Летова Мария

Запрет на студентку

Глава 1. Романов

— Погоди… — тянется Рус пальцами к носкам своих кроссовок. — Так ты

женился на той сестре Вайнштейна, которую за гостевым домом

оприходовал?

— Нет, — подтягиваю к груди сначала одно, потом второе колено. — Та

была другая сестра, Карина.

Он тихо смеется, вращая корпусом и качая головой.

— И я ее не приходовал, — добавляю, осматривая присыпанный снегом

парк. — Мы просто тусовались вместе.

Последнюю неделю температура не поднималась выше минус десяти. В

носу стынет воздух, и я застегиваю молнию олимпийки под самое горло.

Кровь еле-еле, но разгоняется, так что холода почти не чувствую.

Снега в этом году толком и не было, поэтому, когда он ни с того, ни с сего, вдруг начинает сыпать со всех сторон, присвистываю.

— Че с фонарями-то у вас? — спрашиваю Чернышова, кивая на тускло

освещенную дорожку. — Половина не горит. Мэр ты или кто?

— Я два дня мэр, — отвечает он, тоже осматриваясь.

У замерзшего пруда мужик с доберманом. Без намордника.

Хмурюсь, приседая.

— Как ты вляпался так, до сих пор не пойму? — достав из кармана

телефон, наш новый мэр стягивает зубами перчатку и фоткает парковую

территорию.

— Обыкновенно. Тебе что ли не знать?

— У меня другое, — говорит мрачно.

Вдохнув поглубже, выпускаю изо рта белое облако пара.

В последние полгода я солидно забил на тренировки, и на то была веская

причина — я получал свой самый незабываемый и бесценный жизненный

опыт, и мне не только на тренировки пришлось забить.

Мой жизненный опыт зовут Яна, и когда я на ней женился, думал, что

совмещаю приятное с полезным. Во-первых, у нее третий размер груди и

много интересных навыков, во-вторых, ей двадцать, в-третьих, ее отец

возглавляет департамент здравоохранения города, и это весьма полезное

для меня знакомство, но ни один из этих фактов не смог компенсировать

мне моих выскобленных до донышка мозгов, шести месяцев полного

охреневания от происходящего и пары седых волос на моей башке.

— Просто никогда не связывайся с малолетками, — советую, снова

присматриваясь к доберману.

Собака ведет себя смирно. Легко задирает заднюю лапу и оставляет на

снегу желтое пятно.

Отвернувшись, начинаю разминать корпус.

— Я даже не знаю, где они обитают, малолетки твои, — усмехается

Чернышов.

— Не мои.

Смеется.

— Ты, однако, встряхнул курятник, — глумится Рус, глядя на дисплей. — На

восемнадцатилетках у нас пока никто жениться не додумался.

— Ей двадцать, — говорю вежливо.

У нас-то и разница была всего семь лет, но не суть. В данном случае — это

как семь световых лет.

Присев, проверяю шнурки.

Это всестороннее стебание капитально замахало. Я уже месяц как “статус

свободен”, и смешного во всем этом нет ни хрена.

Главное, что я вынес из своего короткого брака — это то, что когда я

немного приведу в порядок свою изнасилованную психику, на пушечный

выстрел не подойду к женщине, которая будет моложе двадцати пяти, или

даже двадцати шести лет. А в идеале я бы предпочел, чтобы ей было

слегка за тридцать, но точно не двадцать, мать его, лет.

Двадцатилетние меня больше не вставляют.

Как и беспричинные капризы, от которых несет лютой жестью, вечные

опоздания (без объяснения причин), слезы по поводу того, что в

понедельник вечером я явился домой без цветов, таскания по тусовкам с

пятницы по воскресенье, ресторанная еда семь дней в неделю, упрямое

планирование Нового года на Мальдивах, в то время, как мой отпуск

запланирован на летние месяцы, и никакая бронь не сможет изменить

утвержденного ректоратом графика зимней сессии в передовом

техническом ВУЗе, где я являюсь заведующим кафедрой научных

разработок. И все это без учета недоразвитого мировоззрения, чего я по

тупости не заметил изначально, потому что был сосредоточен на

горизонтальной плоскости наших отношений. Эта плоскость могла бы

затмить все другие, если бы у моей бывшей жены был чуть более

прокачанный мозг, то есть, хотя бы лет на пять вперед.

Вряд ли в обозримом будущем я вообще задумаюсь о новых отношениях.

Меня немного ведет от одной этой мысли, но я готов рассмотреть

адекватные варианты, просто чтобы ускорить процесс своего морального

выздоровления.

— Ну что, погнали? — возвращает Рус телефон в карман.

— Угу… — перехожу на трусцу, с удовольствием отмечая, как начинают

разогреваться мышцы.

Если весной хочу бежать марафон, пора начать нормальные тренировки.

Делаем большой круг вокруг пруда, и ко второму заходу начинаем

ускоряться.

Постепенно голова отключается, а легкие начинают гореть и качать воздух.

Здесь отлично чистят дорожки, но если считать ворон, можно лихо

поломаться. В целом же, после реконструкции тут только пара неровных

мест.

В ушах немного фонит от собственного дыхания, но даже через этот шум я

слышу отдаленный свист и собачий лай, а следом за ним пронзительный

женский крик…

Переглядываемся.

Меняем направление не сговариваясь. Выскочив на соседнюю дорожку, осматриваемся.

Пусто.

Стараюсь успокоить дыхание, впиваясь глазами в кусты, аллеи и тени.

Прислушиваюсь.

Чернышов дышит рядом, делая тоже самое.

Отдаленные голоса, звуки шагов и слабое освещение мешают

сориентироваться.

Снова лай и визг, только на этот раз такой, что у меня дергается глаз.

— Туда… — срывается с места Руслан, и я за ним.

Перепрыгнув через низкое ограждение, вылетаем на внутренний круг, прямо к озеру, откуда стартовали.

Там под фонарем визжит загнанная на скамейку девушка, а вокруг нее

носится с лаем черный доберман.

Хозяина нигде не вижу.

— Стой, не торопись… — хватает меня за рукав Чернышов. — Саня, твою

мать…

Скинув его руку, подбираюсь ближе к скамейке и тихо насвистываю.

— Романов… — слышу за своей спиной. — Не спеши…

Я слышу, как рыдает девушка. Ее страх задорит собаку, а крик пугает.

Псина отзывается на мой свист. Рыча, припадает к земле и агрессивно

следит за мной из тени.

Дышу через нос.

Раз. Два. Три...

Примерный урон от ее нападения вскользь определяю, как клинический.

Сняв с головы шапку, медленно приседаю и загребаю в нее свежего снега.

Успеваю отвести руку и забросить шапку в кусты до того, как черная

взбесившаяся сука отправит меня на больничную койку.

Пячусь в сторону, уступая дорогу сорокакилограммовому пинчеру. С лаем

бросается к кустам, безмозгло вклиниваясь в самую гущу. Из кустов летит

скулеж, а за моей спиной кто-то, как в последний раз, дует в свисток.

Не спешу двигаться с места, как и Рус, которого вижу, обернувшись.

Поднеся к уху телефон, он не отрывает глаз от кустов, стоя в пяти метрах

правее.

Из-за его спины появляется свет телефонного фонарика, а следом за ним

запыхавшийся мужик с поводком.

Быстро перевожу глаза на скамейку, прямо на звук тихих, очень настоящих

рыданий.

Первое, что бросается в глаза — обтянутые серыми ботфортами до самого

бедра ноги. Тонкие каблуки делают эти ноги очень стройными, несмотря на

худобу. Неопределенного цвета короткая юбка формы колокола, короткая

дутая куртка. Малиновая. Сиреневая шапка, толстой, очень толстой вязки, желтые варежки. К груди прижата безразмерная сумка, похожая на зеленый

вязаный мешок…

Такого бреда в одежде я не видел никогда.

Дрожащая желтая варежка утирает нос где-то под воротом куртки, и я

понимаю, что там у нас шок, потому что все хрупкое тело вдруг начинает

колотить, а сама пострадавшая усаживается на корточки и обнимает

колени руками. А потом начинает плакать так, что с деревьев сыплется

снег.

Хозяин добермана уже с головой в кустах, а Чернышов где-то откопал

нормальную такую дубину, поэтому я перепрыгиваю замерзшую лужу и

подбегаю к скамейке.

— Эй, леди, — останавливаюсь над скорченой фигуркой, пытаясь понять, с

какого края к ней, мать вашу, подступиться.

Плачет. Громко и навзрыд.

Главное не напугать.

Желтые варежки накрыли голову, будто мы ожидаем бомбоудара. На спине

лежит специально взлохмоченная рыжая коса. Цветочный запах, совсем не

зимний, дразнит нос.

— Блин, — бормочу и чешу затылок, а потом осторожно подхватываю под

руку, чтобы не свалилась со своих шпилек и со скамейки заодно.

Пискнув, вскидывает голову.

Моргнув, смотрю в заплаканные голубые глаза.

На бледной коже красные пятна. Нос того же оттенка. Приоткрытые

искусанные губы — идеальный бантик. И верхняя и нижняя — одинаковой

пухлости. Юное лицо — идеальное сердечко. Очень молоденькая и

хорошенькая. Короче говоря все то, от чего меня интуитивно тянет бежать

без оглядки.

Млин.

Я бы засмеялся, но опять же, смешного тут нифига нет.

— Ты как? — спрашиваю, продолжая придерживать за руку.

Ее глаза шарят по моему лицу, моргают ресницами. Смотрят на мои

волосы, которые я резинкой собрал на макушке, чтобы не мешали.

Вижу в этих глазах какое-то смятение, когда смотрит на меня, а потом вижу, как по фарфоровой щеке стекает слеза. Такая, которой можно напоить

целый муравейник.

Разомкнув губы, девчонка сквозь слезы говорит:

— Она… меня укусила...

Не теряя времени, подхватываю ее на руки.

Пищит, но не сопротивляется. Втягивает голову в шею, почти полностью

скрываясь за воротником куртки.

— Рус, — зову, развернувшись. — Ключи от машины, быстрее.

— Не прощаюсь, — в психах обещают он собачнику и трусцой бежит к нам.

На мое плечо опускается всхлипывающая голова, в остальном моя ноша

ведет себя тихо, только колотится. Плюс ко всему, она по весу удобная.

Меня вдруг коляет злость. Такая, что встряхивает. Если меня эта псина

уложила бы на больничную койку, то девчонку могла бы загрызть насмерть, потому что весит та килограмм пятьдесят, не больше.

Подбрасываю ее повыше и, развернувшись, шагаю к центральным

воротам.

За спиной шаги Чернышова. Обогнув меня, орет двум пацанам на

параллельной дорожке:

— На выход, парни! Тут злая собака.

Его внедорожник припаркован прямо у ограды, и его уже подзамело.

Срезав через газон, иду к машине, слушая всхлипы, которые стали больше

похожи на икоту.

Свистит сигнализация.

Ухитряюсь одной рукой открыть багажник, и сажаю туда свою пассажирку.

Нас обоих обсыпает снегом, сорванным с крышки. Тряхнув головой, луплю

перчаткой по плечам и груди. Адреналин в крови падает. Начинаю

чувствовать собственный пот на теле и шее.

— Наряд полиции, да, — вышагивает вокруг нас Рус. — В Парк Поколений, да.

Голубые глаза округляются и мечутся между мной и ним. Желтая варежка

снова тянется к носу, вторая прижимает к груди сумку, на которой вижу

россыпь белых вязаных цветочков.

Блин. Ну совсем дитё. Но хорошенькая. Прям ангел, но губы у нее просто

адское аниме. Просто прикидываю, какие они на ощупь. Подняв глаза, натыкаюсь на все тот же округленный немигающий взгляд.

Мозги быстро встают на место.

Это даже не Яна. Это вообще полный детский сад. Она еще в том возрасте, когда со взрослыми мужиками без папы с мамой не разговаривают.

— Куда укусила? — спрашиваю, расстегивая свою олимпийку, и

набрасываю ее поверх малиновой куртки.

Переводит на меня глаза и, поджав губы, тонким голосом говорит:

— За ногу… только… не трогайте, вы же не врач…

Слышу смешок Чернышова за спиной, и смотрю на свешенные с багажника

ноги, обтянутые чем-то, напоминающим замшу. Выглядят они ни фига не

детскими. Узкие лодыжки, ненавязчиво переходящие в округлые голени, колени и бедра, до середины прикрытые юбкой.

— С чего ты взяла? — спрашиваю вежливо, замечая следы зубов а на

плотной ткани левого сапога, прямо под коленом, в районе голени.

Я не врач. Но я служил в армии в звании офицера и, в случае

необходимости,

мог

бы

совместить

искусственное

дыхание

с

иммобилизацией открытого перелома, используя перочинный нож и

долбанную зубочистку.

Видимо, эти сапоги ее и спасли, но там под ними может быть повреждение

мышц или связок. Смотря как эта тварь ее ухватила.

Закусив губу, девица хлопает ресницами и, в ответ на мой вопрос пожимает

плечом, а потом смотрит на Руса и обращается непосредственно к нему:

— Вы мэр, да?

Сложив на груди руки, смотрю на Чернышова и выгибаю брови.

— Кхм… — потирает он заросшую челюсть. — Да.

— Можно с вами сфотографироваться? — просит она. — Для моего

инстаграма. Я его развиваю, ну знаете…

Положив на бедра руки, смотрю на свои кроссы, чтобы не ржать в

открытую, потому что Чернышов сейчас в реальном ступоре.

Не думаю, что он когда-нибудь делал селфи. Если он фотографируется, это

всегда, как на памятник.

После минутного зависания, Рус прячет в карман телефон и спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Люба… — полушепотом отвечает она, кутаясь в мою олимпийку.

Я тоже чувствую холод, поэтому дую на руки и прячу их подмышками.

— Существует такое понятие, Люба, как частная жизнь, — ораторствует он.

— Ее неприкосновенность важна для любого человека, в том числе для

мэра.

— Ммм… — закусывает она губу. — Тогда извините…

Отведя глаза, смотрит на свои ноги. И выглядит это так, будто она просит

его задвинуть это дерьмо кому-нибудь другому.

— Какого?.. — тянет Чернышов.

Проследив за его взглядом, оборачиваюсь и, запрокинув голову ржу, потому

что на маленькую парковку въезжает белый фургон с эмблемой первого

телеканала города, а вслед за ним — полицейская “Нива”.

Глава 2. Романов

Пресс-фургон выпускает наружу оператора и знакомые темно-бурые

соболя. Пока плывут к нам, с наслаждением изучаю их хозяйку.

Я охрень как отвык от зрелой самодостаточности. Разговаривать с

женщиной на одном языке и уровне эрудированности — это как запивать

лобстера охлажденным “Дом переньеном”, а когда у нее язык еще и

физически талантливый…

Кровь частично меняет направление. Встряхиваю плечами и хрущу

шейными позвонками. Дожил ты, Романов. Скоро от картинок плей-бойных

заводиться начнешь, прямо как в пятнадцать.

С насмешкой встречаю открытый дерзкий взгляд.

Ноль жеманства. Полный комплект, и я уже три месяца на

самообеспечении, так что выделываться не собираюсь.

— Привет, мальчики.

— Марго, — сдается Рус без борьбы.

Карие глаза Маргариты проезжаются по мне, пока стряхивает с плеча

Чернышова снег.

— Романов, — смотрит через плечо. — Рада видеть.

— Рад что ты рада, — возвращаю подмышки ладони.

Поправляет волосы и достает из кармана шубы репортерский микрофон.

Выглядит она сногсшибательно.

Безупречный макияж, чёрные волосы гладкие и блестящие, духи дорогие и

запоминающиеся.

Так уж повелось, что я Марго растрепанной видел только один раз в жизни, и ноги ее были у меня на шее. Как раз перед тем, как Яна снесла задний

бампер моей «Ауди» своим «Мерседесом». Вполне возможно, вместе с

бампером она мне ещё и мозги повредила, потому что когда я женился, особо не задумывался на кой хрен вообще это делаю?

Диссертация и любимая работа тогда имели меня по очереди, так что

простить я себя могу.

— Коля, — Марго машет рукой оператору, глядя при этом на меня. — Вот

здесь свет отличный…

Алые губы за полгода стали полнее, и вряд ли сами собой. Смотрю на них, а потом в глаза. Делает их загадочными, и я даю согласие, даже не

открывая рта.

Надув свой бантиком, улыбается.

— Дадите интервью, Ваше Величество? — стучит по толстовке Чернышова

микрофоном. — По старой дружбе…

— Когда дама просит, — в тон отвечает он, складывая на груди руки.

— То джентльмен не должен думать о риске, — смеется Марго.

— Мой пиарщик с тобой бы не согласился.

— Тю, — снова смеется она. — Мы осторожненько. Ты же меня знаешь.

— Начинай, — вздыхает.

Почесав бровь, улыбаюсь и смотрю на потерпевшую, про которую забыл.

На лице девчонки выражение такое, будто она час без перерыва сосала

лимон.

Пухлый недетский рот поджат, и глаза сощуренные. На фоне Марго

выглядит еще большим ребенком.

Переведя на меня глаза, вдруг задирает нос и говорит:

— Я интервью не даю. Можно мне в травмпункт?

— Кхм… — смущаюсь, внутренне с ней соглашаясь.

Выгляжу полной скотиной, но она, вроде как, кровью не истекает и, судя по

всему, рассчитывает отправиться туда на своих двоих.

Сбрасывает мою олимпийку и начинает самостоятельно выкарабкиваться

из багажника.

Это «Ровер», а не «Жигули», так что быстро кладу ладонь на ее плечо и

останавливаю.

— Сейчас помогу, — оборачиваюсь. — Руслан, брось ключи.

— Документы в бардачке, — лезет в карман спортивок и запускает в меня

брелоком.

Ловлю его в воздухе, выбросив руку.

От Марго поступает еще один взгляд, который расшифровываю, как

«позвони мне».

Киваю.

Соболей я конечно не потяну, но вина марочного достать в состоянии, как и

обеспечить ей очень энергичный досуг без обязательств. «Энергии» во мне

лютый переизбыток, как выяснилось минуту назад.

Глянув на багажник, Марго иронично гнет брови.

Тоже смотрю на девчонку.

Повесив на плечо сумку, выжидает, глядя на меня снизу вверх.

У неё припухшие веки и покрасневший нос. Выглядит малость несчастной, но в целом психически стабильной, хотя я не стал бы ее винить, если бы

продолжила реветь.

По спине гуляет ветер. Перестаю чувствовать уши, поэтому тру их

ладонями и быстро надеваю олимпийку, спрашивая:

— Документы с собой?

— Да, — отвечает тихо.

— В каком районе живешь? — пытаюсь прикинуть, куда ее потом везти.

— Здесь… недалеко… — отвечает с заминкой.

— Тогда погнали, — подхватив под колени, беру ее на руки.

Вокруг шеи обматываются ее руки.

Обхожу машину. Тонкий слой снега хрустит под подошвами кроссовок.

Через две недели Новый год, и этот год для меня был… разным.

Голубые глаза прямо напротив моих, все остальное, включая нос, спрятано

под воротником куртки.

Спотыкаюсь об этот взгляд, подходя к пассажирской двери.

Тонкий цветочный запах посреди зимы ощущается странно, но это просто

фигня в сравнении с тем, что она делает дальше — немигая смотрит в мои

глаза, а потом опускает их на мои губы.

Брови ползут вверх.

Не понял.

Показалось?

Не уверен.

Думать о наших контактирующих губах — еще больший бред, чем ее наряд.

Таким, как она, полагается смотреть на губы пацанов-ровесников, а не на

губы два дня небрившегося мужика, поэтому стряхиваю ее на сиденье под

тихий возмущенный писк и захлопываю дверь.

Глава 3. Романов

— Вы всегда так водите?

Смотрю направо.

Повернув голову, косится на меня.

Рыжая коса лежит на груди, сиреневая шапка вместе с варежками сложена

на коленях. Как ни странно, все это, вместе с курткой, каким-то образом

сочетается. Видимо, выбор был осознанным, а не беспорядочным, как

могло на первый взгляд показаться любому нормальному человеку. И это

далеко не все сюрпризы, потому что коса берет свое начало с затылка, и

там у нее черный бант в белый горошек, а в ушах снежинки на цепочках.

При такой любви к деталям, боюсь представить, что там под курткой.

Это “вы” режет слух, но решаю оставить все, как есть.

— Как так? — уточняю.

— Как пенсионер, — смотрит в окно.

— То есть, соблюдая правила? — торможу перед пешеходным переходом.

Мой вопрос остается без ответа.

Если это была попытка завязать разговор, то неудачная.

К сожалению, помогать ей в этом вопросе я не буду. Даже если бы хотел, не

думаю что у нас найдется много общих тем для разговоров.

Сделав глубокий вдох, смотрю на дорогу.

На зебру высыпает орава матерей с санками и детьми.

В последнее время часто посещает мысль о том, что я бы не отказался от

своего собственного. Наверное, это результат приближающегося

тридцатилетия, или того, что жизнь плавно встала на проложенные рельсы, и придурку внутри меня слишком размеренно живется. Очевидно, ноги

моего дебильного брака растут оттуда же. Возможно, мне просто надоел

секс с женщинами, которых я не любил, или то, что ночка считается бурной, когда удалось уговорить друга выкинуть полсотни баксов на бутылку виски.

— Вы… эм-м-м… бегаете? — слышу я. — В смысле… специально?

Дергаю губы в улыбке.

— Да. Не сматываюсь от собаки, если ты об этом.

Тихий смешок, а за ним тишина.

Бывает так, что попадаешь в “зеленый” коридор из светофоров, но почему-то такая фигня никогда не случается, если это действительно нужно.

Встав в среднюю полосу, беспрепятственно двигаюсь по проспекту, собирая свои зеленые светофоры.

Снег заметает лобовое стекло, поэтому включаю дворники.

Навигатор велит свернуть налево. Игнорирую, потому что вспомнил другую

дорогу.

В салоне вдруг бахает Имперский марш.

Девчонка принимается суетливо копаться в сумке, бормоча:

— Блин…

Отключает звук и смотрит на экран, жуя губы.

Протянув руку, убираю звук на магнитоле, чтобы не мешал.

— Алло, — теребит пальцами косу.

— Второй раз звоню, — слышу приглушенную претензию какого-то мужика.

— Ты че родная, совсем оборзела?

Голос нифига не стариковский, но и на пубертат не тянет. Тянет на

тридцатку или около того.

Неожиданно.

— Я занята, — говорит быстро.

— Чем?

— Делами.

— Какими?

— Обыкновенными.

— Мимо еду, ты дома?

— Нет.

— А где? Давай заберу.

— Эм-м-м… — трет она лоб и ерзает по сиденью. — Эм-м-м…

Такой поворот событий был бы удобен нам обоим, но мое шестое чувство

подсказывает, что сейчас этот мужик будет послан в задницу.

— Я… еще домой не собираюсь.

Оригинально.

— М-м-м… — тянет мужик. — А что с голосом?

— Нормально с ним все. Пока.

— Не понял.

— Я занята. Сказала же.

— А-а-а, — задумчиво. — У меня тренировка завтра, так что в универ сама.

— Ладно.

— Ну, пока?

— Угу, — кладет трубку и прячет телефон в сумку.

Посмотрев исподлобья, ловит мой взгляд.

Да. Денек сегодня сюрпризами богат.

Глава 4. Романов

У шлагбаума крутятся две машины такси. Жду, пока разъедутся, и паркуюсь

у больничной ограды под фонарем.

В этом травмпункте я бывал частым гостем с шестнадцати до

восемнадцати лет. Как раз в бурный расцвет своей молодости, когда по

лицу и почкам можно было получить не прикладывая никаких особых

усилий. Потом была контрактная армия в химвойсках, а после нее

аспирантура. Короче говоря, мозги постепенно встали на место. Стало

ясно, чем мне суждено в жизни заниматься, правда времени на это ушло

прилично.

Моя подопечная возвращает на место шапку и варежки, посматривая в

окно и расправляя на коленях юбку.

От нее прям-таки несет правильность, как от ребенка, который уселся на

стул, чтобы сделать фотку для семейного альбома.

— Ладно, — выхожу из машины и натягиваю на голову капюшон

термобелья.

Под ногами скользко.

Открыв пассажирскую дверь, заглядываю внутрь и спрашиваю:

— Сама дойдешь?

Голубые глаза моргают, глядя мне в лицо. Спустившись вниз, смотрят на

мои ноги в термоштанах. Пухлый рот приоткрывается, и кончик розового

языка очерчивает контур.

Пф-ф-ф-ф…

— Нет, — выпячивает губы и пожимает плечом.

А, ясно.

Звучит, как полная брехня.

Протягиваю к даме руки и подхватываю подмышками, чтобы поставить на

землю.

Топчется на месте на своих обтянутых сапогами ногах. Внезапно посещает

вопрос, куда она в таком виде направлялась? Ну или откуда.

Придерживаю, осматриваясь.

Тут все капитально изменилось, да и снегопад стал метелью. Не видно

нихрена.

Посмотрев вниз, наблюдаю запрокинутое лицо, которое выглядит

мечтательным.

— Классно, да? — разводит в стороны руки, ловя варежками снег.

— Дед мороз не придет, — забираю у нее сумку и вешаю на свое плечо.

— Вообще-то, он существует, — сообщает миролюбиво. — Хотите, дам

телефончик?

— Я предпочитаю снегурочек, — смотрю на нее, опустив подбородок.

— Как… кхм… банально… — цокает языком.

— Зато честно, — усмехаюсь я.

Вдохнув, смотрю на заметенный тротуар, а потом опять на девчонку.

Улыбаясь, отводит глаза и стряхивает с куртки снег.

На раскрасневшемся лице ноль косметики. Ну или я ее не вижу.

Единственное, что бросается в глаза — неправдоподобно длинные

ресницы в уголках глаз. Настолько длинные, чтобы было ясно — они не

совсем настоящие и какие-то мультяшные. Выглядит… мило. И наивно.

Лет десять назад я бы эту Любу сожрал вместе с этими сапогами.

Наверное, даже пяти минут не думал бы, ну а сейчас все в жизни

подчиняется логике. Даже женитьба на Яне, несмотря на всю свою тупость, имела очень прочные основания — связи. Единственное, что я недооценил

— полнейший разброд и профанацию в голове своей бывшей жены.

На моем лице снова задерживается затаенный взгляд, но очень быстро

убегает, когда перехватываю его своим. Это бегство в очередной раз

напоминает о том, с кем имею дело.

Тряхнув головой, киваю себе за спину:

— Такие дела, Люба, дорога скользкая, так что, извини.

— Ааа? — делает губы маленькой буквой “О”.

Захлопнув дверь, приседаю и забрасываю ее себе на плечо.

— Ай! — с писком вытягивает ноги вдоль моего корпуса.

Ладонями удерживаю под коленями. Ее сумка скатывается на локоть.

Девчонка копошится, устраиваясь удобнее и что-то бормоча за моей

спиной.

Чтобы не свалиться, смотрю под ноги.

Проходящий мимо мужик спрашивает, где хирургический корпус? Отвечаю, что не имею понятия. У травматологии наряженная гирляндами елка.

Войдя внутрь, оглядываюсь и опускаю свою ношу на подоконник. Окно

украшено бумажными оленями, прямо как в старые добрые времена.

— Молодые люди, — слышу тут же. — Вы не у себя дома!

Обернувшись, вижу женщину в халате.

— Я постою, — скатывается Люба с подоконника.

— Места для посетителей где у вас? — возвращаю ее на место. — Вы

травматология или что?

— А это не ко мне вопрос, молодой человек, — лает она. — Дома на окнах

сидеть будете.

— Я постою…

— Сиди, — заталкиваю Любу поглубже и кладу на колени сумку. — Я щас

вернусь.

— Она меня сожрет, — понижает голос, выглядывая из-за моего плеча.

Подняв на меня глаза, добавляет. — С потрохами.

Секунду торможу, рассматривая веснушки на бледном маленьком носу. От

притока крови губы у нее раскраснелись.

Втягиваю носом воздух.

Если бы можно было попользоваться ее ртом без каких-либо последствий, я бы так и сделал. Ситуация усугубляется тем, что сама она смотрит на

мой.

Проведя по лицу рукой, смотрю на коридор и предлагаю:

— Скажи, что у тебя нога сломана.

— Ну да… — бормочет, отвернувшись. — В трех местах…

— Как вариант, — бормочу, отталкиваясь от окна.

Стянув с головы капюшон, сворачиваю в коридор.

Глава 5. Романов

Стоя на стремянке, мужик в рабочем комбинезоне вкручивает новую

энергосберегающую лампочку в патрон. Старая лампочка перегорела, видимо, офигев от того, что кофейный автомат все же выдал мне сдачу, ну

или от того, что у кого-то нашлись в кармане живые деньги для покупки

этого говна.

Сделав глоток из картонного стакана, морщусь и смотрю на приоткрытую

дверь с табличкой “Смотровая 1”. Табличка обмотана мишурой, на дверь

канцелярской кнопкой ввинчен елочный венок.

— ФИО? — приглушенный голос парня-терапевта.

— Стрельцова Любовь Константиновна.

Стрельцова значит.

Развернувшись, шаркаю по полу кроссами, отпихивая носком чью-то

использованную бахилу.

— Полных лет?

Остановившись, смотрю на дверь.

— Девятнадцать…

Запрокинув голову, тихо смеюсь в потолок и давлю пальцами на веки.

Мрак.

Качая головой, вытряхиваю оттуда все дерьмо, которое крутилось в ней

последние пятнадцать минут. О том, что я отбитый на всю голову, но раз уж

у меня судьба такая, почему бы нам с маленькой Любой не поесть

мороженого?

Думаю, на пару часов нас бы с ней обоих хватило. У меня интереса, у нее

воображения и энтузиазма.

Просто, чтобы закрыть этот гештальт. Поцеловать ее распрекрасный

пухлый рот, раз она сама этого хочет, и распрощаться без слез и

сантиментов, а потом набрать Марго и заняться уже взрослыми делами.

Для девчонки — приятный опыт, о котором можно рассказать подругам, для

меня — ненавязчивая прогулка по розовым единорогам.

— Давайте посмотрим, что у нас тут…

За дверью возня.

— Какие ощущения?

— Больно…

— А так?

— Ай…

— Уколов боитесь?

— Фу… — слышу смешок.

— Шучу.

Бросив стаканчик в мусорное ведро, стягиваю с волос на макушке резинку.

Ерошу их пальцами и зачесываю назад.

Спустя десять минут дверь открывается.

В свете новой информации вижу то, чего не заметил раньше — она еще

даже не округлилась где надо. Серый короткий свитер открывает тонкую

шею и худое плечо с выпирающей ключицей, под свитером грудь такого

размера, который, кажется, уходит в минус, ноги в серых ботфортах хоть и

стройные, но такие же худые, как и все остальное. И бедра под детской

юбкой, думаю, тоже не несут сюрпризов.

Прогулка отменяется.

Какие, млин, пару часов? Окстись, Романов.

Даже не смотря на цвет волос, она тот случай, на который я бы не обратил

внимания, даже если бы нос к носу застрял в лифте. Просто вообще не моя

песня. Моя бывшая жена, как ни крути, лет с семнадцати впахивает в

спортзале, и на ее теле повсюду есть за что подержаться. Молоденькие

наивные студентки вообще не моя песня, даже для легкомысленных, мать

их, поцелуев.

Язык у нее подвешен, это бесспорно, тем не менее, нам пора сворачивать

знакомство и разбегаться по домам.

— П-ф-ф-ф… — выдыхаю, положа на пояс руки.

Под моим взглядом лицо-сердечко становится подозрительным. Намек на

улыбку испаряется.

Спрашиваю, глядя на нее нейтрально:

— Как дела?

Поджав губы, она на четвертой скорости мечется глазами по моему лицу.

Между светло-рыжих бровей прорезается складка. Крылья маленького носа

вздрагивают.

Судя по всему, мое прозрение слишком очевидно.

Опустив лицо, роняет на пол сумку и достает из рукава куртки шапку, говоря:

— Жить буду.

— Серьезные повреждения есть?

Повернувшись ко мне боком, суетливо натягивает на плечи куртку.

— Нет, — поднимает с пола сумку. — В рубашке родилась.

Это точно.

Тонкие каблуки ее сапог стучат по кафельному полу, когда идет по

коридору, не оглядываясь.

Левая нога у нее еле заметно прихрамывает.

Почесав бровь, медленно пускаюсь следом.

Подойдя к окну, сваливает на него свои вещи и объявляет, стоя ко мне

спиной:

— Я дальше сама. Спасибо. За все.

— Не за что, — засунув руки в карманы беговых шорт, останавливаюсь

позади.

Думаю, все правовые вопросы касательно собачника возьмет на себя

Чернышов, и если будет нужно, с ней свяжутся.

— Я могу отвезти тебя домой, без проблем, — откашливаюсь.

— Эм… спасибо, не нужно.

— Уверена? — спрашиваю, испытывая дискомфорт от того, что оставлю ее

здесь одну.

Ну или от того, что мы вряд ли увидимся снова.

— Да.

Осмотрев коридор, все же решаю уточнить:

— Кто тебя заберет? Родители?

Подняв руку, она чертит пальцем на стекле кружок, тихо говоря:

— Угу.

Звучит неправдоподобно.

Черт.

Это не мое дело. Ее кто-то заберет, не сомневаюсь.

Топай отсюда, Романов.

— Тогда счастливо.

— И вам.

Сдав назад, выхожу из травмпункта не оглядываясь.

Снег завалил крыльцо и дорожки. Постояв минуту, сбегаю по ступенькам и

направляюсь к машине по старой аллее, а когда оборачиваюсь, в окне уже

никого нет.

Глава 6. Люба

— Ты капец наказана. Капец тебе. Шапку сними, а то я вижу, ты меня

хреново слышишь!

— Нормально… — прислонившись лбом к стеклу, шепчу я.

— Нормально, твою мать?! Одиннадцать ночи, я тебя забираю из

травматологичек. Какого фига ты вообще в этом парке одна шарахалась?!

Блин… — недобро смеется мой старший брат. — Из дома не выйдешь.

После, твою мать, десяти! Теперь никогда. Усекла?!

Молчу, поджимая губу.

— Усекла, спрашиваю?!

— Да… — всхлипываю, обнимая себя руками.

Когда он орет, лучше не спорить. С ним вообще спорить бесполезно. Это

профессиональное. Он оперуполномоченный, и полномочий у него выше

крыши.

Я знаю, что накосячила.

По щеке стекает слеза.

— Нет, нифига ты не усекла, — опять психует Глеб, зажимая пищалку на

руле. — Твою мать, знак не видишь что ли?! — орет впереди стоящей

машине.

Стираю слезу ладонью, провожая глазами главную елку города.

Вломившись во двор моего дома, он тормозит прямо поперек парковки.

Терпеливо жду, потому что знаю, это не конец.

Слышу его злой сап, и мои всхлипы добавляют угля.

— Ты наказана, — рычит угрожающе.

Тоскливо гляжу на свой подъезд.

— Я щас вообще не шучу, Люба.

Всхлипнув, смотрю на него.

На подстриженной почти под нолик голове черная шапка, лицо небритое, как у какого-то зэка. «Краше» только придумать можно. Только людей им и

пугать. Он этим и занимается, причем официально.

Сжав ладонями руль своей служебной «Нивы», продолжает:

— После учебы сразу домой. Приеду проверю. Поняла?

Молчу, прикусывая язык.

— Не слышу?!

— Поняла!

— На выход, — гаркает хрипло.

Откинув на сиденье голову, Глеб закрывает глаза.

Кусаю губу и говорю:

— Собаки на людей не нападают по расписанию.

— А мне пофигу, — втягивает в себя воздух. — Мне тебя может продуть

еще надо?

— Только попробуй! — взвиваюсь, толкая руками дверь. — Обезьянник

свой продувай!

— Ты меня услышала.

— Мне не десять лет, — говорю ему членораздельно, обернувшись через

плечо. — И даже не одиннадцать.

Эти слова сжимают сердце.

Когда мне было десять, ему было столько же, сколько мне сейчас, и он был

далеко. Служил на своей Камчатке, там где в туалет ходят по веревочке, а

письма… идут месяцами…

Я думала, он вернется. Ко мне. К нам с бабулей. А он… Вернулся, когда

мне было пятнадцать. И принялся командовать, будто я без него до этого в

жизни разобраться не могла. Я о ней все знаю. Сначала родился, потом

пригодился. А в промежутках хотелось бы быть самой собой!

Повернув голову, выгибает бровь:

— А сколько тебе? Напомни, е-мое?

Этот сарказм давно не бесит.

Судя по всему, для него я навсегда останусь ребенком. Даже когда

морщины на его упрямом лбу станут глубже, и борода поседеет. Я останусь

ребенком, потому что у нас есть только “мы”, и больше никого на всем этом

чертовом свете.

Плюс ко всему, для него я ребенок, потому что у него нет собственных. Вот

в чем все дело.

Он достоин! Достоин своих детей. И семьи. Но с таким дураком кто будет

связываться?! И кобелем. Думает, я не знаю? Он пол моего универа пере…

имел!

— Посчитай, — советую ему. — Вроде ты умный. Был. Вчера.

— Сгинь, — рычит. — Пока в обезьянник не затолкал.

— Спасибо, — бросаю в сердцах. — За сочувствие. Чтоб тебе так дети твои

сочувствовали…

— И тебе спасибо, — выговаривает он. — За то, что у меня на пузе еще

один седой волос!

На пузе! На “пузе” у него бельё стирать можно!

Ступив на подножку, выпрыгиваю из машины.

Мышцу на ноге сводит от боли, но не настолько, чтобы об этом плакать.

“В рубашке родилась”, — мне так с пяти лет талдычат.

С того дня, когда выжила. Мы выжили. Я и Глеб.

Хлопнув дверью, иду к своему подъезду.

— Люба, — слышу за спиной.

Остановившись, закатываю глаза.

— Приеду. Проверю. Спать топай.

Сделав глубокий вдох, советую:

— Валидол захвати.

Дернув подъездную дверь, захожу внутрь и обессиленно тащусь к лифту.

На подкорке... яркие зеленые глаза мужчины, о котором... уже полгода

мечтаю перед сном. И во время. И который... для меня слишком взрослый, чтобы я вообще хоть как-то могла его потянуть. Я даже не знаю, о чем с

ним можно говорить. Дольше семи секунд.

Войдя в квартиру, плюхаюсь на пол.

Я и о себе-то ничерта не знаю. Кто я? Где я? Зачем?

— Чтобы было, — мертвым голосом цитирую своего придурошного брата.

Глава 7. Люба

— Ты куда в субботу делась-то? Касьянов рвал и метал.

— Голова заболела, — вру, увеличивая резкость на своем микроскопе.

Моя субботняя попытка расстаться с девственностью была очень

неудачной. Сдаваться я не планирую, но… это будет не Касьянов. И… это

будет не в квартире, где за стеной толпа народу бочками пьет пиво и

гогочет так, что с потолка сыпется штукатурка.

Вспоминать все это не хочется.

Его руки у себя на груди и под юбкой. Его поцелуи.

Пипетка валится из рук, когда вспоминаю его тяжелое тело на своем.

Он сказал, что я… деревянная. И безынициативная.

Придурок.

Мы месяц встречались, как я могла этого не заметить?

Это все моя дурацкая потребность в ком-то. Я настоящая дремучая дура, но больше всего в жизни мечтаю влюбиться, и желательно взаимно. Эта

придурь особенно прогрессирует с тех пор, как бабуля умерла, и теперь мы

с Глебом круглые сироты. И хотя он сует свой нос в мою жизнь постоянно, это не изменит того, что однажды он… женится, детей заведет.

И тогда я останусь одна.

Я останусь одна до старости, потому что все мои парни сбегают от меня

через месяц без объяснения причин. Их было три. Четыре, если учитывать

Касьянова, но от него я сбежала сама, так что не считается.

— Пф-ф-ф… — выдыхаю обреченно.

В моих пробирках такой бардак, что хочется биться головой о стену.

— Дай глянуть, — склоняется над микроскопом Лена, одногруппница. — Н-да, подруга, — тянет она, отстраняясь. — У меня дела получше будут.

Срываю с ладоней лабораторные перчатки и бросаю их в корзину.

На этой неделе мне как будто трепанировали мозг, иначе я не могу

объяснить его стойкое нежелание работать. В нем слишком тесно, потому

что там уже два дня… все мысли только о том, что я, кажется, влюбилась, как и планировала, но только это… вообще не взаимно.

Человек, в которого я влюбилась, старше меня на восемь лет, он мой

преподаватель и он не помнит ни меня саму, ни моего имени, ни даже того, что уже две недели является моим дипломным руководителем! Нужно

отдать должное тому, что мы с ним по этому поводу еще не встречались, но

это ведь не мудрено, его же целый месяц где-то носило.

Наверное, занимался своей женой — ослепительной блондинкой, которая

болталась у него на шее на фоне мальдивского песка и шести кубиков его

пресса, белозубой улыбки и его развеселых зеленых глаз. Судя по тому

фото, медовый месяц удался.

Здесь мой мозг отрывается по полной. Лепит картинки, одна другой краше.

Вздохнув, грустно улыбаюсь.

Разумеется я не рассчитывала на то, что он женится на мне, но я

надеялась, что с фантазией у него будет получше.

И, судя по всему, я абсолютно точно не в его вкусе, зато он… Господи. Он в

моем. У меня даже от голоса его мурашки. Он ужасно умный и он защитил

диссертацию, хотя ему даже тридцати еще нет. И то, как он посмотрел на

меня там, в травмотологичке… это было так очевидно, хотя Романову

Александру Андреевичу даже говорить ничего не пришлось.

Я не в его вкусе.

Прямо здесь и сейчас решаю его забыть.

Его голос, улыбку, широкие плечи и спокойный взгляд, дурацкий хвост на

макушке, в который он собрал свои немного вьющиеся волосы и чуть не

лишил меня этим чувств. Потому что ему чертовски идет. Как и темная

щетина на идеальном подбородке. И прежде всего я забуду его

тренированное идеальное тело. Все его мышцы, которые отлично видно

даже когда он в пиджаке и рубашке, не говоря уже о тренировочных

термолосинах.

Он развелся. Кажется с месяц назад, об этом уже весь факультет знает.

Лично я планирую выйти замуж раз и навсегда. Кто угодно может считать

это максимализмом, но я свою семью именно так и вижу. Один раз и... на

всю жизнь.

Пихнув ногой корзину, задвигаю ее под стол и, крутанувшись на стуле, отупело смотрю в окно.

За ним темно и омерзительно холодно, я даже подумываю о том, чтобы не

идти сегодня в бассейн. Плаваю я все равно, как курица, но Глеб откуда-то

притащил абонемент в элитный спортзал, который отсеивает клиентуру

ненормальными ценами на услуги, поэтому клиентура у них — мажоры,

мажорки и прочий народ, который готов в два раза переплачивать, лишь бы

на соседней беговой дорожке с тобой бежал не какой-то там слесарь, а

генеральный директор фирмы, в которой этот слесарь работает.

— Закроешь сама? — идет Лена к своему столу, скрипя кедами по

линолеуму.

В лаборатории универа нас осталось двое, потому что ни у нее, ни у меня, белки так и не приобрели те свойства, которые позволили бы нам обеим

получить через две недели зачет.

— Угу… — отвечаю, продолжая бессмысленно пялиться в окно.

— Люба!

Подскакиваю на стуле, обернувшись.

— Я говорю «ушла», — закатывает Лена глаза.

— Пока, — вздыхаю, вытягивая перед собой ногу и поправляя черные

толстые колготки.

Возвращаться сейчас домой нет никакого желания, поэтому достаю из под

стола свою спортивную сумку и тащусь к вешалке, распуская по дороге

волосы.

Глава 8. Люба

— Из-вини-те… — вваливается в автобус пожилой мужчина с елкой и

маленьким мальчиком в зеленом комбинезоне.

Жмусь к поручню, закрываясь рукой от колючих веток, которые лезут прямо

в лицо. Моя спортивная сумка съезжает с плеча.

— Алеша, — выдыхает мужчина. — Проходи, давай-давай…

Карапуз карабкается на верхнюю ступеньку и, плюнув на елку, хватаю его

за капюшон до того, как он, не дай Бог, оттуда упадет!

Иголки царапают щеку.

Жмурюсь, пища:

— О-о-й…

— Да что ж такое! — восклицает мужчина.

— Да помогите ему, молодежь! — женский голос за спиной. — Чего

смотрите!

Через секунду мне становится легче дышать, и я кажется сохранила свои

глаза целыми и невредимыми. Два промоутера-снеговика в белых ватных

костюмах пристраивают елку у противоположной стены, и двери с

шипением закрываются.

Отряхиваю грудь и поправляю шапку, глядя вниз на маленького Алешу. Он

хлопает глазами, осматривая мою белую лохматую шубу из искусственного

меха, и спрашивает:

— Снегуочка?

— Угу… — рассматриваю его румяные детские щеки.

Я мечтаю о своем Алеше. В последнее время это стало какой-то

навязчивой идеей. Так хочется прижать к себе что-то вот такое же —

маленькое и родное. Но эти мысли постоянно омрачает другая — я и о

себе-то толком позаботиться не могу. Я бы никогда не призналась, но если

бы не Глеб, я бы наверное пропала. У меня нет “зубов”. Так мой брат

говорит. Почему-то он предпочитает вытаскивать наружу только мои

отрицательные качества, вроде “ты наивная, капец” или “просто научись

прогибать людей. Пока не попробуешь один раз, не поймешь, как это

работает”.

Я не знаю, откуда у людей берутся те самые “зубы”. В детстве мне никто не

посчитал нужным о них рассказать, а без них, судя по всему, в этой жизни

далеко не уедешь, и если бы я хоть одному своему знакомому рассказала о

своих “материнских” фантазиях, они бы покрутили пальцем у виска. При

чем не у своего, а прямо у моего.

Просто в моей голове фантики и бантики. Так мой брат считает, и здесь я с

ним согласна.

— Спасибо… — отодвигает мужчина норковую шапку и промакивает лоб

квадратиком носового платка. — Поблагодари девушку, — обращается он к

мальчику.

— Спасибо, — звонко объявляет тот.

Дотянувшись до кнопки, щелкаю по ней пальцами, требуя себе остановку.

Сойдя с автобуса, чертыхаюсь, забрасывая на плечо сумку и пытаясь

отрыть в кармане шубы телефон.

— Да? — отвечаю, стянув с руки розовую варежку.

— Я не понял, — с претензией заявляет Глеб. — Почему подробности

твоих субботних похождений я узнаю из телека?

— Это была не я, — закатываю глаза.

В том ролике обо мне информации кот наплакал, но я все равно понятия не

имею, где они ее нашли. Видимо, в наше время найти человека — это

никакая не проблема.

— Ну-ну, — тянет он. — “Девятнадцатилетняя студентка Любовь

Стрельцова”, — цитирует сухо. — Собирался заняться твоим собачником, а

там уже оказывается и дело заведено. Твой друг мэр подсуетился.

— Дело? — останавливаюсь посреди тротуара, игнорируя последнее

замечание.

— Да, Люба, — вздыхает он. — Об уголовном правонарушении, повлекшем

причинение вреда здоровью.

— И что ему будет? — тараторю я. — Я же здорова!

— Здорова?

Он снова цитирует, только на этот раз медицинское заключение, которое

понятия не имею как к нему вообще попало:

— “Повреждения длинной малоберцовой мышцы без повреждения

сухожилий…”

— Вдруг он не виноват? — перебиваю я.

— А это уже суд решит.

Вздохнув, иду по тротуару, разгоняя рукой снежинки перед носом.

— Я не хочу чтобы из-за меня кого-то посадили на десять лет.

— Ну ты загнула. На десять лет я бы его сам посадил, если бы ты, блин, Новый год в бальничке встречала! Покалеченная! А так он штрафом

отделается, и таким, которым можно подтереться.

— Давай забудем, а? — прошу его жалобно.

Меня и так кошмары мучают. Я в жизни такого страха не испытывала. Я

вообще думала… что умру в том чертовом парке. Даже свет боюсь на ночь

выключать. Это какие-то… приступы паники, от которых не знаю как

избавиться. Для этого о них нужно кому-то рассказать, а я не знаю кому.

— А сейчас ты где? — вкрадчиво требует он. — Я сказал после учебы

домой, или ты решила на новый заход сгонять?

— Что мне теперь из дома не выйти?

— Вот не знаю, — издевается он. — Есть у меня одно решение нашей

проблемы.

— Какое? — спрашиваю с подозрением.

— Кхм… — откашливается, и мое подозрение усиливается. — Потом

поговорим. Мне работу работать надо. Через два часа могу тебя забрать, если нет, возьми такси.

Кладет трубку, заставляя меня напрягать лоб, а это провоцирует морщины.

Когда мой брат что-то “придумывает”, это часто бывает каким-то дерьмом, которое мне не понравится. В лето перед первым курсом универа он

отправил меня в один труханутый лагерь для девочек на полтора месяца, чтобы я не болталась дома одна и без дела. Я не имею понятия где он

откопал тот лагерь, но я потребовала забрать себя оттуда через две

недели, и он забрал. Если бы не забрал, я бы вернулась домой пешком!

— Ф-ф-ф… — дую на руку, которая успела окоченеть за время нашего

разговора.

Натянув варежку, перехожу дорогу.

Ее мне уступает черный джип “Ауди”. Махнув ему рукой, быстро двигаюсь

по зебре, крутя головой по сторонам, как учил меня мой дотошный брат.

Пройдя через маленький подсвеченный сквер, выхожу на застроенную

бизнес-центрами улицу.

Здание спортивного клуба застеклено от пола до потолка. На втором этаже

тренажеры и люди, на первом все усажено елками в гирляндах на миллион

лампочек.

Мимо на стоянку заезжает тот самый внедорожник, который минуту назад

уступил мне дорогу. Пропускаю его и захожу в стеклянную дверь, осматриваясь.

На дверном венке звякают колокольчики.

Элитного здесь полно. Диваны, ресепшн и фонтан в центре. Девушка за

стойкой выглядит бывшей моделью, еще бы, за такие деньги. На бейдже

написано “Таисия”. Боже, серьезно?

Подойдя к стойке, кладу на нее свой абонемент, говоря:

— Добрый вечер.

— Добрый, — улыбается она. — Уже были у нас?

— Эм-м-м… нет, — опускаю на пол свою спортивную сумку.

Снова звенят колокольчики.

— Добрый вечер, — Таисия улыбается новому посетителю, пока я снимаю

варежки и укладываю их на стойку.

— Добрый.

Сердце ударяется о ребра.

Резко поворачиваю голову и смотрю в зеленые внимательные глаза

напртив.

Положив на стойку локти, Романов смотрит на меня сверху вниз.

Осматривает мое лицо, мою розовую шапку, шубу и лежащие на стойке

варежки.

