Другие грабли. Том 2

Интермедия

Агент Джонсон (почти два метра делового подхода в строгом темно-сером костюме и с пистолетом в наплечной кобуре) и доктор Хокинс (метр шестьдесят два жизнерадостности в белом халате) почти синхронно сели за стол перед пристегнутым к стулу пациентом и выложили перед собой чистые блокноты для записей.

— Что ж, начнем, — бодро заявил доктор. — Я — доктор Хокинс, это — специальный агент Джонсон, а вас как зовут?

— Алекс Эддисон.

Зашуршали ручки. Оба записали имя и фамилию в свои блокноты.

— Ваш возраст?

— Тридцать четыре года.

Снова шуршание.

— Ваша расовая принадлежность?

— Афроамериканец.

Доктор посмотрел на абсолютно белую кожу пациента и ничего не записал. Агент Джонсон сделал пометку у себя в блокноте: ниггер. Доктор сочувственно улыбнулся агенту. Он уже беседовал с пациентом и знал, что самое сложное впереди.

— Ваш пол?

— Квир.

— Что это значит? — поинтересовался агент Джонсон. — Вы пришелец с другой планеты?

— Еще одна демонстрация преобладающего здесь пещерного невежества, — констатировал Алекс Эддисон и закатил глаза, что на его сморщенном старческом лице смотрелось весьма комично. — Я — гендер-демифлюид-альтернативный, так понятнее?

— То есть, в зависимости от ситуации вы можете быть мужчиной, женщиной и боевым вертолетом СН-37 «мохаве»?

— Если бы вы знали, как мне надоели эти тупые шуточки от белых привилегированных шовинистических цисгендерных мразей, — заявил Алекс Эддисон. — Но ничего, маятник еще качнется в другую сторону, вы еще узнаете, что и мы тоже, и что жизни черных имеют значение… Вы еще много чего узнаете.

— Тогда давайте сразу к этому и перейдем, — предложил доктор Хокинс. — Значит, вы утверждаете, что президентами США станут негр, актёр, эксцентричный миллионер и человек, страдающий от прогрессирующей старческой деменции? И что двое последних будут бороться между собой?

— Немного не в такой последовательности, но да, я утверждаю.

— И что после того, как мы победим коммунистов Советского союза в холодной войне, нас будет ждать торговая война с китайскими коммунистами?

— Именно так. Они не простили нам бомбардировку их посольства в Белграде.

— Мы разбомбили китайское посольство в Европе? — немного удивился агент Джонсон. — Что ж, наверняка у нас были для этого веские причины.

— Такие же веские, как и для вторжения в Ирак.

— И с кем еще мы будем воевать?

— Корея, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Сомали, Ливия, Афганистан… Всех я не упомню. Хотите, я вам про бойню в заливе Свиней расскажу?

— Обязательно вас послушаю, но чуть позже, — сказал агент Джонсон. — Сейчас давайте проясним главное. Из какого вы года?

— Из две тысячи двадцать первого, — сказал Алекс Эддисон. — Я умер во время пандемии ковида-19. Предполагаю, что не от самого ковида, а от последствий вакцинации, навязанной нам фармакологическими компаниями. Но доказательств этого я предоставить, разумеется, не могу.

— Что ж, на сегодня я услышал достаточно, — сказал агент Джонсон. — Пойдемте, доктор.

— Эй, вы куда? — возмутился Алекс Эддисон. — Мы же только начали… Я же вам еще о лутинге не рассказал, об институте отмены, о том, что гомосексуализм больше не считается болезнью, женщины могут зарабатывать больше мужчин, а презервативы можно спокойно купить в любой аптеке…

* * *

Они остановились в коридоре, и агент Джонсон закурил сигарету.

— По найденным у него водительским правам, выданным в Аризоне, пациента зовут Линдон Форд и ему семьдесят четыре года, что вполне соответствует его внешнему облику, — сказал доктор, глядя на агента снизу вверх. — И он, совершенно очевидно, не черный и не боевой вертолет «мохаве». Поэтому мне крайне интересно, что по этому поводу думает ФБР и почему ФБР вообще этим случаем заинтересовалось. Он не просто сумасшедший, а внедренный к нам агент влияния коммунистов?

— К сожалению, он может оказаться ни тем, ни другим, — сказал агент Джонсон.

— То есть, вы хотите сказать, что…

— Это абсолютно секретная информация, — сказал агент Джонсон. — И прежде, чем мы продолжим этот разговор, вам надо будет подписать кое-какие бумаги. А пациента этого мы у вас, разумеется, заберем…

Пролог

Люберцы.

Люберцы никогда не меняются.

На этот раз их было трое и они были постарше. Не гопники, а уже почти братки. Одеты они были по-летнему — кроссовки, футболки, спортивные штаны. По погоде, в общем-то, одеты.

Мне в моей осенней куртке и ботинках стало жарко уже практически сразу же по прибытии. Поэтому, пока я окончательно не пропотел, я начал снимать с себя куртку.

За этим занятием они меня и застукали.

— Правильно делаешь, дядя, — сказал один из братков. — Потом сразу сюда ее кидай, уж больно мне фасон нравится.

— Да что же мне так с вами не везет? — вопросил я. — Почему вас так и тянет ко мне, так и тянет? Ведь есть же и более простые способы покалечиться. Под электричку же можно прыгнуть, например, или просто в стену с разбега…

— Слышь, пассажир, а ты откуда вообще нарисовался такой нарядный? — поинтересовался другой. — Ведь не было же никого.

— И чего так тепло оделся? — спросил третий. — Болеешь?

Они не были похожи на людей, которым не хватает на одежду. На всех трех накачанных шеях висели цепи, на одной даже золотая. Ну, по крайней мере, желтая. Скорее всего, они явились сюда не ради гоп-стопа, а до меня докопались просто из любви к искусству и из ностальгических чувств.

Типа, лихая беззаботная юность, мечты о том, как они будут крышевать ларьки, махаться стенка на стенку и все такое.

А я был задумчив, меланхоличен и совсем не в настроении драться. Положа руку на сердце, хочется заметить, что с возрастом это настроение посещало меня все реже и реже. То ли я взрослел и с каждым прожитым годом становился все мудрее и мудрее, а то ли просто устал.

А сейчас, вдобавок, я был под впечатлением от недавно пережитого. Я видел то, что эти ребята никогда не видели и не увидят. Я наблюдал закат цивилизации, крушение мира, агонию нашей планеты. Наверное, я и сам бы хотел это развидеть, но знал, что у меня не получится.

Что по сравнению с этим какие-то очередные люберецкие хулиганы, решившие поиграть в крутых парней с незнакомцем, который еще и одет не по сезону?

Пыль, тлен, прах, прилипший к ботинку мусор…

Но я все же попробовал уладить вот это вот все дипломатическим путем.

— Мне не нужны проблемы, — сказал я.

— А никаких проблем и не будет, — сказал тот, который спрашивал, не болею ли я. — Сейчас мы тебя немного отбуцкаем, может быть, еще ногами по ребрам попинаем, а потом ты полежишь в больнице, где теплый и отзывчивый медперсонал, а потом тебя выпишут, и ты будешь жить дальше, как и жил, а эти места станешь обходить по широкой дуге.

Это была красивая речь, но, как говорил кто-то там по не помню, какому поводу, слова дешевы, а виски стоит денег. И не стоит рисовать перед незнакомым тебе чуваком картины будущего, если ты не сможешь это будущее воплотить.

Так-то я в некотором смысле и сам художник.

— А давайте не надо, — сказал я.

Они ухмыльнулись. Они чувствовали себя хозяевами положения, они считали, что контролируют ситуацию и думали начать тогда, когда они сами захотят, до этого наслаждаясь трепетом жертвы и ее тщетными попытками их отговорить.

И это уже далеко не пацаны, их учить поздно. Да и учитель я, как выяснилось, сильно так себе.

— Надо, Федя, на… — начал говорить он, но закончить ему не удалось. Помешал мой ботинок, врезавшийся ему в ухо.

Одновременно с этим я бросил куртку в того парня, который стоял прямо передо мной, и тот ее зачем-то поймал. Машинально, наверное.

Дают — бери, бьют… Но убежать он уже не успел, потому что вслед за курткой ему в челюсть прилетел мой кулак, а очки действия у него, вероятно, уже закончились, да и уклонение не прокачано.

В удар я вложился, так что получился он хороший, мощный, и чувак завалился на спину.

Третий только начал вставать в стойку, но я сбил его с ног подсечкой, и он отправился на землю вслед за своими товарищами. Правда, в отличие от них, он остался в сознании и у него была возможность встать.

Умный, конечно, остался бы лежать и притворился мертвым, но даже зачатки тактического мышления тут тоже не ночевали, и он поднялся на ноги. Мне даже любопытно стало, что он предпримет, и я дал ему некоторое время на раздумья. Но удивить меня ему не удалось и он просто достал из кармана выкидной нож.

До чего же они все неоригинальные.

Вообще, все эти третьи и далее по списку удивляют меня своей то ли отчаянной храбростью, но ли беспросветной тупостью. Вот вы напали на кого-то, обладая явным численным преимуществом, а оно не сработало, и двое твоих братанов уже валяются на земле без сознания и с разной степенью полученных увечий. Откуда у тебя такая уверенность в себе? Почему ты думаешь, что вывезешь там, где они не вывезли? Какого черта ты лезешь наступать на те же грабли, что и они, ведь, в отличие от них, ты эти грабли уже прекрасно видишь?

Из корпоративной солидарности? Из ложно понятого тобой чувства товарищества? Где тот источник, что питает твои надежды, о юноша, мечтаний исполненный?

