сон.

Очередной эротический кошмар.

Глава седьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АДА

— Ты кто?

Ада с трудом оторвалась от документа, который читала с момента, как проводила Кристиана и Жаклин. Прощальный короткий диалог с французом вертелся в голове, и девушке пока не удалось собраться с мыслями, чтобы погрузиться в работу. В Кристиане Бальмоне она разглядела надежду, собственную надежду на изменения, необоснованную и совершенно детскую. Как будто он мог дать ей то, чего всегда недоставало.

Как это глупо — с полувзгляда запасть на мужика, который не просто вдвое старше, но и живет в другом мире, выражаясь как фигурально, так и буквально. Так что последние два часа Ада анализировала сама себя, пустым взглядом глядя в документ, чтобы Карлин, если он решит вернуться в управление, не ругался.

Хотя ругающегося Карлина она себе представить не могла. И вообще, сегодня она сделала много. Нет, не много — она сделала все, что ей поручили. Пара бессонных ночей и неприятный разговор с отцом измотали Аду. Наверное, теперь нужно нормально поспать. Закинуться легким снотворным и выключиться из реальности на ночь, чтобы бешеный мозг перестал подбрасывать ей картинки, от которых бросало в дрожь.

И теперь ее уединение разорвал неизвестный молодой человек. Рост средний, каштановые вьющиеся волосы, неряшливо отросшие, как будто стригся он месяца три назад. Темная щетина по красиво вылепленному подбородку, чувственные губы, сейчас чуть насмешливо изогнутые. И глаза чайного цвета, в которых застыло выражение искреннего, но прохладного удивления. Ему лет двадцать пять. Ровесник, короче, плюс-минус.

— Раз уж ты врываешься в чужой кабинет, значит, это я вправе спрашивать, кто ты такой, — бросила ему Ада, отложив документ в сторону.

Парень демонстративно, заглянув за дверь, считал данные таблички. Потом перевел взгляд на девушку, снова отклонился, чтобы посмотреть на дверь.

— Тут написано: «Доктор Марк Элиран Карлин», — с усмешкой заявил он. — С Марком я знаком, и ты совершенно точно не он. Где он? Мне надо с ним поговорить.

— А тебя я вообще не знаю.

Парень вошел в кабинет, закрыл за собой дверь и бросил рюкзак в кресло с таким независимым видом, что Ада мгновенно разозлилась. Да что он себе позволяет? И кто он вообще такой?

— Ладно. Офицер Говард Логан, отдел криминалистической экспертизы. Возвращен с повышения квалификации в связи с делом Анны Перо.

— О.

Ада прижала пальцы к губам. Кроме «о» выдать ничего не смогла. Стало стыдно. В очередной раз за этот гребаный день ей стало стыдно за свое поведение.

— Тебя зовут «О»? — снова усмехнулся Логан.

— Нет. Да. Прости. Сложный день. Мы тут два убийства расследуем.

— Да уж знаю.

— Я Адарель Розенберг, профайлер. Прохожу стажировку у доктора Карлина.

— Ну, понятно, — кивнул Логан и улыбнулся. — Будем знакомы. Где Марк?

— Уехал.

— И чем занята?

— Проводила бывшего мужа и дочь первой жертвы, читала отчет. Думала, что делать дальше.

Говард сел напротив нее, слегка расставив ноги, и заглянул в глаза.

— Ну, вводи меня в курс дела, офицер Розенберг. Кто жертва, какой профиль убийцы. Поделись своим мнением и впечатлениями. Я изучил материалы. Мы установили косвенную связь между жертвами, похожую на подсказку. Но для гипотез относительно личности преступника этого недостаточно.

Она вздохнула. А потом поймала себя на мысли, что это лучшее, что могла ей подкинуть судьба. Этот день надо было спасать, и Говард своим появлением сделал это. Пока она перескажет с самого начала все, что им удалось нарыть, сможет уложить в голове каждый нюанс. И возможно, понять что-то еще.

Адарель методично пересказывала Говарду то, что уже было известно, и незаметно для самой себя переключилась на профиль и взаимоотношения убийцы и жертвы.

— У нас пока нет прямых доказательств, что это один убийца, мы разбирали дела отдельно, — мягко говорила Ада, чувствуя себя на удивление спокойно под пристальным взглядом офицера Логана, который продолжал сидеть в кресле, слегка наклонившись вперед и сцепив пальцы на колене. — Первое — Анна Перо. Нас поразил контраст между идеальным телом, срезанным лицом и полным погромом в помещении, где он ее убивал. Вернее, где удалил лицо. Потому что умерла она от удушения, убил он ее, скорее всего, в постели.

— Во время секса, как мне сказали, — мягко вклинился Говард.

Щеки окрасились предательским румянцем, на такие темы спокойно она говорить еще не научилась.

— Вероятно. Прямых доказательств этому опять-таки нет. Мы не видим следов ненависти. Никаких. Совершенно.

— Даже в том, что он срезал лицо?

— Даже в этом. — Ада уверенно кивнула. — Как будто он пытался зафиксировать, сохранить ее для чего-то, показать ее такой, обнаженной и прекрасной, беззащитной, всему миру. Показать ее истинное нутро, спрятанное под маской.

Говард слегка нахмурился.

— Убийство из любви? А как же нож?

Ада вздохнула.

— Да, проникновение в тело с помощью ножа считается атрибутом убийств на почве страсти, да, в нож вкладывают символическое значение пениса, но сколько тут проникновений? По сравнению с типичными убийствами такого рода? Одно. Офицер, оно всего одно. Нанесено посмертно. Один точный удар в сердце.

— Как осиновый кол.

Ада замерла. Резко пересекла кабинет и коснулась его плеча. Логан изумленно отклонился, глядя ей в глаза снизу вверх.

— Как осиновый кол! — воскликнула она. — Как нечисть ее забил. Получил что хотел, облагородил и окончательно «остановил» сердце. Как будто без подобных действий она могла бы воскреснуть, вернуться.

— И продолжить его мучить.

В дверь постучали, и оба вздрогнули. В кабинете появился Артур Тресс.

— Хорошо, Говард, что ты здесь, — сказал он. — Грин уехал, Карлин уехал, а Оуэн и ребята кое-что нашли. Взгляните-ка на эти фотографии. Ада, ты первая.

Девушка кивнула и приняла из рук руководителя отдела криминалистической экспертизы пачку фото. Это были снимки из клубов, сделанные на гражданские фотоаппараты и, видимо, выложенные куда-то в сеть. Фото папарацци, случайные фото. Объединяло их то, что на всех была Анна. Вот она в платье-мини у барной стойки с бокалом и флиртует с мужчиной, который сидит спиной к камере. Вот она танцует. Вот целуется с кем-то в углу. Разговаривает. Разные мужчины, разные клубы. Ребята проделали колоссальную работу за этот срок, но это ничего не объясняло.

Ада вопросительно уставилась на Тресса.

— В мужиков вглядись, — посоветовал тот.

И тут до нее дошло.

На некоторых фото помимо Анны, которая благодаря своей сногсшибательной внешности приковывала внимание, находился мужчина, которого Адарель видела и знала.

— То есть она не просто арендовала у него дом?

— Это фото за минувшие два года. И как минимум семь раз они виделись. Она не просто арендовала у него дом, — подтвердил Тресс.

— Вы говорите про Бастиана Арнольда Кеппела? — спокойно уточнил Говард.

Тресс и Адарель повернулись к нему. Ада протянула Логану снимки и указала на Бастиана:

— Да, про него. На допросе она сказал, что с Анной у них чисто деловые отношения.

Говард хмыкнул.

— Они все так говорят, когда с кем-то спят. Я видел в документах, что алиби у него вроде есть, а вроде нет. Вернее, есть такое, что не подкопаешься, но Грин не верит.

Ада сдержанно кивнула.

— Значит, надо перепроверить.

— Дилан занимается, — ответил Тресс. Улыбнулся Говарду. — Я рад, что ты тут.

Но офицер уже погрузился в себя, изучая снимки. Ада замерла рядом с ним, почувствовав, как он изменился в мгновение ока. Вот он выяснял, кто она, обменивался колкостями и поддерживал диалог. А вот полностью выключился из реальности, сосредоточившись на мыслях, ощущениях и фактах. Ей почему-то казалось, что у него нет конфликта между эмоциональными вещами и рациональными. И то и другое держит в узде.

— Надо найти достаточно весомый повод, чтобы запросить у него материал для анализа ДНК, — сказала Адарель, глядя Трессу в лицо. — У нас же есть ДНК-профиль того, кто спал с Анной.

— Есть. Его точно надо вызывать на повторный допрос. Но завтра эта чертова конференция, а сегодня Грина уже нет. Как и Карлина.

— Вызовем, — подал голос Говард. — Понаблюдаем за ними в естественной среде обитания. Завтра будем на открытии и на всех посмотрим. Ада, у тебя есть деловой костюм или вечернее платье?

Она вспыхнула.

— Зачем это?

— Притворимся местными. Ты вполне сойдешь за молодого ученого-психолога. А я сыграю твоего кавалера.

— Ой, все, — вздохнул Артур, не позволяя ей ответить. — Вы разбирайтесь, кто кого будет завтра изображать, а у меня работы много.

— Почему он забрал у Мелиссы волосы? — будто не услышав его реплику, спросил Говард и поднял глаза. — У Анны он забирает лицо, но не увозит его, сохраняет для нас. А у Мелиссы он отнимает волосы. Можно было бы предположить, что это попытка отобрать то, что дорого, но не вяжется.

— Нет, лицо — это личное, интимное, попытка скрыть истинную личность или обнажить ее, — заговорила Ада.

Артур Тресс, видимо, смирился, что разговор так быстро завершить не получится, прошел в кабинет и сел в кресло напротив Говарда. Ада стояла у стены, сложив руки на груди и хмурясь. А Говард отложил фотографии и смотрел на нее темным немигающим взглядом.

— А если нам отталкиваться от мысли, что такие выпадающие из общей картины вещи, как волосы и крем, — это действительно подсказки к следующему убийству? — проговорил Тресс. — Я понимаю, что конструкция шаткая, что тогда и лицо должно «выпадать»…

— Лицо — это Анна, — хлестко произнесла Адарель. — Я уверена. Чем больше о ней узнаю, тем больше убеждаюсь, что лицо — это личное послание ей. А вот волосы… Может, в стрипклубе у Алисы был специальный трюк с волосами? И их отрезали, мол, ты либо защищаешь граждан, либо трясешь сиськами?

— Такой информации не нашли, — пожал плечами Тресс.

— Или это подсказка, — включился Говард. — Крем напрямую указывал на компанию, против которой встала Алиса. Видимо, это единственное, что выделяло ее среди таких же двуличных танцовщиц, — ее попытка что-то изменить для других. Но если она встала на путь истинный, зачем ее убивать? Не вяжется. Ладно, предположим, что я прав. Предположим, что волосы — это подсказка.

— Ну не будет же он убивать лаборанта из фирмы, которая делает плохой шампунь от выпадения волос? — рассмеялась Ада.

— Будет, — помрачнел Тресс. — Последний год очень много случаев смерти от синтетического наркотика «луна». Один из побочных эффектов — облысение. Чаще всего гибнут подростки, от четырнадцати и старше. Привыкание с одной дозы. Наркотик заполонил Треверберг. Вы в своем убойном об этом знать не можете.

Говард медленно перевел взгляд с Ады на начальника, а Адарель обхватила себя руками. Ей стало горько. Тему наркотиков она не любила, почти боялась ее, как будто соприкосновение с подобной грязью могло запачкать и ее. Или вспомнила о том, как последние месяцы жизни матери скрашивали именно наркотики. И как она сама попробовала морфий, а потом долго и тяжело истязала себя в туалете, наказывая за слабость.

Но что она могла? Что она могла сделать, когда самый близкий человек вопил от боли и угасал, а отца не было рядом? Никого не было рядом.

— Значит, новая жертва окажется каким-то образом связана с наркотиками.

— И она двулична, — проговорила Ада. — Вот что их объединяет. Анна Перо — нимфоманка, оторва и психотерапевт. Мелисса — шлюшка и социальный работник. Третья жертва будет связана с наркотиками и иметь другую сторону жизни.

— Учитель, который подсаживает детей, — предположил Говард.

— Или коп, который покрывает барыг, — кивнула ему Ада.

— Или представитель власти, который наживается на детских смертях, — выдохнул Тресс. — Вариантов слишком много. Его подсказки слишком размыты, чтобы идти по ним.

— Но они хотя бы есть, — кивнула Ада. — Надо рассказать Грину и доктору Карлину про то, о чем мы сейчас говорили.

Говард кивнул.

— А завтра посмотрим в глаза сиятельным господам и попробуем определить, кто из них может носить маску, — с таинственной улыбкой произнес он и встал.

Глава восьмая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Судебная психиатрическая клиника Аурелии Баррон

Видеть Энн Лирну прикованной к инвалидному креслу было примерно так же странно и жутко, как осознавать, что ты пережил своего сына и некогда привычный мир раскололся. Ее спокойный зеленый взгляд профайлера не тронул, тронул, скорее, сам факт неправильности реальности, ее дикости, отчаянной, невыносимо вывернутой в угоду чей-то дурацкой логике или же юмору, недоступному простым смертным.

Энн (или Эдола?) смотрела на него с вежливым любопытством. Как еще она на него могла смотреть? Ничего не зная о нем, не подозревая, кто он и зачем пришел. Аурелия представила его коллегой и почти не слукавила. Сказала пациентке, что нужно независимое мнение, что нужен кто-то, кто с ней просто поговорит.

Лирна шла на контакт легко. И теперь изучала его с тем детским любопытством, которое просто не может испытывать человек в тридцать. С некоторым трудом Карлин вспомнил теоретические выкладки и некоторые случаи, с которыми он сталкивался, когда психическое развитие человека «стопорилось» на определенном этапе психосексуального развития. И далее годы шли, а психика не развивалась. Сейчас ощущение было такое же. Как будто эта девушка замерла. Взгляд ее был молодым, юным, неопытным, взглядом подростка. А лицо — взрослой женщины, которой перемахнуло за тридцать.

— Ваш добрый друг-коллега носит маски, — внезапно заявила Энн. — Он смотрит на меня так, как будто думает, что я лишь тень некогда живого человека. Как будто он имеет право так смотреть. Как будто знает больше, чем вы или я.

— Это доктор Марк Карлин, — мягко произнесла Баррон, игнорируя манипуляцию пациентки. — Он действительно знает больше, чем ты или я. У него уникальный опыт работы с уникальными пациентами.

— Такими, как я?

Марк различил в нежном голоске Энн толику торжества и удержался от улыбки.

— Возможно, — ответила Аурелия, заметив, что профайлер говорить не спешит.

Она согласилась на эту встречу, и Марк был ей благодарен. И почти боялся того разговора, который у них возникнет после.

— Я пришел тебе рассказать о человеке, который делает ужасные вещи, — заговорил Марк. Если Аурелия и удивилась, то виду не подала. — Эти вещи настолько ужасны, что даже взрослые люди не могут обсуждать их между собой. Они поражают сознание. А особо впечатлительные теряют способность спать. Хочешь ли ты поговорить со мной об этом?

— Да! — Ее глаза вспыхнули. — Но с условием.

— Внимаю.

— Если этот человек — не я.

«Не я». Не «не она». Не «душитель», не кто-то там, кем, по мнению всех, она являлась. А «не я». Это можно было бы считать маленькой победой, но Карлин не привык верить быстрым результатом. Он сделал мысленную пометку и продолжил:

— А почему я должен говорить с тобой о тебе, Энн?

— Потому что ко мне приходят только для того, чтобы обвинить в том, чего я не делала.

— Не делала?

— Я считаю, что не делала! — вспыхнув, воскликнула она.

— Это другой человек, — сбил ее с колеи возбуждения профайлер. — И он опасен прямо сейчас. Даже если те другие люди правы в отношении тебя, даже если в прошлом ты творила ужасные, непостижимые вещи, даже если ты действительно та, за кого тебя принимают, ты сейчас не смогла бы никому причинить вреда. Ведь так?

— Вот именно! — горячо подтвердила Энн, не замечая, как неумолимо движется в капкан, расставленный Карлином.

— А он убивает прямо сейчас. И оставляет нам послания.

— И почему вы решили поговорить со мной?

— Ты много размышляешь про маски и двойственность натуры. Говоришь о том, что черное может вдруг обернуться белым, что серый — это естественный цвет мироздания. Что в любой истине кроется ложь, а каждое утверждение раскрывается по-новому, если посмотреть на него с другой стороны. Я подумал, что ты уникальна. То, как ты видишь мир, каким ты его ощущаешь, как принимаешь ужасные решения, но несешь ответственность за них, запертая в этой клинике, не встретить больше нигде. Ты думаешь иначе. Не так, как полиция, не так, как врачи. Иногда, чтобы выйти на невозможный след, нужно просто изменить точку восприятия.

Ее щеки залил румянец наслаждения. Она скрывала эмоции, маскировала их. Но мягкий голос Карлина, его магнетическое влияние на собеседника, которое действовало безотказно, если он того хотел, раскрепостили молодую женщину. Энн будто подняла голову — и на ее лице всего лишь на мгновение скользнула презрительная гримаска. Как будто она подтверждала: да, я уникальна, да, я знаю, о чем ты, попробуй, покажи. Давай поиграем в эту чудесную игру.

— Я не психолог, — подавив эмоции, сообщила Энн.

— Но училась.

— Не закончила.

— Но вникала.

— Вникала. Кого он убивает?

В комнате повисла тишина. В ней не было напряжения. Только шуршание грифеля простого карандаша по блокноту Аурелии — она делала заметки. Марк посмотрел бы на нее, но разрывать зрительный контакт с Энн сейчас было опасно. Вся подготовительная работа зря, если он так просто сдастся.

— Женщин.

— Всего-то?! — расхохоталась пациентка. — Всего-то женщин? И ради этого вы отправились сюда? Поговорить о мертвых женщинах?

— У одной он удалил лицо. У другой — волосы.

Марк знал, что лицо и волосы не связаны между собой, они несут разный посыл, но должен был дать ей такое, за что ее больная, распавшаяся психика ухватится. И не прогадал. Смех оборвался так же резко, как и начался, и Энн наклонилась вперед. Если бы могла, она бы побежала к нему, чтобы выбить информацию. Ее тянуло к нему. К его знаниям, доступам, к тому мраку, бездне, которые распахивали свои двери перед ним. Она чувствовала, что Карлин близок к смерти как никто другой. Но что важнее, он близок к безумию. Ведь лучше кого бы то ни было в Треверберге он способен погрузиться в мозг серийного убийцы и сохранить при этом собственный мир.

— Маски! — фыркнула Энн, тщательно скрывая собственный восторг. — Отобрать лицо равно забрать маску.

Марк нахмурился.

— Нет, — тщательно подбирая слова, начал он, — ты не обведешь меня вокруг пальца. Мы знаем все про маски. Дай мне что-то еще. Только твое. То, что не сможет выдать лучший стажер-профайлер. То, что не скажет лучший психиатр. То, что сможешь сказать только ты.

На ее лице отразилась целая гамма чувств.

— Ведь никого до той, у кого он удалил лицо, он не убивал? — негромко спросила она.

Ребекка Грант ничего не нашла в архиве. Об этом она отчиталась сегодня. Сказала, что продолжит искать. Но удушений слишком много, а удушений в сочетании с посмертным ударом в сердце не обнаружилось. Удаленных лиц нет. Просто посмертных одиночных ударов в сердце нет. Архив почти полностью оцифровали; пока еще есть надежда, что в бумажных делах что-то отыщется, но это вряд ли. Энн попала в точку.

— Нет.

— Она первая, — не скрывая торжества, произнесла пациентка.

— Да.

— Тогда это просто. Через нее он показывает вам, что будет убивать тех, кто двуличен. Тех, кто носит маску и заигрался в ложь. Тех, кто должен давно признаться миру и себе в том, кто он есть на самом деле, но почему-то до сих пор этого не сделал.

— Как ты?

Вопрос подействовал на нее как удар. И в это мгновение в ее искрящихся зеленых глазах отразилась такая яростная бездна, что у Карлина на миг перехватило дыхание. Энн не изменилась, но в комнате будто стало темно. И на него уже смотрел совсем другой человек. Настоящий монстр, который не испытывал угрызений совести по поводу чужих смертей. Ужас, который пробудил другого монстра. Истинная виновница его личной трагедии.

— Ну здравствуй, — негромко сказал Марк, улыбаясь. — Продолжим наш диалог?

Она качнула головой, и рыжие волосы рассыпались по плечам. Она забыла про все на свете, не сводя холодных, взрослых, но совершенно мертвых глаз с профайлера.

— Ты скажешь Грину? — шелестящим шепотом спросила пациентка.

Он покачал головой.

— Зачем мне это?

— Ха!

— Думаешь, это начало серии, а не ее развитие?

— Кто-то готовится и пробует. Как мой брат. А кто-то сразу не совершает ошибок.

— Как ты?

Она очень медленно кивнула и закрыла глаза.

Карандаш Аурелии больше не скрипел.

В кабинете коллеги Марк молча достал из бара виски, рокс и плеснул себе янтарной жидкости. Баррон стояла у окна и курила. Он не помнил, видел ли ее хоть когда-нибудь в таком состоянии. Чтобы она курила? Нервно теребя пальцами фильтр, а другой рукой комкая белый халат.

— Как ты это сделал? — нервно спросила она.

Марк резко развернулся.

— Сделал что?

— Как ты вывел Эдолу на свет?

— Она всегда была на свету, только ты не хотела этого видеть, — жестко обрубил он. — Скажи Грину. Передай данные в суд. Ее должны судить, а не лечить.

— Она все равно больна.

— Она морочит тебе голову. Хоть раз в жизни, Рея, признай наконец, что не права!

Подобной горячности от него не ожидал никто. Ни Аурелия, изумленно застывшая с сигаретой в пальцах, ни он, замерший посреди кабинета. Их взгляды встретились. Марк запустил пальцы в волосы и с усилием потянул за пряди так, чтобы стало больно. Хотелось закрыть глаза и отвернуться, но он не мог. Его еще потряхивало от напряжения. Вроде бы короткий разговор, но, играя с Эдолой, он невольно распахнул ей навстречу частицу своей души. И теперь она была выжжена дотла чужим скрытым безумием. Чужим мраком и холодом, чужой бездной.

Мир серийного убийцы лишен романтического флера, который ему придают фильмы и книги. Это ледяная пустыня, в которой ты погибаешь, не успев и вздохнуть. Когда ты ведешь сессию или работаешь с таким человеком, ты его контейнируешь, позволяешь ему разместить в себе кусочек своего бессознательного. И если ты не подготовлен, это может сломать. Как обычного психолога, так и профайлера, так и психиатра.

Марк давно не работал с живыми людьми, предпочитая погружаться в психику убийцы на расстоянии. И даже потом, когда убийца пойман и с ним можно спокойно поговорить, это было проще, чем сейчас. В сто раз проще.

Он будет долго болеть и восстанавливаться. А потом долго говорить об этом на собственной терапии. Но пока он сделал то, что должен был. Даже если весь этот разговор — одна большая манипуляция.

— Я позвоню Берне, — чуть слышно сказала Аурелия, — пусть готовит линию защиты. И напишу заключение для прокурора.

— Умница.

Он сказал это значительно мягче, чем имел право. Значительно нежнее, чем хотел. Он просто устал. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти, вернуться в управление и продолжить работу, разобрать отчеты и доформировать профиль, он пересек кабинет, отобрал у Аурелии сигарету, затянулся, не сводя с женщины глаз, а потом медленно выдохнул дым ей в губы.

— Марк… — начала она, но договорить не успела.

Этот поцелуй получился злым. Так целуются те, кто сначала друг друга безумно любил, потом ненавидел из-за глупой обиды, а потом ничего — совсем — не чувствовал. Карлин бросил сигарету в пепельницу, обнял женщину за талию и притянул к себе, чувствуя, как медленно, но неотвратимо поглощает его желание, которое он кропотливо запихивал в глубину души, блокируя физические потребности.

Она забросила руки ему на плечи таким забытым, но привычным жестом, запустила пальцы в волосы, выдавливая из самой мрачной глубины глухой стон. Поцелуй стал отчаянным. Невозможным. Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Янтарный взгляд психиатра метал молнии. А Карлин вдруг улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

Ее рука взлетела для пощечины, но не достигла цели — он ее перехватил.

— За что?!

— За то, что признала ошибку.

Ее глаза заволокло слезами.

— Если поцелуй — это награда, то ты гребаный мудак, Марк Карлин.

Профайлер невесело усмехнулся.

— Мне и так это известно, Рея.

Глава девятая

НАСТОЯЩЕЕ. ЖАКЛИН

Muse в ушах как образ жизни. Перебивки на Linkin Park как поворот не туда. Отец говорит, она оглохнет раньше времени, если будет слушать тяжелую музыку. Ха-ха, воспитанный на классике Кристиан Бальмон еще не знает, что такое настоящая тяжесть и грязь. Только на такой громкости, обжигающей, как запрещенный коктейльчик у черного входа элитной школы, можно дышать. В тишине и гармонии жизнь получалась серой, как отцовские глаза в минуты усталости, — и ледяной, как глаза мамы примерно всегда.

Жаклин обхватила ладошками большие наушники и плотнее прижала их к голове. В ее глазах стояли слезы, которые ни в коем случае нельзя показать: на нее уставились все журналисты проклятого Треверберга. Но это не имело значения. Потому что прямо на нее с огромного портрета, растянутого на полстены конференц-зала, в последний раз холодно, укоризненно, неодобрительно и отчужденно смотрела Анна. На этом кадре, удивительным образом пойманном фотографом, мама выглядела моложе, чем в жизни. И такой ослепительной, что на ее фоне Жаклин чувствовала себя мышонком. Да, надо было дожить до четырнадцати, чтобы понять, откуда взялось детское прозвище, и почему мама с отцом ругались из-за него.

«Она не мышь, Анна, ты же профессионал, зачем ты проецируешь на дочь свои проблемы?»

«Какие проблемы, Крис, неужели ты не видишь, что она серая? Ничем не интересуется, ничего не хочет. Такая же, как все».

«Ты сама себе не веришь, Анна».

«Зато ты всегда веришь мне».

Впервые подобный разговор Жаклин услышала два года назад. Она вернулась из художественной школы и бежала к маме, чтобы показать, что у нее наконец получилось нарисовать что-то стоящее, настолько, что старенький преподаватель-художник сказал, что заберет трогательную работу на ангельскую тематику на городскую выставку. Но вместо одобрения услышала спор Анны с Кристианом. Редкий спор: к тому моменту родители уже давным-давно развелись.

Показать картину девочка тогда не решилась. Зато усвоила, что, по мнению матери, она такая же, как все. А это значит — никаких выставок, никакого самовыражения. Тогда Жаклин впервые резанула по внутренней стороне бедра лезвием. Физическая боль отправила на второй план душевную. Не заглушила, нет. Не уничтожила, к сожалению. А просто слегка отодвинула, накинув на нее блюр. И эта нечеткая картинка перестала давить на психику. И Жаклин будто бы смогла дышать. Как будто маньяк впервые смилостивился и разрезал закрывший ее голову полиэтиленовый пакет, в котором уже не осталось воздуха.

Почему сейчас, стоя посреди залы, окруженная журналистами, она думала именно про это? Про то, что всю жизнь искала в материнских глазах искру. Искру восхищения. Не этой лжи, которую Анна Перо транслировала во всех интервью. Жаклин читала последнее. Читала. А потом порвала газету на мелкие кусочки, изрядно удивив отца. Кристиан, кажется, не знал ничего. Или ему было плевать, как всем. Плевать, потому что не существовало для него людей важнее Анны.

С чего тогда дал развод? Да еще на таких шикарных условиях: Анна забрала фамильный особняк в Марселе, квартиру в Париже и долю в бизнесе. И совсем не боролась за Жаклин, которая с детства перемещалась между двумя семьями. Ну, как семьями. Отец больше не женился. А мать замуж не вышла.

Девочка сильнее надавила на наушники. Бальмон как раз вышел на сцену, чтобы сказать несколько слов. Он был так изящен, так аристократичен, так элегантен. Что она почувствовала во рту привкус тлена. Но отвернуться не могла. Если раньше она управляла им с помощью матери. То теперь нужно было учиться самой. Она любила его, но в этой любви было что-то обреченное. Долженствование.

На самом деле она его никогда не понимала. А он, скорее всего, не понимал ее.

Хотя в отличие от Анны, когда нашел у постели дочери рисунок, похвалил. Сказал, что у нее здорово получается. Сказал, что она чутко чувствует свет и тень. Сказал, что этот рисунок печален, и спросил, как у нее дела. А она смотрела на нарисованную белую кошку, стоящую над мертвой мышкой, и думала, что дела у нее как у этой мышки. У мышки, которой никогда не стать похожей на кошку.

«Зачем тебе психология, мышонок? Иди, занимайся своим творчеством, не надо повторять ошибки детей успешных родителей. Это твоя жизнь, ты должна найти свою дорогу. Если придется, прорубить ее топором. Как я прорубала. А приходить сюда на все готовое означает лишиться собственного „я“. Ты же не хочешь исчезнуть?»

Слова матери отпечатались в памяти и приходили почти каждый день. «Ты же не хочешь исчезнуть?» Как будто она хоть когда-то по-настоящему проявлялась. Даже платиновые волосы не спасли. И эти чертовы наушники.

Кто-то тронул ее за плечо. Девочка чуть не завопила, но закусила губу и крутанулась на месте, отрывая взгляд от отца, которого сменила светловолосая женщина в брючном костюме, посмотрела на нарушителя спокойствия.

И стало сразу хорошо. Спокойно.

На нее смотрели внимательные, холодные, но сейчас почему-то слегка напряженные глаза детектива Грина. Будто против своей воли Жаклин замаскировала под ухмылкой улыбку и уставилась на него. Грин улыбку ей вернул. Его глаза вспыхнули незнакомым теплом, и девочка смутилась.

— Не хочешь их слушать? — негромко спросил детектив.

Она усмехнулась в кулачок, сжав пальцы так, что от впившихся в ладонь ногтей стало чуть-чуть больно. Совсем чуть-чуть, что даже приятно. Или все-таки больно? Жаклин не знала. Боль и наслаждение уже давно перемешались. Но сейчас впервые за долгое время, находясь в толпе, глядя на портрет матери и выступающих, она чувствовала себя… спокойно.

— Не хочу.

— А зачем пришла тогда?

— Отец заставил. — Она кивнула на Кристиана, который разговаривал с каким-то мужчиной.

Этот мужчина показался девочке смутно знакомым. Такая же благородная физиономия, при взгляде на которую хотелось удавиться или сбежать.

— И сколько будет длиться эта повинность?

Жаклин снова посмотрела на детектива. Нет, он не насмехался. Почему с ним так спокойно? Потому что он представитель закона?

— Как думаете, — спросила она, — а убийца матери сейчас здесь?

Аксель медленно перевел взгляд на нее. Наверное, кто-то другой сделал бы шаг назад, но не Жаклин. Девочка, наоборот, подалась вперед с самым заговорщическим видом. Включаясь в игру. Потому что играть в детектива намного интереснее, чем думать о том, что мать таки умерла. И что сегодня с ней прощается весь мир. А она, Жаклин, попрощалась вчера. А в душе своей — уже давно-давно.

— И такое может быть, — приглушенно ответил Грин, наклонившись к ней.

Он был невероятно высок, даже выше отца. И где таких делают? Настоящий военный. Только волосы не под машинку, стрижка модельная, аккуратная. Небрежная челка зачесана назад, но пара прядей то и дело падает на лоб. От левого виска к затылку чуть заметные белые тонкие полосы старых шрамов. Как будто швы. Но само лицо чистое. Образцовое, как будто он сошел с кадров американских боевиков.

Впрочем, американское кино Жаклин не любила. Да и Грин не казался бестолковым качком. Он вообще качком не казался, а сохранил удивительно гармоничную фигуру.

Как же рядом с ним спокойно.

— И кто же у вас под подозрением, детектив? — выдохнула ему в ухо Жаклин.

Аксель с улыбкой выпрямился и будто посмотрел на всех по-другому. Полицейский должен работать. Иначе зачем он вообще пришел на такое мероприятие? Жаклин не верила, что он пришел бы просто так. Тратить время на жертву? К тому же от горничных в «Треверберг Plaza» Жаклин узнала, что жертва не одна, что через пару дней после смерти Анны нашли еще труп. И у второй девушки сняли скальп.

Это ведь истина, что горничные всегда знают больше, чем полиция. Так было и будет всегда. Это так круто, что даже пугает.

— А у тебя?

— Этот мужик мне кажется знакомым, — не задумываясь, проговорила она. — С которым говорит папа.

Сосредоточенный взгляд детектива метнулся в нужном направлении. Выражение лица не изменилось, но в глазах Жаклин уловила мрачное удовлетворение. Ей стало интересно. Страшно интересно!

— Вы его знаете, — сказала она.

Грин кивнул.

— Ну?

— Что?

— Ну, я указала на него, он мне знаком. Кто он?

— А почему он кажется тебе знакомым?

— С вами невозможно разговаривать, детектив! — Она насупилась, закусив губу, чтобы не рассмеяться.

Аксель улыбнулся, но не ответил. Лишь снова бросил взгляд на загадочного мужика, который в эту минуту повернулся в профиль к Жаклин и что-то негромко говорил Кристиану. Отец выглядел так, будто ему в карман подложили змею. Девочка заметила, что он сжал руки в кулаки в карманах пиджака, но уже через мгновение вызволил их и опустил вдоль тела, как делал всегда на публике. Его поза так и кричала о фальшивом покое. Кристиан Бальмон, меценат и предприниматель, в прошлом ученый и «счастливый муж», лучше чего бы то ни было держал лицо.

Интересно, а отец рассказал детективу, что он постоянно ссорился с Анной? Рассказал, как они кричали, как она бросала в него посуду и технику, книги и игрушки? Как он хватал ее за руки, чтобы успокоить, а она плакала у него на груди, называя себя сумасшедшей? Как они оба страстно мирились, то ли не зная, то ли забывая, что Жаклин, находясь в своей комнате, все слышит. Примерно тогда появились большие наушники? Или раньше? Как-то она спросила у мамы, почему отец не вернется домой, раз уж он все равно так часто к ним приезжает.

Анна тогда лишь улыбнулась. Потрепала ее по волосам. И ушла.

— Он приходил к маме. Приезжал к ней в центр. И был у нас дома. Я его знаю, но не помню.

— Когда?

— Ой, да давно. Лет пять назад. Я была малюткой.

«Малюткой». Ну и дура. Что за слова в присутствии детектива?!

— Интересно, — усмехнулся Грин.

— Мне тоже ужасненько интересно, господин детектив. Но вы не спешите поделиться информацией. Это обидно. Я перед вами открыта, а вы…

Он снова наклонился к ней и шепнул на ухо имя:

— Бастиан Арнольд Кеппел.

Жаклин нахмурилась.

— Это он?

Грин легко пожал плечами. И вдруг замер. Жаклин проследила за его взглядом и увидела миниатюрную роскошную брюнетку с пронзительными синими глазами, которые сканировали пространство.

— Теодора Рихтер, — сказала девочка, довольная, что знает хоть кого-то. — Я писала про нее доклад в гимназии. Она известный предприниматель. Крутая тетка.

Аксель негромко рассмеялся.

— Да. Крутая тетка.

Наконец блондинистая доктор завершила свою речь, ведущий объявил о перерыве на обед, и на сцену вышли музыканты. Жаклин с облегчением вздохнула. Кристиан направился к ней. При виде детектива рядом он удивленно остановился. Поздоровался с Грином, даже пожал ему руку, но тут же посмотрел на дочь. А ей вдруг стало так мерзко, холодно и одиноко, что она запихала руки в карманы джинсов и мрачно уставилась ему куда-то в район солнечного сплетения.

— Детектив. Жаклин, нам пора.

— Как скажешь, папа.

Он мягко обнял ее за плечи и вывел из зала. Но уже у самого выхода девочка остановилась и обернулась. Она думала, детектив будет смотреть на эту брюнетку, но нет. Он провожал взглядом ее, Жаклин. Она улыбнулась и уже смелее пошла с отцом.

Она верила, что этот мужчина найдет убийцу матери. И пусть это ничего не изменит, в мире, где есть справедливость, еще можно жить.

Глава десятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Детектив Грин проводил Жаклин Бальмон и Кристиана Бальмона долгим неподвижным взглядом. Разговор с девочкой затронул что-то в душе, и Аксель пока не понимал, как к этому относиться. Он отчетливо видел ее внутреннюю борьбу, страх, нежелание оставаться с отцом наедине и стремление поучаствовать в расследовании. При этом Жаклин совершенно не проявляла ожидаемых в подобной ситуации эмоций. Она не казалась опечаленной или раздавленной. Не плакала, не заламывала руки. Просто смотрела. Сосредоточенно и серьезно.

Будто была опустошена, будто нечто выжгло ее изнутри. И это никак не связано со смертью матери. Как будто их отношения рухнули раньше, а все, что оставалось девочке, — играть роль, отведенную для нее родителями. И целым светом. И даже детективом. Грину почему-то стало стыдно. Впервые в жизни. За то, что вопросами он вытаскивал из Жаклин нечто хрупкое и настоящее, то, что она предпочла бы спрятать. Он ее обнажал.

Он просто делал свою работу. Делал ее лучше большинства. И обычно ему было плевать на чувства тех, кто способствовал установлению истины. И на чувства, и на жизни. Но не в этот раз. Расследование слишком личное. Только вот сегодня Аксель с ясностью понял одно: ему уже не нужен был анализ ДНК, чтобы убедиться в родственности.

Бред? Вполне. Но разве это имеет значение?

Его жизнь менялась. Менялась независимо от его действий, самочувствия и увлеченности. Он просто взрослел, проходил трансформацию, которую каждый проходит лет в тридцать пять. Что это? Кризис среднего возраста? Ох, вряд ли. Просто очередной этап развития, очередной шаг к тому новому себе, от которого Грин бегал всю сознательную жизнь.

Размышлять о себе в подобном ключе было непривычно, и детектив сосредоточился на том, чем действительно мог управлять: на наблюдении за гостями.

Мисс Рихтер остановилась рядом с ним, как будто они были давними приятелями и для нее стал естественным подобный жест. Аксель опустил на нее взгляд и улыбнулся, прогоняя из головы образ Жаклин и все, что с ним было связано. И старательно избегая пристального, фанатично блестевшего взгляда Анны Перо с портрета.

— Не думала, что вы все-таки сюда придете, — негромко сказала Теодора.

Ее холодные глаза следили за мужчиной, которого она в прошлый раз представила как своего партнера. Кевин Мейсон. Мужчина как раз подошел к Бастиану Кеппелу и что-то ему говорил. Аристократ вежливо кивал, на его губах застыла улыбка. Подозрительная улыбка. Ничего, улыбаться Кеппел перестанет, как только Грин сообщит, что ему предстоит пара незамысловатых процедур. А еще намекнет, что появился свидетель — и лучше Бастиану пересмотреть свои показания относительно характера его отношений с Анной Перо. Ведь теперь, опираясь на слова Жаклин и фотографии, которые притащили криминалисты, следствие с уверенностью могло уличить аристократа во лжи. А там и до статуса «главный подозреваемый» недалеко. Даже если придется заставить ночевать на работе отдел Карлина.

Ай-ай-ай, как неосторожно, младший лорд Кеппел. Особенно теперь, когда фотография постепенно проникала во все слои жизни, становясь естественным атрибутом любой вечеринки. Еще десять лет назад это казалось невозможным. А сейчас — почти естественным.

— Работа, — произнес детектив.

Грин отреагировал прохладнее, чем хотел. Почувствовал себя глупо и попытался скрасить лед в тоне улыбкой. Но мисс Рихтер, кажется, не заметила перемены интонаций. Она внимательно следила за происходящим в зале цепким холодным взглядом собственника. Это ее конференция, это ее мероприятие. Она несет ответственность, она работает. Как и он. Просто у каждого своя роль.

Каждый раз, встречаясь друг с другом, они надевали на лица маски. Аксель вдруг поймал себя на мысли, а случится ли когда-нибудь встреча с этой женщиной, когда они смогут показать друг другу истину?

И нужно ли это вообще?

Кому может понравиться чужая тьма? Пока она далеко, пока ты с ней не соприкасаешься, манит и зовет. Но стоит подойти поближе, и ты тонешь в чужой бесконечной тоске, не в силах выплыть. Даже сама мысль о том, чтобы раскрыться перед кем-то, казалась ему дикой. Наверное, это и объединяло их с Теодорой Рихтер: умение ставить границы, соблюдать дистанцию в любой ситуации.

— Понимаю, — кивнула бизнес-вумен. Ее взгляд снова следил за партнером, и Грин невольно присмотрелся к этому мужчине.

Темные глаза и волосы, модная стрижка, лицо холеное, как и положено человеку, у которого водится достаточное количество денег, чтобы прекрасно жить и со вкусом отдыхать. Одежда дорогая: костюм-тройка из английской шерсти, судя по всему, сшит на заказ либо подогнан по фигуре. Подтянут.

Аксель мысленно выругался. Зачем он анализирует этого мужика? Потому что мисс Рихтер за ним наблюдает? Мало ли какой у нее мотив следить за своим партнером… Оценивает его в работе? Любуется?

— Что-то необычное заметили?

Теодора слегка повела плечом, и внимание детектива мгновенно переключилось. Его взгляд замер на тонких ключицах и иссиня-черных локонах, которые рассыпались по плечам, выпадая из прически. В очередной раз, оказываясь с этой женщиной практически наедине, он выпадал из знакомого мира.

— Нет, — без паузы ответила мисс Рихтер. — Если только чуть больше суеты, чем обычно.

— С чего бы?

— Мемориальное мероприятие отличается от обычного открытия бизнеса в Треверберге. Пришлось перекраивать программу. Но Мейсон справляется, насколько я могу судить.

— А какова ваша функция в этом процессе?

— Наблюдать. — Ее безупречная улыбка могла бы заморозить оазис в пустыне.

— Вы хотите мне что-то сказать?

Аксель замер, не вполне отдавая себе отчет, зачем он это только что спросил, а Теодора медленно оторвала взгляд от залы и посмотрела ему в глаза. Несмотря на астрономической высоты шпильки, она была ниже на голову и казалась хрупкой и одинокой. Обманчиво. Эта женщина сильнее всех, кого он когда-либо знал. Ее внутренним стержнем можно перевернуть землю, если найти правильную точку опоры. Так ведь? Или это обманчивая жесткость?

Грин настолько привык, что все вокруг не те, кем кажутся, что опасался делать выводы раньше времени. Но он бы слукавил, если бы заявил, что ему неприятна компания синеглазой женщины.

— Я бы много что хотела вам рассказать, детектив Грин, — с неожиданным теплом отозвалась мисс Рихтер, — и о многом спросить. Но не здесь и не сейчас.

— То есть к делу это не относится.

В ее глазах мелькнула усмешка.

— Я не знаю подробностей дела. Как вы там говорите обычно? «Даже несущественные детали»… — Она оборвала фразу и негромко рассмеялась.

Грин улыбнулся. Краем глаза он заметил, что Кеппел наконец остался в одиночестве и потянулся за шампанским. Отличный момент, чтобы действовать.

— О, узнаю этот взгляд, — снова вернула его внимание себе Теодора. — Вам, конечно же, нужно идти.

Он сдержанно кивнул.

— Хорошо, — сдалась она. — Я буду здесь.

Аксель снова посмотрел на нее:

— Так и будете на протяжении всего мероприятия… наблюдать?

— Пока дают такую возможность — да, — с прохладной вежливостью отреагировала Рихтер. — Это редкая удача. Если бы вы знали, как важно иногда оставаться в толпе наедине со своими мыслями. И как важно просто смотреть на происходящее со стороны.

На это возразить было нечего. Грин попрощался и направился к Кеппелу-младшему, который заметил детектива на подходе и, кажется, побледнел. Впрочем, черт их, аристократов, разберет: они почти всегда бледные.

— Добрый вечер, — поздоровался Грин, приближаясь.

— О, детектив. — Бастиан изобразил улыбку. — Пришли сказать, что вы закончили в доме и я могу наконец сделать там ремонт?

— Пришел сказать, что мне необходимо ваше сотрудничество с полицией.

По лощеному лицу британца скользнула тень, глаза вспыхнули, но он сохранил самообладание. Конечно, все они сохраняют лицо, независимо от того, что происходит внутри и снаружи. Этому стоит поучиться, но не у каждого получается. Ты можешь день за днем забивать свою психику аффирмациями на тему самого себя и мира, но не изменишь основу.

Грина держать лицо научили в армии. И это была жестокая — а потому незабываемая — школа жизни. Или, может, он получил эти навыки раньше? Еще в приюте? Кого волновали чьи-то чувства? Там ты либо возвышался над страданиями других, либо страдал сам. Аксель предпочитал сохранять путь одиночки, не касаясь местных разборок, но это не значит, что не был туда вовлечен. Особенно тогда, когда в приюте узнали о грядущем усыновлении. Невиданно! Чтобы пацана в четырнадцать лет забрала одинокая женщина. Что он только не выслушивал. И не вспомнить, какое количество слишком едких и пошлых носов было разбито в те полгода. Страшно представить.

— Я весь ваш, — фальшиво улыбнулся Бастиан.

Конечно, фальшиво. Вот в чем разница между военной выправкой и муштрой дворянина в двадцать первом веке. Бастиан Кеппел, младший лорд, которому никогда не отойдет наследство в полном объеме и который вынужден существовать на то, чем поделится брат, должен фальшиво улыбаться, чтобы сохранить крохи благосостояния и надежды. Да, сейчас он не ребенок и его бизнес вполне законный, достаточно крупный, чтобы удовлетворить потребность в роскошной жизни. Но, глядя на него, Грин видел другого человека: не такого сильного и притягательного для окружающих, того, кому приходилось выживать, осторожно выбирая собственный путь, и идти на мягких лапах.

— Мне нужен образец вашей ДНК.

С аристократа слетела маска. Он посмотрел на детектива с таким ужасом и удивлением, что тот на мгновение решил, что попал в цель. Кеппел боялся этого анализа. Почему?

Неужели все так просто?

— Да пожалуйста, — собравшись с духом, сказал Бастиан. — И у вас, конечно же, есть все документы?

— Получите их, когда явитесь в управление. Сегодня сможете?

Кеппел, обхватив тонкую ножку салфеткой, взял со стола одноразовую деревянную ложку, демонстративно ее облизнул и молча протянул Грину.

Однако.

Детектив вытащил из кармана пакетик для вещдоков, немало удивив аристократа, сунул ее туда и кивнул.

— Так даже проще.

— Вы всегда носите с собой… это?

Аксель холодно улыбнулся.

— Я же на работе.

— И явно знали, что заведете со мной разговор об этом унизительном тесте? Что у вас на уме, детектив? Решили подозревать меня?

Грин слегка наклонился к нему.

— Я был бы рад ответить на ваш вопрос однозначно «нет» или «да», мистер Кеппел, но не могу. Моя работа — проверять гипотезы и их отсутствие. К счастью, в этом деле достаточно вещественных доказательств.

— Ах, я понял. — Британец всплеснул руками. — Вы решили идти методом перебора. Какой у меня мотив?

— Это вы мне скажите. Какой у вас мотив лгать следствию?

На этот раз бледность была не аристократической. Кеппел уставился на детектива так, как лягушонок смотрит на удава.

— Лгать?..

— Мы видели фото. Вы и Анна Перо на различных мероприятиях в Треверберге. В клубах.

— Какие фото?..

— Вы забываете, что журналисты следуют за Анной по пятам. И не только за ней. Если хотите взглянуть, я с удовольствием распоряжусь, чтобы вам их показали. Вы лгали нам о степени близости контакта с жертвой. Это достаточное основание, чтобы занести вашу кандидатуру в предварительный список подозреваемых.

— Я ее не убивал!

— Не стоит так переживать, — перебил Грин, не позволив Бастиану развить мысль. — Мы разберемся. Но конечно же, мы будем рады видеть вас в управлении. Расскажете то, что еще не рассказали. Но самое главное, расскажете, чем занимались в день смерти Анны.

— Я был в…

— Нет, — покачал головой Грин, вытаскивая туз из рукава. Дилан — лучшее приобретение полиции. Да, чаще всего он подбрасывает информацию в последний момент. — Ваш самолет был вне Треверберга, это правда. Но вы сами оставались здесь.