Почесав пальцем бровь, усмехается сам себе и бормочет:

— Блин, думал показалось…

Глава 9. Люба

На нем черное пальто, из-под которого торчит воротничек кипельно-белой

рубашки. И я знаю, что там под пальто на нем джинсы, потому что брюки он

носит только по каким-то особым дням в году, которые выбирает черт знает

каким образом. Но и те, и те сидят на нем потрясно…

Пытаюсь справиться с собой и отвести глаза, но они упорно цепляются за

точеные черты.

На его щеках густая щетина. Кажется, гладковыбритым я его вообще

никогда не видела. Щетина покрывает его щеки, заостренный подбородок, окружает его губы… его губы… полные. Волосы убраны назад тонким

металлическим ободком. Полностью открывая лоб и вертикальные

морщинки на нем.

Мне безумно нравится его лицо, но чтобы он там не думал, это случилось

не с первого взгляда, а возможно… со второго или третьего. Это случилось, когда я увидела, как он умеет улыбаться. Просто я половину лекции

пялилась на его задницу, а уж потом добралась до лица.

Это было полгода назад. Тогда-то у меня и поехала крыша. Я думала это

пройдет, но все никак. Мне пришлось повозиться, чтобы пробиться в его

дипломники. Понятия не имею, зачем я вообще это устроила. Что я

собиралась делать? Прийти в его кабинет и закинуть ногу на ногу, как

Шерон Стоун?

Очень смешно.

Он задумчиво смотрит на меня в ответ, и мы, кажется, минуту смотрим друг

на друга не отрываясь, пока мой нос поглощает чертовски дразнящий запах

его парфюма.

Его губы дергаются в кривой улыбке, и с моих мозгов слетает розовая пыль.

— Ты что… — говорит, сделав шумный выдох. — С деревьями

обнималась?

— Эм-м-м… — пытаюсь отвести глаза от его губ. — Чего?

Опустив глаза, смотрю на его шею и выступающий кадык.

В животе странный трепет, от которого краснею.

Проведя по лицу рукой, он кивает на мою шубу.

Посмотрев вниз, вижу елочные иголки, застрявшие в лохматом ворсе.

— Эм-м-м… — начинаю выбирать их оттуда. — Да… и с камнями

разговаривала.

— Надо же, — тихо отзывается он. — И что они говорят? Когда наступит

глобальное потепление?

— Не на этой неделе, — успокаиваю , продолжая доставать иголки.

— Ну, Слава Богу.

Замираю, потому что его рука вдруг оказывается перед моим носом и

начинает помогать. Длинные пальцы проворно дергают иголки, а я смотрю

на мелькающее перед глазами запястье, которое украшают дорогущие

часы с пластинчатым ободком.

— Как нога?

Поднимаю на него глаза.

Опустив руку, смотрит на меня исподлобья и чешет колючий подбородок.

— Ну… — смотрю на свои ноги. — Как видите.

— Тебе не рано-то в спорт зал?

— Я собираюсь поплавать, — пожимаю плечом.

— А, — тянет он. — Ну, супер. Вариант сто из ста, чтобы поврежденную

мышцу свело.

— Выкарабкаюсь, — пытаюсь звучать непринужденно.

— Не стоит, — говорит медленно, постукивая пальцами по стойке. — Это

больно и неприятно.

— Больно и неприятно рожать, — просвещаю его миролюбиво. — Все

остальное цветочки.

— Я бы поспорил.

Сглотнув, смотрю в его глаза.

На его лице спокойствие и вежливая улыбка, а у меня к горлу подскочило

сердце.

От волнения сжимаю в кулаки руки и, откашлявшись, с очень

неубедительным вызовом бросаю:

— Звучит… заманчиво…

Кажется, воздух остановился и все звуки смолкли, пока жду его ответа.

Боясь смотреть куда-то еще, смотрю на верхнюю пуговицу его рубашки.

Щеки пылают. И уши тоже…

Он молчит целую вечность. Молчит и тихо дышит надо мной. Мои глаза

скатываются вниз по его груди. Между расстегнутых пол его пальто считаю

белые пуговицы рубашки, пока не добираюсь до ремня брюк и ширинки…

Резко отвернувшись, смотрю в окно во всю стену, за которым мигают

гирлянды.

— Если выживешь, жду тебя на улице через час.

До боли закусив губу, пропускаю через себя волну паники.

Продолжая смотреть в окно, краем глаза вижу, как он подхватывает с пола

собственную сумку.

— Можно мне тридцать шестой, если не сложно? — обращается он к

администратору, пока я пытаюсь реанимировать все свои системы.

— Конечно, — отзывается та, и о стойку звякают ключи от тридцать шестого

шкафчика.

Нахожу в себе силы повернуть голову, только когда его шаги стихают.

Администратор смотрит на меня с нескрываемым скепсисом, от которого

щеки загораются еще ярче. Выхватив из ее руки свой номерок, уношусь в

противоположную сторону, туда, куда велит указатель “Женская

раздевалка”.

Глава 10. Люба

Что я творю?!

Снова и снова провожу расческой по волосам и смотрю в свое отражение, не забывая опять и опять смотреть на круглые настенные часы.

Сердце скачет галопом и руки потряхивает.

У меня еще целых тридцать минут. Целых полчаса на то, чтобы одуматься!

Я уже все решила, иначе не выскочила бы из бассейна, как ошпаренная.

Трусливая!

— Можно?

Вздрогнув, уступаю место у зеркала высокой пухлогубой брюнетке в черно-белом костюме для фитнеса.

Она неторопливо красит губы прозрачным блеском, а я понимаю, что уже

видела ее раньше, только тогда на ней были соболя, стоимостью с мою

квартиру. А еще она развешана по всему городу на рекламных баннерах

городского ТВ-канала. С микрофоном и такой себе супер-позитивной

улыбкой, именно поэтому я узнала ее не сразу. Потому что та улыбка у нее

явно фотошопленная, в жизни эта женщина выглядит настоящей

хладнокровной сукой. Кажется, именно это мужчинам в женщинах и

нравится. Судя по тому, как мой дипломный руководитель пожирал ее

глазами в том парке два дня назад.

Это отрезвляет еще больше.

Они ходят в один спортзал. В привилегированный.

Они… любовники?

Ну разумеется, не чай же они вместе пьют.

Подлетев к своему шкафчику, бросаю взгляд на обтянутую черно-белыми

лосинами задницу. Задница у нее такая, будто она в этом спортзале

родилась. Шикарная у нее задница. И здесь полно таких. Даже если я год

не буду слезать с велосипеда, мне такой все равно не видать.

Швырнув расческу в сумку, быстро натягиваю колготки.

О чем я думала?

Что я вообще делаю?

Завернув в пакет мокрый купальник, надеваю водолазку, торопясь так, что

все из рук валится.

Он мой дипломный руководитель!

И он скоро об этом узнает. И что тогда?

Всех моих талантов не хватит на то, чтобы сделать вид, как будто это для

меня новость.

Он не водит шашни со студентками. Ни с какими и никогда.

Мы не встречались раньше, потому что я для него одна из двухсот голов, он никогда не вел мои практики. Он ведет их только в магистратуре, а я…

скорее всего в нее вообще не пойду. Он никогда не делает перекличек.

Никогда не проверяет отсутствующих, но его лекции особенные. Он умеет

объяснять на пальцах то, что другие не могут растолковать за два

лекционных часа. Просто он преподаватель от бога!

Запрыгнув в свой клетчатый сарафан, быстро застегиваю пуговицы.

Мне нужно бежать отсюда, и подальше.

Я ведь никогда всерьез не думала “о нас”. Это ведь все просто… глупые

фантазии. Даже в своих фантазиях я никогда не заходила дальше пары

поцелуев, потому что слабо представляю, что там должно быть дальше.

Опыт с Касьяновым показывает, что дальше следует неловкость и

“деревянность”.

Прижимаюсь дымящейся головой к шкафчику, закрывая глаза.

Трусиха…

Вот я кто.

Но он… так мне нравится, что я боюсь наделать каких-нибудь глупостей.

Например, выставить себя идиоткой или болтливой дурочкой, потому что

понятия не имею, как себя с ним вести. Эта встреча станет нашей

последней, не сомневаюсь.

Я вообще не думала, что мы опять встретимся где-то за пределами

университета. И я точно знаю, что должна буду во всем сознаться, но все, на что способна — это трусливо сбежать.

Боже, что мне делать?

У нас все равно ничего не выйдет. Во что я вообще хотела ввязаться? Во

флирт со взрослым мужчиной, который по совместительству мой

преподаватель?

Протянув руку, снимаю с вешалки свою шубу и, застегнув сумку, ухожу из

раздевалки.

От страха, что мы можем случайно пересечься, опять колотит сердце, но в

фойе никого.

От облегчения ускоряю шаг.

— Спасибо… — забираю у администратора свои варежки, изо всех сил

делая вид, будто ничего особенного не происходит.

Только зайдя в автобус, понимаю, каким идиотским ему покажется мой

поступок. Он примет меня за капризную дуру или решит, что я утонула. А

может… он и пяти минут ждать меня не станет. И это вероятнее всего. А

если станет?

От этой мысли все внутри переворачивается. Она терзает всю дорогу до

дома. Вдруг он ждет?

Глядя в пространство, пытаюсь успокоиться и сосредоточиться на чем-нибудь другом. На людях вокруг, на украшенных фасадах за окном, на том, что у меня отмерзли колени, потому что на улице стало холоднее раз в

десять. И когда я несусь к своему дому, ощущение такое, будто моя

челюсть перестала работать от онемения.

Войдя в квартиру, включаю свет и ставлю угги на полку. Бросаю сумку на

пирамиду из больших картонных коробок и убираю шубу в шкаф.

Я живу здесь неделю, и еще не очень привыкла.

Мы разменяли бабулину квартиру на две, и мой брат отдал мне гораздо

больше половины, хотя мы никогда об этом не говорили. Еще он отдал мне

всю мебель. В его квартире даже дивана нет, только надувной матрас.

Усевшись на подоконник, смотрю на город с высоты одиннадцатого этажа, чувствуя предательское одиночество. Все из-за нового места, я знаю, что

это пройдет. Набрав брата, подтягиваю к груди колени.

— Внимательно, — басит он в трубку.

— Что мужчине нравится в женщине? — спрашиваю, пристроив

подбородок на коленях.

Он молчит, а я кусаю губу.

— Кхм… чего? — уточняет, после гнетущей паузы.

— Что привлекает мужчину? — повторяю я. — В… эм-м-м… женщине…

Слышу, как скрипнул его стул. И как хлопнула дверь. Его шаги эхом

отстреливают в трубку.

— Кхм… какого мужчину?

— Любого, — поясняю я, жмурясь.

Его вдох такой шумный, что я начинаю царапать пальцами свою коленку.

— Э-э-э… кхм… ну, прежде всего отсутствие зае… кхм… закидонов.

— Например?

— Например… — даже не видя я знаю, что он почесывает свою ужасную

бородищу. — Когда не берешь трубку, а тебе за это выносят мозг.

— Ты не берешь ее специально?

— По-разному.

— Мне бы тоже это не понравилось, — сообщаю убежденно.

Вообще-то, это звучит, как скотство.

— Выносить мозг не обязательно.

— Тогда как ты поймешь, что это не нравится?

— Я пойму, поверь.

— А что еще?

— Что еще… привлекает?

— Угу…

— Пф-ф-ф… ты не пробовала гуглить?

— Нет, так что?

— Пум-пу-пум…

— Только честно, — подталкиваю я. — Почему эта, а не другая?

— Ну, может потому что она двигается не так. Или у нее волосы

нерасчесаны, — продолжает он. — Блин, — снова вздыхает. — Есть такое

понятие, как “предпочтения”. Все это вместе.

— Хм-м-м…

— Как-то так.

— И как понять, что ты… эм-м-м… привлекаешь?

— Люба, — тянет он. — Есть один безотказный способ это понять, но мы с

тобой про него разговаривать не будем, это я сразу говорю.

Мои щеки загораются, и я закусываю костяшку своего пальца.

— Если женщина привлекает мужчину, он захочет увидеть ее опять, —

говорит быстро и с расстановкой. — Если этого не происходит, значит не

судьба. Так понятно?

— Да, — бормочу я.

Понятнее некуда.

— Вот и… кхм… славненько. Так что, я пошел?

— Угу.

Кладу трубку и снова смотрю на город.

И теперь меня терзает совсем другая мысль.

Уйдет ли мой преподаватель из этого чертового спортзала один или… в

компании своей подружки. А еще я думаю о том, что бы было, если бы я не

была такой трусливой.

Глава 11. Романов

Самые странные поступки в своей жизни, не считая женитьбы на Яне, я

совершал в возрасте от нуля до двадцати трех. Прежде всего потому, что

приблизительно к двадцати трем мир поворачивается к человеку жопой и

предъявляет вызовы, которые до этого брали на себя его родители. Проще

говоря, приходится активно взрослеть и оправдать ожидания всех подряд, и

это помимо того, что многие социальные связи рушатся как раз в это самое

время, оставляя в жизни только самых проверенных людей.

Дуя на руки, прихожу к выводу, что творение фигни все-таки не имеет

возрастных ограничений. На часах пятнадцать минут девятого, а я какого-то черта топчусь перед дверьми тренажерки с перспективой отморозить

задницу и жду.

Твою мать.

Она что, меня продинамила?

Запрокинув голову, тихо смеюсь и вдыхаю поглубже, чтобы прочистить мозг.

Небо черное, но и звезд хватает.

Посмотрев на фойе спортивного комплекса через стеклянные двери, не

вижу там никакого движения.

Никаких белых шуб, розовых прибамбасов, пушистых кроликов и котят в

корзине. Ну или что там у нее в загашниках, я не знаю.

Трудно сказать, нафиг я вообще все это затеял, но она там чуть в обморок

не свалилась, пока ждала ответа на свой неубедительный подкат. Может я

случайно глотнул чего-то психотропного, но я… вроде как залип, когда

увидел маленькую Любу. Хорошенькую, белую, пушистую и такую же

наивную, как и два дня назад.

После тренировки мне нужно закинуться углеводами, и, раз уж такие дела, мир бы не перевернулся, сделай мы это вместе. Засовывать ей язык в рот

совсем не обязательно. Можно просто сводить погулять и накормить, большего она все равно не потянет. Не знаю, что там за мужик был у нее на

проводе, но не думаю, что она когда-нибудь мужика видела голым в живую.

— Блин… — снова смотрю на часы, а потом на дверь.

Больше чем на полчаса даже Яна никогда не опаздывала, а опаздывала

она постоянно.

Что за тупой поступок? Может случилось чего?

С определенной вероятностью мы вообще можем больше никогда не

пересечься. Именно это сейчас меня и злит. Об этом она подумала?

Найти ее контакты для меня не проблема, но она-то об этом не знает. Да и

зачем они мне. Если в ее компании меня увидит кто-нибудь из знакомых, решат, что у Романова крыша съехала, особенно на фоне последних

событий. Но я какого-то хрена все еще здесь. Стою и жду.

Пора сворачиваться.

Детский сад, блин.

Подхватив с земли сумку, забрасываю на плечо и иду к машине.

От холода сводит зубы.

Достав из кармана звонящий телефон, снимаю трубку:

— Да?

— Не передумал? — интересуется Марго.

Открыв дверь, сажусь в прогретый салон и бросаю сумку на соседнее

сиденье.

— Ты меня переоцениваешь, — откидываю на сиденье голову и тру глаза.

— После сорокаминутной тренировки я мало чем буду тебе полезен.

Хотя от ее предложения еще в зале я отказался совсем по другой причине, но теперь, когда эта причина самоликвидировалась, желания заглянуть к

Марго все равно нет.

Стареешь, Александр Андреевич.

— Романов, ты не джентльмен, — фыркает Маргарита. — Ну пригласи

меня тогда в ресторан. Поболтаем, поедим. Калинкин новый ресторан

открыл, ты в курсе? Повар у них непростой. Говорят, меню необычное.

Втянув носом воздух, стучу пальцами по рулю.

По непонятным причинам предложение сегодня не прельщает.

Мне хочется дать себе в бубен, потому что пока она говорит все это, у меня

перед глазами стоят чистейшие голубые глаза с мультяшными

неправдоподобно длинными ресницами, бледная кожа и рыжие волосы, выглядывающие из-под розовой шапки.

— Сегодня никак, — дернув рычаг, трогаюсь с места. — А завтра с

удовольствием.

Осознаю всю тупость ситуации, но тащиться сейчас в ресторан с ней нет

никакого желания, как и переводить наши отношения на уровень чуть

более сложный, чем есть сейчас.

Как бы то ни было, я никогда не рассматривал Марго в качестве спутницы

своей жизни. Почему? Наверное, потому что не судьба.

— Ясно, — тянет она, и за этим коротким словом я не слышу никаких

претензий.

В том и дело, что мы взрослые люди.

— Извини.

— Романов, — смеется она. — Я переживу, не волнуйся.

— Ага, — непонятно зачем притормаживаю, проезжая мимо дверей

тренажерки. — Хорошего вечера.

— Пока, — кладет она трубку, и я бросаю свой телефон на сидение.

У дверей никого.

Зараза.

Выехав на шоссе, включаю радио и прибавляю газа. Дворники гоняют по

лобовому снег, термометр в машине показывает минус десять.

Город пустой, поэтому до дома добираюсь за двадцать минут. Пять

километров от города, а по ощущениям другая планета. Воздух чище и

земля дорожает каждый год.

Открыв с пульта ворота, заезжаю во двор и паркую машину перед въездом

в гараж. Он забит коробками с вещами Яны, которые она, по всей

видимости, решила оставить мне.

Войдя в дом, бросаю ключи и сумку на банкетку рядом с синим рюкзаком

племянника. Елка в гостиной — идея сестры, правда не наряженная. Этим

я уж точно заниматься не собираюсь, они должны заскочить на неделе.

После их развода с Чернышевым, я как под пулями нахожусь.

Им в одном помещении лучше не встречаться. Они и сами это знают, поэтому уже год не пересекались.

После тридцатиминутной морозки задницы и тренировки меня просто

вырубает на ходу. Тренировки стали интенсивнее, поэтому мне нужно

нормально высыпаться. Закинув в микроволновку контейнер с какой-то

пастой, включаю ноутбук и пишу на почту секретарю кафедры, прося ее

прислать мне завтра с утра список дипломников бакалавров, которых на

меня распределили в этом году.

Глава 12. Люба

— Один карамельный латте, пожалуйста, — вываливаю на стойку

кофейного ларька всю мелочь, которая есть в моем кармане. — И можно

сразу добавить туда три сахара? И корицу?

Кисло посмотрев на горку моих монет, парень бариста сгребает их ладонью

не пересчитывая.

Игнорирую, потому что я проделываю такое часто. Я с детства коплю

мелочь на все подряд, и с уверенностью могу сказать — мелочь многие

недооценивают.

Если я и спала на ходу всю поездку в автобусе, то теперь нет.

Колотясь с ног до головы, грею дыханием руки, очень жалея о том, что

сегодня не взяла до универа такси, но совесть не позволяет мне

разъезжать по городу на такси чаще пары раз в неделю. Моя сиротская

стипендия мне много чего позволяет, но я все равно вишу на шее у Глеба. Я

должна получить диплом и пойти работать, чтобы слезть с нее… вот о чем

я должна думать, а не о… Не о том, о ком я думала всю сегодняшнюю ночь.

Александр Андреевич, пожалуйста… проваливайте из моей головы…

Мое трусливое бегство не дает покоя, но дело ведь уже сделано!

С обидой глядя на медленного бариста, хочу попросить его двигать

задницей, пока я не отморозила свою.

Прикусываю язык.

Холод жалит щеки и кончики пальцев даже через перчатки. Засунув руки в

лисью муфту у себя на шее, приплясываю на месте. Мой пуховик почти до

пяток, но это все равно не спасает.

— Спасибо, — вырываю из протянутой руки свой кофе.

— На здоровье, — захлопывает он перед моим лицом деревянные ставни.

— И вам хорошего дня! — отшатнувшись, кричу с претензией. — С

Наступающим!

Грея пальцы о стакан, семеню вдоль колонн центрального входа в здание

университета.

Наш универ старейший в городе. И очень дорогой. Скопление мажоров на

один квадратный метр здесь зашкаливает, особенно на экономических

специальностях. Ну а на моей нет, потому что мажоры не мечтают до конца

жизни ковыряться с колбами и пипетками.

Обогнув здание, по парковой дорожке добегаю до трехэтажного

лабораторного корпуса. На парковке вижу знакомый черный “Порш”, и от

его вида мне становится не по себе. Метнувшись в сторону глазами, вижу

толпу парней с электронными сигаретами.

Задница…

Опустив глаза, забегаю на крыльцо, сжимая в руке стакан. С волнением

слышу скрип снега за спиной. Не оборачиваясь, влетаю в дверь и

проношусь через КПП, быстро сворачивая в коридор. В мой локоть

впиваются жесткий пальцы.

— Не спеши, Стрельцова.

Сердце подскакивает, когда смотрю в полное издевательской усмешки лицо

Никиты Касьянова.

— Отпусти… — прошу тихо, пытаясь вырвать свой локоть.

Надвинув на глаза бейсболку, сильнее сжимает пальцы.

Я не знаю, что он здесь делает! Это не его корпус!

Он худой, но очень сильный. Лицо у него тоже худое, но… красивое. Когда

мы познакомились, он мне понравился, потому что он был таким

самоуверенным. Он богатый, и у него этот чертов “Порш”. И он всегда

давал мне понять, что… будто сделал мне одолжение тем, что обратил

внимание. Я такая дура, что мне было все равно, но даже несмотря на это, я не смогла в него влюбиться, как не пыталась.

Кажется, он тоже это понял.

Его глаза холодно смотрят в мое лицо. Скривив губы, он осматривает меня

с головы до ног и, протянув свободную руку, наматывает на ладонь мою

косу. Трет ее пальцами, глядя на мои губы.

Дергаюсь, опять пытаясь вырваться.

— Не рыпайся, — говорит, проводя глазами двух парней в белых халатах.

— Мне больно… — цежу, хотя в душу закрадывается какой-то непонятный

страх.

От того, как он смотрит. С каким-то странным блеском в глазах.

— Больно только в первый раз, — усмехается, нависая надо мной.

— Отвали… — выхватываю из его руки свою косу и отбрасываю за спину.

— Ты такая правильная, Стрельцова, — произносит с издевкой. — Хороша

девочка-сиротка, да?

— Нет, — толкаю его в грудь, но мой голос подрагивает. — Если сейчас не

отпустишь, я тебе двину в морду.

Его губы разъезжаются в ехидной улыбке.

— Ну попробуй.

Сглотнув, спрашиваю:

— Чего тебе надо?

— Ты в курсе, что фригидная?

По моим щекам ударяет краска, а в горле собирается ком.

Я не фригидная… я… нормальная… нормальная!

— Заткнись… — шепчу хрипло, глядя в его глаза. — Заткнись, понял?

Лениво усмехнувшись, продолжает:

— На твое счастье я добрый, поэтому в субботу повторим. Время напишу

позже. Советую не выеживаться.

От тона его голоса сердце бухает в груди. Кажется, у меня пропал голос, потому что я ни слова не могу сказать, пока он надавливает большим

пальцем на мою нижнюю губу, оттягивая ее вниз.

Опомнившись, врезаю по ней со всей силы и со всей силы толкаю в грудь.

Из под крышки кофейного стакана по руке и куртке течет. Отскочив в

сторону, выпаливаю:

— Забудь. Я как-нибудь сама, понял? Отвали от меня.

Развернувшись на пятках, уношусь по коридору.

К глазам подкатывают дурацкие слезы. От оскорбления, которое теперь

никак не вытравить из головы! И от того, что я не знаю как быть, если он

опять нарисуется.

Ворвавшись в аудиторию, ставлю на стол стакан и трясу рукой. Запихнув в

шкаф свой пуховик, бросаю хриплое “всем привет”. В нашей рабочей

подгруппе тринадцать человек. Галдя, они снуют за спиной, пока я пытаюсь

сбросить с себя ощущение от его пальца на своих губах.

Дверь в смежную аудиторию открывается, и из нее вылезает голова какого-то незнакомого мне парня. Шаря глазами по группе, он кричит:

— Ху из Стрельцова?

— Я, — выдергиваю из сумки халат, кусая губы.

— В шестнадцать встреча дипломников с Романовым у него в кабинете.

Прижав к груди халат, смотрю на него и лепечу:

— А?..

Сердце подскакивает к горлу.

Сегодня?!

— В. Шест-на-дцать… — начинает он повторять по слогам.

— Поняла! — провожу по горлу рукой, прося его не продолжать.

Рухнув на свой стул, опускаю на руки голову.

Ну, вот и все!

Глава 13. Люба

Зажевывая мерзкий осадок от встречи с Касьяновым шоколадной

конфетой, двигаюсь по стеклянному переходу между корпусами.

За стеклом уже садится солнце, и все вокруг стало розовым от этого

заката.

Я никогда всерьез не задумывалась о том, почему с парнями у меня не

очень клеится. Может потому что я всех парней вокруг сравниваю со своим

братом? А может потому что во мне что-то не так?

Я… недостаточно… чувственная?

У меня никогда не съезжали набекрень мозги от парней и похоти.

Но я вообще очень собранная!

Я не люблю, когда опаздывают. И когда обещают позвонить и не звонят.

Или когда парень откровенно скучает, слушая подробности из моей жизни, в то время как подробности своей он может отгружать вагонами. Парню, с

которым мы пару раз ходили в кино до Касьянова я так и сказала. Спросила

почему его дела должны быть интересны мне, а мои для него —

усыпляющее чтение перед сном. С тех пор я его больше не видела, и даже

не жалею.

Я не знаю откуда берется потребность вываливать на них свою жизнь, когда могу спокойно вываливать ее на брата. Наверное, потому что мне

нужен мой человек! Только мой. Которого я не буду делить ни с кем, и

которому… всегда будет интересно знать где я нахожусь и чем я, черт

возьми, занимаюсь.

Проглотив сладкий шоколад вместе с возникшим в горле комом, сокрушенно достаю еще одну конфету и сворачиваю в коридор.

Я наверное последняя девятнадцатилетняя девственница в городе, но это

не так унизительно, как быть последней двадцатилетней девственницей, а

двадцать мне исполнится уже через три месяца.

Изучая кабинетные таблички плетусь от одной двери к другой. Я знаю, что

его кабинет где-то рядом с деканатом, а возле него вечно толпится народ.

Обойдя кучку неизвестных мне лиц, двигаюсь вдоль стены, уже

догадываясь, какая конкретно дверь мне нужна. Ее подпирают два

лохматых парня, и судя по всему они — близнецы.

Мои нервы натягиваются, как гитарные струны. Меня колбасит совсем не от

страха, а от волнения. Хочу его увидеть. А он меня?

Касьянов вместе со всем своим дерьмом испаряется из головы.

Прочитав имя на табличке, сжимаю пальцами ручки своей сумки.

— Дипломница? — спрашивает один из одинаковых парней.

На обоих джинсы и клетчатые рубашки, а я зачем-то распустила волосы!

Может чтобы прятаться за ними, как несчастной трусихе, которой и

являюсь.

— Угу, — останавливаюсь рядом, кивая на дверь. — У себя?

Сердце в груди начинает скакать.

— Ага, занято, — сообщает парень.

Прижавшись спиной к стене, рассматриваю свои меховые угги и

вздрагиваю, когда дверь кабинета открывается.

Чертовы… черти!

Быстро глотаю конфету, поправляя волосы.

— Заходите, — объявляет появившаяся на пороге девушка.

На ней мини-юбка и ботинки на каблуках, и она румяная, как помидор, и это

помимо того, что она улыбается, как влюбленная дура.

Просто блеск, Александр Андреевич!

Близнецы заходят в кабинет, сосчитав до трех захожу следом.

— К пяти не успею, — слышу знакомый глубокий голос и тихий

хрипловатый смех. — Набери меня часов в семь, обсудим.

От волнения потеют ладони, и мир сжимается до маленького, заваленного

бумагами и обвешанного сертификатами кабинета.

Господи, ну и бардак.

В неверии смотрю на гору макулатуры в углу, топчась за спинами в

клетчатых рубашках.

— На связи… — голос хозяина этого бардака пробирается мне под кожу, оседая искрами где-то в животе, а когда вижу его самого, уже не могу

отвести глаз.

Волнистые пряди на его умной голове находятся в идеальном небрежном

беспорядке. Тонкий шерстяной свитер демонстрирует каждый изгиб мышц

на широких плечах и груди. Мой дипломный руководитель настолько

подтянутый, что на этом свитере ни единой складки.

Это катастрофа…

Не могу перестать смотреть. Серый цвет кошмарно ему идет!

Откинувшись в рабочем кресле, зажимает телефонную трубку между

плечом и шеей, небрежно перелистывая страницы лежащей перед ним

картонной папки, которая очень смахивает на личное дело студента.

Оторвав от нее глаза, Романов кладет трубку и смотрит прямо на меня.

В упор и без каких-нибудь видимых эмоций на своем красивом лице!

Осматривает с ног до головы. Мою обувь, джинсы, пушистый белый свитер.

Вернувшись к лицу, смотрит в мои глаза, постукивая длинными пальцами

по папке.

Закусив губу, смотрю на потолок, а потом на лысый фикус в большом

пластиковом горшке, который подпирает стену рядом с еще одной кучей

макулатуры.

— Парни, — объявляет Романов. — Уступим даме место. Я надолго не

задержу.

Скосив глаза, смотрю на единственный свободный стул. Три других

завалены коробками и документами, как и шкаф, который на первый взгляд

открывать опасно для жизни.

— Ага, без проблем, — хихикают близнецы.

Посмотрев на Романова, ловлю его взгляд на своем лице.

Положив телефонную трубку, он коротко велит:

— Садись.

Выдохнув, опускаюсь на стул, продолжая исподтишка его рассматривать.

Круглый ворот свитера окружает жилистую сильную шею, на которой

отчетливо выделяется кадык и мышцы вокруг него.

Сглатываю.

Понятия не имею, что там у него в голове. В моей почти пусто!

— Вот список примерных тем для дипломов, — кивает на подоконник и

громоздящийся там принтер. — Ознакомьтесь. Если есть свои

предложения, можем обсудить индивидуально. Мои контакты там указаны.

Не затягивайте с выбором темы, в феврале вы уже точно должны знать, с

чем будете работать.

— Принято, — салютует парень, забирая с принтера распечатки и вручая

одну из них мне.

— Вопросы есть?

— Не-а…

— Тогда свободны.

Вскакиваю со стула, но вместо облегчения чувствую кошмарное

разочарование.

Ну и ладно!

Быстро запихиваю листок в сумку, обманутая во всех своих глупых

ожиданиях, которые я даже толком сформулировать не могу.

— Стрельцова… — слышу угрожающий голос, подлетев к двери. — Сядь на

место.

Глава 14. Люба

Впившись пальцами в дверную ручку, замираю. За дверью шум и звуки

шагов, но их быстро перебивает стук моего сердца.

— У вас очень уютно, Александр Андреевич, — замечаю тихо, глядя перед

собой.

— Сбегать — это твое кредо?

Это звучит как издевка, хотя его голос нейтральный, насколько это

возможно.

Я собиралась благополучно сбежать сейчас, но пол подо мной горит от

стыда за свой вчерашний поступок.

Он что, хочет поговорить об этом? Разве мы не должны делать вид, будто

этого не было?

— Я… у меня возникли… дела… — говорю расплывчато, и даже дураку

понятно, что это чушь собачья.

Кажется, он сложил дважды два, потому что я не сомневаюсь в том, что

лежащее перед ним дело — мое. И теперь он знает обо мне все, включая

мое “семейное положение”, и теперь уж точно догадывается о причинах

моего вчерашнего трусливого бегства.

Его кресло скрипит за моей спиной. Сделав маленький вдох, оборачиваюсь.

Зеленые глаза впиваются в мое лицо, а мои… прилипают к ним в ответ. И

это как гипноз! Просто смотрим друг на друга, и я даже не моргаю, пока он

не делает этого первым.

Сложив на груди руки и вытянув под столом ноги в темно-синих джинсах и

кроссовках, любезно говорит:

— Присаживайся.

С тоской посмотрев на стул, покусываю изнутри губу.

Кажется, я к этому не готова!

Проходя мимо ощипанного фикуса, неуверенно интересуюсь:

— Вы его что, на лабораторный материал разобрали?

Посмотрев на цветок и обведя языком зубы, ровно бросает:

— Ему со мной скучно.

— Эм-м-м… — бормому, опускаясь на стул. — Кажется, он уже умер от

скуки.

Подняв глаза, ловлю медленный взгляд на своих волосах, а потом на своем

лице, и я в миг забываю, о чем мы вообще говорим!

Я… сегодня хозяин этого чулана кажется мне моложе, чем раньше. Может

из-за того, что уличный свет так падает на его лицо, и я могу рассмотреть

каждую деталь! А может еще почему-то, но он кажется мне гораздо моложе, чем я привыкла считать, и от этого у меня в голове все перемешивается.

Теперь разница между нами не кажется мне такой… ужасной, как раньше, и

это приводит меня в дикое волнение.

Наши глаза сталкиваются опять, и, ерзая по стулу, начинаю краснеть, потому что меня к нему как магнитом тянет… К его телу, к его голосу… Что

со мной такое?

Прижав к груди сумку, опускаю глаза.

Сделав очень глубокий вдох, он вдруг отворачивается к окну, говоря:

— У тебя удовлетворительная успеваемость по двум моим дисциплинам.

Две сессии подряд.

Мое лицо вспыхивает.

Он что, собирается меня отчитывать?

— Тройка — тоже оценка, — сообщаю ему.

— Так себе оценка, особенно если собираешься писать со мной диплом, —

замечает он.

Глядя в стену за его плечом, запальчиво спрашиваю:

— Это что, ваши чувства оскорбляет, Александр Андреевич?

— Любовь Константиновна, — проговаривает с предупреждением, переведя на меня глаза. — Вы как-то не так со мной разговариваете.

Открываю рот, хлопая глазами.

Это разве не двойные стандарты?!

К своему ужасу выпаливаю раньше, чем успеваю подумать головой:

— Как с убийцей фикусов?

Его кулак с грохотом падает на стол.

Подпрыгнув на месте, лепечу:

— Я… наверное пойду…

— Ты табличку на входе читала? — игнорирует, намекая на то, в чьем

кабинете я нахожусь.

Я была бы ужасно рада, если бы это хоть как-то меня отрезвило!

— Читала, — говорю тихо и, не выдержав, сообщаю. — У меня тройки, потому что я не нравлюсь вашей коллеге.

Эта ведьма… меня просто ненавидит. Чтобы я не делала, все равно

получаю чертову тройку.

— Ты при ней тоже все что в голову взбредет несешь? — раздраженно

спрашивает он.

— Нет, — шепчу, отворачиваясь к окну.

Кажется, это я делаю только при нем.

Я не знаю, что во мне так раздражает его дублершу. Это ужасно обидно, но

жизнь вообще не справедлива!

— Поясни, — просит он.

Мне не хочется говорить об этом, но ведь он только что намекнул на то, кто

у нас тут главный...

— Она занижает мои оценки, — продолжаю смотреть в окно. — Постоянно.

— Ты обвиняешь преподавателя в предвзятом отношении? — слышу его

вкрадчивый вопрос.

— А что, такого разве не бывает? — смотрю на него упрямо.

— Не на моей кафедре.

— Вас ждет разочарование.

Молчит, глядя на меня исподлобья.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть.

— Пять минут, — кричит Романов, не отрывая глаз от моего лица.

Захлопнув картонную папку перед собой, отправляет ее в стопку бумаг на

полу и встает, оттолкнувшись от стола руками. Подойдя к окну, упирается

кулаками в подоконник и спрашивает:

— Хочешь, чтобы я сам у тебя экзамен принял?

Его вопрос застает меня врасплох!

Сам?!

Я не боюсь его экзамена...

Глаза без разрешения бегают по его телу. По широкой спине, ногам.

— Да… — отвожу взгляд, который скатился на его обтянутые джинсами

узкие бедра.

— Уверена? — спрашивает, не оборачиваясь.

Облизнув губы, отвечаю:

— Да...

— Договорились, — усмехается, повернув голову. — Вопросы?

— Нет, — бросаю ему в спину.

— Тогда свободна.

Это... все?

Ну и прекрасно!

В три шага подлетев к двери, выскакиваю в коридор и врезаюсь в какого-то

парня. Отскочив в сторону, бормочу:

— Извините...

Может быть от этого столкновения мозги у меня встали на место, а может

быть всему виной то, что рядом с Романовым я как пьяная, но только тут до

меня доходит, что я вляпалась в какое-то дерьмо!

Глава 15. Романов

— Можно мне вместо микроскопа фейерверк? — тонкий голос племянника

в трубке звучит бесхитростно.

Засунув в микроволновку контейнер с гречкой и курицей, выставляю

двухминутный таймер.

— Уверен?

Если бы мне в пять лет подарили настоящий микроскоп, хоть и бэушный, я

бы прыгал до потолка от счастья.

— Эм-м… угу… — зайдясь кашлем, лопочет он. — Можно мне микроскоп

на какой-нибудь другой праздник? — пытается Мишаня быть вежливым, и

не посылать меня в задницу вместе с моим микроскопом открытым

текстом.

— Без проблем.

— Папа подарил клюшку. Когда у меня температура пройдет, мы пойдем на

каток.

— Круто, — упираюсь рукой в кухонную столешницу, наблюдая за тем, как

вращается внутри микроволновки мой новогодний ужин. — Ну ты не

раскисай. Скоро будешь, как огурец.

— Угу… — снова кашляет он. — С Новым годом…

— Взаимно, — оборачиваюсь на залп салюта за окном.

Бомбит без перебоя со всех сторон.

— Мама просит трубку.

— Ага, — иду в коридор, ориентируясь на пищание брелка сигнализации

своей машины.

— С Новым годом, — после короткой возни, слышу в трубке голос сестры.

— И тебя, — обшариваю карманы куртки.

— Как дела?

— В норме.

— Можешь кое-что передать своему другу? — раздраженно спрашивает

Оля.

— Ты имеешь в виду Чернышова? — уточняю, отключая сигнализацию и

подумывая о том, чтобы загнать машину в гараж.

— Да, я имею в виду его.

— Кхм… — смотрю на часы.

Начало первого ночи, а у меня никаких планов.

— Мы не так часто видимся, — говорю ей.

— А что так? — иронизирует она. — Таскаться по Куршавелям с

потаскухами у него время есть, а с боевым товарищем встретиться нет?

— Оль, — вздыхаю. — Я не в курсе его передвижений.

— Ладно, — отрезает зло. — Просто передай ему, что если он подарил

сыну клюшку, это значит, что на каток они должны сходить в этом году, а не

в следующем.

— Тебе не кажется, что подобные вещи ты должна обсуждать с ним лично?

— Мне так не кажется, — рычит она. — Если мы встретимся лично, боюсь

эту клюшку засунуть ему в задницу!

— Может поэтому он тебя за километр и обходит? — нахожу я гребаную

логику.

— Не поэтому! А потому что он безответственный мудак!

Так, ладно.

— Это тоже передать?

— Это он и так знает, — любезно сообщает она.

— Спасибо за еду, — закрываю тему, проходя через гостиную и поднимаясь

на второй этаж.

— Пожалуйста, — фыркает она. — Ты может в следующий раз женишься

на малолетке, которая хотя бы плитой пользоваться умеет?

— У тебя сегодня месячные? — раздражаюсь, доставая из шкафа

толстовку.

— Когда женщина обсуждает что-то поважнее минета, это значит у нее

месячные?

— Ты закончила? — захлопываю ящик.

— Да!

— Вот и отлично, — нажав отбой, швыряю телефон на кровать.

Достало это дерьмо.

Стянув шорты, бросаю их на кресло и натягиваю джинсы. Надев толстовку, сбегаю вниз, чувствуя полное отсутствие долбаного аппетита и полное

нежелание сидеть на месте. Подумав минуту, обуваю кроссовки и надеваю

пуховик.

На улице мелкий снег и ощущение апокалипсиса. Ухо закладывает от

близкого выстрела фейерверка. Гирлянду на крыльце коротит, но

ковыряться с ней нет никакого желания, как и разгребать снежный завал во

дворе, поэтому иду в гараж и достаю из запасного холодильника бутылку

красного марочного вина, а потом выхожу за ворота, саданув ногой по

почтовому ящику, чтобы сбить с него снег.

Из-за двухметровой ограды дома напротив несет шашлыками. Метрах в

десяти два подростка начиняют сугроб петардами.

Застегнув куртку, перехожу на легкую трусцу, двигаясь вниз по улице. Через

четыре дома сворачиваю направо. Компания человек в пять зажигает по

кругу бенгальские огни.

— С Новым годом! — летит в меня чей-то смех.

— С Новым годом, — трушу мимо, чувствуя, как от холода начинают гореть

уши.

Пройдя мимо единственного круглосуточного супермаркета, сворачиваю на

параллельную улицу и через минуту добираюсь до нужного дома. Зажав

звонок в кованой калитке, прыгаю на месте, чтобы не отморозить зад.

— Санечка! — визжит хозяйка, повисая на моей шее и обволакивая

запахом терпких духов.

— Ты один?

— Как видишь, — улыбаюсь, получая легкий поцелуй в щеку и вручая ей

бутылку.

— Пошли, пошли, пошли… — смеется Таня, затягивая меня во двор. —

Холодно…

На ней чумовое платье с блестками и кроссовки мужа на ногах.

— Знаешь кто ты, Романов? — тараторит, семеня по расчищенной дорожке.

— Ты жук! Сто лет тебя не видела!

— Работа, — поднимаюсь вслед за ней на крыльцо, пожимая руку мужикам.

— Саня, — лыбится Калинкин. — Ты когда в мой ресторан придешь? —

смакует свою сигару. — Знаешь сколько я за этого шефа отвалил?

— Не вижу, чтоб ты бедствовал, — усмехаюсь, рассматривая его холеную

рожу.

— Чтоб не бедствовать у меня жена финдир, — прижимает к себе Таню. —

У нее в башке калькулятор.

Стоящий рядом Чернышов молча затягивается своей сигарой, с

философской миной глядя в пространство.

Сообщать ему о том, что вместо него мозг вынесли мне, не вижу смысла.

Короткая прогулка по улице мои мозги немного проветрила, и все бесит

меня уже не так остро.

— Отнесешь на кухню? — возвращает Таня мне бутылку.

— Не вопрос, — захожу в дом.

От детского визга и топота морщусь. Расстегнув куртку, снимаю кроссовки.

В кармане куртки опять пищит сигнализация.

Да твою ж мать!

Достав брелок, опять отключаю.

— Неужели я не сплю… — слышу за спиной и разворачиваюсь.

Мою шею обвивают руки Марго. На автомате обнимаю за талию и

прижимаю к себе. Тело мгновенно реагирует на каждую сногсшибательную

округлость, и на то, что одета она в тонкое шелковое платье.

— С Новым годом… — улыбается, вставая на носочки и без раскачки

одаривает меня поцелуем.

Ее новые губы поразительно мягкие.

Не пойму, какого хрена мы не пересеклись за последние две недели?

У нее всегда одни духи. Сколько ее знаю.

Поставив на комод бутылку, сжимаю ее затылок и наваливаюсь на эти

губы, как животное. Она вздрагивает и о меня трется. Моя реакция

очевиднее некуда. С напором толкаю язык. Ее рука скатывается вниз и

сжимает мою ширинку.

— Вау… — шепчет, глядя на меня полупьяно. — После развода у всех так?

— Не проверял, — закрываю тему.

Я бы мог сказать, что моя реакция имеет какое-то отношение к чувствам, но правда в том, что мне просто нужна женщина.

— Хочешь в гости зайти? — усмехаюсь, глядя в ее запрокинутое лицо.

— Уже давно, — облизывает она губы, пристально смотря в мои глаза. —

Только не сейчас. Там Севастьянов. Мне с ним нужно почирикать.

Из гостиной доносятся голоса и смех. Народу здесь как всегда полно.

— Присоединишься? — обнимает меня за талию.

— Угу, — снова смотрю на нее.

Покружа глазами по моему лицу, медленно отстраняется.

— Да что ж такое, — рычу, нащупывая в кармане брелок.

Глядя на дисплей, жму на кнопку. Затыкается, а потом опять срабатывает

сигнализация.

Твою мать.

Разблокировка дверей не срабатывает, слишком большое расстояние.

Брелок орет, как бешеный.

— Ой, да забудь, — снова прижимается ко мне Маргарита. — Пошли… я

тебя накормлю…

— У соседей ребёнок маленький, — снимаю с себя ее руки, начиная

обуваться.— Нужно отключить.

— Ты такой правильный, Романов, — дует она губы, отходя на шаг.

— Скоро вернусь, — бросаю на неё насмешливый взгляд, выходя за дверь.

— Ты что, уже уходишь? — возмущается Таня.

— Сигнализацию прибило, — сбегаю по ступенькам, застёгивая куртку. —

До дома сгоняю.

— Тебя добросить? — кричит вслед Чернышов.

— Сам, — отвечаю. — Ножками.

Отойдя от дома метров на десять, пробую опять.

Бесполезно.

Затолкнув в карманы руки и накинув капюшон, быстро шагаю, скрипя

снегом. Вынырнув из-за угла продуктового магазина, решаю заглянуть в

него за презервативами и торможу на месте в дебильном неверие.

Глядя на освещенный фонарём пятачок парковки, бросаю в чёрное небо:

— Да что ж такое!

Глава 16. Романов

В последнее время мне начинает казаться, что город с населением в

полмиллиона человек — это дырявая обувная коробка, потому что в

тридцати метрах вдоль древнего зеленого внедорожника расхаживает…

твою мать… Стрельцова.

Люба.

Одетая в толстый серый пуховик почти до самых пяток и шапку с большим

меховым помпоном. Подкрученные рыжие волосы разбросаны по плечам, на ногах меховые ботинки, будто у нас тут Северный Полюс и бегают

пингвины. И то, что я не могу слету определить, радоваться мне или

плакать, напрягает. Как и то, что я двигаюсь на нее быстрее, чем успеваю

определиться.

Маленькая лгунья, какого хрена она тут делает?

Две недели про нее не вспоминал, дел по горло. Она тоже не

высовывалась. Боится. И правильно делает, я ей не пацан какой-нибудь. И

я ни при каких обстоятельствах не свинячу там, где провожу семьдесят

процентов своей жизни, то есть на своей работе, которую в основном

люблю, а иногда люблю очень горячо, особенно когда вижу результаты

многолетнего труда. Я тщеславный. Но единственное слово, которое я

уважаю больше остальных — это "профессионализм", и оно противоречит

понятию — "пускать в штаны своих студенток".

Черт. Брелок в моем кармане продолжает сигналить, и уже через четыре

шага я понимаю, что радости во мне гораздо больше, чем всего остального, потому что общение с ней — это как в одно лицо съесть мешок сладких

мандаринов.

Обернувшись на звук моих шагов, она округляет маленький пухлый рот и

расширяет глаза, замерев. Смотрит в мое лицо, и я на секунду отключаюсь

от реальности, застигнутый врасплох, потому что на ее веках и вокруг глаз

голубой пыльцой рассыпаны блестки, а на кончиках ресниц висят

крошечные стразы.

Смотрю на нее в полном ступоре, подойдя почти вплотную.

Твою мать…

Рот сам собой разъезжается в туповатой улыбке.

Подняв ко мне лицо, облизывает губы.

Туплю так долго, что это даже неловко.

Вижу, как тянет носом воздух. Как тянется вперед, делая полшага

навстречу. Сжимаю в кулак руку, чтобы прикончить внезапное желание

обнять ладонью маленький точеный подбородок и провести пальцем по

розовым губам, которые, и это не гребаное открытие для меня, мог бы

сожрать, если бы у меня совсем не было мозгов.

Очередь салютных залпов где-то за спиной приводит в чувства.

Люба вздрагивает, поднимая вверх глаза.

Вдохнув порцию цветочного аромата, вижу в ее руках пластиковый стакан с

шампанским.

— Ты что, заблудилась? — заглядываю в тонированные окна машины.

— И вас с Новым годом…

С кем она здесь?

Я знаю, что она сирота, и по каким-то причинам меня смущает то, что я

вижу ее посреди ночи одну в десяти километрах от города, хотя это вообще

не мое дело.

— С Новым годом, — осматриваю пустую парковку.

— У вас в кармане пищит.

— Я в курсе, — снова смотрю на нее.

На меня она смотрит не отрываясь и не моргая.

— Поздравляю…

— С чем? — спрашиваю рассеянно, думая о том, что мне с ней делать.

— С… назначением… — улыбается.

— А, спасибо.

Два дня назад я принял должность замдекана, поэтому нахожусь в

реальном цейтноте.

— Наш… уговор в силе? — смотрит на меня из-под своих кукольных

ресниц.

— Уговор? — продолжаю тормозить, любуясь ими и их хозяйкой.

— Да. Насчет моего экзамена, — задирает она нос. — Он послезавтра.

Соображаю пару секунд.

Сейчас, когда уровень формальности нашей встречи нулевой, вздохнув, спрашиваю:

— Оно тебе нужно?

Если я приму у нее экзамен, сделаю это на совесть.

Скользнув взглядом по моим губам, заявляет:

— Мне оно нужно, Александр Андреевич.

Молчу, глядя в мятежные голубые глаза.

Мое расписание на следующей неделе плотнее некуда, и я планировал

просто отдохнуть несколько дней, но я обычно держу свое слово.

Посмотрев ей за спину, вижу, как из круглосуточного выходит здоровый

небритый мужик в парке и черной шапке. Трусцой пересекает парковку, приклеив к нам глаза. Подойдя к машине с обратной стороны, открывает

дверь и бросает на заднее сидение пакет с продуктами.

— Проблемы какие-то? — спрашивает недовольно.

Не понял.

Небритая рожа наглая и, твою мать, ментовская, тут даже к бабке не ходи.

Что за упырь?

— Нет проблем, — бросаю ему.

Обернувшись, Люба начинает суетиться.

— Эм-м-м… — смотрит на меня, топчась на месте. — Тогда… до

послезавтра?

— Люба, — рявкает мужик. — В машину садись.

Какого гребаного хрена?!

Выбрасываю вперед руку и хватаю ее за локоть, подтащив к себе:

— Давай отвезу тебя. Куда нужно?

— Я… не… не нужно… спасибо… — косится на мужика.

Хрена с два!

— Люба! — лает тот.

— Сейчас! — выкрикивает она в ответ.

— Через час. Садись. Оглохла что ли?

Разрываясь между мной и ним, пытается забрать у меня свою руку, но я, блин, просто в аффекте!

— До свидания, Александр Андреевич, — бормочет, пытаясь сделать шаг

назад.

— Это кто? — киваю на мужика.

— Я че, на китайском говорю? — не затыкается он.

— Закрой пасть, — советую зло, мешая ей открыть дверь.

— Че ты сказал?! — изумляется, обходя машину.

— Глеб… — в панике лепечет Люба, роняя свой стакан и хватаясь за мою

куртку.

Задвигаю ее себе за спину, готовясь к тому, чтобы дать кому-то в рожу

впервые за долбанное десятилетие, не меньше.