Первым ударом я выбил из его руки нож, и с моей стороны это был скорее жест человеколюбия, потому что чувак держал его неправильно и мог пораниться им при падении. А уже вторым ударом я отправил его в то самое падение, после которого он уже не поднимался.

Нокаут.

Три-ноль в мою пользу, но радости это мне, как обычно, не принесло. Оно и в лучшие времена-то уже приелось, а сейчас голова была занята совсем другими мыслями.

Я поднял с земли свою куртку, отряхнул ее от пыли и посмотрел на три бесчувственных тела. Похоже, что я все-таки немного погорячился.

У кого же я буду спрашивать, который сейчас год?

Глава 27

Это было долго.

Я висел в невесомости, окруженный серым туманом, и золотые искорки пронзали мое тело, и каждое их касание было сродни комариному укусу, только следов на коже не оставляло. Я видел серый туман, я вдыхал серый туман, я махал руками, пытаясь развеять серый туман и посмотреть, что за ним скрывается, но подозревал, что за ним не скрывается вообще ничего, что это место состоит из серого тумана с золотыми искорками.

Если это, конечно, можно называть местом.

Седьмого, который, по идее, должен был болтаться где-то рядом, я не видел.

К сожалению, времени у меня было слишком много, так что я снова начал думать, и думал я в основном о том, насколько большого дурака свалял на этот раз.

Седьмой не был ни Рэмбо, ни Джеймсом Бондом, ни даже Джейме Ланнистером, и если таков типичный уровень подготовки хронодиверсанта, то вообще непонятно, как они обстряпывали свои дела все это время. Седьмой меня не пугал, но там, где я могу оказаться при выходе, таких седьмых могут быть десятки, если не сотни, и даже если по отдельности они особой опасности не представляют, то всегда могут навалиться толпой.

Но это еще ладно. Допустим, я с ними справлюсь и получу ответы на интересующие меня вопросы. Ответы, которые можно получить только там, и ни в каком другом месте-времени их не найти. И что я буду с этими ответами делать потом?

Конечно, получение информации — это моя задача минимум. Пессимист бы сказал, что задача минимум в такой ситуации — это просто попытаться выжить, но фу такими быть. Это пораженческие настроения и я отвергаю их, потому что нефиг.

А задача максимум — это отжать у потомков (неизвестно еще, насколько далеких) машину времени и вернуться обратно, и тут тоже возникал вопрос.

В какое «обратно» мне возвращаться?

В девятнадцатом году меня ждали привычный образ жизни и комфортный уровень технологий. Интернет, доставки, смартфоны с банковскими приложениями и все такое. И грядущая пандемия, о которой меня предупредил Сашка.

И Марина.

А в восемьдесят девятом меня не могли дождаться сотрудники отдела Х, куча неприятных вопросов по поводу смерти Шубина, злобная Надежда Анатольевна и грядущие лихие девяностые, если мне удастся разобраться с вышеперечисленными проблемами.

И Ирина.

Она, конечно, меня отшила, но вполне может оказаться, что это еще не конец. Я верю, что любую проблему в отношениях можно решить, если о ней разговаривать, а возможности нормально поговорить у нас еще не было.

Поскольку выбор оказался сложным, я отложил его на потом. Какой смысл сейчас голову ломать, если вполне может оказаться так, что до машины времени я не доберусь. А если доберусь, то там уже по ситуации надо действовать. С готовым решением, конечно, было бы проще, но как тут решишь?

Гадать о том, что ждет меня на той стороне темпорально-пространственного прокола тоже не было смысла. Во-первых, все равно не угадаешь, а, во-вторых, скоро сам увижу.

Но как только я попытался расслабиться и получить удовольствие от полета, как я испытал краткий, но очень яркий миг адской боли, будто бы через все мое тело пропустили поток раскаленного ядовитого электричества, а потом все закончилось и меня снова вышибло в беспощадную реальность.

* * *

Сначала перед глазами все плыло, а потом я увидел Седьмого всего в паре шагов от меня, и похоже, что в этот же самый момент он увидел меня и потянулся за пистолетом.

Стрелок он был так себе, может быть, чуть выше среднего, а в ближнем бою шансов у него не было вообще. Я сделал шаг, выбил пистолет из его руки и направил на него свой.

Он сразу поднял обе руки вверх, хотя я этого от него и не требовал.

— Василий…

— Тридцать лет уже Василий, — сказал я.

Краткий осмотр показал, что мы находимся в изолированном помещении площадью около десяти квадратных метров. Серые стены блестели металлом, пол под ногами был бетонный, а под потолком висела одинокая лампа дневного света. В общем, архитектура будущего воображения не поражала, а технологий видно не было. Где все эти сканеры, лазеры и импульсные плазмотроны высокой мощности?

— Как вы здесь… Зачем?

— Накопились вопросы, а там ты не стал на них отвечать, — сказал я. — Поэтому я решил пойти за тобой и спросить тут. И вопросов с тех пор прибавилось. Что это за место?

Он не стал выпендриваться и бросаться громкими заявлениями, что ничего объяснять мне не будет. Может быть, он просто не такой человек, а может быть, направленный ему в пузо пистолет поспособствовал.

— Это шлюз, — сказал он.

— А где дверь?

Он указал рукой на участок стены, на первый взгляд ничем не отличающийся от другого участка стены, и только второй взгляд позволил мне рассмотреть контуры закрытого сейчас прохода.

— Но открывается она только снаружи.

— Те, кто снаружи, сейчас за нами наблюдают?

Он кивнул.

Я помахал им свободной рукой.

— Пять минут на размышления, — сказал я. — Если не откроете, я начну с того, что прострелю ему колено.

— Они откроют, — быстро сказал Седьмой. — У них выбора нет, это единственный шлюз, и пока мы здесь, это блокирует работу всего института.

Ага, значит, у них тут целый институт.

— Пока они готовят торжественный комитет по встрече, расскажи, почему вы пытаетесь меня убить.

— Потому что вы — агент хаоса, — сказал Седьмой. Что ж, значит и в тот раз мне не послышалось.

— И что это значит?

— Вы — неучтенная и непредсказуемая переменная, которую невозможно просчитать и которая портит любое уравнение, — сказал Седьмой. — Не знаю, откуда вы взялись, но с вашим появлением линии стали ветвиться сначала втрое чаще, а потом их их число начало возрастать в геометрической прогрессии.

— Какие линии? — спросил я. — Почему они ветвятся? Почему плохо, что они стали ветвиться чаще? Ты можешь ответить так, чтобы потом не пришлось объяснять еще больше?

— Будущее не инвариантно, — сказал он. — Представь себе время, как дерево без корневой системы. Прошлое — это ствол, он могуч и он един. Будущее — это ветви, растущие из этого ствола, их много и расти они могут в любую сторону. Из этих веток могут появиться другие ветки, еще и еще. И с вашим появлением в прошлом этот процесс многократно ускорился.

— Почему? — спросил я.

— Потому что вы — агент хаоса, — сказал он.

— А почему я агент хаоса?

— Мы не знаем, — сказал он. — Этот феномен еще до конца не изучен, и уже вряд ли будет изучен.

— Погоди, — сказал я. — Если время — это дерево, ствол — это прошлое, а ветки — будущее, то где в этой схеме место настоящему?

— Настоящего нет, — сказал он. — Настоящее — это миг, который ты проживаешь в данный момент, такой короткий, что ты едва можешь его ухватить. Секунду назад было прошлое. Через секунду наступит будущее.

— Что ж, концепцию я уловил, — сказал я. — Теперь объясни мне, чем плохо, что ветвей становится больше. Пусть расцветает сто цветов и все такое… Неужели в будущем не хватит места для всех?

— Какое-то время мы тоже так считали, — сказал он. — Но дальнейшее изучение пространственно-временного континуума внесло свои коррективы, и мы узнали…

Разговор только начал стать интересным, и мне было очень любопытно услышать, что именно они узнали, подозреваю, что какую-то страшную правду, иначе зачем вообще этот огород городить, но его рассказ прервал сухой щелчок, с которым открылась потаенная дверь.

В проход тут же просочились люди с оружием, и направлено оно было, разумеется, на меня.

Но тут вот тоже странно. Я ждал отряд спецназа в какой-нибудь футуристической броне и с нейростаннерами в руках, а явился ко мне пяток техников в каких-то серых, местами заляпанных грязью комбинезонах, и вооружены они были обычными автоматами, чем-то отдаленно напоминавшими «калаши».

— Брось оружие, — сказал мне их командир. Ну, я думаю, что командир, поскольку именно он начал отдавать приказы. — Ты окружен.

— Вовсе нет, — сказал я, отступая к стене. — Вы только с трех сторон, так что полноценным окружением это считаться не может.

Не профессионалы. Не солдаты. Вообще не бойцы, просто какие-то люди с оружием.

Нормальные люди бросили бы светошумовую гранату и упаковали бы нас обоих, а сортировать начали бы уже потом. Или газ бы пустили. Или лучи смерти какие-нибудь, мы же в будущем.

А эта группа медленного реагирования даже переговоры толком вести не умеет. Травоядные они какие-то, даже немножко стыдно за потомков.

Остается только надеяться, что именно моих потомков среди них нет.

И вообще, что это за институт такой, который машину времени построил и людей в прошлое отправляет, а в будущем даже нормальной охраны себе не может позволить?

Или до меня никто к ним прорваться не пытался и они считали, что это в принципе невозможно, а потому нормальная охрана им и не нужна?

Вот вам, ребята, сюрприз.

— Сопротивление бесполезно, — сказал командир, но сказал это не слишком уверенно.