Судя по выражению глаз Бастиана, которому на этот раз удалось сохранить лицо, удар достиг цели. Он явно был в Треверберге. Делает ли это его преступником? Преступником, который убил уже вторую жертву? Непохоже. Но работа Грина заключалась не в том, чтобы гадать.

Он оставил Кеппела наедине с невысказанными обвинениями и отошел к своему наблюдательному пункту. Теодоры уже не было, как и Мейсона. Где эти двое спрятались? Неожиданное чувство выбило почву из-под ног, Грин огляделся. Безуспешно. Зато его нашел Говард Логан.

Бывший стажер выбрал прекрасный костюм для такого вечера и выглядел безупречно. Адарель в темном платье-футляре оттеняла его, как модель — бизнесмена. Аксель с трудом сдержал улыбку, глядя, как они рассекают толпу, чтобы добраться до него. Этот взгляд он знал. К сожалению.

Логан приблизился один.

— У нас еще один труп, — чуть слышно сказал он. — И вам не понравится то, что вы сейчас услышите, детектив.

Грин посерьезнел.

— Куда ехать?

Глава одиннадцатая

ПРОШЛОЕ. АННА

Зима 1993/94 года

Рано или поздно жертва и преследователь меняются местами. Рано или поздно преследователь превращается в наблюдателя, а потом в жертву. Идет непрерывный круг, игра в кошки-мышки, которая могла бы приносить удовольствие или разрушать. Кто окажется сверху сейчас? Кто кого переборет? Кто сможет выжать из ситуации максимум?

Если не способен справиться с обстоятельствами и изменить их, всегда можно измениться самому. Когда он буквально выкрал меня из Марселя, накачав наркотиками, я была слабой. Потом стала сильнее. В ту ночь, когда он наконец смог пересечь черту, я почувствовала свою власть над ним. А сейчас я хочу доказать ему, что в этом мире все не то, чем кажется. Каждый из нас выбирает маску по душе, скрывая мотивы и чувства, подстраиваясь под сиюминутную выгоду.

Мало кто смотрит дальше собственного носа. Вариативность развития той или иной ситуации на два шага вперед просчитывают единицы, что уж говорить о многоходовках. В терапии терапевт не может занимать слишком активную позицию, он не может быть и слишком пассивен. С психотическими пациентами ты сам немного психотик.

У меня пограничная структура личности. Я могу быть высокофункциональным внедренным в социум невротиком. Если перевести на ваш язык, могу быть почти нормальной. А могу скатываться в дикие состояния, о которых не каждому терапевту решишься рассказать.

О да, я вполне осознаю то, что происходит со мной сейчас. Что он делает со мной. И — что важнее — осознаю, как сильно я влияю на него. Мы заперты. Вокруг море. Пристаем к суше раз в несколько недель, чтобы пополнить продовольственные запасы и заправиться. Раньше мы много говорили. Вру. Он — много говорил. Теперь нет. С момента, когда в нашу жизнь вошел секс, мы уделяем ему больше времени, чем разговорам. Физический выплеск, полное совпадение в плане потребностей, позволяет держаться на плаву. Хотя крыша уже потихоньку едет. Иногда я ловлю себя на мысли, что лениво размышляю, как бы себе навредить, чтобы через это сделать больно ему?

Меня тошнит. Не метафорически. Физически. Я все размышляю, стоит ли попросить его купить тест на беременность. А что это решит? Мне кажется, что я вечно буду заперта на его яхте. Он все обещает новую жизнь, к которой я должна быть готовой, но так и не называет критерии этой готовности.

От чего я должна отказаться, чтобы снова обрести землю под ногами? А почему я вообще должна от чего-то отказываться?

Ледяная ярость захватывает все мое существо, и я вскакиваю на постели, бросаюсь прочь из каюты. Найти его. Сейчас мне одновременно хочется его убить и отдаться ему прямо на палубе. Он с одинаковой силой притягивает меня и отталкивает.

Я его не люблю.

Я ему принадлежу.

Я им владею.

Нас спаяло в чудовищный сплав, из которого выжгло все, даже отдаленно напоминающее пресловутую нормальность. Бедные люди, когда же вы поймете, что норма — это субъективное понятие. Все, что творится сейчас, лично для меня — норма. Ненормальная, ужасная, бросающая вызов обществу норма. И мое тело реагирует так, как должно. Даже если кому-то в подобной ситуации казалось бы диким идти на сближение с похитителем, мне плевать на ваше мнение. Я не могу иначе. Иногда я думаю, что была создана именно для этого. Что моя психика настолько разрушена, что все нормальное меня убивает или усыпляет. А вот такое будто помогает жить.

Он сидит с книгой в руках. При виде меня удивленно вскидывает голову. Я натыкаюсь на его пронзительный взгляд, как на стену, и падаю на колени прямо перед ним. По его лощеному лицу скользит надменная улыбка, и от этой улыбки волосы у меня на загривке встают дыбом. Живот болит, меня по-прежнему тошнит, но мир в очередной раз переворачивается.

Он слишком спокоен. Он медленно откладывает книгу. Я подбираюсь ближе, практически ползу. А потом, вскочив на ноги, толкаю его в грудь. Если бы он сидел на стуле, то обязательно упал бы. Но он не шевелится, продолжая сверлить меня взглядом.

Интересно, у него уже встал? Он все еще реагирует на меня так, как всегда? Или я стала уродиной на этой проклятой людьми и здравым смыслом яхте?

Я снова толкаю его. Он не реагирует. Как он смеет не реагировать?

Я прыгаю к нему на колени и даю пощечину. Он лишь улыбается, глядя мне в глаза. От удара его голова дергается, но почти сразу взгляд находит мое лицо. Левая щека красная, но он спокоен. Обдолбался, что ли? Накурился? Меня это не устраивает. Я снова замахиваюсь, но он вдруг смеется, перехватывает мою руку и с силой отталкивает в сторону.

Я лечу. Какое блаженное ощущение невесомости.

Но как всегда, за лучшими ощущениями следует ужасная боль. Она пронзает затылок и спину. Я падаю. В глазах темнеет. Острая боль почему-то пронизывает живот. По телу разливается пульсация, и я теряю сознание в тот момент, как он срывается с места, бросившись ко мне.

Жертва снова поменялась местами с агрессором. Кто тут кто? Уверена, он не знает. К сожалению, я тоже уже не понимаю.

Мне снился Аксель. Светлые волосы еще сильнее отросли, закрывают уши и мягкими волнами обрамляют слишком суровое и какое-то повзрослевшее лицо, спускаясь до линии мощных плеч. Только глаза по-прежнему синие, смотрят на меня с теплом. И укором. Что я сделала не так? Почему он решил вернуться в сны и напомнить о себе, напомнить о том, что я сделала с ним? С нами? Он сидит и смотрит. Смотрит и молчит. А у меня внутри все переворачивается.

А может, он погиб? Может, я тоже умерла?

Я хочу подойти к нему, зарыться носом в волосы, вдохнуть знакомый аромат и наконец прекратить эту бессмысленную гонку за достижениями и властью. Забыть о Марселе, Париже, ненужной карьере и будущем, которое не оправдало ожиданий. Мне хочется почувствовать вкус его губ и тяжесть молодого и сильного тела. Почувствовать, как он теряет контроль, распаляясь от одного взгляда. Как вжимает меня в стену. Как защищает от всего мира.

Как юный парень смог перевернуть весь привычный уклад моей жизни? Что в нем есть такое, что я до сих пор не могу его забыть?

Я просыпаюсь со слезами. Губы соленые и сухие, потрескались. Кажется, у меня жар. Я не могу разглядеть происходящее. Влажная тряпица на лбу. Молю позвать врача. Я говорю это вслух или?.. Наверное, не говорю. Кто-то меняет компресс. Я чувствую слабый укол, снова проваливаюсь в сон.

Тьма живая. Она пульсирует и ждет, пока я оступлюсь. Но я не могу сдаться. Не так и не сейчас. Слишком многое поставлено на карту, слишком много собственных границ я уничтожила на пути к этой свободе.

Я выныриваю из тьмы и тут же зажмуриваюсь: кто-то светит фонариком в глаза. Пытаюсь ругаться, наверное, что-то шепчу. Не понимаю, что мне отвечают. Больно. Снова темно.

Еще через какое-то время я наконец делаю полный вздох. Тело болит так, как будто меня били. Не удивлюсь, если били. Пульсирующую тишину разрезает мой стон — я пытаюсь пошевелиться, но не получается. Сильная рука помогает мне приподнять голову. В меня вливают какую-то жидкость. Приятно.

Мимолетное прикосновение к щеке. Я слышу шепот, но не разбираю слов. Хочется спать. Все еще болит живот.

Лишь однажды я переживала лихорадку. Это было в детстве. Тогда не было страшно, наверное, сейчас тоже страха я не испытываю. Скорее, меня поглощает боль.

Когда я окончательно прихожу в себя, обнаруживаю рядом его. Он спит в кресле, вытянув длинные ноги. Рубашка вопреки обыкновению измята и распахнута на груди, на шортах какие-то пятна. В воздухе резкий запах лекарств.

Я пытаюсь сесть, не получается, но пытаюсь снова. Надо оглядеться, понять, что произошло. Хотя на самом деле я все это время знала, что именно произошло. Я осталась жива. Какая забавная ирония. Лучше бы я умерла на этой яхте. А он бы проиграл, навсегда проиграл. Потому что сломал куклу, которую пытался обожествить, но вместо этого уничтожал ее обесцениванием.

По его телу пробегает дрожь, и наши взгляды встречаются, словно клинки. Я без сил. И откуда это чертово упрямство? Откуда эта способность противостоять, перехватывать инициативу, буквально выгрызая ее?

— Ты убил нашего ребенка?

Слова звучат ядовито, и я упиваюсь этой ядовитостью. Он бледнеет. Страшно. Его душа снова обнажена. Он раздавлен. Он не ожидал нападения. Эти мысли придают сил. Я все-таки подтягиваю тело и сажусь. Сажусь, чтобы смотреть на него с вызовом.

— Анна, я…

— Некоторые границы лучше не переходить.

Он закрывается руками. А в моей голове зреет план. План, как заставить его отказаться от своей безумной идеи, как вернуть меня домой.

— Ты должен исчезнуть.

Я шепчу. Его плечи вздрагивают и опускаются. Когда он снова смотрит мне в глаза, нет ни силы, ни вызова. Только страх, раскаяние и вина. Море вины. Лучший в мире крючок для любых манипуляций.

Я хочу есть, пить, у меня нет сил. Но сейчас, в это мгновение, впервые почти… за год? Я чувствую, что хочу вернуться. Я устала от этого корабля и этого человека. И заплатила серьезную цену, чтобы окончательно перехватить инициативу, чтобы стать хозяйкой положения.

И я клянусь, что больше никто и никогда не застанет меня врасплох.

Глава двенадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АДА

Вечернее платье, очаровательный молодой кавалер рядом. Софиты, гости, журналисты. Движение, ночь, стремление быть больше, чем ты есть на самом деле, стать заметнее, чем позволено, ярче, чем привыкла. Адарель блистала. Очарованная спутником и обществом, она некоторое время позволяла стихии балагана сбить себя с толку. Забыла, зачем она здесь, кто она. Что она пришла работать, а не развлекаться. Держа Говарда Логана под руку, она чувствовала себя так, будто это в ее честь провели огромное мероприятие.

Все знали, люди Теодоры Рихтер творят чудеса, они способны организовать любой праздник в кратчайшие сроки и сделать это лучше всех. Репутация зарабатывалась долго и вполне оправдывала себя. Ада невольно следила за слаженной работой команды, видя их, облаченных в белые блузки и темный низ, с зачесанными волосами и характерными наушниками для связи, как у агентов. У кого-то дополнительно были рации, у других — только планшеты с большими блокнотами, по которым они отслеживали алгоритм течения мероприятия. Для дела ничего интересного. Но эта система девушку покорила.

И будто почувствовав ее состояние, Логан позволял держаться рядом. Он выглядел расслабленным, но Ада знала, это обманчиво. Говард выхватывал отдельных гостей, впитывая все, что только мог. Возможно, он, как и она, будет анализировать позже. Тогда, когда свет погаснет и он наконец останется в одиночестве.

Рука приятно согревалась от его тепла, и девушка медленно возвращалась в себя, обретая столь необходимую концентрацию. Было странно видеть людей с обложек и экранов телевизоров, представителей политики и богемы, бизнеса и науки. Как будто не психологический центр открывают, а как минимум празднуют день города.

Говарду позвонили ближе к концу, когда официальная часть плавно перетекала в развлекательную, и полицейские остановились в тени, беспрепятственно наблюдая за гостями. Ада уже отметила, что Бастиан Арнольд Кеппел неоправданно долго разговаривал с бывшим мужем Перо. Что мистер Мейсон крутился вокруг Теодоры Рихтер, как навязчивая муха, а потом нехотя переключился на гостей, выполняя свои прямые обязанности. Почти все высокопоставленные гости здоровались и общались с неразлучными Тамарой Жерар и Эллой Уильямс. Эта пара женщин была символом женской дружбы. Жена мэра и жена министра здравоохранения вели открытую жизнь, активно помогая нуждающимся и поддерживая своих мужей. Такому можно позавидовать. Неудивительно, что к ним тянулись буквально все: приятно погреться в лучах чужого добра и достатка. Журналисты стайками перетекали от одного знаменитого гостя к другому.

Карлин сказал несколько слов со сцены и теперь остановился рядом с доктором Аурелией Баррон, которая тоже завершила речь. Облаченная в длинное шелковое платье с открытыми плечами, она, несмотря на возраст, ослепляла статью и красотой. Доктор Карлин рядом с ней как будто стал выше и спокойнее. Не то чтобы Марк был дерганым в работе, но таким расслабленным и статным девушка его видела только по телевизору. Рука Карлина спокойно и как бы естественно лежала на талии психиатра. И Аурелия, кажется, не имела ничего против такого вторжения в личное пространство. Или же они искусно играли пару, отвлекая внимание общественности от чего-то более важного. Как и она сама с Логаном.

С трудом оторвав взгляд от руководителя, Ада посмотрела на своего спутника, но заговорить не успела: его телефон зазвонил. Ответив на звонок, Говард мягко отстранился от коллеги и отступил ближе к выходу, где не мешала музыка. Ада замерла, усилием воли заставляя себя смотреть куда угодно, только не на него.

Вернулся криминалист бледным.

— Иди переодевайся, у нас работа, — холодно сообщил он. — Скажу Грину.

— Что случилось?

Она задала вопрос, только бы дать себе немного времени, чтобы защититься от новостей. Она уже знала, что ответит криминалист. Его темные глаза посмотрели ей в лицо с подозрительно взрослой грустью.

— Труп, — коротко ответил Логан и оставил ее, как будто сдернув маску, которую носил весь вечер.

Не просто труп — третий труп. Иначе бы их не вызывали. Иначе бы Логан не искал Грина. Обведя залу замутненным взглядом, Адарель взяла телефон, сбросила сообщение Марку Карлину и последовала за коллегой, который уже нашел Грина. Руководитель ответил сразу же: «Встречаемся на месте».

Ада со вздохом направилась к выходу, где ее перехватил Логан.

— Завезу тебя домой. За пять минут переоденешься? — спросил он.

Почему это звучит так естественно?

— Мне хватит двух. И по минуте на вход и выход.

Говард улыбнулся. Снова подал ей руку, как будто они еще играли роли. Ада с благодарностью согласилась. Ее телефон снова завибрировал, оповещая об очередном сообщении. Уже усевшись в машину криминалиста, она посмотрела на аппарат и удивилась.

«Ты тоже едешь?» — от отца.

«А ты?» — переспросила она вместо ответа, чувствуя непонятную дрожь.

«Да».

«Не знала, что руководитель отдела выезжает на рядовое место преступления».

«Оно не рядовое. Увидимся там».

Ада посмотрела на Говарда, который успел завести машину и выехать на дорогу. Он вернул ей взгляд и снова сосредоточился на дороге. Почему мужчины за рулем — это так сексуально? То, как мужчина ведет автомобиль, говорит о нем практически все. Рука Говарда лежала на руле спокойно, расслабленно. А вот та, которую он опустил на рычаг переключения скоростей, побелела, выдавая внутреннее напряжение.

Вымученно вздохнув, Адарель отвернулась и посмотрела в окно. Там проносились дома и проспекты: установив на крышу проблесковый маячок, Логан не стремился соблюдать правила дорожного движения. Но Ада не чувствовала страха. Несмотря на то что коллега был молод, он явно умел обращаться с автомобилем. Или же в ней включился обыкновенный фатализм.

— Что нам известно? — хрипло спросила она, не рискуя повернуть голову в сторону криминалиста.

— Узнаешь на месте.

— Но почему? Тебе же явно дали больше информации.

Остановившись на светофоре, Логан повернул голову. Его темные глаза остановились на ее лице, но губы остались сурово сжаты. А ей так хотелось увидеть его улыбку.

— Я криминалист, ты профайлер. Ты должна делать выводы не на основе предположений и пересказов коллег, а на основе собственных умозаключений. Приедешь на место, осмотришь его, обсудишь свои мысли с Марком — и только потом я весь твой. Идет?

Она вспыхнула.

— Почему ты так?..

— Потому что ошибка профайлера чаще ошибок других членов команды приводит к смертям, Ада.

Говард отвернулся и с двух педалей рванул со светофора, оставив позади колонну. Они больше не разговаривали. Машина пересекла Деловой квартал, нырнула в Ночной. Но вместо того, чтобы направиться в Старую половину, которая располагалась на другом берегу реки, Говард поехал по набережной в сторону управления и городского парка.

Даниэль Кор курил, стоя у цветастой ленты ограждения. Он разом постарел лет на двадцать. И Ада просто не смогла пройти мимо. Она смотрела на отца, а он глядел в сумрачное небо, будто искал в его глубинах ответы на невысказанные вопросы. Вокруг места, где обнаружили тело, уже устанавливали световое оборудование. Логан убежал переодеваться, а Ада замерла на границе света и тени, загипнотизированная странным видом отца, который даже не пытался скрыть своего состояния.

Он не отвечал на вопросы, а она уже не знала, что спросить. Просто наблюдала за тем, как нервно он подносит сигаретный фильтр к губам, делает затяжку, опускает руку, а потом снова поднимает. Не глядя на дочь. Ни на кого не глядя.

— Розенберг.

Выросший из ниоткуда детектив Грин привел ее в чувство. Ада вздрогнула и тут же собралась.

— Детектив. Я жду Карлина.

— Не надо ждать. — Он кивнул ей и демонстративно поднял ленту.

Появление Акселя на площадке мобилизовало всех. Криминалисты и служащие сконцентрировались, работа закипела. Участковый, которого вызвали на место обнаружения тела, тут же подбежал к детективу и начал ему что-то говорить, отчаянно жестикулируя. По пухлому лицу и шее стекали струйки пота, хотя было не жарко. Испуганный. Грин возвышался над ним, как скала над пеньком.

Детектив молча достал сигарету, закурил, слушая доклад, обрывки которого доносились и до Адарели, но общей картины она составить не могла. Ее неумолимо тянуло туда, глубже в парк, в его дикую зону. Почему она боится? Они же не маньяка-насильника ищут. Тут другое.

Она подошла к ленте, приняла из рук младшего офицера, чьего имени она не помнила, бахилы и одноразовый защитный костюм, в который тут же облачилась, изо всех сил оттягивая момент, когда не останется поводов топтаться у ограждения, а потом все-таки прошла.

Карлин нагнал ее на подходе к средоточию всеобщего внимания. Она увидела женщину, которая сидела на коленях, опустив голову, но рассмотреть детали не успела — оглянулась на начальника. Марк выглядел суровым. Он обогнул помощницу и подошел к трупу. Внимательно на него посмотрел. Нашел глазами Грина.

— Этот мудак переступил черту.

Слышать слово «мудак» из уст обычно безупречно вежливого Карлина было крайне странно. Почему он ругается? Ада подошла и ошарашенно замерла, открыв рот подобно несмышленому ребенку. Она мало общалась с этой женщиной, вернее, предпочитала вообще не общаться. Не знала, что у нее есть татуировки — дракон охватывал предплечье и покрывал половину спины. Не знала, что она настолько подтянута — даже сейчас были видны результаты бесчисленного количества часов, проведенных в спортзале. Не знала, что…

Ребекка.

На глаза навернулись слезы. Ошибки быть не может. Он оставил лицо на месте, а на колени положил полицейский значок и удостоверение. Темные волосы неряшливо торчат. Одежды нет. Вещей нет. Ничего, кроме одной странной, выпадающей из общей картины детали — алой шелковой ленты, небрежно завязанной так, чтобы закрывать глаза.

— Лента — это ключ к следующей жертве, — бесцветным тоном сказал Карлин, обращаясь то ли к ней, то ли к Грину, который как раз наклонился, внимательно рассматривая сидящую Ребекку.

— И он знатно задолбался, чтобы она застыла вот так.

— А еще он обнаглел, — повторил Марк.

Красная повязка.

Такая знакомая. Нежный шелк. Скрытое наполовину лицо. Ада подошла к телу почти вплотную. Показалось, что она чувствует аромат духов Ребекки, но, конечно же, это все лишь игра воображения. Ее психика выдает якоря, за которые можно было бы зацепиться. Глупая реакция глупой девочки. Сейчас, глядя на труп женщины, которая когда-то, по мнению Ады, разбила ее семью, она чувствовала море вины. И только вины. Хотя нет, не только: стыда было не меньше. Она не представляла, как после этого сможет посмотреть отцу в глаза. Не представляла, что он чувствует. Хотя кому она врет? Представляла. Она тоже теряла близких — и его тогда рядом не было.

Она бы обхватила себя руками, если бы не защитная одежда. А потом посмотрела на Карлина и Акселя. Те, будто почувствовав ее взгляд, умолкли.

— Я знаю, на кого он положил глаз, — сообщила она металлическим от напряжения тоном и указала на повязку.

Глава тринадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

— Знаешь?

Детектив Грин подошел к Аде, которая стояла у трупа, широко распахнув странно блестевшие глаза. Ученица Марка Карлина нервным жестом обхватила себя руками, но взгляд Акселя выдержала с достоинством, несвойственным людям ее возраста. Как будто сам факт смерти коллеги перевернул хрупкую душу, заставив поверить в то, во что до сих пор верить не хотелось. Как будто это дело стало для нее личным. Стало ее посвящением.

Конечно, посвящением. У каждого специалиста есть рубеж, после которого он либо бросает работу в полиции, либо начинает развиваться и остается навсегда. Кто-то топчется на месте, так и не рискнув заглянуть в глаза своим демонам, но Грин традиционно окружал себя людьми иного склада. Людьми, которые идут вперед, несмотря ни на что. Людьми, которые, как бы ни было больно, чувствуют. И живут. Ошибаются, признают свои ошибки, встают и идут вперед. Ада слишком молода, хотя их разделяло всего десять лет. Потеря матери, о которой скупо указали в досье, не стала тем трамплином, после которого развитие человека уже не остановить, но пережитая боль не сломала ее. Оставила след. Не такой яркий и четкий, как у самого Грина, но достаточный, чтобы выбрать профессию. И сейчас Ада выглядела так, будто наконец узнала правду, ускользавшую от нее на протяжении всей жизни. Поняла, что ее мир изменился безвозвратно.

Но почему? Кем являлась для нее Ребекка Грант? Просто коллегой? Точно нет.

Холодный, сейчас невыносимо тяжелый взгляд детектива скользнул дальше и выхватил фигуру Даниэля Кора. Тот курил. Он курил уже полчаса. Сигарету за сигаретой, неотвратимо доводя себя до передозировки. Оправдывался тем, что убивает время, пока осмотром занимаются криминалисты и детективы, но на самом деле боялся приближаться к Ребекке.

Грин знал, что Кор встречается с Грант, кажется, они даже жили вместе. Но это никогда не мешало работе. Полицейские умудрялись ставить непреодолимую стену между работой и домом, ни взглядом, ни жестом не выдавая своих отношений. Кор заперт в блестящей чистоте секционной, Ребекка — офицер убойного отдела. Женщина среди мужчин, которая и сама была вынуждена действовать жестко, по-мужски. Но при чем тут Розенберг?

— Такую шелковую маску носит одна певица, — негромко заговорила Ада, сбросив тяжесть с плеч и распрямив спину. — Слепая, поэтому использует шелковую повязку. Она выступает в Ночном квартале. На ее концерт почти невозможно попасть. Залы всегда маленькие, выступления редкие, а потому билеты раскупают за несколько месяцев. Ближайший концерт в эту субботу. Ее зовут Авирона.

Аксель с Карлином переглянулись.

— Слишком «в лоб»? — спросил Марк у друга, не глядя на ученицу.

Грин задумчиво почесал заросший щетиной подбородок.

— Отрезать скальп женщине тоже «в лоб». Тресс предполагал, что дело в наркоте. Знаешь, что мне сказали в отделе по борьбе с наркотиками? Что адепты этой синтетической дряни в своем лексиконе заменили стандартное «ширнуться» на «снять скальп». Волосы начинают выпадать с третьей дозы. По степени плешивости головы определяют, сколько человек сидит на игле.

— Но при чем тут Ребекка?

Аксель нахмурился. Вопрос был неприятен. Для полицейского, как бы высоко он ни взлетел, есть две болезненные темы: потеря напарника и потеря доверия внутри коллектива. Грин работал один. Это было против правил, но они со Старсгардом нашли компромисс: Аксель не лезет на рожон, вызывая оперативников, если они нужны, а Найджел не вмешивается в его работу, если необходимый для отчетности процент раскрываемости сохраняется. Что касается потери доверия — отдел внутренних расследований в управлении считался некой пятой колонной, которая разъедала коллектив. Все понимали, что эти сотрудники нужны. Но каждый раз, когда появлялся кто-то из них, жизнь замирала. Потому что они приносили с собой разочарование. Бессилие. И ярость. Холодную злость на самого себя: это ты не увидел всех сигналов вовремя, не обратил внимания на нестыковки. Это ты виноват, что коллега сошел с пути. Да, у тебя комплекс бога. Но именно такое чувство испытывал почти каждый полицейский, если его коллега оступался и его ловили на незаконных действиях.

Наркотики. Рэкет. Вымогательство и шантаж. Торговля людьми. Мошенничество. Убийства. Сокрытие и воровство улик. Что только не творилось. И каждый раз подобный случай навсегда уничтожал что-то в человеческих сердцах. Нет ничего хуже волка в овечьей шкуре.

— Найджел сказал, что отдел внутренних расследований не успел предоставить полную информацию по ее делу, — с деланым спокойствием сказал Аксель, выдерживая пытливый взгляд профайлера. — Ее подозревали в двойной игре.

Марк же смотрел на Грина так, будто тот сказал что-то невероятное. В темных глазах Карлина скользнуло понимание. Он перевел взгляд на Адарель, но та смотрела на Кора — и только на него. Грин закурил, отойдя от тела на достаточное, чтобы не навредить экспертизе, расстояние.

— Двуличие. Опять двойная игра, — сказала Ада. — Значит, Авирона тоже играет. Но что она скрывает?

— Это очевидно, — недовольно обронил Грин. — Она скрывает истинную личность.

— Ну, это правда, — неожиданно подтвердила Розенберг. — О ней ничего не знают. Она не встречается с поклонниками, не дает интервью, не выходит на бис. Просто поет пятнадцать-двадцать песен за вечер, кланяется и исчезает. Она даже не говорит со слушателями. Часть образа.

— Часть маски, — сказал Карлин. — Я был на ее концерте, но не подумал о ней, глядя на повязку. Ты молодец. Мы должны поставить охрану и выяснить, кто она.

— Запрошу ордер, — отозвался Грин. — И еще. Кор сказал, убили ее сегодня утром. Это оживленный парк. Вряд ли труп простоял бы тут почти день, никем не обнаруженный.

— Проверим, — жизнерадостно включился в диалог Говард Логан, который успел переговорить с Трессом, осмотреть тело и теперь стоял рядом с коллегами, как будто всегда тут был. — Чисто теоретически, при сегодняшней погоде заметить труп в кустарнике почти невозможно. Поэтому далеко идущих выводов я бы не делал. И Кор сказал, что время смерти пока тоже предположительное. Он не сможет делать вскрытие. Ждем одного из его сотрудников.

— Встречаемся в секционной, — кивнул Грин. — Я запросил материалы внутреннего расследования у Старсгарда, нужно подтвердить версию с наркотиками. Ада, отправляйся в клуб, где будет выступать Авирона, постарайся выйти на нее или кого-то из ее помощников. Мы должны ее уберечь.

— Или поймать на живца.

Все дружно повернулись к Карлину, который все с той же невозмутимой задумчивостью рассматривал сидящую Грант.

— Если она так загадочна, если убийца не знает ее или, наоборот, знает, но указывает именно на Авирону, а не на ее вторую личность, значит, он заберет ее перед концертом или после него. Мы должны быть там. Среди зрителей, охраны. Среди тех, кто сможет подобраться ближе. Найдем ее — выйдем на него.

Ада невесело рассмеялась.

— Осталось всего-то вскрыть загадку, которой уже несколько лет. То есть сделать то, что не удалось толпе журналистов и папарацци.

— Это наша работа. Все свободны, — подытожил Грин.

Телефон зазвонил, когда Аксель сел в машину Карлина, чтобы вернуться в участок. Марк негромко разговаривал с Адой на улице, и Грин ответил на звонок.

— Привет из Марселя! — жизнерадостно защебетала трубка.

Лорел.

Странно. Он совсем по ней не скучал. Если только по ее телу — чуть-чуть, в те несколько минут, которые оставались у него перед сном. Но мысли о журналистке выветривались из сознания, а во сне он не видел ничего. Спал как убитый, как в армии.

— Новости?

— Ну, твоя Анна была редкостной шлюшкой. А еще ее похищали. Она год провела в Средиземном море. Личность преступника так и не установили. Когда полиция сняла ее с яхты, там никого не было. На допросах она называла его разными мифическими именами: то Аидом, то Осирисом, то Зевсом, то Юпитером. Судя по медицинской карте, у нее случился выкидыш. Она провела несколько месяцев в психиатрической клинике недалеко от Парижа. Выписали ее оттуда полностью здоровой и восстановившейся. Ну, если верить документам опять же. А потом вернулась в Марсель. Еще через год развелась с Кристианом. Дочь они не делили в судебном порядке, но мне удалось выяснить, что Жаклин все время перемещалась между их домами.

Выкидыш.

— Что-то узнала про Жаклин?

— Да не особо. Девчонка как девчонка. Родилась через четыре месяца после свадьбы. Делаю вывод, что свадьба по залету.

Ага. По залету. Только не по тому, о котором ты подумала, малышка Лорел.

— Собрала материал?

В трубке рассмеялись.

— Статья будет бомба. Я уже отправила часть для публикации в утреннем выпуске. А у тебя как дела? Не скучаешь?

— Некогда.

Молчание, повисшее между ними, нельзя было назвать тягостным — скорее, слегка усталым. Аксель лениво следил за Марком, думая о своем и почти не ожидая от журналистки продолжения разговора.

— Знаешь, — все же начала она, — я благодарна тебе. Тут веселее, чем в Треверберге. И материала действительно много. Одно только понять не могу. Ты никогда не включался в расследование лично, всегда руководил другими, сохраняя отчужденность. Что здесь не так?

— Ты плохо меня знаешь.

— Я знаю о тебе все, что можно узнать. Даже видела твое досье — частично, конечно, не напрягайся. Но ума не приложу, что в этом деле не так. И почему она все время была рядом. Я только сейчас свела воедино все. Акс, эта женщина следила за тобой. Ты точно ни о чем не хочешь мне рассказать?

«Я точно не хочу никому рассказывать об этом».

— Я? Тебе? — Он спросил это с таким холодным высокомерием, что в трубке перестали дышать.

Лорел пробормотала что-то невразумительное.

— Ладно. Может, это моя паранойя, но подумай сам. Тот вечер, когда мы с тобой встретились. Она была там. И потом еще несколько раз. Я видела ее в ночных клубах. Иногда одну, иногда с кем-то.

— А с кем чаще всего?

Лорел задумалась, сбитая с толку. А Грин ждал подтверждения тому, что они и так знали.

— Ну, как бы мягче выразиться…

— Не ищи слов, ты же журналистка. А я не стеклянный, не разобьюсь от грубого словца.

— Да с половиной города! Открой местный список «Форбс», возьми первую десятку — и с каждым из них она встречалась. С кем-то в ночных клубах, с кем-то в ресторанах. Фото полно. Из людей помельче, но помедийнее — лорд Арнольд Кеппел, конечно. Он же расстался со своей женой в двухтысячном. И после этого его часто видели в клубах с Анной. Ой, проще сказать, с кем она не спала, чем перечислить, с кем встречалась, находясь в Треверберге.

Грин не понимал — ее слова вызывают злость, апатию или боль?

— Рад, что ты получила свое, Лорел.

Журналистка снова затаила дыхание.

— Ты совсем не скучаешь? — наконец чуть слышно спросила она.

— Я занят.

— Ну… до встречи?

Он не ответил.

— Аксель, что между нами происходит? Я совсем не понимаю! Ты то зовешь меня к себе, то отталкиваешь, то требуешь погружаться в расследование, то отправляешь на другой конец континента. Кто я тебе?

— Лорел, — угрожающе начал он, — прямо сейчас я еду с места преступления. Ты выбрала не лучшее время, чтобы…

— А когда — лучшее?! — воскликнула она. Веселость испарилась, как будто ее никогда и не было.

Аксель прикрыл глаза.

— Ты слепой или просто мудак? Просто используешь?

Он промолчал. Жестокое «ты — девушка из клуба» так и не сорвалось с его губ. И единственное, что сейчас чувствовал Грин, — это смертельную усталость.

— Я люблю тебя, — донесся до него то ли стон, то ли вздох.

— Лорел, делай свою работу.

Она вздохнула, попрощалась и отключилась. Аксель бросил телефон на торпеду, вытянул ноги и закрыл глаза. С этой проблемой он разберется потом. Вряд ли проблемой, слово не то. Недоразумением? Выпьют, переспят, все уляжется. Или нет? Она сказала то, что никогда не стоило произносить. Никогда. Не ему. Все, что люди называли любовью, приводило к катастрофе. И каждый раз, когда он сам говорил «люблю», история заканчивалась трагедией. Да попросту — заканчивалась. Без этого клише, без этих глупых признаний было просто. Они просто встречались. Спали. Проводили вместе время.

Сближаясь с Лорел, он давал себе только одно обещание: можно все, кроме чувств. И сейчас балансировал на той грани, после которой либо пошлет девушку подальше и тем самым причинит боль, либо все-таки позволит ей стать чуть ближе — и в итоге все равно причинит боль, потому что ответить на ее вполне читаемые чувства он не мог. Ему не хватало в ней жизни, опасности, глубины, стержня. Она журналистка. Она всегда на краю. И он инстинктивно следил за тем, чтобы она эту черту не перешагнула. А нужна ли ему дополнительная ответственность?

Но все это уходило на второй план.

Убийца добрался до полицейской. Аксель не знал Ребекку, практически не общался с ней, и в целом ему было все равно, жива она или умерла. Но сам факт поразительной наглости, сам факт убийства сотрудника полиции поднимал значимость расследования на новый уровень. И вместе с тем приковывал внимание прессы. И уже в этом ключе он жалел, что отослал Лорел во Францию. Она бы смогла прикрыть. А так придется сдерживать натиск кого-то другого.

Марк сел в машину и посмотрел на Грина.

— Кор ее отец, — без предисловий сказал профайлер.

— Что? — опешил Грин.

— Даниэль Кор — отец Ады.

— Господи.

— Семейная драма.

— Она выбывает?

Карлин покачал головой.

— Нет. Справится.

Глава четырнадцатая

ПРОШЛОЕ. АННА

Август 1994 года

Он смотрит на меня с непередаваемой тоской. Стоит у фальшборта, готовый прыгнуть в мелкую лодчонку, которую предварительно спустил на воду. Я сижу на палубе, подогнув ноги. Белое платье и тщательно вымытые волосы терзает прохладный ветер. До берега километр, я вижу его отчетливо. Вижу и знаю, что скоро все закончится. Остался один лишь шаг до свободы, до возвращения домой.

Но по щекам катятся слезы. Как будто заканчивается этап, как будто истинная свобода останется здесь, запечатанная на яхте.

Он оставляет мне продукты и деньги. И впервые за год показывает, где на яхте рация и как ее включить. Мы договорились, что я вызову подмогу, как только он уйдет достаточно далеко. Что я никому и никогда не назову его имени. Что он даст мне время и не будет показываться на глаза. Сколько мне нужно? Пять лет? Десять? Я не знаю. Но почему-то так и не смогла ему сказать, что не хочу его видеть никогда. Это ложь. Сейчас, когда все отведенное нам время подошло к концу, когда я из жертвы превратилась в хозяйку положения, когда он сломлен и вынужден уйти, чтобы зализать раны, я скучаю по нашей игре. По страстному сексу, по долгим разговорам, которые были терапевтичны для обоих, если это слово вообще можно использовать в отношении таких людей, как мы. По той трансформации, которую пережила.

Пережили мы оба.

Он хочет что-то сказать, но слова застревают. Я читаю по глазам. Молча улыбаюсь. Провожу пальцами по лицу, по глубокому вырезу платья. Он бледнеет. Я завожусь. Завожусь оттого, что точно знаю: сейчас ничего не будет. Это конец истории. Но вдруг он пересекает разделяющее нас пространство, коротким движением хватает меня за подбородок, тянет вверх, заставляя встать.

Я улыбаюсь. Мне больно, но я улыбаюсь, вытягиваясь, как стрела, смотря в его опять холодные и опасные глаза. Вина слетает с него, как мишура. И его губы в тысячный раз за этот год впиваются в мой рот, выколачивая из тела душу. Меня пронзает молния, но это не то приятное возбуждение, томление или ожидание, о котором мечтают девушки. Это животная, грубая, низкая страсть, которая разрывает тебя на куски. И даже удовлетворяя ее раз за разом, ты чувствуешь лишь еще больший голод.

Это зависимость.

Его пальцы разжимаются, мои ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Больно. Но я задираю голову и смотрю на него снизу вверх.

— Я дал тебе слово, — хрипит он. — Но это не навсегда.

— Появишься тогда, когда сможешь себя простить за то, что сделал со мной. И за то, что ты убил… — Я не договариваю. В этом нет нужды.

Мужчина отступает. Он снова замирает у края, оборачивается. Улыбается.

— Договорились.

Он перемахивает через фальшборт, а я ложусь на спину и смотрю в небо. Приближается закат. В теле пульсирует. Я готовлюсь к новому витку спектакля, закрываю глаза. Мне нужно поспать. А потом порвать это чудесное платье, забиться в угол и ждать, пока меня спасут.

Некоторое время спустя

— Мадам, вы слышите меня?

Чьи-то теплые шершавые руки касаются моей шеи, видимо, нащупывая пульс. Я почти инстинктивно вздрагиваю и пытаюсь отползти от незваного гостя. Руки тут же пропадают. Адреналин вырывает меня из сна. Я открываю глаза и смотрю прямо перед собой, пытаясь разглядеть это новое действующее лицо. Моя жизнь уже давно превратилась в арену боевых действий, и каждый новый мужчина выбирает себе маску по душе: быть агрессором или влюбиться до беспамятства, спасти или уничтожить.

В первое мгновение происходящее кажется мне неправильным, но память о том, что Он ушел, услужливо подтаскивает нужные картинки. Я глубоко дышу, пытаюсь поправить на себе порванное платье, но оно все равно слишком открыто для этих мест.

Чувствую южный взгляд мужчины на своей коже. Подобное бесстыдство для них — признак распущенности. Это антицивилизованность. Но я жертва. И платье порвано, да. Он же не узнает, что разорвала я его сама?

Я скороговоркой начинаю говорить по-французски, плакать и умолять меня не трогать. Раскрываю руку ладонью к нему в попытке отгородиться. Я знаю, как ведут себя женщины, пережившие акт насилия. Я знаю, как ведут себя женщины, которых удерживали против их воли. Искусно копирую их поведение.

Когда он снова наклоняется вперед, чтобы, видимо, поднять меня и прижать к себе, я начинаю драться и жалобно скулить, как побитая собака. Видимо, мои ногти вспарывают кожу его лица. Он отшатывается в сторону.

В полумраке он кажется вышедшим из пустыни джинном. Кожа смуглая, но идеальная, плотная, как на картинах, глаза, слегка миндалевидные, испуганные. Он невысокий, даже коренастый, фигура без лишних линий. Одет в местную полицейскую форму. Я и не помню, как подала сигнал бедствия и что там говорила. Все-таки стресс последнего года не пройдет так просто.

До меня вдруг начинает доходить, что все закончилось. Я плачу. Со стороны эти слезы могут казаться выражением боли или облегчения. Но внутри — это слезы тоски. Я так не хочу возвращаться в свой привычный серый мир.

Некоторое время спустя

Приглушенный голос Кристиана Бальмона было сложно с чем-то перепутать. В первое мгновение мне показалось, что начались слуховые галлюцинации. Но потом к ним прибавились визуальные, и я сбросила с себя остатки медикаментозного сна, приподнялась на постели, подтянув ноги к груди. Кристиан стоял у выхода из палаты и о чем-то говорил с врачом.

Мы явно еще в Каире. Он прилетел сюда? Так быстро? Ну конечно, он прилетел. Меня не было год. Все это время он меня искал, поднял на уши полицию Франции, выпал из рабочих процессов. Это же Кристиан. Он великолепен, и он любит меня. Правда, любит не той любовью, на которую я могла бы ответить с той же пылкостью. Но сейчас, кажется, я была рада.

Я судорожно оглянулась, как будто мой похититель мог обнаружиться где-то в глубине скомканных теней по углам, и тем самым привлекла внимание мужа. Кристиан оборвал разговор и развернулся. Его красивые глаза были печальны и пусты, но когда наши взгляды встретились, они вспыхнули.

Он пересек палату, сел рядом, не торопясь меня обнимать. Мощное академическое образование психолога так просто не растерять. Он знает, что переживает жертва насилия. Поэтому я отшатнулась, придала лицу выражение шока. По щекам снова покатились слезы — а это уже не игра.

Очень медленно и очень мягко он поднял правую руку, протянул ее так, чтобы я могла рассмотреть, что она пуста и открыта, что никакого замаха для удара нет, что он просто хочет прикоснуться, чтобы передать толику своей силы. Когда его ладонь опустилась на мое плечо, я тихонько заскулила. И это, кажется, тоже была не игра. Я смотрела ему в глаза, по щекам текли слезы. Кровь стыда вдруг бросилась в лицо. Перед глазами пробежали картинки всех тех безумных ночей, которые я провела на яхте. Я зажмурилась, задрожала, раскачиваясь на постели из стороны в сторону. И почувствовала, как руки мужа с предельной нежностью, но властно поднимают меня, прижимают к похудевшей за этот год груди. Меня окутывает его аромат. Колотит, но сознание, как назло, отказывается отключаться, не позволяя мне получить столь необходимую сейчас передышку. Крис осторожно гладит меня по волосам. Я плачу и дрожу.

— Через два часа у нас самолет, — шепчет он так, чтобы слышала только я. — Я договорился, тебя примет Оноре в своей клинике. Ты же помнишь доктора Оноре? — Он продолжает, не дожидаясь моего ответа. Оноре я помню. Старый друг семьи. Гениальный психиатр, специализирующийся на ПТСР и на насилии. У него клиника недалеко от Парижа. Дорогая клиника, хорошая. Скорее похожая на тюрьму. Но что такое тюрьма на пяти гектарах леса после маленькой яхты, на которой я провела целый год? — Ты восстановишься. Я буду рядом. Жаклин будет рядом.

Имя дочери прорезает пространство, как теплый нож — масло. Я застываю. Как будто кто-то накинул удавку на шею. Отшатываюсь, разрывая контакт, смотрю ему в глаза. Кристиан неумолим.

— Ты справишься, — повторяет он, не разрывая зрительного контакта. — Я буду рядом.

Мне хочется завыть. Но вместо этого я закусываю губу и падаю обратно на постель, уже не слушая, что он говорит дальше.

Стыд.

Боль.

Отчаяние.

Страх.

Ядовитыми волнами на меня снова и снова накатывают непрошеные чувства, уволакивая на дно, от которого не оттолкнуться. В тот момент голову впервые пронзает чудовищная боль. Она разрывает виски, струится из глаз горячими слезами. А потом я чувствую металлический привкус крови — я так закусила губу, что зубы разорвали нежную кожу. Судорожно сжимаю виски холодными пальцами. Пространство вокруг пульсирует и стремительно расширяется.

И мгновение спустя боль исчезает, отступая, как цунами. Оставляя после себя лишь разруху и мусор вместо того, что когда-то было человеком.

Глава пятнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

— Ребекку тоже задушили. И тоже удар в сердце — посмертно.

Голос Энрике Альвы, старшего помощника Кора, сорвался. Молодой мужчина лет тридцати не привык отчитываться о проделанной работе кому-то, кроме Даниэля, и теперь не знал, как себя вести. Ему явно было приятнее находиться в ледяной стерильности секционной, чем в просторном кабинете детектива Грина, где на следующий вечер после убийства собралась следственная группа.

Невозмутимый детектив сидел в своем кресле за столом, отделяющим его от остальной группы, и курил, слушая доклад. Говард Логан задумчиво крутил ручку в нервных пальцах. Ада смотрела в окно. Марк наблюдал за коллегами, чувствуя такую знакомую и такую ненавистную нервозность. Когда умирает полицейский, для всех включается таймер. Старсгард утром уже устроил Грину выволочку. Все требовали результатов.

А все, что у них было, — имя следующей предполагаемой жертвы и назначенный концерт. Ну, с другой стороны, имя жертвы — это почти раскрытое дело.

А если они ошиблись? Думать об этом сейчас совершенно не хотелось, и Карлин усилием воли заставил себя посмотреть на доктора Альву, который сидел в кресле в стороне от всей группы.

— Время смерти — с шести до девяти утра, — продолжил Энрике. — Точнее не сказать. Она успела окоченеть, ее привезли в парк и оставили в кустах. Иных патологий или наркотиков в крови не обнаружено, но на некоторые тесты нужно больше времени. Обнаружены следы борьбы. Следов сексуального насилия не обнаружено. Он ее задушил, пырнул ножом, вытер кровь, причем не самым тщательным образом — при осмотре я обнаружил разводы. Усадил в позу, перевез в парк, и все.

— Хорошо. Что-то еще?

— Да. Вы запрашивали срочный анализ совпадения ДНК по предыдущей жертве. Совпадений не найдено.

Марк встрепенулся и посмотрел на Грина.

— Это не Арнольд, — сквозь зубы бросил тот.

— Не его сперма? — уточнил Карлин безо всякой деликатности.

— Не его, — подтвердил судмедэксперт, переводя взгляд на профайлера. Доктор, кажется, освоился. — Совершенно точно не его. Давайте других кандидатов.

— Ну, у меня есть пара мыслей, — неожиданно улыбнулся Грин.

Что происходило при этом у него в голове, Марк не понимал. С такой стрижкой детектив стал совершенно нечитаем, по-военному закрыт.

— Спасибо, доктор Альва, — продолжил детектив, — вы нам очень помогли. Итого у нас три жертвы. Следы сексуальной активности у первой, сексуального насилия у второй. Следы борьбы у третьей. Первая, предположительно, убита во сне. Вторую сначала слегка придушили, на борьбу сил не хватило. Третья боролась. Ну, полицейский, реакции другие. Связь первой и второй жертвы установлена, второй и третьей тоже, хотя она не из надежных. Связь третьей и четвертой слишком прямолинейна. Что там с концертом?

— У меня есть два билета, — покраснев, как вареный рак, сказала Ада.

— Хорошо, — кивнул Грин. — Вы с Логаном идете в зал как зрители, я зайду через охрану, Марк — ты знаешь, что делать.

Карлин медленно кивнул. С его связями договориться о контрамарке не было проблемы. Он посетит клуб инкогнито, как делал это, в принципе, всегда.

— Охрану предупредим. В клуб пустят всех, но не выпустят никого.

— А если есть дополнительные выходы? Авирона не просто так выбирает именно этот клуб, — заговорила Ада, осмелев. — С учетом того, что уже несколько лет ни один самый замороченный фанат не смог до нее добраться, скорее всего, внутри там чертов лабиринт. А еще считается, что под Тревербергом проложены ходы еще со времен Второй мировой. Может, она перемещается под землей?