— Глеб! — визжит Люба из-за моей спины.

Получаю ощутимый толчок в грудь и, вообще не думая башкой, впечатываю

кулак в челюсть этого дебила.

Глава 17. Люба

— Что ты сделал? — визжу, пихая в сторону своего тупоголового брата, пока мой дипломный руководитель со стоном складывается пополам и

падает на колени к нашим ногам.

— Твою… мать… — хрипит Романов, роняя на грудь голову в капюшоне и

упираясь рукой в землю. — М-м-м…

В ужасе хватаюсь за голову.

Я понятия не имею, что все это такое было и как такое вообще возможно, чтобы два взрослых мужика могли устроить мордобой прямо на ровном

месте!

— Ты совсем больной?! — швыряю в Глеба своей варежкой и сотрясаю

руками воздух. — Вызови скорую!

— Какую, млин, скорую? — психует он, загребая с крыши своей машины

снег и прикладывая его к небритой щеке. — Что это за дебил?!

Из дверей круглосуточного магазина выходит пара мужчин, поглядывая на

нас и на то, что у нас тут творится.

— Может надо было сначала спросить?! — топаю ногами. — Что ты с ним

сделал?!

— Оклемается, — рычит Глеб, с проклятиями расхаживая туда-сюда и

разминая свою челюсть.

У меня нет ни единого грамма сочувствия. Если бы могла, двинула бы ему

по второй щеке.

— Мало тебе, — бросаю в него вторую варежку. — Отойди!

Я встретила Новый год в машине, потому что у Глеба в этом поселке какие-то темные дела, и потому что встречать Новый год с ним в машине лучше, чем встречать его дома одной. Он… весь вечер таскает меня с собой по

городу, а еще мой брат хочет, чтобы я познакомилась с каким-то “хорошим

парнем”, с которым он вместе служил в армии на этой своей Камчатке.

Я не хочу ни с кем знакомиться… у меня только один мужчина в голове, и

я… не знаю как его оттуда выгнать…

Плюхнувшись на колени рядом с Романовым, прижимаю к груди руки, боясь

до него дотронуться.

Матерясь, он стонет, растирая ладонью свою грудь прямо через куртку.

Пять минут назад я вообще с трудом поверила, что он здесь.

Откуда он взялся?

Настоящий. Такой живой, красивый и настоящий. И он так на меня

смотрел… он смотрел, мне не показалось!

Я его две недели не видела. И не знала, когда увижу. Он ведь теперь

заместитель декана по воспитательной работе, и у него новый кабинет.

— Александр… Андреевич… — плюнув на все, протягиваю руки и

сбрасываю с его головы капюшон куртки.

Обнимаю ладонями колючие щеки, заставляя посмотреть на себя.

Его кожа холодная. По скулам под моими пальцами ходят желваки, глаза

зажмурены, губы сжаты.

Я впервые его касаюсь, поэтому ловлю каждое ощущение.

Может после этой ночи он велит мне обходить себя за чертову тысячу

километров. В этом случае я умру!

Тряхнув головой, Романов открывает глаза, и я верчу перед его лицом

лукой, в панике спрашивая:

— Сколько пальцев?

— Люба… — хрипит он, перехватывая мою ладонь своей. — Не занимайся

фигней… пф-ф-ф…

Глажу пальцами его щеку и просто не могу от него оторваться, а когда

большим пальцем задеваю уголок его губ, отдергиваю руку, как вор.

Сощурив свои зеленые глаза, смотрит на меня исподлобья, и мне хочется

провалиться сквозь землю. Моя ладонь тонет в его руке, и он… ее не

отпускает.

— Ну че, до обезьянника прокатимся? — каркает Глеб за моей спиной.

Вскинув голову, Романов цедит:

— Если я прокачусь до обезьянника, ты свои погоны на полку положишь.

— Я что сделаю? — рычит мой брат.

— Будешь супермаркеты охранять, — бросает ему мой преподаватель.

— Еще одно слово скажешь, поедешь в обезьянник с мигалкой. За

нападение на сотрудника полиции.

— Хватит! — ору, злая на них обоих.

Посмотрев на Романова, проговариваю:

— Александр Андреевич, это мой брат. Ему в армии голову оттоптали.

Мы… мы вас отвезем, куда нужно…

— Люба, сядь в машину, — холодно говорит Глеб. — Я сам разберусь.

— Встань, — велит Романов, толкнув меня вверх.

Я не такая дура, чтобы думать, будто его угрозы — пустые слова! Мне

вдруг становится страшно. Он на досуге бегает вместе с мэром, а с кем

пьет чай даже представить боюсь. Уровень нашего социального

неравенства похож на пропасть, и если мой брат прямо сейчас не

прекратит лезть на рожон, я его просто придушу!

— Извините нас… — сопротивляюсь, хватаясь за куртку Романова.

Чертыхнувшись, он лезет в карман и достает оттуда пищащий брелок от

машины. Зло жмет на кнопку, но тот не реагирует. Опять пихнув его в

карман, раздраженно повторяет:

— Люба, встань.

— Александр Андреевич… — шепчу я.

В ответ он снова чертыхается и с выдохом встает, дернув меня за локоть

следом.

Это катастрофа.

Кажется, он на меня зол, потому что велит, открывая дверь:

— Садись в машину.

Смотрю в его лицо, кусая губы.

Между его бровей залегла складка.

— Извините… — повторяю тихо.

Его глаза останавливаются на моем лице и… второй раз за этот

кошмарный вечер мне кажется, будто он хочет до меня дотронуться, потому

что его рука дергается, а потом опускается.

Я больше не питаю надежд по поводу того, что он примет у меня этот

чертов экзамен. Скорее всего, он меня больше видеть никогда не захочет, поэтому медлю еще секунду и со щемлением в груди сажусь в машину.

Они разговаривают целых пять минут, а потом мой брат занимает свое

водительское место и молча сдает назад.

— Мы что, его не подвезем? — выпаливаю, глядя в окно.

Слегка расставив ноги и положив руки в карманы куртки, Романов не

двигается с места.

— Я не такси, — отрезает Глеб.

Мне хочется рассказать ему кто он такой, но все о чем я могу думать, так

это о том, что чем дальше силуэт моего дипломного руководителя

становится, тем тоскливее становится у меня на душе.

Глава 18. Люба

— Твою… ж… — плюется Глеб, откашливаясь в свой кулак. — … мать…

Пихнув мне стакан карамельного латте, утирает рукой рот.

— Это кофе или сахар концентрированный? — продолжает отплевываться, возвращая руки на руль.

Обняв стакан ладонями, делаю маленький глоток.

— Мне так нравится, — бездумно смотрю в окно.

Этим утром город совсем пустой. Дворники расчищают от снега стекло, и их

движение меня гипнотизирует.

Сделав еще один глоток, изо всех сил пытаюсь проснуться.

— Ты дофига сахара ешь. Это вообще-то вредно, — недовольно говорит

брат.

Чувствую его глаза на своем лице, но сегодня у меня нет настроения

сообщать ему о том, что обычно я заедаю свой кофе шоколадными

конфетами. Мое настроение находится на уровне чуть ниже плинтуса, и это

отчасти его вина.

— Чего ты так паришься? — рассуждает он. — Это просто экзамен.

Просто экзамен?

Я проходила через него дважды, и каждый раз от обиды хотелось

выцарапать этой аспирантке глаза, но я решила, что не буду из-за этого

страдать, правда это легче сказать, чем сделать.

Посмотрев на брата, отыскиваю маленькое синее пятно на его скуле и

говорю:

— После того, как ты чуть не покалечил заместителя декана моего

факультета? С чего бы мне «париться»?

Тот дурдом, который он устроил на пару с моим преподавателем, до сих

пор стоит перед глазами. Вообще-то я считаю, что они оба хороши, но в

отличии от своего брата все еще питаю дурацкие надежды на то, что увижу

своего преподавателя снова. До того, как он женится на очередной

длинноногой блондинке и отправится с ней на Мальдивы, чтобы

кувыркаться в белом песке и делать фотографии для своего инстаграма.

От этой картины кофе кажется мне горьким. Отправив его в подстаканник, злюсь на себя за то, что струсила в тот день и сбежала.

Глеб сказал, что его дела с “этим придурком” меня не касаются, хотя как

раз эти дела интересуют меня больше всего на свете. Он никогда не

посвящает меня в свои проблемы, хотя я прекрасно знаю, что они у него

случаются. Сегодня под курткой у него китель. Такое бывает раз в столетие.

Это либо хорошо, либо плохо. Он надел его либо для того, чтобы получить

по шапке, либо для того, чтобы получить благодарность, и вероятность

здесь пятьдесят на пятьдесят.

— Я его не калечил, — слышу голос Глеб. — Какого хрена заместителю

декана твоего факультета от тебя надо?

— Мы просто разговаривали, — складываю на груди руки.

— Просто разговаривали? — тянет он.

— Да, — смотрю на него. — Люди иногда разговаривают друг с другом.

— Он слюни на тебя пускал, — цедит сквозь зубы, глядя на дорогу. — По

самое колено.

Сон слетает с меня мгновенно, в груди, как колокол, грохочет сердце.

Сама я пускаю на него слюни постоянно, и в моем понимании это означает

не замечать вокруг ни черта, кроме этих его зеленых глаз и… всего

остального.

Стараясь не выдавать безумной гонки бабочек в своем животе, заправляю

за уши волосы и, откашлявшись, спрашиваю:

— М… Что он делал?

Если он пускал на меня слюни, значит он захочет увидеть меня снова?

Повернув голову, Глеб изучает мое лицо целую вечность, а потом медленно

говорит:

— Забудь…

— Но… — запинаюсь, не зная как стребовать с него объяснений!

— Здесь тебя высажу, — вдруг переводит он тему, ткнув подбородком на

шлагбаум. — Ты баллончик с собой носишь?

Плевать мне на баллончик!

После того случая с собакой он притащил три штуки и заставил распихать

их по всем моим сумкам.

— Ношу, — сверлю глазами его лицо.

В кое-то веке он решил побриться. Бритье всегда идет у него в комплекте с

кителем.

— Иди тогда, — бросает, поправляя зеркало заднего вида.

— Спасибо! — открываю дверь, злясь на него с новой силой.

— Ни пуха, ни пера, — летит мне вдогонку.

— К черту! — хлопаю дверью, пугая сидящих на деревьях ворон.

Вывалив на умывальник в женском туалете косметику, собираю волосы в

пучок и расправляю черный бант на своей белой блузке. Решаю не тянуть и

поскорее закончить этот ужасный день, поэтому захожу в экзаменационную

аудиторию вместе с первой пятеркой. Взяв билет, встречаю быстрый взгляд

“подружки” Романова на своем лице.

Я не знаю, что такого ей сделала. Просто хочу поскорее отсюда убраться.

Оставив сумку на столе у входа, занимаю последнюю парту, потому что

ненавижу сидеть на первых.

Глаза расширяются, и сердце ухает в пятки, когда, нарушая гнетущую

тишину, в аудиторию заходит мужчина моей мечты!

Глава 19. Люба

Энергично скрипя кроссовками по линолеуму, Романов бросает беглый

взгляд на присутствующих и направляется к маленькой кафедре, за

которой восседает его коллега.

Мужчина моей мечты одет в пуховик до колен, который он расстегивает на

ходу, обратившись ко всем сразу:

— Доброе утро.

Меня бросает в жар от звуков его хрипловатого голоса.

Его голос звучит так, будто это первое, что он произнес вслух с тех пор, как

проснулся.

— Доброе… — кивает ему моя заклятая «подружка», и для нее, судя по

всему, его появление не неожиданность.

Он её предупредил, а у мое кровяное давление подскочило на семь тысяч

миллиметров.

Терзаю пальцами свой билет, в который даже заглянуть не успела. С

колотящимся сердцем наблюдаю за тем, как Романов ставит на стол стакан

кофе и, сняв свою куртку, вешает ее на спинку стула, после чего опускается

на него сам. Вытянув под столом ноги и слегка ссутулив широкие плечи в

сером свитере, складывает перед собой ладони, бросив взгляд на часы.

На его щеках немного краски с мороза и щетина, с которой почти никогда не

расстается. Волнистые волосы стали чуть короче. Кажется он постригся, и я

не могу на него не пялиться!

Он пришел…

И когда его глаза находят меня, по животу целой армией несутся мурашки.

Выражение его лица не сообщает мне ничего. Оно спокойное и

невозмутимое, даже когда, закусив губу, делаю очень покорный вид.

Скользнув по мне взглядом, отворачивается и прислушивается к тому, что

вещает ему напарница.

Выдохнув, осматриваюсь, но на меня всем плевать.

Его напарницу зовут Алена. Она аспирант, и ей двадцать пять. И она

смотрит на него так, что мне хочется бросить в нее своим ботинком! Дует

свои дурацкие губы в улыбке и касается пальцами его плеча, будто они

старые закадычные друзья.

Ревную, остужая ладонью свою горящую щеку.

Ни один человек в этой аудитории не догадывается о том, что он пришел

сюда из-за меня. Он здесь. И, судя по всему, других дел у него в

университете сегодня нет, потому что он явно никуда не спешит.

Кто-то ерзает по стулу за моей спиной.

Глядя в свой билет, пытаюсь вникнуть в суть напечатанного, но для этого

мне не мешало бы собрать свои мысли в кучу.

Господи, я безнадежна…

Взяв на столе ручку и бумажный лист, пытаясь прислушиваться к тихому

разговору за кафедрой.

Они обсуждают погоду, и меня раздражает тихий женский смех, потому что

я не вижу в этом ничего веселого.

Черчу не очень уверенный график распада молекул для модели, которую

мучила весь вчерашний день, готовясь к этому проклятому экзамену.

Вываливаю на бумагу все что знаю, пока мой зубрила-одногруппник

отвечает на вопросы своего билета.

Бросив косой взгляд на кафедру, тру о юбку ладони.

Романов включается в процесс не раньше, чем у парня заканчиваются

слова.

Неторопливо встав со стула, закатывает рукава свитера до локтей и чертит

на доске знакомое уравнение, предлагая заполнить пустые места.

Его почерк до невозможности идеальный. Он просто кошмарный

перфекционист.

Положив руки на пояс своих джинсов, наблюдает.

Нервничая, понимаю, что он пришел сюда не дурака валять.

Когда тянуть становится уже просто некуда, занимаю пыточный стул перед

этими двумя.

Изо всех сил стараюсь не смотреть в глаза Романова.

Если посмотрю, забуду что вообще здесь делаю.

Может это и хорошо, что он никогда не принимал моих экзаменов. Я бы

вела себя, как отсталая, уверена! Он бы решил, что я настоящая

заикающаяся идиотка…

— Зачетку.

— Что? — смотрю на широкую ладонь, лежащую на столе.

— Давайте зачетку, — постукивает по столу пальцами.

Черт!

— Эм… сейчас…

Метнувшись к столу, на котором лежит моя сумка, копаюсь в ней вечность, и когда возвращаюсь, вижу, что Романов с задумчивым видом изучает мои

записи.

Откинувшись на спинку стула и скрестив под столом ноги, пробегается

глазами по первому листу. Откладывает его в сторону и принимается за

второй.

Сев на стул, кладу перед ним зачетку. Кошусь на каменное лицо Алёны, которая с раздражающей ленью рассматривает свой маникюр.

Все это похоже на игру, с которой мой сообщник справляется гораздо

лучше меня!

Отложив в сторону второй лист, поднимает на меня глаза и спрашивает:

— На какую оценку вы рассчитываете?

Тру свои колени, глядя на него с подозрением.

И что я должна ответить?

Разве это не его обязанность, оценивать мои знания?

— На ту… эм… которую вам не жалко, Александр Андреевич, — упираюсь

взглядом в его грудь.

Кошусь на мускулистые плечи, переходящие в гладкую загорелую шею.

Не могу не вспоминать о том, какие сильные у него руки и твердое тело.

Он таскал меня на руках так, будто вместо костей у меня воздух.

Опускаю глаза на его сильные предплечья, крупные кисти рук…

Боже ты мой!

Я сижу тут у всех на виду и представляю его руки у себя на теле.

Краснею до самых кончиков ушей.

— Я не благотворительная лавка, — бросает он.

— Да? — расправляю на коленях юбку. — А мне показалось, вы сегодня

добрый.

Смешок за спиной говорит мне о том, что я, кажется, опять перегнула

чертову палку.

Романов молчит, и его молчание кажется мне зловещим. Понимаю, что не

ошиблась, когда смотрю в его лицо. Оно одно сплошное предупреждение, но как тогда, в его кабинете, я просто вижу его таким, какой он есть! Я вижу

мужчину… от которого у меня мозги набекрень…

— Пятерки будет достаточно…

Мой голос похож на писк.

Романов вытягивает губы, изображая глубокую задумчивость.

Молчу, прикусив язык.

Тишина вокруг давит со всех сторон.

Встав из-за стола, мой преподаватель подходит к доске и рисует на ней

формулу неизвестного мне белка. Положив на место мел, отряхивает руки

и с безмятежным видом возвращается на свое место.

Пригласительно махнув рукой, говорит:

— Расставишь связи, получишь пятерку.

И все?

Так просто?

Хмурюсь, подходя к доске.

Обернувшись, вижу, как он неторопливо листает мою зачетку, пока мое

место занимает одногруппница.

Взяв мел, рассматриваю структуру формулы и пытаюсь подступиться к ней

самым классическим образом, но уже после третьей попытки понимаю, что

это не тот случай. А через тридцать чертовых минут я понимаю, что это…

полнейшая непонятная фигня! Через час я понимаю, что уже половина

моей группы отправилась по домам! И что Александр, чтоб он провалился, Романов задал мне самую настоящую чертову головоломку!

Глава 20. Люба

Тихое бубнение одногруппника где-то за моей спиной неимоверно

раздражает. Как и хлопки входной двери, которые сбивают мои похожие на

винегрет мысли.

Последние двадцать минут просто пробую все варианты подряд. Все, которые знаю или помню. Но это работа ради работы. Я уже не

сомневаюсь в том, что ни одно из этих решений не подойдет. С этим

уравнением что-то не так, а что, я уже не в состоянии понять. Это белок, но

какой-то… авторский! Даже загуглить его я бы не смогла, потому что нельзя

загуглить непонятно что.

Мне пора сдаваться.

Это самый изматывающий экзамен в моей жизни, а ведь я даже по билету

не отвечала.

От мела чешется нос. Я в мелу по самые локти. И мне нужно на воздух!

— Как дела?

Моих плеч и спины касается магнитное поле другого человека.

Пробирается под одежду и согревает кожу, покрывая ее мурашками. Он не

касается меня нигде, но от этого я чувствую его еще острее.

Несмотря на то, что я готова его убить, я наслаждаюсь его присутствием

где-то поблизости. Постоянно прислушиваюсь к тому, во что он превратил

этот экзамен. Им там чертовски весело! Всем. А меня просто вытолкали на

задворки, где я уже два с половиной часа ковыряюсь в мелу.

— Если вы хотели попить моей крови, то вам удалось, — рычу так тихо, чтобы слышал только Романов.

Проигнорировав мои слова, протягивает из-за моей спины руку и берет

губку.

— Ты подстрелила фламинго?

— Что?.. — пытаюсь вникнуть в суть его вопроса, а когда до меня доходит, борюсь с желанием повернуть голову и заглянуть в его лицо.

В моих ушах бело-розовые серьги-перья, и он… он что… флиртует?!

От волнения застываю.

Уставившись на доску, слежу за его рукой, которая стирает все

выстроенные мной связи, кроме одной.

— Но это же… — не выдерживаю я. — Бессмыслица!

— А если я скажу, что нет?

Сделав глубокий вдох, прикладываю к вискам пальцы.

Бросив на место губку, отходит, оставляя меня один на один с задачей, которая мне не по плечу, даже несмотря на его подсказку.

— Следующая подгруппа в два часа, — слышу игривый голос Алёны. —

Останешься?

— Я пас, — отвечает ей Романов.

— Жаль.

Кривлю губы, обернувшись.

Мой одногруппник пакует свои вещи в занудный кожаный портфель, и

кроме него, двух наших преподавателей и меня в аудитории больше никого

нет.

Отлично!

Меня снедает желание высказать нашему гостю все, что я о нем думаю.

Что его бывшая кафедра — просто рассадник предвзятости, потому что

сегодня он демонстративно меня потроллил.

Алёна собирает со стола билеты и все свое барахло. Посмотрев на меня и

поправив очки, переводит глаза на вымотавшую меня формулу, и я вижу, как по ее лицу пробегает тень легкого недоумения.

В душу закрадывается подозрение.

Снова смотрю на доску, пытаясь понять что такого она здесь увидела.

После всех моих мытарств это больше похоже на нечитаемую белиберду.

— Сам закончишь, или мне? — слышу ее голос за спиной.

— Сам.

По животу проносится ветерок, от осознания, что с минуты на минуту мы

останемся здесь вдвоем.

Протянув руку, перечеркиваю формулу двумя жирными линиями и бросаю

мел на полку.

Хватит с меня.

Отряхиваю руки и свою клетчатую юбку с особой тщательностью, чтобы

дождаться, пока в очередной раз хлопнет дверь.

Я чувствую себя так, будто побывала в драке: из пучка выбились волосы, на щеках горят красные пятна.

Он перевернул мой день с ног на голову не прикладывая никаких усилий, а

сам… спокойно заполняет мою зачетку, рассевшись на стуле. Захлопнув

ее, двигает книжку на край стола и встает, разминая рукой шею.

Напряженно проследив за движениями его гибкого подтянутого тела, кошусь на зачетку, понятия не имея, что он там написал!

— Что это такое? — спрашиваю тихо, ткнув подбородком на доску.

— Белок, — надевает он куртку, очевидно закончив здесь все свои дела.

— Из другой галактики? — схватив зачетку, проношусь мимо.

— Из нашей.

Дернув со стола свою сумку, оборачиваюсь:

— Это кем-то доказано?

Засунув руки в карманы куртки, Романов смотрит на меня, раскачиваясь на

пятках.

— Мной.

Роняю челюсть, хлопая глазами. Бегаю ими по его невозмутимому лицу, пытаясь хоть приблизительно вспомнить, чему была посвящена его

диссертация, но я никогда не интересовалась.

Он подсунул мне свой “авторский” белок! И я была права — это настоящая

головоломка!

— Ты… — вырывается из меня.

Ровные густые брови ползут вверх.

Прикусываю язык.

— Я? — подталкивает он, склонив набок голову.

— Вы издеваетесь? — выдавливаю.

— Пожалуй, — говорит лениво, чем заставляет меня ахнуть.

Слежу за ним, прижавшись спиной к стене.

Медленно подойдя к двери, хрипловато говорит:

— Моя машина на стоянке перед четвертым корпусом. Жду тебя там.

Только не додумайся сбежать.

Толкнув дверь, выходит в коридор, оставляя меня наедине с тем самым

винегретом, которого полна моя голова.

Открыв зачетку, отупело листаю страницы.

Ровным уверенным почерком в графе оценка нарисовано “отлично” .

Глава 21. Романов

Ей девятнадцать, Романов.

Двадцать семь минус девятнадцать — это восемь. Перевернутый символ

бесконечности и просто не маленькая цифра, когда речь идёт о разнице в

возрасте между мужчиной и женщиной.

Все еще можно отмотать назад.

Я еще ничего не сделал.

— Зараза… — смеюсь сам себе, запрокидывая голову и делая глубокий

вдох.

Я еще ничего не сделал.

На парковке в форме хромой буквы “П” кроме моей, прогревается еще пара

машин. Этот факт не стал бы меня волновать, если бы Люба, твою мать, была хотя бы на тридцать процентов менее приметной.

Зачерпнув с крыши снега, леплю снежок размером со свою ладонь и

запускаю им в стену заброшенного гаражного модуля. Бросаю взгляд на

старую кленовую аллею, постукивая кроссовком по колесу машины.

Понятия не имею, как так вышло, что я никогда не видел девчонку раньше, и чтобы это для меня изменило.

Сегодня я определенно думаю не головой. С тех пор, как вошел в

экзаменационную аудиторию и поймал хрустальные голубые глаза своими, думаю только о том, какие на вкус ее губы. Ситуация осложняется тем, что

она, засранка, думала тоже самое о моих.

Может быть через нее моя перегруженная башка сбрасывает

накопившийся за последние полгода стресс, а может быть я просто

похотливая скотина, потому что, когда вижу белую лохматую шубу в

пятидесяти метрах прямо по курсу, впиваюсь в нее глазами, чтобы не

потерять из вида ни на одну секунду.

Вдохнув поглубже, слежу за тем, как переставляет худые ноги в рыжих

сапогах на большой пробковой платформе.

Из-за глубокого капюшона не вижу ее лица, но чтобы спутать ее с кем-то

другим мне нужно очень сильно постараться.

Термометр взбесился, поэтому без лишних слов открываю пассажирскую

дверь, все-таки пробравшись взглядом под капюшон.

Надув розовые губы и царапнув меня возмущенным взглядом, Люба

садится в машину.

Усмехаюсь, закрывая за ней дверь.

Согласен.

Черт.

Я повел себя не очень профессионально.

Ты повел себя, как свинья, Романов.

Обойдя капот, занимаю свое место и сбрасываю свой капюшон.

Посмотрев на пассажирку, напоминаю себе о том, что я еще ничего не

сделал и все еще можно отмотать назад.

Отмотать. Назад.

Рыжие волосы собраны в пучок на затылке. Выбившиеся из него прядки

падают на лицо, которое раскраснелось от двадцатиградусного мороза.

Кожа на ее шее выглядит так, будто никто и никогда не пятнал ее засосами.

Запах цветов в январе — дурманящая смесь…

Сцепив зубы, вдыхаю, теряя все свое чертово веселье, когда в долбаный

тридцать пятый раз вижу, какая она молоденькая.

Девятнадцать, Саня.

Люба безошибочно угадывает мою мысль, потому что ее приклеенные к

моему лицу глаза вспыхивают, а маленький упрямый подбородок ползет

вверх.

Она не настолько наивная, чтобы не понимать — мне не компания за чаем

от неё нужна. И она смотрит на меня так, как и положено. Смотрит на мое

тело, когда думает, что я этого не вижу. Но она достаточно наивная во

многих других вещах, хотя во всю пытается это скрывать.

Толкнув вперед рычаг передач, смотрю в окно и спрашиваю:

— Перекусим?

— Да… — делает мне одолжение, сложив на груди руки.

Выехав с парковки, прикидываю, куда нам с ней отправиться.

— П-ф-ф-ф… — стучу по рулю пальцами, пытаясь поскорее решить этот

вопрос.

Новая должность прилетела мне немного раньше, чем я рассчитывал, поэтому всех своих дипломников, включая Любу, я раздам коллегам. Даже

несмотря на то, что больше она не моя дипломница, быть замеченным в ее

компании где-либо за пределами университета — совершенно ненужное

обстоятельство. Как для моих коллег, так и для моего окружения. Боюсь

представить что будет, если в ее компании меня увидит кто-то из знакомых.

Твою мать.

Даже история с Яной меркнет в сравнение с такой перспективой.

С ней, по крайней мере, можно было беспрепятственно появляться на

публике, но Люба… это как разбросать на вентилятор розовой пены. И это

не говоря о ее двинутом братце, с которым мы разошлись по принципу “я

не трогаю тебя, ты не трогаешь меня”, но что касается меня, я бы с

удовольствием пропесочил этому недоделанному самбисту еще раз.

Покинув Центральный район города, направляюсь в сторону Западного.

Я там вырос и знаю его, как свои пять пальцев.

Припарковав машину рядом с маленьким кафе с видом на Набережную, помогаю Любе выбраться из машины.

Заняв двухместный круглый стол у окна, помогаю ей снять шубу и

раздеваюсь сам.

Усевшись напротив, сцепляю в замок руки и упираюсь в них подбородком.

Я не хочу ни хрена отматывать.

Иначе ее бы здесь не было.

Глава 22. Романов

— При заказе одного пива, второе в подарок, — раскладывает перед нами

меню официантка.

Сложив на коленях руки, Люба осматривает маленький зал кафе, бегая

глазами по стенам, потолку и окнам, а я наблюдаю за ней. За движениями

узких тонких плеч, за полупрозрачной рукой, которой суетливо поправляет

волосы, потому что чувствует мой взгляд, и как бы старательно она не

отводила глаза — мое внимание ей нравится. Женщина никогда не будет

одеваться во все цвета радуги, если не хочет, чтобы на неё смотрели и

чтобы ее «видели».

У меня есть предпочтения в женщинах, и… черт… сидящая передо мной

девушка не из той команды, но это уже не имеет значения.

Розовые перья в ее ушах явно с другой планеты. Но гораздо больше меня

волнует белая ткань блузки, которая просвечивает кружевной поролоновый

лифчик. Под ним находится что-то неизбежно маленькое но, просто не

сомневаюсь, идеально маленькое.

Тело отзывается пинком в штанах.

Ты похотливая скотина, Романов.

Откинувшись на стуле, тру ладонью щеку, примеряя свою щетину к любому

участку ее тела… Картина выходит грубая, но, твою мать, правильная по

всем законам природы. И согласно этим законам, она такая же девушка, как и все другие. Единственный вопрос в том, подходим ли мы друг другу.

Выяснить это можно только опытным путем, как раз с этим я бы не стал

торопиться.

Возможно этот вопрос отвалится сам собой, когда наше общение зайдет в

тупик, толком не начавшись. В моей жизни такие несовпадения с

женщинами случались часто. В таких случаях я предпочитаю не пинать

дохлого осла, правда это осознание пришло с опытом.

Бросив на меня взгляд из-под пушистых ресниц, Люба прогуливается им по

моей груди и рукам.

Принимаю это стоически, перехватывая этот взгляд своим.

Кусает губу и погружается в меню, но я прекрасно вижу, что она заставляет

себя помалкивать изо всех сил. Искать темы для разговоров для нее не

проблема, это я уже отлично уяснил. Как и то, что она была права — ее

оценки занижались. Диктовать Алёне рекомендации в отношении одной

единственной студентки я не могу, поэтому пришлось переоценить

нескольких, а если ситуация не выправится… что ж, на этот случай у меня

есть новый просторный кабинет.

Взяв со стола свое меню, предполагаю:

— Хочешь что-то спросить?

Подняв на меня глаза, интересуется как бы между делом:

— У нас… эм-м-м… свидание?

Всерьез задумываюсь.

Юмор ситуации заключается в том, что ни единому человеку вокруг не

пришло бы в голову, что у нас может быть “свидание”. И это отсылает к

причинам, по которым никакого, твою мать, свидания у нас быть априори

не должно.

— Предлагаю оставить этот вопрос открытым, — смотрю на нее поверх

меню.

Рыжие тонкие брови сходятся на переносице. Кажется это означает, что

мое предложение отклоняется. С интересом наблюдаю за тем, как

вращаются колесики в ее голове и дуются губы.

Девчонка.

— Мне овощное пюре и печень… — вручает подошедшей официантке

меню. — Латте с карамелью и… один “Медовый месяц”. Спасибо.

— Стейк, овощной салат и бутылку минеральной воды, — отдаю свое

меню, складывая на груди руки.

Метнув в меня взгляд исподлобья, Люба отворачивается к окну, за которым

метёт.

Не могу перестать на нее смотреть. И это не в первый раз. Черт…

— Хотите сыграть в игру? — спрашивает деловым тоном, продолжая

смотреть на то, как мою машину прямо на глазах засыпает по самую крышу.

Ее щеки заметно розовеют.

— В игру? — переспрашиваю.

— Да, — переводит на меня глаза. — Если я выиграю, вы меня поцелуете.

Я должен был догадаться.

“Девятнадцать лет”, — напоминаю себе. — “Че ты хотел?”

Игры в поцелуи. Ладно. Предположим.

— Этой игрой ты предлагаешь закрыть вопрос “свидания”? — интересуюсь.

— Это называется “гамбит”, — растягивает в фальшивой улыбке губы. —

Ход, чтобы сдвинуть игру с мёртвой точки.

Не совсем так, но мне без разницы, как “это” называется. Ее рот — это то, чего мне хочется и без всяких игр с тех пор, как увидел его две недели

назад.

— А если выиграю я? — просто из любопытства.

— М… — пожимает она плечом. — Тогда я вас поцелую.

Выгибаю брови.

— У этой игры существуют альтернативные версии?

— Нет.

В голубых глазах пляшут фейерверки.

Вздохнув, осматриваю полупустой зал.

Отшиб города в разгар новогодних праздников. Самое “то”, чтобы сыграть в

игру, в которой я собираюсь прицельно и взвешенно проиграть.

Глава 23. Романов

Встав со стула, разворачиваю его и ставлю рядом с Любой, чтобы свести

наше положение в пространстве к позиции “лицом к лицу”.

— Начнем? — сажусь на стул, положив на колени локти.

Теребя черный атласный бант блузки, разворачивается ко мне вместе со

своим стулом и, вытянув шею, смотрит на зал за моей спиной, а потом на

меня.

К горящим щекам добавился блеск в глазах.

Ее волнение я мог бы пощупать пальцами, до того оно очевидное. Я был

бы последним брехуном, если бы сказал, что сам не волнуюсь. Я волнуюсь, и еще как, потому что с трудом могу припомнить, когда целовал женщину

ради поцелуя, а не ради секса. Черт. Если исходить из этой логики, я не

делал этого долбаную кучу лет. Рот Яны оказался в моих трусах раньше, чем мы допили первую бутылку шампанского из моих марочных запасов.

Чертовски соблазнительно облизнув губы, Люба хватается пальцами за

сидушку деревянного стула, не забыв бросить взгляд на свои колени между

моих разведенных ног. Заглянув в мои глаза, очень тихо говорит:

— Я меня есть тату.

— Кхм… чего? — переспрашиваю, застигнутый врасплох таким поворотом

событий.

Не найдя ничего лучшего, машинально осматриваю ее тело.

В голову приходит абсолютно тупая мысль о том, что эта новость мне не

особо нравится. Ее кожа матово-белая и, твою мать, я бы не хотел, чтобы

где-то на этой коже присутствовало что-то инородное.

— Тату… — повторяет громче.

— Ясно, — смотрю в ее глаза, которые смотрят на мои губы.

Если она хотела с размаху ментально садануть мне между ног, то у нее это

получилось. Тату, твою мать. Я старею, потому что единственная игра, до

которой мог бы додуматься сам, это спросить столицу Анголы.

— Если угадаете где, вы выиграли, — шелестит тонким голосом.

— Люба, — говорю вкрадчиво и немного раздраженно. — Хватит мне

“выкать”.

— Как скажите, Александр Андреевич…

Сделав глубокий вдох и потрепав свои волосы, спрашиваю:

— И сколько у меня попыток?

— Эм… — ерзает по стулу. — Три…

Отлично. Три попытки на то, чтобы найти места, в которых тату у нее быть

не может.

Удачи, Романов.

Наклонив голову, смотрю в пол и чистосердечно веселюсь.

Я вошел во вкус ее игр раньше, чем успел впасть хоть в какой-то скепсис.

Кажется, я всерьез переоценил свою “зрелость” как мужика и как индивида.

Подняв голову, расслабляюсь и сцепляю в замок руки. Медленно и никуда

не торопясь осматриваю ее тело с прищуром, от которого она снова ерзает

по стулу. Затаившись, смотрит на меня исподлобья.

— Маленькая или большая? — уточняю.

— Не известно… — пожимает плечом.

Улыбаюсь.

Конечно же маленькая.

Думаю, ее бешеный брат открутил бы ей башку, если бы она набила купола

во всю спину.

Какие у них отношения?

Она не выглядит заброшенной или морально задавленной. Она выглядит

как девушка, которая не стесняется испросить совместное селфи у мэра, или бросить мне в лицо обвинение в том, что я хреново управляюсь на

своей кафедре. Этот максимализм как раз то, что отличает нас друг от

друга. Свой максимализм я оставил где-то далеко позади.

Смотрю на маленькие острые колени, обтянутые черными плотными

колготками, возвращаюсь к кружевному лифику под белой блузкой, к ее

глухому вороту и хитрым глазам владелицы, которые наблюдают за мной

неотрывно.

Скорее всего, этот придурок, ее брат, вообще не в курсе. Это сужает круг

поисков, и я чувствую себя королем дедукции, с азартом собираясь

прогуляться по минному полю.

Опустив вниз руку, касаюсь пальцами внешней стороны ее лодыжки через

замшевый рыжий сапог.

— Здесь?

Отрицательно мотает головой, провожая мою руку взглядом.

Разумеется не здесь. С учетом ее любви к деталям, этот вопрос просто

чертова головоломка.

Проехавшись пальцами вверх, накрываю ладонью коленку.

Ее бедра вздрагивают, и мое тело откликается мгновенно.

— А у ва… тебя… есть тату? — выдыхает Люба.

— Есть, — тяну руку вверх по клетчатой юбке, очерчивая бедро, и

останавливаюсь на ягодице.

— Здесь?

Приоткрыв губы, смотрит на мою руку.

Даже без микроскопа вижу, как бьется жилка на ее шее.

— Нет…

За спиной кто-то скрипит стулом. Нам обоим плевать, но я должен быть

более дальновидным. Со всей ясностью понимаю, что эта игра слишком

интересная, чтобы заканчивать ее в угоду моим низменным желаниям, поэтому, убрав с ее задницы свою руку, выпрямляюсь и говорю:

— Мне нужен тайм-аут.

Глава 24. Романов

Округлив глаза, Люба поднимает их вслед за мной, когда встаю и, прихватив свой стул, возвращаюсь на место. Плюхнувшись на него, с

весельем наблюдаю смену настроений на ее лице. От растерянности до

протеста, который она выражает, стреляя в меня возмущенным взглядом.

Усмехнувшись, обращаюсь к возникшей у стола официантке:

— Принесите счет.

Расставляя тарелки и раскладывая приборы, спрашивает:

— Карта или наличные?

— Карта, — смотрю на Любу, устраиваясь поудобнее.

То есть так, чтобы последствия нашей прелюдии не очень сильно давили

ниже пояса, особенно когда она смотрит на меня, снова дуя свои губы и

дыша так, что трепещут крылья маленького прямого носа.

Этот пит-стоп меня ни фига не радует, но попробовать ее на вкус я бы

предпочел без свидетелей, особенно когда сонное спокойствие вокруг нас

нарушает ввалившаяся в кафе толпа народа, нагруженная детьми и

ледянками. Не могу сказать, что это вернуло меня в реальность. Моя

реальность полностью сконцентрирована на сидящей рядом девушке, и все

о чем я сейчас думаю, так это о том, куда все эти чертовы игры нас заведут.

Сдув со лба прядь волос, Люба хватает маленькую столовую ложку и

вгоняет ее в присыпанное шоколадной крошкой пирожное, говоря:

— Приятного аппетита.

— И тебе, — взяв приборы, набрасываюсь на свой стейк.

Перестав жевать, наблюдая за тем, как она расправляется с пирожным и

только после этого принимается за нормальную еду.

Что за?..

Легкость, с которой она провернула эту несусветную хренатень, оставляет

на моем лице неизгладимый отпечаток. Увидев его, откашливается и

замечает:

— Суфле у них не очень.

— М-м-м… — тяну, стараясь не поперхнуться. — Может оно лучше заходит

на десерт?

— А вы… кхм… ты… — трясет головой. — Ты что, всегда следуешь

правилам?

— Если бы я им следовал, нас бы здесь не было.

Посмотрев мне в глаза, обещает:

— Я никому не скажу.

Я не сомневаюсь в том, что она прекрасно осознает положение вещей и то, что приватность происходящего идет по умолчанию.

Молча отпив воды из стакана, проверяю время. Почти три дня.

Поймав мой взгляд на своем лице, отодвигает тарелку и тихо произносит:

— Я все.

Это мало похоже на нормальный прием пищи. Кроме некатирующегося

суфле она толком ничего не съела, и что-то мне подсказывает, что для нее

это обычная практика.

Бросив на стол салфетку, лезу в карман куртки за телефоном, чтобы

расплатиться по счету. Покопавшись, нахожу давно забытую наличку, которую таскаю на всякий случай или на чаевые. Забросив в рот пластинку

жевательной резинки, все еще прихожу в себя, надевая куртку и снимая с

напольной вешалки Любину шубу.

Разворачиваю белое лохматое недоразумение, предлагая ей одеться.

Украдкой посмотрев мне в лицо, поворачивается спиной и бормочет:

— Спасибо.

Задержав руки на узких плечах, смотрю сверху вниз на рыжую макушку, которая достает до моего подбородка. Превозмогая желание прижаться к

ней носом, отклоняюсь назад и пальцем оттягиваю вниз ворот шубы вместе

с высоким воротником блузки. Просто на всякий случай заглядываю под

них, чтобы увидеть шею под забранными наверх волосами.

Усмехнувшись, убираю лапы и делаю шаг назад.

Пока она возится с пуговицами, запускаю двигатель машины с брелка и

придерживаю для нее дверь, когда выходим на улицу, где снег немного

сбавил обороты, и это отличная новость, потому что он валит без остановки

уже третий день.

Посадив Любу в машину, достаю из-под сидения щетку и в третий раз за

день принимаюсь расчищать машину.

— Где ты живешь? — дую на руки, оказавшись в салоне.

— На Пилотах.

— Далековато.

— Я привыкла.

— Одна живешь? — спрашиваю, посмотрев на тонкий профиль.

— Угу, — снова стреляет в меня глазами, почувствовав в моей вопросе

громадное двойное дно.

Не могу сказать, что его там нет, но мой вопрос имел под собой немного

другую основу. Прежде всего я бы хотел знать, что меня обойдет стороной

счастье случайно встретить ее братца. Что-то мне подсказывает, что рад он

этому не будет, хотя его мнение волнует меня на полсотых процента.

— У тебя кроме брата нет родственников?

— Нет, — пожимает плечом, глядя в окно.

Ясно.

Когда въезжаем в забитый новостройками спальный район, Люба подается

вперед, говоря:

— Вот здесь направо, и потом еще раз…

Петляю по узким дворам, ища свободное место, и это целая экспедиция. Я

капитально отвык от спальных районов, потому что уже три года живу за

городом. Впихнув машину в узкий боковой карман, отстегиваю ремень и

поворачиваю голову. Откинув ее на подголовник, делаю глубокий вдох.

Если подсознательно я рассчитывал на то, что меня “отпустит”, то этого не

случилось.

Люба смотрит на меня выжидающе, щелкая застежкой своего ремня.

— Продолжим? — стучу пальцами по рулю.

Развернувшись в кресле, она усаживается полубоком, подтянув под себя

одну ногу.

Поставив на бардачок локоть, лениво роняю руку и обхватываю ладонью ее

шею.

Кожа нежная и теплая. Сидящая передо мной девушка тоже. Нежная и на

вид чертовски тёплая.

Пробравшись пальцами под воротник шубы, поглаживаю затылок, который

успел изучить, пока помогал ей одеться.

— Здесь? — спрашиваю тихо.

Мультяшные ресницы вместе с веками опускаются вниз.

Большим пальцем очерчиваю тонкую скулу, наблюдая за тем, как сбивается

у нее дыхание и приоткрываются губы. Облизнув их, замечает:

— Вы жулик, Александр Андреевич…

Нехотя улыбаюсь.

Подавшись вперед, склоняю голову и спрашиваю:

— А ты не этого хотела?

Схватившись за мое плечо, коротко выдыхает, а потом вообще перестает

дышать.

Надавив на ее затылок, вжимаю мягкие губы в свои.

Они размыкаются по первому требованию моего языка, и они настолько, твою мать, нежные и полные, что я отстраняюсь раньше, чем успеваю

предпринять что-нибудь еще.

Слизнув с губ привкус карамельного латте, внутренне чертыхаюсь.

Распахнув глаза, Люба втягивает в себя воздух и сглатывает так, что я

чувствую движение ее трахеи под своим пальцем.

— Я бы поцеловал тебя и без этой игры, — провожу им по еще влажной

нижней губе.

— Если… ты это называете поцелуем… — шепчет в ответ.

Притянув ее к себе, целую так, как умею. Кажется, я умею неплохо, потому

что в ответ получаю приглушённый писк. Тонкие пальчики обвивают мое

запястье, а писк превращается в стон, когда я, наконец-то, знакомлю ее

язык со своим, и в этот момент уже не уверен в том, кто из нас в большей

опасности — я или она, поэтому оттягиваю от себя ее голову.

— Хочешь ее увидеть? — выдыхает Люба мне вслед.

Сжимаю челюсти, втягивая носом воздух и убирая от неё руки.

Прикрыв глаза и откинувшись на сиденье, сипло спрашиваю:

— Ты уже ее кому-нибудь “показывала”?

— Нет… — отвечает в сердцах. — Ну и что? Я не собираюсь ее «беречь».

— Давай начнем с чего-нибудь попроще, — отрезаю, пристегивая ремень.

— С крестников ноликов? — возмущается она.

Я подумаю об этом, но только тогда, когда ее не будет в моей машине.

— Дай свой телефон, — игнорирую, протягивая руку.

Порывшись в кармане, снимает блокировку и кладет его в мою ладонь.

Вбив свой номер и сделав дозвон, возвращаю со словами:

— До пяти вечера звони в крайних случаях, после пяти в любое время. До

четверга у меня аврал, в четверг мы встретимся. Если к тому времени у

тебя что-то поменяется, просто напиши.

Взявшись за дверную ручку, спрашивает:

— Думаете, я легкомысленная?

— Ты ешь десерт на первое. Легкомысленная — это слабо сказано.

Глава 25. Люба

— Мы сегодня празднуем, ты с нами?

— Эм… — оборачиваюсь, доставая из сумки свой шарф. — Что

празднуем?

Закатив глаза, моя одногруппница Лена подходит к зеркальной колонне и

пристраивает на голове забавную меховую шапку, похожую на панаму.

У гардероба кроме нас и охранника в будке никого, за стеклянными

входными дверьми тоже. Сегодня холодно, и мне хочется вернуться домой, чтобы страдать в одиночестве под теплым пледом, но когда-то давно, еще

в школе, я пообещала себе, что буду активной, насколько это возможно!

Мне казалось, что если остановлюсь хоть на секунду, останусь совсем

одна. Мне казалось, что если я не буду яркой, меня никто не заметит…

— Международный день бойскаута, — подкрашивает Лена губы.

— М-м-м… — вытащив из-под куртки волосы, застегиваю молнию. — И где?

— В “Тик-Так”. Сбор в семь, — вешает на плечо сумку.

— И кто там будет?

— Все, кому не лень.

В этом месте можно встретить кого угодно.

Прежде всего, там можно встретить Касьянова, телефонный номер

которого я отправила в черный список. Как и все его социальные сети.

Слава Богу, сейчас, во время сессии, вероятность нашей встречи сводится

к нулю, и я надеюсь, что к тому времени, как у меня начнутся занятия, он

испарится из моей жизни навсегда. То дерьмо, которым он пытался утопить

мою самооценку… было опровергнуто с такой легкостью, что по моему

телу до сих пор носятся электрические разряды, хотя прошли уже целые

сутки. Я не фригидная. Кажется… я настоящая падшая женщина, потому

что была шокирована состоянием своего белья после того, как…

Александр Андреевич Романов со мной закончил.

Он же… толком ничего не сделал! Но мой живот наполняет знакомый

трепет.

Отвернувшись, проверяю телефон и говорю:

— Я подумаю.

— Ага, — удаляется Лена. — Места ограничены, имей ввиду.

Опустившись на скамейку у гардероба, листаю свои мессенджеры.

Этот день бесконечный. Такой же резиновый, как и предыдущий. И завтра

ожидает такой же, потому что я просто живу в обнимку с телефоном, который убийственно молчит. Даже мой брат куда-то провалился. От него

два дня ни слуху, ни духу.

До четверга еще целых два дня. Это пытка. Но я решила, что ни при каких

условиях не буду навязываться мужчине своей мечты. Или заваливать его

глупыми сообщениями, чтобы он устал от меня раньше, чем наступит

среда.

Вероятность того, что я могу ему надоесть, убивает, потому что сама я, кажется, влюбилась в него по уши. Теперь, когда я знаю его еще на два

процента лучше, он меня просто сводит с ума! Я две ночи подряд во сне не

слезаю с его колен, находясь в каком-то затяжном бесконечном контакте с

его телом, губами и языком.

Господи…

Александ Андреевич Романов

целуется… потрясающе. Безумно

потрясающе. Настолько, что мне нужно еще. Он мужчина, и поцелуи у него

такие же. Уверенные. Не сравнимые ни с каким моим опытом! Просто не

представляю, во что ввязываюсь. У нас ведь… ничего серьезного. Все это

просто дурацкая игра. Секрет.

Уступив свое место в автобусе девушке с ребенком, прислоняюсь к

поручню и рассматриваю иней на стекле. Лучи, стрелы и ледяные цветы.

Сегодня утром на стоянке я видела его машину и… просто ненавижу себя

за это, нарисовала на нерасчищенном от снега заднем стекле огромное

сердечко.

Ну ты и дурочка, Стрельцова.

Надеюсь, он решит, что это какие-то вандалы. Или влюбленные в него

идиотки, потому что у нас таких не мало. Но когда я увидела знакомый

черный внедорожник Ауди, действовала машинально, боясь толи быть

пойманой, толи наоборот.

Повалявшись в теплой ванной, восстанавливаю кровообращение в своих

отмерзших конечностях, и решаю все же отправиться в “Тик-Так”. Я не хочу

прятаться от придурка Касьянова, как какая-то мышь, хотя именно так я

себя и ощущаю, особенно когда смотрю на свое отражение.

Чтобы придать уверенности своему необдуманному поступку, накручиваю

волосы на бигуди и надеваю любимое платье с пышной тюлевой юбкой.

В такси я терзаюсь сомнениями, водя пальцем по дисплею телефона.

Стукнувшись головой о сиденье, напоминаю себе о том, что по грубой и

неотесанной логике моего брата, мужчины не любят, когда им захламляют

мозги… наверное, это касается и сообщений в стиле “ты получил мое

дурацкое послание на своем лобовом стекле?”.

Боже. Ни за что.

Несмотря на то, что уже пятое января, в “Тик-Так” все еще Новый год.

Найдя своих одногруппников, забираюсь в самый угол большого

деревянного стола и, прижав к груди свою сумку-ракушку, думаю о том, что

молва совсем не врет. Даже в толпе народа можно чувствовать себя очень

даже одиноким.

Глава 26. Люба

Стул горит подо мной не меньше часа. Все то время, пока кошусь на

стеклянную входную дверь, к которой прибит новогодний венок. Она

открывается и закрывается каждую минуту.

Сегодня в “Тик-Так” людей больше, чем кислорода. Прямо напротив ночной

клуб, а здесь перевалочный пункт, причем в обе стороны. По крайней мере, черт возьми, в такой толкучке легко можно затеряться…

У барной стойки торчит высокий брюнет в черной бейсболке. Это

закадычный друг Касьянова. Такой же мажор, как и он, только отец у него

подает отцу Касьянова чай. Отец Касьянова очень большая шишка где-то в

администрации города. Именно поэтому я никогда не расскажу Глебу о

своей проблеме. Я не собираюсь втягивать своего брата в конфликт, который может стоить ему работы.