— Но занятно, — сказал я. — Вот смотрите, мы в небольшом замкнутом помещении с металлическими стенами. Если вы начнете палить, а вас много, и вы вполне можете начать, куча пуль пролетит мимо меня. Я-то, конечно, тут лягу, но и половину ваших рикошетом поубивает. Не считая прямых попаданий. А уборщикам потом все это отмывать, а шлюз единственный… Проблем не оберешься.

Командир группы захвата посмотрел на Седьмого, и взгляд его был весьма красноречив. Дескать, кого ты к нам притащил, козлина?

Седьмой виновато развел руками. Типа, а что я мог сделать? Он сам приперся, вот такой он человек.

— И что ты предлагаешь? — спросил командир.

— Приведите ко мне вашего главного. Я буду с ним говорить.

— Это исключено, — сказал командир. — Мы блокируем работу шлюза. Это не просто мешает работе института, но и может представлять опасность для тех, кто здесь сейчас находится.

— Это правда так, — сказал Седьмой. — У нас еще двое сотрудников в Стволе, и когда любой из них вернется сюда, шлюз должен быть свободен. Иначе его контур может совместиться с контуром кого-то из нас и…

— Кровавая баня, — мрачно сказал командир. — Мы такое однажды уже проходили. Даже стены пришлось частично перекрашивать. Ну и институт неделю не работал, наверное…

— А недели у нас нет, — сказал Седьмой. — Сколько у нас осталось времени?

Вместо того, чтобы посмотреть на часы, командир повесил автомат на плечо и достал из кармана комбинезона какой-то серебристый прибор с маленьким экраном.

— Три с половиной часа, — сказал он.

— А потом? — спросил я.

Командир нахмурился, снова взял в руки оружие и покачал головой. Остальные его орлы тупо переминались с ноги на ногу и выполняли роль даже не статистов, а декораций.

Поэтому Седьмой решил ответить сам.

— А потом мы все умрем, — сказал он.

Глава 28

Нельзя даже сказать, что это прозвучало как-то печально. Скорее это была констатация факта, с которым ничего нельзя было поделать, и поэтому все смирились. Мне было трудно представить такое поведение по отношению к себе самому, я бы, наверное, никогда не смирился и трепыхался до последнего, но общее их настроение представить мог.

Но на всякий случай все же решил уточнить.

— Все умрете? Вот вообще все?

— Вообще все, — подтвердил Седьмой.

— Тогда надо что-то решать, — сказал я.

— Просто выйди из шлюза, — сказал командир.

— Позовите главного, — повторил я. — Директора института или как он у вас тут называется. Я выйду только вместе с ним.

Непонятно было, как директор может подтвердить свои полномочия, чтобы я ему поверил. Но если вместо него они попытаются подсунуть мне какого-нибудь завхоза, я тоже соглашусь. Мне, в сущности, это глубоко фиолетово.

Мне только нужно, чтобы кто-то все объяснил, а кто это будет — дело десятое.

— Каждая минута на счету, — сказал командир.

— Ну, так поторопитесь.

Он кинул взгляд на одного из своих подчиненных, и тот рысью выбежал из шлюза. А я решил не терять зря времени, раз его в этом месте осталось так мало, и продолжил расспросы.

— Где мы? Страна, город, год?

— Россия, Новосибирск, сорок второй.

— В смысле, две тысячи сорок второй? Или еще какой-то сорок второй?

— Две тысячи сорок второй, — сказал Седьмой.

— И отчего вы все собираетесь помереть?

— От катаклизма, избежать которого, похоже, уже нельзя, — сказал он. — В том числе и из-за ваших действий.

— Вот только не надо во всем меня обвинять, — сказал я. — Я никаких катаклизмов не устраивал.

— Это не только ваша вина, — легко согласился Седьмой. — Вы — просто один из множества факторов, которые сложились против нас. Часть картины мира, которую мы пытались изменить, но не смогли. Вектор истории просто так не перерисовать…

При ближайшем знакомстве Седьмой не выглядел киллером. Обычный человек, который взял в руки оружие скорее от необходимости, а не по велению своей природы. Он, конечно, учился, тренировался и даже практиковал, но я видел по глазам, что настоящего инстинкта убийцы в нем не было.

Он не искал способы избавиться от меня и освободить шлюз. Он просто плыл по течению, отвечая на мои вопросы, а драгоценное время утекало у него между пальцев.

Зато какие-то зачатки хищника обнаружились у типа, который стоял справа от меня. Разговаривая с Седьмым, я краем глаза наблюдал, как он мнется, как он поудобнее перехватывает своей автомат, как в его глазах загорается огонек отчаянной наглости…

Впрочем, про последнее я вру, конечно. Если там какой огонек и зажигался, краем глаза я бы его фиг заметил.

Но когда он перешел от тупого стояния на месте к не менее тупым действиям и попытался проломить мне голову прикладом, я был готов. Увернулся, перехватил автомат, быстро убедился, что он сжимает свое оружие достаточно крепко, придал его телу дополнительный импульс, слегка изменив траекторию, и швырнул в командира отряда.

Тот к подобному развитию событий оказался не готов, поэтому уклониться не смог, и на ногах удержаться тоже, и вместе со своим подчиненным рухнул на пол.

Остальные даже дернуться не успели, а я сделал шаг, подходя к Седьмому почти вплотную и приставляя пистолет к его голове.

— Искренне надеюсь, что это была самодеятельность, и он не следовал какому-то вашему плану, — сказал я. — Потому что план этот так себе и следующий его пункт наверняка приведет к бойне в шлюзе.

— Вы не можете убить меня здесь, — сказал Седьмой. — Ведь мы еще должны встретиться там.

— И что мне помешает? — спросил я, слегка вдавив ствол пистолета в его череп, просто чтобы свои возможности обозначить. — Я промахнусь, от тебя будут пули отскакивать или оружие внезапно даст осечку?

— Физически вам ничего не помешает, — сказал Седьмой. — Но это вызовет хронопарадокс, в результате которого может вырасти еще несколько ветвей. На будущем это не скажется, мы уже в любом случае обречены, но и прошлое, из которого вы пришли, тоже может измениться.

На первый взгляд, это были бы весьма позитивные изменения. Если я сейчас пущу ему пулю в башку, то он не сможет прыгнуть в прошлое и отправить майора в реанимацию. И для него самого-то большой разницы, в принципе, не будет, потому что нашу с ним третью встречу он все равно не переживет.

Но это все тоже было на тоненького.

А что, если реанимация как раз-таки оберегает майора от бандитской пули, которую он мог бы поймать, если бы остался в строю? С этими хронопарадоксами всякое может быть.

Ну и, что самое главное, я не чувствовал в себе внутренней готовности застрелить Седьмого вот так, расчетливо и хладнокровно, когда непосредственной опасности он не представляет. Зато никаких угрызений совести относительно того, что я завалил его в честной перестрелке, я не испытывал.

— Давайте просто не будем вот до этого всего доводить, — предложил я.

Бойцы, стоявшие у входа в шлюз, расступились, пропуская начальство.

В среде директоров институтов есть две крайности. На одном полюсе находится чистый ученый, настолько очарованный предметом своих исследований, что до всего остального ему просто нет дела, и административные обязанности приходится тащить его помощникам и заместителям. На другом же полюсе стоит эффективный менеджер, прагматичный, продуманный и циничный, и бывает, что его знания о том, чем вообще занимается его организация, у него довольно поверхностны. Наверное, идеальный руководитель находится где-то в золотой середине между этими крайностями, но местными верховодил первый тип.

Это был благообразный, но несколько растрепанный старичок в пыльном лабораторном халате, накинутом поверх старомодного даже для наших времен костюма-тройки. Впрочем, мода циклична, и вполне может быть, что у них тут как раз был очередной виток…

Может, поэтому тут все и навернулось.

Старичок с совершенно ненаигранным изумлением воззрился на кучу выставленного напоказ оружия, закончив свой осмотр на моем пистолете, приставленном к голове его подчиненного.

— Уберите оружие, — сказал он. — Это совершенно лишнее, я не вижу никакого смысла кого-то здесь убивать.

В качестве жеста доброй воли я отвел ствол в сторону. Самозваные спецназовцы опустили свои автоматы дулами вниз и потянулись на выход.

— А вы, я так понимаю, Василий, — сказал он мне. — Хроноартефакт, с которым доктор Пригов не смог совладать.

Седьмой потупился.

Скоты все-таки эти потомки, подумал я. То хроноартефактом назовут, то агентом хаоса, а чаю попить так никто и не предложил. Не видят они во мне человека, только научную проблему.

— Пойдемте, Василий, — предложил старичок. — Не будем мешать работе.

— Куда?

— Ко мне в кабинет, — сказал он. — Вы ведь хотите поговорить?

— Ясен-пень, он поговорить хочет, ек-макарек, — из-за спин техников вынырнул сухой чувак лет эдак далеко за шестьдесят. В отличие от всех остальных, он был одет в военную форму. Правда, без знаков различия и уже довольно застиранную. На бедре у него висела кобура с чем-то очень массивным. Чуть ли не с музейным «маузером». — Потому что если бы он хотел всех здесь положить, то здесь бы уже все лежали. Я тебе говорил, Иваныч, что твои соколы много не навоюют. Надо было спецов у минобороны запрашивать.

— Я запрашивал, Егор Михайлович, вы же знаете, — начал оправдываться директор. — Мне не дали. Сказали, угроза неочевидна, есть более насущные задач, подходящие министерству по профилю.