Аксель кивнул.

— Может, и так. Поэтому мы идем туда вчетвером. А снаружи будет ждать спецотряд, готовый вмешаться, если ситуация того потребует. Времени на то, чтобы получить инженерные схемы района, у нас нет. Запрос я сделал, ордер выдали, но это все не быстро.

— Концерт уже завтра, — вмешался Марк. — Какой у нас план?

— Лично мой план — добраться до Авироны, пока она жива, — холодно произнес Грин. — Убедиться, что с ней все хорошо. И занять позицию.

— Ловля на живца, — прижав пальцы к губам, прошептала Ада.

Доктор Альва встрепенулся и встал с места.

— Извините, господа. С вами дьявольски интересно, но меня ждут трупы.

— Спасибо, Энрике, — кивнул ему Грин. — Если обнаружится что-то еще, дайте мне знать.

— Мы имеем дело с человеком, который знал о тайной комнате в доме Бастиана Кеппела, — дождавшись, пока судмедэксперт уйдет, заговорил Говард Логан, загибая пальцы, — у него есть доступ к делам социальных юристов. У него есть доступ к документам отдела внутреннего расследования. Или к уликам. Он знает, что скрывается за маской Авироны, и считает, что этот человек тоже должен умереть. Первую жертву нельзя назвать ангелочком. Судя по всему, ее наказали за то, что образ психоаналитика в сознании убийцы никак не вяжется с разгульной жизнью, которую вела Перо. Что касается танцовщицы, лично у меня вопросов нет. И вполне типичная смерть. Что касается Грант, тоже все понятно: двуличие налицо. По отдельности они все про одно, но вместе не складываются.

— Одинаковый метод убийства, одинаковый ход с посмертным ударом в сердце. Одна и та же тема с двуличием, — заговорил Марк. — Но мне тоже кажется, что первое убийство было для него… более личным, что ли.

— А дальше он как будто…

— Действует по указке, — закончил за Говарда Грин. — Как будто выбор жертв случаен? Так. Попрошу Дилана найти все публичные упоминания о наших жертвах.

— Грант выпадет из списка: публичных упоминаний не было, — пискнула Ада.

— Лично ее, может, и не обсуждали. Но сам факт оборотней в погонах с передовиц не сходит, — спокойно возразил Карлин. — Надо искать.

— Слишком мало времени между убийствами, — задумчиво проговорил Аксель, как будто вывалившись из реальности. Марк перевел на него взгляд — детектив смотрел в потолок. — Как будто к первому убийству он готовился тщательно и долго. А остальные — по инерции.

— Он заранее знал своих жертв или выбрал их спонтанно? — задал острый вопрос Говард.

— Судя по тому, что мы видим на месте преступления, его профилю присуща организованность, — заговорил Карлин. — Я думаю, у него есть список. И этот список длинный. Он изучает своих жертв, знает, где они работают, где проводят досуг, какими дорогами ходят, но окончательное решение о конкретном убийстве принимает в моменте.

— Если он так и продолжит убивать через день — ошибется, — холодно отметил детектив. — Но для Авироны выделил несколько дней.

— Потому что привязка к концерту, — сказала Адарель. — Я тут подумала, что, возможно, Ребекка Грант пошла не по сценарию. Он ее «впихнул», чтобы сделать крючок к концерту. Потому что решил, что Авирону нужно убирать сейчас. Надо искать статьи о ней, а не о Ребекке. Про Грант он знал давно, уверена в этом.

В кабинете повисла оглушающая тишина.

— Что ж, Розенберг, займитесь.

— Я помогу, — ожил Говард. — Там много работы.

— Аксель, я бы хотел переговорить, — сказал Марк.

Детектив кивнул. Ада и Логан поднялись, кивнули на прощание и вышли из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь. Грин тут же вскочил, подошел к доске и сделал несколько быстрых пометок. Марк не спешил. Он не успел основательно поговорить с Акселем о том, что произошло в клинике. Сначала был не в состоянии, потом занят, потом — найденное тело Грант. Но тянуть с такими вещами нельзя: так можно лишиться друга. А отношениями с Грином профайлер дорожил. Возможно, даже слишком. Он знал, как Акселю тяжело доверять людям, и боялся подвести его.

— Это не по работе, — наконец произнес Марк, когда пауза затянулась.

Аксель посмотрел на него в пол-оборота, напряженный, сейчас сорвется и побежит или выхватит пистолет.

— Я был в клинике Баррон.

— Так.

Взгляд детектива потемнел, но выражение лица не изменилось. Оно никогда не менялось в подобной ситуации. Аксель замыкался в себе, держа маску. А потом долго и тяжело зализывал раны в полном одиночестве. Марк знал, что Грин ни с кем не сблизился после Энн. То, что происходило между ним и Лорел, можно было отнести к легкой интрижке. Это не то душевное родство, то ощущение покоя и доверия, которое дарят серьезные отношения. Впрочем, сам Марк тоже ни с кем не сближался. В последний раз он позволял своему сердцу ожить в коротком романе со стажеркой Кейрой Коллинс. Та история закончилась трагически. А потеряв жену, он запретил себе думать о чем-либо, кроме работы.

— Ты был прав.

Аксель застыл.

— Ее будут судить. Баррон сдалась.

— Что ты сделал?

— Я с ней поговорил. С Эдолой.

Марк выделил имя и умолк, не развивая мысль. По лицу Акселя скользнула тень. Он медленно добрел до кресла, опустился в него и откинулся на спинку, тяжело и глубоко, но почти бесшумно дыша. Он был бледен.

— Значит, врала.

— О том, что не помнила и не осознавала, врала. Диссоциация есть. Но не такая патологическая, как она пыталась представить. Это не расщепление. Это самовнушение. Видимо, она настолько хотела быть с тобой, что придумала всю эту историю. Или впечатлилась. Студенты-психологи впечатлительны.

— Спасибо, — глухо сказал Грин. — Значит, скоро это закончится. За то, что она сделала, у нас один приговор.

Карлин повел плечами.

— Ну да. Попрощаешься?

— Нет. Нам нужно раздобыть образец ДНК Кристиана Бальмона.

— Подозреваешь его?

— У него нет алиби. Как и у Арнольда. История его взаимоотношений с Анной сложная. И он попался на лжи. Достаточно оснований, чтобы подозревать. Я получил ордер. Ты сможешь взять на себя разговор с Бальмоном?

Марк посмотрел на друга пристальным долгим взглядом, но тот выдержал, ничего больше не сказал.

— Ладно.

— Спасибо. Я предупрежу лабораторию, что анализ срочный. Конечно, месье Бальмон никуда не денется от нас, но рисковать лишний раз не хочется. Особенно когда у управления опять дежурят журналисты. Сегодня будет пресс-конференция. К счастью, справятся без нас. Но в понедельник либо ты, либо я должны представить общественности результаты. Те результаты, которые мы сможем выдать без риска для расследования.

Марк нахмурился.

— Это только мешает.

Аксель пожал плечами.

— Реальность как она есть. Боюсь, после этого расследования мне захочется еще раз сгонять в Тай.

Карлин рассмеялся.

— Это с удовольствием.

Зазвонил личный телефон Грина. Он посмотрел на экран, нахмурился, побледнел. Бросил на Карлина озадаченный взгляд. Растолковав его по-своему, Марк встал и направился к двери.

— Увидимся позже.

Глава шестнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ГОТЬЕ

Марсель, Франция

Анна смотрела на меня своими бездонными глазами, на дне которых я всегда видел больше, чем она хотела показать, больше, чем она могла мне дать. Я видел себя. Себя в двадцать. В двадцать пять. В тридцать. Я повернул голову и снова встретился взглядом с ней. В этом месте, в моей святыне, она была везде.

Анна.

Анна.

Анна.

Я украсил ее портретами тайную комнату в своей квартире. Выделил ей целых пять квадратов. Все стены. На двери замок, чтобы случайный гость не обнаружил мое самое большое искушение. Мою слабость. Мою суть. Сотни портретов Анны, вырезки из газет, выкупленные за немыслимые для меня деньги у папарацци снимки, которые никогда не должна увидеть пресса.

Да, считайте меня мазохистом. У меня была стена, на которой я бережно хранил всех мужчин этой женщины. Всех, кроме одного. Кроме того, о ком она наотрез отказывалась говорить. Кроме отца Жаклин.

Ха, я знаю и это. Я ее секретарь, скажете вы.

Я — ее доверенное лицо, ее тень, ее опора, ее руки, уши и глаза, возражу я.

Я тот, без кого она не начинала день и не заканчивала его, потому что даже после бурной ночи она писала мне сообщение с планами на следующий день. Или с колкостями, после которых я срывался в ночь и до утра стоял под ее окнами, прекрасно зная, что она не спит и следит за мной из окна, удовлетворенная тем, что я повел себя ровно так, как она ожидала.

Я тот, на ком держался ее мир.

Я тот, чей мир держался на ее воле.

Я откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок. Темный потолок, который я старательно красил, чтобы чужая белизна не оттеняла портретов, не отвлекала на себя внимание. Все то внимание, которое безраздельно принадлежало Анне. Кажется, я плакал. Я часто плакал из-за нее. Когда она исчезла. Когда вернулась. Когда развелась с Крисом. Когда нашла себе несколько новых мужчин. Когда приближала к себе, я плакал от счастья. Когда отдаляла — от тупой боли. Тогда я думал, что нет ничего страшнее и мучительнее. Но теперь понимаю. Есть.

Черт возьми. Есть.

Теперь вся жизнь должна выстроиться как-то иначе. Но как?

Зло вытерев слезы, я глянул на стол, где белел конверт с билетом на самолет. Нужно выезжать. Аэропорт «Марсель Прованс». Длинная взлетная полоса, выходящая прямо в синь Средиземного моря. Короткий перелет. Прага. Поезд до Треверберга. Я должен взять чемоданчик, записи частных приемов Анны, журнал посещений. Взять саму ее суть, чтобы вывернуть наизнанку перед черствыми полицейскими. Должен дать показания. Рассказать о ней. Обнажить ее истерзанную душу, чтобы кто-то ковырялся в ней в поисках истины, в поисках ответа на вопросы.

Эта журналистка, Лорел Эмери, уговорила дать интервью до отлета. Как ей удалось? Наверное, чем-то она напомнила мне Анну. Наверное, оглушенный горем, я искал за кого зацепиться, но так и не нашел. Потому что Лорел — не Анна. В ней нет той красоты внутреннего мира, которая оглушает своей первозданностью. В ней нет этой бездны.

Ты моя бездна. Мои чувства к тебе больше, чем любовь, больше, чем сама жизнь. Кто я без тебя?..

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

— Что он сделал?

— Тут все в крови! Господи!..

Голос Лорел дрожал. Руки, видимо, тоже. Аксель прижал лоб к прохладному окну и прикрыл глаза.

— Ты вызвала полицию?

— Что? Нет. Тебе позвонила.

— Так. Описывай все, что видишь, а потом звони в полицию и жди их. Если что, ссылайся на меня. Я пришлю бумаги, подтверждающие, что полиция Треверберга в курсе интервью и твоего нахождения во Франции. У тебя есть алиби? Где ты была до того, как пришла к парню?

— Ресторан, потом такси.

— Отлично. Теперь выдыхай. И говори.

— Аксель, мне очень страшно. — Зазвеневшие слезы заставили Лорел умолкнуть.

Она убрала трубку от лица и сделала несколько шумных вдохов и выдохов. Аксель слышал ее дыхание, понимал ее состояние, но ничем не мог ей помочь.

Самоубийство (если верить Лорел) секретаря Анны его не удивило. Перо умела заменить собой весь мир, стать кислородом. Потеряв ее, мужчины чувствовали себя подобно выброшенной на берег рыбе. Готье провел подле нее десять лет. Треть жизни. Достаточно, чтобы лишиться опоры. Достаточно, чтобы раствориться в Анне, посвятить себя ей, позволить ей заменить всех, позволить ей наслаждаться этой зависимостью, слабостью.

Грин понимал, что ему сказочно повезло, что в тот роковой год она выбрала карьеру, а не его. Иначе она бы его погубила. Он тяжело переживал расставание, многие годы идеализировал ее, но мыслей о самоубийстве не было. Работа. Армия. Еще несколько лет он бросал себя на амбразуру, с каждым днем становясь все холоднее и отрешеннее. Так что в его судьбе Анна сыграла не самую плохую роль. А для Готье…

Жалко парня.

— Лорел, — негромко позвал Грин.

— Да-да. Я здесь. — Журналистка явно взяла себя в руки, собралась. — Дверь была открыта. Я вошла. В прихожей чисто, как в больнице. Тут маленькая кухня, комната и за ней еще одна комната. Санузел два на два. Не знаю, как он вообще тут жил. Он в дальней комнате. Везде двери открыты, но из прихожей этот чулан, прости господи, не видно. Я прошла в спальню, повернула голову, увидела… это… и сразу позвонила тебе.

— Что ты увидела, Лорел? — Аксель старался говорить как можно мягче, как с маленьким ребенком, которого нужно успокоить.

— Когда повернула голову, увидела, что парень полулежит в кресле. Он в крови, стены в крови, пол в крови. На нем измазанный кровью портрет Перо. Ее портреты тут везде. Я не стала заходить в чулан, чтобы не наступить в кровь, но даже отсюда вижу, что он посрывал их со стен. Там жуткий бардак. Кровь и портреты.

— Он мертв?

— Не знаю, — заскулила она.

— Звони в скорую. Потом в полицию. Расскажи им все как есть. И потом свяжись со мной.

— Забери меня отсюда, — расплакалась Эмери. — Зачем я только согласилась на эту авантюру, я…

— Дыши, — оборвал Грин. — Ты согласилась потому, что ты журналист, который мечтает заниматься криминальной хроникой. Не думал, что кровь способна вывести тебя из равновесия. Звони в полицию. Я рядом.

Аксель отключился. Сегодня день дерьмовых звонков и странных приветов из прошлого. То, что секретарь был одержим Анной, Грина не удивило. Совершенно. Самоубийство или кто-то заметает следы? То, что там все в крови и сорваны портреты, похоже на самоубийство. Надо дождаться экспертизы и уговорить французов поделиться информацией. А Грин ненавидел такие дела, когда кого-то в чем-то требовалось убеждать.

Аксель оторвался от окна достал сигарету, закурил. На это расследование нужно посмотреть по-другому. Телефон опять пикнул, оповещая о принятом сообщении. Снова Луи Берне. После расследования в Спутнике-7 они почти не общались, соблюдая вежливую дистанцию и уважая границы друг друга. Аксель распутал дело, которое невозможно было распутать, выяснил, что случилось с пропавшей за тридцать пять лет до этого матерью адвоката, и тот на некоторое время провалился в себя, перестраивая основу собственного мира. Поэтому звонок, который состоялся во время разговора детектива с Карлином, удивил и обеспокоил.

Луи Берне сообщил Грину, что к нему обратилась Баррон с просьбой взять дело Эдолы Мирдол. И что он сомневается, стоит ли оно того, потому что его замучили апелляциями по делу Инквизитора. Это был скорее дружеский звонок, чем профессиональный, и Грин сказал Луи, что тот должен принимать решение, исходя из своих рабочих планов. И вот теперь пришло сообщение, что Берне за дело возьмется, хоть и подозревает, что проиграет.

Аксель набрал его номер, адвокат ответил сразу же.

— Требуются пояснения, — произнес Грин вместо приветствия.

— Ну, я пробежал глазами дело, — мягким тоном начал Берне. — Тут не выиграть. Если Баррон отзывает свой диагноз и Эдолу признают вменяемой, это вышка.

— Смертная казнь?

— Ну, я могу попробовать смягчить. Но… дети.

Дети. Чертовы дети.

— Зачем ты берешься в таком случае? Я слышал, что Берне не проигрывает.

Адвокат усмехнулся.

— Потому что в этом случае даже проигрыш можно обернуть себе на пользу. В конечном счете, вряд ли кто-то еще сможет с ней работать. Дашь показания? Выступишь в качестве свидетеля?

— Из меня получится хреновый свидетель защиты, — поморщившись, сообщил Аксель.

Он не заметил, что сигарета истлела до фильтра, выронил ее на стол, выругался, схватил салфетку и смел все в мусорное ведро, предварительно затушив бычок в пепельнице. Глянцевая поверхность стола была безнадежно испорчена. Обидно.

— Мне нужна правда.

— А ты точно адвокат?

Берне вдруг рассмеялся.

— Зная, что вас связывало…

Аксель мгновенно замкнулся, похолодел.

— Это не имеет значения.

— Хорошо. — Луи несколько секунд помолчал. — Спасибо.

Аксель взял телефон, сунул в карман кошелек и вышел из кабинета. Команда работала, он ждал отчеты. А пока должен был структурировать в голове все происходящее. Три жертвы с минимальным перерывом между убийствами. Все трое — из разных слоев общества, ничем не похожие друг на друга. Задушены. Разные места в городе, разное время. Разное всё. Кроме метода убийства.

Как-то все слишком складно и нескладно. Улик нет. Прямых, по крайней мере. Только чья-то сперма в Анне, и это не Бастиан. Марк получил образец ДНК Кристиана (тот удивился, но сопротивляться не стал) и уже привез в лабораторию. Но сколько времени займет анализ? Старсгард дал ему абсолютный приоритет, но в некоторых делах даже подобная поддержка руководства не имеет значения. Сперма — лучшая зацепка. Потому что других нет. На второй и третьей жертвах чьего-либо ДНК не обнаружено. При этом есть синяки и потертости. Была борьба. А ДНК нет. То есть убийца осторожен. Тогда почему он неосторожен в случае Анны? Или она трахалась с кем-то еще, а убили ее позже?

Сузить список тех, кто знал о доме достаточно, чтобы пользоваться тайной комнатой, тоже оказалось невозможным. По документам дом не перестраивался, фирма Кеппела лишь сделала ремонт, косметический. Детективы допросили десятки человек, имеющих отношение к дому, но показания были непоказательными. Теоретически о комнате знали десятки, фактически — никто.

Грин сел на мотоцикл, нацепил шлем и выехал с парковки, продолжая интенсивно думать и не позволяя воспоминаниям заполнять его разум.

Смерть секретаря в Марселе — это часть цепочки? Или самоубийство? Что он знал? Он знал все об Анне. Он знал убийцу? Или, может, кого-то еще, кто влиял на происходящее? О чем Грин хотел с ним поговорить? Расписание, пациенты, секретики. Все, что смог бы вытащить из парня. Что остается теперь? Жаклин.

Через двадцать минут он выехал из Треверберга и направился в сторону Спутника-7. Хвойные леса и тишина — то что нужно. Аксель нашел себе другое озеро, не то, которое связывало его с Энн, и ездил туда, чтобы подумать. Один. Всегда один. Еще минут двадцать — и он будет на месте.

Он должен радоваться. Достаточно данных для анализа, есть даже вещественное доказательство или зацепка. Но упрямая интуиция говорила, что все не так просто. Они собрались поймать маньяка на живца? Идиоты. Он действовал почти безупречно в первых случаях. Да, обнаглел, убив полицейскую. Но неужели ему настолько свернуло голову от чувства собственной безнаказанности, что он решил пойти ва-банк? Как будто вычислить концерт этой… как ее… Авироны было сложно. Легко!

Или это случайность? Нет, раз и Ада, и Карлин знали о певице, не случайность. Это ловушка? Или их пытаются пустить по ложному следу? Или цель убийцы — заставить следствие сомневаться? Он в любом случае начал игру и упивается ею. Интересно, станет ли слать полиции послания? Не хотелось бы. Грин не любил такие коммуникации.

Мотоцикл остановился, Аксель поставил его на подножку, снял шлем и огляделся. Сумерки. Лес. Озеро. Он достал телефон, сел на упавший ствол дерева и вытянул ноги. Нужно несколько минут. Пересобрать все расследование. Прийти в себя.

Пришло сообщение от Кора: «Твой срочный личный анализ ДНК. Результат положительный».

Глава семнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ТЕОДОРА

Бум. Бум-бум-бум. Он колотил в дверь ее квартиры носком туфли, то усиливая напор, то ослабляя. Пьяное бормотание вырвало Теодору из зыбкого сна, и теперь она сидела на постели, обхватив себя руками и думая о том, что надо было предупредить охрану, что Самуэлю Муну здесь больше не рады. Она сменила замки, и поэтому он не мог попасть внутрь, но бывший жених оказался на удивление упрямым человеком. Любой другой бы уже ушел, Сэм не ушел.

— Тео, открой, — продолжал умолять он.

Она встала, поморщившись от боли во всем теле: после конференции упахалась в тренажерном зале, выбивая из мышц нервозность. Двумя пальцами подцепила с кресла рядом халат и закуталась в него, зябко ежась. Теодора предпочитала спать в прохладе. Голова потом не болит, мысли чистые и ясные, и просыпаешься быстрее. Она глянула на часы. Четыре утра.

— Открой. Прости меня. Я люблю тебя.

В прошлый раз он ругался. Поливал ее такими грязными словами, что ей показалось, бывшего жениха подменили. Сейчас умолял. А завтра все равно отправится к очередной любовнице, будет звонить из ее постели и рассказывать про новые выставки.

Надо было предупредить охрану.

Теодора замерла около двери. На панели справа был виден просторный мраморный холл и ноги Самуэля, который сидел на полу. Судя по всему, стучал он не туфлей, а головой. То-то звук такой странный.

Открыть и позволить ему уснуть в ее квартире? Или вырваться из этого замкнутого круга? Ей не до выяснения отношений. Она занята, ее жизнь полна и разнообразна. Зачем она тратит время на эту бессмыслицу?

Вздохнув, Теодора плотно закрыла дверь между прихожей и гостиной, взяла телефон и набрала внутренний номер охраны. Те ответили мгновенно.

— Джо, — обратилась к охраннику женщина, устало прикрыв глаза, — у моей двери уже час сидит мистер Мун. Пожалуйста, помоги ему добраться домой. И передай по смене — больше не пускать.

— Да, мисс Рихтер.

По голосу было слышно: он крайне удивлен. Изумлен. Но выдержка и профессионализм не позволяли спросить или сказать лишнее слово. Идеальный сотрудник. На то, чтобы подняться с первого этажа сюда, понадобится пять минут. Теодора подошла к раковине, налила из фильтра воды и сделала несколько глотков. Она могла бы спать еще часа три. А вместо этого вырвана из сна. Восстановиться не успела.

Она вернулась в спальню, ступая по мягкому ковру, и взяла в руки телефон. Несколько сообщений, пара пропущенных звонков с незнакомых номеров. Она не стала ничего читать. Залезла в книгу контактов, задумчиво принялась ее пролистывать и надолго остановилась над контактом «Детектив Аксель Грин». В последний раз Грин звонил ей два года назад. Когда заставил ее вернуться из командировки. Когда его опасения подтвердились.

Теодора вздохнула, с улыбкой прогоняя несвойственные ей мысли, бросила телефон на постель и посмотрела в окно. Близился рассвет.

ПРОШЛОЕ. АННА

2001 год

Марсель

Близился рассвет. Рассвет новой жизни, рассвет, за которым последует ослепительный полдень, новая жизнь и новая мечта, которую я обязательно реализую. В этом новом прекрасном мире не останется места прошлому, не останется игр, правила которых определяла бы не я. В этом мире не будет ничего, что заставляет меня нервничать, и никого, кто заставляет меня сомневаться в себе.

Я выползла из-под тяжелой руки мужчины, чьего имени не помнила, пошла в душ, чтобы смыть с себя чужой запах и сокрушительное ощущение страсти, которое сопровождало мою вторую жизнь. Мужчина не пошевелился и не застонал. Кажется, он вчера что-то принял. Я — нет. Мне не нужны были вещества, чтобы обострить чувства. Я и так жила все время на острие, тщательно следя за тем, чтобы эти две Анны не пересекались.

После душа я ушла на кухню, где привычно щелкнула пультом телевизора, включая «ТВ5 монд». Привычка слушать новости, не слушая их, когда-нибудь окончательно лишит меня наконец обретенного после всех хитросплетений судьбы равновесия.

Я давно в разводе, дочь растет и выглядит вполне милой девочкой. Ее схожесть с собой я стараюсь не замечать, а ее увлечения — поощрять, давать ей все, о чем она просит, и не мешать ее общению с отцом.

Я совершенно ее не опекаю.

Я даю ей мало внимания.

Я боюсь ее до чертиков. Боюсь, что она прочтет в моих глазах правду о своем рождении. Боже, прошло двенадцать лет, а я до сих пор боюсь этой тайны как огня. Мне проще держать ее вдали и собственную тоску забивать случайными знакомствами. Я знаю все лучшие места во всех столицах Европы. Но что важнее, там знают меня. Знают мои вкусы и понимают, почему я плачу за конфиденциальность.

Стакан воды с лимоном приводит меня в чувство. Я поправляю волосы и подхожу к кофемашине. Начинаются новости. Я делаю чуть громче и вожусь у плиты, подогревая тосты. Я полюбила процесс приготовления пищи.

— …детектив Аксель Грин, раскрывший это страшное дело, от комментариев отказался, но…

Нож, которым я собираюсь намазать арахисовое масло, падает из рук и звонко ударяется о плитку. Я медленно поворачиваюсь к экрану. Картинки сменяют одна другую, мне показывают портреты неизвестных людей, взрослых и детей, а потом появляется знакомое лицо. Я судорожно прижимаю руки к груди.

Широкоплечий и прямой, Аксель стоит, положив ладони на трибуну. Это явно повтор кадров полицейской пресс-конференции. На нем пиджак, рубашка, джинсы. Волосы длинные, чуть ниже плеч. Лицо все то же, почти не изменилось. Легкая небритость, упрямо поджатые губы. Вдруг он смотрит в камеру, и мое сердце останавливается, останавливается дыхание. Тщательно выстроенный фундамент из любовников и собственной наивной успешности рушится в один момент. Я опускаюсь на стул, не обращая внимания на то, что тосты, кажется, начинают гореть. Этот взгляд вытряхивает из моего тела душу. Он смотрел на меня так же в ту ночь, спрашивая о том, уверена ли я в своем решении уехать.

Демоны и преисподняя.

Иисусе.

Господи.

Этих двенадцати лет не было! Их, на хрен, не было!

Мне срочно нужно в Треверберг. Даже если я не решусь подойти к Грину, даже если не смогу найти правильных слов, я должна его увидеть. Должна! Я должна проверить, должна убедиться, что все эти годы не обманывала себя. Что пряталась в десятках мужчин, на самом деле убегая не от одиночества, а от одного конкретного мужчины, которого так и не смогла забыть. Несмотря ни на что.

Меня трясет от нервного напряжения, и голову сковывает привычный огненный обруч чистой боли. Ноги подкашиваются, я падаю на колени и врезаюсь рукой в нож, чье идеально заточенное лезвие тут же разрезает ладонь. Но это ничто по сравнению с тем, что творится в голове. Я снова переживаю свой маленький личный взрыв вселенной, первородный и сокрушительный. Мигрени лишь усиливались год от года, но раньше приступы быстро проходили. Сегодня явно не тот случай. В глазах темнеет, и я ложусь на пол, вдавливая ладони в глазницы, чтобы хоть как-то перенаправить эту невыносимую сенсорную перегрузку. Я ничего не слышу, в ушах шумит, кровь заливает лицо.

А потом кто-то берет меня за плечи.

— Анна? — чужим голосом спрашивает он. Не помню его имени.

Я отчаянно трясу головой, и ноги снова подгибаются.

— Позвони Кристиану, номер у телефона.

Он опускает меня на диван, что-то бормочет, но звонит. Я думаю о том, что испачкаю мебель, пытаюсь концентрироваться на этом, но не получается. Виски пульсируют, а глаза, кажется, сейчас взорвутся и вытекут горячими потоками. Любовник возвращается.

— Что мне сделать? — Даже сквозь боль я различаю истеричные нотки.

— Дай мне полотенце и уходи! — рычу я.

Некоторое время спустя

Кристиан появился в особняке так естественно, как будто не было этих пяти лет. Я уже успела прийти в себя, хотя голова еще болела. Меня долго и мучительно тошнило в туалете, потом я сидела под душем, надеясь, что вода снимет боль, а теперь ждала его на кухне, бестолково сжимая полотенце раненой рукой.

Бывший муж подошел ко мне. Я с трудом взглянула на него. Выгляжу, наверное, чудовищно. Он молчал, и это молчание было значительно красноречивее упреков и вопросов. Он мог бы спросить, какого черта ему звонил посторонний мужик. Мог бы спросить, какого черта он вообще мне понадобился — мы давно разведены. Мог бы бросить в меня оскорблениями. Но он молчал и этим молчанием говорил намного больше.

Меня начало трясти. Неловко обхватив себя руками, я смотрела в столешницу, не рискуя поднять на него глаза. Боль утихала. От одного его присутствия утихала. Я чуть не упала, когда Крис коснулся моего плеча. Наши взгляды встретились. В его взоре плескалось серебро.

— Анна, в чем дело? — негромко спросил он.

В его прикосновении не было интимности. Во взгляде не было вызова. Только усталость. И застарелая боль. Боль, вечная боль. Такая же мучительная, как моя. Только у меня болела голова. А у него душа. Сердце. Я нанесла ему смертельную рану. Но только так он получал возможность жить. Подальше от меня. Тогда, принимая решение о разводе, я думала только о том, что не могу больше смотреть ему в глаза. Меня поглощала вина. Я же рассказала ему все. Про выкидыш. Про контакт. Про то, что не достойна его. Что с самой первой встречи была недостойна. Рассказала сразу, по дороге в Париж. Он ничего не ответил. И никогда потом не возвращался к этому моменту, считая, что моя искренность на самом деле — результат стресса.

Но в тот вечер, когда Жаклин с Готье отправились в городской парк, а мы с Крисом остались одни, я налила себе вина. Выпила. И сообщила, что каждое слово, сказанное мной на пути в Париж — правда. И что я больше не могу. Обязана его отпустить.

Потом мы не разговаривали. Все документы оформили адвокаты, Кристиан одарил меня, как восточную принцессу. Прошло несколько лет, прежде чем я рискнула связаться с ним вне рабочего процесса. И ни разу не звала к себе. Не надеялась, что он придет. Но сейчас он здесь, а его рука на моем плече.

Я благодарно улыбнулась.

— Кажется, со мной что-то не так. — Я сжала голову руками.

— Мишель сказал, что ты упала и порезалась.

— Мишель? — удивилась я.

Кристиан понимающе кивнул, по его губам скользнула тонкая усмешка. И тут я заметила, что в его волосах стало чуть больше седины. Захотелось прикоснуться к ним, но я себя одернула. Мне нужно было другое. Прежде чем ехать в Треверберг, я должна знать, сколько у меня времени.

— Чем могу помочь, Анна? — спокойно спросил Бальмон, слегка наклонив голову набок, так, как будто силился рассмотреть меня с другого ракурса.

— В империи твоей семьи же есть какой-нибудь специалист по мозгам? В физиологическом плане.

Без номера

Ложь. Во спасение? Так не бывает.

Боль. Источник силы.

Насилие. Источник силы или слома — зависит только от тебя.

Ты любишь играть в кошки-мышки, я люблю, чтобы мир поворачивался ко мне лицом, а ко всем остальным — жопой.

Ты любишь соблюдать правила — я хочу быть создателем этих правил. Ты любишь искать иголку в стоге сена руками — я всегда использую магнит. Ты прячешься за масками — я срываю эти маски, показывая истинное нутро общества. Всех этих жалких никчемных людей, слабых настолько, что им страшно посмотреть в зеркало и сказать самим себе: я скотина. Всех этих людей, которые не могут встать утром и решить, что жизнь достойна того, чтобы жить, а не выживать. Всех этих людей, которых и людьми-то называть не хочется.

Общество погрязло в двуличии, лицемерии и вранье.

Разгадайте мою новую загадку. Хотя о чем это я. Была ли вообще загадка?..

Часть третья. Иногда он просто делает то, что должен

Глава первая

НАСТОЯЩЕЕ. ЛОРЕЛ

Марсель

Машинальным движением сунув мобильник в карман джинсов, Лорел застыла посреди маленькой квартирки секретаря Анны Перо. Первый шок прошел, и проснулось нутро матерой журналистки, которая получила уникальный шанс оказаться на месте преступления до явки полиции. Она не могла фотографировать — кадры точно изымут. Да и лишние вопросы с учетом всех данных ни к чему. Поэтому включила режим максимальной концентрации, чтобы запомнить все, что попадет сейчас в ее поле зрения.

Лорел закрутила платиновые волосы вокруг резинки, закрепив блестящую массу запасной, чтобы получился плотный пучок, сделала несколько шагов и остановилась на границе святилища Готье.

Святилища. Как еще это можно назвать? Бывшего святилища?

Несколько лет назад она чуть не рассталась с душой, когда главреду удалось получить разрешение на пребывание в течение шестидесяти секунд в аналогичном святилище Рафаэля. Старсгард потом рвал и метал, но репортаж вышел, и газету скупили за час, пришлось срочно печатать дополнительный тираж. Вот и сейчас. Почему она не взяла с собой скрытую камеру? Всегда носила, а тут допустила такую непозволительную оплошность! Она как никто должна знать, что второго шанса у журналистов не бывает. Шанс всегда один! Она и жила по этому принципу. Но почему не взяла чертову скрытую камеру? Идиотка! Какой она после этого профессионал?

Комната два на два метра представляла собой скорее чуланчик. Много полок, стол от стены к стене, стул, на котором теперь безвольно висело тело со спущенными руками, по тонким кистям и пальцам которых все еще стекала кровь.

Лорел нахмурилась. Она точно идиотка. Клиническая, без всякого флера. Профнепригодна и недееспособна. В скорую она позвонила, конечно. Но если он все еще жив, а она не оказала помощь? И что на ее месте сделал бы любой разумный человек? Разумный выскочил бы в коридор и ждал там. А журналистка, которая в профессии с отрочества, должна из этой ситуации вытащить максимум. Максимум! Забрать себе первую полосу на ближайший месяц — это ей под силу.

Эврика! Предположение, что Готье жив, объяснит — в случае, если спросят, — почему она в крови. Подтянув лямки рюкзака, Лорел перешагнула порог, стараясь не дышать (металлический запах крови разъедал душу подобно кислоте), и огляделась. С этого ракурса она увидела то, чего не было видно из соседней комнаты: на столе прямо перед креслом находился маленький алтарчик, похожий на школьную подставку под книги, выполненный из дерева, резной и почти что изящный. На нем — несколько тонких блокнотов. Листов по шестьдесят, не более. Обложки монотонные. Судя по состоянию бумаги, исписаны.

Сердце замерло.

Если это все — хранилище имени Перо, то в тетрадях то, ради чего она вообще сюда приехала! Забирать все нельзя. Забирать верхнюю нельзя. Их тут четыре. Лорел присмотрелась. Капель крови нет, пыли тоже. Он тщательно за ними следил. Она ловко вытащила средние тетради и сунула их в рюкзак, почти что с сожалением глядя на оставшиеся. Две из четырех лучше, чем ничего, ведь так?

После этого журналистка развернулась, подошла к Готье и, брезгливо изогнув губы, коснулась слегка дрожащими пальцами его шеи. Пульс не прощупывался. Сжала запястье. Тоже нет. Посмотрела на него внимательно, оценив почти что утонченную красоту парня, облагороженную смертью, и вернулась в комнату. Принялась ждать. Скоро приедет полиция (они тут расплавились на жаре и не спешат), скорая и все эти службы, которые, наверное, заставят ее продлить командировку еще на день или два. Но ничего, шеф ее отобьет.

От желания прочесть тетради прямо сейчас чесались пальцы и кончик носа. Но вместо этого Лорел достала телефон и с надеждой посмотрела на мертвый экран.

Только вот Грин больше не звонил.

Она закусила губу. Услышав шорох в коридоре, придала своему лицу испуганное выражение и мгновенно вошла в роль. Удостоверение журналистки лежало на столе. Рядом телефон и все документы, которые регламентировали командировку. Лорел была готова. На все сто.

Только вот дальнейшая игра не приносила удовольствия. Лорел понимала, что, как бы хорошо она ни держала себя в руках, эта сцена будет приходить к ней в кошмарах. Она и раньше встречалась со смертью лицом к лицу, пробиралась в логова серийных убийц и в целом для своих тридцати с небольшим видела больше, чем большинство в пятьдесят. Но она никогда не видела столько крови.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Суббота

Грин заставил Кора перепроверить анализ еще дважды. Тот почему-то не спорил. Теряя опору, человек имеет привычку хвататься за то, с чем знаком, в чем чувствует себя собой, — например, за работу. Даниэль за долгие годы службы стал настоящей легендой тревербергской судебной экспертизы. Он участвовал во всех ключевых расследованиях, рано стал руководителем отдела, но не погряз в бюрократии, сохранив острый ум и предельное внимание к деталям. Аксель знал, что Кор не мог ошибиться.

Аксель и до получения результата анализа знал, что там будет написано. Но, когда скрытое стало явным, детектив оказался к этому не готов. Ему тридцать пять, он потерял двоих своих нерожденных детей и считал, что отцовство так и обойдет его стороной. Он боялся этой темы примерно так же, как боялся снова полюбить и кому-то открыться, а может быть, еще сильнее. И наличие взрослой биологической дочери, похожей на него больше, чем он готов был признать, начиная от внешности и заканчивая музыкальными предпочтениями, одновременно выбило у него почву из-под ног и укрепило ее.

Он как будто расправил плечи.

У него есть дочь.

Она не знает о нем и, наверное, не должна узнать. Но он-то теперь знает. Он-то теперь будет следить за ее благополучием, оберегать ее. Поднимет старые связи, дотянется до Франции. Они, кажется, неплохо поладили. И тогда, на допросе. И потом, на мероприятии. Такая хрупкая. Такая сильная. Лишенная материнской любви, никому не нужная, одинокая. Сирота при живых родителях.

Грина передернуло.

Вынырнув из мыслей, он покачнулся на мотоцикле. Он сидел перед въездом в судебную клинику Баррон уже несколько минут, погруженный в мысли о Жаклин. В мысли, из-за которых ночью не сомкнул глаз, а весь выходной до концерта провел в офисе, перебирая материалы дела, пытаясь посмотреть на него свежим взглядом. Отвлекался как мог, все больше запутываясь. Но, выехав на встречу, снова рухнул в прошлое.

Наверное, он всегда знал. Чувствовал.

Он рад или… Что это за чувство? Боль? Аксель с неопределенной улыбкой покачал головой и положил шлем на бензобак мотоцикла. Служебная парковка была маленькой. И охранник смотрел на него пристально и неодобрительно. Хотя громила явно узнал детектива, иначе бы вышвырнул его прочь вместе с мотоциклом.

Грина знали. Это мешало и помогало. В ночных клубах его обходили стороной, здесь же вежливо следили. Ловя на себе неодобрительный взгляд, Аксель думал о том, а зачем он вообще сюда явился.

Он слез с мотоцикла, оставил шлем на сиденье, точно зная, что здесь никто и никогда не станет воровать (камер на квадратный метр было больше, чем в телевизионной студии), снова расправил плечи, обтянутые тонкой кожей куртки. Переодеваться в пиджак он не стал. Куртка, джинсы, высокие ботинки, недостаточно защищенные для езды на эндуро мотоцикле, но прекрасно подходящие под город. Не хватало длинных волос, но он уже начал привыкать.

Грин взъерошил челку, сухо улыбнулся и двинулся в сторону клиники, на ходу закуривая.

Черт возьми. У него есть дочь. Взрослая дочь!

Наверное, это все-таки радость? Или шок? Когда же сумятица уляжется? Интересно, что бы сказала Жаклин, если бы он открыл ей правду? Нутро обожгло. Отец — детектив из Треверберга или отец — ученый-богач из Франции? Кажется, ответ очевиден. Не стоит быть таким эгоистичным мудаком и лишать ее равновесия. Ему самому было четырнадцать, когда его жизнь изменилась и он обрел семью. Рушить жизнь дочери в этом же возрасте он не хотел.

И все-таки мысли, что в результате его первой, яркой и искренней, сумасшедшей и невозможной, любви родилась дочь, грели. Анна разрушила много жизней, но как минимум одну — подарила.

Доктор Баррон ждала его в кабинете. Аксель предполагал, что она будет, как обычно, демонстративно просматривать папки с делами пациентов или ковыряться в компьютере, но она стояла у окна и курила. Мундштук в ее тонких изящных пальцах смотрелся элегантно и так ей шел, что Грин невольно залюбовался силуэтом психиатра. Аурелия обернулась.

— Я удивилась, когда вы позвонили, детектив, — с вежливой улыбкой произнесла она.

— Со мной связался Луи.

— А…

Необычные янтарные глаза врача блеснули, и она снова поднесла мундштук к ярко-алым губам. Снова улыбнулась. Посмотрела в окно, а потом затушила сигарету в хрустальной пепельнице и села за стол, глядя на детектива снизу вверх. В другой ситуации это бы означало, что она принимает правила игры. Но сейчас — наоборот. От нее так и веяло спокойствием. Фальшивым спокойствием.

Аксель опустился в кресло и, слегка подавшись вперед, сплел пальцы, замыкаясь. Их взгляды встретились.

— Я должна извиниться, — спустя бесконечность проговорила Баррон. — Я ошиблась. А вы были правы.

— Все ошибаются.

— Мне не стоило на вас давить.

— Доктор Баррон, — как можно мягче произнес он, — я приехал не для того, чтобы поставить вас в неловкое положение. Я говорил с Берне и хорошо знаю законы Треверберга.

— Вы хотите поговорить с ней до того, как вам придется выступать в суде, и до того, как ее казнят.

Аксель медленно и сдержанно кивнул. Аурелия ответила ему понимающей улыбкой.

— Я дам вам такую возможность.

— Буду у вас в долгу.

Ее глаза сверкнули.

— Не говорите так. Не ставьте себя в зависимое положение, детектив. Не сейчас и не от меня. Я прошу вас только об одной услуге. Когда в следующий раз увидите доктора Карлина, передайте ему пожалуйста: я была не права, и я это признаю.

Эдола рисовала. Перед ней лежал плотный листок бумаги, на вид шершавой, какие-то краски, кисти. Приблизившись, Грин остолбенел, узнав этот мотив: младенец-ангел, безмятежное лицо смотрит в небо. Крылья красные. Понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить сердцебиение. Грин сел. Эдола продолжала рисовать. Время свернулось в спираль, закрутилось в тугой жгут. Стало тяжело дышать, а потом все исчезло, растворилось в новом пространстве, раскрывшемся между ними. Он узнавал это ощущение. Черт возьми, он его узнавал.

Закончив с рисунком, она медленно подняла глаза. Прекрасные изумрудные глаза, так красиво вычерченные природой. Ее лицо было совершенным — на его вкус. И смотреть в него было… Нет, это не боль — нечто более глубинное и первобытное. Он будто обрезал эту пуповину. По крайней мере, думал так, сосредоточенный на расследовании. А на самом деле лишь отрекся от нее, чтобы сохранить себя и свой мир. Дурак. Его мир разлетелся вдребезги, когда по телефону ему назвали ее имя. Когда он летел на пределе мощности мотоцикла, чтобы успеть ее остановить. А потом еще раз — когда доктор Фей Тайлер сказала, что Энн потеряла ребенка. Его ребенка.

— Акс.

Аксель не очень любил всевозможные сокращения и преуменьшения, и сейчас это короткое каркающее обращение его отрезвило.

— Энн.

По ее лицу скользнула усмешка.

— Пришел посмотреть в лицо своим демонам?

— Пришел посмотреть в лицо демону, который явно лучше меня разбирается в убийствах.

— Ох. Так тебе нужна помощь, всемогущий детектив? Польщена. Но вряд ли я подходящий эксперт. Мне понравился мой адвокат. Он женат?

Как она изменилась. Сейчас, когда не нужно больше притворяться, когда не нужно играть Энн, в ней проснулось всё: и женская манипуляция, грубая попытка вызвать ревность бывшего, и жестокость социопата, который выпал из реальности, построив свою собственную, такую, в которой ему не страшно существовать, такую, где убивать детей — проявление милосердия. И еще что-то — ядовитое и одновременно манкое, как монетка на дне моря. Когда-то он уже утонул.

Сейчас Аксель пришел не за этим.

— В каждом твоем ребенке оставался след тебя. След, который невозможно подделать. Ты не просто одевала детей, ты создавала инсталляции. Картины. И они были пронизаны духом Ангелы.

— Не произноси ее имя, — предостерегающе прошипела Эдола. Ее лицо мгновенно растеряло всю свою трепетную красоту. Исказилось. В уголках рта залегли тени. Она стала почти безобразной. Но вот мгновение прошло, и перед ним снова прекрасная, пусть и несколько изможденная молодая женщина.

— Это их объединяло? Но почему? Твоя дочь погибла во младенчестве…

— Аксель, пожалуйста.

— Почему? Почему именно этот возраст?

Их взгляды встретились. Молчание повисло в комнате. И вдруг в зеленых глазах женщины блеснули слезы.

— До семи они еще ангелы.

Какая интересная логика.

— И твой брат рисовал ангелов. Ради тебя?

Она медленно кивнула.

— Как это было?

— Сначала он рисовал на бумаге, — уставившись в свои руки, чуть слышно ответила она, отчего-то перестав с ним бороться.

— А потом?

— В них не было жизни. — Она резко вздернула подбородок, снова поймала его взгляд. — Ангела была символом.

— Он делал это ради тебя.

Уже не вопрос, а утверждение. Зачем он говорит об этом? Все это связано с текущим делом. У него нет никаких доказательств, только чутье. И это чутье искало выход в словах и смыслах. Он не просто так приехал, не просто так выкроил час времени перед концертом, на котором, возможно, все решится. Не просто так решился встретиться с женщиной, даже имя которой избегал произносить больше двух лет.

Она вернулась с того света не для того, чтобы портить ему жизнь. Последняя дань их совместному прошлому.

— Люди слабые, Аксель, — вдруг совершенно серьезно заговорила Эдола. — Каждый видит в другом лишь то, что готов увидеть. Я ведь никогда не играла рядом с тобой. Каждую нашу ночь я раскрывалась тебе навстречу, показывая свое истинное лицо. Ты помнишь мои руки на своей шее? Помнишь. Конечно, помнишь. Ты мог догадаться раньше, но не хотел. Ты хотел видеть Энн, а не меня. А я хотела знать, что эти дети обрели покой. Что им не придется жить в мире, где тебя могут изнасиловать в пятнадцать только из-за того, что у тебя красивые глаза. В мире, где тебе приходится лгать, чтобы выжить. Менять имя, чтобы вернуться в город, который дал тебе все — и отнял все. Скрывать беременность от человека, которого вдруг полюбила, хотя всю жизнь считала, что любви между мужчиной и женщиной не существует, только похоть. Поверишь ли ты мне сейчас, если я скажу, что ты — единственный мужчина, с кем я была ради любви и по своей воле? Удивлен? Ты веришь. А если я лгу? Ты до сих пор ищешь во мне Энн, Аксель. Детектив, люди по сути своей двуличные твари. Мы носим маски даже там, где они не нужны. И часто мы делаем не то, что хотим сами. Мы предпочитаем жить чужую жизнь, действовать по чужой указке, потому что в этом случае наша вина будет разделена с кем-то еще. Мой брат был из таких. Слабак, который не смог отстоять свое право творить. Бюрократ, который приспособился. А я — нет.

Двуличие. Маски. Ведомость.

Аксель медленно опустил глаза на свои руки.

Не бывает преступлений без души. Он наконец-то понял, что не так. В том, как обставлена смерть Анны, было много личного: поза, лицо, место убийства, крем по всему телу, секс, в конце концов. Другие смерти — механические, их связывает только посмертный удар в сердце.

Так какого дьявола они решили, что убийца один?

Глава вторая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

— Ну что, ребята, профиля так и нет?

Карлин прикусил губу. Желание вышвырнуть Говарда из машины на всем ходу с каждой минутой становилось все навязчивее. Профайлер был готов поверить, что на курсах повышения квалификации криминалистов учат не работе, а самопрезентации. И как следствие, они тут же цепляют на голову корону и теряют берега. Говард Логан, человек, которого именно Марк Карлин когда-то привел в команду Грина, никогда не был излишне наглым внутри коллектива. Он не следовал правилам и не особо любил, когда кто-то напоминал про их существование. Но он никогда не цеплял коллег так открыто.