Я… разберусь сама.

Мои одногруппники дружно заливаются пивом, а я глотаю вишневый морс, трусливо оттягивая поход в туалет.

После третьего стакана проклятый морс не лезет в мое горло.

Три месяца назад на точно такой “вечеринке” я выпила два пива и запила

их чем-то еще. Глеб два часа держал мои волосы, пока меня выворачивало

наизнанку в унитаз, а утром он орал на меня так, что у меня чуть глаза не

полопались.

Какой-то парень за соседним столом на меня таращится.

Я перестала смотреть на парней, как на парней, примерно неделю назад.

Отворачиваюсь.

Вряд ли они смогут удивить меня тем, что изобрели велосипед с

гипердвигателем, который заводится от того, что Луна повернулась к земле

обратной стороной. Ведь злосчастный белок Романова — это примерно то

же самое. Мистика, фантастика и реальная жизнь, судя по тому, что я

вычитала о нем в интернете. Но самое главное заключается в том, что он

активно внедрен в производство, и сейчас из него лепят какие-то

искусственные гормоны.

Чем мой гениальный преподаватель сейчас занимается?

Он обо мне вообще думает?

— Шуб-баб-Люба, ты в клуб поедешь? — падает на мое плечо рука Вани, парня Лены.

Подпрыгнув на стуле от неожиданности, трясу головой.

— Нет.

— Скучная ты, Стрельцова, — вздыхает он.

— Я экономная, — сбросив его руку, встаю, решая, что мучать себя уже

достаточно.

Опустив лицо, боком продвигаюсь вдоль одинаковых деревянных столов, обходя барную стойку по дуге. Задев плечом какую-то девушку, проскальзываю в туалет, а когда выхожу оттуда, вижу у барной стойки того, кого предпочла бы вообще никогда больше не видеть.

Ну, вот!

Под кожу забирается холодок.

Бегая по залу глазами, жую губы.

Сцепив ладони на манер армрестлеров, Касьянов и его друг здороваются.

Вся моя смелость испаряется в тот момент, когда обернувшись через

плечо, Никита смотрит прямо на меня.

Я не знаю, какого черта ему от меня надо! Он просто прицепился ко мне, как паразит… кажется, все что я могу сделать, это сдаться и подождать, пока он найдет себе другую жертву. Я не знаю, чем ему ответить. Когда шла

сюда как-то забыла об этом подумать!

Я готова сдаться, потому что ноги моей больше никогда здесь не будет.

Сдернув со стула шубу, проклинаю то, что она белая. И то, что мое платье

изумрудно зеленое. Это как облиться спиртом и себя поджечь.

— Ты куда? — удивляется Ваня, подтягивая к себе ноги, чтобы меня

пропустить.

— Эм… — поторапливаюсь. — У меня ЧП…

Выскочив на улицу, сворачиваю направо, но когда за спиной снова хлопает

дверь, хочу скулить.

— У нас тут трусливый кролик… — хватает меня за локоть Никита.

Обернувшись, молча смотрю прямо в его глаза, замерев и не двигаясь.

От холода трещит воздух, и мелкие снежинки царапают щеки, но от

напряжения я вообще ничего не чувствую!

С глумливой улыбкой он осматривает мою прическу и кивает на свой

чертов «Порш» со словами:

— Пошли, прокатимся.

— У меня другие планы, — хрипло говорю я.

Его глаза стеклянные.

Он пьян, и во мне нарастает паника, потому что он вцепился в мою руку, как клещ.

— Подвинь свои планы, — дергает меня в сторону машины.

— От-ва-ли, — шиплю я.

Из дверей кафе высыпает большая компания.

Проследив за моим взглядом, Касьянов усмехается и нагло спрашивает:

— А то что? Орать будешь?

В горле собирается горький ком, а сердце бьется о ребра.

Я бы все равно не смогла бегать от него вечно… но я лучше умру, чем сяду

в его машину…

Сунув свободную руку в карман, достаю оттуда газовый баллончик.

Касьянов настолько заторможенный, что не успевает даже приблизительно

сориентироваться, когда нажимаю на кнопку и поливаю его лицо едкой

смесью.

— Сука! — воет, падая на землю.

Развернувшись, со всех ног уношусь по тротуару, обгоняя даже свою тень.

Мимо прохожих, которые от меня шарахаются. Просто бегу, проваливаясь

каблуками в снег и даже не пытаясь застегнуть свою шубу.

Останавливаюсь только тогда, когда легкие начинают гореть. Задыхаясь, перебегаю дорогу и запрыгиваю в первый проходящий автобус, даже не

посмотрев на его номер.

Упав на сиденье, закрываю глаза, пытаясь успокоить сердце.

Отлично, Стрельцова. Ты справилась сама!

Кажется, я выкопала себе могилу…

Стерев со щеки слезу, в панике роюсь в сумке.

Выдыхаю, найдя в ней телефон.

Моя рука дрожит, а в голове каша, может поэтому пальцы быстро набираю

сообщение, о котором я жалею в ту же секунду, как нажимаю отправить: Я: “Поиграем?”

Жарюсь в адских муках, видя за окном городскую елку. По крайней мере я

еду в правильном направлении… одумавшись, решаю удалить это

проклятое сообщение, но к своему ужасу вижу, что оно прочитано.

— Вот же черт… — шепчу с отчаянием.

Глава 27. Люба

В отчаянии покосившись на полупустой салон автобуса так, будто кто-то

здесь может силой мысли залезть в мои сообщения, чувствую, как бухает в

висках кровь. Страх того, что я натворила там, у “Тик-Так”, и того, что я

натворила здесь, в своем мессенджере, соединяется в один кислотный

коктейль, который прожигает насквозь желудок, и горечь от этого заполняет

горло.

Мне страшно.

Гораздо сильнее я боюсь того, что наделала там, у “Тик-Так”, но я бы не

села в этот проклятый “Порш”… боюсь даже представить, что было бы, сядь я в него…

За окном проплывает украшенный гирляндами фасад городского

универмага. Колотясь с головы до ног, проваливаюсь в сообщение, которое

пришло тридцать секунд назад.

Мой Ромео: “Мы разве не закончили?”

Этого достаточно, чтобы образ корчащегося в муках Касьянова отправился

в задницу до тех пор, пока я смогу его там держать. Я буду держать его

там, потому что все равно понятия не имею, что мне с ним делать.

Прижавшись горящим виском к стеклу, игнорирую повисшие на ресницах

слезы и пишу в ответ:

Я: “Это другая игра”

“Что за игра?” — получаю спустя пять секунд.

Если бы я знала… До него я не была такой игроманкой.

Глядя на экран, шмыгаю носом.

Я думаю… мне кажется, что серьезности в его жизни и так хватает. В его

работе и вообще. Но он умеет веселиться. Иначе мы бы даже в первую

игру не сыграли. Он совсем не сноб… просто легкие морщинки у него на

лбу делают его старше, чем он есть на самом деле. Именно это всегда

пугало меня в нем. Мне казалось, что он для меня слишком взрослый.

Слишком солидный и недоступный, чтобы всерьез мечтать о чем-то

реальном. Теперь я знаю, что это не совсем так. В нем серьезности на

мизинец, черт возьми. Два дня назад в том кафе он заглянул мне за

шиворот, чтобы убедиться в том, что на моем затылке нет никаких тату! Он

хотел проиграть…

Сделав рваный вдох, печатаю:

Я: “Называется импровизация”

Мой Ромео: “Продолжай”

Пропади оно все пропадом! Вместе с Касьяновым, его тачкой и всем

остальным.

Я: “Я сейчас голая”

Автобусные двери с шипением открываются, и мои ноги обдает холодом, но

а меня окутал вакуум эфирной тишины. Люди выходят и заходят, а мой

телефон все молчит. Он молчит так долго, что мне хочется сгореть дотла и

превратиться в пепел, но я хочу, чтобы господин Романов знал о том, что

мне не нужно никаких “крестиков-ноликов”... Мне девятнадцать. И я не

маленькая, что бы там не думал мой брат.

Гипнотизирую экран, и давлюсь воздухом, когда спустя целых три минуты

на экране моего телефона высвечивает:

Мой Ромео: “Я тоже”

Китайский смартфон выскальзывает из пальцев.

Ловлю его, стукнувшись лбом о спинку переднего сиденья. Потирая лоб, перечитываю сообщение, чтобы убедиться в том, что мой напарник принял

правила этой игры.

Шее становится жарко.

Чувствую кровь в собственных венах. Она закладывает уши так, что я

перестаю слышать что-то вокруг.

Особенно с ума меня сводит то, что я не знаю, блефует он или нет, в

отличии от меня!

Я: “Хочу увидеть твою тату…”

Мой Ромео: “Хочу, чтобы ты ее потрогала”

Боже…

Я знаю, как он выглядит без одежды выше пояса, потому что фото с его

медового месяца на Мальдивах облетели весь университет, и на его груди, кроме набора идеально выточенных мышц, нет никаких тату. Тогда где она, черт ее побери, находится и где конкретно я должна его потрогать?!

Это игра вслепую… ужасно мне нравится…

Я: “Я ее трогаю”

Мой Ромео: “Смелее”

Я: “Так? Губами?”

Мой Ромео: “Так отлично. У тебя очень мягкие губы»

Мне срочно нужно на воздух, потому что мои пальцы действуют быстрее

моей головы.

Я: “Ты твердый?”

Ветер обдувает горящие щеки, когда выхожу из автобуса и опускаюсь на

сиденье автобусной остановки.

Мой Ромео: “А ты не видишь?”

Я: “Можно потрогать?”

Мой Ромео: “Давно пора, только сжимай крепче”

Я: “Я имела ввиду губами”

Мой Ромео: “Осторожнее. Кусаться не надо”

Я: “Ты большой”

Мой Ромео: “Только не спрашивай, помещусь ли”

Я: “А ты поместишься? Я волнуюсь…”

Мой Ромео: “Сейчас узнаем”

Закрыв глаза, делаю очень глубокий вдох.

Это самая пошлая, самая неприличная переписка в моей жизни! И самая

будоражащая, потому что этот мужчина, кажется, умеет играть во что

угодно.

Я: “Ого… Ай!”

Мой Ромео: “Больно?”

Я: “Еще”

Мой Ромео: “Так?”

Я:“Ммммммммммммммммммммммммммммммммммммм…”

Мой Ромео: “Приоткрой рот”

Округляю глаза, когда этот «приказ» переваривается в моей голове, и в

самом деле приоткрываю рот, но это от шока. Он хочет закончить так?! Мои

представления о близости между мужчиной и женщиной не выходят за

определенные рамки, а то, что он предлагает…

Я снова не знаю, блефует он или нет, но даже в виртуальной переписке

меня это шокирует, о реальности вообще молчу…

Я: “Я не уверена…”

Мой Ромео: “Тогда сожми грудь”

Я: “Так?”

Мой Ромео: “Примерно. Только сотри шок с лица”

Он делает это специально? Чтобы шокировать меня? !

Я: “Приоткрываю рот”

Мой Ромео: “2:1”

Мой неожиданный смех пугает прохожего.

Кажется, я только что стала испорченной, но это касается только нас двоих, поэтому не считается.

Я: “Повторим?”

Мой Ромео: “Тебе нужно умыться”

Запрокинув голову, стону в черное бесконечное небо.

— Два два, — шепчу внезапно охрипшим голосом.

Глава 28. Люба

Под кожу пробирается холодок. Впивается в меня ядовитыми иголками, сдавливая горло.

Ложка выпадает из руки прямо в кастрюлю с супом, когда, заглянув в

телефон, читаю поступившее сообщение: “Ты же понимаешь, что тебе

конец?”

— Отвали… — шепчу, отправляя неизвестный номер в черный список.

За ночь мне вдруг стало казаться, что вчерашний инцидент мне приснился

или… может быть обо мне просто забудут! Ведь я не собираюсь

высовывать или маячить “на публике” где-то, помимо своих экзаменов, которых у меня осталось два.

Этой ночью я решила, что просто не буду выходить из дома без какой-нибудь острой необходимости в ближайшие дни. А может быть до тех пор, пока в университете не начнется новый семестр.

Это трусливое решение заставляет стыдится себя саму, но теперь… теперь

мне так не по себе, что хочется завернуться в два одеяла от сковавшего

нутро холода.

Выключив суп, тупо смотрю в кастрюлю, ничего не соображая.

Кажется, этому уроду понадобился целый день для того, чтобы очухаться.

Уже почти пять вечера, и я считаю каждую минуту.

Подойдя к окну, смотрю на город и разбросанные вокруг меня многоэтажки.

В воздухе клубится снег, и уже темнеет.

Обернувшись, с отчаянием смотрю на телефон, который опять вибрирует.

Я чувствую запах Касьяновского дерьма даже отсюда, поэтому просто

забираюсь на подоконник вместе с ногами в вязаных носках и черчу на

стекле крестики, пока на мой телефон продолжают приходить сообщения.

Сердце уходит в пятки, когда начинает трещать дверной звонок.

В панике сорвавшись с подоконника, припадаю к глазку и окрещаю себя

дурой, потому что за дверью соседка, которая отдает мне ключи от своей

квартиры на тот случай, если она вернется со своей рабочей смены позже

обычного, и ее кот начнет умирать с голоду.

Мой бывший парень не знает, где я живу…

Никто не знает.

Свой новый адрес я еще не успела назвать никому, даже Лена его не знает, но я все равно чувствую себя загнанным в угол кроликом!

— Пошел ты… пошел ты… — схватив телефон, начинаю удалять

сообщение, не читая.

Все они с разных номеров, которые я блокирую без разбора, и сглатываю, когда получаю уведомление о том, что мою социальную сеть пытались

взломать. Придумав на ходу новый пароль, обновляюсь, не имея понятия, поможет ли это вообще.

Теперь я понимаю, что это затишье было затишьем перед бурей. Он не

терял зря времени, пока я питала свои бесполезные наивные надежды!

Телефон разрывается целый час, выматывая мои нервы до предела, а

потом все вдруг прекращается.

Упав на диван, смотрю в темный потолок, пытаясь унять панику своего

сердца и сжимая во вспотевшей ладони телефон. На это у меня уходит

вечность, потому что к тому времени, когда я решаюсь заглянуть в него, часы показывают почти семь вечера.

Перевернувшись на бок и не думая ни о чем, набираю сообщение

единственному контакту, к которому все внутри меня тянется, даже через

призму этого ужасного дня.

Тянется так, что я не могу больше терпеть! Мне просто необходимо с ним

поговорить. О чем угодно…

Я: “Есть что-то, чего ты никогда не делал, но хотел бы сделать?”

Он не шутил, когда говорил, что после пяти вечера “доступен”, потому что

ответ я получаю мгновенно.

Мой Ромео: “Это игра?”

Ткнувшись лицом в подушку, давлю стон, мысленно возвращаясь к тому, чем закончилась наша… “импровизация”.

Мое чертов мир никогда не будет прежним!

И… как бы я… а точнее мои пальцы и мое тело, не старались, втиснуть

последние “открытия” в рамки моего скудного мировоззрения, ничего у

меня не вышло! Кажется, мне здесь без него не справиться, но это не

значит, что я боюсь! Кажется, я хочу… хотела бы попробовать… только я не

имею понятия, был он серьезен или надо мной издевался…

Кажется, он меня переиграл, потому что распрощавшись с первым шоком, я могу думать только о том, издевался он или нет!

Я: “Да”

Мой Ромео: “И как она называется?”

Я: “ХОЧУ УЗНАТЬ ТВОЙ СЕКРЕТ”

Мой Ромео: “А я узнаю твой?”

Я: “Мой самый большой секрет — это ты”

Мой Ромео: “Что ты хочешь узнать обо мне?”

Помимо того, где он сейчас и с кем?..

Я: “Что-то, чего больше никто не знает”

Мой Ромео: “Я не верю в теорию Дарвина”

Я: “А во что ты веришь?”

Мой Ромео: “В высший разум”

Я: “Ты шутишь?”

Мой Ромео: “Нет”

Соотнеся в своей голове все, что только о нем знаю, понимаю, что это

собачья чушь! Человек, который придумал свой собственный перевернутый

с ног на голову белок, не может не верить в эволюцию, поэтому, закусив

губу, убежденно печатаю:

Я: “Идите к черту, Александр Андреевич”

Мой Ромео: “1:1”

Расхаживая по темной комнате, боюсь, как бы за моей спиной не выросли

крылья.

Я: “Я никогда в жизни не смотрела ужастиков”

Мой Ромео: “Почему?”

Как бы глупо это не звучало… но этот вопрос для меня гораздо сложнее, чем… чем кажется…

Я: “Мне было страшно смотреть одной”

Я: “В детстве”

Я: “И потом тоже”

Я: “Глупо, да?”

Он молчит, и я трескаю себя по лбу, потому что не знаю, на кой черт

вывалила ему все это…

Мой Ромео: “Не глупо. У тебя еще полно времени, чтобы решиться”

— Да уж…

Вздохнув, печатаю:

Я: “Твоя очередь”

Я так и не узнала какого-нибудь его секрета. Потому что его “секрет” — это

самое настоящее заговаривание зубов и вождение меня за нос.

Мой Ромео: “Я умею водить машину одной рукой, но таскать штангу —

нет”

Я: “О, ясно”

Он в спортзале…

В том самом, где в любой день недели можно встретить расфуфыренную

репортершу, которая подходит ему больше меня по любым параметрам. И

уж ее, наверняка, не шокирует то, что мой преподаватель вытворяет в

постели.

Снедаемая ревностью к этой и любой другой женщине, печатаю: Я: “Тогда таскай ее двумя”

Мой Ромео: “Было бы отлично”

Я: “Ну, пока?”

Мой Ромео: “Люба”

Я: “М?”

Впившись глазами в экран, жду.

Жду, пока он не спешит печатать то, что хотел сказать. А может, он уже

передумал?

Мой Ромео: “Заеду за тобой завтра в шесть вечера”

Глава 29. Романов

— М-да, — констатирует Рус, листая страницы меню ресторана “Голубь”. —

А пожрать здесь можно чего-нибудь?

Самого меня по неясным причинам первым делом понесло в раздел

десертов, поэтому, когда перехожу к основному меню, понимаю, что вопрос

резонный.

— Авторское меню, — изучаю творческий ассортимент, ориентируясь на

вес порций, потому что у меня такая же проблема, как и у Руслана.

— А, — тянет Чернышов. — Предупреждать надо. Я бы тогда дома поел.

Морские гребешки, твою мать.

— Пф-ф-ф… — начинаю листать сначала, балансируя между сибасом и

стейком форели, потому что в отличии от нашего мэра, у меня дома ни

фига “пожрать” нет.

— Ты на юбилей губера пойдешь?

— Пойду…

— Я в командировке буду. Пригласительный есть?

— Не-а…

— Тебе один?

Глубоко задумавшись, взвешиваю ситуацию.

Еще две недели назад я бы без раздумий предложил Марго составить мне

компанию, потому что ходить на подобные мероприятия одному не самый

комфортный вариант. И даже несмотря на то, что она вряд ли согласилась

бы присесть со мной на одном поле после того, как я продинамил ее в

новогоднюю ночь, я бы мог обратиться к ней с таким предложением.

Моя проблема заключается в другом.

В том, что ее рука на моей ширинке меня больше не интересует. У меня в

штанах уже два дня шарит другая рука. И я пустил ее туда прекрасно

понимая последствия. Они таковы, что я не могу взять с собой Любу на

юбилей губера. Я, твою мать, даже в ресторан ее с собой взять не могу.

Блукаю глазами по залу, владельцем которого является друг моего детства.

Две недели после открытия, поэтому зал битком.

Я в этом городе родился, вырос и функционировал слишком долго, чтобы в

набитом битком зале нового ресторана не встретить знакомых лиц. То же

самое касается и Руса. Я даже мог бы сказать, что нас с ним в этом городе

каждая собака знает, и появиться здесь или в любом другом соизмеримом

месте с Любой — это значит напылить так, что я вовек не отмоюсь.

Если бы Чернышев узнал чем и с кем я занимаюсь, он бы решил, что у

меня гребаное клиническое недержание. И я бы не смог ни хрена ему

возразить, потому что сам ни хрена не понимаю, но о том, чтобы всерьез

пустить девятнадцатилетнюю студентку в свою жизнь и речи быть не может.

Я должен донести до нее это, прежде чем ввяжусь в очередную игру, после

которой она окажется подо мной голая в реальности.

— В общем определишься, свяжись с Раисой, — ныряет Руслан в свой

телефон.

— Оке’й, — бормочу себе под нос, посмотрев на часы.

Половина пятого вечера, и у меня висит непрочитанное сообщение, которое я не заметил.

— Как у Оли дела? — интересуется Чернышев.

— Нормально…

“Это Люба. Это мой новый номер” , — читаю на экране.

— Сын сказал, ее какой-то мужик с работы подвозит.

— Не в курсе…

“А старый чем не угодил?” , — пишу я.

“Мировой разум приказал сменить”, — отвечает она. — “У того цифры

были не в гармонии”

Мировой разум значит.

Почесав бороду, улыбаюсь.

“Теперь все в гармонии?”, — судя по последним цифрам ее нового номера, гармонией там и не пахнет. Четыре нечетных цифры, которые ни в сумме

ни по отдельности не кратны друг другу.

“Другой был еще хуже”, — пишет Люба.

“Понятно”, — поднимаю глаза, продолжая ухмыляться.

На лице Чернышева выражение тупейшего снисходительного удивления.

Осознаю себя последним придурком, который в отрыве от реальности

лыбится собственному телефону.

Свою личную жизнь мы с Русом обсуждаем крайне редко, хотя вряд ли я

смог бы обсудить ее даже в самой легкой форме с кем-то, кроме него. Тем

не менее, твою мать, у меня появился секрет, как у какого-то пубертатника

или ходока по чужим женам.

— Кхм… повтори? — ставлю на стол локти, пропустив все, что было им

сказано минуту назад.

— Давай у Вагена поедим, — усмехается, бросая на стол меню. — Я

сегодня к молекулярной кухне не расположен.

— Момент… — торможу, возвращаясь в телефон.

На экране геолокация и приписка: “Я буду здесь”

Через полтора часа я должен был забрать ее из дома, но каким лешим ее

занесло в этот отбитый район?

“Ближе салона связи не нашлось?”, — спрашиваю, примерно представляя, что случается, когда ее носит по городу.

“Ага”, — читаю я.

Провалившись в адрес, узнаю, что это какое-то кафе на отшибе города, что

впрочем не так далеко от ее квартиры, и я на секунду забыл о том, что ее

квартира — это тоже солидный отшиб, хотя популярный и активно

строящийся.

Зараза…

Обведя языком зубы, снова поднимаю глаза на Руслана. Выражение моего

лица без слов дает понять, что у меня резко изменились планы. Кажется, сегодня на ужин меня ждет офигенный десерт, и я собираюсь забрать его

из кондитерской прямо сейчас. Давиться форелью вдруг становится

неохото.

— Ясно, — качает друг головой, вставая. — Отдыхай, — протягивает мне

руку, которую я пожимаю, сгребая со стола ключи и телефон.

Пожав еще пару рук по дороге к гардеробу, забираю свое пальто и выхожу в

метель, которая уже неделю никак не уймется. Разметав щеткой легкий

снег с капота и стекол, сажусь в машину и прокладываю маршрут на

навигаторе телефона, синхронизируя его с навигатором машины.

“Буду через тридцать минут”, — пишу, пропуская петляющий по

проспекту грейдер и выводя машину на дорогу.

Глава 30. Романов

Можно врать себе самому, но нетерпение, с которым гоню машину по

городу, никуда не запихнуть.

Я в нетерпении.

Тихо смеюсь самому себе, ероша волосы и меняя полосы, как мажор без

мозгов на папином Лексусе. Давлю на газ, и теперь Любовь Стрельцова

вряд ли смогла бы обвинить меня в “пенсионерской” езде. Пропустив

пешехода, сворачиваю в узкий проезд между многоэтажками, осматривая

забитые вывесками фасады первых этажей.

Разумеется, я не успел добраться за тридцать минут. В час пик пришлось

застрять на каждом светофоре, и дорога заняла на десять минут больше

времени, чем я ей пообещал, но телефон покладисто молчит. Если бы речь

шла о Яне, мой мозг был бы уже выеден подчистую, но в данной ситуации

я окрещаю себя мерзавцем самостоятельно, потому что вижу то, что мне

нужно: под светящейся вывеской подвальной кофейни переминается с ноги

на ногу от холода закутанная в шарф Люба.

Голова в оранжевой шапке поворачивается вслед за моей машиной, но на

всякий случай все равно два раза ударяю по клаксону. Не уверен, что она

узнала меня, как и в том, что проткнутое стрелой сердечко, выведенное

пальцем на заднем стекле моей машины два дня назад — это ее рук дело.

— Куда?.. — рычу, пока она бодро перебегает дорогу, проигнорировав знак

пешеходного перехода в десяти метрах от себя. — Твою мать, Люба… —

смотрю во все подряд зеркала, чтобы убедиться в том, что дорога чистая.

Она одета в ту самую короткую малиновую куртку, которая была на ней в

день нашего знакомства. Худые мальчишеские бедра обтянуты черными

джинсами, на ногах мохнатые ботинки. Цветные вязаные аксессуары в виде

шапки, шарфа и варежек как всегда сводят возможность не заметить ее в

толпе к минимуму.

Перегнувшись через пассажирское сиденье, открываю для нее дверь.

Вместе с Любой в салон попадает снег и холодный воздух, но аромат

цветочных духов вытесняет и то и другое.

Делаю глубокий вдох, поглощая его с жадностью.

Кажется, в моей башке аромат цветов отныне будет опасным элементом, потому что на него у меня не самая здоровая реакция, а когда на моем

лице останавливаются голубые глаза с пушистыми ресницами, ловлю этот

взгляд своим. Она жжет меня ими, глядя в упор. Ароматная и охренительно

хорошенькая настолько, что из ступора меня выводит только длинный

сигнал какого-то придурка позади.

Посмотрев в зеркало, трогаюсь.

— Привет… — лепечет из своего шарфа.

Голос тихий, но мне хватает, чтобы уловить в нем веселье и волнение.

— Привет, — повернув голову, наблюдаю за тем, как Люба располагается в

моей машине.

Пристегивает ремень, снимая варежки и шапку. Укладывает все это на

своих коленях, не забывая при этом коситься на меня. Рыжие волосы

волнистые и пышные, убегают под намотанный вокруг шеи шарф. Кажется, это называется накрутиться на “бигуди”. Если это для меня, то в точку.

Желание потрогать яркие пряди нестерпимое, и это помимо того, что я

чертовски хочу ее поцеловать.

— Замерзла? — заставляю себя сидеть смирно.

Вводить традицию поцелуев при встрече нам противопоказано.

Мазнув глазами по моим губам, пожимает плечом:

— Угу…

Включив обогрев ее сиденья, пытаюсь соориентироваться и прикинуть

самый короткий путь из этого района. Вариантов того, куда мы с ней можем

отправиться не так много. Вообще-то, он один — ко мне домой.

Не в гостиницу же нам ехать, твою мать.

Гулять за ручки по городу нам противопоказано так же, как и целоваться

при встрече.

Тупость моего положения зашкаливает, и город начинает казаться слишком

маленьким.

— Чем займемся? — мурлычет, заставляя меня улыбаться.

Откинувшись на сиденье, бросаю на нее ироничный взгляд.

Закусив губу, делано-внимательно смотрит в окно.

Свет уличных фонарей гуляет по ее профилю.

Расслабляюсь, говоря:

— Как насчет ужастика?

Посмотрев на меня, жует губы, с серьезным видом уточняя:

— В кино?

Усмехнувшись, откидываю голову на спинку кресла.

— На моем домашнем кинотеатре.

Пухлый рот демонстративно принимает форму маленькой буквы “О”, когда

Люба строит из себя картинное удивление, дескать, что это вы, похотливая

скотина, Александр Андреевич задумали?

— А диван у тебя большой? — хлопает глазами, облизывая губы.

Твою мать… хочу ее сожрать…

Тормози, Романов.

The, девственница. На первый раз хватит и петтинга. Просто, твою мать, начнем с чего попроще.

Сжав руками руль, хрипловато заверяю:

— Мощный.

Заерзав на сидении, она бормочет:

— Где ты живешь?

— Там, где познакомился с твоим братом.

— Он… не плохой, — со стоном выдыхает Люба.

— Да. Отличный парень, — притормаживаю перед кольцом, вставая в

очередь.

— У него Водолей в Меркурие. Понимаешь... совсем звезды перепутались,

— сокрушается она. — Поэтому он иногда бывает дураком.

Иногда?

По-моему он перманентный недоделок.

— Это все объясняет, — замечаю сухо.

— Да. В общем, сложный случай…

Проведя мысленную ревизию своего холодильника, спрашиваю:

— Есть хочешь?

Посмотрев на меня, кивает.

Сняв с панели телефон, нахожу приложение и протягиваю со словами:

— Закажи, что хочешь.

— А тебе? — берет у меня телефон.

— Что-нибудь из мяса.

Провалившись в телефон, погружается в изучение ресторанов, оторвавшись от него только тогда, когда въезжаем в поселок. Двигаясь по

заваленным снегом улицам, сворачиваю к своему дому и забираю у нее

телефон, чтобы открыть ворота.

Затаившись, Люба смотрит на дом, пока паркуюсь во дворе.

Задом загнав машину под козырек, наблюдаю за ней, обняв руками руль.

Медленно поворачивая голову, осматривает передний двор: украшенное

гирляндами крыльцо, окна первого этажа, хилого снеговика, которого

слепил мой племянник, двери гаража, который я в основном использую в

качестве склада для барахла всей своей семьи.

— Красивый дом… — смотрит на свои руки.

Такая характеристика делает моему приобритению честь, с учетом того, что она первый человек, удостоивший его таких комплементов.

— Зайдешь? — спрашиваю тихо, склоняя на бок голову.

— Угу… — надевает шапку.

Глава 31. Романов

Пятнадцать минут спустя, приняв двухсекундный армейский душ, бросаю

полотенце в корзину для грязного белья и предусмотрительно натягиваю

трусы, только после этого запрыгиваю в домашние штаны. Дернув из

шкафа свежую футболку, надеваю на ходу, спускаясь босиком по лестнице.

Вой буксующих в снегу колес где-то за оградой моего дома слышен даже

через форточку. У моего соседа поразительная способность подкидывать

геморроя, когда у меня хватает других забот, помимо тех, чтобы тащиться

на улицу и толкать игрушечный БМВ его жены.

Моя гостья вышагивает по комнате, похожая на маленький рыжеволосый

мираж.

Пристраиваю плечо на откосе трехметровой арки, отделяющей коридор от

совмещенной кухни.

Люба оборачивается и смотрит в мои глаза, но сначала прогуливается ими

по моих домашним штанам и груди. Подыхаю от желания сделать то же

самое с ней, но только своими грязными лапами.

Отбросив за спину волнистые волосы, она подходит к кухонному острову и

достает из вазы шоколадную конфету — эхо частого пребывания в доме

моего племянника, но теперь я в курсе, что на свете существуют еще

большие фанаты сладостей, чем мой пятилетний пацан.

— Ты не врал, — косится на угловой диван у стены. — Он и правда

“мощный”...

— Хочешь посмотреть кровать? — складывая на груди руки.

Замерев, она терзается моей провокацией.

Разумеется, я не собираюсь тащить ее в койку с порога, но мне бы, черт

побери, хотелось понять, как далеко она готова зайти в реальности.

Прожевав конфету, бормочет:

— Хочу посмотреть на твое тату.

Мое тату.

Черт.

Глаза блуждают по юному телу.

Талия на ее джинсах заканчивается где-то в районе пупка, так, что видно

каждый контур маленькой округлой попы и бедер. Ей не светит обзавестись

формами даже к тридцати, но судя по вою моего собственного тела, мне на

это плевать.

— Люба… — пытаюсь оторвать глаза от ее груди.

Топ с длинными рукавами заканчивается как раз там, где начинается пояс

джинсов, и каким бы просторным он не был, для меня очевидно, что

засранка не надела лифчик. Две отчетливо проступающие точки орут о том, что в предвкушении здесь нахожусь не только я.

— Да? — тянется за второй конфетой.

— Наше совместное времяпрепровождение не несет никаких обязательств,

— смотрю на нее исподлобья, чувствуя себя настоящим козлом.

— М-м-м… — тянет, задирая подбородок. — Вы для меня тоже ничего

серьезного, Александр Андреевич.

Пристально смотрю в ее глаза, чтобы убедиться в том, что это не бравада.

Бравада или нет, но эта девица меня доконает.

Вернув конфету в вазу, упирается руками в столешницу позади себя и с

преувеличенным интересом рассматривает потолок, но когда подхожу

вплотную, оставив между нами пару сантиметров, хрупкое тело передо

мной замирает.

Глядя куда-то в область моей шеи, облизывает губы.

Никогда не думал, что такая пугливая покорность может так заводить.

Только покорного в моей студентке ни черта нет. Я должен был понять это

еще в нашу первую встречу, но обманулся чистотой ее невинных, твою

мать, голубых глаз.

Упершись ладонью в столешницу рядом с ее рукой, оттягиваю вверх рукав

футболки, тихо говоря:

— Прошу…

Сверху вниз наблюдаю за ее лицом.

Чуть повернув голову, рассматривает фрагмент двойной спирали ДНК, вытатуированной на внутренней стороне моего бицепса.

— А ты фанатик… — стреляет в меня глазами.

— Есть немного, — подняв вторую руку, обвожу костяшкой пальца

маленький круглый пупок на плоском бледном животе.

Даже цвет ее кожи заводит, не говоря уже о текстуре и о том, как, втянув в

себя воздух, Люба вздрагивает, распахнув для меня свои глаза. Не отпуская

их, поднимаю вверх край топа, оголяя живот, а потом медленно перевожу

на него взгляд.

Чисто.

По шелковой коже бегут мурашки.

То что происходит ниже моего живота ни хрена не контролирую.

— Справа… под… ребром… — выдыхает она.

Втянув в себя воздух, тяну топ еще выше, и не знаю, что отключает мой

мозг быстрее — вид идеальной округлости с коралловой, похожей на, твою

мать, камешек вершиной или маленькая золотая рыбка на ребре под ней…

Опомниться не успеваю. Руками сгребаю упругий зад, набрасываясь на

податливые розовые губы. Тихий ответный стон оглушает. Тонкие пальцы

зарываются в мои волосы, ноги обнимают талию.

Развернувшись, прижимаю ее спиной к стене, поедая пропахшие

шоколадом губы и сминаю пальцами все, что попадается под руку…

— Твою ж… — рычу, когда доходит, что трель звонка на воротах не

галлюцинация.

Цепляясь за мою шею, Люба утыкается в нее носом, судорожно глотая

воздух.

Сжав зубы, сам пытаюсь, твою мать, дышать!

— Это доставка, — сиплю, разжимая руки.

Сбросив на пол ноги, прилипает к стене, возбужденная, как ад, потому что

до нее доходит, что у меня в кармане нет завалявшейся бейсбольной биты.

Чертыхнувшись, иду в коридор и пихаю ноги в кроссовки, надеясь, что

минус десять за бортом охлодят если не кровь, то хотя бы мозг.

Забрав у курьера еду, возвращаюсь в дом.

Пристроившись на диване, Люба не спускает с меня глаз, так же, как и я с

нее.

Кажется, из этого вечера мы не выберемся без “потерь”.

Подтянув колени к груди и обняв их руками, она хрипло говорит:

— Я пока есть не хочу…

Бросив пакет на стол, спрашиваю хрипловато, кивая на плазму в полстены, которая присутствует в моем доме в основном для красоты:

— Что-нибудь выбрала?

— Кошмар на улице Вязов.

— П-ф-ф… — выдыхаю, упираясь кулаками в стол. — Это не ужасы. Это

страшилка для детей.

— Хочу начать с начала, — слышу за своей спиной.

Сначала…

Может это и верное решение, как для человека, который никогда не

смотрел фильмов ужасов, и причина, по которой она этого не делала, немного выбила меня из колеи. Ей было не с кем их смотреть, потому что

моя юная любовница, твою мать, круглая сирота.

Взяв в руки пульт от кабельного ТВ, падаю рядом с ней на диван и

запускаю систему.

По какой-то причине все происходящее кажется мне гораздо более

значимым, чем может показаться любому постороннему человеку.

Когда по экрану начинают бежать старомодные титры середины

восьмидесятых, беру с подлокотника пульт от своей трековой системы

освещения и вырубаю лампочки везде, кроме кухонной подстветки.

Затаившись, Люба тихо дышит рядом, пока в кадре мелькают паяльники, ножи и прочее дерьмо.

Отбросив пульт, поворачиваю голову.

Положив на колени подбородок, она, не моргая, смотрит на экран.

Взлохмоченная и слегка потерянная. За это нужно сказать спасибо нам

обоим. В эту игру мы сыграли вдвоем.

— Иди сюда… — сдаюсь, разводя для нее руки.

Опустив лицо, перебирается ко мне на колени и пристраивается так, что

обтянутая джинсами попа приземляется прямо на мои бедра, а спина

прилегает к моей груди.

Разведя колени, усаживаю ее удобнее, смыкая вокруг тонкой талии руки.

Ее тело в каждой точке идеально прилегает к моему, и, несмотря на худобу, оно чертовски мягкое.

— Не холодно? — бормочу, прижавшись носом к ее волосам.

— Так нет…

Ее голова лежит на моем плече.

Расслабившись, привыкает к контакту наших тел.

Прогоняя в голове формулы всех знакомых мне белков, сжимаю Любу

сильнее, когда ее ладони ложатся поверх моих.

Твою мать…

Кажется, этот плевый просмотр ужастика самое интимное из того, что

случалось в моей сознательной жизни.

Откинув на спинку голову, позволяю Любе сплести наши пальцы в замок, и

расслабляюсь вслед за ней.

— Он ужасный… — шепчет в полумраке, слегка поворачивая голову и

задевая своим виском мои губы.

— Фредди? — шепчу, проводя по ее скуле носом.

— Угу… — смотрит на меня снизу вверх, приоткрыв губы.

— Он фрик, — подняв руку, провожу по нижней большим пальцем.

Опустив веки, она касается его языком, и Фредди сегодня в пролете, потому что мои губы на ее губах оказываются раньше, чем он успевает

всадить свою перчатку в первого неудачника. Даже если бы он выпрыгнул

из телека, я бы не заметил.

В моих руках самая с ума сводящая девица, которая позволяет изучать

свой приправленный конфетой рот с таким рвением, что даже не замечает, на чем, твою мать, сидит.

Обвивает руками мои плечи, елозя и дрожа.

Надавив ладонью на тонкую шею, отдираю ее губы от своих и хрипло рычу:

— У тебя тридцать секунд на то, чтобы решить, останешься ты здесь на

ночь или нет.

— Думаешь, я пришла сюда есть конфеты? — рычит она в ответ, снова ища

мои губы.

Ее ладони беспорядочно гладят мою шею и грудь, забираются под

футболку. С рыком сжимаю ее бедро и опрокидываю на диван, вдавив в

него тонкие запястья и обещая:

— У меня найдется, чем тебя накормить.

— Шутишь? — хрипит, распахнув глаза и тяжело дыша.

— Может быть... — бомочу, возвращая ей свои губы.

Под моими пальцами скачет пульс, разведённые подо мной ноги обнимают

талию, заставляя вжиматься в натянутое, как струна тело.

Играя с трепещущим гладким языком, даже сквозь туман похоти в голове, понимаю, что обороты придётся сбавить. Я буду первым. Не в первый раз, но навык давно потерян, черт…

Оторвавшись от сладких, невыносимо мягких губ, тяну за собой нижнюю, слушая судорожное дыхание их хозяйки. Прихватив легким укусом

маленький точеный подбородок, поднимаю голову и смотрю в

затуманенные голубые глаза, но язык ее тела не может обмануть, по

крайней мере меня.

Она возбуждена, и она зажата. Несмотря на все то, что вытворяла в своих

играх по переписке, она зажата.

Разумеется. Ты посторонний девяностокилограммовый мужик, тычущий ей

между ног каменным членом. Даже несмотря на то, что она сама этого

хотела, есть от чего напрячься.

Выпустив тонкие запястья, укладываюсь на локти, страдая от

раздирающего пах зуда и от желания почувствовать там ее руку, а лучше, твою мать, ее теплый влажный рот…

— Люба, — бормочу, проводя носом по ее щеке.

Оставив руки лежать заброшенными за голову, она издает невнятный

всхлип и кусает припухшие губы, мечась глазами по моему лицу, будто

жертвенная овечка на закланье. Бери, твою мать, не хочу!

— П-продолжай… — выговаривает хриплым голосом.

Свет плазмы падает на ее лицо, не давая различать его красок, но

разбросанные по дивану волосы все равно отчетливо рыжие.

Опустив голову, провожу носом по ее шее, веля:

— Ты не на экзамене… Расслабься…

Не знаю что это, но ее запах дурманит. И я не про цветы, а про запах ее

кожи. Ее кожа пахнет чем-то особенным, готов поклясться, чтоб тебя…

— Ты… — выдыхает она. — На экзамены такую штуку не носишь…

Улыбаюсь.

В ее ушах маленькие розочки-гвоздики.

Втягиваю одну из них в рот вместе с мочкой, посасывая и качнув бедрами, шепчу:

— Эту?

В ответ мои уши заполняет стон. В волосы зарываются пальцы.

Пятерка, Романов!

Кажется, мы нашли первую эрогенную зону, и я не про ту, в которую

упирается моя эрекция, я про ту, твою мать, которая у нее на шее, прямо за

розовым, как ракушка, ухом.

Чувствуя голод, кусаю и лижу это место, и ответные стоны заглушают шум

телевизора.

Извиваясь, Люба выгибает шею, сводя меня с ума этой бурной реакцией

настолько, что отшатнувшись, выпрямляюсь и смотрю на нее ошалело.

Она смотрит на меня также, приоткрыв рот и не двигаясь.

Очевидно, что ее ухо побывало в чужом рту впервые, иначе она бы уже

была в курсе, что у нее на одну волшебную кнопку больше, чем в базовой

комплектации.

Снизу вверх смотрит мне между ног, продолжая лежать все в той же позе с

закинутыми за голову руками.

Забросив за голову руку, стягиваю с себя футболку и бросаю на пол, спрашиваю:

— Сыграем?

— Во что? — расширенные глаза пожирают мое тело.

Скатываются по груди и животу к резинке трусов и штанов.

— В поиск сокровищ, — хриплю.

— Моих? — хрипит в ответ.

— Ага, — снова накрываю ее собой, пресекая любые другие вопросы

своим ртом.

Вогнав в ее рот язык, включаюсь в игру без раскачки. Оставив ее губы в

покое, с жадностью поглощаю каждый миллиметр ароматной, убийственно

нежной кожи во всех доступных местах тонкой шеи. Водя по ней языком и

оставляя за собой влажные следы, изо всех сил стараюсь не царапаться, отупело понимая, что если собираюсь трахать свою девятнадцатилетнюю

студентку и дальше, мне придется бриться чаще двух раз в неделю.

— Са-ша-а-а… — в потолок выкрикивает она, когда маленький острый

сосок оказывается под моим языком.

Толкнув бедром ее колено, заставляю шире их развести и сжимаю ладонью

между ее ног через джинсы, набрасываясь ртом на маленькую золотую

рыбку под сливочно-белой грудью.

Жар между ее ног сводит пах до побеления в глазах.

Давлю пальцем на шов джинсов, проводя языком между двух идеальных

холмиков, уже зная наверняка, где больше всего она хочет мой язык. К

этому месту я двигаюсь, обводя им маленький круглый пупок и расстегивая

пуговицу на джинсах, которые стягиваю вместе с бельем, оставляя ее в

одних носках и задранном до подбородка топе.

— Блять… — сиплю, хватаясь за свой член через штаны и трусы, когда

разводит дрожащие гладкие бедра, выгибаясь мне навстречу.

Она абсолютно голая.

Розовая. Голая. Мокрая.

Плоский живот подрагивает, когда кладу на него руку, второй сдвигая вниз

свою одежду.

Скольжу большим пальцем между мягких складок, прогоняя кулак по

зудящему стволу.

Шипит, вцепившись в мое запястье.

Подняв глаза, смотрю в пылающее страстью лицо.

Держась за мою руку, запрокидывает голову и стонет, утопая в своих рыжих

волосах.

Мое имя в ее исполнении — это целая гребаная симфония! Если добавить

к этому один, а потом второй палец, получится целая гребаная опера, а

если добавить к этому мой рот, получаем оргазм, который сжимает пальцы

так, что успеваю опомниться только тогда, когда, обхватив ладонями

тонкую талию, насаживаю на себя извивающееся тело, с хрипом толкая

навстречу бедра.

— Аааййййй… — визжит Люба, хватаясь за мои руки.

Уйдя назад, возвращаюсь под еще один взвизг, который с четвертым

толчком становится стоном, после чего резко сбиваюсь со счета, находя ее

круглые маленькие сиськи идеальным полотном для жирной точки этой

увертюры.

Глава 32. Люба

Матрас прогибается совсем чуть-чуть, но я все равно просыпаюсь

мгновенно.

Сердце делает скачок, от которого меня подбрасывает, и только когда резко

сажусь, распахнув глаза, понимаю, что я не на своем диване и не в своей

квартире.

Столкнувшись глазами с зеленью глаз напротив, моргаю, осматриваясь.

— Доброе утро, — приправленный хрипотцой голос звучит удивленно.

Я подскочила, как ошпаренная.

Опустив глаза, смотрю на свои руки, прижимающие к груди воздушное

одеяло в сером пододеяльнике.

На мне футболка на три размера больше, но совершенно точно нет белья.

— Доброе… — выдыхаю, поднимая глаза. — Я… — бормочу ломким

голосом, трогая свои волосы, которые даже на ощупь выглядят стогом

сена. — Очень чутко сплю… — пытаюсь объяснить свою паническую атаку, прикладывая пальцы к своим горящим губам, а потом прохожусь ими по

своей шее, которую пощипывает, как и мою грудь.

Боже ты мой…

Проследив за хаотичными движениями моей руки, хозяин этой постели

хмурится и трет ладонью идеально гладкий подбородок, говоря:

— Ты спишь, как сурок.

Его глаза пристально вглядываются в мои, но его голос только что звучал

смущенно.

И я внезапно во всех подробностях вспоминаю, почему! Вспоминаю каждое

касание его жадных губ и игру, которую господин Романов обозвал

«поиском сокровищ», и от которой следы его щетины присутствуют на

каждом миллиметре моего тела… на каждом чертовом миллиметре…

Горячая волна обжигает живот.

Сжав бёдра, в смущении отводу глаза, понятия не имея, как себя вести.

Вчера я вообще головой почти не думала. Я так хотела его увидеть.

— Да нет же… Я сплю, как часовой… — бросаю на него осторожный

взгляд.

Я с детства сплю, как часовой!

И то, что он сидит на краю постели совершенно одетый и свежий, меня

удивляет. Как я могла не услышать шума воды в душе? Или скрипа полов…

На нем заправленная в джинсы синяя рубашка, и он гладко выбрит.

Я никогда не видела его без густой щетины. Никогда. Немного влажные

после душа волосы зачесаны назад, открывая лоб и лицо… он выглядит

таким молодым и красивым, что мне хочется застонать. Или наброситься

на него и заставить повторить все то, что он вытворял со мной вчера!

— Не помню, как уснула, — смотрю на его сильную шею, скатываясь

глазами в ямочку у основания, которая отчетливо видна в вороте рубашки.

Губы пульсируют от желания поцеловать это место, а лучше его губы.

— Это произошло внезапно, — тихо произносит Саша.

Чувствую его глаза на своём лице.

— Я плохо спала пару последних дней, — разглаживаю на коленях одеяло.

Глядя на меня исподлобья, упирается локтями в колени:

— Почему?

— Скучала. По тебе, — заявляю дерзко, не собираясь вываливать на него

свои проблемы.

Мой телефон лежит на тумбочке, и на всякий случай я его выключила.

Здесь, рядом мужчиной моей мечты, мне на все плевать, даже на то, что

мне до чертиков страшно телефон включать.

— Похвально, — кивает он.

Не знаю что за магнит поместили в него, но мое тело тянется к нему само.

Рядом с ним я даже двигаюсь по-другому. Как какая-то кошка. Медленно и

распутно!

Обвив пальцами его бицепс, прижимаюсь к нему губами. Закрываю глаза, чувствуя под своими пальцами стальные мышцы.

Господи… те фотографии, которые облетели весь универ — это не

фотошоп. Там под рубашкой у него настоящие кубики. А в его джинсах…

мне конечно не с чем сравнивать, но эти картинки заставляют сжаться

такие мышцы, о которых в общественном транспорте лучше не вспоминать.

— Который час? — шепчу, продолжая за него держаться.

— Восемь. Мне пора в университет, — говорит Саша, прижимаясь своим

носом к моей макушке.

— О… — тяну беспечно, хотя мне хочется заплакать. — Откроешь в мою

честь какой нибудь белок?

— А вчерашний тебе не понравился? — хрипло спрашивает в мои волосы.

— Александр Андреевич! — ахаю, падая на кровать и накрываясь с

головой одеялом.

Тихий смешок заставляет гореть щеки.

— У тебя на телефоне инструкция как закрыть дом. Поспи еще, если

хочешь. Или закажи себе поесть. Карта на тумбочке.

— Спасибо, — бормочу из-под одеяла.

— Я пошел? — слышу над собой его голос.

— Угу…

Спрашивать его о том, когда мы увидимся, не решаюсь. Ведь у нас…

ничего серьезного. Понятия не имею, как выглядят отношения “ничего

серьезного” и как должна себя вести, но внутренний голос подсказывает, что непринужденно.

Я не должна… “выносить ему мозг”.

Не должна навязываться.

Не должна быть обузой.

Но правда в том, что я жажду его внимания. И… его заботы.

Не будь липучкой!

Не буду.

Слушая шаги на лестнице, а потом вой мотора за окном во дворе его дома, с тоской и страхом думаю о том, что будет, когда ему надоест мое

общество. Сам-то он никогда мне не надоест.

Я влюбилась в него намертво.

Откинув одеяло, осматриваю совершенно мужскую комнату.

Мужчины и женщины действительно отличаются на клеточном уровне.

Я бы никогда не смогла украсить стену собственной спальни серыми

обоями. Здесь все в разной степени серости. Стены, пол, мебель. Только

длинная занавеска на большом окне белая. Но несмотря на это, мне до

боли не хочется покидать его постель.

Опускаю на пол ноги и смотрю на них, кусая губы.

На моих ногах черные мужские носки, а где моя одежда, не имею понятия.

Последнее что я помню, так это то, как кожу ласкали горячие капли душа, впервые в жизни смывая с моего тела запах мужчины.

Что, если он вернётся домой, а я все еще буду здесь? К себе мне

возвращаться совершенно не хочется.