— Люди заняты, люди бюджеты пилят и за алмазные месторождения в Африке воюют, — процедил Егор Михайлович сквозь зубы. — Не смотри наверх, ек-макарек. Может, оно само рассосется. Глядь — а ничего и не рассосалось.

— Егор Михайлович, вы бы поаккуратнее…

— Да-да, за мой длинный язык они меня сюда и сослали, ек-макарек, — сказал Егор Михайлович. — Почетная должность и прибавка к пенсии в сто пятьдесят рублев. А сейчас-то они уже мне что сделают? Да и где они все вообще? Ой, они же сами уже рассосались. Потому что трутни и прочая шелупонь пропадают из реальности первыми, такая вот историческая справедливость, хотя и запоздавшая слегка.

— Я же уже объяснял, что дело вовсе не в исторической справедливости, а в поле относительной темпоральной стабильности, которое создают действующие в суперпозиции структуры нашего института, но это сугубо непостоянный эффект…

— Шел бы ты, Иваныч… в свой кабинет, — посоветовал ему Егор Михайлович. — А с Василием я сам поговорю, ек-макарек. Мы с ним быстрее общий язык найдем, а то ты как начнешь про свои структуры в суперпозиции задвигать, так он от скуки помрет, а зачем нам здесь лишний труп?

— Вы уверены, Егор Михайлович?

— А то ж, — он похлопал ладонью по своей здоровенной кобуре. — Да и Василий, я думаю, глупостей делать не будет. Не будешь же, Василий?

— Постараюсь, — скромно сказал я.

— Видишь, он постарается, — сказал Егор Михайлович.

— Что ж, тогда не буду вам мешать, — с явным облегчением выдохнул директор и стремительно покинул шлюз, оставив нас втроем.

Я окончательно убрал пистолет от головы Седьмого и сунул оружие в карман. Но на предохранитель ставить не стал, и руку решил держать поблизости.

— Ну и где ты накосипорил, доктор? — обратился Егор Михайлович к Седьмому. — Маршрут был известен, точка остановки тоже. позиция выбрана идеально, я же сам ее выбирал. От тебя требовалось только одно — не промазать. Но ты все равно промазал, ворошиловский стрелок с докторской степенью. Как так-то?

— Наверное, поправку на ветер сделал неправильно, — сказал Седьмой.

— Ой, дурак, — сказал Егор Михайлович. — Надо было мне самому идти.

— Вы не подходите.

— Знаю, ек-макарек, что не подхожу, — сказал он. — Но лучше раствориться и сгинуть в тумане меж времен, чем быть свидетелем вселенского позора. Пойдем, Василий, побеседуем. А ты, доктор, давай, работу над ошибками проводи, координаты мы уже загрузили.

— Шлюз только мне освободите, — сказал Седьмой.

— Твоя правда, — согласился Егор Михайлович, мягко положил мне руку на плечо и подтолкнул в направлении выхода. Ладонь у него была сухонькая, но жесткая, и сила в теле еще осталась, хотя уже и не в тех количествах, что в молодости.

Мы вышли в коридор, и двери шлюза сразу же закрылись за нашими спинами. А потом в стенах что-то зажужжало, завибрировало и я ощутил легкий запах паленой проводки.

— Оборудование выходит из строя от слишком интенсивного использования, — пояснил Егор Михайлович, тоже поводя носом. — Не рассчитано оно на такое, ек-макарек, сплошь лабораторные образцы. Ремонтировать не успевают, оно и понятно. Да и есть ли уже смысл что-то тут чинить?

— Я так и не понял до сих пор, в чем тут у вас драма, — сказал я.

— Пойдем, покажу, ек-макарек. Лучше один раз собственными глазами увидеть. А то в уши я-то тебе могу долго лить, но так ты всей глубины не прочувствуешь.

Стены в коридоре были кирпичными, в качестве потолка — простая бетонная плита с редкими лампами дневного света, две трети которых не работали. О том, что это все-таки не совсем типичный подвал, говорило только огромное количество переплетенных между собой кабелей, проложенных по стенам.

Мы подошли к лифту, и Егор Михайлович нажал на кнопку вызова.

— НИИ на грани научной фантастики, новые горизонты физической науки, ек-макарек, а лифты из прошлого века, — прокомментировал Егор Михайлович после довольно продолжительного ожидания. — Причем, даже не конца века, а откуда-то из середины. Такие вот пироги, Василий.

Лифт наконец-то подъехал и со скрипом распахнул двери. Мы вошли внутрь, Егор Михайлович нажал кнопку, и лифт неторопливо пополз наверх.

— Лучше Чапай, — сказал я.

— Почему Чапай?

— Потому что Иванович, — сказал я. — Прозвище.

— Логично, ек-макарек, — сказал он. — Тогда ты меня дедом Егором зови. Или просто дедом.

— Да не такой вы и старый.

— Это не от возраста, это мой позывной еще со времен войны, — сказал дед Егор. — Ох, и всыпали мы тогда им…

— Кому им?

— А кому мы только ни всыпали, — сказал он. — Бывал здесь раньше, Чапай?

— В сорок втором году — нет.

— Да я про Новосиб спрашиваю, ек-макарек.

— Тоже нет. Но всегда хотелось посмотреть город.

— Это ты со временем точно не угадал, — сказал дед Егор.

— А вы здесь начальником службы безопасности? — спросил я.

— Да какая у них тут безопасность, — махнул рукой дед Егор. — Я, несмотря на возраст, их в одно рыло вынести могу, причем еще до завтрака. Не, я тут вроде консультанта по темным векам. Синекура, ек-макарек, а на самом деле — ссылка, чтоб я столичным мажорам на глазах не отсвечивал и жизнью наслаждаться не мешал.

— А это тогда зачем? — спросил я, указывая на кобуру.

— Так это мне ребята неофициальный сувенир с Гражданской привезли, — похвастался дед Егор. — Нравится он мне очень, всегда нравился. Оружие должно внушать уважение. Вот у тебя какой?

— Вот, — я показал.

— У генерала какого-то отжал, что ли? Или сам сынок генеральский?

— Нет, это мой, — сказал я. — Документы с собой не прихватил, так что придется вам на слово мне поверить.

— Так ты, выходит, герой?

— Да не такой уж и герой, и то невидимого фронта, — сказал я.

— Давно уже непонятно, где он, этот фронт, — сказал дед Егор. — О, кажись приехали.

Судя по моим ощущениям от скорости, с которой двигался лифт, поднялись мы от силы этажей на десять. И если учесть, что ехали мы, скорее всего, откуда-то из подвала, здание института далеко не башня «Федерация».

Двери открылись и выпустили нас в очередной коридор. Здесь было посветлее, но в целом обстановку можно было охарактеризовать словами «бедненько, но чистенько». Побеленный потолок, выкрашенные бежевой краской стены, дешевый линолеум на полу. Неказистое такое будущее у передовой отечественной науки…

— И куда теперь смотреть? — поинтересовался я.

— В окно, — сказал дед Егор. — Смотри в окно, ек-макарек. В твоем времени таких пейзажей не показывали.

Я подошел к окну и посмотрел.

Сквозь давно немытое стекло была видна только стена несомого ветром песка. Начиналась она метрах в ста от здания института, а заканчивалась… нигде она не заканчивалась, по крайней мере, если из этого конкретного окна смотреть.

Песчаная буря? Мы в Новосибирске или в Дубае?

— Э… — сказал я.

— Согласен, отсюда вид не тот, — сказал дед Егор и посмотрел на часы. На обычные часы, а не какой-то хитрый прибор, но смысл жеста от этого не изменился. — Давай на крышу поднимемся, если хочешь. Больше нету красоты, чем позырить с высоты.

— А я вас ни от чего важного не отвлекаю? — спросил я.

— Завещание я лет десять назад написал, только сейчас в нем смысла все равно нет, — сказал дед Егор. — Какая разница, как кто последние минуты этого мира проведет?

Мы поднялись на крышу, и я узрел.

Картина перед моими глазами открылась довольно впечатляющая и вполне апокалиптичная.

Здание института было семиэтажным, так что я не слишком ошибся в расчетах, и казалось, что оно накрыто невидимым куполом, за пределами которого бесновалась праматерь всех песчаных бурь этого мира. В Новосибирске, не в Дубае.

Особой сюрреалистичности картине добавлял тот факт, что из-за купола до нас не доносилось ни единого звука. Буря была абсолютно бесшумна. Виднелись всполохи молний, но сопутствующий грохот отсутствовал.

И ветер не завывал и не свистел в ушах, хотя был вполне себе ураганным.

— Что это?

Я не особо надеялся на ответ, но все же его получил.

— Пески времени, туды их в качель, — сказал дед Егор. — Великая темпоральная пустыня, которая вот-вот поглотит этот мир с концами.

Глава 29

— И так везде? — спросил я.

— По всему миру, — сказал дед Егор. — И есть у наших мудроголовов подозрение, что не только по нашему миру. Закат цивилизации, ептыть. Совсем не так, как мы ожидали.

— А есть у ваших мудроголовов подозрение, почему так произошло, и кто виноват?

— Хроношторм, — сказал дед Егор. — Стихия, туды ее в качель. Так что никого конкретного не обвинить.

— А чего тогда на меня охоту устроили?

— Это долгая история, так сразу и не объяснишь, — сказал дед Егор.

— А если в двух словах?

— Ты — источник нестабильности, ек-макарек. Конечно, не главный ее источник, но один из. Ты мешаешь.

— Чему мешаю-то?

— Спасению мира.

Я посмотрел на небо, которого больше не было.

— Не поздновато ли спасать?

— Наверное, поздновато. Но они пытаются. А ты бы не пытался?

— Справедливо, — согласился я. — И каковы шансы?