Конечно, его можно понять. Так как Грин сохранял поразительное спокойствие в этом деле, Говард решил всех пинать, и себя в том числе.

Но как же бесит. Бесит, что этот гаденыш прав: полноценного профиля нет. Что-то не клеится.

— Офицер, так-то вы цените нашу дружбу и поддержку, — негромко сказала Ада.

Карлин глянул на нее в зеркало заднего вида и улыбнулся. Ученица ответила ухмылкой. Выглядела она чудесно, под стать мероприятию, на которое они отправились. Да, работать, но это все-таки концерт!

Ада протянула руку и коснулась плеча сидевшего на пассажирском сиденье спереди Говарда. Тот качнул головой и тоже посмотрел на девушку.

— Ценю, — сказал он с мягкой улыбкой, — но делу это не помогает.

— Ну давайте обсудим, — сказал Карлин, чувствуя себя неуютно: между криминалистом и Розенберг нарастало напряжение.

Марк бегло пересказал картину преступлений, выделил общие черты: двуличие и посмертный удар в сердце. Дальше пошли различия, которые все прекрасно знали. По мере того как он говорил, коллеги мрачнели. Тут телефон Карлина зазвонил, и, увидев имя, профайлер включил громкую связь.

— Грин, — поприветствовал он коллегу, не дав тому сказать ничего лишнего. — Мы с Говардом и Адой едем на место. Ты на громкой связи.

— А, — откликнулся детектив, — понял. Профиля нет?

Логан хмыкнул. Ада нахмурилась.

— Ты знаешь, — устало откликнулся Марк, притормаживая на светофоре. Глупо. Если бы Перо была одна, профиль оказался бы уже готов. Головоломка не хочет складываться, и у следствия не оставалось никаких зацепок.

— Сказать, почему нет?

— Ну, просветите, детектив, — невесело усмехнулся Марк.

— Я думаю, дело в том, что убийц несколько.

В машине повисла тишина. Время замерло, и из транса всех вывели нетерпеливые сигналы стоявших сзади водителей: загорелся зеленый сигнал, и черный седан Карлина блокировал движение.

— Что? — хриплым от напряжения голосом заговорил Карлин. — То есть как — несколько? С чего ты взял?

— Кое-кто на мысль натолкнул, — уклончиво ответил Грин. — Но я думаю, их несколько. Либо подражают друг другу, либо договорились. Что у нас общее?

— Двойная жизнь и кинжал, — вступила Ада.

— Да, — подтвердил Грин. — Все остальное — различие. Биологических улик нет. У Перо был секс, Мелиссу изнасиловали, Ребекку — нет. Везде удушение, но это самый популярный способ убийства. Один из. Что еще? Позы разные. Места разные.

— Инсталляции, которые запомнились, у Перо и Грант, — глухо сказал Карлин. — На Мелиссу столько времени не тратили. С позой не заморачивались.

— Попробуйте рассмотреть версию, при которой Перо и Грант убил один человек, а мисс Мюррей другой, — заговорил Аксель после паузы. — Возможно, это бредовый бред и я пускаю вас по ложному следу. Но как показывает практика…

— Моя ложная гипотеза в деле Рафаэля натолкнула нас на правильные мысли, — чуть слышно сказал Говард. — Вернемся после концерта, если ничего не стрясется, я, с вашего позволения, отправлюсь в лабораторию. Надо перепроверить данные по всем трем жертвам.

— А если шарф — это не Авирона?

Вопрос Адарели повис в воздухе. Марк снова остановил автомобиль и обернулся, чтобы взглянуть на нее, но девушка смотрела только в телефон. Она была бледной и измученной. Она боялась ошибиться.

Девочка.

Профессионализм складывается из неудач, из ошибок, из глупостей. Главное — анализ и исправление. Учиться на чужих ошибках почти невозможно, каждый все равно проживает свое: свои чувства и свой опыт. Иначе никак.

— Значит, это кто-то другой, — спокойно ответил Грин, когда в машине больше никто не заговорил. — Это нормально. Не проверить очевидное мы не могли.

— Я не смогла найти в сети ничего стоящего. Кроме одного. Такие шарфы используют проститутки из Ночного квартала. Есть группа из десяти девушек. Они… представляют особенные услуги. Шарф нужен для того, чтобы связать руки или закрыть глаза. Девушки не работают в борделях, они, повязав эту ленту на кисть или на шею, ходят по клубам. Я не успела разобраться в нюансах, но вроде место крепления ленты означает, какие именно сексуальные извращения дозволяются. — Ада отчаянно покраснела.

Говард со странной улыбкой следил за ней, буквально развернувшись спиной к дороге. Марк усмехнулся.

— Пошлю кого-нибудь прошерстить отмеченные полицией нравов клубы, — сказал детектив. — Хорошая работа. Марк.

— Да?

— Наши планы не меняются.

— Принял.

Карлин отключился.

— И когда ты успела раздобыть информацию об элитных проститутках Треверберга?

— Ночью, — буркнула Ада, отворачиваясь к окну. — У меня однокурсник стажируется в полиции нравов. Нравится ему. Ну… я спросила про шарф, не видел ли. Он удивился, а потом выдал это.

— Со шлюхами работать ему нравится? — спросил Говард.

Ада пожала плечами.

— Тебе-то что? Ты больше про трупакам.

— Соберитесь. Почти приехали. Я высажу вас в квартале от клуба. Говард, вызови такси, когда я уеду.

— Да, шеф, — с усмешкой отреагировал тот. — Может, встретим по дороге пару шлюх с лентой.

— Такого везения в природе не существует, — съязвила Ада.

Карлин позволил охранникам клуба себя обыскать. Задача была в том, чтобы не привлекать лишнего внимания, поэтому документы он оставил в машине, взяв с собой только телефон и бумажник с ключами. Его пропустили в вип-зону с мягкими диванами, расположенную прямо перед сценой. Говард и Ада разместятся в глубине зала за небольшим столиком — так они увидят почти всю посадку. Марк откинулся на мягкую спинку дивана, напустил на себя скучающий вид и лениво обвел взглядом залу, в которой уже собирались гости. На небольшой сцене уже сидели музыканты, играя интро, работники клуба разносили заказы. А гости… гости собирались. В випе стояло десять диванов, каждый рассчитан на четырех человек. Сколько столиков дальше, Карлин не видел.

Как всегда, привилегированные гости не спешили. И концерт не начнется, пока зал не успокоится, не выпьет, не поест, не обсудит последние новости, очень важные новости, без которых невозможно насладиться музыкой.

— Доктор Карлин.

Марк вздрогнул и развернулся. Между ним и сценой стояла женщина, которую он никак не ожидал здесь увидеть. Он поднялся на ноги и сделал шаг вперед. Аурелия улыбнулась. От нее пахло жасмином — сладко и так отчаянно, что ему вдруг захотелось ее как-то поддержать. Но он знал: Баррон не позволит.

— Доктор Баррон, — откликнулся он глухо. — Не знал, что вы любите соул.

— Это не соул. Если только воспринимать слово буквально, Марк.

— Присядешь?

Она огляделась почти что испуганно.

— Я бронировала место подальше, но…

— Я настаиваю.

Он взял ее за руку и заглянул в глаза, поглощая волнение и приглушенный страх, которые доктор Баррон искусно маскировала. И она сдалась. Позволила себя усадить. Карлин позвал официанта и опустился рядом.

— Ты на работе? — чуть слышно спросила Аурелия, наклонившись к его уху. Ее шелковистые пряди щекотали шею.

Профайлер кивнул.

— Сегодня здесь может случиться что угодно.

— Грин приезжал в клинику. Он намекнул, что в этом клубе может произойти что-то интересное. А может и не произойти. И я решила воспользоваться давним приглашением.

— Хочешь поиграть в профайлера? — расслабленно спросил Карлин. — Я бы с удовольствием взял тебя на стажировку, Рея.

Она вздрогнула. Но не отсела дальше и даже не отклонилась. В ее янтарных глазах сверкнула молния, а на правильной формы губах засияла улыбка — фальшивая голливудская улыбка.

— Я бы пошла.

Подобного он не ожидал. Марк посерьезнел и посмотрел на нее уже другими глазами. В последний год они общались чаще, чем за предыдущие двадцать лет. Она пыталась стать ему другом — снова, — а он позволял, обескровленный после потери жены и ребенка. Что на него нашло в клинике, когда он поцеловал Аурелию? Понимал, что это единственный способ переключить ее внимание, донести до нее какую-то мысль? Донес, явно донес. Она была раздавлена, потеряна. И примчалась сюда — если Грин действительно намекнул, не подумав, — просто для того, чтобы не быть одной. Это совершенно непохоже на доктора Аурелию Баррон.

Ее красивое ухоженное лицо было печальным. Тонкая сеточка морщин, замаскированных косметикой, выдавала возраст. Но больше кожи возраст выдавали глаза. Глаза человека, который ежедневно соприкасается с самыми мерзкими отбросами человечества.

— Я могу тебе помочь? — негромко спросил он.

Баррон бросила на него холодный взгляд.

— Что? Нет. Кого высматриваем?

— Убийцу.

Ее глаза засияли как у ребенка, которому наконец согласились подарить давно желанную игрушку.

— И почему именно здесь?

— Красная лента.

— О.

Они замолчали. Музыканты продолжали играть, официанты — разносить напитки, а гости — заполнять залу. Марк сидел рядом с Реей, чувствуя ее тепло, и думал о своем. О Грине, который должен был проникнуть через черный ход и после концерта перехватить певицу, а во время выступления — обеспечить ее безопасность независимо от того, как все выстроено.

— Увидишь что-то интересное — говори.

— Вы всерьез думаете, что убийца может быть среди зрителей? — усмехнулась она. — Да тут весь высший свет собрался, Марк.

Карлин проследил за ее взглядом. Да. Как будто участники мероприятия в честь Перо в полном составе переехали сюда. Не хватало только Бальмона, но он вряд ли знал о звездах местного разлива. Впрочем, тревербергская элита была ограничена. Человек двести. Может, триста. Одни и те же лица на протяжении лет.

— Мы так гипотезы не формулируем, Рея, — сказал он с улыбкой.

Она снова вздрогнула и посмотрела на него почти с яростью.

— Не называй меня так.

— Хорошо, доктор Баррон.

— И так тоже!

— Как прикажете. — Он поднял руки ладонями вперед. Рассмеялся.

Женщина улыбнулась.

— Что на тебя нашло? — спросила она, изящно наклонив голову к плечу. Кулон в виде сердечка призывно сверкнул меж ключиц, приковав взгляд профайлера. Шелковое платье мягко переливалось в свете софитов.

— Мне нравится, — чуть слышно ответил он, — такая форма твоего имени.

Ее плечи опустились, взгляд потух.

— Мне тоже, Марк. Но больше не надо.

— Будит ненужные воспоминания?

— И это тоже.

Договорить им не дали. Свет погас. А когда он включился снова, в глубине сцены у стойки с микрофоном появилась женщина. Невысокая, худенькая, с мягкими изгибами стройного тела. Копна черных волос свободно падает по плечам, спускаясь до ягодиц. На лице красная повязка, она смазывает черты. Свет выстроен так, что лицо все время теряется в тени. Подсвечены волосы, плечи, талия, тонкие руки на серебристой стойке, микрофон.

И только тут Марк заметил, что певицу от зала отделяет тонкая, почти неразличимая сетка. С двух сторон от сцены из ниоткуда выросли охранники устрашающего вида. От сцены до ближайших столов — три метра.

Певица ничего не говорила. Она качнула плечом — и музыканты начали композицию. А когда она запела, Марк пропал. Его обволокло ее мягким, но мощным голосом. А потом пришли эмоции. Задавленные. Глубинные эмоции, от которых он старательно бегал.

Он очнулся только тогда, когда песня закончилась, от необычного чувства — Аурелия держала его за руку. По щеке девушки катилась одинокая слеза.

Глава третья

ПРОШЛОЕ. АННА

Кто бы мог подумать, что Треверберг — такой крупный город. Никогда не бывала здесь и не особо стремилась. Я всегда предпочитала прославленные столицы, но после пребывания на яхте без нужды не покидала Францию. В этой прекрасной стране можно было и отдыхать, и работать. Правда, теперь я избегала побережья, но это нюанс. Страх был иррациональным. Я точно знала, что тот человек никогда не приблизится ко мне без разрешения, что в нашей маленькой войне победу одержала я.

А на самом деле это была не война, а… давайте назовем это интенсивом. Отличное слово. Двое заперты на яхте в течение двенадцати месяцев. Да, Крис говорил, что после спасения я была странная. Спишем на ПТСР.

Я не просто так вспомнила про того человека. За тот год мы хорошо друг друга узнали. И только приехав в Треверберг на поезде, я вспомнила, что он бывал в этом городе. Вроде бы даже имел здесь бизнес или что-то в этом роде. О бизнесе мы точно не говорили. Я приехала, чтобы увидеть мужчину, которого не могла забыть в течение десяти лет, несмотря на то что сама его бросила, а фактически вернулась к тому, кто однажды меня похитил.

Это смешно и так мило, что даже хочется проанализировать. Мое имя лишило меня возможности быть в терапии. Когда ты имеешь вес в профессии, сложно доверять кому-то еще. Сложно раскрываться, разрушаться на сессиях, зная, что обязательно встретишься со своим аналитиком на очередной конференции. Поэтому я анализировала себя сама. Как могла. И сейчас этот процесс был приятен.

Неприятным казалось все: усиливающиеся головные боли, слабая детская надежда, что Грин вспомнит меня и примет. Чувство вины, которое не могли заглушить десятки любовников, разъедало душу. После того как Кристиан помог мне с врачом и оставался рядом на протяжении нескольких этапов расследования, я не могла смотреть ему в глаза. Он вел себя как ни в чем не бывало, но в глубине, наверное, меня презирал. Лишь воспитание не позволяло сказать все как есть. Иногда я ловила себя на мысли, что ушла от него не потому, что не любила или любила других, а потому, что он прощал меня, что бы я ни творила, и потому, что на самом деле социальная пропасть между нами была непреодолимой. Он голубых кровей, его семья владеет половиной мира. А я? Весь мой капитал — я сама и то, что мне дал Кристиан.

Я никогда не могла быть с ним собой. Я всегда старалась быть лучше себя, быть той Анной Перо, которая имела право просто стоять с ним в одной комнате. Делить постель. Но брак — это не постель. Брак — это отношения на равных. А равной ему я никогда не была. Впрочем, как и он мне.

Интересно, в какие дебри способно завести самокопание. Во мне говорит либо возраст, либо усталость, либо эта ядовитая зараза, засевшая в голове. Как бы там ни было, у меня почти не оставалось времени. И понимая, что за чертой только смерть, а уж она меня точно не пугает, я приняла единственно верное решение. Меня все еще бросало от одних желаний к другим, я все так же легко цепляла мужчин и юношей на танцполе, радуясь, что сохранила привлекательный внешний вид и ложную молодость и свежесть, но внутри что-то безвозвратно сломалось. Я жила по инерции. Просто следовала сценарию без попыток его изменить. Уже — без попыток. Или сам приезд в Треверберг — это крик о помощи? Мысли усиливали головную боль. Пришлось обратиться к алкоголю.

Я сидела за столиком в глубине танцевальной залы, следя за движущимися телами, и лениво размышляла. Крепкий коктейль, состав которого я решила не уточнять, уже дурманил голову, ослабляя самоконтроль. И мысли пустились в пляс. Я приехала, еще не зная, что делать. Не уверена, что смогу просто подойти к Грину и поговорить с ним. Не уверена, что он захочет меня видеть. И не уверена, что смогу подобрать правильные слова.

«Привет, Аксель. Знаешь, а у нас есть дочь. Ей тринадцать, и она до безумия похожа на тебя».

Как-то резко слишком, да? Тогда вот так: «Привет, Аксель, я тебя люблю».

Черт. Это как-то слишком по-девчачьи. А я давно уже не девочка. Правда, забываю, сколько мне лет. Чуть за сорок. Чуть меньше сорока? Под пятьдесят? Возраст — такое относительное понятие. Сидя в ночном клубе в мини-платье, покачивая туфелькой с астрономической высоты шпилькой, я чувствую себя на восемнадцать. Или даже на шестнадцать — возраст согласия.

Давайте еще раз попробуем.

«Здравствуй, Аксель. Ты знаешь, я тогда ушла от тебя сама, но не прошло ни дня, чтобы не пожалела об этом. Прости, если сможешь. И дай мне еще один шанс».

Безумие. Где гарантия, что его сердце свободно и что он снова мне откроется? Хотя кого я обманываю. При всех сомнениях мне хотелось верить, что он откроется, доверится и примет. Или нет? Я собрала все что могла по его последнему делу. И наткнулась на заметку, что его связывали романтические отношения с убийцей. Неужели мой бедный мальчик настолько сломлен, что после моей бездны ищет что поглубже и потемнее?

Тогда так: «Аксель. Я — всё, что тебе нужно. Давай вернемся на Восток».

Это слишком жестоко. Даже если он согласится, бросит все, сколько у нас будет времени? Лет пять? А дальше? А дальше он снова останется один, но в этот раз он не оправится. И какое мне до этого дело? Важно ведь, что чувствую я? Или как?

Из круговорота мыслей меня вырвал знакомый силуэт. Я вздрогнула, чуть не уронила бокал и поспешила поставить его на стол. Мужчина пересекал залу, разрезая танцующих, как теплый нож масло. Фу, какое банальное сравнение. Какая пошлость! Но… вспоминать нос яхты и волны не хотелось.

Я невольно подалась вперед, стало жарко, потом холодно. Видимо, люди все же способны чувствовать чужие взгляды, потому что он остановился, медленно повернул голову.

Мамма миа.

Сколько прошло лет? Неужели я все это время бессознательно хотела вернуться туда? Туда, откуда с таким позором выгнала его? Туда, где была по-настоящему всемогуща?

Изображая спокойствие, я откинулась на мягкую спинку дивана, снова взяла коктейль. Теперь он направился ко мне, потеряв по дороге жалкую тощую блондинку.

Когда он сел напротив и посмотрел на меня, во рту пересохло. Я судорожно сделала глоток, чувствуя, как тело отзывается на его присутствие и как колотится в горле сердце. Как отступает реальность, позволяя мне рухнуть в водоворот непрошеных желаний. Я вспоминала, как попробовала его впервые. Как заставила его раскрыться. Как перехватила инициативу.

Это точно нездоровая хрень. Именно тот оттенок безумия, без которого моя жизнь никогда не была полноценной.

Лишь бы только не смотреть на него, я отвела взгляд, скользя по толпе. Незнакомые лица, горячие тела, пульс ночного города, танцы и жизнь. Раз. Синий свет ламп, блестящий браслет у бармена. Три кубика льда в роксе для одного посетителя и чистый виски для другого. Два. Внимательные глаза, прожигающие дыры в душе размером с футбольный стадион. Три. Не вышло.

Наши взгляды снова встречаются. Мне приходится отодвинуть бокал, чтобы не уронить его. Натянуть на лицо улыбку.

— Ты, как всегда, в маске.

Его голос звучит приглушенно, но он перекрывает музыку и гомон, шум танца. Перекрывает весь мир. Я слышу его так отчетливо, как будто мы вернулись в прошлое.

— Ты, как всегда, нежеланный гость.

— Это мой город.

— Это моя жизнь.

Он усмехается. А потом выпрямляется и смеется. По-мальчишески.

— Ты развелась. — Констатация. Не вопрос.

— Сразу же.

— Не выдержала сравнения?

В нем столько нового самодовольства, что я на мгновение теряю инициативу. Беспомощно гляжу на бокал. Мужчина подает знак бармену, и тот отправляет к нам официантку с новой порцией. И как только видит в такой толкучке. Важный гость? Совпадение?

— Решила избавиться от лишнего.

— Ах, как грубо.

— Что ты хочешь?

— Это ты приехала в мой город, Анна, — мягко напоминает он, забирая у официантки напитки и пересаживаясь ко мне.

От крепкого аромата его парфюма меня бросает в дрожь. Трясет. Я невольно сдвигаюсь правее, чтобы получить возможность снова дышать.

— Я ехала не к тебе.

Что заставляет сказать правду? Алкоголь? Его близость, от которой мне так плохо и так хорошо? То, что он до безобразия красив? Как будто на нем никак не отразился прожитый почти что десяток лет, как будто не было года плавания, как будто он все это время занимался исключительно собой. Мне кажется, что на его фоне я выгляжу старухой. И от этой мысли больно.

Я со злой улыбкой забираю бокал, делаю глоток и задыхаюсь от крепости. Он отбирает напиток, наклоняется. Вид обманчиво обеспокоенный, но на самом деле он ловит каждое мое движение.

— Я тоже сюда пришел не ради тебя. Но пришлось обеспечить себе одиночество на вечер.

— Какие жертвы.

Слова даются с трудом. Я откидываюсь на спинку дивана — снова — и тут же подскакиваю, чувствуя его руку. Когда он успел ее туда положить? Он самодовольно смеется, а потом протягивает вторую руку и берет меня за подбородок. Наши взгляды встречаются, и это больше не дуэль.

— Я сдержал слово, — чуть слышно сказал он. — Не искал встречи, не напоминал о себе. Но ты сама приехала сюда.

— Случайность.

— И это говорит мне аналитик?

Простой вопрос заставляет меня залиться краской стыда. Он явно не терял времени даром.

Что может чувствовать похищенная женщина, снова оказавшись во власти похитителя? Наверное, страх? Ужас? Панику? Что угодно, но явно не то, что чувствовала я. Я нашла в себе силы улыбнуться, мягко отстранилась, взяла свой бокал.

— Ты что-нибудь знаешь про детектива Акселя Грина?

— Грин? — искренне удивился мой собеседник. — Его нет в Треверберге.

У меня из-под ног выбили почву, лишили смысла и цели. В глазах потемнело.

— Нет… в Треверберге? — жалобно переспросила я.

— Уже пару месяцев точно. Он уехал из-за этого громкого дела.

— О.

— А зачем он тебе?

— Да так…

Я замолчала, а он допытываться не стал. Руку убрал, посерьезнел. Сделал пару мелких глотков из своего бокала, смакуя и не торопясь. Я получила возможность подумать. Подумать и разозлиться на себя за наивность. Поехала не глядя — и зачем?

Когда его рука легла мне на плечи, обнимая, я почти не удивилась. Вынырнула из невеселых мыслей и подняла голову.

— Потанцуем? — с улыбкой спросил он.

Потанцевали. А потом еще. Потом поехали в отель и продолжили танцы. Странное ощущение — быть свободной и связанной одновременно.

Позже

В Треверберг Грин вернулся еще через несколько месяцев. Он пропадал в клубах. В тот вечер, когда я увидела его впервые после долгого перерыва, мир в очередной раз рухнул. Теперь я целенаправленно выбирала клубы так, чтобы можно было найти пару на ночь. Иногда пересекалась с моим похитителем, так и не сумев порвать эту порочную связь. Заводила новые знакомства. Пару раз из-за меня подрались (жаль, в эти дни Акселя не было).

Как-то я напилась достаточно, чтобы набраться смелости и подойти к нему для разговора, но не успела: эта журналистка, Лорел, кажется, меня опередила. Я страшно разозлилась. А потом вспомнила, что ничего не рассказывала ей о Грине и о том, что хочу с ним поговорить. Она просто сняла себе красивого мужика, а он оказался не прочь. Смотреть на то, как Аксель обнимает ее у барной стойки, а потом подхватывает на руки и несет в туалет, было невыносимо.

Наутро у меня были запланированы лекции в Тревербергском университете, но я так и не смогла уснуть. Познакомилась с новым мужчиной, так и не запомнила его имени и до утра пыталась выбить из головы слишком яркие картины того, как Аксель целует другую женщину. Ревность иррациональна. Ее просто не может быть с учетом нашей истории. Но я ревновала, страшно ревновала.

В голове начал созревать план. Нужно связаться с Грином по-другому. Не через алкоголь, не через близость, не через месть в виде связи с другими. Надо пойти с другой масти. Вспомнить, кто я в альтернативном мире, который все почему-то называют реальностью. Вернувшись в Марсель, я поручила Готье начать подготовку процесса по открытию в Треверберге филиала нашего психологического центра.

Если мне не хватает духу подойти к нему, я зайду с козырей.

Глава четвертая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Когда Грин приехал к клубу, гости уже собрались, а концерт начался. Прокручивая в голове диалог с Эдолой, детектив не заметил, как прошло время, но зато ближе к точке назначения полностью пришел в себя и сосредоточился на предстоящем деле.

Охраннику он просто показал значок и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Тот начал говорить о сверхсекретном режиме работы во время выступлений Авироны, а детектив возразил, что он не концерт послушать пришел, и снова помахал перед носом шкафа значком. Обливаясь потом, тот пропустил Грина в клуб, пригрозив, что, если Аксель его обманул, будут последствия. Тот лишь кивнул, юркнул внутрь, проверил пистолет и замер, прячась в тенях. Сердце стучало ровно, он был предельно собран и чувствовал себя так, как много-много лет назад на заданиях, по которым Аксель на самом деле отчаянно тосковал, но не позволял себе в этом признаться.

Сейчас перед ним стояла предельно простая с учетом прошлого опыта задача: сохранять бдительность, пока певица выступает, и убедиться, что она в безопасности. Если будет обнаружен злоумышленник, создать условия, чтобы он себя выдал, обезвредить, не подвергнув риску Авирону. Если станет жарко, позвать охрану и вызвать спецназ.

Грин медленно обследовал подсобки, избегая столкновений с сотрудниками, которые двигались поразительно четко и тихо. Добравшись до помещений, где располагались артисты, Грин снова замер, прислушиваясь и присматриваясь к пространству вокруг себя. Ничего подозрительного. Со сцены доносились отголоски песен. Звук рассеивался, но даже так голос певицы казался удивительным. Аксель в какой-то момент даже пожалел, что выбрал себе именно такую роль: ждать в закулисье. Он хотел бы послушать выступление. Но важнее было защитить эту женщину, иначе она больше никому и никогда не споет.

Даже если они ошибаются.

В подобных вопросах Аксель предпочитал бы ошибиться. Он боялся, что сегодня потратит время зря, что поставит себя в глупую ситуацию перед Авироной, что ему придется извиняться. Не в первый раз убийца начинал играть в шашки с полицией, надеясь обманом прыгнуть сразу в «дамки». Но в этой игре было что-то странное. Начиная с убийства Ребекки Грант — служителя закона — заканчивая этой красной лентой и прямым указанием на известную в узких кругах певицу. Да, у Авироны не было больших концертов, она держалась камерно и тихо. Но рассчитывать на то, что полиция не придет, — глупо.

Оглядевшись, Аксель понял, что его напрягает. Если верить слухам про эту артистку, она тщательно оберегает свое инкогнито. Только вот когда Аксель добрался до гримерки, у дверей не оказалось охраны. Странно.

Детектив достал телефон, убедился, что у аппарата выключен звук, и набрал короткое сообщение Марку. Тот ответил сразу — сетка между залом и певицей и два амбала у сцены.

Почему нет охраны здесь? Глупо ставить людей в зале и не размещать их в подсобных помещениях. Там — защита от поклонников, фанатиков. Здесь — от сотрудников и случайных людей. Здесь не менее опасно.

Можно ворваться в гримерку и осмотреть ее, но если потенциальный убийца внутри, детектив не сможет поймать его с поличным. Аксель медленно набрал в грудь воздуха, цепким взглядом изучая пространство. Сотрудники сюда практически не заходили. Они бегали от бара к подсобным помещениям, но не совались в этот закуток. Интересно, здесь есть еще один выход? Скорее всего, да. Напротив гримерки обнаружилась небольшая гардеробная. В ней было душно, но Аксель проскользнул во тьму, оставив дверь приоткрытой, чтобы не пропустить возвращение Авироны. Он сел на коробку, забитую тканями и перьями, достаточно плотную, чтобы не промяться под его весом, и принялся ждать. Телефон не доставал, чтобы не выдать себя свечением, не трогал и пистолета.

Детектив замер, слившись с темнотой, вернувшись к привычному, но за столько лет забытому состоянию, схожему с медитацией. Сердце замедлилось, а время ускорилось. Когда-то он мог сидеть так часами в ожидании цели. В армии он опускался на пол, складывал ноги, опускал руки на колени, выпрямлялся и замирал, одновременно сохраняя концентрацию и отключаясь от мыслей. Он превращался в локатор, который должен почувствовать изменение окружающей среды и среагировать только на то, что имеет значение.

Когда музыка стихла, Аксель не пошевелился. Когда зал взорвался аплодисментами и певицу вызвали на «бис», он не пошевелился и даже не открыл глаз. Зато когда в коридоре послышался шорох, мимо чулана скользнула тень, замявшись на входе, а дверь в гримерку отворилась, он резко вскинул голову и прислушался.

Дверь закрылась.

Аксель вышел из своего укрытия, посчитал про себя от одного до десяти, обратно и снова от одного до десяти, очищая разум от лишних мыслей, навалившихся из-за прерванной медитации, и обратившись в слух. Какая-то возня? Голоса? Черт, тут есть звукоизоляция? Он этого не предусмотрел. Осторожно тронул дверь. Не поддалась. Заперта изнутри? Он не слышал звука замка, который должен был щелкнуть, если бы заперли, — значит, просто тугая дверь. Рискнуть?

Грин замер, медленно и глубоко дыша и сверля холодным взглядом дверь. Положил ладонь на прохладное дерево и снова прислушался к неясной возне.

Певица находилась внутри целых три минуты. За это время может произойти что угодно.

Лучше ошибиться. Лучше ошибиться и выглядеть дураком, чем опоздать. В его жизни были подобные опоздания, повторения он не хотел. Когда Грин медлит, умирают люди. Когда он ошибается, умирают люди.

Резким движением Аксель распахнул дверь и мгновенно принял боевую стойку, взяв на мушку того, кого здесь вообще быть не должно. Тело отреагировало рефлекторно, так, будто не было перерыва после службы. Последний год, проведенный с инструкторами спецназа и в тренажерном зале, вернул Грина в первоклассную форму, возможно, улучшив ее от прошлого пика.

Черное дуло его пистолета указывало в спину мужчины. Тот стоял спиной ко входу с шприцем (кажется, пустым) в левой руке. Все выглядело так, будто, услышав звук открывающейся двери, он сделал шаг от дивана.

— Руки, — тихо приказал Грин.

Краем глаза детектив заметил тело охранника, которого затащили внутрь и связали стяжками. Певица лежала на маленьком диване. Аксель видел ее руку, упавшую на пол, массу черных волос, но не видел лица: мужчина закрывал обзор.

Похититель стремительно развернулся, попытался воткнуть шприц детективу в шею, но тот выбросил руку вперед и ударил похитителя по кисти, четко зная, куда и как бить, чтобы из-за боли пальцы разжались, и шприц откатился в сторону. При этом пистолет даже не пошевелился, продолжая указывать в лицо, закрытое дурацкой тканевой маской. Похититель встряхнул ушибленной рукой, второй потянулся к поясу, но снова потерпел неудачу. Аксель не позволил мужчине перехватить инициативу, коротким и мощным ударом в нос заставил согнуться пополам и рухнуть на пол. Костяшки обожгло. Похититель замер. на ковре медленно растекалось кровавое пятно: Грин сломал ему нос.

Детектив подошел. Тронул носком ботинка — недвижим. Достал наручники, сковал руки, подальше отпихнул упавший на ковер шприц и только тогда, убедившись, что в комнате больше никого нет и можно отвлечься, посмотрел на певицу.

И остолбенел. Красная шелковая лента, которая сияла со всех афиш, сползла с прекрасного лица. Грин подошел к дивану, опустился на колени и дрогнувшей рукой убрал локоны, чтобы прощупать пульс. Она дышала, сердце билось. Видимо, похититель ее просто усыпил. Главное, чтобы не передознул.

Он настолько идиот, что так глупо подставился? Аксель бросил взгляд на неподвижного мужчину. Тот еще не пришел в себя. Удар у детектива всегда был тяжелым, сокрушительным.

Даже если не сразу получится связать этого ублюдка с убийствами, снотворное в шприце и два спящих человека — достаточное основание для задержания. Аксель не верил в то, что серийный убийца способен так глупо и очевидно загнать себя в руки полиции. Да, многие из них хотят быть пойманными, многие из них стремятся к славе. Им не дает покоя успех книг Инквизитора, которые порвали книжный рынок Треверберга и всей Европы. Они хотят, чтобы о них снимали фильмы, чтобы у них появились поклонники — пташки всегда появляются. Чужая бездна манит, Грин знал это как никто другой.

Но так глупо подставиться? В начале серии?

Надо с ним поговорить.

И да, детектив думал об этой чепухе, потому что психика отказывалась обрабатывать то, что он только что узнал. Что у блистательной железной леди Треверберга Теодоры Рихтер была вторая жизнь. Аксель снова протянул руку. Убрал ленту, освободил бледное лицо от разметавшихся прядей волос и будто впервые ее увидел. Будто впервые позволил себе подумать о ней как о живом человеке, а не как о женщине, которая жила бизнесом и казалась несокрушимой. Полумертвое сердце болезненно сжалось. Грудь Тео еле заметно поднималась при дыхании, но кожа оставалась абсолютно бледной. Рука детектива замерла на ее щеке. Он увидел на шее след от укола. Ярость поднялась изнутри, сбивая барьеры, и Грин отдернул руку. Обернулся и посмотрел на похитителя.

Тот протяжно застонал, приходя в себя.

Аксель удержался от того, чтобы пнуть его как следует, и достал телефон. Нужно вызвать Карлина и врачей. После оглянулся на Тео. Ее лицо было таким спокойным, будто перед ним лежала кукла, а не живой человек. Захотелось прижать ее к себе. Защитить.

Грин отвернулся. Убрал телефон. Сел на край дивана и принялся ждать, мрачно наблюдая за тем, как приходит в себя похититель. Мелочного желания сорвать с него маску как можно быстрее не было. Теперь преступник никуда не денется. Даже если в этом деле все не так просто.

А все не просто, Аксель чувствовал это. Когда мужчина сел, подполз к стене и тяжело прислонился к ней, Грин встал. И все-таки сорвал с него маску, вырвав глухой стон от боли.

На него смотрел озлобленный Кевин Мейсон.

— Вот так встреча, — усмехнулся Грин.

— Я должен позвонить адвокату, — гнусавя, сообщил Мейсон. Он вел себя так, будто не его застали с поличным. — Вы все неправильно поняли и сломали мне нос неправомерно. Вас уволят!

— Кто ваш адвокат?

— Луи Берне!

Детектив мрачно усмехнулся.

— В участке позвоните.

Он вернулся на диван и уже не слушал свистящие ругательства партнера Теодоры. Посмотрел на нее. И только тут позволил себе медленно выдохнуть.

Позже

Управление полицией Треверберга

— Она вела двойную жизнь…

— Да.

— Он просто вколол снотворное, как ни в чем не бывало…

— Да.

— Кто бы мог подумать, что у этой женщины есть чувства!

— Говард!

Аксель, измерявший кабинет стремительными шагами, грозно посмотрел на Логана, который в пятый раз проговаривал то, что они узнали. Тот усмехнулся и поднял руки, мол, сдаюсь. Ада взглянула на молодого полицейского с некоторым неодобрением. Доктор Карлин безэмоционально смотрел в окно. Лишь Грин двигался по кабинету, не в силах остановиться, — новая информация и странный комок в груди заставляли его ходить снова и снова, как будто движение могло что-либо изменить.

— Ну, просто мисс Рихтер и… сцена? Она пела как богиня.

— Подтверждаю, — мрачно отозвался Карлин. — Я давно ничего подобного не слышал. И теперь, видимо, не услышу. Ее инкогнито раскрылось. Мы сломали ей жизнь.

— Мы спасли ей жизнь, — мягко поправил Грин, который мечтал уже дождаться адвоката, объявить ему о задержании на семьдесят два часа, на которое они имели право до предъявления обвинения, и уехать в больницу. Почему-то было важно увидеть ее, поговорить с ней, убедиться, что она в порядке… и задать несколько вопросов о ее помощнике.

— Не может быть все так просто, — зло сказал Карлин. — Он дает зацепку и попадается в твой капкан. Это глупо.

— Либо его подставляет второй.

— Доказательств того, что их двое, нет, — напомнила Ада. — Он усыпил ее, усыпил охранника, и все.

— Не пытайся делать работу Берне, он сейчас нам устроит, — со стоном отозвался Карлин. — Уже поздно. Идите домой.

— Ну уж нет! — воскликнул Логан. — Я хочу с ним поговорить.

— Замолчите все.

Аксель сел в кресло и сжал пальцами виски. Голова раскалывалась от напряжения, но ему нужно было прийти в себя, чтобы выдержать бульдозер по фамилии Берне и заодно размотать этот клубок. Проверить алиби. Самое главное — проверить алиби. Перепроверить. А потом еще раз. Выяснить, мог ли Мейсон быть причастен к убийствам, где находился во время каждого из них. Восстановить все дни по минутам. А потом уже искать мотив и все остальное.

Обычно все происходило наоборот. Они устанавливали обстоятельства, делали профиль и постепенно сужали круг подозреваемых. А теперь у них есть подозреваемый — и никаких доказательств, помимо его попытки украсть певицу. Мейсон отрицал свою вину в убийствах.

Аксель вздрогнул, когда рабочий телефон зазвонил.

— Слушаю.

— Это Кор.

— О. Есть новости?

— По поводу анализа, который запросил Карлин. Последний образец — ДНК совпадает. Я еще перепроверю, официальный отчет отдам тебе в понедельник. Но если верить тому, что я вижу, сперма в теле Анны Перо принадлежит Кристиану Бальмону.

— Вот тебе на.

— Сделал все что мог. Решил сообщить заранее. Вы сегодня кого-то взяли?

— Кого-то, — пожал плечами Грин. — Не уверен, что это именно он, Даниэль.

— Когда будешь уверен… — Судмедэксперт тяжело вздохнул, прочистил горло. — Когда будешь уверен, скажи мне. Кто. И почему.

— Да.

Трубка умолкла. Грин мутным взглядом осмотрел команду.

— Марк. Возьми допрос на себя. Говард и Ада тебе помогут. Мне надо ехать. Срочно.

— Что-то новое?

— Сперма принадлежит Кристиану Бальмону.

В кабинете повисло гробовое молчание, которое никто так и не нарушил. Аксель взял куртку, ключи от мотоцикла, документы и вышел вон. Часы показывали десять вечера. Может, это плохое время, чтобы наносить визит, но в таких делах лучше не ждать. Лучше разбираться на берегу. У Кристиана не было алиби и был мотив. Стал бы он снимать с жены лицо? Вряд ли. Но скорее всего, он мог что-то знать.

К нему. А потом в больницу.

Глава пятая

НАСТОЯЩЕЕ. КРИСТИАН

— Пап, тебе понравился Треверберг?

— Да, детка.

— А ты бывал здесь раньше?

Кристиан Бальмон, кивнув, поставил чашку с зеленым чаем и бросил на дочь усталый взгляд. Они редко общались раньше, и сейчас Жаклин будто решила взять реванш за все прожитые годы, когда ей приходилось метаться между матерью и отцом в поисках любви, которую она заслуживала безусловно.

Сердце сжалось. Бальмон протянул руку ладонью вверх. Дочь усмехнулась и тронула его пальцы, но дожидаться ответа на озвученный вопрос не стала. Все прочитала по глазам.

— А почему меня сюда не брали?

— Твоя мать считала, что Треверберг не для тебя.

Жаклин, смешно сморщив нос, нахмурилась. А потом помрачнела. Перемена была легкая, почти неуловимая, но Кристиан заметил. Заметил и удивился сам себе — оказывается, он не разучился ловить ее настроение. Оказывается, связь между ними порвать не удалось. Неважно, что сказала Анна и в чем еще она лгала. Жаклин была его дочерью. И сейчас стала единственным родным существом на всей планете. Многочисленные родственники никогда не были ему близки. В семействе Бальмонов ценили бизнес и субординацию. Человеческое тепло — материя, чуждая врачам, бизнесменам и ученым. А в Жаклин было столько этого тепла, столько надрыва, свойственного юности, что Кристиан порой не понимал, как себя вести. Его не учили выражать чувства. Его учили добиваться поставленных целей во что бы то ни стало, что он и делал на протяжении многих лет.

Сколько ему было, когда дядя начал привлекать его к переговорам и принятию решений по проектам? Лет тринадцать? Он явно был младше Жаклин. Может, поэтому никак не влиял на ее интересы и попытки найти свой путь в этом мире? Давал ей свободу — ту свободу, которой его самого лишили.

— Мы повезем ее тело в Марсель? — негромко спросила дочь.

Мужчина снова кивнул, взял чашку и сделал несколько глотков, не позволяя себе опуститься в бездну тревоги, которая разъедала его душу с того момента, когда доктор Карлин явился к нему за образцом для анализа ДНК.

— Она не любила Марсель, — вдруг выдала Жаклин.

Крис встрепенулся.

— Почему ты так считаешь?

— Она не любила там оставаться. Все время куда-то бежала. Как будто ее держали за душу и тянули за собой.

— Кто?

Дочь побледнела, потом покраснела. Она знала о бесчисленных изменах Анны. Наверное, она знала и о том, что гордый и независимый Бальмон поддался чарам бывшей жены и встал в один ряд с другими ее любовниками. С теми, кто ради нее был готов на все. Сейчас, когда Анны больше не было, он не мог понять две вещи. Каким образом она связала его так крепко, что он не смог освободиться за пятнадцать лет? И как ему строить жизнь в мире, где ее больше нет? Он то ли выздоровел, то ли навсегда погряз в пучине страха и похоти, которые сопровождали его с момента возвращения Анны после похищения.

— Ну, все они. А еще Готье не звонит. И трубку не берет.

Кристиан помрачнел. Сообщение о смерти ассистента бывшей жены он получил в тот момент, когда полицейские перешагнули порог. Ему доложили о произошедшем в деталях и сообщили, что полицию вызвала журналистка. Лорел Эмери — известная личность в Треверберге. Не нужно было особо напрягаться, чтобы понять, каким ветром ее занесло в Марсель. Журналистское расследование.

Бальмон улыбнулся своим мыслям. Ему импонировали такие женщины: бесшабашные, смелые. Даже интересно, сделает ли она репортаж, и если да, то какой. И чем расплатится за него.

— Я думаю, ему сейчас тяжело, — негромко сказал Бальмон, чувствуя себя глупо. О том, что Готье спал с Анной, Жаклин тоже знала, что не мешало дочери переживать некое подобие первой влюбленности по отношению к этому лощеному парню. Настолько лощеному, что хотелось ему как следует врезать.

Кристиан, разорвав контакт с пальцами Жаклин, машинально потер костяшки. Та насмешливо вскинула брови.

— Я знаю, ты его не любишь, — совсем по-взрослому, серьезно сказала она. — Но он хороший.

— Знаю, милая.

Хороший. Какое сложное определение для человеческого существа. Хороший. Готье был хорошим человеком? Он был фанатиком. Увидел Анну на лекциях в колледже, влюбился. Бросил все, уговорил ее взять его на работу. Сначала бесправным стажером, потом личным ассистентом. В какой момент он позволил ей залезть себе в штаны? В какой момент рехнулся настолько, чтобы позволить ей поглотить его жизнь? И почему Кристиан совершенно не ревновал к этому человеку? Потому что сам недалеко ушел? Потому что болезнь по имени «Анна Перо» неизлечима — и Готье это доказал?

Господи, идиот. Чертов анализ ДНК вскрывает слабости. Он был неосторожен. Он был глуп. Да он с ума сошел. И никогда не забудет их последний разговор. Когда он приполз к ней в бесплодной попытке зацепиться, а оказался у нее в постели. Вернее, не так. Никакой постели не было, была разорванная одежда, была страсть, всеобъемлющая и поглощающая сознание, словно им по двадцать пять. Кажется, царапины от ее ногтей на спине не зажили до сих пор — он не знал. В момент, когда ему стало известно о ее смерти, его тело сковало.

— Пап.

— Да?

— О чем ты думаешь?

О том, что твоя мать была шлюхой, но шлюхой эксклюзивной. Она не продавала свое тело, нет. Как будто ты продавал ей самого себя за шанс прикоснуться к ее невероятной энергетике. Анна сжигала кислород, заменяя его собой, и этот суррогат жизни убивал.

— Хочу вернуться домой. Но сначала надо уладить все вопросы с полицейскими. Меня подозревают — и это нормально. Полиция обязана проверять самых близких, а потом расширять круг.

Ее и без того огромные глаза стали гигантскими. Жаклин даже стянула с шеи наушники и положила на стол. Тонкие пальцы нервно забарабанили по столешнице, а пухлые губы сложились в странную гримасу. В это мгновение она была совершенно не похожа на Анну. Анна никогда не позволяла эмоциям исказить совершенство лица — маску, на которую велись все без исключения.

— Но ты же невиновен? Тебя там не было?!

Он промолчал. А потом понял, что не имеет права ей лгать. Потому что самую страшную ложь перевернуть он не в силах. Ему придется. Придется разрушить мир дочери, потому что такие вещи нельзя скрывать. Но не сейчас.

Бога ради.

Не сейчас.

— Жаклин, я…

Он замялся, и девушка вскочила на ноги, дрожа.

— Это ты?

— Нет, — резко взмахнув рукой, выдохнул он. — Не убивал.

Она заметно расслабилась и вернулась на место. Поверила.

— Тогда почему ты так переживаешь?

— Ты выслушаешь меня? Пообещаешь, что выслушаешь спокойно?

— Клянусь.

Она приложила ладонь к груди и затаила дыхание, приготовившись слушать. Бальмон допил чай, встал, чтобы вскипятить еще. Он тянул время, собирая мысли. Он не имел права ей лгать, ей уже четырнадцать, она знает, что такое секс, скоро узнает, что такое страсть. Кристиан подозревал, что девственность она уже потеряла — при таких родителях не может быть по-другому, — хотя и надеялся, что нет. Потому что такое должно быть по взаимной любви или хотя бы влюбленности.

Смерть Анны изменила все. Он остался с Жаклин один на один, готовясь к тому, что теперь надо разговаривать с ней по-взрослому — как никогда не мог, используя бывшую жену как ширму между ним и слишком разумной девочкой, которая так быстро превратилась в девушку. Когда чай был готов, свежие печенья выложены в блюдце, а Жаклин убрала телефон и наушники на диван, уселась за стол и принялась ждать, Кристиан понял, что дальше тянуть нельзя.

Он открыл рот, чтобы начать рассказ о том, как они с Анной встречались украдкой и что в тот вечер — вечер ее смерти — были вместе, но он уехал, потому что на следующее утро должен был присутствовать на важных переговорах, как в дверь позвонили. Адрес пентхауса, который Бальмон арендовал, знали единицы.

— Черт, — выдохнул мужчина. — Жаклин, иди к себе.

— Но ты не рассказал!

— Я ее не убивал! Но я был там в тот вечер. И полиция могла найти вещественные доказательства моего присутствия. Это все, что я могу сейчас сказать.

— Кто пришел? — дрожа, спросила девушка.

— Не знаю. Думаю, что это кто-то из детективов.

— Детектив Грин?

Ее глаза вспыхнули такой радостью, что сердце укололо. Бальмон сжал холодными пальцами виски, собираясь с духом. В дверь снова позвонили.

— Жаклин, пожалуйста, иди к себе. Мы поговорим, а потом выйдешь.

Она протестующе закусила губу.

— Девочка моя… — Кристиан подошел к дочери и положил руки ей на плечи. — Ты мне веришь хотя бы чуть-чуть?

Она сосредоточенно кивнула.

— Тебе не нужно знать подробности, о которых меня будут спрашивать. Главное я тебе рассказал. Пожалуйста, иди к себе.

Она снова кивнула, хотя глаза посерели. Она выглядела бледной, испуганной. Медленно собрала свои вещи и исчезла в соседней комнате. Кристиан закрыл за ней дверь, мгновение подождал, держа руку на приятной деревянной поверхности, вздрогнул, когда раздался еще один звонок, и направился к двери, уже зная, кто за ней окажется.

Глава шестая

ПРОШЛОЕ. АННА

15 апреля 2003 года

Треверберг

Хорошее получилось интервью. Наверное. Мне нравилась эта журналистка. Мы познакомились с Лорел в клубе в один из моих первых приездов и сразу поладили. Она была значительно младше, но кого и когда это останавливало? К тому же я знала, что она встречается с Грином, и предпочла держать ее при себе. Настолько, насколько это возможно. Поэтому перед открытием филиала, когда нужно было выбрать площадку для интервью, я недолго думала. Довольная проделанной работой Лорел умчалась из поместья в редакцию, чтобы привести материал в порядок и обработать фото. А я открыла вино и принялась ждать.