Вздохнув, встаю.

Медленно спускаясь по лестнице, осматриваю просторный коридор и

примыкающую к нему кухню-гостиную.

Все здесь мужское и сдержанное, но мне все нравится. Здесь просто

уютно. Побродив по первому этажу, нахожу еще одну ванную и закрытую на

ключ комнату. На втором этаже их три. Зачем ему столько?

Ответ очевиден. Он… хочет семью?

Почему так щемит сердце?

Увидев свое отражение в зеркале, ужасаюсь.

На шее и подбородке красные следы, а губы… Боже… если бы мой брат

увидел меня в таком виде…

Порывшись в холодильнике, достаю оттуда пакет с остатками вчерашней

доставки, решая, что мне этого хватит.

Забравшись на разделочный остров, беру контейнер и вяло жую, глядя на

то, как сыпет за окном снег.

Не донеся до рта пластиковую вилку, замираю, отчетливо слыша голоса во

дворе.

Детский и… женский, а через секунду слышу, как поворачивается в замке

ключ.

Глава 33. Люба

— Оботри ноги, — велит женский голос.

Выпрямившись, сглатываю застрявшую в горле еду. В ужасе глядя на свои

голые ноги, медленно соскальзываю со столешницы, убирая в сторону

контейнер.

Глаза цепляются за огромный угловой диван, на котором при желании

можно было бы на ночь разместить футбольную команду. Смотрю на него в

дурацкой панике, будто кому-нибудь может прийти в голову, чем вчера на

этом диване мы с хозяином этого дома занимались!

Диван в идеальном порядке. Как и все в этом доме.

Скользнув за разделочный остров, настороженно прислушиваюсь к

незнакомым голосам и пальцами расчесываю спутанные волосы.

Это не поможет, Стрельцова!

Подскачивший пульс гонит краску по шее и щекам, а сквозняк из

приоткрытой форточки гуляет у меня между ног.

— Папа рассказал анекдот, — объявляет звонкий голос маленького

мальчика под шелест зимней одежды и звуки возни. — Хочешь расскажу?

Раздеваются.

Что я должна делать? Прятаться в шкафу?! Но ведь он не предупреждал, что у него… что к нему… кто это?

— Конечно, — деловым тоном говорит женщина.

— Как… здороваться с… Змеем Гор… эээ… забыл…

— Горынычем, — подсказывает она.

— Да, — хихикает ребенок. — Здрасте! Здрасте! Здрасте!

— Смешно… — тянет она. — Ногу давай… Что он еще рассказывал?

— У него командировка.

— Куда?

— Не знаю… — слышу топот детских ног по полу, — можно мне телевизор

включить?

Внутренне сжавшись, чертыхаюсь.

В комнату врывается щуплый мальчик лет пяти в колготках и синей

водолазке. Переставляя тонкие ноги, с разбега запрыгивает на диван и

плюхается на спину.

— Мишань, — цокает женщина, входя следом. — Не скачи.

Миловидная молодая брюнетка с собранными в длинный хвост волосами, одетая в узкие джинсы и футболку, но с такими ногами можно носить хоть

самовар. Они у нее от ушей, а бедра у нее, как с картинки. Невероятно

женственные и стройные, и это при том, что роста она среднего. В руках у

нее пакет с продуктами и багет в бумажном пакете подмышкой.

Мечусь глазами между ней и мальчиком, пряча за островом свой голый зад.

Детская мордашка уже застыла в гримасе любопытства, потому что меня

заметили.

Женщина тормозит, будто врезалась в стену.

Округлив глаза, смотрит на меня удивленно.

На мои растрепанные волосы, на футболку, на мои голые ноги под

столешницей острова. Смотрит на моей лицо пару секунд, за которые

адское пламя неловкости поглощает меня целиком, делая пунцово-красной, но в следующую секунду губы у нее выпячиваются в брезгливости, которую я ощущаю, как пощечину.

— Гооооосподи ты Боже мой… — тянет, качая головой и подходя к

столешнице.

Опустив на нее пакет, начинает разбирать продукты, бросая мне не глядя:

— Саша дома?

Это пренебрежение ощущается, как вторая пощечина.

Не знаю, кто она такая, но она мне не нравится!

Бесшумно подобравшись к ней, мальчик цепляется за ее бедро, не спуская

с меня любопытных глаз.

— Нет… — отвечаю, складывая на груди руки, чтобы прикрыться, хотя его

футболка на мне, как на карандаше. — Уехал. На работу...

Вообще-то, Романов, он не здоровяк, это я тощая…

— Ясно, — себе под нос бормочет она, открывая холодильник.

Все ее поведение говорит о том, что разговаривать со мной она не

собирается.

А я… даже не нахожу смелости спросить, кто она, черт возьми, такая! Я не

в том положении, чтобы задавать вопросы. Я выгляжу так, будто провела

ночь в борделе, хотя все это дело рук одного единственного мужчины.

Сделав

шаг в сторону,

под немигающим взглядом мальчика

разворачиваюсь и пересекаю комнату на деревянных ногах. Взбежав по

лестнице, влетаю в комнату, плотно закрывая за собой дверь. Мои вещи

аккуратной стопкой сложены на стуле, и это не моих рук дело. Натягиваю

их, нигде не находя своих носков, поэтому остаюсь в безразмерных

мужских, хватая с тумбочки телефон и связку ключей.

Выглядывая из-за угла, мальчик провожает меня глазами, вытягивая шею, когда спускаюсь по лестнице и впопыхах ищу свою куртку в огромном

шкафу во всю стену на входе.

Ужасный осадок взметается внутри.

Провожать меня никто не собирается, поэтому выскальзываю за дверь, осторожно прикрыв ее за собой.

Белый утренний свет слепит глаза, от которого защищаюсь, опуская лицо и

натягивая на голову шапку.

Открыв ключом ворота, выбираюсь на улицу с двухметровыми заборами, по которой с грохотом движется снегоуборочная машина и, скрипя сердцем

понимаю, что мне пора включить свой телефон.

Хотя бы для того, чтобы понять — где я вообще нахожусь и как мне

вернуться домой!

Глава 34. Романов

— Александр Андреевич, — растекается в улыбке Таня, секретарь ректора, укладывая грудь на стол и вытягиваясь вперед, чтобы вдохнуть поглубже

аромат десятикилограмового букета роз в моих руках. — Вас уже ожидают,

— объявляет на распев.

Когда я был студентом, она трудилась в деканате, и я сам обращался к ней

по имени и отчеству. Времена меняются. В моем случае даже слишком

стремительно, хотя понимание иногда приходит вот так, неожиданно.

— Пунктуальность, Таня, — хмыкаю, направляясь к дверям ректорского

кабинета. — Города берет.

— А я думала смелость, — хихикает мне вслед.

— И она тоже, — подмигиваю, просовывая за дверь сначала букет, а потом

себя самого.

Густота цветочного аромата внутри оглушает.

Оно и неудивительно, их тут, как грязи. В вазах на полу и на всех доступных

поверхностях. И мой букет не самый выдающийся, есть и посерьезнее, зато

мои розы селекционные, того самого “любимого” цвета.

— Сашенька, проходи-проходи, — оборачивается на хлопок двери хозяйка, доставая

из

шкафа,

забитого

коллекционными

бутылками

разнокалиберного спиртного, седую голову с неизменным аккуратным

пучком на затылке.

Анна Гавриловна Повелецкая.

Главная женщина в моей жизни, конечно, после матери.

Семь лет назад именно с ее подачи я стал активно вырабатывать

жизненные цели и стратегию их достижения. Она в меня поверила, и, к

счастью, я не стал разочарованием всей ее жизни.

Целуя изрядно припудренную щеку, вручаю ей букет с ленивой улыбкой и

словами:

— Самой очаровательной девушке. С днем рождения.

— Плут ты, Александр, — трепет меня по щеке. — Побрился наконец-то.

— Кхм… — откашливаюсь, усаживаясь на стул у длинного стола для

совещаний. — К такому событию и не побриться?

— Ой-ли, — улыбается, рассматривая розы, которые я заказал еще

полгода назад.

Ответом на мое вранье служит прилив крови в неподобающих для, твою

мать, ситуации местах.

Я побрился из совершенно других соображений, которым не место в моей

голове, когда нахожусь на территории университета.

Концентрируясь на седовласой женщине в строгом костюме и с жемчужной

брошью на груди, делаю выдох.

— Цвет сделан на заказ, — улыбаюсь, когда на постаревшем лице

появляется румянец.

В последние годы она начала сдавать в прогрессии, которая меня немного

пугает, хотя возраст эту женщину ни капли не портит. Может потому что она

мне дорога, и я смотрю на вещи через свои фильтры? Признательность и

уважение, за ее достижения, и за мои достижения под ее руководством.

— Какой ты у меня внимательный мальчик, — говорит ласково, поглаживая

лепестки цвета розового шампанского.

— Мальчику уж тридцать почти, — достаю из кармана пиджака телефон.

— Какие твои годы, — примеряет букет к широкой пустой вазе. — Еще на

мое место сядешь. Обещаю.

— Да уж не дай Бог… — смотрю на дисплей, где аварийкой мигает имя

сестры.

На часах одиннадцать утра, и вся моя семья знает, что до пяти вечера меня

стоит беспокоить только в крайних случаях, поэтому возвращаю телефон в

карман, собираясь перезвонить, как только покину кабинет ректора.

— Ничего, — снова ныряет Анна в шкаф. — Через пару лет посмотрим, как

ты запоешь. Тяга к самореализации — она знаешь, пятый инстинкт у

человека.

Мои инстинкты сегодня скатились до уровня сексуальных, будто я от спячки

пробудился.

Позорно, Романов, думать о золотых рыбках, когда тебе место ректора

предлагают в перспективе на пару ближайших десятилетий.

— Тяга к самореализации, — замечаю. — Как и любая тяга, может быть

губительной. Можно лихо обосраться.

— Для этого нужно слушать старших, — опускает на нос очки, поднося к

свету бутылку коллекционной Чачи. — Хотя бы иногда. Выпьешь?

— Не могу, — развожу руками. — За рулем.

— Тогда возьми себе, — вручает мне бутылку, подходя к своему кожаному

креслу.

— Не у меня же праздник, — пеняю, рассматривая этикетку.

— Я такое все равно не пью, — отмахивается, усаживаясь. — Мероприятие

завтра. Ресторан этот новый.

— “Ривьера”, — предполагаю.

— Татьяна тебе дала информацию? Придешь ведь? Познакомлю тебя с

новым главой департамента образования.

— Приду конечно, — киваю, вбивая в телефон напоминание взять у

Татьяны “информацию”.

Количество светских мероприятий в этом месяце напрягает. Идти одному в

“Ривьеру” на день рождения ректора не менее муторное занятие, чем идти

одному на юбилей губернатора.

Перед глазами возникает образ моей юной любовницы во всех мельчайших

подробностях. Вплоть до розовых перьев в ее ушах и рассыпанных вокруг

голубых глаз блесток.

Тупость в том, что дело совсем не в одежде и не в деталях.

Дело в том, что ей девятнадцать, и любому вменяемому человеку, прежде

чем предложить ей бокал вина, обязательно придет в голову попросить

паспорт.

Задержав палец на дисплее, рассматриваю фото, на котором поперек моей

кровати растянулось гибкое стройное тело. Серая футболка задрана ровно

настолько, чтобы был виден намек на очертания бледных округлых ягодиц

и того, что под ними. Рыжеволосая голова опущена на руки, и через

секунду я буду там же, в постели, только Любовь Стрельцова за ночь ни

разу не пошевелилась, и вряд ли об этом помнит.

Впившись глазами в экран, ерзаю по стулу.

Она отключилась сразу после душа.

Понятия не имею, зачем вообще сделал это фото.

Подняв глаза от экрана, встречаю слегка поблекшие серые глаза Анны, и

они смотрят на меня с любопытством и легким удивлением.

Ну, что за фигня?

Опять?

Слава Богу, в этот момент ее рабочий телефон начинает жужжать, избавляя меня от необходимости вдаваться хоть в какие-то объяснения по

поводу своего ухода из реальности.

Выпить кофе не успеваем, так как на мое место претендует следующий

посетитель, поэтому оставляю кабинет. Пожав руку известному в городе

депутату, убираюсь из приемной, на ходу набирая сестру.

— Что-то срочное? — заворачиваю за угол, собираясь покинуть здание

своей альма-матер, потому что приехал именно для того, чтобы поздравить

Анну и немного поработать.

— Знаешь, — с претензией. — Я тебе поражаюсь.

— В каком смысле? — взбегаю по лестнице на третий этаж, чтобы забрать

куртку и ноутбук.

— Ты хоть предупреждай, что у тебя “гости”.

Твою мать!

— Секунду, — прошу, кивая секретарю деканата.

Влетев в свой кабинет, прикрываю дверь и рассекаю кулаком воздух.

Твою мать!

Забыл, что Оля собиралась заехать.

— Извини. Заработался, — провожу по лицу рукой, воображая себе

ситуацию.

— О, да, — ядовито. — Я так и поняла.

— Оля, — говорю строго. — Проехали. Недоразумение.

— Угу. Конечно. Как скажешь.

В голову лезет всякое-разное. Люба. Моя сестра не так компания, на

которую я мог бы ее оставить без собственного непосредственного

присутствия.

— Что ты ей сказала? — подхожу к окну, упираясь ладонью в подоконник.

— Пф-ф-ф-ф… — фыркает сестра. — А я с ней разговаривать должна

была? О чем?

— И что это значит? — мой голос звучит грубо, но во мне вдруг заговорил

другой инстинкт.

Оборонительный, твою мать.

— У тебя сегодня одна, завтра другая.

Закрыв глаза, делаю медленный вдох.

— Ты хоть одну у меня в доме кроме Яны видела? — уточняю вкрадчиво.

— Нет. Помиловал Бог… знаешь…

— Где она? — перебиваю.

— Ушла.

Ушла.

Дерьмо.

Молчу.

Она добралась до дома?

Хочу двинуть себе по лицу.

— Она у тебя что, постоянная? — настороженно спрашивает Ольга.

Постоянная?

Точно не одноразовая. Я вообще не знаю, какая она. И размышлять на эту

тему сегодня не планировал!

— Может быть… — говорю хрипло, прежде всего для того, чтобы

прощупать такую вероятность вслух.

— Ты у нее хоть паспорт спросил?! — взрывается сестра. — Нет, правда, Саш. Ты неисправим! Я все понимаю, но ты уже на школьниц перешел?

— Моя личная жизнь тебя не касается, — отрезаю.

— Не касается, — соглашается она. — Но ты может уже головой начнешь

думать, а не…

— Оля!

— Ты замдекана, Саша. Авторитетный человек! Найди уже себе женщину

нормальную, не смеши людей. Репутация тебе вообще до лампочки?

— Чего из сказанного ранее ты не поняла?

— Ладно. Хорошо, — рычит она в трубку. — Но ты хоть на свадьбу

Ангелины приведи кого-нибудь поприличнее. Родители еще от твоей

мажорки с куриными мозгами не отошли, пожалей.

Закипаю, сжимая кулак.

Прежде всего потому, что ее слова бьют в самые слабые места моей

собственной логики.

— По-твоему айкью зависит от возраста?

— По-моему, айкью в женщинах тебя вообще мало волнует…

Нажав отбой, обрываю звонок и с размаху отправляю телефон в стену.

Глава 35. Люба

Я знаю, что мужчина, который украл мое сердце, умный.

Просто, убеждаюсь в этом еще раз, вот и все.

Поджав ледяные пальцы в своих ботинках, наблюдаю в окно такси, как

очень ухоженный и очень продуманный район частного сектора медленно

перетекает в самый центр города за каких-то десять минут пути.

Выходит, чтобы жить за городом, ему не нужно жертвовать даже временем.

Но это в том случае, если тебе не приходится ждать на улице такси.

Передернув плечами, втягиваю шею в плечи, чтобы спрятать под шарфом

нос.

Телефон, который не выпускаю из рук всю дорогу до дома молчит, как

заговоренный.

Не удивительно.

Моя губа поджимается, прямо как у ребенка.

Мой новый номер есть только… у двух человек.

Глядя на бесполезный гаджет, понимаю, что рано или поздно мне придется

дать свой номер одногруппникам, и тогда он разлетится повсюду, как вирус.

Может быть, если я побуду оффлайн какое-то время, мои проблемы от

меня просто отлипнут? Отцепятся и оставят в покое?

Я не жалею. Я бы залила перцовой смеси Касьянову даже за пазуху, если

бы могла! Он не знает где я живу. Он не знает моего номера. Пусть

подавится своими угрозами, он меня не найдет.

Плевать.

Гладя пальцем экран, я глупо жду одного единственного звонка. Но его нет.

Сама звонить я… просто не решаюсь.

Он сказал, что с девяти до пяти беспокоить можно только в крайних

случаях.

Я не знаю, относится ли мой случай к категории “крайних”.

Я вообще не знаю своих прав в отношениях, которые, как и предполагала, вряд ли потяну.

Его жизнь как отлаженный часовой механизм, и центральное место в ней

занимает работа. А еще в ней есть какая-то женщина с ребенком, которая

хозяйничает в его холодильнике, как в своем. Она не… не его любовница.

Иначе, как объяснить то, что на меня ей было плевать?

Тайные встречи с мужчиной… жизнь которого никак не пересекается с

моей.

Но когда я бросалась с разбега в этот омут, не думала ни о чем!

Ни о чем, кроме его губ, его глаз, его голоса. Кроме того, каково это — быть

его женщиной. И забирать себе все его внимание, хотя бы на пару часов в

сутки. Ловить на себе его яркие живые глаза и знать, что мы думаем об

одном и том же. И подыхать, черт возьми, в его руках от удовольствия и

удовлетворенности каждой минутой жизни. Да! Это именно так, потому что

ни один из моих “бывших” парней с ним даже рядом не стоял. В сравнении

с ним у них просто мозги куриные!

Я не так уж много знаю о жизни. Может быть. Но без этих ощущений она…

будто пустая. И я не променяю их ни на что. Поэтому… я не стану звонить

и… чего-то требовать. Объяснений? Я не знаю, как требовать у него чего

бы то ни было.

Ну и что?

Может Александр Андреевич и не заметил, но он уже дал мне все, что я

хотела. Сам.

Все, кроме уверенности в завтрашнем дне…

Вздохнув, выхожу из такси и плетусь к подъезду, замечая у самого бордюра

машину брата. Она втиснута между двумя другими так, что даже муравей

не пролезет.

Хочется закатить глаза, ведь это так на него похоже — везде ломиться

вперед.

Войдя в квартиру, раздеваюсь, встречаясь в зеркале с собственным

отражением. На кухне гремит посуда. Под ее шум быстро достаю из комода

расческу и кое-как привожу в порядок волосы.

— Эм-м-м… — кричу, с ужасом глядя на свой топ, под которым нет белья.

— Ты не говорил, что зайдешь!

— А че, ты мой телепатический сигнал не получила? — слышу глухой голос

из кухни.

— Эм-м-м… нет… — морщусь, пытаясь собрать волосы в хвост.

— С телефоном что? — слышу прямо за своей спиной и молниеносно

складываю на груди руки, роняя расческу.

Развернувшись, вижу стоящего в дверях Глеба.

Проводив расческу взглядом, переводит на меня глаза. На нем старые

потертые джинсы и водолазка, а плечи украшают кожаные ремни кобуры.

— Сдох… — вру, собираясь прошмыгнуть мимо него в комнату и

переодеться.

С каменным лицом изучает мое.

Вспыхиваю, отводя глаза к потолку.

— Где была?

— Гуляла.

— Ясно, — уходит на кухню, почесывая свой немного заросший затылок.

Вздохнув, плетусь за ним.

Он выглядит уставшим. Наверное, не спал всю ночь. Забираю из его рук

тарелку, бормоча:

— Давай я.

— Угу… — опустившись на стул, занимает собой половину комнаты.

Посмотрев на его сгорбленные плечи, закусываю изнутри щеку и ставлю

перед ним тарелку с супом, корчась в муках внутри себя.

— Глеб… — зову тихо, стоя над его душой.

— М? — берет ложку, принимаясь за еду.

Собравшись с духом, выпаливаю:

— Не приходи ко мне больше без… без… предупреждения.

Замерев, он поднимает на меня глаза.

— Что так? — спрашивает ровно.

В груди грохочет сердце, будто я отрезаю от него целый кусок!

Но ведь моя жизнь не стоит на месте.

От этого не становится легче. Мой брат — самый близкий мне человек.

Даже когда ведет себя, как дурак, он не перестает быть моим братом.

Желание вывалить на него свои проблемы с сыночком богатеньких

родителей огромное, но я этого не сделаю. Сломанный нос Касьянова

ничем мне не поможет, а сделает только хуже.

— Я же могу… знаешь… быть не одна… — стараюсь не провалиться

сквозь землю.

— А, — смотрит на тарелку, шевеля мозгами.

Откусив еще хлеба и клацнув челюстью, спрашивает:

— А с кем?

— С… парнем, — морщусь, ожидая его реакции.

— А, — бормочет. — И как его зовут?

Его зовут Александр Андреевич Романов. Каждая буква в его имени

идеально сочетается с предыдущей. Я не видела его несколько часов и уже

скучаю, как киношная собственница.

— Евлампий, — вздыхаю, глядя в окно.

— А по отчеству? — все также ровно интересуется мой брат.

— Он сирота.

— Может он у тебя бриться начнет? — мрачно тянет Глеб, бросив

красноречивый взгляд на мое лицо.

Ахнув, накрываю ладонями горящие щеки.

— Приятного аппетита, — выдавливаю, срываясь с места.

Пролетев через коридор, потрошу карман куртки, доставая оттуда телефон

и закрываю дверь комнаты, хватаясь за голову.

У меня что, клеймо на лбу?!

Баррикадируюсь в комнате очень вовремя, потому что именно в этот

момент мой телефон начинает звонить, и не нужно быть профессором, чтобы знать, чье имя я увижу на дисплее. Там имя человека, ради

спокойствия и удобства которого я только что попросила своего брата о

личных границах. Впервые в своей жизни я попросила брата не соваться в

мою квартиру без почтового уведомления и это… совершенно новый этап

моей жизни.

Глава 36. Люба

На гиперскорости прокрутит в голове все свои установки, вколачиваю их в

себя, чтобы не упустить ни одной.

Я не должна «выносить ему мозги». Я не хочу наделать глупостей! Я его

привлекаю. По грубой логике моего брата есть один безотказный способ

это понять. И «это» мы уже выяснили! И если… Если я ему нужна, он

захочет увидеть меня опять… Но внезапно мне кажется, что долго держать

в себе свои чувства я просто не смогу. Может поэтому женщины и выносят

мозг мужчинам? Потому что любят?

Я люблю… почему, черт возьми, я должна это скрывать?

Зло смотрю на телефон, пытаясь затолкать свои чувства в самую глубину

души. Туда, где о них буду знать только я и больше никто.

Как часто встречаются мужчины и женщины, находящиеся в несерьезных

отношениях?

Один раз в неделю?

Или может два?

А может три?

А если я хочу видеть и слышать его каждый день?

Это значит, что я навязываюсь?

Усевшись на неразобранную коробку со своей одеждой, делаю выдох и

отвечаю на звонок.

— Это Люба. Слушаю вас, — с интонацией сотрудника колл-центра говорю

я.

— Мы опять перешли на “вы”? — его голос обволакивает меня целиком, и

“держать лицо” становится труднее.

А еще его голос отрывистый и… жесткий. От этого мне становится не по

себе.

— Только с девяти до пяти, — говорю тихо, напряженно глядя в

пространство.

С девяти до пяти он заместитель декана в университете, а я его студентка.

Я все понимаю, но его молчание живописнее любых слов!

Он молчит, никак не опровергая и не подтверждая мои выводы, и если это

не невидимая дистанция, которую прямо сейчас он возводит между нами, то что же тогда это такое?

— Добралась до дома? — спрашивает вместо этого, меняя тему.

— Ты… — собравшись с духом, произношу я. — Спрашиваешь, потому что

знаешь, что у тебя меня нет?

— В том числе, — говорит Александр Андреевич. — Очень фигово вышло.

Извини. Это моя сестра. Я виноват.

Сестра!

От этого ситуация кажется мне еще ужаснее.

Его сестра… высокомерная дамочка, которая хозяйничает в его

холодильнике и с которой я бы второй раз в жизни предпочла не

встречаться. И хотя это не моя вина, я чувствую в его голосе какую-то

отстраненность и сдержанность. Будто и правда разговариваю со своим

преподавателем, а не с мужчиной, в постели которого провела всю

прошлую ночь.

Что это значит?

— Она очень милая, — нервно смеюсь я.

— Пришли свой адрес, — вдруг говорит он.

Сердце взметается в груди, когда с затаенной надеждой спрашиваю:

— Зачем?

— Курьер приедет. Кое-что привезет.

Курьер…

— Что привезет? — спрашиваю хмуро.

— Извинения, — поясняет Романов.

— Извинения… — повторяю заторможенно.

— Она тебя обидела?

— Нет, — отвечаю поспешно.

Я не хочу говорить о его сестре. Хочу говорить только о нас. Он молчит, а я

хочу спросить, когда мы увидимся, но мои установки велят мне прикрыть

рот. Эта сдержанность в его голосе никуда не делась, и мне вдруг кажется, что… что это не извинения, а… прощания!

От этого озарения приоткрываю рот, выпрямляясь и деревенея.

— Какие планы? — его голос звучит тихо.

Я слышу его дыхание, и сжимаю в руке телефон, боясь запустить им в

стену.

— Буду готовиться к экзамену. Пептидные связи, — говорю хрипло.

— Связи у тебя хромают, — бормочет мужчина, разбивший мое сердце. —

Если не подтянешь, забуксуешь в дипломе.

— Эм-м-м… — чувствую, как щекочет в носу. — Постараюсь.

— У меня сегодня поздняя тренировка.

— Ясно.

— На выходных тоже дел полно.

Сказав это, он замолкает.

Мне его слов больше не нужно.

— И у меня, — вру, мечтая поскорее закончить этот разговор. — Тогда

счастливо. Или удачи. Пока, — кладу трубку, не дожидаясь его ответа.

Закрыв глаза и прогоняя из горла ком, мечусь между желанием принять его

“извинения” и тем, чтобы послать их ко всем-всем-всем чертям собачьим. И

как бы я не старалась, проклятый здравый смысл побеждает. А может это

позорное желание узнать, что же это за извинения такие! Непослушными

пальцами отправляю свой адрес, но когда, два часа спустя, в мою дверь

звонит курьер и вручает фирменный пакет от известной в городе сети

кондитерских, все, что я могу сказать об этом — всего четыре слова!

— Какой же ты идиот… — шепчу сквозь слезы, отправляя его “посылку” в

мусорное ведро.

Глава 37

Я бы хотел сказать, что за прошедшие сутки моя жизнь вошла в какой-то

привычный ритм, но это ни фига не так.

Мрачно вертя на шелковой скатерти столовый нож, брожу глазами по

банкетному залу ресторана “Ривьера”, прикидывая, когда наступит моя

очередь поздравить именинницу, после чего можно будет с чистой

совестью покинуть мероприятие.

Звонкий голос ведущего в микрофоне пилит мозги.

Темная грива волос Марго бросается в глаза сразу, как и ее заброшенные

друг на друга ноги в откровенном разрезе эффектного вечернего платья.

Нас разделяет четыре столика, честно говоря я понятия не имею, каким

образом она оказалась среди приглашенных, но судя по ее соседям — это

чисто деловой визит. Эта женщина умеет завязывать новые знакомства, особенно с мужиками.

Поймав мой взгляд на своих ногах, делает неправильные выводы, поднимая бокал и салютуя мне в ответ.

Киваю, положив на спинку стула локоть.

Кажется, я прощен за свое исчезновение в новогоднюю ночь, потому что

после того, как заглянул в украшенные блестками глаза Любы и получил

удар в солнечное сплетение от ее братца, секс с Марго показался мне

слишком заурядным времяпрепровождением.

Сегодня ее ноги, даже заброшенные на мои плечи, мне до лампочки. Я

хочу дать себе в бубен, чтобы прекратить думать о других ногах на своей

шее. Ногах, руках, губах. На мне, подо мной и везде.

От злости пинаю пальцем нож, отталкивая его от своей пустой тарелки.

Никогда в жизни не чувствовал себя так твою мать, неспокойно, как в

последние сутки.

Смотрю на часы, потом на свой телефон.

Почти пять вечера.

Среди кучи непрочитанных сообщений нет ни одного от Любы. Она

правильно истолковала мой посыл, и я не думаю, что получу от нее

сообщение, даже если буду подыхать.

Несмотря на ее возраст, на степень ее наивности, на ее очевидную

влюбленность в меня, я могу не опасаться того, что она станет мне писать

после того, как я извинился и попрощался с ней самым дебильным на свете

образом. Откупиться от нее сладостями — все равно что обмотать вокруг

своей задницы колючую проволоку. Именно так я ощущаю дискомфорт, который не дает мне расслабиться. Расслабиться мне не дает не только

это. Есть еще непреодолимое желание, мать вашу, ее увидеть.

“Заткнись”, — велю себе, сжимая зубы.

Пять человек за столом, включая меня — вот компания избранных коллег, приглашенных на день рождения ректора, и ни один из них не остался бы

равнодушным, заявись я сюда с висящей у меня на локте студенткой-второкурсницей. Ситуация выглядела бы иначе, если бы эта студентка

была моей женой.

Женой, твою мать!

Закрыв глаза, издаю тихий смешок.

Мне не нужна жена. Ни сегодня, ни через полгода, ни через долбаный год

мне не нужна очередная неудачная попытка создания семьи, которая

поднимет планку моего идиотизма в глазах близких и окружающих до

небывалых высот.

Это не меняет того, что я хочу проводить с ней время! Я хочу сесть в свою

машину, доехать до отшиба города с районом бюджетных новостроек и

позвонить в одну конкретную дверь. Заглянуть в голубые глаза Любы и

забыть обо всем дерьме, которое мешает мне это сделать.

Если отбросить мои собственные интересы, для нее же будет лучше, если

я этого не сделаю. То, как она на меня смотрит… это непередаваемо. Ей

девятнадцать и она в меня влюблена. В этом возрасте влюбленность

проходит так же быстро, как приходит.

Оторвав глаза от телефона, нахожу ими ведущего, потому что совершенно

точно только что слышал свою фамилию.

Встряхнувшись, поднимаю руку и встаю сам, привлекая всеобщее

внимание. Улыбнувшись Анне через весь зал, принимаю эстафету, забирая

у парня микрофон.

Откашлявшись в кулак, обращаюсь ко всем сразу:

— Не самый подходящий момент, чтобы вдаваться в воспоминания.

Дождавшись, пока тишина вокруг станет максимальной, продолжаю:

— Но если позволите, начну как раз с них, — послав своему ректору взгляд, призываю окунуться в них вместе со мной. — Когда-то я, зеленым пацаном, переступил порог кабинета одного очень строгого декана, — губы Анны

дергаются в улыбке. — Пришел просить. Просил дать мне шанс, и очень

строгий декан мне его дал. Звали его Анна Гавриловна Повелецкая. С тех

пор много воды утекло, но тот день помню отлично. Я мог бы в сотый раз

сказать спасибо, но скажу, пожалуй, что для меня большая честь быть

среди тех, кто может лично пожелать ей, чтобы дело ее жизни изменило

мир к лучшему. Думаю мы все знаем, сколько уникальных разработок под

ее руководством было создано, и я бы хотел, чтобы мой бесценный

дипломный и научный руководитель никогда не останавливался на

достигнутом, — подняв бокал виски, к которому не притронулся, искренне

добавляю. — С днем рождения!

Она шлет мне воздушный поцелуй, который принимаю с веселой улыбкой, но опустившись на стул, кошусь на дверь. Мое знакомство с новым главой

департамента образования состоялось, знакомиться с кем-то еще сегодня

желания нет.

Дождавшись музыкальной паузы, пожимаю руку своему декану, сидящему

рядом, и прощаюсь с остальными коллегами. Забрав в гардеробе пальто, притормаживаю, потому что, пересекая фойе ко мне движется Марго.

Стройная нога мелькает в разрезе после каждого шага. Потрясающая

женщина. То, что я динамлю ее уже второй год — долбаная ирония судьбы.

Запах ее духов касается меня раньше, чем она сама. Подняв руку, стряхивает с моего пиджака воображаемые пылинки, заглядывая в мои

глаза. Ее сдержанный макияж подчеркивает сногсшибательные черты лица.

Блестящие темные волосы переброшены через одно плечо в идеальном

порядке, на полных губах убийственно-красная помада.

— Уже уходишь? — спрашивает, убрав руку.

— Пф-ф-ф… — смотрю на стеклянные двери, за которым опять метет. —

Да.

Я очень надеюсь, что мне не придется динамить ее в очередной раз, но о

том, чтобы отвезти ее к себе, я не думаю даже близко. Не потому что я

гребаный Ланселот, рыцарь чести без страха и упрека, а потому что ее не

хочу. Ее кожа не будет пахнуть цветами, твою мать.

— Расслабься, — усмехается, складывая на груди руки. — Я за мужиками

не бегаю, Саш.

— Уверен, у тебя все наоборот, — вздыхаю, посмотрев на нее.

Склонив голову, рассматривает меня молча и снова усмехается, только на

этот раз с ноткой горечи.

— В основном. Поможешь? По-дружески.

— Помогу чем смогу, — киваю, оставляя последнее замечание без

комментариев.

— Мне бы к губернатору на юбилей попасть. Не с бейджиком рабочим.

Чернышова в городе не будет… возьмешь меня с собой?

Это своевременное решение моей проблемы обнадеживает.

— Без проблем, — говорю, надевая пальто.

— Ты святой, — сухо улыбается она, провожая глазами мои движения.

— В основном, — беру со стойки телефон и ключи от машины.

Я ни хрена не святой. Если бы это было так, я бы сам предложил составить

мне компанию, вместо того, чтобы сутки напролет метелить боксерскую

грушу у себя в подвале.

— Созвонимся, — обещаю, выходя из ресторана.

Слушая бубнение новостей по радио, усилием воли направляю машину в

сторону выезда из города. Звонок курьера настигает, когда решаю в кое-то

веке загнать машину в гараж, вместо того, чтобы бросать ее посреди двора.

Принимая у него конверт полчаса спустя, пытаюсь припомнить что и зачем

заказывал, но когда из прямоугольного конверта на ладонь падает

запасной комплект ключей от моего дома, понимаю, что эта посылка не

моих рук дело.

Сдавив в кулаке долбаные ключи, ударяю ногой по комоду на входе.

— Зараза!

Запрокинув голову, всасываю в себя весь кислород, который есть вокруг.

Ну что, Романов.

Вот они ключи. Забирай и вали.

Глава 38. Люба

Охранник на турникете удивлен моему появлению, и винить его не в чем.

Являться в восемь утра на экзамен, который запланирован на девять, не

модно даже среди зубрил.

Толкнув металлическую планку, киваю ему свинцовой головой, боясь

растерять все закаченные в себя этой ночью знания. Игнорируя гардероб и

темноту за окнами вокруг, сонно двигаюсь вверх по лестнице. Веки на ходу

опускаются, и термос с кофе, который делает мою сумку на килограмм

тяжелее, кажется неподъемный.

В пустом коридоре угги шелестят по полу, будто я какое-то привидение.

Примерно так я себя и ощущаю.

Оболочкой.

Я знаю, что жизнь может преподносить всякие сюрпризы и, несмотря ни на

что, вроде как, должна продолжаться, но как все это происходит на

практике пока не разобралась...

Как?

Как можно всюду изображать из себя “happy girl”, таская в душе такую

черную тоску?!

“Надеюсь, вам также дерьмово, Александр Андреевич”, — обращаюсь к

нему в сердцах, точно зная, что он меня не услышит.

Если он думает… хотя бы на одну секунду думает, что я не замечаю того, как он на меня смотрит, то он… ошибается…

Я девушка, а не ребенок.

Я… женщина.

Каждый его взгляд, как теплый воск на коже. Будоражит до самых костей. А

когда он меня целует, его глаза становятся такими… горячими. Может это

ничего и не значит. Может быть это я глупая дура, но я знаю, что он хотел

всего “этого” не меньше меня самой. Я ему надоела? Так… так быстро? Но

ведь я не навязывалась. Не преследовала его, черт возьми. Не бросала

ему в лицо свою любовь, не выносила мозги.

Очевидно, всего этого мало, чтобы влюбить в себя мужчину своей мечты.

Наверное, нужно что-то еще. Что-то, чего во мне нет…

— Пф-ф-ф… — смаргиваю с глаз слезы, чтобы они не успели пролиться.

Свалив на подоконник шубу и сумку, плещу в крышку термоса кофе и

опускаюсь на пол у стены, ругая себя за то, что забыла взять у охранника

ключ от экзаменационной аудитории. Отпив из крышки, прислушиваюсь к

эху чьих-то шагов.

Я притащилась сюда в такую рань не от скуки.

Просто я хочу свести к минимуму вероятность встречи с Касьяновам. Если

я и знаю о нем что-то, так это то, что даже ради моего “уничтожения” он не

поднялся бы с постели раньше десяти утра, а к тому времени меня в

университете уже не будет. Надеюсь, что к тому времени, как я выйду на

учебу, он устанет гоняться за мной и просто… отчалит в задницу вместе со

своими угрозами, которые спамят мои социальные сети. Я перестала

заходить туда. Может быть, я вообще их удалю.

Открыв конспект, ухожу в него так глубоко, что с опозданием замечаю, как

утренний свет разбавляет искусственный, и как топот ног где-то на

лестнице превращается в настоящий галдеж, потому что мои

одногруппники начинают подтягиваться на экзамен.

— Ты что, номер сменила? — останавливается надо мной Лена, вертя в

руках свой мобильный.

— Да, — прячу от нее глаза, потому что не собираюсь давать ей свой

новый номер.

По крайней мере, не сейчас.

— М-м-м… — тянет она, заглядывая в мое лицо. — Заболела?

— Типа того, — поднявшись с пола, собираю с подоконника свои вещи.

На мне черный свитер и джинсы, но это не потому что я в трауре. Просто

утром мне было не до того, чтобы раздумывать над одеждой. Как и над

прической, поэтому мои волосы собраны в самый обычный хвост.

Не самая любимая мной прическа.

С ней я всегда выгляжу, как ребенок.

— Все выходные тебе бьюсь, — заходит Лена следом за мной в аудиторию.

— Зачем?

— Хотела на пати одно позвать.

— Я пас… — бормочу, усаживаясь за первую парту.

Я собираюсь остаться в первой пятерке, чтобы разделаться с этим

экзаменом поскорее, и исчезнуть отсюда тоже. Исчезнуть поскорее.

— М-м-м… — снова тянет она. — Ясно.

Ее парень водит дружбу с Касьяновым. Так мы с ним и познакомились. И

теперь… я чувствую себя двуличной, потому что предпочитаю и от Лены

тоже держаться подальше. Наверное, это ее обидит, но ведь мы не близкие

подруги. Близких у меня никогда не было. В школе я была слишком

замкнутой в себе, а это отпугивает.

Я получаю свою пятерку только из жалости преподавателя. Откровенно

говоря, я подготовилась хуже некуда, он тоже это понял, как и то, что

пытать меня нет никакого смысла, поэтому просто отпускает с миром на все

четыре стороны.

На кафедре Романова кроме Алены других “уродов” нет. Он… умеет

работать с коллективом. Он много чего умеет! Энергии в нем хоть

отбавляй, как и ума. В основном…

— Стрельцова, — летит мне в лицо, как только выхожу за дверь.

Вытянув шею, староста моей группы хаотично жестикулирует:

— Тебя деканат ищет. Че с телефоном твоим?

Округлив глаза, чувствую, как ударяется о ребра сердце.

Деканат?!

Сглотнув, зажимаю в ладонях ручки сумки и с волнением лепечу:

— Зачем?

— А я что, Ванга? — закатывает он глаза.

Пересчитав знакомые лица, вижу, что всем абсолютно плевать на то, что

меня вызывают в деканат! И взрыва в моем животе тоже никто не заметил, как и легкой паники, которая сменяется неуверенностью.

В себе.

В своем умении скрывать чувства, которые давят на грудь изнутри, собираясь вырваться, как только дам хоть какую-то слабину!

Стараясь двигаться не как взвинченная буйно-помешанная, забираю с

подоконника свой пуховик, и каждый шаг, приближающий к деканату, делает меня безмозглой курицей, но не настолько безмозглой, чтобы не

понимать, кто меня туда вызывает, ведь я иду туда второй раз в жизни с тех

пор, как сдала в него документы о поступлении…

“Ну?”, — в отчаянии кричу внутри себя. — “Чего еще тебе от меня нужно?”

Глава 39. Люба

Спины знакомых мне близнецов, нависшие над столами двух секретарей, отрезвляют в ту же секунду, как вхожу в маленькую приемную, где справа, и

это я знаю точно, дверь в кабинет декана, а слева…

Втянув в себя воздух, поворачиваю голову, выдавливая:

— Доброе утро…

На двери слева черными буквами по золотому пластику выбито имя и

должность, которые в моей голове без разрешения складываются в

отчетливый образ. Отчетливый и настырный настолько, что хочется с

обидой топнуть ногой. Даже его запах фантомом пробирается в нос, а тело

ломит от потребностей, которые проснулись во мне с подачи Александра

Андреевича, чтоб он провалился, Романова. От осознания, что он там, за

дверью, мое тело трепещет, как бабочка на ветру. Когда-то я отчаянно

искала этой любви, с которой все носятся, и теперь я понимаю, почему

носятся. Это мука! Тогда почему, почему я не пытаюсь от нее избавиться?

Да потому что лучше умереть, чем никогда его не встречать!

— Эт Стрельцова, — дергает в мою сторону головой один из близнецов.

Расступившись, они освобождают для меня место у стола, пока я изнываю

от вероятной близости Романова за той чертовой дверью, но все розовые

облака в моей голове рассеивает листок с пятью фамилиями. Фамилиями

преподавателей,

которым

заместитель

декана

передает

своих

несостоявшихся дипломников в свете вступления в новую должность.

Тупо глядя на эти фамилии, пытаюсь понять, чего я вообще ожидала?!

Что он сдаст меня с рук на руки самолично? С девяти до пяти он

заместитель декана. Ничего не изменилось. Но моей обиде это без

разницы! Для меня этот листок сигнал о том, что… когда я снова приду на

его лекцию, своими чувствами я могу подтереться.

Вскинув голову, глотаю застрявший в горле ком, тонко выговорив:

— Можно подумать?

— Да ради Бога, — вращается секретарша на своем стуле, начиная стучать

по клавиатуре компьютера и полностью теряя ко всем нам интерес.

Как бы не путалась я в себе самой, четко и бесповоротно понимаю, что

хотела писать свой диплом именно с ним. Не потому что мечтала о нем

ночами. А потому что он преподаватель от Бога, и представлять на его

месте кого-то другого мне сейчас до тошноты не хочется…

Не хочется!

Сняв с плеча сумку, пихаю в нее листок, роняя на пол шубу. Прижав ее к

груди вместе с сумкой, бросаю сверлящий взгляд на золотую табличку и

разворачиваюсь на пятках, врезаясь носом в плечо парня, который маячил

за спиной. С шипением схватившись за нос, ураганом несусь к двери, подальше отсюда и от Романова. Может, мы вообще никогда больше не

увидимся, ведь он увидеть меня явно не стремится.

Толкнув дверь, вырываюсь в коридор, с разбега натыкаясь на серьезный

живот декана.

— Извините! — пищу, отскакивая от него и врезаясь спиной в твердую грудь

его зама.

— Тпррр… — шумный выдох над моим ухом похож на гром среди ясного

неба, а сжавшие плечи руки — на стальные пруты.

Роняю сумку, в панике повторяя:

— Извините…

— Что за гонки? — строго требует декан, поправляя свои очки и хмуря

густые брови.

— Я… извините… — прячусь от его гневного взгляда, пытаясь не

чувствовать сильного тела, к которому прижимаюсь каждым сантиметром

своего.

По плечам проносится дрожь, и мне нестерпимо хочется закрыть глаза, особенно когда пальцы Саши напрягаются.

— Вы не на дискотеке, уважаемая, — продолжает давить на меня декан, поправляя пиджак и пыхтя.

— Я же извинилась… — выпаливаю в сердцах.

— Помолчи, — слышу тихий приказ над головой, от которого сомн мурашек

стекает по позвоночнику. — Это ко мне, — обращается Романов к декану, выпуская мои плечи и отходя на шаг.

— Черте что… — ворчит тот, дергая на себя дверь и хлопая ею так, что я

вздрагиваю.

В тишине опустевшего коридора отчетливо слышу близкое дыхание.

Слышу знакомый аромат мужского парфюма и, кажется, стук своего

сердца. Мысли скачут в голове, набегая друг на друга и сталкиваясь.

Опустившись на колени, снова роняю на пол шубу, начиная собирать

высыпавшийся из сумки хлам. Помаду, ручки и… паспорт…

Он может думать, что я разучилась говорить, но я не знаю, что ему сказать.

Даже смотреть на него я опасаюсь, потому что не знаю, как сдержать

чувство досады от того, что меня только что отчитал декан, и это было

недружелюбно и враждебно. И ужасно неприятно…

Воздух шевелится, когда в абсолютной тишине Александр Андреевич

опускается на корточки напротив, подбирая лежащую рядом с его ботинком

ручку и мохнатый красный колпачок к ней.

Упрямо молчу, выхватывая ее из его пальцев. Его взгляд на своем лице я

чувствую кожей. Подцепив мою шубу, укладывает ее на свои колени, перебросив через локоть.

— Как дела?

Вскинув глаза, встречаю тяжелый взгляд исподлобья.

Лучше бы мне этого не делать, потому что я мгновенно забываю, где

нахожусь! Слишком близко. Его плечи закрывают собой свет. Обтянутые

черным пиджаком, они опущены, из ворота белой рубашки выступает его

чертовски скульптурная шея.

— Лучше всех, — мой голос звучит шершаво.

Его глаза кружат по моему лицу, то сталкиваясь, то разминаясь с моими, потому что я тоже кружу по его лицу. Сжимаю пальцы, чтобы они вдруг не

оказались на его губах или еще где-нибудь на его теле. Он опять зарос, но

успел постричься. Волосы мягкими волнами отброшены со лба. Меня тянет

к нему какой-то аномальной магнитной силой, особенно когда его рука

вдруг взмывает вверх, а потом резко возвращается обратно на колено, складываясь по дороге в кулак…

Округлив глаза, смотрю на дверь деканата, за которой слышна возня.

Что с этим мужчиной не так?! Что?

Он смотрит на меня так, что у меня уши закладывает. Мне вдруг кажется, что если он немедленно до меня не дотронется, мы оба начнем корчиться в

муках!

Метнув взгляд на закрытую дверь, сжимает зубы и с выдохом раздувает

крылья своего прямого красивого носа, переводя на меня мрачный

молчаливый взгляд.

Выхватив из его рук свою шубу, вскакиваю на ноги, говоря:

— Хорошего дня.

Не дожидаясь ответа, с пылающими щеками оставляю его наедине с собой

и со всеми его делами вместе взятыми. Напрягая шею до хруста в мышцах, потому что моя голова так и норовит обернуться, но, в отличии от

Александра Андреевича Романова, я помню, что с девяти до пяти он, черт

возьми, замдекана моего факультета!

Глава 40. Романов

— Пф-ф-ф… — уперев в колени руки, Руслан кряхтит. — Я не в ресурсе…

времени не хватает даже на спортзал…

— Скоро пузо отрастишь, — скачу вокруг него, хлопая над головой в

ладоши.

— Иди ты… — хрипло смеется, продолжая восстанавливать дыхание.

Туманная морось, окутавшая парк, забивает легкие сырым воздухом.

Выглядит, как молоко, особенно в сумерках.

Утерев рукавом толстовки пот со лба, бросаю взгляд на дорожки.

Всматриваюсь в каждую, бегая глазами от одной к другой и обратно, прислушиваясь к далекому собачьему лаю, от которого сводит зубы.

Не знаю, на кой-черт это делаю. Вероятность увидеть где-то здесь, среди

грязного снега, тумана и сумерек белую шубу или малиновую куртку —

нулевая. Случайности происходят, но даже у них есть какой-то предел, иначе мне вообще не было бы покоя. Твою мать. Если бы сейчас я увидел

где-то поблизости “белую шубу” или “малиновую куртку”, я бы ее просто

придушил. Время почти одиннадцать вечера.

Запрокинув голову, делаю глубокий вдох.

Усталость есть, и она приятная. Может хотя бы сегодня я высплюсь по-человечески? Пялиться по ночам в потолок откровенно замахало.

Закинув на скамейку ногу, делаю растяжку, бросив еще один взгляд на

пустые дорожки.

Присев рядом, Рус задумчиво тянет:

— Че-т время как-то летит. Пацану моему пять почти.

Зачерпнув ладонью снег, лепит из него снежок, тупо глядя на свои

кроссовки.

— Пять это не двадцать пять, — меняю ноги, в чем-то с ним соглашаясь.

— Двадцать пять, — невесело посмеивается он. — Когда ему двадцать

пять будет, мне шестьдесят стукнет.

— Может фонари организуешь все таки… — присаживаюсь рядом. — К

тому времени.

— К тому времени, Сань, — запускает снежком по брусчатке. — Парка

этого не будет. Ты планы застройки видел?

— Не-а. Я ж не мэр.

Посмотрев на заметенный снегом пруд, кривлюсь от этой информации.

Цифра двадцать пять внезапно кажется слишком большой. Слишком

большой кажется даже цифра семь. Семь дней. Столько дней я не видел и

не слышал Любу. Это просто долбаное волшебство. С учетом того, что она

лезла в мои глаза из всех утюгов на протяжении целого месяца, это просто

долбаное волшебство.

Все совсем хреново, если я, как верующий в “мировой разум”, на полном

серьезе рассчитываю на очередную случайную встречу с девушкой, но она

просто испарилась. Исчезла со всех радаров. Все очень хреново, потому

что чем больше дней я ее не вижу, тем сильнее этому сопротивляюсь, хотя

сама она не делает для этого ничего.

Свесив с колен руки, разжимаю пальцы и собираю их в кулак, угрюмо

наблюдая за процессом.

Я не потребитель.

Я не буду искать с ней встречи. Не стану втягивать ее в отношения, в

которых ничего не могу предложить. Не могу предложить ничего

серьезного.

Даже

если

отбросить

к

чертям

собачьим

наши

“обстоятельства”. Дело и во мне, и в ней самой. Мне трудно сказать, чего

она хочет от жизни, и знает ли это сама. В ее возрасте я вообще думал, что

тридцать лет — это пенсия. Я знаю чего хочу. Хочу семью. Хочу своих

детей. Мой друг только что напомнил мне об этом, а так же о том, как

скоротечно время. К очередной попытке создать семью я планирую

подойти очень ответственно. Дело не в моей сестре, не в моих

родителях….