Он покачал головой.

Оно и понятно. Я все еще здесь, шторм все еще здесь, и это значит, что в прошлом у них ничего не получилось. Похоже, что описанное майором противостояние закончится совсем не так, как он мог представить. Сколько бы суслики не прыгали на бронепоезд, в конечном итоге победит сама пустыня.

Песок времени похоронит и тех, и других.

— Насмотрелся? — спросил дед Егор. — Теперь пошли ко мне в берлогу, чаю хоть нормально напоследок попьем.

— А далеко идти?

— Не очень, — сказал он. — Да ты не нервничай, Чапай, среди нас тут кровавых маньяков нет. Точнее, среди них. Они ж в большинстве своем ученые, они не такие. Хотя иногда и жаль, что они не такие, если вспомнить, чем им в последнее время заниматься приходится. Ты вот с доктором физико-математических наук Приговым знакомство свел, и как он тебе?

— В той сфере деятельности, благодаря которой мы познакомились, не впечатлил, — аккуратно сказал я. Зато он, может, ученый неплохой, товарищ верный и примерный семьянин. Но об этом тут вообще лучше не заговаривать, ведь наверняка у многих семьи вне защитного купола остались.

Тут все от фактора внезапности катастрофы, наверное, зависело. Успели под защиту институтских механизмов перетащить или не успели… Хотя, что значит «не успели»? У них же тут натуральная машина времени.

— И это ведь один из лучших, туды их всех в качель, — грустно сказал дед Егор. — Даже стометровку может пробежать, в норматив укладываясь, и подтягивается целых восемь раз. Ты вот сколько раз подтягиваешься, Чапай?

— Я не ученый, я на второй сотне со счета сбиваюсь, — сказал я.

Пока мы спускались с крыши и шли по унылому коридору, я боролся с ощущением дежавю.

С самого появления деда Егора меня не отпускало ощущение, что я этого человека знаю. Что мы были знакомы с ним, скорее всего, довольно поверхностно, но все же… И я никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах это произошло, но что-то подсказывало мне, что искать надо не в восемьдесят девятом году, а куда раньше. Точнее, позже.

Кто-то из моей жизни в двухтысячных. Но в двухтысячных ему должно было быть лет на сорок меньше, а у меня в голове застрял именно что образ старика, чего не могло быть в принципе.

Старик из двухтысячных до две тысячи сорок второго просто бы не дожил. Разве что медицина с тех пор сделала резкий скачок вперед и научилась лечить вообще всех и от всего.

Кабинет у деда Егора оказался небольшой и довольно скудно обставленный. Стол, два простых стула, даже не офисных, шкаф с бумагами, зато на столе стоял современный ноутбук. Хотя это он по моим меркам современный, а здесь это должна быть глубокая древность. Учитывая, что в один период компьютеры чуть ли не каждый год устаревали…

Дед Егор достал из шкафа электрический чайник, включил его в розетку.

— Правила пожарной безопасности запрещают, поэтому на виду его не храню, — объяснил дед Егор. — Хотя пожар, как выяснилось, не самое страшное, что может случиться.

— Кто мы без соблюдения правил? — согласился я.

— Просто животные, ек-макарек, — сказал он.

Чайник закипел. Дед Егор достал из того же шкафа изящные фарфоровые чашки, бросил в каждую из них по чайному пакетику, залил кипятком.

— Ты только поаккуратнее, ек-макарек, — сказал он, вынимая пакетики и бросая их в мусорку. — Жить этому сервизу осталось три часа, но я все равно расстроюсь, если с ним до этого срока что-то произойдет.

— А что с ним произойти-то может?

— Да кто ж знает, — сказал дед Егор. — Ты же понимаешь, Чапай, что прямо сейчас доктор Пригов отправится в прошлое по твою душу, так что если ты вдруг почувствуешь, что начинаешь плавно растворяться в воздухе, чашечку-то на стол поставить не забудь, лады?

— А разве это так работает? — спросил я. — Разве сам факт того, что я сейчас здесь, не доказывает того, что он там не преуспел?

— Да кто б точно знал, как оно работает, — сказал дед Егор. — Иногда так, иногда иначе. Бывает, изменения идут волнами, и никогда не знаешь, когда тебя очередной волной накроет.

— Ладно, если что, то я постараюсь, — пообещал я. — В смысле, не уронить. Хотя бы чашку, если уж все остальное я вам уже уронил.

— Так-то я тоже думаю, что нихрена у него не выйдет, — сказал дед Егор. — Но предупредить обязан.

— Странные вы люди, — сказал я. — Там в прошлом убить пытаетесь, а здесь чаем поите и разговоры разговариваете.

— А здесь ты не опасен, — сказал дед Егор. — Здесь ты только интересный феномен и свидетель эпохи, и, будь сейчас другие времена, наши специалисты с тебя бы не слезли. Месяцами бы исследовали, опрашивали и прочие опыты ставили. Но в сложившихся, ек-макарек, обстоятельствах им как-то не до тебя, смекаешь?

— Смекаю, — сказал я.

— Вот чтоб они от насущного не отвлекались, я это дело на себя взял, — сказал дед Егор. — Мне-то все равно делать уже нечего, а у них руки свободные. И тебе польза — с нормальным человеком поговоришь, который тебя научными терминами грузить не будет.

— Это, конечно, хорошо, что меня никто научными терминами грузить не будет, — согласился я. — Но хоть какие-то объяснения в последние часы жизни хотелось бы получить.

— Это завсегда пожалуйста, — сказал он. — К чему у тебя тут особый интерес?

— Ко всему, — сказал я. — Что происходит? Можно ли предотвратить хронокатаклизм?

— Хронокатаклизм предотвратить нельзя, — сказал дед Егор. — Это же стихия, как с ней бороться? Много мы землетрясений предотвратили или ураганов с цунами?

— А в чем же тогда состоит план спасения, которому я мешаю и ради которого по мою душу всякие докторы Приговы приходят? — поинтересовался я.

— Тут, видишь ли, какое дело, хроношторм невозможно предотвратить, но была теория, что можно его избежать. Укрыться от него, так сказать, в тихой гавани, а ты помешал нам в эту линию попасть. Не один ты, конечно, так что можешь особо не гордиться, но в том числе и твои действия нашей неудаче поспособствовали.

— Так а в чем план-то? Или это секретная информация, которую вы не можете разгласить даже сейчас, потому что правила?

— Разгласить-то я могу, кто ж мне запретит, — сказал дед Егор. — Я просто мозгую, с какой стороны к объяснению подступиться лучше. Я и сам-то в концепцию не сразу въехал, а у меня куда больше времени на усвоение материала было.

— Ну, конспективно, — сказал я.

А сам подумал, что для людей, жить которым осталось около трех часов, очень они какие-то спокойные. И если в случае деда Егора все можно было списать на его возраст, дескать, он свое пожил, то с остальными эта теория не работала.

Сколько тут уже этот хроношторм длится, и они под куполом сидят? Привыкли, смирились? А трепыхаются только по инерции, или ими теперь уже исключительно академический интерес движет? Раскрыть тайны мироздания, даже если поделиться этим открытием с миром ты уже не сможешь за неимением самого мира?

— Конспективно, ек-макарек, — хмыкнул дед Егор. — Экий ты молодец, конечно. Тут-то речь идет о том уровне физики, который и в институтах-то не изучают. А ты, судя по стволу твоему выпендрежному, вообще не такую физику изучал и в совсем других институтах учился.

— Так это на самом деле же не мой ствол, — сказал я. — Это ствол того чувака, который из восемьдесят девятого.

— Выходит, ты хроноложец? — удивился дед Егор.

Хроноложец звучал ненамного лучше хронопидора, но я решил не заострять.

— Так вы не знали?

— Нет, — сказал он. — Я не знал, по крайней мере, но смекаю, что никто не знал. Потому что это многое объясняет из того, чего мы раньше никак понять не могли. И с какого ты там года?

— Да с этого, — сказал я. — С восемьдесят девятого, в смысле. И пары дней не прошло после переноса, как все почему-то возгорели желанием меня ликвидировать.

— А кто еще-то?

— Те, другие ребята, которые с местным КГБ сотрудничают, — сказал я.

— Значит, там действовали и другие, — задумчиво сказал дед Егор. — Что ж, это объясняет еще больше. Теперь понятно, что нам противостояла не только историческая инертность, но и другая организация… Жаль, ек-макарек, что мы раньше этого не знали.

— Может, они то же самое хотели сделать, в ту же гавань войти, и вы друг другу только мешаете, — предположил я. — Нельзя было сразу действия скоординировать? Сколько у вас тут таких институтов-то вообще?

— Таких институтов у нас один, — сказал дед Егор. — Еще американцы пытались в этом направлении работать, но после того, как им в одном из эпизодов вьетнамской кампании случайно реактивная граната из РПГ 39 «нокаут» прямо в портал залетела, пыла у них чутка поубавилось, и работы застопорились.

Судя по самодовольной улыбке деда Егора и тому факту, что в мое время никакого РПГ 39 «нокаут» не существовало, и уж тем более его не существовало во времена вьетнамской войны, реактивная граната в портал залетела не так уж случайно. Любопытно, они после этого эпизода шлюзовые камеры соорудили, вынеся за их пределы все оборудование, или оно всегда так было?

— Тогда откуда… а, понял, — сказал я.

— Сообразил, получается, — сказал дед Егор. — Они ж тебе про дерево уже успели рассказать?

— Успели.

— Не самая удачная аналогия, но пойдет.