Бокал красного сухого привел меня в чувства, изгнал усталость и смутное предчувствие. Как будто я уже совершила ошибку, и ее нельзя исправить. Я налила еще вина.

Мне нравилось останавливаться в этом особняке. Просторно, светло, тихо и спокойно. Богатый благополучный район. Ну да, до активного центра долго ехать, но зато здесь я могла не просто остаться наедине с собой. Я могла остаться наедине с теми, кого ждала, не боясь излишне любопытных журналистов.

Когда в дверь позвонили, я улыбнулась. Но, открыв ее, замерла от изумления: его я увидеть не ожидала.

Бывший муж выглядел, как всегда, сногсшибательно: тонкое кашемировое пальто, костюм. Обычно бледные щеки Кристиана слегка раскраснелись — как будто он долго шел пешком. Я молча отступила в сторону. После развода наши отношения были странными. Сначала он меня избегал. А потом мы пересеклись на очередном приеме — и что-то пошло не так. Не помню, кому сорвало крышу. Кажется, мне. Я увидела, как он мило общается с какой-то юной шатенкой — совсем на меня не похожей, — и решила проверить, хочет он меня еще или нет. Бальмон повелся. И тогда. И потом. Мы держали друг друга, не позволяя уйти слишком далеко. Прятались от дочери. Но не хотели снова сходиться. Я слишком ценила обретенную свободу. А он… он всегда делал только то, чего хотела я.

— Пешком шел? — спросила я, чтобы как-то начать разговор.

— Снял особняк в миле отсюда. Прошел по тропинке. Ты знала, что у тебя всегда открытка калитка?

Я пожала плечами и вернулась на кухню, где оставила вино.

— Мне плевать. Кому я нужна?

Когда его руки коснулись моей талии, а дыхание обожгло шею, я застыла. Тело напряглось. Внутри уже разгорался привычный огонь, но что-то было не так. Я злилась. Он появился тогда, когда до момента, когда Аксель узнает, что я здесь, меньше недели. Когда, быть может, он бросит свою журналистку и позволит себе вспомнить, что в этом мире есть только одна женщина, которую он когда-то любил.

Кристиан явился не вовремя.

От его настойчивых прикосновений меня бросило в жар. Я вырвалась. Развернулась на пятках и посмотрела на него. В серых глазах застыло странное выражение мрачной решимости. И еще кое-что. Вожделение. Да. Определенно это было вожделение.

— Зачем ты приехал?

— Поговорить.

Он отпустил меня так резко, что на мгновение стало холодно и пусто, но я взяла себя в руки. Пустоту может заполнить вино. И ожидание. У меня много работы. Много всего нужно сделать до момента, когда я буду готова посмотреть в синие глаза мужчины, ради которого сделала невозможное. Да-да, сначала я все разрушила сама. Но там, где разрушила, там и построила. А он за это время стал известным детективом.

— О чем, Крис? Мы уже давно все решили. Мы развелись. Забыл?

— Скажи мне правду, Анна. Я согласовал открытие филиала, отмел возражения акционеров. Но Треверберг не такой крупный рынок, чтобы сюда инвестировать. А ты никогда не была заинтересована в расширении бизнеса.

— Эти вопросы надо было задавать до того, как подписал бумаги и выделил деньги, мой обожаемый партнер, — процедила я и допила вино. Поставила бокал на стол, потянулась за бутылкой, но бывший муж оказался быстрее — он забрал напиток и демонстративно вылил вино в раковину. — Мудак, — буркнула я и обхватила себя руками.

Почему-то захотелось его ударить. Или трахнуть. Что угодно с ним сделать, лишь бы не говорить, ничего не рассказывать. Я как будто перенеслась в день нашей первой встречи. Я — молода и влюблена, он — богат и независим. Он казался билетом в большой мир. А еще он был красив и обходителен. Он и сейчас красив и обходителен, только в черных волосах появилось немного седины. Она несказанно ему шла.

— Анна.

— Крис, просто уходи, — попросила я, борясь с чувствами, к которым оказалась не готова. Мне будто снова восемнадцать, отец застукал с однокурсником в спальне, и теперь я вынуждена оправдываться.

— Нет. — Он покачал головой и сделал пару шагов ко мне.

Я отступила к дивану.

— Ты приехал, чтобы перепихнуться? Знаешь, о тебе надо книгу написать. Как мужчина бегает к бывшей жене за хорошим сексом.

Бальмон вздрогнул, как будто я его ударила. В какой-то степени так оно и было. Это был удар, подлый удар. Его глаза потемнели, а губы сжались, а я почувствовала, как завожусь. Я всегда заводилась, выбивая у мужчин почву из-под ног. Мне требовались их эмоции. Тот момент, когда сильный мужчина теряет контроль, — лучше оргазма, правда.

— Зачем. Ты. Здесь?

Впервые в его голосе прорезался металл. Даже тогда, когда я заявила, что хочу развестись, Кристиан сохранил спокойствие. Он лишь попросил подумать и дал мне неделю. Через неделю я пришла с тем же решением — и он меня отпустил. Но сейчас в его голосе… Ох, боже. Спина покрылась мурашками, а дыхание перехватило. Если бы он чаще спускал себя с поводка, может, мы бы и не развелись.

— Я влюблена.

— Ты? Влюблена? — Он расхохотался.

Вот сейчас было обидно. Захотелось вернуть колкость. И прежде чем моя все еще живая рациональная часть успела остановить эмоции, я выпалила:

— Я всегда его любила! Ушла от него по глупости и теперь хочу все вернуть. Он — отец Жаклин.

Кристиан резко перестал смеяться. Неуловимым движением он пересек пространство, разделявшее нас, схватил меня за плечи.

— Что ты сказала?!

— Ты всегда это знал, — глухо ответила я, уже дрожа от его прикосновения. — Знал. Всегда. Когда женился на мне — знал. Когда впервые спал со мной — знал, что не все так просто. Ты всегда знал. У тебя никогда не было детей. У нас, кроме Жаклин, не было детей. И дело не во мне.

Он страшно побледнел. И мне стало стыдно. Я положила ладони поверх его рук, прошлась пальцами по кистям, предплечьям, коснулась шеи. Кристиан дернулся, словно от удара, но я уже перехватила инициативу. Мягко развернув нас обоих, я толкнула его к дивану, села сверху. Он безвольно откинулся на мягкую спинку и поймал мой взгляд.

— Но это не значит, что ты не стал для нее хорошим отцом, — прошептала я ему в губы. Это признание перевернет все. На хрен все — с ног на голову. Это все вино. — Не говори ей. Она узнает, когда меня не станет.

— Жестоко скрывать такое от человека, — глухо проговорил Бальмон.

— Жестоко говорить правду. Она любит тебя, а ты ее.

— Жестоко было говорить правду мне. Анна, ты…

Я не позволила ему договорить. Впилась в его губы с поцелуем, замирая от ужаса — вдруг не ответит. Но он ответил. Ответил так жадно, что крышу сорвало окончательно. Это удивительное ощущение — отдаваться бывшему мужу после того, как одной фразой ты разрушила его привычный и уютный мир. Это удивительно — чувствовать, как он при этом отвечает тебе со всепоглощающей страстью.

Его губы обжигали холодом, его глаза окрасились в цвет расплавленного серебра. Тонкое лицо аристократа ожесточилось, он побледнел и стал жестче. Я ловко расстегнула все пуговицы его рубашки и двинулась ниже, зная, что не встречу сопротивления, а он следил за мной, слегка прищурившись. В нем что-то явно сломалось, что-то перевернулось. И в это мгновение, растворяясь в его неожиданно пробудившейся силе, я ни о чем не думала. Даже голова не болела — моя голова, которая болела каждый день после года на яхте. Эта боль заставляла меня снова и снова ходить по врачам в поисках того, что они не могли найти, она вырывала меня из любого сна и швыряла на пол, вызывая тошноту и спазмы. И сейчас голова, в которой всегда выстраивались планы, которая всегда заставляла меня действовать, подгоняя болью и дурнотой, не болела.

Губы Криса скользили по моей мгновенно покрывшейся мурашками коже, а я сидела на нем, максимально изогнувшись, глядя куда-то за себя. И даже никого не представляя вместо Кристиана. Мне не нужно было представлять. Признание сняло с меня чудовищный камень. Хотелось плакать. Может быть, по моим щекам текли слезы, может, это лишь испарина.

Мы измотали друг друга.

А потом Кристиан молча сходил в душ. Бросил на меня прощальный взгляд, полный невысказанной муки, оделся. И просто ушел. Я не смогла его остановить. Хотела. Но не смогла. Что-то в его взгляде показало: это последний раз. Последний раз, когда он ко мне прикоснулся, последний раз, когда появился на пороге моего дома. Последний раз, когда спросил про Треверберг и вообще спросил о том, что у меня происходит.

Как будто этим сумасшедшим сексом на столе и на диване на кухне он выколачивал память обо мне из своего сердца. Как будто этой отчаянной страстью выжигал остатки чувств. Мое тело получило что хотело. То, в чем отчаянно нуждалось. Но душа… душа вопила от боли. И эта боль не шла ни в какое сравнение с головной, с теми приступами мигрени, которые сводили меня с ума. Она была стократ сильнее. Она просто скрутила меня, заставляя замереть на диване.

Нельзя было ему говорить. Нельзя было его подводить. В случае моей смерти он бы все узнал, я оставила соответствующие распоряжения на всякий случай. Но вот так…

На глазах выступили слезы, я зло смахнула их и запахнула на груди рубашку. Душ я принимать не стала. Наивно, конечно, но мне хотелось сохранить это ощущение — прикосновение его рук к моей коже. Прикосновение его губ. Ощущение принадлежности. Наполненности. Он всегда был умелым любовником. И с возрастом стал более резким, жестким. То что нужно.

Я улыбнулась и полезла за новой бутылкой вина, чтобы как-то скоротать этот вечер. В доме было тихо. То и дело поскрипывала крыша, на улице пели вечерние птицы. На душе скребли кошки. Мне хотелось взять телефон и позвонить Бальмону, вернуть его. Я понимала, что это плохая идея. Пойти в клуб? Еще хуже: завтра много дел. Лечь спать? Какой бред, я не усну.

Я выпрямилась с бутылкой в руках и замерла, услышав странный шорох. Позвоночник пронзило резкое ощущение опасности. Предчувствие. Я медленно развернулась. Вскрикнула. И выронила бутылку.

Глава седьмая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

— Просто ушел.

— Да.

Серые глаза Кристиана Бальмона спокойно выдержали взгляд детектива. Снова. Они говорили уже минут тридцать. Или сорок? Сидели на кухне, пили крепкий ароматный чай и разговаривали. Это был странный разговор. Грин понимал, что ему следует делать, но не решался произнести жесткие слова, к которым должен был привыкнуть за десять лет службы.

Ложные показания, сокрытие улик, попытка запутать следствие — все это само по себе тянет на срок, а в контексте дела Бальмон становился чуть ли не главным подозреваемым. Грин ехал сюда, зная, что должен арестовать этого мужчину. И при этом понимал, что Кристиан Анну не убивал. Откуда? Да просто чутье. Но чутье прокурору не продемонстрируешь. Как бы Грину ни доверяли руководство и общественность, есть границы, за которые он не мог переступить. Нужно следовать протоколу. Или не нужно?

Поэтому он сидел здесь, на просторной роскошной кухне, пил чай и внимательно слушал, как Бальмон слегка звенящим от напряжения голосом излагает свою версию событий. Версия была стройной. Главная прелесть в том, что ее невозможно проверить.

— Я не мог не уйти, — продолжил Кристиан Бальмон, к счастью, не читая мыслей Грина — тот сохранял бесстрастное выражение лица. Как всегда. — Остаться в тот вечер означало одно — окончательно себя потерять. Не знаю, детектив, зачем я пытаюсь вам это объяснить и поверите ли вы мне. Но… уйти было безопаснее.

Аксель сдержанно кивнул. Он даже слишком хорошо понимал, о чем говорил Бальмон. Сегодняшний разговор с Эдолой и сковывающий по рукам и ногам ужас, который накрыл его с головой в момент, когда он ворвался в гримерку и понял, что не ошибся, заставили по-новому посмотреть на все.

— Есть свидетели?

Кристиан покачал головой.

— Я вернулся в особняк той же тропинкой, по которой и пришел, сел в машину и уехал домой. Заправлялся на полпути. Наверное, рассчитав среднюю скорость автомобиля и прикинув расстояние, можно с точностью до часа определить момент, когда я выехал из Треверберга. Мне хотелось увидеть дочь, дождаться церемонии открытия, а потом уже принять решение относительно своих отношений с Анной.

— Во сколько вы вернулись в Марсель?

— На следующее утро.

— Свидетели?

Бальмон надолго задумался.

— Не знаю. Возможно, охрана, соседи, на уличных камерах должна остаться запись — я всегда паркуюсь под камерой.

Аксель смерил его внимательным взглядом — но не холодным, скорее оценивающим, напряженным. Он еще не решил, что делать, и поэтому увел разговор в другую сторону:

— Как вы можете охарактеризовать ваши отношения с мадам Перо после развода?

Вопрос повис в воздухе, как водяной пар в мороз. Мужчины снова посмотрели друг другу в глаза, и детектив откинулся на спинку стула, держа чашку за изящную ручку. Бальмон взял маленькую печенюшку, улыбнулся холодно и сдержанно. Только в его взгляде Аксель различил новый оттенок боли.

— Они были странными. Иногда мне казалось, что никакого развода не было. Иногда — что не было брака.

— Анна мучила вас?

Кристиан молчал, подбирая ответ, а Аксель ждал. Он пытался расшатать почву у Бальмона под ногами, добиться нужного ответа, получить информацию. Он делал свою работу или всего лишь пытался удовлетворить любопытство?

Кристиан Бальмон — тот мужчина, к кому Анна ушла от него. Даже спустя столько лет это было… интересно. Удивительно, что Бальмон вызывал у Грина только сдержанное уважение. Никакого негатива, ревности. Ничего лишнего. Ровно до момента, когда Аксель вспоминал о Жаклин. Тут детектив терялся, не понимая, как разгребать эту кучу проблем, оставленных Перо.

— Давайте начистоту, — вдруг предложил Кристиан. — Анна была сложным человеком. С ней рядом невозможно дышать, но без нее еще хуже. Конечно, она мучила всех, с кем сближалась. Но больше всех доставалось Жаклин. В отличие от мужчин дочь нельзя сменить. Анна пыталась сделать из нее идеальную копию себя, а в итоге получила противоположность.

— Жаклин не выглядит сломленной, — приглушенно ответил Грин, но напрягся: ему не нравилось русло, в которое перетекла беседа.

А Бальмон, кажется, напротив, обрел почву под ногами. Он выглядел все так же спокойно и одновременно холодно, хотя Грин точно знал: собеседник вовлечен в диалог больше, чем хотел.

— Она и не сломлена. Но факт остается фактом. Я не убивал бывшую жену. Но да, в тот вечер я был с ней, и мы переспали. Это нормально. Сейчас неважно, кто кого хотел и кто кому уступил. Вы не нашли у нее на теле никаких травм, в том числе сексуального характера, так что обвинить меня в насилии не сможете.

— И не собирался.

— Тогда зачем вы здесь?

— Во сколько вы ушли?

— Часов в восемь вечера.

— А пришли?

— Примерно за час до этого. В шесть я разговаривал с коллегой, мы обсуждали открытие филиала в Треверберге, нюансы церемонии и управления. После разговора я сразу ушел. Дорога занимает минут десять-пятнадцать. Я не помню, быстро шел или медленно, я думал. А дальше… вы знаете.

— То есть вы покинули дом в восемь.

— Где-то так.

— Понимаете, в чем дело, — задумчиво продолжил детектив, рефлекторно кладя руку на карман, где лежали сигареты, но так и не закурив, — камера не засекла вас. И не засекла убийцу. Но с обратной стороны дома камер нет.

— Я никого не видел, детектив, увы.

— Значит, либо убийца пришел позже, либо он уже был в доме.

— Я никого не слышал. Кроме нее. Дом огромный, там могла спрятаться небольшая армия.

Кристиан позволил себе улыбку. Грин не ответил. Пора вскрывать карты, иначе этот разговор никогда не закончится.

— Месье Бальмон, — инстинктивно понизив голос, начал детектив. Собеседник мгновенно напрягся. — Вы дали ложные показания, подбросили ложные улики, увели следствие по ложному следу. Вы гражданин другой страны, но закон в Треверберге обвязывает меня арестовать вас до выяснения обстоятельств.

Бальмон страшно побледнел. Он откинулся на спинку стула и бросил взгляд, полный ужаса, на дверь за спиной Акселя. Тот не повернулся. Он подозревал, что в соседней комнате находится Жаклин. Где еще ей быть? Мать умерла; если отца арестуют, то за ней должны приехать родственники. Есть ли у нее другие родственники? Все это слишком запутанно. В этом слишком много личного.

— Только дело в том, — продолжил Аксель, выдержав паузу, — что я вам верю. Это иррационально, с этим я не могу прийти к прокурору. Я не могу сделать вид, что все в порядке и вы нам не лгали.

— И что вы намерены делать, детектив Грин?

— Домашний арест. Я договорюсь, чтобы вам позволили остаться в этом пентхаусе. Вам в любом случае запрещено покидать Треверберг.

— На сколько это может затянуться?

— Извините, Кристиан, но вы не вправе решать, а я не в силах повлиять на обстоятельства, в которых вы можете винить только себя.

Бальмон сдержанно кивнул и разорвал зрительный контакт.

— Сглупил, — чуть слышно ответил он.

— Я позвоню в управление. Сюда пришлют офицера.

— В пентхаус?!

— Нет.

Вдруг во внутреннюю дверь постучали, и через мгновение на пороге показалась Жаклин. Аксель посмотрел на нее, обернувшись через плечо. Девичье личико так и светилось от любопытства. При виде детектива она характерно закусила губу.

Бальмон взял себя в руки и тепло улыбнулся дочери.

— Вы тут уже час шушукаетесь, — заявила девушка. — А я чаю хочу. Пап, можно?

Грин вздрогнул. Кристиан жестом пригласил ее пройти в кухню.

— Мы же закончили, детектив? — спросил он, явно не собираясь ничего рассказывать Жаклин.

Аксель медленно перевел взгляд на него.

— Думаю, да. Пожалуйста…

— Я не собираюсь уезжать из Треверберга, — перебил Бальмон. — А Жаклин рада незапланированным каникулам, правда?

— О да, — рассмеялась она, плюхаясь на стул рядом с Грином. — Повод, конечно, так себе. Но нужно брать от жизни все, что она дает. А еще лучше — искать лучшее в худшем. Вы уже поймали убийцу, детектив?

— Пока только задержали подозреваемого.

— Ух ты! — Она выхватила из рук Бальмона чашку с чаем и развернулась к Акселю всем корпусом. — И он был на приеме? Правда?

Грин смягчился.

— Был.

— Мне это очень нравится, — заявила Жаклин, сделала несколько мелких глотков, послала отцу воздушный поцелуй и снова сосредоточила внимание на Грине.

Детектив задержал дыхание, стараясь не анализировать свои чувства. Ему нужно было ехать в больницу, а он словно примерз к стулу, загипнотизированный взглядом ярко-лазурных девичьих глаз.

Что она скажет, если узнает, что он — ее отец? И какое это имеет значение, если отец тот, кто воспитал? Грин до недавнего времени вообще не знал о существовании этой девочки. Какое право он имеет рушить ее жизнь?

— Нравится расследование? — негромко спросил он.

Она с готовностью закивала.

— Пап, — обратилась Жаклин к Бальмону, — я думаю, танцы, вокал и художка — это все фигня.

— Так.

— Надо выбирать более серьезную профессию. Что-то на стыке разных отраслей. Чтобы можно было раскрыться на полную.

— И что ты придумала?

— Детектив, а есть такая должность, которая будет совмещать в себе и психологию, и расследование?

— Это профайлер, — без паузы ответил Грин, поймав заинтересованный взгляд Бальмона. — Профайлер — это психолог, который специализируется на изучении личности убийц. Он принимает участие в расследовании.

— Нет, а профайлера можно совместить со следователем?

— Жаклин, не мучай детектива, — вмешался Кристиан. — Уже поздно. Тебе пора спать.

Она смешно закусила губу.

— Так нечестно! Он сейчас уйдет — и когда мы поговорим?! Ты же сам учил меня, что надо использовать все шансы, которые дает мир. Вот я и использую!

Аксель усмехнулся. На несколько мгновений на кухне повисла тишина, но потом все разулыбались, и напряжение спало.

— Мне действительно нужно ехать, — сказал детектив. — Месье Бальмон, я благодарен вам за то, что приняли в столь поздний час.

— Нет проблем, — ответил Кристиан, поднимаясь.

Он обошел стол, дождался, пока детектив встанет, и подал ему руку, которую Аксель незамедлительно пожал. Их взгляды снова встретились. Как будто они узнали друг друга ближе. И как будто приблизились еще на шаг к правде. Почему-то Грин подумал, что Бальмон в курсе. В курсе всего. Или нет?

— Вот всегда вы все портите, — донесся до него голосок Жаклин. — А я назло всем стану сначала профайлером, а потом следователем. Или наоборот! И буду работать одна! И не позволю всяким тварям…

— Жаклин, — перебил ее Бальмон.

Девочка вспыхнула и испуганно посмотрела на Акселя, но тот улыбался.

— Мы сами определяем свою судьбу.

Попрощавшись, Грин оставил отца и дочь в пентхаусе, спустился на улицу, позвонил Старсгарду и согласовал домашний арест. Потом вызвал наряд. И только коснувшись ладонью еще теплого бока мотоцикла, подумал о том, что ему было хорошо. На удивление спокойно. Он немного прояснил события вечера смерти Анны, чуть лучше узнал Бальмона и провел время с Жаклин. Сколько они разговаривали? Пару минут. Но эта пара минут что-то согрела внутри. Улыбнувшись самому себе, Аксель завел мотор и поехал прочь. Ему предстояло еще одно сражение и еще один разговор.

Тридцать минут спустя

Приготовившись ругаться с медперсоналом, Грин не ожидал нарваться на доктора Фей Тайлер. Выслушав, к кому и зачем детектив явился посреди ночи, женщина тяжело вздохнула, сказала, что спорить бесполезно, и позволила ему пройти.

Грин скользнул в роскошную палату почти бесшумно. Одна кровать, стол, стул, холодильник, телевизор. Теодора лежала на койке, спинка которой была приподнята, и читала книгу «Граф Монте-Кристо». Интересный выбор с учетом ситуации.

При виде детектива она опустила книгу. На прекрасном ужасно бледном лице застыло изумление. Потом стыд. Потом радость, которую она не смогла скрыть. И наконец — маска спокойствия. Она слишком быстро взяла себя в руки. Но детектив уже не верил: он успел увидеть ее настоящую, увидеть ее эмоции.

Он молча пересек пространство между ними, взял стул, поставил его вплотную к койке и сел.

— Добрый вечер, мисс Рихтер.

— Хотите спросить, чего же мне в этой жизни не хватает, что я решила петь в клубах под чужим именем? — с горькой усмешкой спросила она холодным голосом, но детектива обмануть не удалось — он слышал звон невыплаканных слез.

— Хочу спросить, как вы себя чувствуете.

— Мне… Это неважно. Задавайте те вопросы, ради которых вы встречаете воскресенье со мной, а не с кем-то поприятнее.

— Хочу спросить, как вы себя чувствуете, мисс Рихтер, — терпеливо повторил Грин, слегка склонив голову набок.

Краска бросилась ей в лицо. Теодора отвернулась, положила книгу на тумбочку, удобнее села на кушетке и подтянула покрывало к груди.

— Как будто меня переехали, — чуть слышно ответила она.

— Что вы помните?

— Концерт прошел как обычно. Я вернулась в гримерку. Удивилась, потому что Сандро не оказалось у входа. Обычно он всегда стоит у двери. Весь концерт. Не пускает никого внутрь. Его не было. Я удивилась, но вошла. Дальше не помню, что произошло. Кто-то втянул меня в комнату, закрыв рот. Потом укол в шею. И все.

— Вы не рассмотрели нападавшего?

— Не помню.

— Это Кевин Мейсон.

В синих глазах отразился шок. Теодора подалась вперед, приоткрыв рот от изумления.

— Что? Не может быть. Кевин… он… он нормальный человек. Сильный управленец, надежный партнер. Зачем ему меня похищать?..

— Он знал про то, что вы и Авирона — одно лицо?

Она яростно замотала головой.

— Никто не должен был знать. Авирона — мой способ выжить, детектив. Я не знаю, как вам это объяснить.

— Мисс Рихтер…

— Тео, — прервала она. — Пожалуйста, называйте меня по имени. Хотя бы сейчас. Ночь на дворе.

Он на мгновение прикрыл глаза, переваривая эти новые условия. У нее красивое имя. Величавое и одновременно нежное. Но оно будто и не отражает весь внутренний мир этой женщины.

— Теодора, я не осуждаю вас. Я пришел не для того, чтобы вывернуть вашу душу. Мы арестовали Мейсона.

— Как вы вообще там оказались? — прижав дрожащие пальцы к губам, спросила она.

Грину вдруг до безумия захотелось взять ее за руку и согреть теплом своих ладоней. Но он сдержался. Он не имел права на подобные вещи. Кому-кому, а Теодоре его тепло точно не нужно. Да и ему самому оно не нужно. Не теперь, после всего пережитого.

— Не могу сообщить подробностей, но все это связано с делом, которое я расследую. Убийца указал на Авирону. И мы решили, что нужно поймать виновника…

— …на живца, — договорила она. — Умно. Вы сказали, убийца указал на Авирону. Но как?

— Ваша маска. Красная шелковая лента.

На лице Теодоры отразилось недоумение. Она явно хуже контролировала мимику, чем обычно, и это было странно. Все еще странно видеть в ней живого человека, а не манекен с обложки местного Forbs.

— Но это весьма распространенная вещь. Вы ткнули пальцем в небо и попали.

— И это-то мне не нравится. Слишком все гладко. Преступник на месте преступления со шприцем в руках. Ваш охранник жив, кстати. Его тоже усыпили.

— Господи, только серийного убийцы мне не хватало. — Теодора закрыла глаза и откинулась на подушки. — Кевин. Кто бы мог подумать. Я считала, он просто нарушает границы, превращая партнерство в тупой флирт. А он…

— Он домогался вас?

Грин не смог скрыть сталь в голосе. Тео открыла глаза и посмотрела на него с любопытством.

— Да нет.

— Любая информация…

— Я не знаю. — Она закрылась руками. — Я привыкла к чужому вниманию и не знаю, что есть домогательство, что есть флирт, а что — просто знаки внимания.

Подобной откровенности Аксель не ожидал. И снова это мерзкое запретное желание — коснуться ее руки и как-то утешить. Вместо этого он встал.

— Поправляйтесь.

— Детектив. Вы так просто уйдете?

Не успев подняться, он опустился на стул. Теодора открыла глаза и приподнялась на постели. Блестящие волосы упали на подушку, в глазах все еще светились слезы, а губы приоткрылись. Она была так красива, что у Акселя защемило сердце. И так беззащитна, что ему захотелось оторвать Мейсону голову, без долгих прелюдий.

— Вы хотите, чтобы я остался? — глухо спросил он.

— Мне угрожает опасность?

— Возможно.

— И что делать?

— Быть очень осторожной.

— Но если…

Его телефон зазвонил, не дав ей закончить фразу. Теодора поджала губы и отвернулась. Аксель принял вызов, не глядя на экран.

— Грин, слушаю.

— Детектив, участковый Штейн. Простите за беспокойство, но мы нашли тело. Вы должны это увидеть.

О господи.

— Диктуйте адрес, выезжаю.

И как такое возможно, если Кевин сидит? Подтверждение гипотезы, что убийца не один и эта серия — групповое развлечение? Совпадение? Подражатель?

— Да. Так будет лучше, — донесся до его слуха шепот Теодоры.

Он снова не решился встать.

— Это важно. Чем раньше я его поймаю, тем быстрее вы сможете выдохнуть и расслабиться.

Почему он оправдывается? За что? За то, что уезжает делать свою работу? Так-то он и приехал сюда, чтобы делать свою работу!

— Выдохнуть? Расслабиться? — Она рассмеялась. — Простите. Нервы. Ждите завтра во всех газетах репортажи про то, как расслабляется Рихтер. Вокал и клубы.

Он все-таки протянул руку и коснулся ее ладони. Ледяная. Женщина отвернулась к стене, но контакт не разорвала.

— Теодора… — мягко позвал Грин, сжимая ее пальцы. Она подняла на него глаза, полные слез. — Никто не станет вас осуждать. Проблема будет в другом.

— Да?

— Как вы собираетесь совмещать бизнес и карьеру певицы?

Этот вопрос будто прорвал плотину. Слезы полились по щекам, молодая женщина вырвала руку и яростно их вытерла. Снова отвернулась.

— Простите, детектив, я хотела бы остаться одна. Спасибо, что навестили.

Грин почувствовал себя дураком, но почему — так и не понял. В другой ситуации он бы задержался и продолжил разговор, но сейчас необходимо ехать, и чем скорее, тем лучше. Снова ночь спать не придется, но когда это кого останавливало?

— Я навещу вас завтра, если позволите.

— Если это необходимо, то конечно.

Черт. И как понять, чего на самом деле хочет эта женщина?

Без номера

Черт, как же ломает. Вся жизнь — как будто сквозь мелкую-мелкую решетку. Изображение расплывается, линии нечеткие. То, что было вчера, кажется уродливым сном. Но что-то внутри подсказывает: это точно не был сон.

Он уставился в «Треверберг Таймс», не понимая, что видит и почему то, что он видит, так знакомо. Фото было сделано издалека, качество картинки ужасное — или это его зрение стало ужасным. «Луна» приносила забвение — и лишала зрения. И не только зрения. Ха-ха, его прошлое заставляло даже думать стихами.

Он протер глаза, как будто этот рефлекторный жест мог помочь прояснить зрение. Он слишком быстро потратил дозы, которые заработал. Тело ломало. Как же ломало. То в жар, то в холод. Но что в этой долбаной газете заставило вывалиться из наркотической реальности?

«Хочешь пару лишних капель, парниша?» — этот вопрос, сказанный приятным слишком здоровым голосом, который пах хвоей, свободой и чистотой, вдруг выплыл из памяти.

«Кто ж откажется от „луны“?»

Его шатает. В тот момент ему было еще хуже, чем сейчас. В тот момент жизнь заканчивалась, потому что пришла ломка, а денег не было. Он был не в состоянии просто украсть пару купюр. «Луна» дешевая, но ее нужно много. И часто. Первыми страдают волосы.

«В парке у восточного выхода в жасмине медитирует женщина. Ты должен завязать у нее на голове ленту так, чтобы она закрывала глаза».

«А почему сама не может?»

«Не может. Должна сидеть там. Она, кстати, голая. Обет дала, отрабатывает. Ну что, сделаешь? Только надо прям сейчас».

«Завязать ленту на голове? По типу маски, что ли?»

«Маски, да. Как только сделаешь, получишь пять капель. Готов?»

И он сделал. Ради пяти капель в тот момент он был готов на все.

Только почему та девушка так похожа на вот эту в газете? И почему тут что-то пишут про труп?

Он выронил «Треверберг Таймс».

Черт, как же ломает…

Глава восьмая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

— Я пришел к ней, чтобы поговорить, и увидел мужика со шприцем, он склонился над Тео. Отобрал от него шприц, его обезвредил. И в этот момент ваш психованный детектив меня скрутил! Он мне нос разбил!

Вот так жук. Марк смотрел на нарочито спокойного Кевина Мейсона. Тот выкручивался как мог. Но его версия трещала по швам: охранника тоже усыпили. Но Карлин не спорил, ждал, пока подозреваемый раскрутит свою линию до абсурда и начнет путаться в показаниях. Он явно не ожидал, что его накроют. Значит, лента — не его работа.

Карлин снова указал в календаре нужные даты и спросил, где был Кевин. Записал показания. Тот утверждал, что во время убийства Анны находился в баре на работе, во время убийства Мелиссы был с Теодорой на приеме, во время убийства Грант — в спортклубе, затем на встрече с партнером, а потом весь день на мероприятии памяти Перо. А потом умолк в ожидании, пока появится Луи Берне, который уже заполнял документы внизу.

К Берне Карлин относился с холодным уважением. Сильный противник, он не раз и не два сводил усилия прокуратуры к нулю, находя такую стратегию защиты, которая бесперебойно работала и на присяжных, и на судей. Но иногда этот талант приходился ко двору — иногда даже убийца имел право на снисхождение. Только не в этот раз.

— Мистер Мейсон, — негромко заговорил Карлин, — что вас связывало с Анной Перо?

Мужчина вспыхнул.

— Ничего!

— Ну это же ложь.

По лицу подозреваемого пробежала целая череда эмоций. Сомнение. Страх. Удивление. Снова страх. А потом ужас. Он явно нагло лгал. Убивал ли он? Когда Аксель предложил разделить жертвы, все начало складываться.

Перо и Грант объединяло то, что обе добились определенных успехов в социуме. И обе представляли собой изнанку человеческих пороков. Одна в качестве женщины легкого поведения, несдержанной в связях. Другая — в качестве продавца смерти. В определенной системе координат их можно было поставить в один ряд. Полиция и психология схожи поиском истины. Наркотики и ночная жизнь всегда идут рука об руку. В любом случае в этом деле они столкнулись с крайне высоко организованным преступником. Карлин считал, что это мужчина до сорока, состоявшийся в карьере, но не состоявшийся в личной жизни. Он педантичен (иначе лицо и скальп не срезать), он умен и расчетлив, а еще изворотлив. Он может быть близок к бизнесу или искусству. И он точно близок к власти, потому что имеет доступ к информации. Он любит наблюдать, а еще обожает занимать позицию серого кардинала. Карлин сделал эти заметки перед концертом. И сейчас ему казалось, что сидящий перед ним человек подходит без всяких условностей. Подходило и то, что он организует праздники. Он видел такое, о чем даже в газетах не пишут. Только как можно было так тупо попасться на Авироне?

— Доброй ночи, господа.

Карлин невольно поморщился, узнав голос Берне.

Адвокат вошел в допросную, поздоровался с клиентом и сел рядом с ним напротив профайлера. Марк пожалел, что не позволил Говарду или Аде присутствовать при допросе. Сейчас он оказался в меньшинстве, и в случае с Берне это риск. Оправданный ли?

— Добрый вечер, господин адвокат.

— Вы начали допрос без меня.

— Без протокола и без записи. А теперь поговорим как положено?

— В одиннадцать часов вечера?

— Видите ли, господин Берне, — спокойно начал Карлин, глядя ему в глаза, — вашего клиента застали на месте преступления. Он усыпил охранника мисс Авироны, усыпил ее саму и был обнаружен со шприцем в руке посреди гримерки. Мисс Авирона сообщила нам, что она не приглашала мистера Мейсона к себе. Более того, она не помнит встречи с ним. Что позволяет сделать вывод о том, что мистер Мейсон застал ее врасплох и вколол снотворное раньше, чем она смогла его узнать.

— Вы блестящий профайлер, доктор Карлин, — перехватил нить Берне. — Где детектив Грин? Это его дело?

— Грин оставил допрос мне и уехал к мисс Авироне.

Берне медленно кивнул.

— Хорошо. То есть вы сейчас представляете всю следственную группу, а не только отдел психологической экспертизы?

— Именно так.

Адвокат сделал пару пометок в блокноте и улыбнулся. Улыбка профайлеру не понравилась.

— Задавайте свои вопросы, доктор Карлин.

— И вы даже не станете совещаться с клиентом? — притворно удивился Марк.

— Мистер Мейсон? — Луи посмотрел на подзащитного.

Тот как-то сжался и качнул головой, мол, не надо никаких совещаний. Положил руки на стол, прижав ладони к столешнице, и опустил голову, приготовившись к борьбе. Как будто он уже понял, что выбрал неправильную стратегию. Карлин видел подобное сотни раз. Мейсон не походил на серийного убийцу, способного спланировать целую цепь. Мог ли он убить? Конечно. При определенных обстоятельствах каждый способен на убийство. Мог ли он убить хладнокровно? Вероятно. Нужно больше времени.

— Хорошо. — Он включил диктофон. — На часах двадцать три ноль пять, суббота, допрос ведет доктор психологических наук Марк Элиран Карлин. В допросной комнате присутствуют подозреваемый — мистер Кевин Мейсон и его адвокат месье Луи Берне. Мистер Мейсон, какие отношения вас связывали с Анной Перо?

— Никаких, — буркнул Мейсон.

А Луи поднял руку, призывая всех замолчать.

— Ваш вопрос носит личный характер и не относится к делу. Мы собрались здесь, потому что вы сообщили, что мой клиент якобы усыпил с помощью инъекции охранника мисс Авироны и саму мисс Авирону с неизвестными целями. Но Анна Перо не имеет никакого отношения к данному инциденту. Либо снимите вопрос, либо проясните для нас свою логику. Если вы обвиняете моего клиента в причастности к делу, над которым работаете, то нам нужны основания. Иначе мой клиент имеет право не отвечать.

Будь проклят Берне со своими витиеватыми речами. И на хрена Бог придумал адвокатов?

— Все, что я сейчас скажу, является тайной следствия. Вы должны понимать ответственность за разглашение деталей дела.

— Мы понимаем, — снова ответил Берне.

Мейсон упрямо смотрел на руки.

Карлин открыл папку с делом и достал фото, на котором были запечатлены руки Ребекки Грант с лентой.

— Мы расследуем дело, в котором уже три связанных друг с другом преступления. И на последнем теле убийца оставил ленту. Алый шелк. Такую же, какую использует мисс Авирона, закрывая лицо. Именно поэтому мы были сегодня на концерте. И именно поэтому детектив Грин наблюдал за гримеркой мисс Авироны.

— Это полный бред, ленты там быть не до…

— Мистер Мейсон! — прервал адвокат.

Карлин удержался от улыбки.

— Ну что же вы, месье Берне. Пусть договорит. Ленты там быть не должно — это вы хотели сказать?

Кевин яростно покачал головой, но промолчал. Карлин с адвокатом обменялись многозначительными взглядами.

— Вы можете не отвечать, — повторил заученную фразу Берне.

— Любое произнесенное слово, а также молчание могут быть использованы против вас в суде, мистер Мейсон. И раз уж вы знаете, что должно было находиться с трупом последней жертвы… Подождите, месье Берне, я не договорил. Так вот. Раз вы знаете, что должно было находиться с трупом последней жертвы, я повторю свой первый вопрос. Какие отношения связывали вас с Анной Перо? И, пока вы снова не произнесли ложь, усугубив свое положение, прошу вас взглянуть на эти фотографии.

Марк достал несколько снимков, которые подготовили Ада и Говард, пока проходила процедура оформления задержания, — из той же партии, где Анна была запечатлена с Бастианом Арнольдом. Только здесь рядом с ней был Мейсон: где-то они просто сидели рядом за барной стойкой, где-то танцевали, где-то он ее обнимал — недвусмысленным образом.

Изучив снимки, адвокат промолчал, а Мейсон вдруг поднял на Карлина холодный взгляд. Его глаза изменились. В них проступила та звериная натура, которая подталкивала Карлина к единственно правильному выводу. Они действительно схватили преступника. Но как им это удалось?

— Что вы знаете об Анне, доктор Карлин? — вкрадчиво начал Кевин. — Что она ваша коллега? Психолог? Что вы знаете о ней как о человеке?

— Зачем вы хотели похитить Авирону?

Холодная улыбка.

— Почему ленты не должно было оказаться у Ребекки Грант?

— Можете не…

— А зачем она там нужна? У меня есть алиби на все ваши смехотворные обвинения, доктор.

— Мы проверим.

— Доктор Карлин, уже поздно, — взял на себя инициативу адвокат. — Давайте прервем допрос до понедельника.

— Как скажете. Я думаю, мы узнали достаточно. Нам нужен образец ДНК вашего клиента.

— Это еще зачем? — возмутился Кевин Мейсон.

Карлин холодно улыбнулся.

— У нас более тридцати образцов из дома, где убили Анну Перо. А вдруг что-нибудь совпадет?

— Я бывал в этом доме! Мы трахались, ясно? Вы точно найдете там мою ДНК!

— Вот и проверим.

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Сколько он не спал толком? Два дня, три? Когда он вообще нормально спал? После смерти Анны он проваливался в бездну и выныривал из нее, не чувствуя себя восстановившимся. Прижимаясь к мотоциклу, Грин несся через весь город, чтобы увидеть очередное тело очередной жертвы. Ей уже не нужно никуда спешить. Ей не нужно делать усилия, кем-то казаться, оправдывать ожидания. От нее больше ничего не зависит.

Какой же он дурак. Из головы не шла его фраза, брошенная Теодоре, после которой женщина снова замкнулась. Зачем он это сказал? Вроде бы ничего особенного, но резкая боль, которая пронзила Рихтер, коснулась и его. Неуместная правда вывернула их диалог и заставила его уйти. Глупости, он бы в любом случае ушел. Но не так, не на такой ноте.

Ему было больно. От собственной неуклюжести рядом с этой женщиной. От происходящего в городе. От того, что расследование шло по своему сценарию, не считаясь с мнением участников. От того, что возможный убийца сидел в клетке — но кто-то все-таки убивал. Кто-то еще. Кто-то другой.

К полицейскому ограждению Грин приехал одновременно с криминалистами, с которыми увязался Логан. Они обменялись короткими взглядами. Говард выглядел так же, как и Грин: усталым, но собранным.

Детектив припарковался, слез с мотоцикла и потянулся. Начался новый день. Предстояла очередная бессонная ночь.

— Я офицер Штейн, — вырвал его из удушающих мыслей знакомый голос. — Она там. Идете?

Грин послушно кивнул. Задержался, чтобы надеть бахилы и всю эту полиэтиленовую ерунду, которая должна уберечь место преступления от излишних образцов ДНК, и прошел за дежурным.

В этот раз с трупом особенно не церемонились. Женщина была одета, только рубашка на груди расстегнута. Бюстгальтер разрезан спереди, висит на бретельках.

Горло перехватило узнаванием. Платиновые волосы, шелковистая кожа. Какого хрена она делала в Треверберге? Когда успела вернуться? Аксель резко достал телефон. Пропущенные от нее: «Еду домой. Выпьем? Я такое раскопала». Отправлено утром в субботу. Сегодня. То есть уже вчера.

— Детектив, — позвал его Штейн. — Это же Лорел Эмери? Это она?

Аксель склонился над телом. Его уложили в ту же позу, что и Анну, — по стойке «смирно». Руки вдоль тела, лицо смотрело в небо. Почему «лицо»? Потому что глаз не было: их вырезали. И, кажется, забрали. Срезан и кусочек носа. Как наказание за излишнее любопытство.

И вроде бы ничего не связывает с общим делом. Или связывает все.

— Судмедэксперт уже приехал? — глухо спросил Грин, не понимая, что чувствует.

Слишком много чувств.

Слишком много вопросов. Событий. Потерь.

Слишком много для него одного. Отчаянно хотелось схватиться за голову и завыть. Выпустить внутреннее напряжение. Да, он не любил ее. Никогда не любил. Но и смерти ей не желал. Тем более такой.

Что было в квартире Готье? Что она накопала? Как об этом узнал убийца? Кто ее убил, если Мейсон под арестом?

— Нет, ждем с минуты на минуту.

Ему надо выпить.

И лучше не алкоголь, а снотворное. И как можно скорее. Почувствовав прикосновение к плечу, Грин сбросил руку Логана и посмотрел на него — кажется, яростно.

— Шеф, тут нечего смотреть, — негромко произнес Говард. — Дай криминалистам работать.

Аксель покачал головой.

Лорел Эмери встретила свой последний закат на заброшенной стройке в двух кварталах от железнодорожного вокзала. Это место уже давно пыталась выкупить то одна девелоперская контора, то другая. О нем знали все. Иногда здесь находили тела. А камеры, которые вешали городские власти, разбивали либо снимали и продавали ради дозы «луны». Раковая опухоль на лице города, с которой не могли разобраться. И тут посреди строительного мусора, разбросанных шприцев, остатков еды кто-то соорудил настоящий алтарь. Женщина лежала на относительно целой бетонной плите. Грудь обнажена, но одежда все еще на ней. Джинсы не тронуты — ее не насиловали? Или надели уже после? Судя по всему, ее удушили. Вырезали глаза, отрезали кончик носа и забрали сумку.

— Звони во Францию. Мне нужны имена тех, кто вчера работал с трупом Готье Карно и допрашивал Лорел. Мне нужен список ее контактов после допроса. С кем она летела из Парижа, с кем сидела рядом в поезде из Праги. Мне нужен список ее звонков, сообщений. Заставь Дилана тебе помочь.

Говард, внимательно выслушав, сдержанно кивнул.

Снова раздался звонок. Аксель взял трубку.

— Это он, — сообщил Карлин, — я почти уверен.

— Значит, не только он, — глухо ответил Грин. — Марк, они убили Лорел.

— Ох, черт, мужик. Ты где?

— На заброшке. Еду домой. Надо поспать.

— Нет уж. Встречаемся через полчаса в «Черной дыре». И не смей саботировать.

Аксель отключился, вышел за пределы ограждения и потерял интерес к месту преступления. И это тоже надо как-то пережить.

Глава девятая

НАСТОЯЩЕЕ. АДА

Понедельник

Руководитель отдела судебной экспертизы сидел на подоконнике цокольного этажа и курил. Кажется, это была уже третья сигарета с тех пор, как Ада спустилась к ним, чтобы спросить про отчет о вскрытии последней жертвы — журналистки Лорел Эмери. Традиционно о смерти журналистов никто не жалеет, но в этот раз Грин поднял на уши всех, лишив людей законного выходного, и Кор не стал исключением. Хотя это неверно: Даниэль и не уходил домой. Ада не была уверена, что он вообще появлялся дома со смерти Ребекки. Страшно представить, что прошло всего несколько дней. Его жизнь явно разделилась на «до» и «после». Примерно так же, как жизнь самой Адарель в момент, когда мать победил рак.

Кор молча курил, подняв голову, чтобы видеть небо. Ада подошла к нему. После мучительной внутренней борьбы она положила на плечо отца слегка вздрагивающую руку. Мужчина не пошевелился и никак не показал, что замечает ее присутствие.

Они простояли так еще несколько минут. Он курил, она вдыхала горький дым. Размазанные, разбитые, разделенные и снова объединенные жизненным сценарием, самые близкие и самые чужие друг другу люди. Все внутри горело от этой двойственности. Но Ада понимала одно: боль отца была ощутимой, живой и такой сильной, что девушка ощущала необходимость на время отложить их распри и засунуть собственную обиду куда подальше. Сам мир лишил отца человека, которого он любил. Месть за разбитое сердце матери. Глупая и беспощадная. И думать так грешно.

Ада передернула плечами, избавляясь от очередного наваждения.

— Тебе нужно домой.

Кор качнул головой, отклоняя предложение. Она знала, что так будет, но все равно повторила:

— Тебе нужно выспаться, принять душ, почитать любимую книгу и побыть наедине с собой.

— Я не могу, — глухо отозвался он. Затушил бычок в пепельнице и вдруг положил пальцы поверх ее руки. — Не могу там оставаться. Здесь тоже можно жить. Комнаты отдыха и душевые есть, столовая есть.

— Пап… — Обращение вызвало в его теле мучительную волну дрожи, но Ада не отступила. — Мне больно на тебя смотреть. Ты разрушаешь сам себя. Тебе нужна помощь. Я хочу помочь. Позволь мне побыть рядом.

Даниэль перевел на девушку замутненный взгляд.

— Работа — мое спасение, Ада.

— Ты сам свое спасение.

— Но пришла ты ко мне ради работы, а не ради эфемерных разговоров о душе, ведь так?

— Я думала, Энрике ответит на все вопросы. Надеялась, что ты хотя бы сегодня останешься дома.

— Но ты-то на выходных находишься здесь.

Ее щеки вспыхнули. Она убрала руку и обхватила себя за плечи, избегая его взгляда. Они все здесь. Карлин с Грином заперлись в кабинете и обсуждали положение дел. Ада и Говард теоретизировали на тему профиля и мотивов, торопили все службы, чтобы получить результаты экспертиз, анализировали допрос Кевина.