Черт…

Тру лицо ладонями, чтобы прогнать из башки образ усыпанного еле

заметными веснушками юного лица. Кажется, раньше она их хорошенько

прятала, потому что неделю назад я познакомился с ними впервые, но

ничего не может привлекать меня в ней больше, чем уже привлекает.

На этой самой скамейке почти месяц назад я впервые увидел свою

студентку по-настоящему. Возможно, я встречал ее и раньше. Черт его

знает. “Мировой разум”, твою мать, берег меня от этой встречи? Лучше ему

поберечь меня и впредь, потому что мне нужно чуть больше долбаного

времени, чтобы справиться с реакциями своего тела и своей башки на

Любовь Константиновну Стрельцову.

Пожав Чернышеву руку, двигаюсь к своей машине, со злостью пиная по

дороге снег, а когда сажусь за руль, ударяю по нему рукой.

Я не знаю, в чем моя проблема, но еще никогда в жизни я так не хотел

жрать десерты на первое, а Люба именно оно и есть. Что-то невероятное

вкусное, и такое же запретное.

Мне не девятнадцать.

Я умею держать себя в руках.

Глава 41. Люба

В последнюю неделю мои дни похожи на дни сурка.

Просто они однообразные. И как бы ужасно не звучало, меня это

устраивает. Это дарит ощущение безопасности. Может оно и ложное, но

мне все равно. Трусливо скрываться от Касьянова очень утомительно, зато

я могу с уверенностью сказать, что сегодня у меня не будет неприятностей, а это… гораздо важнее. Через неделю я выйду на учебу. Вот что давит на

меня. Давит и давит. В моих дурацких руках не так много козырей. У меня

их вообще нет. Никаких. И еще я просто не хочу никого видеть… Я

справлюсь… Только не знаю как.

— Как-нибудь… — шепчу, натягивая на озябшие пальцы рукава свитера.

Закусив губу, рассматриваю белые носки с красными клубничками в

большом лотке со всевозможным барахлом текстильного отдела самого

распиаренного в городе сетевого магазина. Не удивительно, что цены здесь

такие ненормальные.

В почти десять вечера кроме меня на всех этих бесконечных квадратных

метрах почти никого. Это тоже дарит ощущение безопасности. Мало кто

ходит за покупками в десять вечера понедельника.

Изучив состав на этикетке, бросаю носки в тележку и толкаю ее вдоль

огромных стеллажей бакалеи.

Глядя в свою тележку, понимаю, что должна остановиться прямо сейчас. У

меня уже и так покупок больше, чем смогу самостоятельно дотащить хотя

бы до такси, но у моего брата день рождения, и тридцать лет бывает один

раз в жизни, поэтому решаю взять еще и икры. Не знаю сколько недель нам

потребуется, чтобы все это съесть, но я готова два дня простоять у плиты, лишь бы… не думать… лишь бы не тосковать… об этом… этом дураке…

Замерев у холодильника, пытаюсь припомнить, зачем сюда пришла.

Как капризный ребенок поджав губу, выхватываю с полки маленькую

жестяную банку и швыряю ее в тележку. Захлопнув холодильник, иду к

кассам, по дороге захватив пачку чая, но врезаюсь в невидиму стену, когда

вижу впереди широкую спину в черном пальто.

Открыв от изумления рот, слежу за тем, как Александр Андреевич шагает

мимо закрытых касс к единственной рабочей и ставит на ленту

здоровенную пластиковую бутылку с голубой жидкостью.

На его голове капюшон толстовки, который никак не сочетается со строгим

черным пальто. Даже несмотря на этот капюшон не узнать его я могла бы

только если лишилась бы всех органов чувств разом!

Впившись в ручки тележки, врастаю в пол, осматриваясь по сторонам в

поисках хоть какой-то поддержки.

Все мои тяготы вдруг наваливаются на меня разом.

Все разом.

Когда вижу его здесь, перед собой, вдруг чувствую себя ужасно слабой.

Маленькой слабачкой, у которой вместо гордости одни только слезы!

Судорожно глотнув воздуха, вдруг понимаю, что все это время была

натянутой пружиной. И эти предательские слезы, которые вдруг

выкатываются из моих глаз — тому подтверждение.

Я не готова.

Не готова делать вид, будто мне все равно. Будто мне до сих пор не

страшно смотреть ужасы одной, или ждать звонка с неизвестного номера

на свой телефон. Или делать вид, будто мне все равно, забыл он меня или

еще нет…

Отодвинув пальто, он достает из заднего кармана джинс телефон и бросает

хмурый взгляд в пространство, повернув голову. Отвернувшись, делает шаг

вперед, а потом его голова дергается и поворачивается опять, а глаза

впиваются в меня, застывшую посреди зала.

Пячусь и разворачиваю тележку, ныряя в первый попавшийся ряд.

Не хочу его видеть… Не хочу…

Я не хочу, чтобы он меня жалел. Хочу, чтобы любил…

Пробежав ряд насквозь, сворачиваю к холодильникам, суетливо возвращая

на место курицу, которую вообще не должна была брать, а за ней

возвращаю и утку…

— Ты странно делаешь покупки… — слышу за спиной напряженный, до

мурашек знакомый голос.

Стерев пальцами слезы со щек, дрожащей рукой возвращаю на место

креветки.

— Я вообще странная, — отвечаю хрипло, задвигая крышку холодильника.

Обняв пальцами ручку тележки, слепо двигаюсь вперед.

Жесткие пальцы прихватывают мой локоть раньше, чем успеваю исчезнуть

за очередным поворотом.

Развернув меня к себе, Романов смотрит в мое лицо, которое пытаюсь от

него спрятать, но безжалостные пальцы, обнимают мой подбородок, заставляя запрокинуть голову.

Сбросив с головы капюшон, давит на меня своим взглядом из-под густых

темных бровей. На секунду мне кажется, будто черты его лица стали

острее. Такие же режущие без ножа, как и этот взгляд.

Не хочу, чтобы он видел мои слезы! Закрываю глаза, чтобы не видеть, как, сжав челюсти, он раздувает крылья носа, будто втягивая в себя мой запах!

Чтобы не видеть того, как его глаза горят каким-то адским огнем, от

которого мне жарко. Чтобы не видеть его всего и не сделать то, чего хочу

больше всего на свете — прижаться носом к его шее и забраться в его

пальто. Почувствовать его твердое тело своим. Каждый его кусок! Каждую

мышцу… потому что он мужчина, и я помню это прекрасно! Мне не нужен

отец или брат. Он мужчина, и я хочу его так. С тех пор, как увидела

впервые…

— Отпусти… — прошу дрожащим голосом, упираясь руками в его живот.

Он вздрагивает под моими пальцами, сбивая наше дыхание.

— С кем ты здесь? — спрашивает жестко.

Я чувствую, как подрагивают его пальцы, гладя мою щеку. От этого мне

хочется стонать. Он не отпустит. Может я знаю его месяц, но этот напор его

тела на свое уже ни с чем никогда не спутаю!

— Ни с кем, — хриплю. — Отпусти… — повторяю, открывая глаза и

облизывая пересохшие губы. — Вы свободны, Александр Андреевич. В

пролете…

— Твою мать… — выдыхает со стоном, запрокидывая голову.

Издав хриплый смешок, делает глубокий вдох, поднимая и опуская грудь.

Обняв мое лицо ладонями, опаляет его искрами своих глаз, без слов

предупреждая о своем намерении. Мои губы зудят. Точно знаю, что он

собирается сделать. Этот его взгляд я ловила на себе предостаточное

количество раз!

— Мне не… не нужны такие отношения, — выпаливаю, ударяя его кулаком

по плечу.

— Какие? — таранит меня взглядом, забираясь ладонями под волосы на

моем затылке и обнимая ими мою шею, в то время, как большие пальцы

его рук очерчивают уголки моих губ, и это так интимно, что мне хочется

выть.

— Ничегонезначащие! — выкрикиваю с дрожью в коленях от липкого

страха.

Если это не вынос мозга, тогда что?!

Плевать мне. Плевать мне на логику мужчин. Плевать, плевать, плевать…

Сжав зубы, он молчит бесконечные секунды, а потом все так же жестко

спрашивает:

— Какие ты хочешь?

— Я… — смачиваю слюной горло, чтобы не звучать, как ржавая скрипка. —

Хочу… быть у тебя единственной. То есть… я имею ввиду…

— Я понял.

— Если я хочу тебя видеть, то имею на… на это право, так же, как и ты…

Предельная серьезность его лица заставляет воздух рваться из легких, будто мы заключаем проклятый пакт.

— Что-то еще? — спрашивает спокойно, но чертовски раздражающе

вкрадчиво.

— Да… — шепчу я.

— Слушаю.

— Я люблю цветы… даже больше, чем… десерты… знаешь, мне нравятся

цветы…

Зажмуриваю глаза со стоном, когда его губы стирают эти слова, крадя их

вместе с моим вдохом. Чтобы не стечь на пол, обвиваю руками его шею. А

когда его вкус вместе с языком обжигает мой, чувствую, как подкашиваются

колени. Сдавив рукой мою талию, он с шумом втягивает носом воздух, продолжая с напором и голодом ласкать мои губы. И я набрасываюсь на

них в ответ. Так же жадно, как и он! Пропускаю его волосы через пальцы, пока его пальцы сгребают в ладони мои ягодицы, соединяя наши бедра.

Атомная вспышка в животе толкает меня, как взрывная волна. Дрожь

возбуждения прокатывает по телу от макушки до самых пяток, на что Саша

с ответным стоном пошатывается и чертыхается, врезавшись вместе со

мной в тележку…

— Ай… — прижимаюсь лбом к его лбу, пытаясь дышать.

На большее я не способна. Только дышать, пока его руки сжимают мою

спину, а губы с рычанием проговаривают:

— Чем таким ты, блин, пахнешь?! Просто подыхаю от твоего запаха…

Мои ноги еле касаются носками пола, но я вообще никогда не чувствовала

себя в такой безопасности, как в его руках! Никогда…

— Не знаю! — выкрикиваю в ответ. — Ты тоже пахнешь, как наркота!

— М-м-м… — мычит через зубы. — Как ты здесь оказалась? — спрашивает

вдруг.

— А ты? — досадую, прижимаясь лицом к его шее.

— Уже не помню.

— Это важно?

— Просто хочу понять, как это работает…

Со всхлипом смеюсь. Я ничего не хочу понимать…

С рывком выпустив меня из рук, хватает мою ладонь своей и толкает

второй мою тележку, скомандовав:

— Пошли…

Пригнав на кассу мои покупки, начинает выкладывать их на ленту, пока

мечусь вокруг, прикладывая к горящему лбу холодные ладони и пытаясь

осмыслить, что мы такое творим?! Но по-моему, ни он, ни я уже ни о чем не

думаем. И моя рука оказывается в его как только, расплатившись, он

загружает два огромных пакета продуктов и свою бутыль в тележку. А потом

я оказываюсь в салоне его машины, больше не задавая никаких вопросов,

даже когда он оказывается в моей квартире. Оставив пакеты на полу у

входа, толкает меня к стене, тихо обещая:

— Больно не будет…

Глава 42. Романов

“Какое ты предпочитаешь белье?”

Время на часах моего телефона — ровно пять вечера.

Если так пойдет дальше, мне можно за временем вообще не следить, Люба

прекрасно справляется с этой задачей вместо меня. Я бы не расстроился, реши она написать мне в течение дня, но у нее поразительная способность

сводить меня с ума своим ответственным отношением ко всему подряд.

Она дисциплинированная, как маленький американский солдат, только

американские солдаты не в состоянии привести меня в полную боевую

готовность одним сообщением.

“На тебе любое сгодится”

— Спасибо, Лена, — поднимаю глаза на секретаря, вертящегося у окна

моего кабинета.

Лена в одежде предпочитает консерватизм, только очень укороченный. Мне

никогда не приходится гадать, в чулках она или в колготках. Приемная у нас

с деканом общая, и раз ему все это время было пофиг на то, что один из

его секретарей разгуливает по университету, сверкая трусами, то мне и

подавно.

— Всегда пожалуйста, — опрыскивает она из дозатора новорожденные

листья угнетенного фикуса.

Усмехнувшись, опускаю глаза на телефон.

“Ну а если честно?”

“Я предельно честен”

Ей не нужно стараться привлечь меня чем-нибудь. Я и так, твою мать, предельно заинтересован. Я в полнейшем дерьме. Все, что между нами

происходит вышло из-под любого контроля.

Я ни хрена не умею держать себя в руках. Стоило только увидеть ее после

недельной голодовки, я чуть не подавился своей слюной. Я не могу

держаться от нее подальше. Ни хрена не получилось…

— Что-нибудь еще? — слышу кокетливый вопрос.

Послав мне взгляд через плечо, Лена как-то по-особенному улыбается. Не

менее примечательно то, что я уже неоднократно ловил ее взгляд на своей

ширинке.

— Вроде нет.

Отвечаю, послав ей нейтральный взгляд, чтобы раз и навсегда дать понять

простую истину — если я не женат и я мужик, это не меняет того факта, что

я ее босс. Я никогда не крутил романов на работе, даже когда был моложе.

Это хреново сказывается на репутации, потому что выбор здесь огромный, но репутация дороже.

Все это было до того, как на моем жизненном пути возникла Люба.

“Ладно. Тогда выберу что-то на свой вкус”

Ее вкус…

“На вкус ты соленая”

Под хлопок закрывающейся двери, перестаю бороться с нарастающей в

паху тяжестью.

Гребаное безумие.

Я уже три дня не думаю ни о чем. Я три дня не ночевал дома, от этого

бомбит еще больше.

“Когда я смогу узнать, какой на вкус ты?”

“Когда я разрешу”

Может я извращенец, но мне нравится контролить ее таким способом. От

этого она заводится не на шутку.

Откинув на спинку кресла голову, закрываю глаза, выдыхая сквозь сжатые

зубы.

За окном опять моросит, а это значит, что Люба, скорее всего, весь день

проторчала одна дома. Образ ее жизни катастрофически отличается от

моего. Она никогда не была на море, никогда не летала на самолете,

никогда не спала с кем-то в одной постеле. Никогда, твою мать, не спала в

одной постели с другим человеком. Тем более с мужиком. До меня. У нее

не так много постоянных контактов с другими людьми, тем не менее, она не

перегружает меня чрезмерным вниманием, пытаясь за мой счет заполнить

все эти бреши.

Она… черт… будто позволяет мне быть рядом. Она сведет меня с ума, потому что это меня вымораживает.

Не знаю, как она это делает. Она не просит остаться с ней на ночь, но

оставлять ее одну мне даже в голову не приходит. Она действительно

хреново спит, часто просыпается, но этой ночью она была в самой

настоящей отключке, завернувшись в меня, как в одеяло. Все потому, что я

ненасытная скотина.

Не знаю, что творю, но остановиться уже не могу. Я пустил все на самотек, и мне на это плевать.

Сжав в кулак руку, кладу его на стол.

Мне просто нужно время, чтобы все обдумать.

“У меня ты разрешения не спрашивал”

“Ага” , — просто отвечаю ей. — “Как самочувствие?”

“Ммммммммм… кажется обошлось без мозолей”

Надеюсь, что без.

“Ты хорошо проверила?”

“Основательно. Но у тебя это лучше получается”

— Пф-ф-ф-ф… — глядя в потолок, отталкиваюсь ногой от пола, заставляя

свой стул вращаться.

Она знает, что сегодня у меня тренировка. После нее я собираюсь поехать

домой.

Любе нужно готовиться к завтрашнему экзамену, а мне нужно поработать с

документами, которыми завалили мою электронную почту.

“Я старался”, — пишу, вставая со стула.

“Мне в дверь звонят”, — печатает она. — “Может хватит уже деньги на

ветер пускать?”

Усмехнувшись, почесываю голову.

Курьер таскает ей цветы утром и вечером уже три дня подряд, раз уж она

их так любит. Мой бюджет рассчитан еще на два дня. Я знаю, что ей это

приятно. Я много раз дарил женщинам цветы, но никогда, твою мать, не

делал этого с таким пижонским куражом, но когда увидел, с какой

бережностью она пристроила в вазу первый букет, понял, что в ее жизни и

их было не так много. Она ковырялась с тем букетом долбаных полчаса, как с маленьким ребенком, даже когда я попросил оставить его на хрен в

покое, она еще десять минут решала, куда его лучше поставить.

“Мне пора”, — пишу, поглаживая пальцем экран и представляя на месте

плазменного стекла ее кожу. — “Позвоню после тренировки”, — добавляю

зачем-то, очевидно, вводя новую традицию.

Не дождавшись ответа, убираю телефон в карман куртки и покидаю

университет, кивнув на прощанье Лене.

К дождю добавился шквальный ветер, и я надеюсь, что на крышу моего

дома не прилетит шифер с соседней крыши, потому что погода очень

напоминает опасную.

Забрав вещи из химчистки, гоню машину к спортивному комплексу, собираясь основательно приложится к железу.

— Притормози. Давай еще подброшу, — стопорит меня мой фитнес-инструктор Ильюха, обходя тренажер.

— Пф-ф-ф… — выжимаю свою привычную двадцатку, поднимая и опуская

рычаги хаммера. Чувствую натяжение в бицепсах и плечах, и это бодрит. —

Ты меня сегодня угробить решил? — утираю полотенцем лицо, отпуская

рукоятки.

— Да нет. Все нормально будет, — заверяет он, гремя металлическими

“блинами” за моей спиной.

Уперев в колени локти, смотрю на пустой зал. На всю площадь здесь

только пара девушек на беговых дорожках и два парня у штанги. Размяв

шею, собираюсь возобновить жим, когда в поле моего зрения между

тренажеров вдруг мелькают убийственно розовые лосины.

Глава 43. Романов

— Давай еще десяточку, — слышу за своей спиной. — Потом на пресс

поработаем…

— Что? — впившись глазами в обтянутую розовым эластаном аккуратную

девичью задницу, чувствую бешеную пляску чертей у себя в башке.

Покачивая бедрами, новоявленная спортсменка двигается по залу, осматриваясь вокруг и вертя на пальце кончик высокого рыжего хвоста.

Розовые лосины и белый спортивный топ создают комбинацию, при

которой на всеобщее обозрение выставлен плоский бледный живот и

маленький круглый пупок, при виде которого во рту собирается слюна.

Найдя то, что искала, то есть, блин, меня, Люба растягивает свой розовый

пухлый рот в обольстительной улыбке, и я понятия не имею, когда, твою

мать, она научилась так улыбаться.

Ее лицо с собранными в хвост волосами похоже на невинное сердечко, которое мне хочется запятнать своей жадной пастью.

— Еще десяточку… — повторяет Илья.

— Угу, — утераю пальцем лоб, пока мое потное тело подвергается

тщательному осмотру.

Изучив все, что ей было нужно, отбрасывает за спину хвост, изображая

полную потерю ко мне интереса. Неторопливо подгребя к первому

попавшемуся тренажеру, начинает его рассматривать, очевидно, понятия

не имея, что с ним делать.

— Работаем? — снова теребит меня Ильюха.

Остановившись рядом, оборачивается, проследив за моим взглядом.

— Че за мармеладка? — усмехается, почесывая свою лысую голову. — Не

видел раньше.

Подняв на него тяжелый взгляд, впервые присматриваюсь к парню

повнимательнее. Сколько ему? Лет двадцать? Я бы мог засмеяться, потому

что внезапно понимаю — он мне не конкурент. Ни в одной, твою мать, позиции. У моей юной любовницы чертовски обманчивая внешность.

— Ты об эту “мармеладку” зубы сточишь, — бормочу себе под нос, наблюдая за тем, как Люба перемещается к следующему тренажеру, потому что с этим у них явно что-то не заладилось.

Обернувшись через плечо, снова находит меня глазами и, покусав нижнюю

губу, хлопает ресницами. Заметив, что я глаз с нее не спускаю, снова

прячет от меня лицо, но я не сомневаюсь в том, что она явилась сюда, чтобы забрать себе все мое внимание.

Черт.

Я готов отдать его ей. Потребность защищать ее даже в сраном спортзале

такая же сильная, как и мои низменные потребности в ее адрес.

— А? — переспрашивает Илья.

Наклонившись вбок, осматриваю зал, пытаясь понять, куда делся

дежурный инструктор. Даже ежу понятно, что она в тренажерном зале в

первый раз и ей нужна консультация.

— Давай свернемся на сегодня, — говорю ему, вставая.

Смотрит на меня удивленно. И в этом ничего странного, потому что я

никогда не подкатывал к девушкам в этом спортзале, хотя не могу сказать, что такой практики в моей жизни вообще никогда не было. Забираю с

подставки телефон и ключ от шкафчика, как гребаный рыцарь спеша на

помощь даме, но правда в том, что я хочу поскорее получить доступ к ее

телу.

Заметив мое приближение, переминается с ноги на ногу, бросая взгляд

куда-то в область моих спортивных шорт. Запах цветов щекочет нос, когда

останавливаюсь рядом. Мотнув головой на тренажер для сгибания ног, спрашиваю с совершенно недвусмысленным и топорным подкатом:

— Первый раз в зале?

Задрав голову, Люба смотрит на меня снизу вверх, а я борюсь с желанием

обнять ладонями ее лицо и сожрать ее губы пару раз. Искры в ее глазах

говорят мне о том, что правила этой игры ей очень по вкусу.

— М-м-м… — ведет она тонкими плечами, на которых хочу оставить

поцелуй. — Да… как этой штукой пользоваться? — взмахнув рукой, указывает на железяку.

— На нее нужно лечь, — позволяю глазам демонстративно скатиться в

вырез ее топа.

Именно так поступил бы любой подкативший к ней придурок.

Белые округлые полушария в этом вырезе действуют на меня ожидаемо.

Не знаю, как долго смогу размазывать эту игру, терпения у меня нихрена

нет. По ее коже бегут мурашки, и я отчетливо вижу, как проступают под

тонкой тканью горошины ее сосков, а когда смотрю в ее лицо — провожаю

глазами кончик ее языка, облизнувшего губы. Посмотрев на мои, Люба

лепечет:

— На спину?

— На живот, — положив на бедра руки, смотрю на нее исподлобья.

Бросив взгляд на зал за моей спиной, подходит к тренажеру, и

укладывается на него, растянувшись на узкой скамейке.

— Выше… — провожу пальцами по внутренней поверхности ее бедра.

Скольжу по розовому эластану и останавливаюсь только тогда, когда

добираюсь до самого конца.

Узкие стройные бедра вздрагивают, а моя студентка издает неразборчивый

всхлип, и на всю эту реакцию мое тело откликается аналогичным выбросом

тестостерона, потому что не сомневаюсь в том, что в ее теле только что

произошли все нужные для меня выбросы. Те, которые, твою мать, обеспечивают лучшее скольжение.

С шумом втянув в себя воздух, захватываю ее лодыжку и укладываю под

кожаный валик. Сначала на одной ноге, потом на второй.

— Работай, — велю, проведя пальцами по вздернутой вверх попе, а потом

по голой коже ее спины.

С тихим стоном сгибает колени, начиная поднимать груз.

Быстро осмотрев зал, нахожу глазами брусья, интересуясь:

— Сменим локацию?

— Да, — выгибается в спине, отталкиваясь от скамейки.

Округлая попа взмывает вверх, приканчивая мое терпение.

— Пошли, — подхватываю ее локоть, таща к брусьям.

Разместив Любу между поручнями, кладу на них ее руки. Свои кладу на

тонкую талию, вжимая ее мягкое место в свой пах и прикладываясь носом к

волшебной кнопке у нее за ухом.

От контакта ниже пояса на спине проступает пот.

— У меня… — шепчет, пошатнувшись. — Вообще-то парень есть…

— Правда? — черчу на нежной коже языком кружок.

— Да… знаете, что он с этой вашей штукой сделает? — роняет голову на

грудь, имея в виду ту штуку, которая упирается в ее прелести.

— Он у тебя буйный? — прижимаюсь губами к ее уху.

— Он нормальный.

— Скучный?

— Нет, он…

Опустив голову, прижимаюсь носом к ее шее, делая жадный вдох.

— Какой?

— Умный…

— Умный и нормальный? — повторяю сухо.

Отбросив голову на мое плечо, Люба смеется, и я сжимаю в руках ее

гибкое, чертовски горячее тело, наплевав даже на то, что в этом зале

можно встретить долбаную половину моих знакомых.

— Это ни хрена не комплемент, — сообщаю, глядя в горящие голубые

глаза. — Ты сорвала мне тренировку.

— Ох, как мне жаль, — смотрит на мои губы, намагниченно тянется вверх.

— Может я тогда пойду?

Соблазн приложиться к ее губам почти непреодолим, но ещё

непреодолимее соблазн заставить нас обоих немного, твою мать, потерпеть.

— Жду тебя внизу через десять минут, — разжимаю руки, сдергивая с шеи

полотенце и прикрывая им пах.

Глава 44. Романов

Приняв самый быстрый душ в своей жизни, запрыгиваю в джинсы посреди

пустой раздевалки и тру мокрые волосы полотенцем, выхватывая из

шкафчика рубашку, которую надеваю на ходу.

Нестись со всех ног к девушке — в моей жизни это какое-то новое, неизведанное явление, но, поскольку в последние дни я мало думаю в

принципе, сейчас решаю продолжить в том же ключе.

Захватив в гардеробе пальто и надев шапку, забрасываю на плечо сумку, осматривая пустой холл фитнес-центра, и чертыхаюсь, когда вижу, как

Люба вышагивает по крыльцу с той стороны стеклянных дверей. Толкнув их

рукой, выхожу на улицу, где меня приветствует шквальный ледяной ветер.

На ней этот бесконечный серый пуховик, в котором она похожа на гусеницу

и сиреневая шапка толстой вязки, на плече маленькая голубая сумка, похожая на авоську с бантиками. Не имею понятия, где она вообще находит

все эти дурковатые аксессуары, но я уже ничему не удивляюсь.

Увидев меня, несется навстречу.

Подхватываю ее на ходу, сдавив одной рукой талию так, что ее ботинки под

тихий писк повисают в воздухе и, раз уж я “умный и нормальный”, рычу:

— Чего ты тут морозишься?

Вместо ответа обнимает меня за шею, с жадностью присасываясь к моим

губам, пока сбегаю вместе с ней по ступенькам и целую в ответ мягкий и

теплый податливый рот.

— М-м-м… — стонет, когда находит мой язык своим.

Она умеет выбивать меня из колеи.

Это давно забытые ощущения, когда девушка целует тебя так, будто сходит

по тебе с ума. Я и сам недалеко ушел, потому что, дотащив ее до своей

машины, бросаю на землю сумку и прижимаю Любу к пассажирской двери, обнимая ее лицо ладонями и набрасываясь на ее губы, как поехавший. Но

я просто, твою мать, не могу остановиться. Она слишком сладкая.

Слишком возбуждающая. Слишком податливая, и она горит в моих руках, издавая мяукающие стоны и цепляясь за мое пальто.

Зачем вообще мне останавливаться?

Причин хватает, но гулять на поводу у своих хотелок — отличное

времяпрепровождение. Кажется, это самый отвязный роман в моей жизни,

потому что до нее я не творил такой хренатени, и то, что мои ладони

сгребают ее тощий зад посреди стоянки фитнес-центра — тому

доказательство.

Ее возбужденное лицо настолько персиково-матовое, что боюсь опять

расцарапать его щетиной, поэтому бадаю ее нос своим, веля держаться от

меня подальше.

— Залезай, — трамбую ее в машину.

Закинув в багажник сумку, забираюсь на свое место.

— П-ф-ф-ф… — прикрыв глаза, откидываю голову на спинку, пытаясь

привести себя в состояние, при котором я мог бы, черт возьми, вести

машину.

Тихое прерывистое дыхание рядом постепенно приходит в норму вместе с

моим, а потом вообще с ним синхронизируется. По непонятным причинам я

знаю, что это не случайность. По тем же причинам я чувствую прилив тупой

мужской гордости от того, что, несмотря на все свои фокусы, Люба все

равно признает мой авторитет даже таким образом. И то, как она это

делает — не потребность в отце или в еще одном брате, а потребность во

мне, как в мужчине, поэтому при всем гребаном упорстве я не смог бы

воспринимать ее, как ребенка. Только, твою мать, как женщину. Свою

женщину.

— М-м-м… — тяну, со стоном.

Зараза.

— Ты ведь украдешь меня? — ее голос подрагивает.

Это окончательно гробит любую мою логику.

Потому что звучит так, будто впервые в жизни она сдается и просит меня о

чем-то, и эта просьба звучит убийственно.

Так, будто она просит не оставлять ее сегодня одну.

Посмотрев на нее, вижу закрытые глаза под широкой резинкой вязаной

шапки и прижатую к груди сумку. Не сомневаюсь, что все необходимое на

любой случай жизни у нее с собой, и понимаю, что я скорее сдохну, чем

оставлю ее сегодня одну. Эта слабость, которую Люба позволила себе

только что, окончательно срывает крышу, лупя по всем моим инстинктам

сразу.

— Даже не сомневайся, — хриплю, заводя машину.

Трогаюсь, не трудясь прогреваться и на ходу пристегивая ремень.

Люба молчит всю дорогу до моего дома. Я тоже молчу, потому что знаю, если бы она хотела поболтать, мы бы уже это делали, но я ни на одну

секунду не забываю о том, что она рядом, два раза проехав на желтый. И

если я придержал коней пятнадцать минут назад, то оказавшись в доме с

голодом слежу за ней.

Остановившись посреди коридора, она расстегивает свой безразмерный

пуховик, глядя на меня своими прекрасными голубыми глазами. В тишине и

полумраке моего дома шелест одежды перекрывает только наше дыхание, и весь мир за дверью сейчас может катиться в ад.

— Знаешь о чем я подумала, когда увидела тебя в первый раз? —

спрашивает, снимая шапку и запуская ею в меня.

Ловлю ее на лету и кладу на комод, стряхнув с плеч пальто.

— Ты уверена, что мне стоит это знать? — подойдя к ней сзади, прижимаюсь носом к волосам на рыжей макушке, помогая снять куртку.

— Да… — говорит тихо, позволяя мне помочь.

Бросив пуховик рядом с шапкой, сжимаю ладонями узкие плечи, чувствуя

себя как-никогда здоровым, потому что без каблуков, платформы и прочего

арсенала, она еле-еле догребает макушкой до моего подбородка.

— О чем? — сгорбившись над ней, оставляю поцелуй на тонкой нежной

шее.

Издав тихий вздох, Люба шепчет:

— Что у тебя отпадная задница.

— Чего? — мое удивление совершенно неподдельное.

Прыснув от смеха, Люба разворачивается и обвивает руками мою шею.

Поймав ее бедра, помогаю обнять себя ногами в кислотно-розовых

лосинах. Развернувшись, несу ее вверх по лестнице.

Я не особо разбираюсь в женской логике, но подобное в свой адрес слышу

впервые.

— Ты думала о моей заднице на лекции по пептидным связям? — уточняю, толкнув ногой дверь.

Ее смех наполняет комнату, заставляя меня самого лениво улыбаться, пока

ищу выключатель.

— По-твоему я должна была думать о связях? — выпаливает она.

Сжимаю руками ее спину, заставляя влипнуть в себя каждым изгибом.

— Это было бы логично, — смотрю в ее смеющиеся глаза, откинув голову.

— Не удивительно, что у тебя с ними все так хреново.

Она снова смеется, а я бросаю ее на кровать.

— Может хочешь мне с ними помочь? — перекатившись на спину, приподнимается на локтях.

— Со связями? — остановившись над ней, принимаюсь расстегивать

манжеты рубашки.

— Да, с ними, — приоткрыв губы, следит за моими пальцами.

— Можем попробовать, — говорю хрипловато, отбрасывая рубашку.

Закусив губу, она водит глазами по моему торсу, и налет любой веселости

слетает с меня мгновенно, потому что вижу, как участилось ее дыхание и

как заерзали по матрасу бедра.

Я всегда считал себя терпеливым человеком. Знать бы где я похерил это

терпение, потому что совать член в рот недавно оперившейся

девственнице, даже несмотря на то, что она сама этого хочет, казалось мне

скотством. Но ее глаза впиваются в мою ширинку, пока стою над ней, опустив вдоль тела руки и жру глазами ее губы, пытаясь представить, что

будет, если она пустит свой острый язык в это дело.

Переместившись в пространстве, как кошка, Люба становится на колени на

матрасе, глядя на меня снизу вверх пылающими глазами.

Протянув руку, обхватываю ладонью маленький упрямый подбородок и

проталкиваю между розовых пухлых губ большой палец, спрашивая:

— Знаешь, о чем подумал я, когда увидел твои губы первый раз?

Сглотнув, она мотает головой, а подушки пальца касается ее язык.

Мгновенная пустота в башке закономерна, потому что моя кровь начинает

активно заполнять трусы, и это при том, что Люба еще даже ничего не

сделала. Просто саданула по моему пальцу языком и втянула его в себя, порхая своими пушистыми, твою мать, ресницами.

— О том, какой твой рот внутри, — говорю хрипло, второй рукой

расстегивая свой ремень.

Она проглатывает мой палец до самого основания. Посасывает его, сводя с

ума от ощущений моего пальца во влажном кольце ее губ. И делает это, прикрыв от удовольствия глаза.

Блять…

Расстегнув пуговицу на джинсах, тяну вниз собачку молнии.

Забрав свой палец, опускаю руки вдоль тела, предлагая ей продолжить

самой.

— Что мне делать? — лепечет взволнованно.

Это просто долбаный минет, но, кажется, она и его собирается делать на

пятерку.

— Тебе придется стать на колени, — сиплю я, указывая подбородком на

пол. — Сюда.

Стянув через голову толстовку, остается в белом спортивном топе.

Подумав, решает избавиться и от него, лишая мои мозги последней крови.

Маленькие коралловые соски похожи на горошины, от этого во рту

собирается слюна, а когда она становится передо мной на колени, втягиваю носом воздух.

Чуть стащив с моих бедер джинсы, берется за трусы.

— Твою мать… — цежу, чувствуя на себе осторожные теплые пальцы.

Она сжимает меня у самого основания, делая из своей ладони кольцо, которым медленно ведет вверх и вниз.

Отупело наблюдая за тем, как мой член попадает в ее рот. Пошатнувшись, сгребаю ладонью ее волосы.

— Саш? — выдыхает, подняв на меня глаза. — Все нормально?

— Пять баллов…

Хочу толкнуться в ее рот опять, но окрещаю себя скотиной.

— Продолжай… — мне чертовски необходимы ее губы.

Возможно, даже без воздуха я протяну немного, твою мать, дольше.

Перестаю дышать, когда мягкое влажное кольцо снова оборачивается

вокруг меня. Но все это цветочки, потому что, привыкнув, Люба начинает

мне отсасывать.

Подхватив ладонью ритм моих бедер и дрожит вслед за моим сдавленным

хрипом.

— Стой… — тяну ее за волосы. — Люба… стоп…

Освободив меня, в сердцах хрипит:

— Но ты же хочешь…

— Ты будешь делать все, что я хочу? — рычу, хватаясь за свой зудящий

член.

— Может быть! — выкрикивает она.

Раскрасневшаяся и полуголая. На коленях и с припухшими губами!

— Ладно, черт! — цежу, снова обхватывая ладонью ее подбородок. —

Открой, — велю сипло.

Сглотнув, она приоткрывает губы, и под своими пальцами чувствую, как

колотится жилка на ее шее. Это не идет ни в какое сравнение с тем, как

долбит мое собственное сердце о ребра.

Зажав себя в кулаке, сжимаю зубы и двигаю рукой, сквозь подступающий

оргазм силясь не пропустить прилив неприязни или брезгливости на ее

лице, но его нет.

Зараза…

Выстрелив на ее щеку со стоном, мечу и вторую, я на последнем скачке

сознания последние капли оставляю на ее губах и языке, после чего

валюсь на кровать, как подкошенный.

Утром нам придется отправиться в университет вместе. Это то, о чем я

думаю, слушая ее тихое сопение на своей груди два часа спустя. Это

самый отвязный роман в моей жизни, и он совершенно точно вышел из-под

какого-либо контроля, потому что я, кажется, совершенно точно влюблен в

свою, мать вашу, девятнадцатилетнюю студентку.

Глава 45. Люба

— Сегодня вечером у меня дела.

Повернув голову, ловлю быстрый взгляд Саши на своем лице.

Крепко держа руль обеими руками, он смотрит на дорогу, а я смотрю на

него, пытаясь задушить в себе черное всепоглощающее разочарование.

Я ужасная приставала, но за последние четыре дня и четыре ночи я

пристрастилась к нему так, что уже с трудом могу это скрывать.

Я… люблю его. И, кажется, не могу без него жить.

Ничего в моей жизни не подготовило меня к тому, что отношения со

взрослым мужчиной могут быть такими изматывающими и такими

упоительными, черт возьми. Нет, не со взрослым мужчиной, а с

Александром Андреевичем Романовым. Потребность услышать от него то, что я чувствую в каждом его взгляде и в каждом его прикосновении —

убивает!

Понятия не имею, что творится в его гениальной голове, но если он

собирается отрицать то, что я тоже нужна ему до чертиков, то он… просто

дурак.

Не знаю, о чем он думает, но на его лбу прорисовались морщинки, и

вообще, сегодня утром он странный. Молчаливый и задумчивый, а я просто

рада тому, что сегодня мне не пришлось знакомиться с его сестрой еще

раз, потому что этим утром в его доме она не появлялась.

Я чувствую себя ужасно, но я… не хочу делить его даже с ней. Вообще ни с

кем.

Ты эгоистка. Отвратительная…

Может и так! Но теперь проведенный без него день в моей голове за день

не считается. Это ужасно незрело, и я никогда ему в этом не признаюсь.

Переведя глаза с его сосредоточенного мужского профиля на крупные

сильные ладони, чувствую, как стекают по ногам мурашки.

Руки у него умелые. Как и… все остальное. В его руках я много о чем

забываю. В последние дни я вообще много о чем забыла, потому что я

счастлива, как никогда во всей своей жизни! И я… боюсь этого… так боюсь

его потерять

Светофор переключается на красный прямо перед “нашей” машиной, и мой

любимый мужчина ловит мои липкие взгляды на своих руках, чуть повернув

голову.

— Я собираюсь посмотреть ужасы сегодня вечером, — сообщаю, проклиная свою слабохарактерность.

Звучит так, будто я заставляю его отказаться от своих планов, но даже если

они у него есть… он знает, где меня найти.

— Кхм… одна? — тянет Романов мрачновато.

— Да, — вздыхаю, видя впереди ворота университетской территории.

— Это провокация? — уточняет, загоняя машину на ближайшую парковку, где почти нет машин.

Отстегнув ремень, осматриваюсь по сторонам, надеясь, что нам никто не

помешает.

Заглушив мотор, Саша упирается одной рукой в руль, поворачиваясь ко

мне вполоборота.

Его гладковыбритые щеки кажутся точеными, а губы — полными.

Безумная мысль, которая лишает меня пульса — это попытка представить, как будет выглядеть его маленькая копия.

Боже…

Девочки или мальчик. Без разницы!

Остановив глаза на моем лице, смотрит исподлобья, пока вру, покрываясь

мурашками под его взглядом:

— Нет.

— Нет? — выгибает густую бровь, поставив вторую руку на бардачок.

— Нет… — шепчу, упираясь ладонями в его каменное широкое бедро и

глядя на его губы.

Накрыв ладонью мой затылок, сминает мои губы своими, от чего под

веками закатываю глаза.

Жадность его рта в последние дни стала стала какой-то заразной. Я не

могу не отвечать ему тем же.

Его губы так не похожи на мои.

В этом напоре столько мужского, что мне каждый раз приходится

подчиняться, и от этого в моих ботинках поджимаются пальцы.

— Кто принимает у тебя экзамен? — бормочет, прижавшись носом к моей

щеке.

— Луганский… а что, хочешь поприсутствовать?

— Если будут проблемы, просто попроси пересдачу.

— Я взрослая девочка…

Тихо усмехнувшись, со вдохом сильнее вжимается в мою щеку, повторяя:

— Я буду занят сегодня вечером.

Тоска сжимает сердце, но я потерплю. Может быть… где-то в моей душе и

живет обида от того, что мы прячемся, будто воры… но я лучше умру, чем

наделаю для него неприятностей.

— Ладно… — пытаюсь открыть глаза и снова начать дышать, но его запахи

такие дурманящие.

Пена для бриться, запах его туалетной воды и его одежды, аромат зубной

пасты в его дыхании…

— Я пойду, — вяло выбираюсь из его рук и надеваю шапку.

Обернувшись через плечо, тихо спрашиваю:

— Пока?

Прижав к губам кулак, Саша наблюдает за мной, не произнося ни слова.

Это смущает, потому что его глаза, как два прожектора, кружат по моему

лицу.

— Пока, — кивает, и я начинаю выбираться из машины.

Но даже находясь в другом конце учебного корпуса, я чувствую, что он где-то рядом.

Может быть это и лишило меня всех защитных барьеров! Потому что целый

час бездумно пялясь в свой билет, я все же признаю, что отправилась в

первую пятерку чертовски поспешно. Но хуже всего то, что, вымолив у

пожилого профессора четверку с проклятым минусом, я вырываюсь из

аудитории и, сделав два шага в сторону, встречаюсь глазами с

насмешливым лицом Касьянова.

И эта насмешка такая ледяная, что мне на секунду становится страшно.

Но это ровно до того момента, как я понимаю, что кроме нас двоих здесь

еще двадцать человек…

Я не боюсь…

Не боюсь.

Сглотнув, деревенею, выпрямляясь, как струна, и решаю не бежать, даже

когда он отталкивается от стены и направляется ко мне. Ведь бешеные псы

чувствуют страх! А во мне его слишком много…

Глава 46. Люба

Мечась глазами по беспечным лицам своих одногруппников, расправляю

плечи, хоть мне и хочется скукожится. Его худощавая фигура нависает надо

мной, как тень, глаза осматривают толпу за моей спиной, пока говорит:

— Какие люди.

Сделав шаг в сторону, собираюсь его обойти, но Касьянов преграждает

дорогу, упираясь рукой в стену

— Дай пройти… — требую упрямо, опуская лицо, потому что его глаза

шарят по нему, становясь вдруг колючими и цепкими, будто он увидел

привидение.

— Че, не надоело прятаться, как мыши? — цинично тянет он, вдруг хватая

меня за подбородок.

Хлопнув его по руке, оборачиваюсь, боясь привлекать внимание и понимая, что прямо здесь он мне ничего не сделает, и его атаки на мои социальные

сети — просто несчастная мелочь в сравнении с тем, что в моем телефоне

есть контакт, который делает мою жизнь невероятно насыщенной и без них.

Это греет мою душу! Мне даже не нужно делиться этим с кем-то! Мне

просто достаточно знать это самой!

Но когда вновь смотрю на Касьнова, его глаза горят каким-то пугающим

огнем.

— У тебя что, мужик появился? — со сталью в голосе спрашивает он, глядя

на мою шею, где неугомонный рот Романова вчера оставил огромный

засос.

Мой страх такой осязаемый, что его можно есть!

Он видит это на моем лице, которое за секунду покрывается пятнами, и я

никак не могу это остановить. Я безнадежна настолько, что просто молчу, осознавая — Касьянов последний человек на Земле, которому стоило бы

знать о нас с Сашей. То, что он вцепится в это, как питбуль, просто

оглушает меня, приводя в ужасную панику, от которой потеют ладони. Ведь

я и Романов — это секрет! И я совсем не против, потому что не хочу, чтобы

все вокруг перемывали кости ему или мне. Его работа и его достижения… в

них он вкладывает всю свою энергию. Потому что гений биоинженерии! Он

замдекана, и грязные лапы Касьянова где-то рядом с ним пугают меня

даже больше его горящего злостью взгляда…

— Нет… — мой голос сипит, а сердце колотится.

По его скуластому лицу расползается улыбка, но она не затрагивает глаз, поэтому выглядит чертовым оскалом. Я никогда не вела себя с ним так! Как

блеющая перепуганная дура, и он тоже об этом знает…

— И кто такой? — игнорируя мой ответ, сканирует глазами толпу за моей

спиной.

— Не твое дело… — шевеля присохшим к небу языком, пытаюсь не упасть

со своих дрожащих ног.

Я не знаю, на что он вообще способен, но я думаю, что… он в состоянии

испортить жизнь кому угодно, если задастся такой целью.

— Так кто такой? — повторяет, подхватывая пальцем кончик моего хвоста.

Прочистив горло и прижав к скачущему сердцу сумку.

— Тебе что, больше никто не дает, раз ты за мной таскаешься? — пытаюсь

всколыхнуть свой гнев, выплевывая ему в лицо.

Оно каменеет от злости, когда цедит:

— С тобой только отсталый ляжет. Думаешь, я не узнаю, кто этот лох?

Положенный по расписанию звонок вдруг ударяет по коридору, и этого

достаточно, чтобы его внимание на секунду покинуло меня, и шумящая

ушах кровь спасает меня.

Выхватив из его пальцев свой хвост, дергаюсь в сторону и молниеносно

смешиваюсь с толпой, находясь на грани самой настоящей истерики.

Но уже добравшись до остановки, я понимаю, что моя паника становится

неконтролируемой! Просто не понимая, куда мне двигаться в пространстве, я двигаюсь по парку, в котором полно снеговиков и детей, и в котором…

почти месяц назад мой любимый мужчина спас меня от взбесившегося

добермана.

Опустившись на скамейку, зажимаю между колен ладони и глотаю слезы, которые накатывают волнами.

Я вдруг понимаю, что не смогу справиться с этим сама!

Мне нужно… нужно рассказать ему, иначе я снова наделаю каких-нибудь

ужасных дел. И мысли о том, как он на это отреагирует пугает больше всего

на свете. Вдруг он решит, что не хочет делать наши отношения…

официальными.

Боже…

Наши отношения…

Я все еще не понимаю, что вообще они из себя представляют, хотя точно

знаю, что гораздо большее, чем неделю назад.

Холодный ветер кусает мокрые щеки. На часах нет еще двенадцати дня, но

я не могу ждать пяти вечера, иначе просто сойду с ума. Терзаясь и стягивая

с руки зубами варежку, набираю его номер и кусаю до боли губы, когда

второй гудок обрывается и мне в ответ приходит автоматическое

сообщение:

“Я занят, перезвоните позже”

Но вслед за ним я тут же получаю следующее:

“Совещание в ректорате. Что-то срочное?”

Глажу экран пальцем, думая о том, что он невыносимо рациональный. В

его жизни все налажено, как часы, тогда почему он женился на той

блондинке, а потом развелся? Он любил ее? А меня? Он женился на ней, и

пустил ее в свою жизнь. Это прожигает меня насквозь дикой ревностью. Он

хотел строить с ней семью? Чего он вообще хочет от жизни?!

Я не знаю… мы знаем друг друга так мало. В последние дни мы только и

делали, что узнавали друг друга, но только тем способом, который не

отвечает на все эти вопросы, но когда я не отвечаю в течение тридцати

секунд, он пишет:

“Люба?”

“Все нормально. Это случайно вышло”, — пишу, потому что не хочу его

отвлекать.

“Это как?”, — получаю спустя полсекунды.

“Телепатически”, — набираю, сквозь дрожащую улыбку.

“А если серьезно?”, — допытывается он.

Застонав, выдыхаю в серо-синее небо.

“Сегодня ты слишком серьезный”, — пишу, закусив губу.

В ответ он молчит. Это печалит и радует меня одновременно.

Когда окружающий холод начинает забираться под одежду, понимаю, что

просто не могу вернуться домой. Желание выяснить все немедленно не

дает спокойно дышать и думать, а может быть мне просто нужно услышать, что я нужна ему на любых условиях, и ждать для этого пяти часов вечера

не могу. Если в течении дня ему можно надоедать только в крайних

случаях, то мой случай чертовски крайний!

Сорвавшись со скамейки, несусь по парковой дорожке, пытаясь вспомнить, как я вообще попала в этот парк, но последний час моей жизни явно

остался где-то в другом измерении. Вернувшись в университет, шарахаюсь

чертовых коридоров, как последняя трусиха, решая воспользоваться

пожарной лестницей вместо главной, потому что столкнуться с Касьяновым

второй раз за день у меня нет никакого желания.

Войдя в деканат, кошусь на дверь декана, хотя сомневаюсь, что он узнал

бы меня после того, как я чуть не сбила его с ног на прошлой неделе.

Сонная приемная пуста, не считая одного секретаря за компьютером, и от

этого мне становится в пятьсот раз легче.

— Мне нужно к Романову, — прячу глаза от девицы в юбке, которая больше

похожа на очень короткие шорты для какой-нибудь дискотеки.

— Нет его, — отвечает, продолжая стучать пальцами по клавиатуре.

— Я… тогда подожду, — расстегиваю верхнюю пуговицу своей куртки.

— Его сегодня уже не будет, — говорит все также сухо.

— Нет? — вырывается из меня вздох разочарования.

Наверное, растерянность в моем голосе и на моем лице просто кричащая, потому что она поднимает глаза, говоря:

— Он вышел две минуты назад. Может догонишь.

— О… — улыбаюсь с облегчением. — Ладно…

Выскочив за дверь, шагаю по коридору так быстро, как только могу, понимая, что мы разминулись, потому что я попала на этаж черным ходом!

Сбежав по лестнице, врезаюсь в какого-то парня, цепляясь глазами за

турникет, у которого вижу знакомое пальто и знакомый затылок, но сердце

каменеет, когда понимаю, что Саша галантно пропускает вперед чертовски

знакомые мне “соболя”!

— Извини, — шепчу, отскакивая от парня, и мне кажется, будто шлейф ЕЁ

духов касается меня даже на расстоянии в десять метров.

Парализовано наблюдаю за тем, как тихо переговариваясь, они покидают

университет.

Мне требуется целая проклятая минута, чтоб начать двигаться! Начать

переставлять ноги, как привязанной к нему за веревочку! Выйдя на улицу, где мое лицо вновь обжигает ледяной ветер, вижу эти удаляющиеся

фигуры. Одна из которых знакома мне до боли, а вторая…

Повиснув на его локте, омерзительно привлекательная репортерша

пытается

переставлять

свои

идеальные

ноги

в

ботинках

на

десятисантиметровых шпильках.

Сердце в груди превращается в камень. Такой тяжелый, что трудно

дышать.

И это его дела?!

От обиды хочется заорать.

И даже катящаяся по щеке слеза не жалит меня больше, чем осознание: в

отличии от меня, с ней он разгуливает по улицам не таясь. И куда бы они

не направлялись, у меня никаких чертовых сил на то, чтобы это выяснять.

Глава 47. Романов

— С кем ты спишь?

Оторвав глаза от лобового стекла, перевожу их на Марго.

Я предложил подхватить ее в офисе, но она предпочла появиться в моем

новом кабинете лично и презентовать коллекционный сувенир, чтобы

сделать мой рабочий стол “более солидным”. Я всегда считал, что

солидность рабочего стола зависит от того, кому этот стол принадлежит, поэтому сам бы до такого вряд ли додумался.