Несколько фрагментов головоломки встали на свои места. До полного понимания всей картины мира было еще очень далеко, но я уже многое понял. В частности, я понял, почему кураторы отдела Х и коллеги Седьмого противостояли друг другу исключительно в прошлом и не могли поубивать друг друга в будущем.

Потому что у них было разное будущее.

Что ж, у этих хроношторм, а у тех какие оправдания?

— До какого-то момента дерево времени росло в будущее совершенно свободно и никого не заботило, сколь широка и раскидиста его крона, — сказал вдруг дед Егор более серьезным, чем обычно, тоном. Похоже, он кого-то цитировал. — И на каждой его ветке была своя жизнь, а потом…

— Катаклизм?

— Хроношторм, — подтвердил дед Егор. — Который оборвет все боковые ветки. Уцелеет только ствол, и, может быть, несколько особо крупных ответвлений. А мы, как показала практика, таким не являемся.

— И вы решили попробовать закрепиться в последний момент? — уточнил я. — Вот в чем ваша тихая гавань. Вы хотели стать стволом.

— Или хотя бы достаточно крупной веткой, чтобы ветры времени не сдули нас к чертовой бабушке и такой-то матери, — сказал дед Егор. — План не казался хорошим даже в самом начале, но другого у нас попросту не было. А в процессе его реализации оказалось, что он невыполним. Мы были способны менять всякие мелочи, но так и не обнаружили ключевой момент, чтобы развернуть историю в нашу сторону.

Они жили в вероятностном будущем, которое хотело бы случиться, но не смогло. И сколько еще таких будущих будет сметено хроноштормом?

А кураторы отдела Х, похоже, сидят если не в стволе, то на какой-то укрепленной ветке и делают все, чтобы так оно впредь и осталось. Что ж, ставки в этой игре оказались куда выше, чем я думал.

Хотелось бы только посмотреть, что за будущее они нам готовят.

И ведь наверняка есть кто-то еще. Если веток много, то вряд ли до появления хроношторма машину времени, или как там это называется, изобрели только в двух. Сколько еще временных линий посылают агентов в прошлое и бьются за возможность стать основной?

Теперь даже неудивительно, отчего в прошлом такой бардак творится.

— Так, а сам ты, ек-макарек, из какого года, Чапай?

— Из девятнадцатого, — сказал я.

— Хороший был год, — сказал дед Егор. — Один из последних спокойных.

— Пандемия?

— Да причем тут пандемия, туды ее в качель, — сказал дед Егор. — Так, чихнул кто-то неудачно, а потом из-за этого пара миллионов человек померло, в масштабах планеты это вообще незаметно было, а уж если на всю крону посмотреть… В начале двадцатых первые признаки надвигающейся хронобури появились, вот о чем я толкую. Только тогда мы их распознавать не умели, а к тому моменту, как научились, уже слишком поздно стало. Такие вот, Чапай, пироги. Не думай о секундах свысока, ек-макарек. Наступит время, сам поймешь.

— Наверное, — сказал я и потянулся за чашкой. Чай в ней, наверное, уже остыл.

— К чаю у меня ничего нет, ты уж извиняй, — сказал дед Егор. — Магазины, сам понимаешь, не работают, а то, что в стенах института осталось, мы уже почти подъели. Так что только хроношторм может избавить нас от каннибализма, только апокалипсис не введет нас во искушение.

Печальную картину он передо мной рисовал, но ведь, по большому счету, не так уж все плохо. Да, это конец света, но только для одной ветви, а не для всего человечества. Людей, конечно, жалко, но в целом это не тот удар, после которого не встают.

И сделать-то уже ничего нельзя. Мир уже схлопнулся и пожран лангольерами Кинга, мы сейчас сидим на последнем недоеденном ими островке реальности.

Но они уже на подходе, и я слышу скрежет их челюстей. Ну, фигурально.

Так-то тут тихо вполне…

В дверь аккуратно постучали.

— Входи, ек-макарек.

Слегка скрипнули петли, и в кабинет деда Егора вошел доктор Пригов, выглядевший так, словно совсем недавно угодил в какую-то нехилую переделку. Вдобавок, он немного прихрамывал, а через прорехи в пыльной одежде были отчетливо видны бинты.

— О, вы здесь, — сказал он, увидев меня.

— Чай пьем, — сказал я. — Хочешь чашечку?

— Нет, спасибо, — сказал он.

— Опять облажался, ек-макарек, — констатировал дед Егор. — Что тебе на этот раз помешало?

— Людей было много вокруг, я немного растерялся, — сказал доктор Пригов. — А когда собрался… ну, словом, не получилось.

— А чего тогда пришел?

— Егор Михайлович, у вас запасного глушителя на «вальтер» нету?

— А куда ты дел тот, который я тебе в прошлый раз выдал? В прошлом профукал? Погнул?

— Там резьба сорвалась…

— Наберут же киллеров по объявлению, туды вас всех в качель, — дед Егор порылся в ящике стола, достал из закромов знакомую мне трубку глушителя и передал Седьмому. — Последний, от сердца, можно сказать, отрываю. Больше не приходи.

Если я правильно понимаю, куда доктор Пригов собрался, больше он и не придет.

— Спасибо, — сказал Седьмой. — Пойду, костюм сменю и обратно.

Был он какой-то не такой. Пришибленный, что ли. И наверняка он на болеутоляющих, ему же буквально только что мою пулю из ноги должны были извлечь.

— До свидания, Василий, — сказал Седьмой.

— Прощай, — сказал я.

Дверь закрылась, и я услышал удаляющиеся по коридору шаги. Он шел от меня ко мне.

На нашу последнюю встречу. То есть, на мою первую и его последнюю.

Ну, в общем, вы поняли.

— Он ведь не вернется, так? — спросил дед Егор.

— Не вернется, — сказал я. — Может быть, стоит ему об этом сказать? Остановить?

Дед Егор покачал головой.

— Думаю, он уже сам все понял, — сказал он. — Но все равно не остановится.

— Почему?

— Потому что это создаст парадокс, — сказал дед Егор. — Ведь ваша с ним встреча в прошлом уже состоялась, и он должен на нее явиться. Не может не явиться.

— Не пофиг ли на парадоксы, если вашей линии все равно конец?

— Но следы парадокса останутся в основной линии, — сказал дед Егор. — И неизвестно, как они могут отразиться на других ветвях. Мы не должны плодить парадоксы, даже если на нас они уже повлиять не способны.

— Ответственность перед другими линиями и все такое? — уточнил я. — Вот это я понимаю, профессиональный подход.

— Есть определенные правила, — сказал дед Егор. — Которые нельзя нарушать даже перед лицом апокалипсиса.

Глава 30

— А остальные правила где-нибудь почитать можно? — спросил я.

— Это неписаные правила, — сказал он. — Что-то вроде этики хронодиверсанта, ек-макарек.

— Любопытная у вас этика, — сказал я. — Хронопарадоксы, значит, это плохо, а геноцид другим временным линиям устраивать — это нормально, это у вас в порядке вещей.

— Темпоральный шторм не пощадит никого, снесет все ветки.

— Убиваете не вы, убивает эпоха, ага, — сказал я. — А что насчет тех людей, которые сейчас в текущей основной линии живут? Их миллиарды против ваших миллиардов.

— Ты же большой мальчик и сам понимаешь, в чем тут разница, Чапай.

— Ну да, — сказал я. — Разница в том, что они — это они, а вы — это вы.

— А ты бы иначе поступил? — спросил он.

— Из меня моральный ориентир так себе, — сказал я. — На меня равняться не надо.

— Так и мы тут вроде не святые, — сказал дед Егор. — Люди пытались спасти свой мир, своих родных, о цене в такие минуты вряд ли кто задумывается. А что в текущей основной линии творится, мы и понятия не имеем.

— Это уже похоже на оправдания в стиле «они этого заслуживали», — заметил я. Не мне местных судить, конечно, но, может быть, и хорошо, что у них ничего не вышло, и они не сбылись. Не сбудутся… Ну, вы понимаете.

Хотя черт его знает, конечно. Может, они это решение в муках и сомнениях принимали и по поводу каждого убийства переживают.

— Теперь оправдываться поздно, — сказал он. — Мы оказались слишком далеко от ствола, и похоже, что ключевой момент находится слишком глубоко, и нашему оборудованию до него просто не дотянуться.

— И какие у вас пределы? — спросил я.

— Что-то около века, без критического повышения мощности.

— То есть, вы даже революцию отменить не можете или Гитлера до войны убить, — констатировал я.

— Нам и не надо, это все в нашей ветке было, — сказал он. — А могу я тебе встречный вопрос задать?

— Конечно.

— Мне просто любопытно, на что ты рассчитывал, когда в портал за нашим агентом лез? — спросил он. — Ты ж не маленький, должен был понимать, что это билет в один конец.

— Мне нужно было узнать, что происходит.

— Прям настолько нужно?

— Настолько, — сказал я.

— Ну и как, удалось тебе нужные знания обрести?

— В какой-то степени, — сказал я. — Понимания, по крайней мере, добавилось.

Откровенно говоря, прибытие прошло даже лучше, чем я думал. Я-то рассчитывал, что на меня тут набросится какой-нибудь спецназ с лазерными пушками, и ответы придется выбивать с боем или разыскивать на трупах, а получил вполне мирное чаепитие с человеком, который и сам поболтать не прочь.

Теперь можно и о путях отхода подумать, но боюсь, что тут мне без сотрудничества с местными тоже не обойтись. Сам я с их машиной времени не совладаю.

А если вдруг окажется, что это действительно билет в один конец, что ж… Се ля ви, все когда-нибудь заканчивается.

— И что ты с этим пониманием делать-то собирался?