Только у Мейсона был выходной. И у Бальмона. Оба подозреваемых прохлаждались каждый в своей камере: один в тюремной, другой в номинальной. В воскресенье подписали необходимые для домашнего ареста предварительные документы.

— Гибнут люди, — чуть слышно сказала она.

— Ты должна понимать, что они всегда гибнут. И далеко не всех ты можешь спасти. Более того, большинство ты потеряешь. Ты выбрала путь профайлера. Профайлер — это серии, а серии раскрываются не сразу. Нужно время и множество улик, косвенных и прямых, которые укажут на психотип жертвы и убийцы, помогут его поймать. В среднем нужно три-четыре тела, иногда больше, а в некоторых делах и тридцати недостаточно. Сначала кислородную маску надевают на родителя, а потом на ребенка. Не заботясь о себе, ты не сможешь позаботиться о ком-то другом.

— Ну так и позаботься о себе, отец!

— Ада, — он снова посмотрел ей в глаза, доставая из смятой пачки очередную сигарету, — ты никогда не любила. Ты не знаешь, что такое — потерять любимого человека. Тем более так… отвратительно. Он раздел ее, посадил в извиняющуюся позу и оставил в парке на обозрение всем. Это не пьедестал, как у Перо, не пренебрежение, как у Мюррей. Это показательная порка. Для оборотня в погонах. — Он закашлялся, уронил сигарету в пепельницу, выругался и отвернулся.

— Не любила, — подтвердила Адарель. — Потому что всей моей любви хватило только на тебя. А тебе это никогда не было нужно.

Развернувшись, Ада убежала. Пусть Логан спрашивает с отдела судебной экспертизы. Пусть он разбирается с отчетами, пусть он добывает информацию! Чтобы она еще хоть раз подошла к этому человеку? Да никогда!

Влетев в небольшой кабинет, который выделили для работы над делом Перо, Ада врезалась в Говарда. Парень стоял посреди комнаты с папкой в руках и что-то читал. От удара папка выпала, он пошатнулся, а листы рассыпались по полу. Оба застыли. И тут Аду накрыла истерика. Метнувшись вбок, чтобы обойти коллегу, она закрылась руками. Только не плакать. Не при нем!

— Ада? — В низком приятном голосе Говарда звучало удивление и беспокойство. — Что случилось?

Она хотела сказать «ничего», отвернулась. Но когда его руки легли ей на плечи, не выдержала. Ее била крупная дрожь, слезы преодолели волевой барьер. Развернувшись в его объятиях, девушка прижалась к стройному телу Логана, спрятала лицо у него на груди и дала себе волю. Он не отшатнулся, ничего не сказал, лишь пнул ногой дверь, чтобы та плотно закрылась, и замер, поглаживая девушку по плечам и волосам. Ада держалась за него, как держатся за единственный луч солнца во мраке беспросветной ночи. Сжимала пальцами рубашку, стонала, хотя хотелось завыть. От боли. От бессилия. От ярости. От стыда.

Когда слезы закончились, она осторожно высвободилась и, не глядя на него, присела, чтобы собрать разбросанные листы. Это была расшифровка допроса Кевина Мейсона Марком Карлином. В глаза бросилась фраза: «Это полный бред, ленты там быть не до…»

— Он убийца, но ленту к трупу подкинул не он, — сиплым голосом прошептала она. — У него нет четкого алиби на убийство Перо и Ребекки, но есть алиби на время смерти Мюррей. Грин прав: убийц двое. И второй решил подставить Кевина, чтобы мы его обнаружили. Теодора Рихтер, Авирона, никогда не была настоящей целью убийцы. Он просто ею одержим.

Выдав этот монолог, она села на пол и посмотрела на Говарда. Ждала, что тот начнет спорить, но Говард молчал. Он был серьезен, карие глаза смотрели пристально, внимательно и так пытливо, что краска бросилась ей в лицо.

— Интересно, что именно к такому же выводу пришли Грин и Карлин. Марк только что звонил, я собирался тебя найти, чтобы пойти к ним. Но…

— Но я сбила тебя с ног и затопила слезами. Извини. Обычно я не позволяю себе подобного, тем более с коллегами.

Его лицо вдруг озарила улыбка. И Ада почувствовала, как медленно согревается изнутри. Надо найти отца и извиниться. Это все просто выше нее. Она привыкла выживать в жестоком мире, но не умела бороться с чувствами такой силы. Научилась жить вообще без чувств, подпитывая себя злостью и обидой — лучшим топливом для израненной души.

— Это было мило, — просто сказал он и собрал оставшиеся бумаги.

— Я же не обязана рассказывать?..

— Нет. — Он пожал плечами, поднялся и протянул ей руку.

Ада замерла, глядя на его пальцы. А потом ухмыльнулась своим мыслям, схватилась за них и позволила рывком поставить себя на ноги. Покачнулась и невольно снова коснулась его груди ладонью.

Говард усмехнулся. Провел пятерней по взъерошенным волосам и, наклонившись к столу, принялся приводить документы в порядок.

— Если Кевин — это один, то кто второй? — задала вопрос Ада.

— Как минимум два кандидата. По крайней мере у меня. Бастиан Кеппел и Кристиан Бальмон.

— Не любишь ты людей голубых кровей.

Логан бросил на нее ехидный взгляд.

— У Кристиана нет алиби на момент смерти Мюррей. У младшенького Кеппела тоже нет. Но там, где двое, там и трое? Мне кажется, надо сконцентрироваться на подброшенной ленте и смерти Лорел Эмери. Потому что здесь убийца действовал импульсивно, вне общего плана.

— Лорел что-то накопала и это стало опасным?

— Мисс Эмери знаменита именно тем, что она вечно что-то накапывает. А еще отрывается в клубах. Так что убийство в равной степени может быть связано как с Анной Перо, так и с любым другим расследованием Эмери.

Ада протяжно застонала.

— Это ж сколько линий!

— Ага. У нас всегда много линий. Но теперь, по крайней мере, мы начинаем видеть общую картину. Мы знаем, что убийц как минимум двое, что они не в ладах друг с другом, что все жертвы тем или иным образом связаны с двойной игрой и двуличием.

— А еще разный уровень подготовки убийств, — задумчиво сказала Ада, опускаясь на диван и доставая из сумки пудреницу, чтобы спрятать следы слез. — Как будто к Перо готовились годами, а остальное… по инерции, что ли?

Логан закончил с документами, снова провел по волосам, приводя их в немыслимый беспорядок, улыбнулся и присел на край стола.

— То есть либо они случайны, и все эти связи — совпадение, либо они были завязаны на смерть Анны и поэтому на детальную подготовку конкретного убийства в конкретное время просто не осталось сил.

Ада пожала плечами.

— Пока все это лишь наши домыслы. Надо вернуться к фактам. У нас есть подозреваемые. Это удивительно. В подобных делах обычно сначала появляется профиль.

Говард расхохотался.

— Знаю я ваш снобизм, поработал с Карлином. Вечно вы хотите мелькать на передовице со своими профилями в контексте поимки серийных убийц. Извини. В этом деле все идет не по плану.

Она закончила с лицом и улыбнулась Говарду.

Как же легко с ним. И как тяжело с самой собой.

Глава десятая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

— Ты не можешь больше руководить расследованием. Черт, Грин, да я не имею права позволять тебе даже просто работать по этому делу!

— Во время дела Рафаэля ты меня не отстранил. А с той женщиной…

Найджел Старсгард, бессменный руководитель управления в течение последней пары десятков лет, поднял руку ладонью вперед, и Аксель осекся. Они спорили последние полчаса. Горячо, громко. Наверное, Мира, секретарша, сбежала, чтобы не слушать этих криков. Или наоборот, приникла к двери, а потом разнесет по управлению, как Старсгард впервые за пять лет поднял голос на подчиненного, а Грин впервые ответил ему тем же.

— Не могу, Аксель. Ты отстранен.

— И кто? — Грин резко выдохнул, как будто его одновременно лишили сил и придали смысл жизни. — Кто, если не я? Логан? Слишком мелкий. Тресс? У него нет времени на эту херню. Карлин? Он профайлер, а не следователь, он не имеет право руководить расследованием. Кто-то из убойного? И назови мне этого счастливчика, который сможет взять у меня дело.

Старсгард медленно опустился в свое кресло, Грин тоже сел. В какой момент спора они вскочили, уже никто не помнил, но сейчас диалог перешел в ту стадию, когда приходилось решать возникшие проблемы.

— Почему Эмери? — негромко спросил шеф, и Аксель отвернулся, стиснув зубы.

Он не знал. Вернее, предполагал. Ее убили сразу по приезде в Треверберг. Она сошла с поезда и растворилась. Просмотр камер, расположенных по периметру вокзала, ничего не дал. Лорел вышла из поезда, разговаривая с кем-то по телефону, дошла до парковки такси, пересекла ее и исчезла. Они запросили видео с других камер, расположенных в квартале с обоих сторон от вокзала, записи уже анализировались. Вот бы увидеть, в какую машину она садится. А еще скорее бы получить расшифровку от мобильного оператора. Пока что у них не было информации, но Грин намеревался вытряхнуть все.

Пока его не позвал Старсгард. Чтобы сказать, что он не может больше расследовать это дело. Нет, ну что за бред!

— Я отправил ее в Париж, — наконец заговорил Грин. — Она была в квартире Готье. Нашла там что-то. И за это ее убили. При ней нет сумки с документами, нет телефона. Ее явно устранили из-за того, что она нарыла. И при этом подтянули под общую серию. Но кто убил? Не Мейсон.

— Технически ваш Мейсон мог это сделать. Она умерла до его ареста.

Грин задумался.

— Технически. Два дела в один день? Не слишком ли? Он не похож на киллера.

— А на кого он похож?

— На психа, который хорошо научился играть по правилам. Так кто будет руководить расследованием, шеф?

Старсгард задумчиво посмотрел в окно, явно взвешивая все «за» и «против», Грин терпеливо ждал.

— У меня есть одна мысль. Погибла журналистка — с нас не слезут, потребуют подключить все силы. В управлении нет второго Грина. А если ты — официально — вышел из игры, мне стоит подключить Агентство.

Глаза Акселя вспыхнули.

— Позор, — обронил он.

— Нет, — пожал плечами Старсгард. — Для Агентства есть еще одно основание: теперь дело международное.

— Формально нет.

— Я вызову агента Стич. Вы неплохо справились в Спутнике-7 в прошлом году, значит, и здесь сможете поработать.

— «Вы»? Я же отстранен?

— Официально, Грин. Официально. Иди. И не отсвечивай.

Аксель вернулся в свой кабинет, разрываясь от противоречивых эмоций. С одной стороны, все разрешилось наилучшим образом. С другой — Старсгард был прав. Он не мог даже спуститься в секционную и задать вопрос по результатам вскрытия, он не мог смотреть на ее обнаженное серое тело. Личная заинтересованность. Внутри вскипала ледяная ярость, знакомая ему по армейским будням. Ему хотелось не правосудия, ему хотелось мести. И он понимал, что в этом деле все слишком запутанно, чтобы так просто делать выводы и бросать себя из крайности в крайность.

У него есть Кевин Мейсон, который временно находится под стражей. Оговорка, конечно, поможет следствию, но Берне ее отобьет, если захочет.

У него есть сперма Кристиана Бальмона, найденная в Анне. Возможно, он действительно не убивал жену, но он лгал следствию. Он мог что-то знать, мог что-то видеть, мог кого-то подозревать. Но почему-то молчит.

Есть Бастиан Кеппел. В этом аристократе появилось нечто мерзкое, холодное, потустороннее. Как будто сам факт того, что несколько лет назад именно он был среди тех, кто обнаружил труп жертвы Инквизитора, его изменил. Аксель слишком давно ловил серийных убийц и был знаком со случаями, когда увиденная смерть становилась триггером. А то была запоминающаяся, переворачивающая душу смерть. Даже Грин до сих пор помнил место преступления, сожженную девушку и священника на коленях. Алиби Кеппела размыто, он говорил, что улетал на встречу в то время, когда была убита Перо, и это подтверждалось документами. Но списки пассажиров и пассажиры — не одно и то же. Особенно когда речь идет о частной авиации. Кроме того, алиби на время смерти Мелиссы Мюррей у него не имелось. Что касается Лорел Эмери — пока нет информации.

Карлин занимался профилем, жонглируя жертвами. Ничего не складывалось. А вот для Грина — складывалось. Несмотря ни на что, он начал видеть некую логику в этом хаосе улик.

Аксель закурил и откинулся на спинку кресла, глядя в белоснежный потолок своего кабинета. Пережитый шок запустил новую линию размышлений. Грин пытался ухватиться за ниточку, получалось не очень. Но если все-таки попробовать?

Что известно точно? Анна — ключевая жертва, все выстроено вокруг нее. В вечер смерти примерно час она проводит с бывшим мужем. Потом Бальмон уходит (предположим, что он не лжет), оставляя ее одну в шикарном доме. Дальше приходит убийца. Так как на теле Анны нет следов борьбы, она его знает. На фото папарацци из клубов Анна запечатлена и с Мейсоном, и с Кеппелом-младшим — значит, оба под подозрением. Как и все те, с кем она встречалась больше, чем один раз.

На следующий день после Перо погибает танцовщица. Ее жизнь неинтересна, смерть тоже. Никакой помпезности: сняли скальп, бросили. И именно в этом ключевая разница — убийца не устраивал шоу. Как будто и снятие скальпа — это навязанное действо. Как будто оно не укладывалось в его собственные желания. Как будто это нужно. Как будто ему можно убивать, отпускать себя только в том случае, если он делает это так, как велено. Надо зафиксировать эту мысль.

Хорошо. Дальше Ребекка Грант. И снова показуха: парк, молитвенная поза. Быстрая смерть без страданий и без насилия. Здесь инородное тело — лента. Нет изящества намека, нет…

Рабочий телефон зазвонил. Грин приглушенно выругался и взял трубку.

— Проходная. Детектив, тут к вам пришли.

— Кто на этот раз?

— Спуститесь, пожалуйста. Он утверждает, что подкинул ленту к телу. О чем вообще речь?

— Я уже иду.

Сорвавшись с места, детектив по лестнице бросился вниз. На проходной стоял парнишка. Весь белый как смерть, волосы грязные, редкие. Не нужно было работать в отделе по борьбе с наркотиками, чтобы узнать в нем очередную жертву «луны». Парень переминался с ноги на ногу, то ходил, то замирал, будто увидев самый страшный кошмар, его рот непроизвольно кривился, как на картине Мунка. Взгляд бегал по помещению. Но стоило ему сфокусироваться на Грине — парень распрямил худющие плечи, его глаза приняли осмысленное выражение.

Через десять минут он, опасливо глядя на детектива, пил большими глотками крепкий кофе. Грин сидел напротив, радуясь, что допросные оказались свободны. От паренька неприятно пахло, он выглядел так, как будто сейчас упадет и начнет биться в припадке. Но магические слова «я, я подкинул ленту» заставляли терпеть все. И ждать.

Наконец, с кофе было покончено.

— Я могу включить диктофон?

Парень посмотрел на устройство так, будто оттуда должна была выпрыгнуть змея, но взял себя в руки — хватился за предплечья нервными пальцами и сосредоточенно кивнул. Движения давались ему с трудом. Детектив заметил испарину на лбу. Ломка? Просто последствия наркотика?

Аксель проговорил под запись место и время допроса, а потом спросил, как зовут паренька.

— Я Бази.

— Для протокола нужно полное имя и фамилия.

— У меня нет фамилии. Я бездомный. Я Бази. Без дома. Без улицы. Без имени. Я Бази.

Задохнувшись от такой длинной фразы, паренек замолчал. Грин сделал пометку в блокноте.

— Расскажи, зачем ты искал меня, Бази?

— Бази ничего не помнит. Бази хочет быть лучше. Бази очень плохо.

Ну вот только сумасшедшего нарика ему не хватало. Аксель раздраженно посмотрел на паренька, но тот глядел в стол, раскачиваясь на стуле.

— Я не сделал ничего плохого, — снова перешел на первое лицо парень. — Мне просто дали ленту. Сказали, она там молится. Меди… тиру… меди… молится.

— Медитирует?

— …дитирует.

— Кто дал тебе ленту?

— Я не виноват! Мне очень больно. Детектив. Вы добрый детектив. Можно мне лекарство? — Парень резко вскинул голову, его глаза лихорадочно блестели, но Аксель не пошевелился и даже не изменился в лице. — Один маленький укольчик. Полиция же платит за сведения? Я знаю, у вас тут целая гора «луны». Я заслужил награду?

— Пока ты не сказал ничего полезного.

— Мне так больно, — захныкал парень, и Грин начал злиться.

— Я сейчас уйду, — пригрозил детектив.

Парень умолк. Снова принялся раскачиваться из стороны в сторону, бормоча себе под нос совершенно бессвязные фразы про «луну», боль, ленту и то, что это так странно — молиться в парке без одежды. И что лента — это всего лишь невинный кусок ткани. И что у человека, который ее ему дал, была «луна», пять капель! Пять! Он был счастлив, а сейчас так больно и плохо.

— Кто дал тебе ленту?

— Не видел, не помню, не знаю. Чистотой пахнет.

«Чистотой пахнет». Охренеть подсказка. Ну, по крайней мере, гипотеза, что Кевина Мейсона подставили с Теодорой, верна. Только тот, кто это сделал, должен был точно знать: Кевин одержим. А еще знать, что Теодора и Авирона — одно лицо, — и это уже за пределами возможного. Или одержимость проявлялась в отношении именно Авироны?

Мог ли это знать Бастиан Кеппел? Теоретически — да. Он из старой родовитой семьи, его брат владеет половиной Треверберга, он сам известная личность, которой многие обязаны. Он дает работу, приносит в город деньги, стимулируя туристический поток. Он точно знаком с Теодорой, возможно, ближе, чем того требуют деловые отношения, возможно, вхож в ее семью. И точно имел миллион шансов познакомиться с Кевином Мейсоном. Мейсон руководит организацией почти всех крупнейших мероприятий в городе, а это значит — он мог работать с Кеппелом. Они могли подружиться, даже «сдружиться». Да, теоретически у них был шанс сработаться в паре. Для Бастиана триггером стала сцена смерти в деле Инквизитора. Для Мейсона — что-то другое, до этого пока еще не докопались. Психиатрическая экспертиза рано или поздно установит и причины, и следствия. Вопрос в другом.

В доме Анны Перо слишком много улик. На теле Мелиссы улик нет. Спермы тоже. На теле Ребекки нет ничего. Свидетелей нет, камеры ничего не засекли, но оно и неудивительно: они расположены только у главного входа, а парк на пятьдесят гектаров слишком зарос, он скорее похож на лес, чем на городской парк, его пронизывает несколько десятков тропинок, десятки тайных полянок, на которых уединяются парочки, на которых люди медитируют и занимаются спортом. Грант простояла в парке несколько часов, и ее никто не заметил просто потому, что медитации — это нормально. А привыкший ко всему Треверберг на обнаженные тела не реагирует.

Телефон пикнул. «Буду завтра. А.»

Аксель медленно закрыл глаза. В этом деле есть еще что-то. Это группа лиц, но единого, линейного управления процессом не чувствуется. Пока не чувствуется.

Глава одиннадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

На следующий день

Арабелла Стич сидела в кресле у приставного стола. Ее изрядно выбеленные сединой волосы блестели в холодном свете ламп, тонкие нервные пальцы левой руки прижимались к виску. Правой она перелистывала страницы дела. Молчание длилось бесконечный час.

За это время Грин выкурил две или три сигареты и теперь смотрел в окно, сосредоточившись на тех промахах, которые допустил во время расследования. Нестабильные убийства запутали всю следственную группу. Можно простить стажеров и молодняк, можно простить Карлина. Но Грину прощения не было. Его игры в силу и попытка скрыть собственную заинтересованность привели лишь к тому, что жертв стало больше, а ответов — меньше.

Здесь не Спутник-7, и у него в распоряжении вся мощь лабораторий и архивов. Только привычный ход расследования не принес ничего. Еще две недели назад Аксель не думал про Анну и не вспоминал прошлое. Сегодня он знал, что четырнадцать лет назад стал отцом. Две недели назад он жил обычной жизнью. Сегодня столкнулся лицом к лицу с женщиной, которая мастерски водила за нос именитого психиатра и теперь, несмотря на защиту Берне, скорее всего, будет приговорена к смертной казни. Две недели назад он был почти стабилен, а сегодня очередной убийца лишил его еще одного близкого человека. Не осталось никого и ничего, кроме работы. Поэтому появление Арабеллы Стич Грин воспринял как спасение. Стич не пыталась учить его жить, но свое дело знала. А еще у нее был доступ к ресурсам другого уровня. Агентство — не полиция, для него почти не существует запретов.

Аксель снова потянулся за сигаретами, откинулся на спинку кресла, положил ноги на столешницу и скрестил голени. Прикурил и выдохнул сизый дым в потолок. Ему не давала покоя странная последовательность убийств.

Анна. Через сутки новая смерть. Восемь дней тишины. И опять две жертвы одна за другой. Попытка похищения Теодоры Рихтер, вернее Авироны. Это похищение никак не укладывалось в общую картину. Как будто лишнее, как будто здесь не должно быть смерти? Или должно? Что хотел сделать Кевин? Похитить ее и убить через несколько дней, соблюдая намеченный алгоритм? Или?..

Почему Мейсон так легко попался? Он явно не оставлял ленту. Кто мог его подставить? Мейсон убил Грант? Кто убил Анну? Еще полторы недели назад, когда Грин осматривал место преступления, у них не было зацепок. Их отвлекали свидетели, репортеры. Криминалисты собрали тысячи образцов, которые невозможно быстро обработать. До сих пор шла каталогизация собранного материала. Каждый день кто-то из подручных Тресса приносил папку с новыми данными.

Совпадений нет, ДНК неизвестно. Отпечатки пальцев принадлежат работникам, жителям, владельцу дома, Кристиану Бальмону. Еще сотне человек. Когда в базе находилось совпадение, стажеры бросались его проверять. И каждый раз натыкались на обслуживающий персонал, который тем или иным образом был замечен в мелких преступлениях. Или охрану, которая сдавала ДНК и отпечатки просто по долгу службы. Или полицейских, которые умудрились там наследить.

Образцы из «секретной», как ее прозвали в отделе, комнаты еще собирали и анализировали. Их было столько, что Тресс выделил троих сотрудников, которые с момента открытия оттуда не выходили. Известно только, что кроме крови Анны Перо там нашли кровь различных животных. Комната была исписана знаками и рисунками. Вызванный на допрос Кеппел лишь пожал плечами и заявил, что он ничего не знал, бригадиры и строители делали круглые глаза. Шел опрос всех причастных к обслуживанию дома за последние двадцать лет.

Грин не верил никому. В первую очередь Кеппелу-младшему, от которого издалека несло психозом.

Глубокая затяжка. Он не заметил, что сигарета дотлела до фильтра. Вздрогнул, когда пальцы обожгло, бросил ее в пепельницу, потянулся за чашкой с кофе.

Их путают. Их намеренно путают.

— М-да.

Это были первые слова, которые произнесла Арабелла. Она отложила документы и посмотрела на детектива хорошо знакомым ему прямым взглядом с легким налетом грусти и опыта прожитых лет.

— И ты связан с последней жертвой.

Детектив поднял на нее глаза. Говорить — не говорить? Все равно узнает.

— И с первой, — наконец выдохнул он, чувствуя, как режет горло.

Голова болела и кружилась. Слишком много никотина.

Стич, кажется, не удивилась. Либо не подала виду. Впрочем, Грин знал, что агент редко позволяет эмоциям прорваться наружу. В прошлый раз с ней было комфортно работать в том числе благодаря ее ледяному профессионализму. В этом расследовании не хватало холода и трезвости.

— С Перо? Ну, учитывая твой образ жизни до Спутника-7…

— Это было значительно раньше Спутника-7, — прервал Аксель. — Но не думаю, что ее убили из-за давних отношений со мной. В любом случае мне не стоило браться за это дело.

Последнее было лишним. Грин осекся и снова уставился в окно, не выдержав полыхнувшего холодом взгляда агента.

— Грин, альтернатив у Старсгарда нет, — приглушенно заговорила она. — Он и сейчас отстранил тебя только формально. Поэтому запихай жалость к себе и самобичевание в задницу и взбодрись. Что говорят профайлеры?

Аксель вымученно улыбнулся. Как ни странно, после слов Арабеллы ему стало легче. Исчез стягивающий плечи обруч, расслабилась спина. Он взъерошил челку, привычно стабилизируясь с помощью прикосновения к волосам, и бросил на агента заинтересованный взгляд. Та одобрительно кивнула, приглашая к дискуссии.

— До них лишь пару дней назад дошло, что убийца не один. Профиля пока нет. Странное чувство. Сначала улик нет, а теперь мы будто тонем под ними. Как будто…

— …как будто кто-то специально организовал этот водопад, — подхватила Стич. — Ты тоже обратил внимание на то, что в доме передоз улик? В комнате слишком много крови. Причем кровь Анны самая свежая — и ее немного. А вот под ней намешано всего — на стенах, столах. Как будто кто-то специально метил комнату.

— Чтобы загрузить наши лаборатории.

Глаза Арабеллы блеснули за очками.

— Не загрузить, Аксель. Чтобы вырубить их к чертям.

Грин резко выпрямился.

— Кто-то играет с полицией и прекрасно знает протоколы. Знает, что мы будем обрабатывать все, что найдем.

Она улыбнулась, достала из сумочки мундштук и тонкую сигариллу. Отодвинула подальше документы и с явным наслаждением прикурила.

— …И погрязнете в деталях.

— И потом мы получаем эту красную ленту и ловим Мейсона не на убийстве, а на похищении. Он даже не убил охранника — усыпил его, и все.

— Потому что, насколько я могу судить, Авирона не была жертвой. А вот мисс Эмери — по ходу, да. Я не считаю, что ее смерть связана только с тем, что она нашла в Париже.

— С чего такие выводы?

— Потому что она укладывается в портрет. Известный журналист, у которого за плечами тьма громких дел и парочка вброшенных фейков, которые пустили следствие не в ту сторону.

Аксель шумно выдохнул и, положив руки на столешницу, подался вперед.

— С этой точки зрения Авирона тоже в списке, если мы отталкиваемся от двуличия.

Стич на мгновение задумалась.

— Я думаю, дело не только в двуличии, а во вредоносном двуличии. И в этом ключе певица выпадает из списка. У нас есть кровь Анны, мы знаем, что убили ее в доме. Есть список тех, кто арендовал дом в последний год, вы проверяете алиби каждого и пока ничего не нащупали. Есть фотографии, на которых мисс Перо запечатлена в недвусмысленных сценах с мистером Кеппелом-младшим, мистером Мейсоном и еще тьмой влиятельных мужчин Треверберга. Есть сперма бывшего мужа Анны. А еще есть четкое понимание того, что ни у одного фигуранта дела нет алиби на вечер и ночь смерти Анны. Зато у мистера Кеппела-младшего есть алиби на момент смерти Ребекки Грант.

— У Мейсона четкого алиби нет. Мы сверили день по минутам — он вполне мог убить Ребекку, а потом вернуться на мероприятие. Она долго находилась в парке. Так долго, что наркоман успел принести ей ленту.

Стич нахмурилась.

— Историю с лентой я пока комментировать не готова. Есть пара соображений, жду подтверждения от коллег. Пока сосредоточимся на том, на что мы в состоянии повлиять. Я допрошу Мейсона.

Аксель кивнул почти обреченно. Официально вести допрос он не мог, но мог слушать. С другой стороны, Стич в прошлом деле зарекомендовала себя как талантливого переговорщика. Ха. Переговорщик. Она выбивала из людей все, что ей было нужно. Иногда весьма жесткими методами.

— У него мощный адвокат, — предупредил Грин.

— Берне прекрасен, — Арабелла снисходительно улыбнулась, но эта улыбка Грину совершенно не понравилась, — но когда в дело вступает Агентство, ему стоит посторониться. Вам нужно допросить мисс Рихтер. Узнать все, что сможете, о Мейсоне. Так как официально вы отстранены, замаскируйте визит под… я не знаю… вы ее спасли, все такое. Можете проявить сочувствие.

Аксель поежился.

— Она не та, кому требуется сочувствие.

— Ох, детектив, как иногда вы плохо разбираетесь в людях.

Ответить Аксель не успел. В дверь постучали, и на пороге появился бледный как смерть Говард Логан. Он держал папку с документами. Влетел в кабинет и ошарашенно замер, увидев незнакомую женщину.

— В чем дело? — холоднее, чем следовало, спросил Грин, выпрямившись в кресле.

— Э-э, простите, это очень важно.

— Это агент Стич. Агент, это Говард Логан. Криминалист. Он работал со мной в деле Рафаэля и Душителя.

Арабелла встала и протянула юнцу руку. Тот с некоторой задержкой ее пожал, закрыл за собой дверь и снова посмотрел на детектива, будто спрашивая у него разрешения.

— Агент Стич с этого момента руководит расследованием, — ответил Грин. — Агентство, Говард.

Логан, кажется, ничего не понял, но спорить не стал. И Аксель был благодарен за это — за неожиданно армейский подход к делу, который так ценился в органах и которого так не хватало. Субординация в команде Грина всегда была отменной.

— Хорошо. На ремне мисс Эмери нашли половинку отпечатка пальца. Есть совпадение. Вы не поверите.

Агент и детектив переглянулись.

— Ну, говори уже.

— Он принадлежит Бастиану Арнольду Кеппелу. Вы как-то можете это объяснить?

Аксель вскочил с места.

— Сначала улик нет, потом их слишком много. Сначала на убийцу ничего не указывает, потом вы получаете не просто подсказку, а прямой выход на него, — неожиданно спокойно заговорила Стич. Под ее пристальным взглядом детектив сел на место. — Отправьте группу на арест, привезите сюда Кеппела-младшего, мы с ним поговорим. Идите, офицер Логан. Детектив, вы понимаете, что происходит?

Аксель кивнул Говарду, мол, иди. Тот, оставив папку с документами, выскочил за дверь. На миг кабинете повисла тишина.

— Интересно, а в его крови мы тоже найдем наркотический след? — будто у самого себя спросил Грин. — Мейсон был под кайфом, когда пришел к Авироне. Мы проверили. Доза не смертельная, что называется, «для смелости».

— Вы понимаете, что происходит, детектив?

Аксель перевел на нее тяжелый взгляд.

— Нет, черт возьми, агент. Я не понимаю, что это за кошки-мышки с полицией. Все выглядит так, как будто улики оставляются намеренно. Но вопрос, почему их не было в первых случаях и почему они появились сейчас. И зачем Кеппелу убивать Лорел Эмери?

Арабелла вдруг улыбнулась.

— Ты задаешь правильные вопросы. Я не могу ответить на все, нужно удостовериться. К тому же у тебя нет допуска, а в Агентстве работать ты отказался.

Грин чуть ли не подскочил на месте.

— «Допуска»? — переспросил он. — Значит, вы здесь не просто потому, что больше некому возглавить расследование? Вы что-то знаете? Как всегда, у вас есть информация, которая изменит ситуацию, а вы не желаете ею делиться? Арабелла?

Она подняла руки ладонями вперед.

— Мне нужно допросить Мейсона. Тебе нужно допросить Теодору Рихтер. Сделай это нежно. Встретимся вечером.

Аксель тихо выругался.

— Я ненавижу, когда меня отрезают от информации.

— Обещаю, с лордом без тебя говорить не стану.

Глава двенадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

— Извините, доктор Карлин, можно вас на пару слов?

Марк оторвался от документов, которые изучал. Отчеты криминалистов сводили его с ума, он давно не видел такой массы улик. Как будто избалованный ребенок пробежался по местам преступлений и как следует там наследил.

В кабинет профайлера заглядывала незнакомая девушка.

— Я Марта Эллоу, стажер. Нам поручили опрашивать рабочих, связанных с особняком. По делу Робин Гуда.

— Робин Гуда? — удивился Карлин.

Марта стушевалась.

— Ну, он вроде как борется с двуличием и цинизмом, если мы правильно поняли. Короче, Эрик назвал его Робин Гудом, ну и повелось.

Кто такой Эрик, Карлин не знал.

— Чем могу помочь, офицер Эллоу?

— Нам попался странный рабочий. Он вроде как лет десять работает на компанию, которая обслуживает особняки, принадлежащие «Кеппел-девелопмент». Он какой-то странный.

— Это я уже слышал, офицер, — устало проговорил Марк, глуша раздражение. — А странность в чем? И при чем тут я?

Девушка стушевалась, но прошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

— Ну, сначала он легко шел на контакт. А когда начали про комнату говорить, твердит какой-то бред.

— Какой?

— «„Скертс“ выиграли у „Бортель“ 7:0».

— Что?

Девушка беспомощно пожала плечами.

— Или: «Сегодня поразительно теплая осень, вы не находите?» Или: «Я так устал, пора съездить в отпуск». Я никогда такого не видела. Может, вы сможете разобраться?

Карлина передернуло. Он догадывался, что могло сломаться в человеческой психике настолько, что допрашиваемый нес околесицу в ответ на прямые вопросы. Если только…

— А он на все вопросы так отвечает или только про комнату?

— В том-то и дело, что только про комнату. Он спокойно рассказал, сколько ему лет, когда приехал в Треверберг, сколько работает, как зарабатывает, что входит в его обязанности, даже про кота своего рассказал. А про комнату не может.

Марк встал.

— Ведите, офицер. Поговорим с вашим рабочим.

Рабочий оказался взрослым мужиком лет сорока-пятидесяти. Лысоватый, поджарый. Взгляд спокойный: видимо, никаких триггерящих вопросов ему не задавали. Марк выставил прочь стажеров и разместился на неудобном стуле напротив мужика.

— Скотт Вест?

— Ага. Долго меня еще тут держать будут? Мне на работу надо.

Говорил он недовольно, но мирно. От него не веяло опасностью или излишней нервозностью. Просто взрослый мужчина-работяга, который устал и хочет добраться до дома, выпить чаю или пива, кто там уж что пьет, включить телевизор и посвятить несколько часов собственному одиночеству.

— Меня зовут доктор Марк Карлин. В полиции я занимаюсь больше психологией, чем расследованием.

— Ненавижу мозгоправов.

— Ох, понимаю, мои коллеги часто невыносимы. Но я не просто мозгоправ. Меня зовут тогда, когда где-то случилось что-то страшное и нужна помощь.

Мужик посмотрел испуганно.

— Но мне не нужна ваша помощь. Со мной все хорошо. Я хочу домой, надо выспаться перед сменой, завтра длинный день.

— Говорят, вы работали в особняке, — проигнорировал его выпад Карлин.

— Я много где работал.

— Говорят, вы видели странные, скрытые от всех вещи.

Лицо мужчины приняло слегка удивленное выражение, но он вдруг улыбнулся, разом помолодев вдвое.

— Я много чего видел, доктор. Много чего видел… Много…

Карлин выдержал небольшую паузу, будто ждал, что свидетель скажет еще что-то, но тот молчал. Его глаза вдруг забегали, потом взгляд остановился. Остекленел. Мгновение — и вернулся в норму.

— А что самое странное из того, что вы видели?

— Странное? Кто-то режет свиней не для еды, а для краски.

Как давно он не практиковал гипноз? Стоит ли рисковать и пытаться выбить этого человека из заданных рамок, чтобы забраться ему в голову? Вряд ли он сможет вспомнить того, кто поставил блок на его психику, но возможно, расскажет что-то о комнате — важные даты или события, то, за что следствие сможет ухватиться, то, что дообогатит профили и общий рисунок преступлений.

— Для краски? — осторожно переспросил Карлин, подталкивая его к монологу.

Полумертвые глаза Веста вспыхнули приглушенным светом.

— Надо все разлить. Разлить. Чтобы смешать как можно больше краски, и чтобы было все… это же глупо? Можно было сделать кровяную колбасу. Но надо было потом мне…

Он скатился в неразборчивое бормотание, и Карлин чуть не выругался. Достав телефон, он сбросил Аурелии сообщение, потом написал Говарду, чтобы тот предупредил офицеров о приезде психиатра и проследил, чтобы Баррон получила все необходимые вводные прежде, чем зайдет в допросную. И вернулся к свидетелю, надеясь, что сможет удержать его в таком состоянии до ее приезда. Почему-то он не сомневался, что Баррон бросит все и приедет. Да, прямо сейчас, в рабочий день. Потому что он никогда ее ни о чем не просил.

Допросная не лучшее место для того, чтобы проводить сеанс гипноза, но они справятся. Аурелия использовала разнообразные техники. Не всегда нужно было глубокое погружение, иногда достаточно транса. Она поможет нащупать нить, а дальше они решат, что делать. Вместе.

— Расскажите что-нибудь еще.

— Я Скотт Вест, мне сорок пять лет, я двадцать пять лет работаю на стройке. Я лучше всех умею выравнивать поверхности, готовить их под покраску или обои. Да, я умею работать руками. У меня золотые руки!

— А что еще вы умеете?

— Охотиться. — Мужчина расплылся в улыбке. — Люблю охотиться. Люблю одиночество. Нечасто получается выбраться из дома…

За следующие сорок минут Карлин узнал, что Вест разведен, у него есть дочь, которая сейчас лежит в онкологии с неизлечимым диагнозом, что он готов на все ради ее выздоровления, что он лучше всех умеет тайное оставлять тайным и прятать двери под носом. Но каждый наводящий вопрос, который должен был подтолкнуть его к комнате, нарывался на защиту. Свидетель просто не понимал словосочетания «тайная комната». Из его бреда Карлин предположил, что именно этот человек разлил кровь и краску внизу. Но по чьей просьбе? Когда? Это могло случиться и во время ремонта три года назад, и сейчас.

Аурелия появилась незаметно. Она просто вошла в кабинет, мягко ступая. Карлин почувствовал аромат ее духов. Напряжение мгновенно отпустило. Хотя было ли это напряжением? Скорее, заинтересованностью, некой концентрацией, которую он должен был поддерживать. В любом случае стало легче.

— Эй, Скотти, — позвал он, прерывая монолог об охоте и оленях. — Это моя коллега. Аурелия Баррон.

— Аурелия, — намеренно растягивая каждую гласную, повторил тот.

Баррон села рядом с Карлином.

— Здравствуй, Скотт, — негромко произнесла она. — Мне сказали, вы потрясающей собеседник. Я решила убедиться в этом сама.

Марк незаметно коснулся ее колена, затянутого в плотную ткань платья, и одобряюще сжал, передавая через этот жест одновременно и благодарность, и радость. Баррон не отреагировала. Он убрал руку и слегка отклонился, уходя из пространства переговоров.

— Мне лестно, — отреагировал Вест, не отводя от нее восхищенных глаз.

Выглядела Баррон сногсшибательно. Впрочем, как и всегда. Она собрала волосы в низкий пучок, пустив по лицу мягкие волны, выбрала темное платье-футляр чуть ниже колен, шпильки. Она выглядела строго и одновременно женственно. Марк видел ее профиль и откровенно любовался ею. Он знал, какое впечатление произвела эта женщина на простого работягу. Для него она — Мадонна, сошедшая с полотна художника эпохи Возрождения. Как, впрочем, для любого мужчины, у которого есть глаза.

— Раз, — негромко проговорила Баррон. — Ты же любишь охоту? Хочешь поговорить об охоте?

— Охота — это лучший способ отдохнуть, — с готовностью закивал Скотт.

— Два. Расскажи, когда ты отдыхал в последний раз?

Ее голос был таким мягким и нежным, что Марк сам погружался в полудрему, навязчивую, липкую и одновременно уютную.

— Ох, отдых… — Свидетель прикрыл глаза. — Я ездил тут в один отель в лесу. Фирма дала путевку. Я очень хороший работник.

— Три. Что ты делал в отеле?

— Ловил рыбу, спал. Там еще такая медсестричка была. Такая милая. Молоденькая, но меня совсем не боялась.

— Четыре. Скотти, это ты разлил краску в подвале в особняке Кеппела?

— Разлил… разлил краску. И кровь. Нужно было зарезать свинью, жалко свинью. Но резал не я, не я. Я просто взял немного крови, потому что там, внизу, нужно было много всего сделать.

— Пять. Скотти, а это ты скрыл вход в комнату?

— «Скертс» выиграли у «Бортель»…

— Пять, — с небольшим нажимом повторила Аурелия, прерывая его фразу. — Ты когда-нибудь закрывал вход туда, куда никто не должен зайти?

— Закрывал. Постоянно это делаю. Я лучше всех умею прятать то, что нельзя увидеть, если не знаешь, что оно там. Прямо под носом.

— Шесть. А когда ты не резал свинью?

— Да когда ремонт делали. Давно.

— Семь. Скотти, а что тебе говорила та медсестричка из санатория?

— Что у меня золотые руки. Я молодец.

Его голова безвольно свесилась на грудь. В допросной повисло тяжелое молчание. Аурелия посмотрела на Марка и так же незаметно, как он некоторое время назад, положила руку ему на колено.

— Ваша Эллоу посвятила меня в детали, — одними губами сказала она. — Над ним хорошо работали на протяжении длительного времени. Я не смогу установить кто. Но медсестра явно поддерживала гипноз. Скорее всего, тоже по указке. Найдите ее. А еще проверьте его биографию.

— Если он сказал правду, то все это было запланировано задолго до убийств. Счет идет на годы.

— Восемь. Скотти, сколько лет прошло с тех пор, как твоя жизнь изменилась?

Вест встрепенулся. Он посмотрел прямо ей в лицо и вдруг улыбнулся — страшной безумной улыбкой, которая застыла на его лице подобно уродливой маске. Но прошло мгновение, мышцы расслабились. Улыбка стала грустной.

— Двадцать лет, доктор. Моя жизнь изменилась двадцать лет назад.

Позже

Они ушли в ресторанчик неподалеку от управления. Марка потряхивало от пережитого, Аурелия была спокойна. Судя по всему, разговор и приложенные усилия для нее в порядке вещей.

— Спасибо, — сказал Карлин. — Спасибо, что приехала.

Она медленно кивнула.

— Это уровень, Марк. И если попытаться опираться на его показания, то вы имеете дело с влиянием, которое было заложено, скорее всего, двадцать лет назад. Я не утверждаю про конкретную комнату. Но кто-то вмешался в его жизнь.

— Ну, Эллоу сказала, что двадцать лет назад у него умер отец: разбился на объекте. Видимо, это стало травмирующим событием, которое психика выкинула под гипнозом. Не значит, что влияние началось в этот момент.

Аурелия покачала головой.

— Не факт. Я не берусь утверждать, но…

— Мы точно знаем две вещи, — мягко прервал Марк. — Он тот, кто находился в группе, маскирующей комнату. А еще он тот, кто в этой комнате устроил бардак. Вопрос — когда это было. Установим состав группы — найдем ответ.

Ее улыбка выглядела вымученной. Она отвернулась.

— Мирдол переводят.

— Что?

— Я же подала рапорт. Ее переводят. Ты не видел новости?

— Как-то не до того было, если честно. Когда? Куда?

— На этой неделе. В тюрьму, естественно. Ну, сначала в изолятор, там она посидит в ожидании суда. Я пыталась убедить прокурора оставить ее под присмотром в клинике, но, как понимаешь, оснований нет. Так что ее переводят. Потом суд. Потом — сам знаешь.

— Берне взялся за дело?

Она пожала плечами.

— Мне все равно. Я ошиблась, Марк. Я никогда не совершала таких чудовищных профессиональных ошибок. Я увидела в ней будущие статьи и конференции. Увидела перспективы для клиники и для себя. Я решила, что сорвала банк. И эти надежды, эти амбиции меня ослепили. Я профнепригодна?

Карлин отставил в сторону чашку с чаем и наклонился к ней через стол.

— Ты сильнейший специалист из всех, кого я когда-либо знал, Рея, но ты человек. Людям свойственно ошибаться, даже если тебе кажется, что ты приблизилась к Богу. Ты взломала этого парня в два счета. Сделала то, чего не смог я. И я даже не понял, как ты это сделала.

Она улыбнулась сквозь навернувшиеся на глаза слезы.

— Ну, есть парочка секретов.

— Ты просто мешок с секретами.

— Не такой уж и мешок.

Карлин рассмеялся. Впервые за несколько дней легко и искренне.

— Спасибо за помощь.

— Когда ты уже поймешь… Если ты хочешь, чтобы я пришла, тебе достаточно просто позвать.

Глава тринадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ТЕОДОРА

Пришлось поругаться с врачами, чтобы ее отпустили домой хотя бы во вторник. Дождавшись Джо, Теодора выбралась из больницы через черный ход, спряталась в тонированный автомобиль и наконец почувствовала себя в безопасности. Вымуштрованный охранник сел на пассажирское сиденье рядом с коллегой, который вел машину. Никто ей в глаза не смотрел, и мисс Рихтер свободно выдохнула.

Она проспала почти три дня. Ее накачали лекарствами, запретили посещения (и слава богу). По сути госпитализация принесла неожиданный отдых, от которого нельзя было отказаться. И сейчас впервые с субботы она осталась наедине со своими мыслями, не одурманенная сном.

Сознание оставалось мутным, а тело слабым. При мысли о том, что все узнают, какую вторую жизнь себе придумала знаменитая бизнесвумен, хотелось броситься под колеса встречного автомобиля. Больше всего она боялась разговора с отцом. Она предчувствовала неодобрение, да что там — осуждение, и совершенно не хотела снова переживать это унижение.

Ну, пела. И что? Почему нельзя совмещать бизнес и творчество? Вокал спасал ее от нервного срыва на протяжении многих лет. Да, она придумала себе этот проект. Да, она пряталась в нем. Испытывала удовольствие, скрывая его ото всех, даже от самых близких.

Почему-то беспокоило ее именно это — раскрытие инкогнито. О том, что могло бы произойти, не явись Грин в ее гримерку, думать не получалось. Мысли сразу уносились прочь, перед глазами вставали отец, брат, партнеры по бизнесу. Кто угодно и что угодно, лишь бы не допускать мысли о причастности Кевина к зверствам, потрясшим город.

Машина остановилась. Джо открыл дверцу. Тео поправила темные очки, шарф на голове и скользнула за ним в приоткрытую дверь. Не парадный вход — изнанка. Знакомый лифт. Тишина и запах хвои. Охранник вышел из лифта первым, убедился, что на этаже никого нет, проводил мисс Рихтер до квартиры.

— Спасибо. — Она кивнула.

Джо покачал головой, забрал у нее ключи, открыл дверь и проверил квартиру. После этого позволил ей пройти.

— Я буду рядом, мисс Рихтер, — пообещал он.

Тео проводила его задумчивым невидящим взглядом. Когда дверь захлопнулась, хрупкие плечи женщины вздрогнули. Она выронила сумку, стянула с головы шарф и, закрыв лицо руками, опустилась на мягкий пуфик. Слез не было.

Было другое.

Удушающее отвратительное одиночество навалилось с чудовищной силой. В телефонной книге не было ни одного контакта, который хотелось бы набрать. У нее не оказалось подруг, не осталось близких. И помимо охраны единственный человек, рядом с которым она вдруг почувствовала себя уверенно, — совершенно чужой ей мужчина, который общался с ней только по долгу службы. Их последний разговор выбил Тео из колеи. Но думать об этом было больно.

Она почти не удивилась, когда два часа спустя после возвращения домой ей позвонил Джо и сообщил, что детектив Грин хочет с ней поговорить. Теодора велела пропустить, с трудом дошла до кухни, поставила чайник и замерла, ожидая звонка в дверь. В ней боролись страх и странный трепет. Эта квартира всегда принадлежала только ей. Лишь Самуэль мог войти сюда и даже остаться здесь. Грин — единственный посторонний, с кем она встретится в своем маленьком, закрытом ото всех мирке.

Когда в дверь позвонили, она вздрогнула. Обхватила себя руками и отправилась открывать. Детектив выглядел усталым. Он вскинул на нее замутненный какими-то мыслями взгляд и несмело улыбнулся.

— Мисс Рихтер. Извините, что я врываюсь к вам вот так, но в больнице сказали, что вы уехали домой. А мы не договорили.

— Проходите. Я думала, вы приедете в воскресенье. Или в понедельник.

— Ждали?