— Просто любопытно. Мир у нас очень тесен, — склонив набок голову, она

смотрит на меня с легкой усмешкой.

Если это попытка изобразить легкую заинтересованность, то она

провальная. Ее взгляд на моем лице слишком пристальный, чтобы этот

вопрос звучал как бы между делом, и его постановка мне не особо

нравится. Даже по старой дружбе и с учетом нашего с Марго цинизма в

некоторых вопросах.

Я бы не стал обсуждать с ней своих женщин в любом случае, а что

касается Любы… это втройне табу, которое неимоверно меня бесит. Как и

то, что на пассажирском сидении моей машины в данную минуту сидит не

она, а Маргарита, а чем занимается моя женщина, я не имею никакого

понятия, потому что она не имеет привычки писать или звонить мне в три

часа дня, но именно в отношении нее я решил снять этот запрет к чертям

собачьим. Туда же мне хочется послать губера вместе с его юбилеем. Мои

мысли долбят по башке изнутри, пытаясь сложится в выход из нашей с

Любой ситуации, а для этого нужна концентрация.

Черт.

Если я окунусь в неё окончательно и бесповоротно, то это будет навсегда.

Она станет нужна мне навсегда.

Готова она к этому или нет?

Строить быт, семью и жизнь с девятнадцатилетней девчонкой, которая ест

десерты на завтраки, одевается во все цвета радуги и боится фильмов

ужасов.

Пф-ф-ф…

Именно так это выглядит со стороны, но моя женщина настоящая

маленькая акула, которая оттяпала мою руку по самый локоть, а я даже не

понял, когда это произошло. Она ни хрена не ребенок, хотя во многом

наивна, но, твою мать, в ней все на своих местах. Даже ее имя дополняет

картину на долбаных двести процентов.

— Ты ее не знаешь, — смотрю на дорогу, испытывая желание взять в руки

телефон и спросить у Любы, как дела.

— Даже так, — хмыкает Маргарита. — Надо же.

То, что в моей машине вместо Любы сейчас сидит Маргарита, вызывает

охренительный внутренний дискомфорт. Запах ее духов кажется

инородным вторжением в мое личное пространство. За последние дни я

слишком привык к другому запаху внутри своей машины и в принципе. Я

слишком привык к другому уровню общения с женщиной. К тому уровню, на

котором комфортно даже молчать. Твою мать. Я привык чувствовать Любу

где-то рядом, и я испытываю все тот же гребаный дискомфорт от того, что

ее рядом нет и я не знаю, где сейчас она есть.

Зная ее тягу к первым экзаменационным пятеркам, она закончила еще

утром, и мне хотелось бы знать, сдала она этот экзамен или нет. Потому

что, как бы тупо в моем положении это не звучало, мы виноваты оба.

Посчитав тему закрытой, концентрируюсь на дороге, чтобы не проскочить

указатель на закрытую клубную загородную базу отдыха “Лесная сказка”.

Трасса свободна, поэтому на дорогу уходит пятнадцать минут, в течение

которых Марго предпочитает молча смотреть в окно.

Кажется, впервые в жизни, я стал очень плохой компанией для какой бы то

ни было женщины. Это определенно новый этап в моей жизни, потому что

флирт с потрясающей женщиной меня вдруг больше ни хрена не

интересует.

“Лесной сказке” еще нет и года, и мне здесь бывать еще не доводилось, поэтому, когда двухметровые ворота пускают нас внутрь, искренне

офигеваю от размаха и видов на озеро и лес, который выглядит как с

зимней открытки. Украшенная территория чего-то вроде альпийской

деревни также поражает. Отличное место для отдыха. Решаю рассмотреть

этот вопрос всерьез. Раз даже меня это впечатлило, Любу впечатлило бы и

подавно, потому что мне кажется, за свои девятнадцать она за городом

вообще ни разу не бывала. Мы могли бы провести здесь выходные.

Вдвоем. Черт. Это заманчиво…

— Мило, — бормочет Марго, откидывая солнцезащитный козырек и

подкрашивая губы, пока паркую машину на стоянке.

Ловлю ее взгляд своим, помогая выйти из машины, потому что ее обувь

кажется мне декоративной и опасной для жизни.

Ухватившись за мою руку, она молча выбирается из машины, и не

предложить ей локоть было бы свинством. Позволяю ей схватиться за него

обеими руками, пока по указателям двигаемся в сторону ресторана.

“Что с экзаменом?” , — набираю Любе, придерживая для Маргариты дверь.

— Ты хоть вид сделай, что я не сама с собой разговариваю, — отдав

гардеробщику шубу, Марго вдруг смотрит на меня, поджимая полные

чувственные губы.

Колкий блеск ее глаз вызывает удивление.

Я всегда считал, что этой женщине капризы не свойственны, но теперь

понимаю, что в женщинах я не понимаю нихрена.

Засунув телефон в карман пиджака, обещаю:

— Исправлюсь.

— Кто тебе галстуки завязывает, Романов? — вздернув подбородок, подходит вплотную, принимаясь расправлять узел тонкими пальцами.

Кладу руки в карманы брюк, отвечая.

— Сам.

— Оно и видно, — вскидывает на меня глаза.

— Спасибо, — стараюсь нигде ее не касаться, и она это чувствует.

Отвернувшись, устремляется в зал, умудряясь оставаться при этом

идеально грациозной. Черное обтягивающее платье на ее бедрах сидит

сногсшибательно. Кажется, я отвык от монохромности в женской одежде.

Понимаю, что вечер будет долгим, когда занимаем свои места за столом.

Ознакомившись с присутствующими, пожимаю руку мужчинам, представляя

себя и Маргариту.

Все как всегда.

Город у нас не резиновый, поэтому с двумя из пяти я знаком, как и с их

женщинами. Это представители бизнеса, с которыми мы частенько

пересекаемся в более неформальной обстановке. Обычно от этой

обстановки тянет шашлыками на даче Калинкина, и наше с Марго

появление в качестве “пары” здесь никого не удивляет.

Не дожидаясь команд, она просит официанта налить ей шампанского, принимаясь заниматься тем, что у нее получается превосходно —

контактировать с людьми.

Проверяю телефон, на котором, к моему удивлению, нет ответа от Любы.

Хмурюсь, посмотрев на часы.

Пятнадцать минут без ответа, хотя мое сообщение прочитано.

Такое у нас впервые.

Сидящая рядом Марго переходит ко второму бокалу, приканчивая его

залпом.

“На тебя напал Фредди Крюгер?” , — отправляю, откидываясь на стуле.

Ситуация становится значительно критичнее, когда через бокал Марго

проходит целая бутылка, а на свои вопросы я так и не получаю ответа.

Это гребаный час.

Возможно, в этом нет нифига катастрофического, но это дико подстегивает

к тому, чтобы Любу набрать.

Решаю сделать это, но творящаяся вокруг свистопляска ведущих в

компании пляшущего цыганского табора блокирует выход из ресторана.

Полчаса спустя все-таки удается выйти в холл, но на мой звонок она не

отвечает.

— Какого хрена? — бормочу, глядя на дисплей и проходясь ладонью по

волосам.

Я не хочу быть психом, поэтому решаю вернуться в зал до того, как наеду

на свою любимую женщину за то, что, твою мать, не берет от меня трубку…

Глава 48. Романов

“Я должен начать волноваться?” , — пишу, чувствуя прилив то ли злости, то ли раздражения, то ли реального беспокойства.

Стуча телефоном по столу, пытаюсь вникнуть в суть происходящего вокруг, но это выходит плохо, учитывая то, что за прошедшие тридцать минут мой

телефон так и не ожил. Откинув любые попытки участвовать в разговоре, который прекрасно вертится вокруг без какой-либо моей помощи, проверяю, прочитано ли мое сообщение.

Оно прочитано, и, плюнув на все, долблю пальцем по дисплею:

“Люба?”

— Санечка… — на мои плечи вдруг падают чужие руки.

К уху прижимаются губы, окутывая знакомым ароматом.

— Ты скучный такой, Романов! — пытается перекричать музыку Марго. —

Потанцуй со мной!

Вцепившись в мой локоть, тянет вверх, и вынужденно подчиняюсь, потому

что еще не докатился до того, чтобы женщине приходилось умолять меня с

собой потанцевать. Положив в карман телефон, позволяю ее ладони

приземлиться на свое плечо, сжав вторую ее ладонь в своей. Оставив

между нами пару сантиметров, обнимаю женскую талию, отмечая, что глаза

моей партнерши горят гораздо ярче, чем два часа назад. Шампанское явно

улучшило ее настроение, а мое настроение поднять не сможет даже

бутылка виски.

Музыка не особо подходящая для совместных танцев, если только ты не

профессиональный плясун, но даже в этом я уступаю Марго, потому что за

нашим столом все мужики окольцованные, но когда смотрю в ее

запрокинутое лицо, свое расслабить никак не получается, как и завязать

болтовню.

— Все так плохо? — театрально надув губы, Марго закатывает глаза, плавно потираясь животом о мою ширинку.

Все мои мысли настолько далеко отсюда, что я не заметил бы на ней даже

ее руки. В очередной раз я думаю о том, что хотел бы видеть на месте

Маргариты другую женщину. Это изменило бы уровень моего нежелания

здесь находиться с нуля до всех десяти баллов.

— Все отлично, — криво улыбнувшись, осматриваю зал поверх ее головы.

Мероприятие вошло в фазу “все люди братья”, судя по гулу разговоров и

звону бокалов.

— Может тебе выпить нужно? — мурлычет Марго, кладя ладонь на мою

шею. — Расслабишься.

— Я за рулем, — напоминаю, опустив на нее глаза.

Ее прикосновения вызывают физический дискомфорт. По-моему, я четко

дал понять, что они меня не интересуют еще два часа назад, поэтому

смотрю на нее бесстрастно.

— Можем здесь остаться… — забрасывает на мою шею вторую руку.

Роняю свою, останавливаясь. Не только потому что ее предложение меня

не интересует, а еще и потому, что в моем кармане вибрирует телефон, и

прямо сейчас только колоссальным усилием воли моя рука находится не в

нем.

— Марго, — говорю, решая расставить точки. — Я не свободен.

— Пф-ф-ф… — запрокинув голову, она смеется. — А что, опять жениться

надумал? Ты хоть с ЗАГСом в этот раз не спеши, — добавляет, сверкая

глазами.

Сжимая губы в тонкую линию, убираю ее руку со своей шеи.

В данный момент мне абсолютно плевать на то, что она думает. Я думаю

лишь о том, что там в моем телефоне, твою мать.

— Я не боюсь ЗАГСа, — обрубаю её. — Там бывает интересно, особенно

если ты в главных ролях. Попробуй как-нибудь, может понравится.

Обойдя ее, пробираюсь к выходу из зала, стараясь по пути не снести кого-нибудь вроде юбиляра. Выхватив из кармана телефон, читаю:

“Все в порядке. Была занята”

Подойдя к окну в деревянной декорированной раме, упираюсь в стену

рукой, испытывая очередной прилив раздражения. Но проблема в том, что

я не могу понять на кого оно направлено — на нее или на меня самого, потому что я веду себя, как полный придурок.

Размяв шею и поиграв челюстью, пишу:

“Возьми трубку”

Поднеся к уху телефон, смотрю в окно, за которым темнеет и считаю гудки.

Отвечать Люба не спешит, и теперь я совершенно точно бешусь по-настоящему. Решаю, что она и вовсе ее не возьмет, когда все же слышу в

трубке тихое “алло”.

Выдохнув, проклинаю свою неспособность быть с ней хоть мало-мальски

строгим. От звуков ее голоса по хребту стекает кипяток, будто я годами без

женщины, а я без нее всего лишь восемь часов.

— Как дела? — спрашиваю, кладя на пояс руку.

— Все нормально… — повторяет, но в ее голосе улавливаю что-то не то.

Что-то, твою мать, не так.

Вспоминаю ее звонок сегодня днем. Тогда я получил точно такой же ответ, но звонить мне без повода настолько не ее почерк, что я решил было

перезвонить, даже несмотря на то, что на совещаниях такого обычно не

делаю.

— У тебя сегодня пластинку заело? — интересуюсь, стараясь звучать

ровно.

— Ты спросил, и я ответила, — шелестит ее голос.

— Давай представим, что этим вопросом я намекал на то, чтобы ты

рассказала мне, как проходит твой день, — предлагаю с преувеличенной

мягкостью.

Ее молчание длится не больше тридцати секунд, но мне не нравится это

настолько, что замираю с каменным лицом.

— Мой день проходит как обычно, — все так же тихо произносит она. — А

твой?

Мой?

Кажется, без нее мой день проходит хреновее некуда.

— Мой кажется очень длинным, — отвечаю ей.

— Из-за твоих дел? — бормочет она, но в ее голосе все те же странные

интонации, от которых морщу лоб.

— В том числе, — не желаю вдаваться ни в какие подробности.

Гораздо более интересным для меня является как раз ее день, а не мой

хреновый день.

— Как дела с экзаменом? — протираю лицо рукой.

— Хорошо. Спасибо что спросил.

Что. Происходит.

Вытягивать из нее по слову… это непривычно и это не то, чем мы обычно

занимаемся. Совсем не то.

Она меня что, динамит, твою мать?!

— Люба, — вздохнув, говорю ей. — Ты заболела?

— Нет. Просто устала.

— Ясно.

Не верю ни единому слову, но выяснять отношения стоя посреди банкета, на котором тусуется вся верхушка города — не самая лучшая идея. Плюс

ко всему, я не знаю как на все это реагировать.

— Тогда отдыхай, — изображаю спокойствие.

— Хорошо. Пока, — кладет она трубку, заставляя минуту пялится на свой

телефон.

Пихнув его в карман, возвращаюсь в зал, испытывая желание что-нибудь

сломать.

Опрокинув очередной бокал шампанского, Марго гипнотизирует его

глазами, полностью игнорируя мое присутствие. Но когда, повернув руку, смотрю на часы, она вскидывает голову и объявляет отрывисто:

— Я тебя не держу. Возьму такси.

— Я отвезу. Как договаривались, — отвечаю, проклиная то, что время

тянется чертовски медленно.

Чтобы хоть как-то его подогнать, вступаю в беседу с молодым парнем, чьим-то племянником, который в городе основал ИТ-агентство и вроде как

неплохо раскрутился. Беседа хоть и занимательная, но я ни с того, ни с

сего думаю о том, что такой содержательный и умный парень мог бы

заинтересовать любую девушку, и Любу тоже, ну а насчет того, что она без

труда смогла бы заинтересовать его, просто облизнув свой милый пухлый

ротик, даже не сомневаюсь.

В абсолютном ступоре понимаю, что ревную ее к пацану, с которым она

даже не знакома!

Романов, ты больной.

Схватив со стола стакан с водой, глотаю ее, чтобы переварить ситуацию.

Ситуация проста.

Я влюблен, и я не припомню, чтобы раньше это было вот так — полнейшим

запредельным хаосом, который выкручивает мне хребет.

— Почему мужики женятся, Романов? — вяло интересуется Маргарита, когда выезжаем со стоянки комплекса.

Ее настроение сегодня меняется ежесекундно, будто все вокруг меня

сговорились.

— Думаю, потому что иногда это естественно, — отвечаю, сосредоточившись на темной дороге.

— Естественно, — фыркает. — Может потому что на дурах жениться

проще?

Это точно. Но для меня это, к счастью, пройденный этап.

— Думаю, об этом тебе лучше пообщаться с моей сестрой, — советую. —

Вы найдете общий язык, гарантирую.

— Почему они развелись? — спрашивает Марго.

— Кто? — теряю мысль, выходя на обгон.

— Оля и Чернышов, — тянет задумчиво. — Они же были как помешанные.

Везде вместе.

Пф-ф-ф-ф…

— Наверное, потому что слишком рано начали, — предполагаю, но я и сам

не уверен почему они, мать их дери, решили развестись.

Может быть потому что начать встречаться в семнадцать — заведомо

провальная затея. Возможно такая же, как выходить замуж в девятнадцать.

Черт…

— Высади меня здесь, — просит, когда сворачиваю с проспекта.

На глазах превращаясь в себя обычную, сухо добавляет:

— Хочу пройтись.

— Уверена? — смотрю на ее ноги.

— Да, — бросает, толкая дверь машины и выбираясь из нее раньше, чем

успеваю помочь.

Прежде чем захлопнуть дверь, с очередной насмешкой спрашивает:

— Так кто она?

Она?

Втянув носом воздух, коротко отвечаю:

— Ты ее не знаешь.

— Бывай, — бросает в ответ, захлопывая дверь.

— Взаимно, — постукиваю пальцами по рулю, глядя на часы.

Почти семь вечера.

Глядя на полупустой проспект, беру с панели телефон, бормоча:

— Твою мать…

Нажав на вызов, слушаю гудки, которые своим повторением снова

начинают действовать на нервы.

— Алло? — тихий и с ума сводящий ответ.

— Я здесь недалеко, — это полная брехня. — Хочу заехать.

В этот раз она отвечает без заминок и раскачек.

— Не сегодня.

Сжимаю в кулак руку.

— Ты чем-то расстроена? — вдруг приходит мне на ум.

— Нет… — отвечает Люба. — У меня… в общем… дела…

— Дела… — повторяю отупело.

— Да… давай… в другой раз…

— Люба… — выдыхаю, поднося к губам сжатый кулак.

— Просто… давай в другой раз… — кладет трубку, оставляя меня в

оглушительной тишине.

Саданув по рулю рукой, срываюсь с места, слыша визгливый свист шин.

Глава 49. Романов

— Мишань, собери-ка свои игрушки.

Пол моей гостинной захламлен под самую завязку. Два мешка хранящегося

у меня детского барахла заняли каждый доступный квадратный метр, в

центре которого мой племянник играет с пластиковым краном.

Погруженный в процесс настолько, что указания Оли с первой попытки до

него не доходят. Когда парень такой сосредоточенный, он полная копия

своего отца. Это настолько карикатурно, что иногда тянет посмеяться, плюс

ко всему, Мишаня упертый, как баран, но это у него от обоих родителей.

Опустив глаза, смотрю в ноутбук, который лежит на моих коленях.

Гул телека мешает сконцентрироваться. Допускаю, что телек здесь не при

чем. Слишком много отвлекающих факторов для того, чтобы я мог

сконцентрироваться хоть на чем-то.

— Отвезешь нас домой? — спрашивает сестра, загружая в посудомойку

грязную посуда.

— Да, — захлопнув ноутбук, выпрямляюсь на диване. — Твою ж… —

шиплю, сбросив с дивана ноги.

Лилипутская машинка впивается в голую стопу, и это больно.

Отложив ноутбук в сторону, тру ладонями лицо и смотрю на часы.

Почти полдень, и, несмотря на то, что мне есть чем заняться в выходной, я

занимаюсь тем, что пытаюсь отыскать себе место в собственном доме, но

куда бы не ткнулся, все раздражает одинаково.

Подойдя к окну, смотрю во двор, где за последнюю неделю лишнего снега

скопилось столько, что проще вызвать коммунальщиков, чем разгребать

все это самому.

— Как дела? — слышу за своей спиной голос сестры.

— Отлично, — засовываю руки в карманы спортивных штанов.

— Есть будешь?

— Нет, — отвечаю, не оборачиваясь.

Их с Мишаней присутствие в моем доме привычная вещь, но моя сестра

обычно не появляется без предупреждения. Тем не менее, кажется пришла

пора перевести их появления в моем доме на более официальный уровень, потому что сегодня здесь со мной вполне могла бы быть Люба. Мне

совершенно плевать на то, что подумала бы об этом моя сестра.

Прикрыв глаза, делаю медленный выдох.

Мне плевать на это в таких масштабах, в которых никогда и ни на что в

жизни не было плевать.

Она была бы здесь со мной, в моем доме, если бы соизволила вытащить

меня из бана, в котором я нахожусь со вчерашнего дня.

Сжав в кулаки пальцы, раскачиваюсь на пятках.

Я может быть тупой, но я не знал, что бывает вот так. Когда в тебе клокочет

дикое желание увидеть другого человека. Или хотя бы услышать, твою

мать. Чувствую это почти физически, и это хреновые ощущения, когда не

можешь их утолить. Будто ты какой-то неполноценный.

Меня злят ее капризы. Чертовски злят, потому что на нее это не похоже и

потому что меня это чертовски беспокоит.

— Оля, — зову мрачно, продолжая смотреть на то, как двор моего дома

заметает снегом.

— М-м-м? — хлопает она холодильником.

— У меня есть женщина, — говорю в пространство. — Она будет часто

здесь появляться, — в чем я абсолютно не уверен.

Может быть моя женщина решила послать меня в задницу?

Мысль настолько дикая, что мне почти смешно. Почти, твою мать.

— Познакомишь? — с вызовом бросает мне в спину сестра.

Молчу пару секунд, обдумывая такую перспективу. Эти секунды нужны мне

для того, чтобы смоделировать ситуацию. И она такова, что между моей

сестрой и Любой вряд ли найдется много общих тем для разговоров. Их не

нашлось бы почти ни с кем в моем окружении. Ни с кем, кроме меня.

— Да, — отвечаю, принимая любые обстоятельства.

Черт. Кажется, мне уже на все плевать.

— Очень мило, — тянет Оля. — И сколько ей? Можно сразу уточнить?

Правильно ли я поняла…

— Девятнадцать, — перебиваю, гипнотизируя скол на оконном стекле.

— Господи… — слышу ее стон. — Саш, может разберешься со своей

жизнью, а? Ну ты ж не маленький уже.

— В моей жизни все как нужно, — говорю ей.

— В твоей жизни не хватает женщины, Саша, — рычит она с другого конца

кухни. — Которая дом твой до ума доведет. Вместо меня. Кормить тебя

будет вместо меня. Рубашки твои из химчистки забирать и сдавать. Детьми

твоими будет заниматься. Тылом твоим будет, понимаешь?!

— Я вроде не инвалид, — обрубаю.

— Нет, не инвалид, — резко. — И вроде не дурак…

— И не пацан, — развернувшись, смотрю на нее, сжав зубы. — Я хочу, чтобы мы это выяснили прямо сейчас, — чеканю, глядя в ее разгневанное

лицо. — Моя личная жизнь — это моя личная жизнь, Оля. Поняла? Если

мне понадобится совет, я за ним приду, а если хочешь дать его

добровольно — подбирай слова, ибо я нихрена не в настроении сегодня!

Громко сопит, сжав в кулаке кухонное полотенце. В глазах удивление, которое подкреплено взлетевшими вверх бровями.

Ни разу в жизни. Ни единого. Я не орал не нее ни единого раза в жизни, но

сегодня уровень тестостерона в моей крови зашкаливает, и любому

человеку, кроме моей, мать его, студентки, лучше держаться от меня

подальше.

Сидящий на полу Миша перестал издавать любые звуки, переводя

округлившиеся глаза с нее на меня.

Швырнув на столешницу полотенце и задрав подбородок, его мать бросает:

— У меня репетиторство через час. Отвези нас домой.

Отвернувшись, начинает запихивать в мешок игрушки, а я взбегаю по

лестнице, собираясь принять ледяной душ.

Час спустя я помогаю ей достать ребенка из кресла на заднем сиденьи, и

молчанка между нами похожа на холодную войну, но я все равно

спрашиваю, поставив замотанного в комбинезон Мишу на землю:

— Почему ты не ездишь на своей машине?

Лицо сестры скрывает глубокий капюшон с искусственным мехом.

Встряхивая в руках сумку, она молчит, но когда поднимает голову, вижу

горькую усмешку в ее глазах. Это конечно не редкость, но они у нас

абсолютно идентичного цвета. Ее темные волосы выбиваются из-под

капюшона, создавая контраст со светлой кожей, особенно на фоне этого

молока вокруг. Моя сестра красивая женщина, но я вдруг с раздражением

понимаю, что мне не хватает красок во всем. Даже в цвете чьих-то волос.

— Боюсь, — пожимает плечом.

— Чего? — удивляюсь, захлопывая дверь.

Ее маленький “мерседес” почти игрушечный. На те алименты, который

платит ей Чернышов, она могла бы купить “теслу”, но я понятия не имею, что она вообще с ними делает, может солит в гребаных банках и сжигает в

духовке. Я знаю, что его этот вопрос неимоверно бесит. Она почти не

тратит его деньги, ну, может быть за исключением этого несчастного

“мерседеса”.

— Ничего, — отвечает, отворачиваясь и беря племянника за руку. — Я все

поняла. Больше не появлюсь без приглашения, — бросает, направляясь к

подъездной двери.

Провожая их глазами, смотрю на знакомый жилой комплекс понимая, что

не могу вернуться домой.

Я не могу вернуться домой, пока не увижу Любу.

Глава 50. Романов

На дребезжание дверного звонка с той стороны никто не реагирует, поэтому

добавляю к нему стук, который всеми силами стараюсь не превратить в

угрожающий, но эхо все равно разлетается по всей лестничной площадке.

В надежде, что соседи не вызовут ментов, прислушиваюсь к тому, что

творится за дверью. Там абсолютная тишина, судя по всему, там и правда

никого нет.

Стукнув кулаком по стене, смотрю на дверь, будто она мне что-то должна.

Она мне ни хрена не должна, но разворачиваясь к лифтам, напоследок

ударяю по ней еще раз.

Уличный свет такой резкий, что слепит глаза, но даже это не может

раздражать больше, чем неожиданное отсутствие Любы по адресу ее

прописки.

Где она?

Где бы она ни была, я бы хотел присоединиться.

Хлопнув дверью, сажусь в машину, без раздумий доставая из кармана

куртки телефон. Гудки в трубке снова затягиваются, и это выводит из себя.

Я настолько не контролирую процесс своего мышления, что даже не знаю, что вообще собираюсь ей сказать. Что люблю ее? Что подыхаю без ее

голоса и смеха, хотя мы не виделись чуть больше суток? Что она нужна

мне? Нужна прямо сейчас. Именно она и только она.

— Алло…

Почему ее голос такой особенный? Почему выкручивает мне потроха даже

искаженный телефонной связью?

Потому что, твою мать!

Пф-ф-ф-ф…

Прикрыв глаза, устало спрашиваю:

— Где ты находишься?

После короткого молчания она все же неуверенно отвечает:

— Я…

— Ты, — подгоняю ее ответ.

— У меня дела…

— Какие?

Стараюсь держать себя в руках, но это хождение вокруг да около меня

достало.

— Саш… — вздыхает, и за этим вздохом я чувствую ее настроение. Она

звучит подавленно, от чего я не могу не сжимать челюсти до скрипа зубов.

— Мне сейчас неудобно говорить. Давай… потом поговорим.

— Давай поговорим сейчас, — чеканю я.

— Я же сказала, мне не удобно…

— Люба, что происходит? — требую, начиная терять терпения.

— Ничего! — выкрикивает она.

— Тогда скажи мне, где ты находишься.

— Если бы хотела сказать, давно бы сказала, — выпаливает она.

— Это я уже и так понял. Поэтому спрашиваю еще раз, что происходит? —

проговариваю, понимая, что почти ору.

Я никогда не орал на женщин до этого дня. Я не орал даже на Яну, потому

что такой внутренней потребности у меня никогда не возникало. Но не

сегодня и не сейчас. Сейчас я готов придушить свою студентку.

— В чем вообще проблема? — кричит она в ответ. — Я сегодня занята. Я

что, не могу быть занята или… или…

— В чем проблема? — повторяю, сжимаю пальцами руль.

— Да, в чем?!

В самом деле, в чем эта гребаная проблема?

Проблема в том, что я хочу ее видеть, и я хочу иметь на это все

официальные права, но видеть меня она явно не хочет, и я веду себя, как

настоящий дебил.

— Проблемы нет, — сообщаю со всем спокойствием, на которое способен в

данной тупой ситуации. — Когда освободишься, знаешь где меня найти, —

кладу трубку и швыряю телефон на панель.

Пытаясь вернуть свой день в привычное русло, думаю о том, чтобы

сходить в спортзал. Но эта идея вызывает бешеное сопротивление моего

сознания, которое не собирается упрощать мне задачу. Вместо работы над

структурой своей докторской диссертации, которая в последние полгода и

так стояла на паузе, не нахожу ничего лучшего, чем включить на

телевизоре морально устаревший ужастик про, твою мать, Фредди

Крюгера. Как ни странно, именно это бесполезное занятие позволяет мне

спокойно отрубиться на диване до самого утра, которое я начинаю с целого

голона кофе натощак.

Судя по всему, дела моей студентки засосали ее настолько, что я стал ей

не нужен, потому что даже спустя два дня она так и не нашла времени со

мной связаться.

Бросив взгляд на пышный фикус, занимающий половину окна моего

рабочего кабинета, испытываю прилив воспоминаний, от которых зудит под

кожей.

После совместной жизни со своей бывшей женой, я стал бесконечно

терпеливым человеком, и сейчас только это терпение позволяет мне

смотреть на свой новый телефон без желания запустить им в стену. Как бы

то ни было, покупать телефоны каждую неделю не самая разумная статья в

бюджете.

Не знаю, чего она добивается, но если она не хочет, чтобы я ее беспокоил, я не буду ее беспокоить. Это гробит мое терпение, и оно трещит по швам.

Об этом знает даже мой секретарь, потому что без дела в мой кабинет не

суется, за что я ей безмерно благодарен. Быть галантным на этой неделе у

меня вряд ли получится.

Съехав на стуле и массируя висок, листаю незаполненный график учебного

процесса на этот год. Стационарный рабочий телефон начинает звонить, и

напротив линии ректората мигает лампочка. Сняв трубку, зажимаю ее

между плечом и ухом, отвечая:

— Да?

— Саша, — слышу резкий голос Повелецкой на том конце провода. —

Зайди ко мне. Быстро.

Удивленно посмотрев на трубку, слушаю короткие гудки. Оттолкнувшись от

стола, забираю с него свой мобильный, продолжая находиться под

впечатлением от только что поступившего звонка. В нашей с Анной жизни

всякое бывало, но не припомню, чтобы когда-нибудь получал от нее

подобные команды.

Забрав из шкафа куртку и выйдя в приемную, ловлю на своем лице

вороватый и любопытный взгляд Лены, которая тут же прячет его за

экраном монитора.

— Я в ректорат, — говорю, надевая куртку.

— Угу, — бросает на меня еще один странный взгляд, который я

интерпретировал бы, как горящий каким-то липким интересом.

В. Чем. Дело.

Спустившись по пожарной лестнице, чтобы срезать дорогу, выхожу из

здания и набрасываю на голову капюшон. Через маленький сквер

добираюсь до главного корпуса университета, где в приемной ректора меня

встречает еще один любопытный взгляд, только на этот раз

принадлежащий другому секретарю.

Кивнув ей, захожу к Повелецкой без стука, уже понимая, что на мою голову

вот-вот свалится какое-то невообразимое дерьмо, но в своей жизни я

привык встречать любое дерьмо с открытыми глазами и взведенными

кулаками, чтобы хоть на секунду позволить зачаткам паники шевелиться в

моей башке.

Именно эту информацию я вкладываю в выражение своего лица, когда

встречаю мечущий молнии взгляд Анны.

— Дверь закрой, — тычет она в меня подбородком, не трудясь

здороваться.

Развернувшись, прикрываю дверь и прохожу вглубь кабинета вдоль

длинного стола для совещаний, сбрасывая с плеч куртку и укладывая ее на

стул рядом с тем, на который опускаюсь сам.

Сложив на животе руки, смотрю на нее прямо, намекая на то, что готов ее

выслушать. Мое одобрение ей явно не требуется. На ее лице застыла

жесткая гримаса, которую я игнорирую, пока она спрашивает:

— Ты сегодня социальные сети университета открывал? — рычит, тыча в

меня пальцем.

— Нет, — отвечаю, глядя на нее нейтрально.

— Вот, посмотри, — толкает ко мне свой телефон. — И объясни мне, что

это такое?!

Протянув руку, забираю гаджет и смотрю на дисплей. Чтобы понять что к

чему мне требуется полминуту, после чего сжимаю челюсти до звона в

собственных ушах. Прежде чем поднять глаза и открыть рот, позволяю

своим мозгам броситься в активную обработку всех вводных и не

пропустить ни одного.

Мои мозги взрываются, как гребаный попкорн, когда листаю нашу с Любой

переписку на дисплее телефона ректора своего университета! Всю.

Начиная с нашей первой “игры” и заканчивая последним сообщением, которое я ей отправил. Всю нашу гребаную переписку!

Ругань, которая рвется из меня, сдерживается только тем, что челюсть

окаменела от усилий держать ее закрытой. От напряжения в теле сводит

мышцы, даже ту, которая у меня в груди. Именно это помогает не делать

глупостей и сконцентрироваться на том, чтобы прямо здесь и сейчас начать

решать свою проблему, прежде чем мое бешенство вырвется наружу и это

станет затруднительно.

Положив на стол телефон, смотрю в пылающие гневом глаза Анны.

Членораздельно и очень внятно проговариваю:

— На интернет-портале университета кто-то опубликовал мою личную

телефонную переписку.

— Саша! — взрывается она, вскакивая со стула. — Ты замдекана! Нет, не

так… — пригладив ладонями волосы у висков, оправляет пиджак. — Ты

должностное лицо. Лицо факультета! Со студенткой… ты о чем думал

вообще, объясни?

— Это не запрещено, — встаю вслед за ней, потому что не хочу, чтобы она

смотрела на меня сверху вниз.

Даже несмотря на разницу в нашем служебном положении, этот вопрос

только отчасти касается ее.

— Не запрещено, — вдалбливает эти слова костяшкой пальца в

столешницу. — Для паренька-аспиранта или преподавателя, да ради Бога!

Но не для заместителя декана, тем более с такими последствиями! Это же

ну просто скандал! Ты понимаешь, что сейчас это растечется…

— Я разберусь, — обрубаю, прежде чем ее понесет дальше.

Клокочущая внутри ярость становится неуправляемой. Просто, твою мать, чувствую, как наливаются кровью глаза!

— Конечно разберешься! — долбит она по столу. — А мне что делать, мне

как с этим разбираться?!

— Для начала пусть снесут это нахрен с портала! — гаркаю.

— Горе мне горе, — воет, прикрывая ладонью глаза. — Где ты эту девчонку

откопал, как вообще додумался…

Да чтоб оно все провалилось!

— Анна! — врезаю кулаком о стол с такой силой, что она подпрыгивает

вместе с ним. — Это моя личная жизнь! И это моя проблема, не твоя!

Кроме спокойствия, я нихрена, ни единого правила не нарушил!

— Как людям в глаза смотреть будешь? — сотрясает она руками воздух.

— А вот это, — забираю свою куртку, быстро направляясь к двери. — Тоже

моя проблема, — взявшись за ручку, смотрю на Повелецкую через плечо.

— Я могу рассчитывать на твою поддержку?

Рухнув на свое кресло, она безвольно машет рукой:

— Куда уж тебе без меня…

Кивнув, выхожу за дверь и сразу же посылаю Татьяне за секретарским

столом такой взгляд, от которого она вжимает голову в плечи, прячась за

монитором компьютера.

Вот так, твою мать!

Глава 51. Романов

— Готово…

Обернувшись на голос Семена, штатного айтишника, показываю ему класс, прижимая к уху раскаленную трубку своего неунимающегося телефона.

Звонки от сестры игнорирую в принципе, как и звонки от матери. То, что они

трезвонят без перебоя говорит о том, что моя семья в курсе ситуации.

Чтобы они не собирались мне сказать, сейчас это не имеет никакого

значения. Все, что имеет значение сейчас — это не позволить своей злости

расплескаться на любого находящегося поблизости человека. Она растет с

каждой секундой. Кажется, никогда за всю свою жизнь я не был настолько

неуправляемо зол. И моя злость растет по двум причинам: первая — наша

с Любой переписка была слишком личной даже по самым скромным

меркам, второе — телефон моей юной любовницы находится вне зоны

действия сети, и если она не появится в сети в ближайший час я просто…

Просто достану ее из-под гребаной земли!

— Вот тут айпиадрес отправителя, — продолжает Семен, пока вышагиваю

перед его столом, пытаясь дозвониться до паренька, ИТ-гения, с которым

общался на юбилее губера три дня назад.

Поправив свои очки, поднимает на меня глаза, и я очень благодарен ему за

то, что в его взгляде отсутствует какое-либо выражение. Как и во взгляде

четырех его подчиненных, которые где-то за моей спиной делают вид, будто их не существует. Это спасает меня от необходимости ставить людей

на место, потому что любое юродство в свой адрес сегодня я буду топтать

и карать, как долбаный, твою мать, терминатор!

— Можно вычислить отправителя… — протягивает мне бумажку. — Но это

не ко мне. У меня таких возможностей нет.

Не знаю на кой черт мне искать отправителя, ведь я просто не сомневаюсь

в том, что Любовь Стрельцова знает кто этот отправитель. Потому что к

утечке нашей переписки я и мой телефон не имеем никакого отношения

хотя бы потому, что это подтвердил Семен.

Тогда какого хрена происходит, твою мать?!

В самых безумных снах я мог бы решить, что она сделала это специально, но правда в том, что я знаю ее достаточно. Я не сомневаюсь в том, что

прямо сейчас она прячется от мира где-нибудь под одеялом или в шкафу!

Она прячется и от меня!

Я не злюсь на нее. Уже не злюсь. Если она думает, что злюсь, то она

маленькая дурочка. Если она в чем-то виновата, пусть просто расскажет

мне об этом.

Желание увидеть ее сжигает изнутри.

Увидеть и вытрясти из нее всю правду, а потом спрятать ее от всего этого

дерьма. Я просто дурею от того, что сейчас она справляется со всем этим в

одиночку! Как бы не выкручивала она мои причиндалы, с этим дерьмом она

без меня не справится.

“Где ты, твою мать?” , — рычит мое подсознание, скребясь под кожей

когтями.

Нажав отбой, забираю у Семена бумажку со словами:

— Что с соцсетями?

— Сейчас почищу что смогу, — передергивает он плечами. — Но только то, что наше, университетское. Остальное… кхм, — откашливается в кулак. —

Сам.

— Ясно, — киваю, покидая кабинет айтишников.

В полупустых коридорах главного корпуса мне попадаются редкие

студенты.

Все как обычно, за исключением того, что теперь кто-то из них с головой

нырнул в мое личное пространство, и когда я узнаю кто это сделал, буду

беспощаден.

Выйдя на улицу, трусцой сворачиваю к аллее, направляясь на стоянку и

запуская двигатель своей машины с брелка. От холода сводит челюсть, но

это бодрит. Мысли постепенно выстраиваются в правильном порядке, и я

формирую стратегию, в которой еще много пробелов, но она, по крайней, мере есть.

Забравшись в салон, сжимаю пальцами руль, глядя в одну точку.

Я знаю, что замазать такой скандал с ноги не получится. Я знаю, что моя

репутация получила пинка под сраку. Знаю, что в кругу моего общения мне

будет крайне неуютно ближайшее десятилетие. Знаю, как выгляжу в глазах

многих, даже в глазах своей семьи. И на все это от начала и до конца мне

сейчас плевать. Мне не плевать только на то, что сейчас творится в голове

Любы и где она, черт ее дери!

Мне необходимо ее увидеть. Просто необходимо. Это похоже на агонию. Я

точно знаю, что после того, как ее найду, никогда в жизни не отпущу. Если…

я все еще ей нужен. А если нет…

Что ж.

Если нет, для меня это будет печальный финал.

Закрыв глаза и откинув голову на сиденье, издаю тихий смешок.

Очень печальный финал.

Прежде чем завести машину, связываюсь с пиарщиком Чернышова, прося

побыть буфером между мной и городским пресс-сообществом. Просить о

помощи Марго нет никакого желание.

Врезав кулаком по двери Любиной квартиры, снова прихожу в бешенство, потому что в квартире ее по-прежнему нет.

— Придушу тебя… — бормочу, прижавшись к кулаку лбом и усиленно

соображая.

Я не смогу по-человечески разгребать нашу проблему, пока ее нет со мной!

И то, что ее нет по месту прописки окончательно гробит мое терпение.

Выпрямившись, смотрю на дверь сквозь эту взрывоопасную пелену.

Прикинув в голове, даю себе четыре часа на то, чтобы ее найти и закрыть

вопрос. И клянусь, когда я ее найду, она навсегда лишится привычки быть

для меня вне зоны любого доступа.

Глава 52. Люба

— Люба…

Голос Глеба за дверью тихий, как и стук, но они все равно заставляют

вздрогнуть и стянуть с чугунной головы одеяло.

Глядя на дверь и утирая рукавом свитера мокрые щеки, молча жду, чего он

хочет.

— Тут… пиццу привезли… давай поедим, — бормочет брат.

Возвращаю голову на подушку и накрываю ее одеялом. Я знаю, что

бессовестно заняла его надувной матрас и вообще половину его квартиры, забаррикадировавшись в комнате, но я планирую остаться здесь до

старости и тихо умереть в одиночестве, потому что не хочу больше видеть

людей. И чтобы они видели меня. Хочу стать маленькой и незаметной…

хочу исчезнуть…

Вжавшись лицом в подушку, глушу вырывающиеся из груди рыдания.

Я думала, на них у меня просто нет сил, но они все равно не

останавливаются, высасывая из меня последнюю энергию. Мое тело будто

набили ватой, и я его не чувствую, все равно продолжаю тихо реветь, игнорируя вопрос Глеба:

— Хочешь чего-нибудь? Могу в кондитерку сгонять…

Хочу, чтобы он ушел.

Хочу хотя бы на секунду представить, как буду смотреть в его глаза, зная, что он знает. Что он в курсе каждой буквы и каждой запятой, которые

выпрыгивали из-под моих пальцев и складывались в слова. Ужасно

пошлые. Даже грязные. И очень… кошмарно личные. Хотя бы на секунду

пытаюсь представить, как вхожу в аудиторию, где каждый мой

одногруппник тоже в курсе. В курсе того, что я развязная и бесстыдная. Что

мне нравится и что не нравится. Что я умею и чего не умею. Что нравится…

ему и что нравится нам обоим… Все знаю об этом. Может быть даже его

высокомерная сестра. Или друзья…

Новая порция слез подкатывает к глазам, и обжигает щеки. Подушка под

моей щекой совершенно мокрая.

Я знаю. Уже знаю, что не смогу пройти через это. Никогда не смогу. Я

просто останусь здесь. Навсегда.

Как я буду смотреть в глаза Саши, зная, что подставила его самым

унизительным на свете образом. Что я… может быть разрушила его

карьеру… Я даже не знаю, где взять силы на то, чтобы просто позвонить

ему и сказать, что это я во всем виновата, хотя я толком и не знаю, как и в

чем! Но разве это важно? Я испортила ему жизнь… я…

— Люб…

Зажмурив глаза, сворачиваюсь клубочком.

— Мне нужен твой телефон, — говорит Глеб за дверью. — Хочу отдать

своему спецу…

Мой телефон… кажется он больше мне не принадлежит. Ведь я даже войти

в него не могу.

Какое это имеет значение? Я и так знаю, кому обязана. Кажется, я никогда

в жизни никого не ненавидела, потому что ни к одному человеку на свете я

не испытывала таких всепоглощающих чувств, как к Касьянову.

Всепоглощающей ненависти и беспомощности, а сейчас… к нему я вообще

ничего не чувствую. Только апатию. Если он хотел разрушить мою жизнь, у

него это получилось.

Тоска сжимает сердце так, что становится трудно дышать.

Саша он… теперь меня ненавидит? Он ведь стеснялся меня и до

сегодняшнего дня, а теперь…

Холод под моей кожей посылает по телу озноб.

Я злилась. Так злилась на него, хотя и не имела на это права. Я не хотела

его видеть. По крайней мере пару часов в сутки я действительно не хотела

его видеть. Эта обида, засевшая в груди, такая жалящая.

Его образ в компании другой женщины крутился в моей голове нон-стоп. И

я понятия не имела, что должна делать! Я хотела, чтобы он тоже злился. А

еще больше я хотела, чтобы он скучал без меня также, как я скучала без

него. Каждый день. А теперь…

— Ты уже восемь часов там сидишь, — осторожно говорит Глеб. —

Нужно… это самое, поесть…

Он меряет шагами коридор, и они эхом разносятся по его полупустой

квартире.

Я благодарна ему за то, что он не пытается ничего обсудить. Я бы сгорела

заживо! Разговаривать с ним мне стыдно. Кажется, выйдя на улицу, я бы

шла, все время оглядываясь. Даже в потоке незнакомых людей. Я не хочу

выходить отсюда. Может быть когда-нибудь. Когда люди просто забудут

мое имя. Все забудут мое имя.

Душу всхлипы, потому что не хочу, чтобы мой брат знал о том, что я плачу

без остановки целый день. Я никогда не плакала так много. Кажется, я

просто будто сломалась и не могу себя починить.

Откинув с лица одеяло, смотрю в темный потолок, по которому гуляет свет

первых уличных фонарей.

Не знаю, когда успело стемнеть.

Я с трудом могу вспомнить, как оказалась в квартире брата. Просто мне

больше некуда было идти. Я не могла пойти к Саше, потому что мне было

страшно! И я не знала, где его искать! И хочет ли он меня видеть. Если не

хочет, то я… я… просто исчезну из его жизни…

Я не могу представить кого-то на его месте. Другие руки вместо его рук.

Голос другого мужчины, другой запах, другая логика, другие мысли в

голове!

Потолок расплывается перед глазами, когда пытаюсь представить себе

такую перспективу.

Я люблю конкретного мужчину. Единственного и неповторимого! Люблю его

ум, голос, запах! Его тело. Люблю то, как он на меня смотрит! И как он меня

целует.

Но он обещал, что я буду у него единственной, а теперь я уже в этом не

уверена.

— Люб, открой дверь, а? — усталый голос брата.

Тело слушается с трудом, когда пытаюсь сесть.

Не получив ответа, Глеб говорит:

— Я тебе новый телефон купил. Оставлю под дверью.

Моя растрепанная коса кажется неподъемной тяжелой, клетчатая юбка

перекосилась на талии, сдавив живот. Только в этот момент вспоминаю, во

что вообще сегодня одета.

— Люб…

Остановившись перед дверью, обнимаю себя руками. Чувствую себя

маленькой. Здесь, в этой комнате, отгородившись от всего мира я чувствую

себя в безопасности. Я чувствую себя неживой. И этот страх. Какой-то

ужасный непонятный страх накатывает на меня то и дело, от чего меня

трясет.

— Хочешь, привезу тебе этого… Романова?

— Нет! — вырывается из меня хриплый крик.

— Хочешь, голову ему в задницу засуну?

— Глеб… — дрожит мой голос. — Уйди. Пожалуйста…

Он не двигается с места несколько секунду, а потом его шаги удаляются.

Приоткрыв дверь, приседаю и хватаю лежащий на пороге телефон. Это

последняя модель, и моя губа дрожит, когда захлопываю дверь, бросив

взгляд на проем кухонной двери, из которого в коридор льется свет. Ведь у

меня не день рождения для таких подарков!

Непослушными пальцами снимаю блокировку и набираю номер, который

успела выучить наизусть. От перенапряжения ломит все тело, и то, что

гудки затягиваются, ускоряет стук моего сердца, а потом оно и вовсе

подпрыгивает к горлу, когда на том конце провода слышу отрывистый и

резкий голос:

— Да? Романов.

Кажется, будто он касается меня своим голосом, но судя по его голосу он

ужасно злой. Сглотнув комок в горле, трусливо слушаю его дыхание и

обтираю вспотевшую ладонь о юбку.

— При… кхм… привет… — произношу тихо.

— Люба… — его голос становится неожиданно хриплым, а потом

неожиданно властным. — Не. Клади. Трубку, — чеканит слова, прежде чем

переключиться на другую линию.

От волнения кружится голова. Терпеливо жду, сгорбив плечи и топчась на

одном месте.

— Чей это номер? — спрашивает, вернувшись на связь.

— Это… — пытаюсь говорить членораздельно, но мои слезы так близко, что не выходит. — Это… брата… неверное… Саш…

— Да?

Пытаюсь понять его настроение, но не выходит. Он явно зол, но это и

понятно. Не знаю, чего ждала. Слезы душат. Он меня не любит?

— Я не знаю, как так вышло… я…

— Расскажи то, что знаешь, — предлагает.

Я слышу, как там, на том конце провода, хлопает дверь машины, а потом

его дыхание сбивается, потому что он куда-то идет. Снег под его ботинками

скрипит так громко, что слышно даже здесь. В темноте комнаты, где я вдруг

чувствую себя бесконечно одиноко.

— Я ничего не поняла, — сипит мой голос. — Кажется, мой телефон

взломали…

— Кто?

Он не интересуется тем, где я. Это ранит. Так больно.

— Я дам твой номер своему брату, и… он все тебе объяснит…

— Люба! — вдруг взрывается Романов, от чего я дергаюсь на месте. —

Только попробуй положить трубку! Только попробуй!

— Я не могу! — срываюсь на крик и из глаз брызжут слезы. — Мне плохо, понимаешь! Очень плохо!

— У тебя что-то болит? — хрипит его голос.

— Все! — плачу, не в силах больше сдерживаться.

Квартиру моего брата сотрясает звонок домофона. Такой громкий, что его

эхо слышу даже в трубке.

— Открой мне дверь, — слышу отрывистую команду Романова.

— Что? — хрипит мой голос.

— Подойди к домофону и впусти меня. И даже не вздумай, твою мать, положить трубку.

Глава 53. Люба

Волоски на моих руках встают дыбом. Клокочущие в груди рыдания не

мешают слышать грубый голос Глеба где-то там, на том конце провода.

— Кто? — спрашивает он.

— Свои, — сухо отвечает Саша.

То, что он здесь, вдруг делает меня очень слабой. До этого момента я даже

не подозревала, насколько в нем нуждалась, даже в том, чтобы он просто

был на проводе. Даже несмотря на то, что просто слушаю его дыхание, а

он слушает мое.

— Этаж? — требует, заходя в лифт.

— Во… восьмой… — вырывается из меня.

А через минуту я слышу за дверью возню и приглушенные голоса, которые

дополняют короткие гудки у меня в трубке. Опустив руку, кусаю губы и

шарахаюсь, когда после неудачной попытки открыть дверь “мирным путем”, Романов просто наваливается на нее плечом.

— Полегче, твою мать! — слышу возмущенный крик Глеба, роняя на пол

свой новый телефон.

Сердце колотится в груди, когда несчастная дверь с треском

распахивается, и на пороге комнаты возникает Александр Андреевич

Романов! Тень моего убежища скрывает его лицо, но ровно до того

момента, пока его рука не находит на стене выключатель и не ударяет по

нему. Вспышка света режет мои глаза, но они все равно круглые, потому

что я не знаю чего ждать!

Он впивается своими глазами в мое лицо, ощупывает тело. Хмурый и

немного дикий. Волосы на его макушке взъерошены, будто он трепал их

ладонью, на щеках вечерняя щетина. Он шагает в комнату, и сглотнув, я

тонко выкрикиваю:

— Ты чтто… С ума сошел?