— Не знаю, — сказал я. — До этой стадии планирования я еще не добрался. Но все равно лучше, когда понимание есть, чем когда его нет.

Теперь бы еще неплохо с кураторами отдела Х поговорить, и спросить, какого черта им от меня надо, но проблемы надо решать по мере их важности, и эта явно не на вершине списка.

— Интересный ты человек, Чапай.

— Да нет, вполне обычный, — сказал я. — Местами даже скучный.

— Чем же ты до своего первого хронопереноса занимался?

— Детишек в школе учил, — сказал я.

— Чему?

— По ситуации.

Не знаю, поверил он мне или нет, но вопросов больше задавать не стал. Допил свой чай и снова включил чайник.

— Откуда вы энергию-то берете, если снаружи ничего нет? — спросил я.

— Автономные газовые генераторы у нас, — сказал он. — Как запасы кончатся, так всему и конец. А по какому принципу, ты думаешь, мы обратный отсчет ведем?

— Ясно-понятно, — сказал я. — Машина времени много энергии жрет?

— Целую прорву, — сказал дед Егор. — Сидели бы тихо и не рыпались в прошлое, барьер бы куда дольше мог стоять, но тогда мы бы от голода тут померли, наверное. Или еще от чего-нибудь, ек-макарек, еще более неприятного. Но я вижу, к чему ты ведешь, мил человек. Хочешь попросить, чтобы мы тебя обратно в прошлое закинули, да?

— Было бы очень мило с вашей стороны, — согласился я.

— И куда бы ты хотел отправиться? — спросил он. — В восемьдесят девятый или в девятнадцатый? Или вообще в какое-нибудь новое время?

— В восемьдесят девятый, наверное, — сказал я.

— А почему не в девятнадцатый?

— Там недоделанные дела остались, — сказал я.

— В девятнадцатом не остались?

— Остались, но меньше, — сказал я.

— Это хорошо, — сказал он. — Повезло тебе, что ты обратно туда хочешь. Потому что на самом деле я просто так спросил, выбора-то у тебя нет. И никто тебя в прошлое отправлять не будет, сам доберешься.

— Каким же образом?

— Не волнуйся, тебе и делать ничего для этого не надо будет, — сказал он. — Тебя просто обратно выкинет, да и все.

— Почему?

— Законы физики, — сказал он. — Наша аппаратура позволяет создавать проколы в ткани-пространства времени и засылать в прошлое наших агентов, но их привязка к нашему времени никуда не девается, и людьми прошлого они не становятся.

— Я не совсем уловил, — сказал я.

— Они как будто прыгнули вниз с привязанной резиночкой, — пояснил дед Егор. — С «тарзанки» прыгал? Вот и тут то же самое, только по-другому. Они прыгают, и в какой-то момент эта резиночка натягивается и вытаскивает их обратно. Иногда даже посреди миссии, что неприятно и мешает. Ну а поскольку ты воспользовался институтским порталом, логично было бы предположить, что то же самое произойдет и с тобой, и ты вернешься обратно… Ну, плюс минус, поскольку ты шел обратным порталом и возможны затухающие колебания…

— Значит, это предположение?

— В теории оно так должно работать, ек-макарек, — сказал дед Егор. — А на практике мы этого не проверяли, потому что ты оказался первым хронотуземцем, кому хватило ума за нашим агентом в портал сигануть. В любом случае, это твоя единственная надежда, Чапай, потому что к аппаратуре тебя никто и на выстрел не подпустит и энергию на еще один прокол никто тратить не станет. У них там все посчитано, размерено и выведено в ноль, на незапланированных гостей ресурсов не осталось.

— Просто любопытно, на что же такое важное вы эти ресурсы хотите потратить, если уже поняли, что в основную линию вам уже не свернуть, — сказал я и тут же понял, на что. Вариантов-то и у них было совсем немного. — На эвакуацию.

— Сообразил, получается, — хмыкнул дед Егор.

Вот почему они тут такие спокойные, несмотря на то, что мир уже рухнул и сделать ничего не получается. Потому что для них это еще не конец, потому что они, в отличие от остальных обитателей этой линии, получили свой второй шанс.

— Вы собираетесь уйти в прошлое, — сказал я.

— И затеряться в нем.

— И куда?

— Да кто куда, — сказал дед Егор. — Мы ж не толпой попрем, а по одному, так затеряться проще. Я начало нулевых для себя выбрал.

— Угу, — сказал я. — А я-то думал, вы куда-нибудь во времена Гражданской войны двинете, маузером там размахивать о достижения революции защищать…

— Я уже вдоволь навоевался, — сказал дед Егор. — Теперь хочу просто пожить спокойно, а начало нулевых — время как раз подходящее, спокойное, сытное, стабильное… Вот на излете десятых там уже черте-что начнется, но я старенький, я до этих безобразий могу и не дожить.

— Хороший план, продуманный, — сказал я. — А зарабатывать как собираетесь?

— А мне уже многого не надо, — сказал дед Егор. — Кое-что с собой пронести можно, я это добро продам. Много не выручу, но на домик в деревне хватит. А там устроюсь сторожем к мажору какому-нибудь из местных, на жизнь, думаю, хватит.

Как только он сказал про сторожа и мажора, у меня в голове что-то щелкнуло, очередной фрагмент головоломки встал на место, а легкое дежавю превратилась в стойкую уверенность.

И я мог бы сказать деду Егору, что в какой-то реальности его план точно сработает, потому что я вспомнил, откуда я его знаю. У моего закадычного друга детства, который сумел выбраться из туманного криминального прошлого в сомнительное политическое будущее и занял место помощника депутата Госдумы, как раз сторожем на даче очень похожий дедок работал. На вид он, конечно, постарше был, так и дед Егор собирался не в десятые, а в нулевые, так что вполне мог до нужной кондиции постареть… Если это он, то мир и правда тесен.

Надо же, и отдел Х до него не добрался. Впрочем, КГБ скоро переименуют, может быть, у них в связи с этим цели и задачи сменятся, и некоторые отделы под сокращение попадут… А вот кто поглубже уйдет, того могут и поймать.

Впрочем, Сашка говорил, у них там до ликвидации редко доходит, это просто я такой уникальный попался.

И если это и правда будет он, и в девятнадцатом году мы с дедом Егором окажемся в одной линии, означает ли это, что та линия была-будет основной, и кураторы сидят где-то там, ниже по течению? Или это был не тот же самый дед Егор, а его двойник из еще какой-нибудь реальности? Или просто похож?

— Погодите-ка, — сказал я. — А как же резиночки? Они же вроде как не позволяют вам в прошлое навсегда уходить.

— Резиночки, чтоб сработали, они же к чему-то привязаны должны быть, ек-макарек, — сказал дед Егор. — А как только мы отсюда все уйдем и энергия в генераторах кончится, этой линии больше существовать не будет, смекаешь? И возвращаться будет некуда, поэтому резиночки никуда нас не притянут. И с твоей то же самое будет, только наоборот. Когда мир схлопнется, тебя тут ничего держать не будет, вот и вылетишь обратно, как пробка из бутылки шампанского. В теории.

Если бы не последняя его фраза, меня это, может быть, и успокоило. Но сучить ножками и требовать своего места на машине времени было глупо, ведь эти люди мне ничего не должны. Не попытались пулю в затылок пустить, и на том спасибо.

— То есть, вы решили мой случай на самотек пустить?

— А ты настаиваешь, чтобы мы тебя прямо здесь к стенке поставили? — спросил дед Егор. — Ты ж парнишка резкий, ты нам половину лаборантов положишь, ек-макарек. Пусть время само рассудит, нужен ли ты ему, и если нужен, то в каком именно промежутке. Чапай, я тебе прямо скажу, если ты мыслишь взять меня в заложники и пробиваться к аппаратуре с боем, то ничего у тебя не выйдет. Ты даже не знаешь, куда пробиваться, а ценность моя, как заложника, крайне невелика. Да и патроны у тебя быстрее закончатся.

Чапай образца какого-нибудь две тысячи пятнадцатого года на такую отповедь наверняка ответил бы глупостью в стиле «вызов принят!», и начал бы воплощать приведенный план в действие, а количество патронов не так уж и важно, патроны и затрофеить можно. В драке ведь что главное? Красиво в нее ворваться, а дальше уже по ситуации. Просто делай так, чтобы тебя не убили и преследуй свою цель.

Но устраивать бойню в итак уже обреченном мире мне сейчас почему-то совершенно не хотелось. Должно быть, старею.

Я вздохнул, и, видимо, дед Егор оценил мой вздох как-то неправильно.

— Да не бойся, все сработает, — сказал он.

А может быть, я решил довериться этой «резиночке» и не пробиваться к машине времени, потому что так до конца и не был уверен в том, куда я хочу вернуться. И если это будет мой осознанный выбор, то я буду корить себя за него весь остаток жизни.

А тут — как получится, так и получится…

Дед Егор посмотрел на часы.

— Кроме того, ты свое окно возможностей уже профукал, — сказал он. — Половина персонала уже ушла, дальше вся аппаратура будет работать в автоматическом режиме, люди будут уходить в заранее составленной очередности, и тебе туда уже никак не влезть.

— А вы сами?

— А я уйду последним, — сказал он. — Вот чаек с тобой допьем и пойду. И это, Чапай, провожать меня не надо.

* * *

Провожать его я не пошел, как он и просил.

Мы допили чай, поговорили еще о всяком, а потом он ушел на нижние этажи, а я остался здесь. Поскольку вряд ли они планировали эвакуацию в стиле Индианы Джонса, какое-то время до апокалипсиса у меня еще оставалось, а мой страховочный трос, теоретически ведущий меня в восемьдесят девятый год, все еще не сработал.