Она сбилась с шага и оглянулась на него через плечо. Грин закрыл дверь и теперь замер в нескольких шагах. Он не улыбался, но взгляд смягчился. Он странно смотрелся в ее просторном светлом коридоре. Даже этого простора Грину было будто бы мало, а свет… черная рубашка его просто поглощала.

Тео передернула плечами, дошла до кухни и жестом предложила гостю сесть. Детектив послушно опустился на стул и положил руки на стол, сплетя пальцы.

— Спала, — наконец ответила она и занялась чаем.

— Черный.

— С бергамотом?

— Да, наверное, с бергамотом.

— Чем обязана? Хотите продолжить допрос?

— Хочу продолжить беседу.

Он благодарно кивнул, когда Тео поставила перед ним чайную пару.

Села. Повисла странная ненапряжная тишина. От заварочного чайника из великолепного китайского фарфора исходило домашнее тепло. Напиток пах терпко и притягательно. И был еще запах — аромат хвойного леса, дерева и свободы. Грин. Женщина невольно прикрыла глаза, будто так было проще различить эти нотки. По телу пробежала волна мурашек, и Тео закусила губу. Щеки предательски окрасились в алый цвет, и она потянулась за чаем, чтобы скрыть смущение. Грин молчал и, кажется, внимательно за ней наблюдал. И под этим взглядом Рихтер вдруг почувствовала себя обнаженной. Лишь натренированная воля и привычка держать лицо позволили ей открыть глаза и встретиться с ним взглядом.

— Спрашивайте.

— Как вы себя чувствуете?

Она посмотрела на него слегка удивленно.

— Раз меня отпустили, значит, хорошо.

Он сдержанно кивнул, как будто говоря: «Понял, что откровенности я от вас не дождусь, что ж, тогда вернемся к деловому общению». И ей почему-то стало обидно. Да что там обидно — Теодора разозлилась сама на себя: на свою выдержку и холодность, на привычку держать дистанцию. А потом разозлилась еще раз — за то, что дала слабину.

— Мы получили план мероприятия, списки сотрудников и составили максимально полную картину перемещений мистера Мейсона.

— Стоп, — прервала Теодора. — А какое это имеет отношение к… субботе?

В синих глазах Грина проскользнуло странное выражение. Что это? Сочувствие? К черту сочувствие!

— Никакого, — произнес он, обрывая поток мыслей. — Но мне нужна ваша помощь. Мейсон твердит, что весь день был либо на объекте, либо с вами. Мы уже поймали его на лжи в мелочах. И только вы можете расставить все по местам.

Она похолодела.

— Вы подозреваете его?..

— Мисс Рихтер…

— Тео, — поправила она, даже не успев подумать о том, насколько это неуместно.

Грин смягчился.

— Позвольте мне сделать свою работу. Он в любом случае сядет. Вопрос лишь в том, будет это попытка похищения и причинение вреда здоровью или убийство.

— Ваша зацепка с лентой — полная туфта.

— Допустим. — Он неожиданно легко согласился с ее выпадом, приведя женщину в еще большее недоумение. — Но мы должны отрабатывать все версии. Меня интересуют два дня. В большей степени день памяти Перо.

— Я не могу подтвердить, что он весь день был со мной, потому что сама провела его не на площадке. Мы же виделись там, детектив.

— Мы виделись во время мероприятия. А до?

— У меня было несколько встреч. Без Мейсона. Я увидела его примерно в восемь утра, он муштровал сотрудников. А в следующий раз — уже ближе к открытию.

— То есть примерно в два часа дня?

Она нахмурилась, пытаясь добраться до потаенных уголков памяти. Она вообще плохо помнила тот день. И Кевина тоже. Он тенью растворялся меж гостей и сотрудников, появлялся в нужный момент, направлял. Она уже давно его не контролировала. Отслеживала происходящее на самом мероприятии, оценивала, но не влезала в подготовительный этап. А он не отчитывался ей поминутно. А жаль. Она бы смогла помочь Грину.

— Примерно. Может, полтретьего. Детектив, вы меня пугаете.

— Простите. Я понимаю, что вам не до наших вопросов, но…

Она подняла руку, и он замолчал. Их взгляды снова встретились, в помещении повисла звенящая тишина, а на глаза почему-то навернулись слезы. Теодора резко опустила взгляд, уткнулась в чашку, отпила терпкий напиток.

— Я все понимаю. Спрашивайте.

— Хорошо.

Низкий, неожиданно мягкий голос детектива буквально заставил ее вновь поднять глаза. Грин смотрел на нее в упор, но сейчас в его обычно холодном и тяжелом взгляде не было ни холода, ни тяжести. Только печаль. Усталость. И что-то, что ей захотелось трактовать как заботу.

— Я подумала над вашими вопросами, — солгала она. Не думала. Но ответы на них пришли из глубины. — Кевин в последнее время действительно вел себя странно. Он становился навязчивым. Я не придала этому значения, но в контексте произошедшего понимаю, что он вполне мог выяснить правду про Авирону.

— У него дома обнаружили массу записей по вашим передвижениям. Он отслеживал каждый шаг. И вычислил вас.

Грин сказал это мягко, учтиво. Но руки задрожали. Тео убрала чашку, откинулась на спинку кресла. Ее бросило в жар, на лбу выступила испарина. Она не знала, кто такие сталкеры. Никогда не сталкивалась с преследователями. Да, ей не давали проходу и во время обучения, и позже. Но она научилась говорить нет и ставить стены. От мысли, что кто-то следил за ней, методично фиксируя каждый шаг, стало страшно. Нечем дышать. Резким движением она прижала руку к груди, запрокинула голову. Грин среагировал мгновенно. Он открыл окно, впуская в помещение прохладный, наполненный дождем воздух, а потом подошел к ней и неожиданно уверенным жестом взял ее за кисть. Сосчитал пульс.

— Пойдемте.

Он помог ей встать, и Тео тут же покачнулась, в глазах потемнело. Детектив удержал ее за плечи, но она на него не смотрела, кажется, окончательно сломленная.

— Вы в безопасности.

Она не отреагировала.

— Тео?

Грин довел ее до мягкого дивана, усадил, принес стакан с водой. Она пригубила прохладную жидкость и зажмурилась, отказываясь пить еще. А потом замерла, почувствовав, что он садится рядом. Привалилась к его боку, сражаясь со слезами. Она слишком много плакала в последнее время.

— Простите, — пробормотала Тео с трудом. — Я просто… не могу поверить.

— Мы не считаем, что вы были в списке жертв, — с некоторым отчуждением произнес Грин, однако не отстранился. — Но и не беремся судить, что он собирался делать. Он молчит.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — я не хочу о нем больше слышать. Вам нужен доступ к документам? Я дам все. Только, пожалуйста, — внезапно развернувшись, она схватила его за грудки и посмотрела в лицо, — ничего мне о нем не говорите!

Грин мягко положил ладони поверх ее напряженных пальцев. Те послушно расслабились. Она почувствовала тепло его кожи под рубашкой, мерное биение сердца. Стыд и покой, смешавшись в жгучий коктейль, медленно затопили ее. Ее руки у него на груди. Его ладони прижимают их к ткани, будто не позволяя шевелиться. И от этого прикосновения разливается покой.

Грин надежен как скала.

Невозмутим.

А она припала к нему, как к колодцу с живой водой.

Идиотка.

Теодора мягко высвободилась, нервным жестом провела рукой по волосам. Детектив опустил руки, но не отстранился, продолжая следить за ней внимательно и осторожно.

— Ничего не скажу, — произнес он после долгой паузы. — И сделаю все, чтобы он никогда не вышел из тюрьмы.

Глава четырнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Арабелла Стич оказалась права в одном: короткий разговор с Теодорой его полностью стабилизировал. Грин не получил новой информации, лишь утвердился в том, что у Мейсона нет алиби. Но зато он обрел почву под ногами, потерянную после смерти Лорел Эмери и отстранения от расследования.

Он быстро добрался до участка, наслаждаясь почти забытым состоянием покоя и равновесия, единения с мотоциклом, взлетел по лестнице на свой этаж и прошел в кабинет. Арабелла сидела с документами, вид у нее был довольный. А напротив нее вальяжно расположился тот, кого Грин почему-то увидеть не ожидал: Дилан Оуэн ковырялся в портативном компьютере, толстые провода которого были разбросаны по всему столу. Программист поднял голову, напряженное выражение лица сменилось удовлетворенным.

— Привет, детектив, — спокойно сказал Дилан.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Мистер Оуэн отказывается со мной работать, — с притворным недовольством сказала Стич. — Зову уже несколько лет.

— Слышал бы Старсгард, что вы тут сотрудников уводите, — хохотнул Грин. — Дилан, я уже забыл, как ты выглядишь.

Тот усмехнулся.

— Марк там раскопал человека, который, предположительно, занимался маскировкой тайной комнаты, — легко произнесла Стич.

Аксель, успевший сбросить с плеч куртку, замер и развернулся.

— Что?

— Ага. Один из рабочих. Может, стажеры свое дело и не знают, но даже им везет. Он начал нести бред в ответ на точечные вопросы о комнате, они побежали к Карлину.

— Почему не ко мне?

— Ну, Карлин у нас главный мозгоправ, — ухмыльнулась Стич. — Как бы там ни было, Марк откликнулся, а потом позвал с собой Баррон. Они провели некое подобие допроса с элементами гипноза. Да-да, в суде не использовать, но нам сейчас не до суда, детектив, нам нужно установить истину. Так вот. Этого парня гипнотизировали. И про комнату он говорить не может. Зато отчетливо помнит, как заливал ее краской.

— Когда это было? — сухо спросил детектив.

— Аурелия предполагает, что во время ремонта.

Стич замолчала так, как будто думала, озвучить дополнительные факты или не стоит. Аксель смерил ее требовательным взглядом. Она улыбнулась самой милой улыбкой из своего арсенала. К сожалению, от каждой «милой» улыбки агента хотелось либо повеситься, либо кого-нибудь пришить. Детектив решил переключиться на Оуэна, который следил за ними с немым вопросом, написанным на лице.

— Дилан. Я рад тебя видеть. Что забыл в управлении?

— Ты сам меня пригласил. И, пока у вас тут пауза в очень важных размышлениях на темы, которые ни оспорить, ни подтвердить невозможно, думаю, намного больше тебя заинтересует то, что ты можешь не просто проверить, но и увидеть собственными глазами. Уверен, тебе крайне интересно, куда звонила наша крошка Лорел. И еще кое-что.

— Да-да, а еще у нас осталось три часа до истечения срока по Мейсону, — вставила Стич. — И я не хочу предъявлять мелкое обвинение, нужно больше.

Грин наконец сел за стол. Удивительно, официально его отстранили, но фактически он продолжил делать свое дело — и никто с этим не спорил. Даже Стич, которая заняла странную позицию, схожую с тем, что делала в Спутнике-7.

— Дилан, говори уже, — попросил Аксель. — И без того голова кругом. Ты же видишь — гипноз!

Программист усмехнулся и выдал коллегам распечатки.

— Расставшись с полицейскими, еще в Париже, она сделала несколько звонков. И один из них — мистеру Бастиану Арнольду Кеппелу-младшему. А еще в газету.

— С редактором я уже связалась, — включилась Арабелла, привлекая внимание Грина. — Упирается, ссылается на журналистскую тайну. Я запросила у начальства тяжелую артиллерию, жду.

— Еще странные звонки? — без паузы спросил Грин, анализируя информацию. Не хотелось даже думать, что там за начальство такое, что журналистская тайна должна лопнуть, как мыльный пузырь.

Мысли о Лорел странным образом причиняли боль и одновременно прочищали мысли. Что с ней произошло? За что ее убили и почему прямо сейчас? Она нашла компромат на Бастиана? Если да, то какого характера? Что такого страшного связывало его с Анной, что он предпочитал это скрывать? Была одна мысль, но настолько дикая, что требовала перепроверки. И, будто уловив ее ход, Дилан самодовольно ухмыльнулся.

— Нет, — ответил айтишник. — Но я же не первый день с тобой работаю, так что решил проверить кое-что еще. Бастиан Арнольд Кеппел был пациентом Анны Перо в Марселе. Он летал к ней в течение почти двух лет: с марта 1991 года по март 1993-го. — Он протянул еще несколько листков. — А потом пропал на пару лет и всплыл в Треверберге уже в 1995 году. Здесь остепенился, вскоре женился на Шарлотте Дарно, представительнице старой аристократии с солидным приданым. Засветился в твоем деле Инквизитора. И больше не отсвечивал. До появления Анны в 2001 году в Треверберге. Тут он усилил свое присутствие как в медиапространстве, так и в СМИ. Начал посещать клубы, охотно раздавать интервью — словом, развил бурную деятельность.

Аксель и Арабелла переглянулись. Агент улыбалась. Грин нахмурился.

— Есть еще кое-что. Раз такая пьянка, я решил проверить всех, кого ты указал: Бастиана Кеппела, Кристиана Бальмона, Кевина Мейсона, Готье Карно. У всех были попытки выдать вам алиби. Бальмон и Карно с ходу заявили, что находились во Франции, но это не так.

— Я знаю. Бальмон был здесь, встречался с Анной. Не думаю, что он убил. А секретарь… Судя по тому, что рассказала Лорел, он был одержим Перо. И покончил с собой.

Глаза Дилана сверкнули.

— Да. Только вот я решил… Хм, агент, надеюсь, тут нет лишней прослушки? Порой я действую без протокола. Проблемы мне не нужны.

Стич улыбнулась.

— Говорите как есть. Что вы нарыли о секретаре?

— Смотрите.

Он повернул тяжеловесный компьютер экраном к ним, нажал «плей» и принялся комментировать неустойчивую картинку:

— Это поезд Прага — Треверберг, который прибыл в Треверберг в день убийства в 17:23. А вот этот вот молодой человек, — он ткнул в дисплей, — Готье Карно. — Дилан выключил видео, включил другое. — А это поезд Треверберг — Прага, отбытие в 02:53. И вот опять Готье Карно. Судя по всему, на вокзале он появился примерно в полвторого ночи. Бродил по залу ожидания. Вам нужно опросить охранников, сотрудников, возможных свидетелей по протоколу. Но без протокола я могу сказать, что…

— Он двигается как загнанный зверь, — негромко сказала Стич. — Рваная траектория, как будто мечется. Посмотрите, подносит руку к лицу.

— Вот контакты бортпроводников, которые обслуживали вагон, в который он сел, — спокойно продолжил Дилан. — Дальше — ваша забота.

Аксель и Арабелла переглянулись.

— Я ничего не понимаю, — наконец признался Грин.

Стич вздохнула.

— Я пока тоже. А по Мейсону что-то есть?

Дилан вздохнул.

— Грин, я смотрю, вы тут все одинаковые. Вам сколько информации ни дай — все мало. Мейсон — скользкий тип и осторожный. Вам тут с Карлином лучше поговорить. По моей части по нему чисто. Ну, относительно. Но я продолжу искать.

— Хорошо. Детектив Грин, мы с Карлином на допрос Мейсона. Хотите послушать?

— А что с Кеппелом?

Арабелла помрачнела.

— Он успел покинуть Треверберг. Час назад его самолет взлетел из Праги, мы не успели остановить. Следим.

— Черт. Но откуда он мог узнать?

Она пожала плечами.

— Судя по всему, он не знает. Просто деловая командировка. В его офисе меня уверили, что он улетел на выставку в Штаты и вернется через несколько дней. Я уже связалась с ФБР. Брать его там не будут, но последят. Вернется — примем.

— Примем как минимум за нарушение подписки о невыезде, — фыркнул Грин.

— Которую он вам не давал.

ПРОШЛОЕ. АННА

— Какого черта ты здесь делаешь?

Готье смотрел на меня странно темными глазами. Я почти не различала радужки, только огромные, похожие на черные дыры зрачки, ритмично пульсировавшие в такт биению его сердца. Ассистент и раньше баловался травкой, но это не мешало выполнять обязанности. До этого момента Карно ни разу не посмел нарушить мое уединение. Он всегда ждал меня. Ждал столько, сколько нужно. И я привыкла к тому, что в минуты слабости и одиночества могу обратиться к его нежности, силе и доверчивости. Ко всему тому, что он мог мне дать — и с наслаждением давал все эти годы.

Впервые Готье выглядел… взрослым?

— Ты же говорила, что с ним все к-кончено! — вскричал ассистент. От нервозности и гнева он слегка заикался, но почему-то этот маленький дефект добавлял ему вес. Почему-то он казался серьезнее, внушительнее, чем был на самом деле.

Я разозлилась. Посмотрела на огромную лужу на полу. Перевела дыхание. Мне нужно было несколько мгновений наедине с собой. Но времени не осталось: Готье сделал шаг вперед, и мне пришлось перейти к агрессивной защите.

— Посмотри, придурок, я из-за тебя разбила вино! — закричала я, ожидая, что он привычно втянет голову в плечи и отступит, сделает один маленький чертов шаг назад. — Ты виноват! У меня нет запасной бутылки. Это редкое вино! Иди и купи мне новое.

Но он лишь двинулся на меня. Почему-то подумала, что он всегда казался мне двадцатилетним парнем. А сейчас, взъерошенный, небритый, он будто впервые выглядел на свой возраст. Ему тридцать. И десять лет из тридцати он провел подле меня. Всего на мгновение, но мне стало… стыдно? Что не позволила ему построить собственную жизнь? Какой бред. Он сам связал свою жизнь со мной. Прекрасно знал, на что идет. Мог избавиться от меня в любой момент. Но сейчас он неадекватен. Надо как-то успокоить его. Как? Наверное, нападение — неверная тактика. Соблазнить? Это мне всегда удавалось. Я натянула на лицо улыбку, но выражение его глаз не изменилось. В них по-прежнему было до крика страшно смотреть.

— Я видел, слышал, чувствовал, как ты отдавалась ему, как стонала под ним. Ты говорила, что все кончено. Брак закончен, у тебя другая жизнь. А вместо этого трахалась с ним на этом диване так, будто вы подростки!

Он слегка обернулся, махнул рукой и снова сосредоточил на мне пылающий взгляд. Я почувствовала, как горло сжимает иррациональный страх. Любая бы отступила, но меня гнало вперед.

Что он станет делать, если я не поддамся?

Что он сделает, если я решу его разозлить?

Сможет ли он раскрыться по-новому в постели, если я его соблазню? Если я продолжу провокации?

— Готье, это всего лишь секс. Я не обещала хранить верность тебе.

Я сказала это как можно мягче. А расстояние между нами сокращалось. Что мне сделать? Тело больше не хотело близости. После Кристиана оно никогда не хотело близости, ненасытность засыпала, уступая место удовлетворению. Почему я раньше не обращала внимания на эту особенность?

Но сейчас я должна собраться. Внутри разливалось знакомое томление, не имеющее ничего общего с физическим желанием. Оно было глубже.

— Ты обещала не спать с Бальмоном! — крикнул Готье, но уже не так агрессивно — он уловил смену моего настроения.

Мужчина пересек расстояние между нами, но так и не решился прикоснуться. Я почувствовала себя еще увереннее.

— Ты хочешь секса? — спросила у него прямо, как всегда, и таким тоном, что к бледным щекам ассистента прилила кровь. Его андрогинная красота расцвела новыми красками. Мой милый мальчик.

Щенок. Маленький и нежный. Как он измучился, как устал без хозяйской ласки. Я протянула руку и запустила пальцы ему в волосы, моля всех богов, чтобы тело не подвело. Мне нужно было закрепить свою власть над этим человеком, чтобы он больше никогда не позволял себе подобного. А если бы он заявился, когда мы тут с Грином…

Мне следует выпроводить его до того, как состоится тот самый разговор. А сейчас я должна указать ему его место. По телу пробежала долгая дрожь, когда Готье глухо застонал, закрыл глаза и позволил мне запрокинуть его голову, обнажив шею, которую я тут же укусила, потом провела по месту укуса языком. Снова укусила. Поцелуй.

— Ты должен был приехать только через неделю. У тебя мало работы? Или я мало тебе плачу?

— Я знал, что ты…

Я поцеловала его, не позволив закончить. Жаль. Почему-то сейчас поцелуи бывшего мужа приносили намного больше эмоций, чем… вот это. Но речь не о моем наслаждении. Кристиан имел надо мной странную власть, власть, которая всегда меня тяготила. А вот Готье — никогда. Он всегда подчинялся мне во всем, отдавая именно то, в чем я нуждалась, то, что я у него забирала. Поэтому, пересилив себя, я впилась в его податливые губы яростным поцелуем, укусила нижнюю. Облизнула верхнюю. Он попытался положить руки мне на талию, перехватывая инициативу и оправдывая собственное стремление к власти, которое я тут же задушила на корню. Оттолкнула. Развернулась и молча ушла наверх. В спальню. Знала, что он пойдет следом. И он пошел — я слышала шаги. Интересно, а секс без желания — это насилие? Почему-то я не могла ему просто сказать нет и закрыть перед ним дверь. Наверное, потому, что этого «нет» не существовало? Я шла плавной походкой, изящно скользя по лестнице, касаясь пальцами перил и то и дело оборачиваясь на Готье, который сохранял дистанцию. Я буду с ним играть. Я продолжу его изводить.

Кого я обманываю? Я приехала в Треверберг только для того, чтобы вернуть себе обожание мужчины, которого я встретила мальчиком, чью невинность забрала, чьи чувства впитала, как сухая губка. Глобально это ничего не изменит. Я навсегда останусь собой.

У двери в спальню я бросила на Готье взгляд через плечо. Он замер. На высоких скулах выступила краска. Я села на край постели, изящно скрестила голени. Он держал в руках что-то, похожее на веревки для шибари. Дыхание прервалось. Он хочет поиграть во взрослые игры.

— Готье, я не в настроении.

— Ты не станешь мне отказывать из-за него.

Голос мужчины прозвучал… опасно. По спине пробежал холодок, волоски на руках встали дыбом. Я задохнулась от удара адреналина, выстрелившего в кровь, и инстинктивно поползла вверх по постели.

— Ты приехал из Марселя, чтобы перепихнуться? Серьезно? Что на тебя нашло?

— Ты. Ты на меня нашла, Анна.

Я ждала взрыва, но он сказал это так спокойно, что мне почему-то стало страшно. И этот страх возбуждал до безумия.

Я легла на подушки.

— Я всегда хотел увидеть тебя беспомощной и покорной, — заговорил Готье, оседлав меня и наклонившись к моему лицу. — Не доминантной женщиной, ради которой я изменил всю жизнь. Не недосягаемой богиней, которой я поклоняюсь. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне, Анна. — Его холодные пальцы легли на шею, на сонную артерию. Я вздрогнула. — Хочу взять тебя, когда ты не можешь руководить мной. Позволь мне эту малость.

Не открывая глаз, я с трудом кивнула. Зачем я кивнула? Почувствовала, как он оборачивает запястья мехом и поднимает руки к изголовью.

Больной ублюдок.

На глаза легла повязка.

Но тело. Ох, мое тело. Ему это нравилось, хотя разум вопил, что я больше не хочу. Больше так не хочу. И это была бесстыдная ложь.

ПРОШЛОЕ. ГОТЬЕ

Ее тело подо мной как в последний раз. Позволила себя связать, позволила себя взять, позволила себя распять на кресте отгоревшей страсти, которая оставила после себя только пепел и боль.

Я до безумия ее люблю.

Я до безумия ее ненавижу.

Я смотрю в ее лицо — глаза спрятаны под алым шелком, волосы разметались. Я не вхожу в нее, как будто не могу воспользоваться ее слабостью. Меня возбуждает другое. Я приехал сюда, чтобы поговорить, но сейчас понимаю, что разговоры — это тлен и боль. Я приехал для того, чтобы никто и никогда не смог причинить мне боль. Чтобы она не могла причинить мне боль. Чтобы последним, кто целовал ее губы, обнимал ее тело, кто владел ею, был я.

По моим щекам потекли слезы, я зло смахнул их. А потом взял подушку и закрыл ее лицо. Кровь стучала в висках. Ее тело вяло, будто нехотя, дергалось, а я впервые за десять лет чувствовал, как внутри срывается пружина, а тело и душу заполняют ощущения в миллион раз более сильные, чем оргазм.

Глава пятнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. МАРК

Карлин запустил пятерню в слегка отросшие с момента последнего похода к парикмахеру волосы, взбил их и зачесал назад, отведя ото лба непокорные волнистые пряди. Напряжение последних дней трансформировалось в постоянную концентрацию, излюбленное состояние профайлера, из которого он мог продуктивно работать, практически не чувствуя усталости. После допроса и разговора с Баррон он вернулся в кабинет.

На протяжении всего расследования Карлин и Ада тонули в деталях, которые были похожи на разбросанные кусочки витража. Ты понимаешь, что тут есть картина, но не можешь ее собрать, потому что в единую кучу свалились фрагменты разных сегментов витража. Когда Грин сказал, что убийц двое, в голове Марка будто взорвался фейерверк. Такие разные дела, но единая нить в виде удушения и посмертного удара в сердце. Первую и третью жертву не насиловали. На второй и четвертой следы сексуального насилия обнаружились. У всех, кроме Анны Перо, в крови следы регипнола. Все похоже и при этом отличается.

Когда подозреваемый уже пойман, а профиль еще не готов, работать сложнее. Так и тянет объяснить имеющиеся факты с нужной точки зрения. Это только мешает. Карлин зажмурился, а потом взял чашку с кофе и сделал несколько жгучих глотков.

В дверь постучали. Он пригласил войти и инстинктивно выпрямился, поправляя пиджак. В кабинете появилась Арабелла Стич. С агентом Марк был знаком, но никогда не работал с ней в паре. Он поднялся с места.

— Здравствуйте.

— У нас три часа, — с ходу заявила Стич, плотно закрывая за собой дверь. — У нас есть факт попытки похищения, и этого достаточно, чтобы увеличить время ареста на неделю. Есть его оговорка, но признания нет. Также мы не смогли установить его алиби на первое и третье убийство. Мисс Рихтер подтвердила, что он вполне мог уйти, а потом вернуться. Опрос сотрудников поминутно показал, что он отлучался на несколько часов. С уликами все сложно. То, что собрали в тайной комнате, анализируют. Вся кровь в основном смешалась, отделить образцы почти невозможно. Показания этого вашего Веста не помогают, а заводят в тупик.

— К чему вы ведете? — Карлин обошел стол и присел на край, скрестив длинные ноги.

Арабелла окинула его оценивающим взглядом.

— Когда мы с Грином расследовали дело Констанции Берне, детектив мне говорил о том, что ему не хватает вас. Его рекомендация дорого стоит, а ваша деятельность хорошо известна Агентству. И в этом деле вы проявили себя — вывели подозреваемого на роковую оговорку.

— Мне лестна ваша похвала, агент Стич, но я до сих пор не понимаю, к чему вы ведете.

Арабелла усмехнулась.

— Предлагаю допросить подозреваемых вместе. Грин не сможет: он официально отстранен, и Берне точно прокопается, если мы закроем глаза на эту бюрократическую ерунду.

— Хорошо. Есть новости?

— Ну, кроме того, что отпечаток Кеппела-младшего найден на ремне Лорел Эмери, никаких.

Марк прикрыл глаза.

— Это чертовщина какая-то.

— Как с лентой, — кивнула Стич. — Как бы там ни было, задача полиции — собрать доказательства и передать дело в суд. Кто бы ни подставлял убийц, убийцами от этого они быть не перестали, не так ли?

Марк слегка прищурился.

— Вы говорите намеками.

Арабелла покачала головой, сверля его пристальным взглядом поверх очков.

— Нужно сделать свою работу и довести начатое до конца.

— Вы считаете, что есть третий.

Марк не спрашивал. Это было утверждение, произнесенное так буднично, что любой другой собеседник пропустил бы его мимо ушей. Но только не Арабелла. Агент взгляда не отвела. Ее лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз вспыхнул темный огонек — так хорошо знакомый Карлину огонек.

— Не могу утверждать.

— Агентство поэтому здесь, да? Потому что данное дело выходит за пределы юрисдикции полиции?

— Я здесь, потому что убили женщину-детектива, ведущего расследование. А замены ему у Старсгарда нет. Мы с Грином работали в Спутнике-7, поэтому на дело назначили именно меня. Еще вопросы? Или пойдем поработаем, пока есть время?

Карлин фыркнул, но оторвался от стола и подошел к Арабелле.

— Что от меня требуется?

— Нам надо еще раз поговорить с Мейсоном. Он провел в изоляторе почти три дня. Может, разговорится.

— Вряд ли. Берне — лучший криминальный адвокат. В его присутствии себя держат в руках даже те, кто арестован на месте преступления с поличным.

— Почти как Мейсон.

— С оговорками. Пойдемте, агент, вы правы.

— Я права, а профиля все нет, — рассмеялась Стич. — Только можете не рассказывать, какая это мука — работать с профилем, когда у вас есть подозреваемые.

— Проблема в том, что эти подозреваемые вписываются.

— Ну, разумеется, вписываются, — кивнула она. — Вы же в любом случае будете вписывать их изо всех сил.

— Вы ставите под сомнение мою компетенцию? — прохладным тоном спросил Марк, которому одновременно и нравилась, и не нравилась манера Стич бросаться фактами буквально в лицо.

Арабелла мило улыбнулась. Хотя слово «мило» ей совсем не подходило. Агент бросила на профайлера заинтересованный взгляд и, развернувшись на каблуках, открыла дверь.

— Никогда, доктор. Просто сочувствую.

Некоторое время спустя

Берне, конечно, уже был на месте. Адвокат выглядел безупречно, как всегда, но от клиента держался в стороне. Между ними как будто кошка пробежала. Мейсон, помятый, небритый, посеревший, на вошедших в допросную не смотрел. В отличие от адвоката, который поднялся с места и пожал руку сначала агенту, потом профайлеру.

Все сели.

— Агент Стич, — заговорил Берне после обмена традиционными приветствиями, — позвольте уточнить, на каком основании к такому незначительному делу, как попытка похищения, привлекли аж целое Агентство?

Марк не смотрел на коллегу, он сканировал взглядом подозреваемого, который, кажется, использовал паузу, чтобы собраться с духом. Далеко не такой важный и уверенный, как почти три дня назад, Мейсон старательно избегал зрительного контакта. Его пальцы лежали на столешнице, то сжимаясь, то разжимаясь, похожие на белых червей. От него за версту разило нервозностью.

— Ох, мистер адвокат. Вам ли не знать, что Агентство не обязано отчитываться о таких вещах? Мы можем подключиться к любому делу, даже если оно касается снятия кошечки с дерева или убийства тридцатипятилетней давности.

Марк посмотрел на Берне. Тот слегка побледнел, отклонился и улыбнулся. Ремарка Стич достигла цели. Дело Констанции Берне оказалось громким — несмотря на тридцать пять лет, минувших с момента смерти матери адвоката.

— Мисс Рихтер отпустили домой, — заговорила Стич, глядя на Мейсона, который ощутимо вздрогнул, услышав имя бывшей коллеги. — Концертов Авироны в ближайшее время не будет. Проверяем утечку. Вы раскрыли инкогнито, которое столь тщательно оберегалось. Что вы чувствуете по этому поводу?

— Да мне… — Мейсон прочистил горло. — Инкогнито? Чувствую?

— Да, — спокойно кивнула Арабелла. Берне не вмешивался, хотя вполне мог вставить шпильку в духе «какое это имеет отношение к делу?». — Инкогнито. Вы знаете, что разбили ей жизнь?

Мейсон побледнел, а Карлин наконец понял, чего добивается агент, и мысленно зааплодировал.

— В этом была ваша цель? — продолжила Арабелла после паузы. — Чтобы она пела только для вас?

Тишину, которая повисла в помещении после последней фразы агента, можно было пощупать. Марк сдержал улыбку и подался вперед. Мейсон посмотрел на него взглядом затравленного зверя.

— Толпа людей, душный пыльный бар, софиты и алкоголь, эта дурацкая сетка, которой она вечно отгораживается от людей… — заговорил Карлин приглушенно, не отводя пристального взгляда от лица подозреваемого. — Как она может каждый раз выходить на сцену и отдаваться толпе? Как она может растворяться в этом порочном круге чужого удовольствия и не замечать, что ее истинное призвание — быть музой всего одного человека?

Взгляд Мейсона изменился. Мужчина больше не выглядел затравленным. Он слушал внимательно. На губах показалась странная животная улыбка. — Когда вы поняли, что так не может больше продолжаться?

Берне бросил на профайлера жесткий взгляд.

— Вы не обязаны отвечать, мистер Мейсон, — сказал адвокат глухо и будто без желания.

— Когда вы узнали, что Теодора Рихтер и Авирона — одно и то же лицо?

— В прошлом году, — чуть слышно сказал Мейсон. — Я проследил за ней после очередного совещания. Она так игриво со мной говорила, что я не смог просто отправиться домой и лечь спать.

— И что вы сделали?

— Поехал за ней на такси. Моя машина приметная, она ее знает. Да…

— Что вы почувствовали, когда узнали, что мисс Рихтер обманывает вас и весь город?

Марк задал этот вопрос и посмотрел на Берне. Луи ответил мрачным понимающим взглядом, но вмешиваться не стал. Он выполнял свои обязанности как будто из-под палки. Или же ждал, к чему приведет диалог, чтобы воспользоваться вновь открывшейся информацией.

— Мне было больно.

— Испытывать боль не преступление, — все-таки вставил адвокат, и Карлин понял, что тот наготове.

— Безусловно, месье Берне, — кивнул Марк. — Но разных людей боль толкает на разные действия. Что вы решили в тот миг, когда узнали в хрупкой певице Теодору Рихтер, мистер Мейсон?

— У меня и в мыслях не было причинить ей вред, — упрямо вздернул подбородок Мейсон. — Я не собирался ее убивать.

— В отличие от Анны Перо и Ребекки Грант? Вы любите Теодору Рихтер, да? Что вы почувствовали, когда узнали про то, что она двулична?

— Мистер Мейсон, вы…

— Двуличие — страшный грех, — прервав адвоката, заговорил Мейсон. — Нет ничего страшнее двуличия.

— И лжи, — подсказал Марк.

Арабелла хранила молчание, видимо, считывая стратегию Карлина и позволяя ему вести допрос. Для этого она его и пригласила, разве не так?

— И лжи. Так что вы почувствовали?

Снова молчание. Мейсон сжался в комок, сплел пальцы и больше на Карлина не смотрел. От него фонило безумием, тщательно скрываемым, но разрывавшим мужчину изнутри. И было что-то еще. Нужна психиатрическая экспертиза. Это уже не профайлинг. Карлин чувствовал, тут что-то не так, но что именно — сказать не мог.

— Она не имела на это права. Но я все готов был ей простить. Да, я хотел ее забрать. Разработал план. Но я не собирался ее убивать! Только не ее.

Последнюю фразу Мейсон выкрикнул.

— Мы и не утверждаем, что вы хотели убить мисс Рихтер, мистер Мейсон, — мягко сказал Марк. — А что насчет Анны Перо? Вы так весело и столь часто проводили с ней время. Известный психолог и клубная оторва. Блестящая женщина и шлюха в одном флаконе. Что вы испытываете к ней?

На лбу Мейсона выступила испарина. Но он не заговорил. Его движения стали нервными, пальцы неестественно искривились. Но он молчал!

— Ребекка Грант покрывала дилеров. Вы знали об этом. И поэтому устранили ее. Наказали ее. Выставили на всеобщее обозрение. Вы хотели, чтобы ее позор увидели все, чтобы все узнали, кто она такая на самом деле. Волк в овечьей шкуре. Двуличная мразь.

Мейсон закусил губу, по подбородку потекла тонкая струйка крови.

— Ваши утверждения необоснованны, доктор Карлин, — заговорил адвокат и подал подзащитному платок.

— Я не слышу возражений от вашего клиента. Мистер Мейсон. Что вы думаете о Ребекке Грант?

— Двуличная сука. — Это было сказано чуть слышно. Сквозь зубы. Мейсон прижал платок к губе и уставился на Карлина. — Она заслужила смерть.

— Мистер Мейсон, вы можете хранить молчание.

— Иди к дьяволу, Берне, — огрызнулся тот и снова посмотрел на Карлина, будто в этом кабинете существовал только он. — А Анну Перо я не убивал. Когда я пришел туда, она уже была мертва. Лежала в постели. Обнаженная. И мертвая. Я только закончил то, что начал другой.

— Срезали лицо? — спокойно спросила Стич. — А потом помыли тело? Использовали крем? Вы не трахаете своих жертв, мистер Мейсон. Вы только показываете обществу, насколько они двуличны. Единственная женщина, которую вы хотите по-настоящему, — это Теодора Рихтер. И теперь вы понимаете, что она не будет вам принадлежать никогда. А это значит, и защищаться и лгать нам бессмысленно, ведь так?

— Агент, я вынужден…

— Иди к дьяволу, Берне, — повторил сказанную мгновение назад фразу Мейсон так спокойно, что заткнулись все. — Я дам вам то, что вы хотите. Но вы должны организовать мне свидание с Тео. Последнюю встречу.

— Исключено, — бросила Стич.

— Свидание, — повторил Мейсон. — На тридцать минут. В обмен на мое чистосердечное признание. Я откажусь от адвоката.

— Хорошо, — сказал Карлин. — Либо в моем присутствии, либо на вас будут наручники.

Мейсон перевел взгляд на профайлера.

— Наручники меня устроят.

Глава шестнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ЖАКЛИН

— Пап, а тебе не надоело тут сидеть?

— Милая, иногда не стоит задавать себе такие вопросы. От ответа не изменится реальность. Я должен тут сидеть, как ты выразилась, пока идет следствие.

— Но ты же не убивал.

— Я никого и никогда не убивал.

Жаклин бросила на отца лукавый взгляд. Из наушников, свободно лежавших на плечах, струилась тяжелая музыка с затертого до дыр CD с любимыми Muse. Девушка спустила наушники на плечи, прежде чем повторить вопрос, который она уже задавала Кристиану. Но на самом деле через эту маленькую откровенность она искала контакт. Бальмон будто замкнулся в себе. Он всегда был аристократично сдержанным, отчужденным, спокойным. В противовес ледяной и одновременно взрывной Анне он оберегал чувства и мир дочери, и та тянулась к нему так естественно, что не замечала, как иногда печален его взгляд.

— Па-а-а-ап.

— Да, милая?

— Мне страшно.

Она сказала то, что не решалась говорить сама себе. Поделилась этим и тут же отвернулась, покраснев.

— Поделись со мной.

Кристиан встал из-за стола, подошел к плите и включил чайник. Его рослая широкоплечая, несмотря на природную элегантную стройность, фигура вселяла в Жаклин уверенность в завтрашнем дне. Так было всегда. Хотелось подойти и прижаться лицом к ложбинке меж лопатками, почувствовать его силу. Знать, что он ее защитит. Только вот Кристиан Бальмон сейчас не стремился защищать даже себя. И он уж точно не смог уберечь маму.

Кажется, все слезы были выплаканы, но нет. Очередная жемчужинка повисла на реснице, и Жаклин, отвернувшись, чтобы отец не заметил, злым движением смахнула ее.

— Мы застряли тут, как мыши в клетке, — прикладывая огромное усилие, чтобы голос не дрожал, сказала Жаклин. — Я виновата перед тобой.

— Ты? — Бальмон обернулся через плечо. В его светлых глазах застыло искреннее изумление. — Не виновата. Это я виноват, что ты вынуждена сидеть здесь.

Он не произнес того, что могло разрушить очаровательную иллюзию эталонных отношений «отец — дочь». На самом деле их отношения никогда не были эталонны. Они тянулись друг к другу, им было комфортно друг с другом. Жаклин боготворила отца, а он не портил ей жизнь и не посягал на ее свободу. Но и духовной близости особой она не испытывала.

Впрочем, подобного она не испытывала почти ни с кем. Если только с Готье. С ним у нее всегда были особенные отношения. Вопреки всему. Новости о его смерти ее добили. Рухнули планы, которые она строила, рухнул мир, в который она верила. Жаклин не понимала, куда идти дальше, и поэтому просто замерла.

— Мама бы сказала, что подобную заминку нужно использовать себе во благо. Вот я и думаю, как использовать. Перечитала все, до чего дотянулась. Если я попрошу Фабиана привезти еще книг, ты не будешь ругаться?

Кристиан хохотнул.

— Опять криминалистика, судмедэкспертиза и профайлинг?

— Нет. — Жаклин предательски покраснела и разозлилась сама на себя. — Сегодня по радио сказали, что вышла новая книга Инквизитора. Мне интересен его взгляд на происходящее.

Кристиан заварил чай, обновил в розетке печенье и сел перед дочерью, глядя на нее внимательно и… Ей показалось или это чувство можно приравнять к обреченности? Раньше он на нее так не смотрел.

— В чем дело? — От напряжения ее голос сорвался и стал на пол-октавы выше, а Кристиан все так же смотрел ей в глаза.

— Ты всерьез решила заняться изучением серийных убийц?

Первым желанием было опустить глаза и сделать вид, что этого разговора не было. Но Жаклин не могла так низко пасть в его глазах. Поэтому распрямила худенькие плечики, тряхнула густой копной платиновых волос и позволила себе едкую улыбку.

— Да, — просто сказала она и набрала воздуха в грудь, чтобы начать пространный монолог о том, что серийный убийца добрался до ее матери, а это значит, что она может кого-то защитить — и всенепременно должна… но не успела.

В дверь позвонили условным сигналом.

Кристиан встал — и через пять минут вернулся с конвертом.

— Это тебе.

Крафтовый конверт, который никогда не бывал на почте. Дыхание перехватило. Девушка приняла его из рук отца и положила перед собой на столешницу. Кристиан будто в замедленной съемке опустился напротив. Провел рукой по волосам.

На конверте большими буквами почерком Готье было выведено ее имя. Девушка бросила озадаченный взгляд на отца.

— Открой, — предложил он.

Она поддела сургуч на обратной стороне и вскрыла конверт. Оттуда выпало письмо на трех страницах. Готье писал ровно, как делал это всегда. Каллиграфический почерк, приправленный легким волнением.

«Милая моя Жаклин!

После этого письма, уверен, ты возненавидишь меня, как ненавидела всех, кто вставал на пути твоих планов. А я перечеркнул всю твою жизнь. И только сейчас, когда состояние аффекта наконец оставило меня, я понимаю, что сделал.

И не могу с этим жить.

Я знаю, что случайно стал для тебя кем-то большим, чем просто сотрудником твоей матери. Знаю, что наши встречи оставили в твоей душе неизгладимый след. Поверь мне, девочка моя, я не стремился к этой привязанности и никогда не пытался тебя использовать. Я просто делал то, что мне нравилось, делал так, как нравилось тебе. Возможно, мы бы могли перешагнуть через глупость запрета на подобные отношения, возможно, когда-нибудь я бы смог найти в себе силы отказаться от твоей матери, от работы на нее, возможно, когда-нибудь я стал бы не собой, но идеальным партнером и верным другом для тебя. Но этому уже не суждено случиться.

Знай, моя милая девочка, что бы ты ни думала обо мне, с небес или из преисподней я буду любить тебя, как любит старший брат свою сестру. Потому что ты для меня — единственный оставшийся на всей планете родной человек.

И мне больно писать тебе то, что я должен написать.

Это я убил Анну.

Я не хотел. Не собирался. Я сошел с ума. Она свела меня с ума. И я надеюсь, что ты никогда — слышишь меня?! — никогда не станешь такой, как она. Я надеюсь, что ты перерастешь это, переболеешь, отгорюешь. Ненавидь меня. Пожалуйста. Только не становись такой, как она. Ты должна дарить людям радость, а не забирать смысл жизни. Ты должна сиять, а не поглощать чужое сияние.

Я убил ее.

Задушил.

Во сне.

Мне нет прощения.

И я не могу жить с этим грузом. Все, что ты узнаешь обо мне от полиции, — это вранье. Я не преследовал ее, не пытался причинить ей вред никогда раньше. Но сорвался сейчас, потому что она поглотила меня. Жаклин, это не предумышленное убийство. Ты меня знаешь. Знаешь же? Девочка моя, сейчас ты плачешь, а ты не должна плакать. Лучше ненавидь.

Я прикладываю к письму пару копий страниц из сохраненных мной дневников Анны. Ты должна знать, что тот, кто похитил ее на целый год, удерживал на яхте и, по сути, разрушил брак твоих родителей и, как следствие, твою и мою жизни, прекрасно осел в Треверберге. Анна узнала его. Это Бастиан Арнольд Кеппел-младший. Держись подальше от этого человека. Он не принес Анне ничего хорошего — и погубит тебя. Эта информация — мой прощальный дар тебе.

Моя радость. Моя маленькая девочка. Ты сильная. Умная. Ты взрослая. Ты сможешь жить в мире без Анны. И без меня.

А вот мне в этом мире больше места нет. Прощай.

С любовью.

С последними мыслями о тебе,

Готье».

Жаклин просмотрела копии из дневников. Почерк матери узнала немедленно. Анна писала, что встретила в Треверберге Бастиана, что они мило поговорили и провели время вместе, что он действительно тот пациент, который похитил ее на целый год.

— Жаклин.

Кажется, отец звал ее уже не в первый раз.

— Что? Прости… Готье пишет, что это он убил маму.

— Что? Можно?

Она кивнула и отвернулась. Кристиан пробежал глазами письмо, копии дневника и нахмурился.

— Звоню Грину.

Жаклин не ответила. Ее терзало смутное горькое чувство, что это еще не все сюрпризы. Но сейчас ее вырубило настолько, что в душе разлилась только мертвая пустота. Бесчувствие. Она медленно подняла наушники на голову. Потянулась к плееру и добавила громкости. Закрыла глаза.

Да.

Пусть лучше ее унесут басы, чем психика окончательно даст сбой.

Глава семнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

— Она спит.

Доктор Фей Тайлер перекинула через шею фонендоскоп и бережно закрыла за собой дверь в спальню, где оставила Жаклин. Когда Грин появился в пентхаусе Бальмона, девушку мелко трясло, она отказывалась говорить и смотрела в одну точку. Кристиан сообщил, что вызвал скорую, но Аксель решил воспользоваться связями и позвонил доктору Тайлер, надеясь через нее повлиять на врачей. И вместо этого уже через десять минут обнаружил ее перед дверью пентхауса. Фей Тайлер жила недалеко, сегодня у нее был выходной, и она откликнулась на призыв мгновенно, взяв дежурный чемоданчик.

— Хорошо, спасибо вам. — Это произнес Кристиан.

Грин ничего не говорил. Он стоял у окна и внимательно вчитывался в документы, которые уже упаковал в файлы. Их придется отдать на экспертизу, несмотря на протесты Жаклин. Пришлось пообещать все вернуть, как только криминалисты закончат свою работу.

Тайлер кивнула, улыбнулась.

— Спасибо, — глянув на нее, проговорил Грин. — Наверное, скорую можно отменять?

— Ага. Рада помочь.

Она отказалась от чая, кофе и просто ушла, оставив мужчин наедине с новой информацией и Жаклин, которая мирно спала в соседней комнате. Кристиан выглядел бледным и больным, Грин — сосредоточенным и собранным. Он уже в третий раз пробегал глазами письмо. Картинка складывалась. И ему отчаянно не нравилось то, что получилось.

Он уже передал команде новую информацию, а Карлин сообщил, что Акселю предстоит уговорить мисс Рихтер приехать в управление и остаться наедине с Мейсоном на тридцать минут. Грина подобная перспектива совершенно не радовала, но он понимал, что, возможно, другого выхода нет. В случае с Кеппелом-младшим у следствия был отпечаток, и как минимум к смерти Лорел его можно будет привлечь. А вот Мейсона можно посадить за убийство только в случае чистосердечного признания. Его арестовали, но оснований для обвинения так и нет. В доме не нашли ничего, что указывало бы на Мейсона, равно как и на месте убийства Ребекки Грант не обнаружилось улик против него.

— Значит, мы с Жаклин теперь можем вернуться домой?

Аксель вскинул голову и посмотрел на Бальмона долгим немигающим взглядом, а потом сдержанно кивнул. Тот заметно просветлел.

— Спасибо.

— Мне? — удивился Грин. — Не за что. Позвоните, если что-нибудь понадобится. В любом случае расследование еще не закончено.

Бальмон помрачнел.

— Удачи вам в вашей работе.

Аксель смерил его неопределенным взглядом, кивнул.

— Письмо и копии мы передадим вам позже.

— Конечно. Но не забудьте. Это многое значит для Жаклин. А что с… Кеппелом?

Аксель не ответил. Бережно сложил документы, сунул их во внутренний карман куртки, кивнул Бальмону и направился к выходу. Его ждал не самый приятный разговор.