В этот момент до меня вдруг доходит, на кого я похожа. На жертву

землетрясения или урагана! Кажется, он того же мнения, потому что, в два

прыжка оказавшись рядом, сгребает ладонями мое лицо, заставляя

запрокинуть его вверх.

Выругавшись, стирает слезы с моих щек.

— Прекращай… — обводит большими пальцами мои припухшие губы. —

Никто не умер…

Его ладони холодные, брови съезжают на переносицу, на скулах пляшут

желваки, но движения такие нежные и бережные, будто я какая-то

драгоценность.

От этого на глаза снова наворачиваются слезы.

— Не могу… — шепчу, просовывая дрожащие руки под его куртку и кладя

их на его твердую теплую грудь.

Его рука стискивает мою талию, соединяя наши тела так, что моя дрожь

передается ему, а я жадно впитываю в себя его тепло.

Забравшись пальцами под мою растрепанную косу, склоняет голову и

прижимается носом к моей щеке, делая шумный вдох. От этого контакта

мои глаза закрываются.

Все, на что я способна в эти секунды — просто чувствовать его рядом.

Будто мы не виделись целую вечность. Может это так и есть! Мне кажется, будто мы не виделись целую вечность. Причины, побудившие меня к тому, чтобы не видеться с ним, вдруг накатывают с новой силой. Сейчас, когда

смотрю в любимое лицо, моя ревность, обида и боль расцветают на глазах.

— Ты меня искал? — смотрю в его глаза, мечтая услышать, что нужна ему.

Может быть, я чувствую его неправильно? Может быть, мне только кажется, что я ему нужна…

— Тебя это удивляет? — спрашивает сурово, нависнув надо мной, как

стена или скала, за которой я не вижу и не слышу ничего вокруг.

То, что мучило меня последние дни, мучит опять: потребность знать, что он

мой и только мой. Это то, что не вписывается в рамки наших

неопределенных отношений, но это то, без чего я теперь не смогу

принимать его ласки. Смотреть в его глаза, не понимая, кто я для него?

— Я тебя видела… — упираюсь руками в его грудь. — С… ней…

Промелькнувшая на его лице тень заставляет окаменеть.

Не моргая, смотрю в его лицо, а он… он не торопится с ответом!

Обведя языком нижнюю губу, ровно спрашивает:

— С кем?

Меня опять начинает трясти.

Воздух вырывается из носа, пока бегаю по его лицу глазами.

— Лю-ба… — тянет предупреждающе, глядя исподлобья и сильнее сжимая

мою талию.

— А у тебя их что, много? — пытаюсь сбросить с себя его руки.

— Кого их? — рыкает, неподвижный, как гора.

Кусая потрескавшуюся губу, выпаливаю:

— Телок!

— Ты сама в это веришь? — требует раздраженно.

Не знаю!

— Я видела тебя, — повторяю упрямо. — С твоей репортершей.

Его челюсти сжимаются, но с ответом он опять не спешит!

Это током ударяет по нервам и придает каких-то бешеных сил.

— Уберите руки, Александр Андреевич, — прошу дрожащим голосом, выворачиваясь.

— Успокойся… — бормочет хрипло. — Нет у меня никого. Только ты.

— Отпусти, Саш! — взвизгиваю, ударяя его кулаками по непробиваемой

каменной груди. — Больно… — шепчу, пряча от него лицо.

Хватка на моей талии мгновенно слабеет, но я все еще в плену его рук и

его тела. Я в плену его запаха, который кажется родным. Я не могу

согласиться на меньшее. Не могу!

— Отпусти, — слышу угрожающий голос Глеба за его спиной.

— Скажи ему, пусть исчезнет… — шепчет Романов, прижимаясь губами к

моему виску. — Иначе я за себя не ручаюсь.

— Глеб… — лепечу в панике, прекрасно зная, что бывает, когда эти двое

ссорятся. — Не надо… я… я сама…

Его сопение наполняет комнату, но еще упрямее то сопение, которое

обжигает мой висок. Перестав дышать, молю своего брата выполнить мою

просьбу. Если они подерутся опять, я просто умру…

Чертыхнувшись, он выскакивает за дверь и с грохотом прикрывает ее за

собой, оставляя нас одних.

— Умница… — поощряет Романов, щекоча губами мою скулу.

Глава 54. Люба

Упираюсь ладонями в его грудь и толкаю, упрямо глядя на его кадык. После

секундных раздумий стальная рука все же освобождает мою талию.

Пячусь, оставляя между нами два метра, и эти шаги даются с трудом, будто

меня тянет обратно невидимая сила. Натянув на ледяные пальцы свитер, складываю руки под грудью. Расставив ноги, Саша кладет свои на бедра, глядя на меня из-под своих густых прямых бровей.

— Как ты меня нашел?

— Фокус, — отвечает, снова осматривая меня с головы до ног.

Мои ноги в плотных бордовых колготках вызывают тик в уголке его полных

губ. Подняв глаза к моему лицу, гипнотизирует меня ими, прежде чем

сказать:

— Поехали со мной.

Мое сердце кричит “да”, с ним куда угодно. Но я слишком хорошо помню, что чувствовала тогда. Три дня назад. Пустоту и одиночество! Поэтому не

могу довериться ему вот так, с разбега и без оглядки.

— Куда? — смотрю на него, сквозь песок в глазах.

— Ко мне.

— У тебя… слишком людно, знаешь, я… — сглотнув, смотрю в белую

безликую стену. — Я лучше останусь здесь…

— Не останешься, — прерывает. — Если хочешь, чтобы я повесил на дверь

своего дома табличку “не беспокоить”, то я ее повешу.

— Ты не понимаешь… — трясу головой. — Я… не могу. То есть, совсем.

Никогда… — пытаюсь объяснить, но мои слова больше похожи на

бессвязную бурду. — Твоя сестра… она в курсе? — смотрю на него с

надеждой, что это не так.

Ведь такое возможно?!

Сделав глубокий вдох, отвечает:

— Не знаю. Это не имеет значения.

— Оххх… — прячу лицо в ладони, припадая плечом к стене. — Еще как

имеет!

— Не имеет! — настаивает, начиная расхаживать туда-сюда и запуская в

волосы руки.

— Я не собираюсь портить тебе жизнь! — срывается с моих губ. — Я

заберу документы. Куда-нибудь переведусь… может в другой город… или

еще куда-нибудь…

Он оказывается рядом так быстро, что не успеваю моргнуть. Схватив меня

за плечи, рычит:

— Посмотри на меня.

Вскинув на него глаза, пытаюсь сдержать дрожащую губу. Его глаза горят

зеленым огнем, потемневшие и угрожающие.

— По-твоему, я за этим приехал? — встряхивает меня.

— Не знаю! Ты… — набравшись смелости, бросаю ему в лицо. — Ты

стесняешься меня. Да?

— Я не стесняюсь тебя, — говорит хрипловато, запуская пальцы в свои

волосы. — Выброси это из головы, — давит на меня своим взглядом. — Раз

и навсегда. Выброси прямо сейчас, — снова встряхивает меня.

Ожесточение, с которым он вколачивает в меня эти слова, приводит в

растерянность. Приоткрыв рот, смотрю в его глаза, которые мечут молнии.

Будто послав все к черту, вдруг проговаривает:

— Я тебя люблю, Люба.

Его слова окрыляют и пугают меня одновременно. Что делать женщине с

любовью мужчины?! Вдруг понимаю, что не знаю этого… не умею.

Ответные слова рвутся из меня потоком, но вместо них мой рот

произносит:

— Она висла на тебе… как на вешалке…

— К черту “ее”, — лает, толкая меня к стене. — Я люблю тебя, русский язык

понимаешь, а?

— К черту? — взрываюсь, топая ногой.

Пригнувшись, ныряю под его руку и отскакиваю в сторону, выкрикивая:

— Вот так просто? Я видела… я…

Выбросив руку, пытается схватить меня за запястье, но ловит пальцами

только воздух. В пустой комнате мне некуда бежать, поэтому, замерев в

центре, в сердцах бросаю:

— Вы хорошо провели время?

— Дерьмово, — бросает раздраженно, отталкиваясь кулаком от стены.

Мысль о том, что она тоже читала нашу переписку, отдается горечью в

горле и прокатывается волной слабости по телу. Мое будущее вдруг

становится для меня пугающей неизвестностью, от чего возвращается эта

липкая паника….

— У меня ничего с ней нет, повторяю еще раз. Это была… твою мать… —

запрокинув голову, сжимает зубы.

Пытаюсь сглотнуть, но не выходит.

Вновь посмотрев на меня, он наконец-то мрачно поясняет:

— Это была деловая встреча.

— Деловая… — повторяю невнятно.

— Да, твою мать! — рявкает он. — Деловая. Моя женщина — это ты. Я

пришел за тобой, если я тебе конечно нужен, — разводит руки в стороны, как бы говоря бери, не стесняйся.

— Саш… — прикладывая ладонь к своему вспотевшему лбу.

Его смурной взгляд останавливается на моем лице. Кулаки раздвигают

полы большой спортивной куртки и упираются в талию. Он воинственный и

взлохмаченный. Только сейчас замечаю, что под курткой у него синяя

рубашка.

— Мне что-то не хорошо… — шепчу, качнувшись в сторону.

Глава 55. Люба

— Романов… — пытаясь вырвать у него свою ногу. — Что ты творишь?..

Упершись коленями в пол вокруг моих ног, натягивает на мою стопу

ботинок, игнорируя расхаживающего за спиной Глеба и мои попытки себя

остановить.

— Не хочу я в больницу! — упав спиной на стену, толкаю его плечи. — Ты

меня слышишь?

Молча выпрямляется и дергает с крючка мою шубу, начиная

сосредоточенно пихать в нее мою руку.

— Я не хочу! — поднимаю на него заплаканные глаза. — Понимаешь или

нет?!

Оказаться сейчас в больнице, последнее чего бы мне хотелось в жизни!

Кажется, этот ужасный день никогда-никогда не закончится…

— Надевай, — велит с тихой угрозой.

Жуя губы, сквозь слезы смотрю на него снизу вверх. Мой брат молчит, ну и

прекрасно! По правде сказать, сил на сопротивление у меня нет, и Глеб не

собирается ничему препятствовать. Сжав зубы, он бросает обеспокоенные

взгляды на мое лицо, но помимо всего прочего, в его глазах я вижу

смущение.

Прячусь от него, опустив голову. Мне стыдно смотреть ему в глаза.

Единственный человек на свете, в чьи глаза мне смотреть не стыдно, ведет

себя, как сумасшедший!

— Я чувствую себя… нормально, — бросаю ему эту полуложь, вырывая

свою руку.

Вскинувшись, он рычит:

— Ты только что свалилась в обморок! Ты издеваешься надо мной?!

— Просто голова закружилась, — заверяю звонко.

— Надень долбаную шубу, — дергает меня на себя.

Глядя сверху вниз, дышит так, что раздуваются крылья носа. Будто

сдерживается из последних сил.

Сейчас он кажется мне особенно здоровым, может потому что я загнана в

угол? Почему раньше я не замечала того, что мне приходится настолько

выворачивать шею, чтобы смотреть прямо в его упрямые зеленые глаза?

Бросив косой взгляд на Глеба, выдергиваю из рук Романова шубу и зло

толкаю вторую руку в рукав. Мой брат наблюдает, сложив на груди руки.

Только сейчас замечаю, что он выглядит уставшим и кошмарно небритым, хотя, небритость — его обычное состояние.

— Я… позвоню… — еле слышно произносят мои губы.

Распахнув входную дверь, Саша наклоняется и подхватывает меня на руки.

— Это еще зачем? — в сердцах требую я, обхватывая руками его шею.

Молча шагнув за порог, он направляется к лифтам.

Встречаю его глаза сердитым взглядом. Рассматриваю морщинки в уголках

этих глаз, будто вижу эти штрихи впервые. Я знаю каждую деталь его лица

наизусть. В его лицо я влюбилась даже раньше, чем в него самого. Тогда…

миллион лет назад, моя влюбленность была совершенно глупая и

неосмысленная. Но не теперь. Теперь, каждый раз глядя в его лицо, я

испытываю такой водоворот чувств, что меня разрывает на части. Целую

кучу чувств. От любви до… вожделения, и обратно. Это как наркотик. Он в

моей крови и под кожей.

Меня никогда не носили на руках мужчины. Должна сказать, от этого можно

получать удовольствие, но моя голова и мои веки настолько тяжелые, что я

с трудом замечаю самые обычные вещи. То, как мои колени обдает потоком

холодного воздуха, когда оказываемся на улице. И то, как скрипит снег под

торопливыми шагами моего похитителя. Как его дыхание образует клубочки

пара над моей головой и как аромат его туалетной воды смешивается с

трескучим морозным воздухом. Как пахнет кожа на его шее, когда

прижимаюсь к ней носом. Как мороз сменяется теплым воздухом салона

машины, и как за окном мелькают знакомые улицы города.

— Касьянов Никита Альбертович, — вдруг декламирует Саша, сосредоточенно ведя машину. — Знаешь такого?

Повернув голову, смотрю на него в панике.

Услышать это имя от него для меня такая же неожиданность, как получить

по лбу голубиным пометом. Боже, я надеюсь, что он спрашивает не потому, что Касьянов успел засвидетельствовать ему свое почтение лично!

— Почему ты спрашиваешь? — говорю тонко.

— Ты мне скажи, — кивает он на меня. — Что я должен о нем знать?

Бегая глазами по его профилю, облизываю губы. Не знаю как… но, кажется, он знает, откуда растут ноги этого кошмара.

— Как ты узнал? — спрашиваю взволнованно.

— Обратился к специалистам, — поясняет.

— Ты супермен? — бормочу я, поражаясь.

Вдруг понимаю, что пока прозябала в своих муках, он не терял времени.

Мне вдруг становится стыдно от того, что я трусливо прятала в песок

голову, пока он… действовал. Кажется, я все же знаю его недостаточно

хорошо, раз хоть на секунду забыла, что он не какой-нибудь подросток, а

взрослый самостоятельный мужчина с чертовски умной головой на плечах!

— Так ты с ним знакома? — смотрит на меня строго.

— Он урод… Моральный… — произношу убежденно. — Мы встречались,

— слежу за его лицом, сжимая в кулаки пальцы.

Повернув голову, смотрит на меня с каменным спокойствием, уперев в

дверцу локоть.

— Не долго, — добавляю, пытаясь понять его мысли.

— Ясно, — переводит глаза на дорогу. — Ты ему на яйца наступила?

— Думаешь, это я во всем виновата? — сдавленно спрашиваю я.

Может, так оно и есть, но ведь я ничего не делала специально…

— Нет, — отвечает. — Я думаю о том, что если ты не наступила, наступлю

я.

Не сумев подавить смешок, хлюпаю носом. Мне вдруг нестерпимо хочется

поделиться этим. Всем тем, что таскала в себе последний месяц. Глядя в

его лицо, подсвеченное панелью, выпаливаю:

— Я прыснула ему в лицо газовым баллончиком.

— Что ты сделала? — удивленно требует он, посмотрев на меня.

Вдохнув, смотрю в окно.

— Я не знала, как от него отделаться.

— Ты умеешь решать вопросы.

Молчу, закусив губу.

— Он что-то тебе сделал? — спрашивает резко.

— Нет… он просто… не давал покоя…

В салоне повисает тишина, а потом ее разрывает угрожающий вопрос:

— И я узнаю об этом только сейчас?

— Я хотела тебе сказать, — смотрю на свои руки. — Но в тот день у тебя…

были “дела”.

Мы оба знаем, о каких “делах” я говорю. Они не нуждаются в

представлении.

— Люба, — рычит. — Тебя преследовал какой-то дебил, и ты мне ничего не

сказала?

— Я не хотела тебя грузить!

— Отлично, — ударяет по рулю рукой. — А кого хотела?

— Никого, — шепчу, ловя его свирепый взгляд на своем лице.

Он становится дико злым, но и я тоже!

— Я не думала, что в ничего не значащих отношениях принято делиться

проблемами, — доверительно сообщаю я.

— Тут ты права, — бросает он. — Но я спрашивал неоднократно, что, твою

мать, у тебя стряслось?

— Я решила, что тебе не до меня, — сложив на груди руки, впиваюсь

глазами в лобовое стекло.

— Я дал повод так думать?

— Ты давал много всяких поводов.

— Надеюсь, теперь этот гребаный вопрос решен?

— Если ты так считаешь! — рычу я.

Кажется, даже воздух вокруг нас стал колючим.

Вперив взгляд в стекло, он молчит, а потом вкрадчиво говорит:

— Сегодня я сказал тебе две важных вещи. Первая — я люблю тебя.

Вторая — я пришел за тобой, а это значит, и за всеми твоими проблемами

тоже. В этом нет никакой двусмысленности, только факты. Если тебе нужно

время, чтобы их переварить, займись этим на досуге.

— Отлично! Как только у меня появится время, я обязательно об этом

подумаю, — злюсь, сама не понимая почему.

— Будь добра.

Насупившись, молчу.

Его это устраивает, потому что он молчит тоже.

Мне не нужно время, чтобы “переваривать” его факты! От них у меня сосет

под ложечкой и печет в груди. Что мешает мне сказать ему то же самое?

Может то, что я все еще помню, как на его локте висела другая женщина?

Припарковав машину перед одной из частных городских клиник, он достает

из кармана телефон и выходит из машины. Остановившись перед капотом, смотрит на меня через лобовое стекло, ведя с кем-то телефонный

разговор, а когда подходит к моей двери, отталкиваю его руки, говоря:

— Я сама.

Сжав зубы, придерживает меня за локоть, ведя к центральному входу, над

которым огромная вывеска. Мои ботинки кажутся неподъемными, но я

просто не хочу, чтобы он таскал меня, как какую-то покалеченную.

На стойке регистрации нас встречает молодой мужчина в белом халате и

со стетоскопом на шее. У него лысая голова и широкая улыбка, адресованная Романову.

— Привет, — пожимает его руку Саша, вторую опуская на мое плечо.

— Давай в лифт, — отвечает тот, глядя на меня совсем не с медицинским

любопытством.

Его брови еле заметно ползут вверх. На губах появляется озадаченная

улыбка. Мне этого достаточно, чтобы в одночасье почувствовать себя

неловко. От этого мои щеки начинают пылать.

Взгляд Саши не выражает ничего, как и его лицо.

— Это Люба, — кивает на меня Романов. — Люба, это Андрей.

— Будем знакомы, — кивает мужчина, бросив на него все тот же

удивленный взгляд.

— Очень приятно… — пригладив рукой волосы, отвожу глаза.

От вида больничной кушетки, на которую указывает врач, становится еще

хуже. Остановившись надо мной, Романов помогает расстегнуть пуговицы

на шубе, потому что мои пальцы совсем не слушаются. Стянув ее с моих

плеч, раздевается сам и усаживается на стул в углу. Упирается локтями в

колени, молча наблюдая за тем, как на моей руке затягивают манжету

тонометра.

— На что жалуемся? — басит надо мной врач.

Его глаза то и дело останавливаются на моем лице. Губы снова дергаются.

Я чувствую себя, как на выставке. Это разве профессионально?

— Я… кажется упала в обморок, — смотрю в потолок.

— Полный возраст? — ощупывает он мою шею за ушами.

— Девятнадцать.

Кивнув, спрашивает:

— Беременность?

Нахожу глазами Сашу, кусая губу.

Он вопросительно выгибает брови, строя из себя дурачка и оставаясь при

этом каменно спокойным, словно такая перспектива его нисколько не

пугает. Вихрь возбуждения проносится по моему животу, потому что его

глаза не отпускают мои, будто в эту минуту мы думаем об одном и том же.

О ребенке! Нашем…

— Нет… — блею, посмотрев на врача.

Я не беременна. По крайней мере, неделю назад не была.

Саша не меняется в лице, медленно моргая.

— Давление низковато, — проверяет мой пульс мужчина, глядя на свои

часы. — Плюс обезвоживание. Поставим капельницу… — отходит к столу.

— Заболевания какие-то есть?

— Александр Андреевич Романов, — брякаю ему вслед.

— Кхм… — откашливается в кулак.

Покрываюсь краской, глядя на свои ботинки.

— А хронические?

— То же самое… — пожимаю плечом.

— Так и запишем, — бормочет он.

Решаюсь поднять глаза, чтобы увидеть, как мой любимый мужчина

почесывает языком зубы, опустив подбородок на сцепленные в замок руки.

— На втором этаже автомат, — обращается к нему его приятель. — Возьми

там чего-нибудь пожевать для девушки. Мы будем в четвертой палате.

— На минуту можно? — подхватив наши вещи, Романов выходит за дверь.

Встав из-за стола, врач следует за ним. Откинувшись на стену, закрываю

глаза, чувствуя, как на плечи наваливается бесконечная усталость.

Глава 56. Люба

Палата на двух человек пуста, поэтому оказавшись внутри, как

подкошенная опускаюсь на ближайшую кровать, на ходу сбрасывая

ботинки. Чужое помещение кажется неуютным, но все, на что у меня

хватает энергии — молча позволить медсестре сделать укол и поставить

капельницу.

Саша появляется с пакетом всякой дребедени, как раз, когда медсестра

заканчивает процедуру. Тихо выскользнув за дверь, она оставляет нас

наедин друг с другом и с нашими неразрешенными противоречиями, на

которые мне вдруг становится плевать.

Положив нашу одежду на стул у входа, Романов осматривается, подходя к

постели, на которой вытянулось мое ватное тело. С каждой минутой я

чувствую свое тело все хуже и хуже и с трудом держу открытыми глаза.

Но даже это не мешает мне смотреть на Александра Андреевича.

На его расслабленное лицо. На застегнутую под самое горло рубашку, которая облегает подтянутый, очень спортивный торс. На его бедра в

прямых синих джинсах, на пряжку ремня, обмотанного вокруг его плоского

живота.

Смотрю так, будто хоть на секунду забывала, как он выглядит в одежде и

без нее. Просто за весь этот ужасный день я будто впервые вижу его по-настоящему. По-настоящему осознаю, что он здесь, со мной. Я не одна.

Возможно, это ужасная несправедливость по отношению к моему брату, но

впервые в жизни я чувствую, что не одна в таких острых проявлениях. Это

чувство заполняет меня целиком. Романов здесь, и теперь… катастрофа

моей социальной жизни кажется чуть меньшей трагедией, чем два часа

назад. Если он может быть таким спокойным, то я тоже смогу!

Глаза Саши, прокатываются по мне и останавливаются на лице.

Он явно больше не злится, вместо этого он просто смотрит на меня, предпочитая ничего при этом не говорить. Я тоже не злюсь! Поэтому решаю

начать говорить вместо него:

— Что теперь будет? С твоей работой…

Бросив пакет на тумбочку, он зубами вскрывает упаковку шоколадного

батончика и протягивает его мне.

— Она останется при мне, — отвечает, наблюдая за тем, как пытаюсь вяло

его жевать.

Но у меня будто отключается сознание, и говорить становится все труднее.

— Охх… — бормочу еле слышно с таким облегчением, от которого

кружится голова. — Ура…

Саша усаживается на стул рядом с кроватью и, вытянув перед собой ноги, скрещивает их в лодыжках. Сложив на груди руки, продолжает за мной

наблюдать.

— Романов… — роняю батончик вместе с рукой, потому что она не

слушается.

— М-м-м?

— Что мне такое вкололи? — пытаюсь тряхнуть головой, но она не

двигается и на миллиметр.

— Успокоительное, — размеренно сообщает он.

— Что? — ахаю полушепотом, глядя на него с возмущением. — И… зачем?

Я не… просила…

Но его ответ тонет где-то на задворках моего сознания!

Я стремительно теряю с ним связь, и это пугает.

Он… приказал вколоть мне чертов транквилизатор?!

Кажется, я выпадаю из реальности совсем ненадолго, но когда, она

возвращается, я будто начинаю жизнь с чистого листа, потому что ничего

не помню. Первое, что я чувствую — это нечеловеческую жажду и такой же

голод, будто мой желудок вот-вот со мной заговорит.

— М-м-м… — морщась от яркого дневного света, пытаюсь понять, где

нахожусь.

Распахнув глаза, в панике осматриваю незнакомое помещение и свое тело, накрытое тонким больничным одеялом, под которым на мне присутствует

моя одежда. Оттолкнувшись от матраса руками, сажусь, чувствуя себя

помятым чучелом, но чучелом с очень большим запасом энергии…

— Привет, — голос Глеба сквозняком проносится по палате, когда он вдруг

возникает на пороге с большим ресторанным пакетом в руках.

На нем потрепанный жизнью пуховик и такие же джинсы. Мой брат совсем

не бедствует, просто он предпочитает носить одежду до тех пор, пока это

представляется возможным или пока у меня не лопнет терпение.

Мои мысли вдруг как-то разом возвращаются в голову. Я вдруг вспоминаю

где я и почему!

— Привет, — смотрю на пакет в руках Глеба, очень надеясь на то, что там у

него еда.

Увидев мой голодный взгляд, он хмыкает и, протянув руку, щелкает меня по

носу, говоря:

— Иди, умойся.

Несмотря на то, что я рада его видеть, мой осипший голос сам собой тихо

спрашивает:

— Где Саша?

Не знаю, почему вдруг так разволновалась! Но мой голос звучит именно так

— взволнованно.

Поставив на тумбочку пакет, брат сухо бросает:

— Уехал по делам.

— А… — тяну разочарованно, обнимая руками свои колени. — М-м-м…

давно? — прячу от него глаза, чтобы не выдать своих чувств на блюдечке.

— Угу, — отзывается, выкладывая на край моей кровати восхитительно

пахнущие контейнеры. — Утром.

Утром?

— Который час? — бросаю взгляд на окно, из которого в комнату льется

серый дневной свет.

— Три.

Три?!

— Сколько я спала? — спрашиваю удивленно.

— Двадцать два часа, — без труда сообщает он.

Приоткрыв рот, смотрю на него шокированно.

— Как самочувствие? — спрашивает, бросив на меня косоватый взгляд.

Возможно, эта кома в которой я находила последние двадцать часов, и

прояснила мои мозги, но не настолько, чтобы я вдруг смогла смотреть на

ситуации как-то иначе. Поэтому, избегая смотреть брату в глаза, сползаю с

кровати и направляюсь в ванную.

— Люб, — летит мне вслед.

Замерев у двери, поворачиваю голову.

Проведя рукой по короткому ежику своих волос, говорит:

— Я сейчас уеду, мне на работу нужно.

— Угу, — киваю, благодарная за то, что он вообще здесь.

— Там одежда твоя, — кивает на стул, где только сейчас я замечаю

спортивную сумку. — Может захочешь переодеться…

— Я что, здесь надолго? — хмурюсь, подходя к ней.

— Насколько потребуется, — отвечает мой брат.

— И что это значит?

— Это не ко мне вопросы, — кривит он губы. — Не я здесь командую.

Замечательно!

— А кто? — спрашиваю раздраженно, открывая сумку.

— Мужик твой, — слышу не менее раздраженный ответ.

То, что в ответ на это заявление мое тело мгновенно расцветает и

наполняется томительной тяжестью, заставляет гореть щеки. Кусая губу, перебираю свою одежду, которая собиралась с абсолютно мужской

логикой. Легинцы, толстовка, носки и смена белья. С облегчением вижу

расческу и зубную щетку, и новый тюбик геля для душа…

— Я погнал, — откашливается Глеб за моей спиной. — Вода в

холодильнике…

Посмотрев на холодильник, перевожу глаза на брата.

— Спасибо.

Потирая ладонью шею, он мнется на пороге, и все таки говорит:

— Отдыхай, и… кхм… все нормально будет. Дерьмо, оно… случается.

Грустно вздохнув, киваю.

Под горячими струями воды в крошечном душе с остервенением смываю с

себя всю грязь прошедшего дня своей жизни. Втирая гель в кожу так, будто

на мне килограммы этой невидимой грязи. Ощущая это очищение, как

никогда в жизни. Ощущая себя… живой. Настоящей. Как никогда в жизни.

Это струится из каждой клетки моего тела, и даже мое отражение в зеркале

выглядит каким-то другим.

Распутывая свою косу, подозреваю, что это волшебство, вполне возможно, вовсе не волшебство, а следствие введенных мне препаратов, но ведь

только одному Романову известно, что, черт возьми, в меня вообще ввели!

Где он?

Я так хочу его увидеть, что каждые пять минут с тоской смотрю на дверь.

Понятия не имея, что там за ней происходит. В этой палате я будто в

вакууме. Без малейшего понятия, что творится в данный момент с моей

жизнью и с его жизнью. Что творится в университете, в куче чатов, в

которых, не сомневаюсь, нам с ним все без исключения перемывают кости.

Находясь в этой палате я так далеко от всего этого, что просто перестаю об

этом думать.

Сметя половину принесенной Глебом еды, принимаюсь расчесывать

волосы до той поры, пока они не становятся волнистыми и гладкими на

моих плечах. Оставив их распущенными, позволяю приятелю Саши

осмотреть меня еще раз.

— Я же могу вернуться домой? — спрашиваю, как только он выпуская из

своих рук мое запястье.

— А вам что, у нас не нравится? — выгибает брови, уходя от ответа.

Мне вдруг кажется, что все вокруг меня сговорились.

Не успеваю открыть рот, как он сообщает:

— Возьмем кровь на анализ, а там посмотрим.

По-моему, это лишнее, но я оставляю свое мнение при себе, позволяя

медсестре взять у себя кровь. Они оставляют меня одну, и после этого я

действительно чувствую себя оторванной от мира. Глядя на то, как город за

окном палаты окутывают сумерки, начинаю бояться того, что он вообще

сегодня не приедет.

Расстроено выводя на стекле свои инициалы, шепчу:

— Забери меня отсюда…

Кажется, ему и правда не до меня, потому что в одиннадцать вечера, в

полумраке комнаты под мерное бубнение телевизора, я оставляю всякие

надежды, с удивлением обнаруживая, что голова клонится к подушке.

Обняв ее руками, просто закрываю глаза, погружаясь в темноту.

Матрас прогибается подо мной, заставляя вздрогнуть, но мое тело вдруг

оказывается в кольце сильных рук и терпкого знакомого запах.

— Тссс… — шепчет Саша мне на ухо, окружая мои ноги своими и вжимаясь

лицом в мою шею.

Делает глубокий вдох, протяжно выдыхая:

— М-м-м…

Выгнувшись, хватаюсь ладонью за его бедро, закатывая от удовольствия

глаза, потому что его губы с жадностью поглощают мою шею, а пах

прижимается к ягодицам.

Мое тело взрывается возбуждением.

— Аххх… — скулю со стоном, поворачивая голову и ища его губы.

Моя голова не в состоянии формировать какие-то вопросы. Ее не

интересует ничего, кроме ощущений. Шумного дыхания на моей коже, жадные движения мужских рук на моем теле. Я вспыхиваю, как спичка, находясь между сном и явью, цепляясь за него, ища его губы и кусая его

колючий подбородок, а когда нахожу, это похоже на микровзрыв в моем

животе, потому что мы набрасываемся на губы друг друга, как

сумасшедшие. Ввязываясь в такой глубокий поцелуй, после которого я

оказываюсь опрокинутой на спину с огромной выпуклостью, упирающейся

мне в живот…

— Саш… — хриплю, пока его губы блуждают по моей шее, прикусывая, посасывая, жаля кожу сумасшедшими искрами. — Я конечно тоже

соскучилась, но тут кровать на колесиках…

Опершись на локти вокруг моей головы, прижимается носом к моей щеке, вдавливая собой в матрас.

— Тогда поехали домой… — бормочет, продолжая атаковать мои губы.

— Домой?.. — шепчу, проводя ладонями по его спине.

По мышцам и глубокой впадине позвоночника. Наслаждаясь его тяжестью, его голосом. На нем рубашка и брюки. Сжимаю пальцы на каменных

ягодицах, от чего он качает бедрами мне навстречу.

— Са-ша… — хнычу, поджимая на ногах пальцы.

Я должна спросить у него миллион вещей, но в моей голове не осталось ни

одной мысли!

— Да… — зарывается пальцами в мои волосы. — К нам…

Его слова кружат мою голову.

К нам домой. Все причины, по которым я могла бы на него злиться

рассеиваются, как туман. Чтобы не кричать от счастья, выпаливаю:

— Я думала, ты меня здесь неделю держать будешь…

— Хорошо отдохнула? — скатившись с меня, падает на спину и сбрасывает

с кровати одну ногу, упираясь ею в пол.

Забросив за голову руку, осматривает меня из-под полуопущенных век.

Усевшись рядом, замечаю, что на прикроватной тумбочке лежит огромный

букет разноцветных роз. От желтых до фиолетовых! И он невероятный! Не

букет, а мой любимый мужчина.

Проследив за моим взглядом, Саша молча вдыхает воздух, от чего его

грудь поднимается и опускается.

Запрокинув голову и закрыв глаза, говорю:

— Я должна тебе что-то сказать.

— Попробуй, — говорит расслабленно.

— Я… — набравшись смелости и посмотрев на него, произношу. — Я

люблю тебя. Я в тебя с первого взгляда влюбилась.

— Правда? — тянет лениво, накручивая на палец прядь моих волос.

Его лицо посещает такая самодовольная улыбка, за которую мне хочется

его стукнуть.

— Да… — вздыхаю.

— А я думал в мою задницу.

Проводя пальцами по широкой груди и животу, изучают его лицо в

отстветах телевизора. Оно уставшее. Это напоминает мне о том, что там за

дверью существует реальная жизнь, хоть он и спрятал меня от неё на

целые сутки.

— Как дела? — спрашиваю неуверенно.

— А у тебя? — кладёт руку на мое бедро.

Что ж, если он собирается пудрить мне мозги, сегодня я не стану

настаивать.

— Мне казалось, что я сгорю от стыда. Просто сгорю… — говорю тихо. — А

ты? Что ты думаешь?

— Я думаю, что это того не стоит, — говорит, глядя в мое лицо.

Возможно. Возможно он прав.

— Я не вернусь в универ… — заверяю в сердцах. — Так для нас обоих

будет лучше.

— Трусиха.

— Может и так! А ты, почему ты такой спокойный?

— Ты настрадалась за нас двоих.

— Может, я и сейчас страдаю.

— Хочешь ещё один укол?

— Нет… — вздыхаю, глядя на его ладонь, которая лежит на моем бедре.

Глажу ее кончиками пальцев, очерчивая дорожки выступающих вен.

— Что самое главное в жизни? — спрашиваю, мечтая услышать его ответ

на этот непростой вопрос.

Уголок его губ дергается.

— Выспаться?

— Я серьезно, — подношу его ладонь к губам и целую с тыльной стороны.

Высвободив ее из моих пальцев, обхватывает ею мой подбородок. Обведя

большим пальцем мои губы, мой любимый мужчина говорит:

— Думаю, главное в жизни — это ее любить.

Закрыв глаза, втягиваю в себя воздух с такой силой, что кружится голова.

— Ты чертовски умный, — бормочу, в ответ на что полату сотрясает его

веселый смех.

Глава 57. Романов

— Привет, — голос сестры в трубке звучит необычно тихо.

— Привет, — развернув к окну рабочее кресло, смотрю на белые облака за

окном.

В последние два месяца наше общение с сестрой было крайне

скомканным. По правде сказать, мы два месяца не виделись. Не могу

назвать это случайностью. Объективно говоря, в последние два месяца я

немного умер для всего своего окружения, потому что мне было капитально

не до него.

Помолчав пару секунд, Оля вздыхает и говорит:

— Знаешь, рубить все связи не обязательно. Тем более с семьей.

— Кто сказал, что я их рублю?

— А как еще это назвать? — невесело спрашивает она. — Родители

забыли, как ты выглядишь. Ну а я для тебя видимо враг, раз ты даже ни

разу со мной нормально не поговорил.

— Тебе не приходило в голову, что тема, которую ты упорно хотела

обсудить, меня не вставляет?

Ей потребовалось три недели, чтобы перестать пытаться. Больше, чем

кому бы то ни было другому.

Молчание в трубке говорит мне о том, что наконец-то до нее это дошло. Я

умею быть красноречивым, но иногда, чтобы донести мысль, слова не

нужны. Нужен всего лишь игнор.

— Ты… стал другим, — тихо говорит она.

— Я все тот же, — заверяю ее.

— Нет, — вздыхает. — Не тот же.

Не знаю, что она пытается этим сказать, но решаю не спорить. В последнее

время я в совершенстве освоил режим экономии своей энергии.

— Ангелина говорит, тебя в университете все шарахаются, — бормочет

Оля. — Пикнуть боятся и на лекциях дышать.

— Не замечал, — вру я.

Взглянув на часы, выключаю ноутбук.

— Ясно… — сдается она. — У меня день рождения завтра. Если помнишь.

— Помню конечно, — встаю со стула, подходя к окну.

Взяв в руки маленький распылитель, обдаю водой листья вымахавшего под

верхнюю раму фикуса.

Для сестры я заказал метровый бамбук. От Мишани я знаю, что у них в

квартире был грандиозный ремонт. Видел даже фотографии. Люба решила, что именно такой фигни их новому интерьеру и не хватает, а потом она

решила, что и нашему тоже.

— У меня столик в ресторане заказан. Могу я наконец-то познакомиться с

твоей женой, или ты ее до пенсии прятать будешь?

Пф-ф-ф…

— Я ее не прячу, — бросив на подоконник распылитель, упираюсь в него

рукой.

— Называй это как хочешь. Я не знаю, как еще называть то, что ее никто в

глаза не видел. Кроме меня.

Мое молчание снова делает разговор напряженным. Но чтобы дать ответ

на ее вопрос, мне требуется время. Прежде всего для того, чтобы побороть

всплеск инстинктов внутри себя. Они выкручивают мне кишки, каждый раз, когда дело касается Любы.

— Саш, — вздыхает Оля. — Я знаю, что сегодня вы идете в гости в

Калинкину. Поэтому и позвонила. Раз уж у тебя сегодня официальная

“презентация” в тусовке, на день рождения мой вы и подавно можете

заглянуть.

— Думаю, это можно будет устроить, — отвечаю, взвесив все за и против.

— Отлично, — говорит с облегчением. — Тогда завтра в семь. В “Ривьере”.

И… Саш… я всегда на твоей стороне. Чтобы ни случилось. Просто знай

это, если вдруг забыл.

— Учту, — отвечаю со всей серьезностью.

В последнее время, строить из себя весельчака не получается физически.

Возможно, в чем-то моя сестра права. Я уже не совсем тот, что два месяца

назад. Теперь у меня есть моя собственная “крепость”, и я готов беречь ее

от дерьма даже во сне.

В двери моего кабинета появляется голова секретаря, которая, откашлявшись, профессионально объявляет:

— Там посетители.

В последнее время, прежде чем завязать со мной диалог, мои коллеги

взвешивают каждое слово. Но сейчас выражение ее лица слегка

возбужденное и странное, поэтому выгибаю брови, говоря:

— Минуту.

Кивнув, скрывается за дверью.

— Не буду мешать, — деловым тоном заявляет Оля. — Я думала, у тебя

обед.

Усмехнувшись, говорю:

— До завтра.

Захлопнув ноутбук, поднимаю глаза как раз в тот момент, когда на пороге

моего кабинета возникает подтянутый мужик за пятьдесят и… знакомый

мне по социальным сетям парень. Жилистый худощавый брюнет. Его лицо

я изучил для того, чтобы не пропустить ненароком в толпе, но до

сегодняшнего дня лично общаться с малолетним утырком мне не

доводилось.

На лице мужика выражение застывшего превосходства, на фейсе пацана

— циничная гримаса, которая ему ни хрена не по возрасту.

Честно говоря, личная встреча ни с одним, ни со вторым, мне не сдалась, но раз уж оба здесь, решаю не капризничать.

— Слушаю? — кладу на пояс руки, отвечая на тяжелый взгляд мужика.

Забавно. Вокруг меня в последнее время всем от чего-то не до веселья.

Изучив меня достаточно, представляется:

— Альберт Касьянов, а вы, я так понимаю, Александр Романов?

— Он самый, — указываю рукой на стулья, на тот случай, если они вдруг

желают присесть.

Осмотрев кабинет, известный в городе бизнесмен проходит вглубь.

Переведя глаза на его сына, вижу дикий оскал не угловатом лице. То, что

сынок уважаемого папаши настоящий цепной пес, я уже и так знаю. Дичь, которую он творил за пределами университета мне до лампочки, но два

месяца назад он влез не в тот огород. И, твою мать, я вырву ему глотку, если будет так на меня смотреть.

— Никита, сядь, — велит ему отец, на что у пацана по скулам пляшут

желваки.

— Постою, — усмехается, складывает на груди руки.

Послав ему косой взгляд, Касьянов-старший, переходит к делу. Положив

руки на спинку стула, смотрит мне в лицо, очевидно прощупывая почву.

Тупым он не выглядит, неудачником тоже. Закономерно. Неспроста ему

десять процентов городского бизнеса принадлежит. Пощелкав челюстью, говорит:

— Мой сын провел пятнадцать суток в обезьяннике.

— Прискорбно, — отвечаю ровно.

— Именно, — ледяным тоном замечает он. — Сейчас его автомобиль

находится на штрафстоянке. Его задержали, когда он пытался покинуть

город. Задержали за оскорбление сотрудника полиции.

Молчу, давая понять, что мне эта информация не интересна.

Его недоделанный сын пуляет в меня ледяные насмешливые взгляды, которые мне до одного места.

— Признаюсь, недооценил, — продолжает бизнесмен. — уровень

проблемы, иначе действовал бы активнее, — делает паузу, намекая на то, что при желании мог бы размазать меня по стенке, но слишком поздно

спохватился.

Как знать. Город у нас небольшой, и не он один крестил детей прокурора.

Чернышов, например, умудрился внука губера покрестить. Кажется, своему

бывшему зятю я должен золотую корову, не меньше.

— Мы все понимаем, к чему идет дело. Завтра начинается весенне-летний

призыв, я так понимаю, моему сыну уже подобрали войсковую часть?

Сдержать усмешку не выходит.

Не то слово, твою мать. В том, что он получит свою повестку в ближайшие

двадцать четыре часа, могут даже не сомневаться, и получит он ее, даже

сидя в туалете. Глеб Стрельцов самый упертый черт из всех, что я

встречал. И то, что его погоны все еще при нем, следствие того, что

старший Касьянов и правда поздно спохватился. Очевидно, мужик не

предполагал, что в этом городе связи есть не только у него. Даже его

попытка показательно вытряхнуть меня из моего кресла ни хрена не

удалась, я только еще глубже в него засел, потому что Повелецкая тоже

бывает упрямой, особенно если ее разозлить.

— Не моя компетенция, — говорю ему.

— Давайте не будем усугублять эту… конфронтацию, — предлагает. — У

меня хватает дел. Я не требую восстановить его в университете. Но армия

сейчас в наши планы не входит. Предлагаю… разойтись миром. Грязь она,

— смотрит с намеком. — бывает так прилипнет, не отмоешься.

В злости сжимаю зубы.

— Я грязи не боюсь, — сообщаю гребаный факт своей жизни. — Диагноз не

смертельный.

Усмехнувшись, цокает языком.

— Упрямый значит, молокосос.

А вот это уже другой разговор. Я может и молокосос, да только это не

навсегда. Все течет, все, твою мать, меняется.

— Если у вас все… — складываю на груди руки.

Откинув голову, пилит меня взглядом, но вместо прощальных слов

лицезрею его затылок. Развернувшись, направляется к двери. Его сыну

молчаливо велю валить следом, точно зная, что встретимся мы не скоро, если вообще встретимся. Засунув в карманы руки, тот сверкает глазами, обещая:

— Не прощаюсь.

— Вон пошел, — тычу подбородком на дверь. — Захочешь мне жизнь

испортить, я тебе голову в жопу засуну так, что не достанешь.

— Посмотрим, кто кому засунет, — усмехается, но в отличии от меня, в

своих словах он не до конца уверен.

Чтобы до меня допрыгнуть, ему понадобится что-то большее, чем

отцовские бабки. В отличии от него, я с восемнадцати лет шел к тому, что

имею.

Сжав зубы, уходит, хлопнув дверью.

Даю себе две минуты на то, чтобы ничего вокруг не покалечить, но к

собственному удивлению, желание исчезает так же быстро, как появилось.

В форточку задувает теплый уличный воздух, и я вспоминаю о том, что мне

давно пора уходить.

— Я сегодня не вернусь, — ставлю в известность секретарей, проходя

через приемную. — У меня отгул.

— Хорошо, Александр Андреевич, — вскакивает Лена. — Кабинет закрыть?

— Угу, — киваю, выходя в коридор.

Опустив стекло в машине и надев солнечные очки, гоню ее к дому, по

дороге заскочив в цветочный. Беру любимые ромашки Татьяны Калинкиной

в количестве тридцати трех штук, хотя ей сегодня тридцать два. В их доме

я не был с Нового года. Кажется, с того дня моя жизнь сделала вираж.

Во дворе моего дома тихо.

Загнав машину за ворота, взбегаю на крыльцо и вхожу.

Пахнет выпечкой. Собачий лай где-то на внутреннем дворе заставляет

улыбнуться.

Сбросив кроссовки и куртку, кладу букет на камод и прохожу через боковой

коридор к “черной” дверь. Прислонившись плечом к косяку, оцениваю

обстановку и интересуюсь:

— Мы планируем опоздать?

Получив по лицу весенним пыльным ветром, мотаю головой, стряхивая со

лба волосы.

— Нет… — отзывается Люба, пытаясь перекричать собачий лай.

Склонив набок голову, рассматриваю ее вздернутый вверх зад, прикрытый

платьем в желтый цветочек. Помимо него на ней моя толстовка и тонкие

капроновые колготки. Волосы убраны под капюшон, но часть все равно

болтается на плече. Рыжие и волнистые, как гладкие спирали.

Она выглядит такой съедобной, что я был бы не прочь ее сожрать.

Пристроив колени на старом клетчатом пледе, Люба ковыряется в

огромной цветочной бадье, которую оформляет уже пару дней. Это для

торцевого окна.

Вскинув голову, сдергивает с рук перчатки, пока наш новоиспеченный

лабрадор носится вокруг нее с лаем. Ее академический отпуск продлится

до сентября, и мы решили, что ей не повредит напарник. Правда теперь я

уже ни хрена не понимаю, как быть, потому что в сентябре она на учебу

никак вернуться не сможет.

Оттолкнувшись от пледа, встает на ноги, отряхивая колени.

Внимательно присматриваюсь к ее лицу, пока идет ко мне.

На щеках румянец и веснушки. Выглядит на все шестнадцать, особенно в

этом платье и с этими кудрями. Она уже его надевала, поэтому знаю, о чем

говорю.

Вздыхаю.

Сегодня пару раз меня посещало желание отменить наши планы, потому

что я не до конца уверен, что “мы” готовы.

Протянув руку, жду пока окажется рядом. Обняв меня за талию, щурится от

солнца. Просунув ладонь под капюшон, обнимаю ладонью лицо-сердечко и

смотрю на нее сверху вниз. Растягивая губы в ленивой улыбке. На кончиках

ее ресниц маленькие стразы, который утром там не было. В ушах серьги-перья, правда на этот раз ультрамаринового цвета.

Просунув руки в задние карманы моих джинс и прижавшись животом к моей

ширинке, неуверенно говорит:

— Я сделала пирожки… может не надо было?

Прийти в дом известного в городе ресторатора с корзинкой пирожков и

красной шапочкой в придачу?

Черт…

— Ясно… — отводит глаза. — Я дурочка…

Став серьезным, склоняю голову и целую ее губы, сдавив рукой талию. Они

сдаются мне не сразу, а когда сдаются, просто наслаждаюсь их мягкостью.

Как и близостью их хозяйки. В последнее время мне мало что нужно для

жизни. Мой дом и моя работа угрожают стать абсолютным ее центром.

Сейчас я не могу вспомнить, как жил без своей жены раньше. Просто, твою

мать, не знаю.

Может поэтому я как жадный кретин боюсь делить ее с кем-то?

Она может прихватить с собой хоть корзинку котят, если захочет. Куда бы я

с ней не пошел, хочу, чтобы она была самой собой.

— Нет никаких правил, — говорю, глядя в ее расстроенное лицо. — Хочешь

взять пирожки, возьмем.

— Я думала, в гости не ходят с пустыми руками.

— Ты уверена, что хочешь пойти? — спрашиваю, зная, что она парится

этим четвертый день.

Мы можем все откатить. Нам не обязательно идти куда-то сегодня.

— Да, — кивает. — А… она там будет?

— Лю-ба… — предупреждаю, сдавив ее затылок.

— Так будет? — смотрит упрямо.

— Я не знаю, — обрубаю эту тему.

Выпятив маленький подбородок, интересуется:

— Что нового?

Я бы мог сказать, что она скучает по учебе, но прятаться в нашем доме ей

пока комфортнее. В городе нет второго ВУЗа, который предложил бы такую

же специальность. По крайней мере на том уровне, который бы меня

устроил, поэтому наш последний разговор на эту тему закончился

скандалом, но две недели назад этот вопрос отвалился сам собой, потому

что я в свои двадцать семь разучился, твою мать, пользоваться

презервативами.

Это было волнительно.

Это было волнительно для меня, ну а Люба, она… испугалась.

Черт.

Я тоже испугался.

Я ни хрена не знаю о беременностях и о страхах женщин, поэтому уже две

недели веду себя, как придурок, не зная, с какой стороны к ней

подступиться. Возможно, настал тот день, когда мне не обойтись без

совета сестры, потому что все, на что хватает моих мозгов, целовать Любин

плоский живот каждый вечер перед сном, как долбаному исправно

запрограммированному киборгу.

— Конкретно сегодня? — уточняю.

Рассказывать о сегодняшних посетителях не собираюсь. Она знает ровно

то, что ей нужно знать. Я… черт… просто хочу оградить ее от всего. Знаю, что так не может продолжаться вечно, но это может продолжаться до тех

пор, пока нужно.

— Да, Александр Андреевич, — закатывает свои голубые глаза. —

Конкретно сегодня.

— Я соскучился по тебе, — пожимаю плечом.

— Это разве новость? — фыркает она.

— Наверное нет.

— Как дела у того парня… — кладет подбородок мне на грудь. — Который

дипломы сливал?

— Я вышиб его с потока, — сообщаю расслабленно.

— Господи, Романов! — восклицает, упираясь руками в мою грудь. — Ну ты

тиран!

К счастью, она не в курсе, что это правда.

— Хочешь развестись? — выгибаю брови, лениво наматывая на палец

прядь ее волос.

Нахмурившись, разглаживает рубашку на моей груди, будто и правда

призадумалась.

С интересом наблюдаю.

Вздохнув, ползет ладонями вверх и обнимает за шею, вставая на носочки.

Сжимаю ее в руках. Всю.

Носом убираю в сторону капюшон и прижимаюсь им к Любиным волосам, глядя на двор нашего дома. После зимы он выглядит ущербно, но я

полагаю, это ненадолго.

— Обойдешься… — шепчет она, прижавшись губами к моему уху.

Что ж. Очень, твою мать, надеюсь.

Конец.

Content

Летова Мария Запрет на студентку