Некоторое время спустя

Теодору пришлось поискать. Дома ее не оказалось, не было и в офисе. Она не брала трубку, и Грин уже подумывал воспользоваться ресурсами управления, но потом вспомнил, что она относится к тем людям, которые все-таки спасаются в работе. Если не в офисе — значит, на объекте. Арестовали ее партнера по агентству праздников — значит, скорее всего, свое внимание она направит туда. А это другой офис и другой бизнес-центр.

Короткий диалог с Диланом помог установить точный адрес. И Грин почти удивился, узнав, что офис конторы по праздникам располагался не в Деловом квартале, а в Ночном. Впрочем, нет, не удивился. Это логично.

Он припарковал мотоцикл у невысокого здания из стекла и металла, прошел внутрь и очутился в просторном мраморном холле, увешанном зеркалами. Приготовил уже удостоверение, чтобы показать его секретарше, но та при виде него захлопала глазами и растянула в улыбке алые губы.

— Детектив Грин, — воскликнула она, — чем могу вам помочь?

Он невольно ответил на улыбку.

— Я ищу мисс Рихтер.

— О, конечно. Мисс Рихтер в ресторане на цокольном этаже. Вас проводить?

Он отрицательно покачал головой и, развернувшись, отправился в сторону входа в ресторан. Оттуда доносилась приятная музыка. Освещение было приглушенным, и вся атмосфера располагала к отдыху. Аксель же был настроен на другое. Ему словно предстояло выйти на ринг или отправиться на очередную миссию с непредсказуемым исходом.

На танцполе в ленивом ритме двигались пары, как будто очутившиеся вне времени. Аксель глянул на часы и удивленно замер: вечер, почти семь. Кто-то только закончил работу, а кому-то не нужно работать. Для Грина последние дни спрессовались в тугой пестрый комок, и не было ни единого шанса вырваться из круговерти.

Он оглядел зал. За обычными столиками Теодоры не было. Скорее всего, она заняла вип-комнату или какую-то нишу, где сможет остаться наедине с собой. Грин медленно двигался по широкой окружности помещения, заглядывая в ниши. Теодора обнаружилась за ширмой в дальнем конце зала. Он узнал ее по волосам — неожиданно распущенным густым волнистым волосам. Она сидела спиной ко входу, и Аксель видел только ее силуэт и гору салфеток на столе. И целую кипу бумаг.

Он кашлянул, привлекая к себе внимание.

Теодора подскочила на месте, но не обернулась.

— Я занята. Позову, если понадобитесь.

— Мисс Рихтер, это я.

Аксель осторожно обошел столик и, очутившись прямо перед женщиной, замер, как будто боялся спугнуть дикое животное.

На ее лице не было ни грамма косметики. Глаза покраснели и припухли. Губы белые. Нос кажется еще тоньше, чем обычно. Лицо бледное, болезненное, а кожа такая тонкая, что, кажется, тронь — и порвется.

Темно-синие пронзительные глаза расширились от удивления. Целая секунда понадобилась Теодоре, чтобы понять, кто перед ней стоит… и взять себя в руки. Бизнес-леди замкнулась.

— Детектив, — обронила она.

Холодно и отчужденно, но теперь подобный настрой не мог обмануть Грина. Аксель сел напротив нее. Между ними повисло тягостное молчание. Тео не знала, куда себя деть, и поэтому нацепила привычную профессиональную маску. Грин не знал, как начать неприятный разговор, и тоже замкнулся в образе детектива. Они молчали почти минуту. Рихтер опустила взгляд на бумаги, будто они помогали ей обрести почву под ногами. Скорее всего, помогали.

— Я решила проверить все контракты Мейсона за последние полгода, — вдруг заговорила она. — Если он такое чудовище, то, наверное, и в делах меня обманывал. И знаете что? Не обманывал. Ну, или я не нашла его лазеек. Эталонное ведение документации. Он педантичен до оскомины. Мне жаль потерять такого партнера.

— Вам жаль потерять такого партнера?

Она подняла на него глаза.

— Найти надежного партнера в бизнесе сложнее, чем мужа. Вы не знали?

— У меня не было бизнеса, мисс Рихтер.

— Тогда вам не понять.

— Возможно.

Они снова замолчали. Тео замерла, как будто ждала от него каких-то действий или решений, но Аксель не изменил позы и больше ничего не говорил. Он смотрел на нее новыми глазами. Теперь она не могла обмануть его своей холодностью. Да и лицо, лишенное маски из косметики, выглядело совсем иначе. И так ему больше нравилось. Он мог говорить с ней, находиться в одном пространстве и не чувствовать себя инородным телом.

— Зачем вы здесь? — спросила она.

— Вы не отвечали на звонки.

Они опять на «вы»? А было ли между ними когда-нибудь настоящее «ты»? Грину показалось, что он никогда не сможет обратиться к ней на «ты», как будто это может причинить ей вред. Как будто дистанция из «вы» не просто дает ей силы, а это единственный вариант для существования. Защита. Маска.

— Ах, да? — Теодора так искренне удивилась, что Грин поверил. Ее тонкая рука скользнула в сумку и вытащила оттуда телефон. — И правда, звонили. Трижды. Что случилось?

— Мне пришлось объехать половину Треверберга, — зачем-то сказал он. Это прозвучало холодно, но Теодора не смутилась.

Ее губ коснулась печальная улыбка.

— И вот вы передо мной.

— Полиции нужна ваша помощь.

— Опять? — усмехнулась она. — Один раз меня уже чуть было не похитили.

— Это не было частью полицейской операции, мисс Рихтер. Вас не похитили благодаря нашему вмешательству. Но теперь я пришел, чтобы попросить вас о помощи.

— Или все-таки проверить, как у меня дела?

Она швырнула в него этим вопросом так, что Аксель замолчал на несколько секунд, молча буравя ее потемневшим взглядом. Он злится? Нет, это не злость. Все та же чудовищная усталость, перемешанная с азартом охотника. Все фигуры наконец-то на поле, осталось только свести ниточки и получить материалы для суда. Его работа почти закончена. Убийцы найдены. Только вот он не чувствовал ни грамма удовлетворения.

— И это тоже.

— Так что вам от меня надо?

Тео задала этот вопрос быстрее, чем он решился продолжить фразу и развернуть монолог. Прежде чем объяснил, что его привело к ней, прежде чем как-то пояснил себя. Не то чтобы он собирался. Но сложилось впечатление, что она боится его слов. Грин слегка склонил голову и подался вперед, сокращая расстояние между ними. Музыка из общего зала из приятной превратилась в навязчивую. Ему хотелось тишины. И одиночества. И того, чтобы дело оказалось закрыто. Этого даже больше всего. Он сейчас находился в таком состоянии, когда мог тратить ресурс только на прямые задачи. И сейчас перед ним стояла предельно простая задача: упростить всем жизнь и получить чистосердечное признание от Мейсона. Впрочем, Грин вполне допускал, что мерзавец пытается водить следствие за нос.

— Мне нужно, чтобы вы собрались с духом и поехали со мной в управление.

— Что? Зачем? Вы меня в чем-то подозреваете?

— Кевин Мейсон запросил свидание с вами, и прокурор не нашел причин для отказа.

Пусть думает, что в этом деле замешан прокурор. Отвести внимание от себя и команды, сбросить ответственность на вышестоящую инстанцию — обычно работает. Сработало и сейчас. И без того бледная Теодора буквально побелела. Она отклонилась, ударившись спиной о спинку дивана.

— Не хочу.

Металл из ее голоса исчез, Грин различил панические нотки. Мысль о том, что ей страшно, его отрезвила.

— Вам ничего не грозит.

— Не хочу!

Кажется, она это почти прокричала. Аксель поддался порыву, поднялся с места и опустился рядом с ней. Мисс Рихтер рефлекторно отстранилась, но все равно осталась на расстоянии вытянутой руки.

— Свидание с вами в обмен на чистосердечное и подробности по делу.

— Он хочет меня убить?!

Ее затрясло, но Грин не шевелился. Он окинул стол взглядом, увидел чайник и чашку и налил ей уже прохладного напитка. Тео чашку не приняла, пришлось отодвинуть документы и поставить ее поближе к женщине. Может, передумает?

— Нет, — проговорил Грин. — Он вами одержим. И в этой одержимости нет стремления убивать.

— Я не хочу.

Она закрылась руками, худенькие плечи вздрогнули. Копна волос занавесила ее плотным плащом. Аксель следил за ней отстраненно, но эта хрупкость, слабость, совершенно не свойственные мисс Теодоре Рихтер, тронули его до глубины души. Протянув руку, он коснулся ее плеча. Она вздрогнула.

— Вам ничего не грозит. Но нам нужна помощь. Убийца действовал не один. Он может что-то знать. Вы можете спасти кому-то жизнь. Или по меньшей мере поспособствуете тому, чтобы он получил соответствующее наказание. Прямых улик против него нет, только попытка похищения и усыпление — это год максимум. Но скорее всего, даже не сядет, дадут срок условно. Откупится и вернется в мир. И, мисс Рихтер, простите мне резкость, в этом случае вы единственный человек, кому ничего не грозит. А он продолжит убивать.

— То есть вы приехали не просить, — с неожиданной злостью бросила она. — Вы приехали, чтобы поставить меня перед фактом.

Его рука, все еще касающаяся ее плеча, безвольно опустилась. Грин горько улыбнулся.

— Иногда сама жизнь ставит нас перед фактом, мисс Рихтер. Если вы готовы, я вызову вам такси.

— Сейчас?

— Я же говорю. У нас мало времени.

— Я поеду. Но с одним условием.

— Слушаю вас.

— Вы будете рядом. Не отойдете ни на шаг от комнаты и вмешаетесь сразу в случае, если что-нибудь пойдет не так.

— За вами будет наблюдать все управление и…

— Вы, — жестко прервала она и направила на него указательный палец. — Лично вы. И только вы. Только так я смогу это пережить.

Глава восемнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. ТЕОДОРА

На мягком сиденье в такси было отчаянно неуютно. Теодора теребила телефон, вращая его в пальцах, всматривалась сквозь тонированные окна в медленно разгорающиеся огни ночного Треверберга. То и дело в окне показывался силуэт Грина, который сопровождал такси на мотоцикле. Наверное, это мучение — держать такую скорость. Или он успевал объехать квартал? Она не знала. Ее отпускало только тогда, когда детектив находился рядом. Стоило ему умчаться вперед или отстать, Теодору охватывал иррациональный ужас. И она снова и снова искала его глазами. Как будто только он мог ее защитить.

От чего? Разумом она понимала, что Мейсон не угроза. Но в голове смешалось все, и она лишь кусала губы, старательно изолируя болезненные мысли. Она пыталась сосредоточиться на работе, на планах, найти выход из тупиковой ситуации с бизнесом по организации мероприятий. Но вместо этого следила за силуэтом детектива, как будто от его присутствия зависла ее жизнь. Впрочем, однажды она уже зависела от него. И это было странное чувство.

Когда они наконец подъехали к управлению, Теодора чувствовала себя так, будто провела подряд три стратегические сессии. Совершенно опустошенной, обессиленной. Выйти из машины она не успела — Грин открыл дверь и подал руку, на которую она с благодарностью оперлась. И встала рядом с ним, чувствуя себя хрупкой и маленькой, несмотря на каблуки. В свободной руке Аксель держал шлем, в котором лежали перчатки. Его лицо слегка раскраснелось от езды, но сохраняло все то же учтивое, холодное и деловое выражение. Тео отняла руку, обхватила себя за плечи и молча пошла вперед. Она нестабильна. Нельзя показывать слабость полузнакомому мужчине. Он с ней возится только потому, что ее партнер сошел с ума. Если бы не он, Грин не появился бы на горизонте. Если бы не Мейсон и не Мелисса…

У входа в управление пришлось остановиться. Аксель коротко переговорил с дежурным офицером. У нее даже не взяли документы, просто пропустили в здание. Тео сжала пальцы, до боли вонзая ногти в предплечья. Она должна справиться. Должна. На кону справедливость. Она должна помочь следствию.

А потом по закону сохранения энергии кто-нибудь обязательно поможет ей.

Ведь так?

Она вздрогнула, когда детектив мимолетно коснулся ее локтя. Остановилась. И осмотрела ему в глаза, не замечая ничего вокруг.

— Мы пришли, — негромко произнес Аксель. — Может, хотите выпить чая или кофе?

— Нет.

Она сказала это жестче, чем требовала ситуация. У нее всегда так: жесткостью маскирует слабость и страх. Железная леди Треверберга. Бизнес вместо семьи. Чего о ней только ни говорили в газетах и на телевидении — и все было правдой.

— Хорошо, — согласился Грин. — Если готовы, вот дверь. Мейсон вас ждет.

Она опустила глаза — и сразу почувствовала, будто потолок падает на голову, на нее наваливаются звуки. Они здесь не вдвоем, рядом много людей, знакомых и незнакомых. Но Грин ближе всех.

— Вы обещали, — проговорила Теодора. — Сдержите слово.

— Я здесь. И никуда не уйду. — Он указал на соседнюю дверь. — Буду следить оттуда. Воспринимайте это как переговоры с вредным заказчиком. Вам нужно выяснить, чего он хочет.

Рихтер вздернула подбородок и снова посмотрела детективу в глаза. Удивительно, но Грин улыбнулся ей, как будто она что-то значит, как будто она по-настоящему жива. Но сосредоточиться на этой мысли Тео не успела, вернее, не позволила себе. Она сухо кивнула, почти ненавидя себя за эту скованность, и шагнула к двери, которую тут же распахнул молодой человек. Кажется, она его знала: Говард Логан.

Некоторое время спустя

— Знаешь, когда я полюбил тебя? Это было в Марселе. Ты приехала на конференцию рестораторов, а я был в числе организаторов. Смешная подработка, проект, который даже денег не принес, но мне было интересно познакомиться с людьми. Я считал, что найду новых партнеров, открою для себя новые направления. И вот появилась ты. У тебя был доклад про масштабирование сети в рамках города, ты рассказывала про свой опыт в Треверберге. Такая молодая. Такая красивая. Такая сильная. И тогда я решил, что должен во что бы то ни стало добиться твоего расположения. Что должен работать с тобой. Тем более Треверберг — мой город. Я помню наши встречи, то, как твоя служба безопасности переворачивала мое грязное белье, чтобы выдать тебе вердикт, стоит ли иметь со мной дело. Ты решила — стоит и доверила мне новое направление. Я продал квартиру, вложил деньги в бизнес. И через год смог купить новое жилье — на заработанное вместе с тобой. Я по-прежнему тебя боготворил, но держал себя в руках. А потом что-то произошло, Тео.

— Когда?

Он медленно повел плечами, как будто пытался сбросить чью-то руку. В глаза ей не смотрел. Разглядывал скованные руки. Он выглядел далеко не таким сильным и успешным, как обычно. Совсем не похож на себя. Или, напротив, такой он и есть настоящий? Удивительно. Теодора сохраняла спокойствие. Сначала ей было страшно до тошноты. Но как только села напротив, как только подняла на него глаза, вспомнила — за стеной Грин.

— Года полтора назад. Наверное. Помнишь мой ретрит?

— Когда я была вынуждена завершать твои проекты? Помню. Два месяца. Кто бы мог подумать.

— Два месяца. Это было необходимо. Я вернулся другим. Знаешь, — он впервые поднял на нее взгляд, горевший мрачным огнем, и у Теодоры мгновенно пересохло во рту, — это было необходимо. Поездка. Обновление. Мне будто переставили мозги. Я будто начал жить заново. Дышать по-другому. Думать по-другому. Я впервые позволил себе посмотреть на тебя по-другому.

— Ты начал флиртовать.

Он поспешно кивнул.

— Флиртовать. Да. — Мейсон закрыл глаза, его лицо приняло мечтательное выражение. — И флиртовать тоже. Я держался некоторое время, а потом решил за тобой следить. Так я узнал про Авирону.

Она промолчала. Только закусила щеку изнутри, запрещая себе выражать эмоции.

— И что-то со мной произошло. — Когда Мейсон посмотрел ей в лицо, взгляд опасно потемнел. — Не знаю. Как будто в голове отжали тормоз. Я планировал свой день так, чтобы заканчивать его с тобой. Подолгу стоял под твоими окнами. Видел, как мечется твой несостоявшийся муж. О боги, Тео, как ты могла? Как ты могла тратить себя на это убожество? Или флер художника затмил твой разум? Ты не похожа на всех этих фиф. Жалела его, потому что он потерял дочь? Ох, я даже злился на тебя. Но ты его прогнала. И тогда я решил, что время пришло. Я должен тебе открыться.

— Поэтому решил похитить?

— Я знал, что ты не станешь говорить о личном. — Он пожал плечами так естественно, как будто они находились в летнем кафе и пили апероль. — Мне нужно было создать условия для разговора, найти место, где нам никто не помешает. Только ты и я. Я бы все тебе рассказал. О себе. О своих чувствах.

— И убил бы меня?

Мейсон побледнел.

— Никогда, — прошептал он. — Я бы никогда тебя не убил.

— Зачем ты убивал?

Он потрясенно умолк. Честно говоря, она не ожидала от себя такой прыти. И с трудом удержалась от того, чтобы посмотреть в камеру, закрепленную под потолком. Будто через ее оптику могла встретиться со взглядом Грина. Все правильно сделала? Оправдала надежды? Или наоборот — все испортила?

— Потому что так было правильно, — неожиданно проговорил Мейсон глухо, снова опуская взгляд на руки.

— Но почему Анна? Почему Ребекка?

— Лицемерные твари.

— Ты говоришь, что влюблен в меня. Но… Анна Перо? Серьезно?

— Я влюблен, — с готовностью кивнул он. — Но я мужчина. С Анной было приятно провести время.

— А потом убить.

И как складно у нее получается. Теодора приосанилась, глядя на собеседника сверху вниз. Незримое присутствие Акселя придавало ей сил.

— Ты говоришь так, потому что тебе велели так говорить, — упрекнул ее Мейсон.

— Я говорю так, — она подалась вперед, — потому что ты убил двух женщин. Или больше?

— Они не должны жить! — с неожиданной яростью сказал Мейсон. — Не должны! Они лгали себе, обществу, обманывали тех, кто им доверял. Знаешь, Тео, тебе тоже нужно съездить в ретрит. Ты посмотришь на этот мир совершенно по-другому. Исчезнут барьеры. Ограничения. Останется только твоя сущность, твоя жизнь, твои желания. Знаешь, зачем я просил встречу с тобой? Сказать, что я тебе никогда не причинил бы вреда. Эти полицейские — лицемерные суки. Они будут демонизировать мой образ. Не верь им. Никому не верь. Вообще никому. Человек не всегда делает то, что хочет. Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему.

Глава девятнадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Два дня спустя

СОБАКЕ СОБАЧЬЯ СМЕРТЬ, ИЛИ САМОСУД ТОЖЕ ИМЕЕТ ПРАВО НА ЖИЗНЬ

Серийная убийца по кличке Душитель убита отцом одной из жертв. Инцидент произошел сегодня в 09:34 на Загородном шоссе. Подробности в статье.

Эта весна чудовищно богата на потери. С середины апреля мы только и делаем, что провожаем в последний путь ни в чем не повинных людей. Мы потеряли блестящего психоаналитика Анну Перо, потеряли нашу коллегу Лорел Эмери и до сих пор не можем поверить в то, что ее больше нет, а ее последнее журналистское расследование так и не увидит свет. Но сегодня мы говорим не о потере, а о возмездии.

Нашей редакции стало известно о невероятном акте мести. Три дня назад мы писали о том, что Эдола Мирдол, известная широкой общественности как маньяк Душитель, который в девяностых убил более десяти детей, официально признана дееспособной. Доктор Аурелия Баррон изменила данные экспертизы на основе вновь открывшихся деталей и подписала бумаги о передаче убийцы на баланс городских структур министерства внутренних дел.

Сегодня Эдолу Мирдол перевозили в СИЗО. И в трех километрах от места назначения автомобиль был взорван гражданским лицом. Александр Мерт — отец двух жертв маньяков Душителя и Рафаэля, делом которых полиция занималась в 2001 году. Каждый из вас помнит эти убийства, чудовищные картины и разбитые семьи. Многие из вас читали наше интервью с Александром, в котором он впервые рассказал о своих потерях. Сегодня его путь закончился. Мерт взорвал себя вместе с автомобилем на Загородном шоссе. В его машине было столько взрывчатки, что автомобиль с маньяком взлетел на воздух. К сожалению, вместе с убийцей погибли сотрудники спецслужб. Назовем их героями!

Грин отложил газету и медленно набрал воздух в грудь. Заметку он перечитал уже дважды или трижды. Ужасный слог. Читать невозможно. Но надо же как-то продраться сквозь эту белиберду, чтобы понять смысл? Детектив поднял мутный взгляд на Марка Карлина, который принес ему «Треверберг Таймс» несколько минут назад.

— Все, — проговорил Марк, подавшись вперед.

— Теракт. Это же теракт? — еле слышно спросил Грин.

— Аксель. Ее больше нет.

«Ее больше нет».

Их всех больше нет. Три хитросплетенные друг с другом истории, три женщины, которые так или иначе оставили свой след в его жизни, абсолютно разные, но чем-то неуловимо друг на друга похожие. Они все носили маски, они все пытались быть не собой рядом с ним, и им всем удалось стать ближе, чем необходимо.

Он потерял троих меньше, чем за месяц, хотя на самом деле от Анны и Энн отказался уже давно, а Лорел никогда не была ему по-настоящему дорога. Внутри было пусто. Черная дыра разрасталась и разрасталась, выжигая остатки эмоций и помогая концентрироваться на непростом деле, на задаче, которую они никак не могли решить.

В эти минуты в управление везли Бастиана Кеппела, который как ни в чем не бывало вернулся из Штатов. В эти минуты Стич готовилась к допросу. Криминалисты работали в три смены, каждый день выдавая новую порцию информации, стажеры опрашивали группу Веста, Логан ездил в санаторий в попытке установить личность загадочной медсестры, но та будто испарилась. Каждый новый кусочек головоломки лишь усложнял ситуацию. И при этом Грин вопреки всему чувствовал, что они близко.

Пока он был полностью уверен в одном: убийц больше, чем двое. Ни Кеппел, ни Мейсон не занимались гипнотизмом. Они стали исполнителями, пешками в чужой игре или же попали в такую систему, которая позволила их внутренним демонам вырваться наружу. Но кто стоит за всем этим?

Ответы явно были у Стич, но та не спешила делиться, кормя завтраками и загадочно улыбаясь. Аксель терпеливо ждал, включившись в операционное управление расследованием. Для того чтобы дорисовать картину преступлений, не хватало только Кеппела.

— Аксель.

Грин вынырнул из размышлений и взглянул на Карлина.

— М-м?

— Ты в порядке?

— В полном. Думаю о Кеппеле, а еще о том, кто за всем этим стоит. Кто подкинул ленту, как он узнал о фанатизме Мейсона? Кто обеспечил отпечаток Кеппела на ремне Лорел?

— Может, сам Кеппел-младший ошибся? — предположил профайлер.

— Может. Но с Мелиссой Мюррей он не ошибался, там улик нет.

— Торопился.

Аксель пожал плечами.

— Посмотрим. Спасибо. — Он кивнул на газету.

Карлин не нашел слов для ответа.

Несколько часов спустя

— Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему.

Бастиан Кеппел-младший смотрел в глаза агенту Стич, которая на протяжении всего допроса находилась в тени, позволяя детективу говорить. Аксель вел допрос размеренно и неторопливо, не прибегая к уловкам, принятым в полицейских кругах. Просто беседа двух взрослых людей.

Агентство сработало чисто, подозреваемый не смог ускользнуть — или не хотел. Попав в управление, он отказался от адвоката, спокойно выслушал доводы следствия, удивился, узнав об отпечатке, и долго изучал копию отчета, хмурясь и кусая губы. Колоссальная работа со свидетелями и следами в СМИ и интернете, которую проделали Дилан, Логан и армия стажеров, подкинула еще несколько приятных снимков и заметок относительно взаимоотношений Бастиана и Анны, а также Бастиана и Мелиссы, с которой его видели за две недели до гибели последней. Их недвусмысленный танец запечатлел фотограф. И после того, когда косвенных улик стало слишком много, допрос свернул в новое русло. На удивление схожее с допросом Кевина Мейсона.

Когда Кеппел произнес фразу «иногда он делает то, что должен, и даже сам не знает почему», — Аксель заметил, как Арабелла Стич откинулась на спинку неудобного стула и прикрыла глаза.

Как будто ждала именно этого.

Допрос был закончен. Следствию еще предстояло прояснить множество мелких деталей, но общая картина вырисовывалась странная. А дословно повторенная фраза приводила в недоумение. Грин понимал, что информации недостаточно. Что есть что-то еще. Как Кеппел общался с Мейсоном, как согласовывали убийства? Как распределяли крючки от тела к телу? Впрочем, это как раз простая задача: оба при деньгах, могли передвигаться по городу незаметно. А Треверберг идеален для тайных дел.

Дело вроде бы раскрыто. И все же что-то не так.

Говард Логан, Марк Карлин и Ада Розенберг ждали их в кабинете Грина. На столе валялась груда бумаг. В полицию поступало немыслимое количество информации: свидетели, фотографии, ответы на запросы, бесчисленные отчеты криминалистов, которые все еще структурировали информацию с мест преступления. И до сих пор никаких вещественных доказательств, пересечений, ничего, что дало бы понимание системы.

— Мужчины, сорок лет, белые, успешные, оба владели бизнесом, социализированы, адаптированы, — монотонно заговорила Ада, как только Стич и Грин заняли свои места. — Мейсон холостяк, Кеппел разведен, при разводе оставил жене львиную долю состояния. Чертежи дома Мейсон мог получить от Кеппела, осталось лишь установить, как и когда. В тайной комнате ДНК Кевина Мейсона не обнаружено. Равно как и ДНК Бастиана Кеппела. Зато там обнаружили кровь Анны. Ну, это нам известно.

— Что общего между подозреваемыми? — задал наводящий вопрос Марк Карлин.

— Они начали убивать значительно позже, чем большинство серийных убийц, — задумчиво ответила Ада. Грин внимательно слушал. — Когда убийства начинаются в период кризиса среднего возраста — надо искать триггер. У Кеппела таким триггером может быть обнаружение трупа мисс Лоран Лоурден. Близость чужой жестокости, вседозволенность, то, что Инквизитор оказался в судебной клинике, а не на электрическом стуле, — все это могло доказать нашему лорду, что убийство может оставаться безнаказанным. Что оно так же естественно, как воздух. Что он может воплотить свои фантазии в жизнь.

— Нет, — мягко прервал Карлин. — Он убивал, да. Но в чем его фантазия? Задушить и изнасиловать?

— Задушить и изнасиловать. Он изнасиловал мисс Мюррей, он изнасиловал мисс Эмери. Помимо этого, нам известно, что он уже был замечен в насильственных действиях по отношению к женщине. Он удерживал мисс Анну Перо на яхте в течение года, подвергал ее сексуальному и психологическому насилию.

«Кто кого там насиловал, еще неизвестно», — подумал Грин. Он вполне отдавал себе отчет в том, что Анна далеко не проста. И то, что произошло на яхте, к сожалению, осталось на яхте. Но в результате Бастиан исчез, а Анна как ни в чем не бывало вернулась домой. Дилану в итоге удалось раздобыть ее документы — она легко прошла через ПТСР, однако начала страдать хроническими болями. Обошла все онкологические центры Франции, Германии и США, но опухоли не нашли, хотя часть анализов оставалась неоднозначной. Жалобы на головные боли подтвердил Кристиан. Значит, в ней точно что-то сломалось. Но после краткосрочного лечения в клинике Анна за психиатрической или психологической помощью не обращалась, сторонясь коллег.

Жаль. Ему хотелось заглянуть ей в голову. Хотя бы затем, чтобы понять, почему именно она. Показания Мейсона были неоднозначны. Она просто подошла под портрет. Просто под портрет? И для этого такие сложности? Он рассказал, что действительно отнес ее в тайную комнату, о наличии которой узнал от Кеппела. Действительно срезал лицо, потом перенес тело в ванну, где тщательно вымыл, вытер микрофиброй. Потом использовал крем. Его показания не оставляли пространства для двойной трактовки. Он подтвердил и встречу с Готье: помощника Анны он нашел сидящим на ее трупе, Готье прижимал к лицу Анны подушку. По меньшей мере тот вечер удалось восстановить в деталях.

По Грант все оказалось тоже понятно. Информацию о двойной игре Мейсон получал по своим каналам. В силу работы в сфере мероприятий он общался с самыми разными людьми. И в том числе имел неформальные связи с наркокартелями, причем на всех уровнях. Во время одной из встреч он увидел Грант. Это было почти год назад, именно тогда она попала в список. Мейсон умолял полицейских не говорить Теодоре о его связи с наркобаронами, и Грин не видел причин не выполнить его просьбу. На фоне той массы фактов, которые вывалил на следствие убийца, можно было пойти навстречу в мелочах. При этом Мейсон утверждал, что он не имел понятия о том, каких именно жертв выбирал для себя Бастиан. А на вопросах, связанных с намеками на третье лицо, «ломался» так же, как и Вест. Только кодовой фразой была именно эта: «Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему» — в разных вариациях.

— Два убийцы, два разных почерка, единая история, — задумчиво проговорил детектив, возвращаясь в реальность. — Следы психологического воздействия на обоих.

— Это утверждать это рано, — отозвалась Стич. — Ваш профиль не складывался, потому что способ убийства, жертвы, мотив — все это чужеродно. Как для одного, так и для второго. Я не оправдываю их, оба убийцы, оба хотели убивать. Но они — плохие актеры, которые кое-как освоили сцену. У вас нет такого ощущения?

Карлин поднял на нее внимательный взгляд, а Грин отвернулся к окну. Он думал об этом. Но любая гипотеза должна быть подтверждена.

— Подождем заключения психиатра, — сказал он и поднялся с места. — Работайте.

Глава двадцатая

НАСТОЯЩЕЕ. АКСЕЛЬ

Несколько дней спустя

— Ты должна была сразу мне сказать обо всех своих подозрениях.

Кажется, впервые за время их знакомства Арабелла выглядела подавленной, но Грина это не останавливало.

— Ты изначально знала, что убийцы — пешки, что в этом расследовании все не так просто, есть третья сила, которая влияла на происходящее, на всех задействованных людей. А сейчас у нас уже пять человек со следами психологического воздействия. Два убийцы и три монтажника-строителя, или как их там. А сколько их на самом деле? Сотни? Только в Треверберге? Да кем надо быть, чтобы создать подобную армию? И как этого человека или этих людей ловить? Как это вообще работает, Арабелла?

— Аксель, мне нужно было подтверждение, — негромко заговорила она, когда он умолк и пригубил кофе.

— И что им стало? — Аксель резко остановился и упал в свое кресло. — Если бы ты сказала, что есть третья сила, то…

— Ничего бы не изменилось! — разозлилась она. — Мы эту третью силу уже лет пять пытаемся поймать.

Грин посмотрел ей в глаза.

— Что?..

— Последняя фраза. «Иногда он делает то, что должен. И даже сам не знает почему». Они все ее повторяют. С некоторыми оговорками, иногда меняют местами слова. Как запрограммированные. Как только допрос выводит их на чистую воду — звучит эта фраза, и все. После нее не добиться ничего. Юлят, на новые вопросы не отвечают. Как будто пройдена контрольная точка, а за ней только пустота. Как будто кто-то обнуляет сознание. Мы ставили психиатрические экспертизы. Везде одно — след влияния, блоки сознания. Гипноз сильнейшего специалиста — ни один из наших не смог его снять или хотя бы ослабить. При этом убийцы, как и Мейсон, спокойно говорят о своих мотивах, о том, как убивали. Совершенно не рефлектируют по этому поводу, нет следов ни стыда, ни возбуждения.

— Сказки какие-то, — фыркнул Грин.

— Сказки?! — вскричала она. — И это ты мне говоришь?! Не ты ли охотился на таких вот гипнотизеров в армии? Не ты ли выкрадывал опасных преступников, чтобы они предстали совсем не перед судом? Вспомни свои миссии, Грин.

Между ними повисло тягостное молчание. Аксель отставил чашку с кофе подальше и медленно выпрямился, смерив собеседницу ледяным взглядом. Только вот агент, видимо, привыкла к его характеру: и тяжести, и льду, и непредсказуемости. Она спокойно смотрела ему в глаза, как будто они мило беседовали о погоде, и детектив поймал себя на мысли, что расслабляется. Да, медленно, но расслабляется.

— Тебе известно больше, чем ты говоришь, — негромко заметил он почти миролюбиво.

— Да. Но все еще недостаточно.

Она нервно взглянула на часы. Они с Грином уже тридцать минут сидели в вип-комнате одного из ресторанчиков на окраине Треверберга. Грин послушно поехал за ней, даже позволил усадить себя в такси, не задавая лишних вопросов. За эти дни их иссушили допросы. Оба не уезжали из управления, ловя короткий сон в кабинете или комнате отдыха, оба принимали душ в спортивном зале, обедали тут же в столовой. Все дружно забыли о том, что Грин отстранен, и он работал как проклятый.

Следствие установило, что Мейсон и Кеппел общались напрямую. Они не согласовывали имена, но Кеппел сказал Мейсону про крем, а Мейсон Кеппелу про волосы. Откуда взялась красная лента, оба не знали или не хотели говорить. Равно как и отпечаток — Кеппел утверждал, что он работал в перчатках. В любом случае группа собрала достаточно материалов для передачи дела в суд. Осталось лишь оформить и закрыть это дело. Конкретно это дело.

— Мы кого-то ждем? — спросил наконец Аксель.

— Да, — огрызнулась Арабелла.

Да. Пожалуй, впервые он видел ее в таком состоянии. В груди неприятно заныло, и Грин пригубил кофе. Повисла тишина, но заполнять ее ничем не хотелось. Стич просматривала документы, Аксель думал. Дело он знал наизусть вплоть до мельчайших деталей. Он помнил каждую из улик, каждую строчку отчета судмедэксперта, мог воспроизвести каждое убийство и пересказать логику действий преступников. За время расследования дело он перечитал раз триста. И перечитает еще триста раз, если это поможет следствию.

Дверь в вип-комнату отворилась. Стич облегченно выдохнула, а Аксель поднял взгляд на вошедшего и ошарашенно замер. На мгновение ему показалось, что это ошибка. Игра воспаленного воображения, предательство усталого разума. Этого человека увидеть здесь он не ожидал. Он его вообще нигде увидеть не ожидал.

Адриан Клиффорд почти не изменился с момента, что они не виделись. Прошло одиннадцать лет. Грин из юнца превратился в мужчину, а Клиффорд остался собой. Та же легкая проседь в волосах, суровое лицо, мощная фигура. Та же манера двигаться. Тот же взгляд. Грин рефлекторно встал. Но честь не отдал. Адриан остановился прямо перед ним. А потом протянул руку. Рукопожатие. Акселя прострелило. Если Клиффорд здесь, то…

Бывший начальник пожал руку Стич. Сел за стол.

— Давно не виделись, — произнес он с легким акцентом. Не улыбнулся. Ничего не объяснил.

— Так, — Аксель положил ладонь на столешницу. — Рассказывайте. Все. От начала и до конца.

— Да, — кивнул Клиффорд. — Но сначала ты подпишешь бумаги.

— Какие еще бумаги?

— Ты переходишь в Агентство.

— Да идите вы…

— Временное назначение. Ты нужен нам.

— Нам?..

— Когда мы поймаем Кукловода, ты сможешь уйти.

— Если окажешься полным кретином, — обронила Стич, но замолчала, стоило Клиффорду перевести на нее взгляд.

Аксель допил кофе. Ему хотелось бежать. Но больше этого ему хотелось наконец понять, что здесь происходит.

— Старсгард? — с нарочитым спокойствием спросил детектив.

— Найджел понимает, что я не обращусь к нему просто так, — спокойно ответил бывший начальник. — Он дал добро.

— Потому что ты не оставил ему выбора? Зачем я вам?

Арабелла улыбнулась.

— Потому что ты показал себя в деле.

Адриан бросил на нее нечитаемый взгляд и снова посмотрел на Грина.

— За пять лет почти двадцать убийств. Это только те, к которым мы получили доступ, и те, где в процессе допроса дошли до кодовой фразы. По последней информации все это продолжается не пять лет. Гораздо-гораздо дольше. Это высокоуровневый гипноз. Кто-то методично убирает людей чужими руками. И наша задача выяснить кто. И зачем.

— Правильно ли я понял, что в этом деле основная жертва Анна Перо?

Адриан удовлетворенно улыбнулся.

— И не только это ты понял правильно. Подписывай бумаги, Грин. У нас много работы.

Ночь того же дня

Ноги сами привели его в клуб. Пришлось вернуться к управлению, взять мотоцикл, час наворачивать круги по городу, чтобы сбросить нервозность, а потом… да, потом он очутился в клубе. Играла музыка, народ танцевал, кто-то уже обжимался по углам. Аксель двинулся к барной стойке, кивнул знакомому бармену, и тот без слов принялся за приготовление коктейля. «Лонг» — то что нужно. Один бокал, чтобы чуть-чуть ослабить удавку на шее, упорядочить мысли. Клиффорд погрузил его в детали, переворачивающие все. И само расследование казалось уже не таким важным, мозг перестраивался под новые, более масштабные задачи. Но тело… тело требовало разрядки. Любым путем.

Аксель медленно цедил отменно приготовленный коктейль и следил за танцующими. Год назад именно здесь он познакомился с Лорел Эмери. Год назад именно здесь его чуть было не перехватила Анна, но увлеклась случайным неслучайным знакомым и отложила разговор, которому так и не суждено было состояться. Здесь Грин пропадал, занимаясь самоуничтожением после дела Рафаэля. И сюда он вернулся, чтобы вдохнуть кислый воздух чужой агонии. Чтобы обрести почву под ногами.

— Виски. Чистый. Два кубика льда.

Он резко развернулся на знакомый голос. Волосы собраны в небрежный пучок, но все равно падают на плечи, они слишком объемны, а обычная резинка не справляется. На Теодоре узкая блузка из черного шелка с запа`хом. Джинсы. Странно видеть ее не в костюме. В голосе металл и тот звон отчаяния, который невозможно перепутать.

— Я угощаю, — сказал Аксель быстрее, чем успел понять, зачем вообще обозначает свое присутствие.

— О. — Тео развернулась к нему и заняла соседнее место. — Защитник.

Боги, она что, пьяна?

— Что случилось?

— Сэм, — коротко бросила Рихтер и залпом осушила бокал.

— Что «Сэм»? — не понял Грин.

— Умер. Мудак. Повтори, Джо. Не жалей виски, это мой бар, в конце концов. Уволю к чертям, если будешь филонить.

Бармен поспешно закивал. Теодора проводила его ледяным взглядом и уставилась в столешницу.

— Передозировка, — негромко сказала она через некоторое время. Но Грин услышал это даже сквозь музыку. А потом увидел невозможное — капли слез на темном дереве барной стойки. — Передозировка. Старый мудак. Он обещал, что бросит. Лечился. Но слетел с катушек после того, как мы… как я… я сменила замки. Он ушел в загул. Организм не выдержал. В конечном счете, он не мальчик, ему пятьдесят. Или пятьдесят пять? Не помню. Он умер. По моей вине. Если бы я… Джо, повтори!

Ее плечи задрожали. Аксель почувствовал, как в очередной раз за этот вечер почва уходит из-под ног, но доверился инстинктам. Поднялся с места, совершенно протрезвевший, и обнял ее за плечи. А потом рывком прижал к себе. Она напряглась, попыталась отстраниться, но спустя мгновение прильнула к нему. Он почувствовал, как намокает ткань футболки. Сделал знак бармену, мол, алкоголя больше не надо. Осторожно поглаживая ее по волосам, он смотрел в потолок. Туда, где вертелся стеклянный шар, отбрасывая блики на стены и танцующих людей. Теодора плакала. Как будто она держала в себе то, что невозможно было удержать. Завтра они снова не смогут говорить. Но сейчас, черт возьми, он ей был нужен. И эта мысль пугала.

Он почувствовал ее руки на своей груди, шее. Молодая женщина отстранилась и посмотрела на него. Она сидит на стуле, он стоит рядом. Глаза почти на одном уровне — он все равно чуточку выше.

— И откуда ты здесь взялся, — прошептала она. От нее пахло алкоголем и терпкими духами.

Он не ответил. Только смотрел ей в лицо, как будто впервые ее видел. Впервые видел эти большие выразительные глаза, искусно подчеркнутые макияжем, видел эту бездонную синеву, почти такого же оттенка, как у него самого. Эти волосы, обрамляющие лицо волшебной волной, черные, как восточная ночь, сияющие здоровьем и силой. Губы, нежные, чувственные, сейчас сжатые в бессмысленной попытке сдержать слезы. Он обнимал ее за плечи и чувствовал, как дрожит женское тело под его руками. Она казалась такой хрупкой, маленькой, сломленной, хотя Грин знал, что эта женщина сильнее любой из тех, кого он когда-либо встречал. Но она человек, она может сломаться. Или согнуться. Но только для того, чтобы переболеть, перегореть, выпрямиться и пойти дальше.

Ее взгляд остановился на его губах. Теодора ничего не говорила, он тоже молчал. Он знал, что будет дальше, поэтому повернул голову, не позволив ей коснуться его губ. Поцелуй в щеку получился почти невинным. Тео замерла, касаясь его, а потом медленно отстранилась. К бледным щекам прилила кровь.

— Это не то, что вам нужно, — наклонившись к ее уху, проговорил он, почему-то чувствуя себя последней скотиной. — Что угодно. Кто угодно. Но только не я.

Она не ответила. А он почему-то не выпустил ее из объятий. Пусть поплачет. Отоспится. А завтра начнет жить эту жизнь заново. Без сталкера. Без несостоявшегося мужа, пьяницы, наркомана и гуляки. Без трупов и без него. Где бы он ни проходил, там поселяется смерть. Только вот ее отчаянная хватка, то, как она прижималась к его груди, то, как медленно и размеренно начинало биться ее сердце, говорило об обратном. Не смерть. Что-то другое. То, чему еще не дали названия, то, о чем не стоит думать, что не стоит обозначать.

Но все это будет потом.

Ему предстояло новое дело.

А ей — новая жизнь.

Эпилог

Конец апреля 2003 года

Париж

Ее пальцы замерли над черно-белыми клавишами фортепиано. Патетическую сонату Жаклин разучила год назад, но почему-то именно сейчас, вернувшись домой, решила вспомнить все, что когда-то умела. Играла как безумная. Пела. Плакала. Писала стихи и снова играла.

Жаклин почти не общалась с отцом, погруженная в мысли, думая о матери, о Треверберге, о своем решении стать профайлером — или кто там может расследовать самые громкие дела? И как с этим сочетается музыка? Она опустила руки, выгнула пальцы. Нет. Классику в сторону. Можно сыграть что-нибудь из любимого. Такое, чтобы за душу брало. Show Must Go On. Да, идеально. Знакомые звуки заструились по комнате, девушка блаженно закрыла глаза. Что бы ни происходило, шоу должно продолжаться. И жизнь должна продолжаться.

Открыв глаза, она вздрогнула. Отец стоял перед ней с каким-то пакетом в руках. Кристиан был бледен, но сосредоточен, характерно поджал губы. Жаклин убрала руки с клавиатуры и прерывисто вздохнула.

— Ну, давай, скажи мне что-нибудь еще. Тебе нужно уехать? И в конверте взятка?

Бальмон улыбнулся вымученной улыбкой человека, который до смерти устал.

— Нет. Выполняю волю твоей матери.

Желание шутить улетучилось.

— Волю?.. О чем ты?

— Она завещала передать тебе это. Когда ее не станет.

— Я боюсь смотреть, — честно призналась Жаклин.

По лицу Кристиана пробежала тень.

— Я тоже боюсь, — признался он. — Ты можешь бросить это в огонь. Или узнать то, что она должна была тебе рассказать, но так и не рассказала.

Жаклин поднялась с места, подошла к отцу, взяла у него пакет и опустилась на диван. Кристиан сел рядом. Пакет был объемным, казалось, что внутри лежит несколько тетрадей или конвертов. Сорвав сургучную печать, Жаклин вывалила себе на колени письмо и с десяток блокнотов. Удивленно осмотрела их, отложила в сторону и развернула письмо.

Здравствуй, Жаклин.

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Оно — часть твоего наследства, наследства и проклятия. Часть жизни. Часть тебя. У тебя и так было достаточно поводов ненавидеть меня. Я и так была отвратительной матерью — и теперь это понимаю. Но не могу исправить, потому что прошлое не поддается корректировке.

Скорректировать можно память. Восприятие. Но не факты. Факты моей жизни нелицеприятны.

Но теперь ты узнаешь все. О себе. Обо мне. Это знание разрушит тебя, и ты заново соберешься. Надеюсь, твой настоящий отец будет рядом. Надеюсь, он подскажет, как нащупать только свою дорогу в этом сложном мире. Он мудрый человек.

К этому письму прилагаются копии части моих дневников. К сожалению, по молодости я была импульсивна и многое уничтожила, но то, что осталось, поможет тебе сформировать мнение обо мне, о себе и об этой реальности.

Прости меня за то, что лгала. Прости за то, что ни разу не нашла в себе сил для обычного разговора. Воспринимай это как мой последний подарок. Когда-нибудь ты поймешь, что правда — это лучший дар. Лучше сотен тысяч слов сладкой лжи. Одно горькое предложение правды. Никому и никогда не позволяй себе лгать. И не ври.

А теперь я напишу то, что должна была повторять тебе каждый день: я тебя люблю, дочка.

Прощай.

Анна

2 ноября 2024 — 22 апреля 2024

Москва

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без того уникального стечения обстоятельств, которое зачастую определяет нашу жизнь.

Спасибо любимому редактору Екатерине Неволиной за мудрость, терпение и готовность выслушивать мои самые дикие идеи. Ты помогла найти мне свой путь, поймать, кто такая Анна Блейк и что она пишет. Спасибо за бережность и любовь к этой серии, спасибо за возможность и постоянство.

Спасибо Галине, тому удивительному человеку, который появляется всегда невероятно вовремя. Моя Питерская муза, мой самый строгий критик и самый верный друг. Благодаря тебе в этих историях все меньше сюжетных дыр.

Спасибо Анне Клирик за неизменную поддержку с первой строчки до последнего вздоха и за великолепные арты по миру Акселя Грина.

Спасибо Юлечке и Оле, двум девушкам — бета-ридерам, которые ждали главы даже глубокой ночью и читали, сопровождая процесс создания этой истории с первого слова и до эпилога. Благодаря вашей поддержке я смогла пройти этот путь до конца без серьезных потерь.

Спасибо любимому мужу за тот бизнес и жизненный опыт, который каждый раз позволяет мне заглядывать глубже в любые процессы и выводить необходимые вещи в книгах. Все, чем мы живем, нас обогащает. А книги — это результат переработки внешних потрясений, опыта.

Спасибо маме. Всегда.

И спасибо вам, мои любимые читатели. Ваши отзывы, ваши комментарии, ваше участие, фотографии, впечатления и просто то, что вы рядом, делает меня счастливее. И заставляет идти вперед, несмотря ни на что.

До встречи в новых расследованиях!

С любовью и теплом,

Анна Блейк

Примечания

1

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство. Может развиться у людей, переживших шоковое, стрессовое, травматичное состояние: теракт, военные действия, насилие и другое.

2

Об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Я рисую ангелов».

3

Подробнее об этих событиях читайте в романе Анны Блейк «Ядовитый воздух свободы».

4

Речь идет о событиях, описанных в книге Анны Блейк «За грехи отцов».

5

Речь идет о событиях, описанных в романе Анны Блейк «Я рисую ангелов».

6

Об этих событиях рассказывается в романе Анны Блейк «Я рисую ангелов».

7

Инквизитор — прозвище, данное убийце отчимов, насилующих своих падчериц. Подробнее об этих событиях в романе Анны Блейк «За грехи отцов».

8

Об этих события рассказывается в романе Анны Блейк «Ядовитый воздух свободы».

Content

Анна Блейк
Ее тысяча лиц

От автора

Часть первая. Добро пожаловать на Восток

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Без номера

Часть вторая. Двуличие — обратная сторона твоей натуры

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Без номера

Часть третья. Иногда он просто делает то, что должен

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Без номера

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Благодарности

Примечания