А почему, кстати, в восемьдесят девятый-то? Если вдруг окажется, что этот трос куда длиннее, меня может и в девятнадцатый выкинуть… Хотя нет, если бы такая возможность существовала, то за два с лишним месяца это бы точно сработало.

Или не точно?

Вопросы, вопросы…

Я прошелся по соседним кабинетам, нашел в одном из ящиков письменного стола открытую пачку сигарет и зажигалку, и со всем этим добром выбрался на крышу.

Купол, песок времени, темпоральная буря — все было на месте. Я лег на спину, растянувшись на прохладной поверхности крыши, и закурил первую после очень долгого перерыва сигарету. Так-то я бросил, но больно уж случай располагал.

В конце концов, существовала некоторая вероятность, что это моя последняя сигарета. Как там в кино было?

Я еще не выкурил свою последнюю сигарету…

Помню, в ранней юности была у меня мечта… ну, даже не мечта, мечтать-то надо о чем-то высоком и недостижимом, а просто картинка, которую мне хотелось бы воплотить.

Я хотел сидеть теплой летней ночью на берегу моря и курить сигарету, и чтобы стул стоял в полосе прибоя, а морская вода накатывала на мои ноги… И чтобы море при этом было не Охотское.

Тот гештальт я закрыл аж трижды, на берегу Средиземного моря, потом — на берегах Тихого и Атлантического океанов. А сейчас у меня появилась уникальная возможность — выкурить сигарету, глядя на закат целого мира.

Может быть, в душе я все-таки поэт? Где-то очень-очень глубоко?

Вообще, довольно безответственные они ребята в этом институте. Ведь если я вернусь в прошлое, я все еще буду фактором нестабильности и агентом хаоса, и продолжу множить вероятности, и фиг знает, куда в итоге может сместиться основная линия времени, но, видимо, они решили, что раз их мир уже не спасти, пусть с этой проблемой кто-нибудь другой разбирается.

Еще стало понятно, что ситуация заметно осложнилась. До этого визита в будущее у меня было хотя бы отдаленное понимание, в какую сторону бежать и с кем воевать, а теперь-то чего делать? Как выяснилось, будущих много, но из-за темпорального шторма должно остаться только одно, и теперь ребята из разных линий вероятности стараются изменить прошлое так, чтобы сбылись именно они, и вот тут черт же его знает, на чьей стороне играть.

Может, вариант кураторов отдела Х вовсе и неплох, а может быть, они тащат нас всех в какое-нибудь страшное место, полное боли, ужаса и прочих нечеловеческих страданий, за которое они будут держаться до последнего только потому что они там есть. Как проверить-то?

Не могу же я посетить все варианты будущего, чтобы лично посмотреть. Мне с порталом и второй раз вряд ли так повезет…

Песок времени продолжал струиться за пределами купола. Как выяснилось, он был разным. Там были струи светлого песка и струи темного, и что-то серое, и что-то с красными прожилками, и молнии били все чаще, а звуки грозы по-прежнему не доносились. Я лежал на спине, курил и смотрел на это вот все, и мне даже показалось, что я начал замечать в как казалось бы хаотическом рисунке песка какие-то закономерности, вязь времен, я начал понимать логику и последовательность, я стоял на пороге какой-то тайны, и, возможно, я мог бы найти здесь еще больше ответов, если бы у меня было время, но время внезапно кончилось, защитные барьеры перестали существовать, и песчаная буря захлестнула последнее здание обреченного мира.

Но до меня ни одна песчинка не долетела. В следующий после падения барьеров миг мой страховочный трос все-таки сработал, и меня окутал уже знакомый мне туман безвременья.

Глава 31

Что ж, как говорил мой старик-отец, история бегает по кругу, а Уроборос своим хвостом когда-нибудь подавится.

Сцена была знакомая и до боли привычная: я, лето, Люберцы, пустырь, и неподвижные тела, и где ж теперь тот поводырь, что объяснит мне, как дела?

Нет, все-таки поэт из меня сильно так себе. Еще хуже, чем педагог.

На дворе опять стояло лето, учебный год еще не начался, и значит, можно взять вполне законную паузу в моей преподавательской карьере, но я вдруг поймал себя на мысли, что возвращаться к занятиям мне совершенно не хочется. Даже если сейчас лето того самого восемьдесят девятого года, и я тут вполне трудоустроен, или вскоре буду трудоустроен, даже если это может вызвать временной парадокс, поскольку кусок этого учебного года я все-таки проработал, но не хочется.

Короткое путешествие в обреченное будущее пробудило темные стороны моей натуры. Ее худшие стороны. Те, которые были хорошо известны моим командирам, и о которых обычным людям лучше не знать.

Теория мелких дел больше не казалась привлекательной. Идея начать с себя не сработала и приказала долго жить. Теперь мне хотелось начать с кого-нибудь другого и сделать ему очень неприятно. Оставалось только составить список виновных, распределить их имена в порядке убывающей важности, или алфавитном, это принципиального значения не имеет, и методично двигаться по этому списку сверху вниз.

Сущие пустяки для правильно замотивированного человека.

А потом я услышал характерный свист.

Как говорил мой инструктор по боевой подготовке, когда ты слышишь характерный свист, делать что-то уже поздно, и дальше, когда оно отсвистит, у тебя есть только три варианта.

Если тебе повезло, то ты падаешь на землю и быстро отползаешь куда-нибудь в сторону, думая о том, что ты сделал не так.

Если тебе не повезло, то ты падаешь на землю, истекаешь кровью и думаешь о том, что ты сделал не так.

А если тебе совсем не повезло, то ты просто падаешь на землю.

Со мной приключился второй вариант. Что-то толкнуло меня в левое плечо… Ну, как толкнуло… Примерно с силой проезжающего мимо поезда метро.

Я упал на землю, принялся истекать кровью и думать о том, что я сделал не так. Боли еще не было, но левая рука почти перестала слушаться, так что пришлось действовать одной правой. Я расстегнул карман куртки, упавшей рядом со мной, вытащил оттуда побывавший в будущем пистолет и энергично пополз в высокую траву.

Судя по звуку и направлению выстрела, снайпер засел где-то на самой границе пустыря, возможно, он даже работал из припаркованного на дороге автомобиля. Но, как бы там ни было, если он профессионал и на работе, он должен подойти и убедиться. Или кто-то из его команды должен подойти и убедиться.

И закончить дело.

Потому что, насколько я понимаю, кто бы ни был по ту сторону ствола, вряд ли в его задачи входило ранить меня в плечо. Меня надо было вычеркивать из реальности, а сделать это можно только одним способом.

Но выстрел был хорош. Еще немного правее и чуть-чуть ниже, всего-то на десяток сантиметров, и пуля попала бы мне в сердце, и мой не такой уж славный жизненный путь подошел бы к своему логическому окончанию в идеально подходящем для этого месте. В Люберцах ты родился, в Люберцах ты и умрешь…

Я отполз метров на двадцать и затаился в траве. Ничего не происходило. Скрипели сверчки, ветер шелестел растительностью, какие-то гады затаились в темноте.

Стоп, подумал я. Зачем им сюда идти, если они знают, куда пойду я сам, и могут ждать меня там? Что бы я сейчас ни решил, пусть даже спонтанно и неожиданно для самого себя, для них это уже история, которую они стремятся переписать.

Хотя… вряд ли они могут отслеживать каждый мой шаг, как бы они это делали? Скорее, у них для ориентирования есть какие-то реперные точки. Они могут ждать меня дома, или в больнице, или куда еще я там направлюсь и это можно определить. Но каким именно образом и в каком именно месте я собираюсь выйти с пустыря, они знать не могут.

И это значит…

Я услышал крадущиеся шаги. Их было трудно услышать, потому что крался профессионал если не высокого, то хотя бы выше среднего класса, но я-то тоже не пальцем деланный, и все мои чувства обострились после выброса адреналина в кровь. Найдя небольшой просвет в окружающей меня траве, я аккуратно поднял голову от земли.

Едва различимая на фоне темного неба тень затянутого во все черное человека подбиралась к тому месту, где мы разговаривали с пацанами, и где они только начинали приходить в себя.

Вопреки распространенному в народе мнению, сформированному в основном фильмами и играми про киллеров, глушитель вовсе не убирает звук выстрела полностью, так что я хорошо услышал характерный хлопок. А потом еще один.

Похоже, он добрался до места схватки, и в этике новой порции хронодиверсантов отсутствовала главная заповедь — не наследи. И ребята огребают только за то, что оказались не в том месте не в то время. Причем, огребают уже второй раз.

Я рассудил, что сейчас он будет целиться в третьего, а значит, отреагировать не успеет, высунул из травы голову и руку с пистолетом и всадил пулю ему в башку. Капюшон у него был просто черный, маскировочный, не бронированный, так что результаты выстрела меня вполне удовлетворили.

Он рухнул на землю, а я спрятался обратно, потому что снайпер все еще мог сидеть где-то там.

Это тебе за пацанов…

Играть в прятки со снайпером, будучи вооруженным лишь наградным пистолетом и не имея другого, более подходящего случаю, оборудования, было глупо, поэтому я не стал дожидаться продолжения банкета и пополз в противоположную от дороги и стрелка сторону.

Пришла боль в плече, яростная, обжигающая, но тут уж ничего не поделать. Как говорил мне в далеком во всех смыслах две тысячи пятнадцатом году один знакомый японец, тело — это не ты. Тело — это инструмент, передаточное звено между тобой и смертью, которую ты даришь своим врагам. И, как и любой инструмент, тело можно контролировать, и ты должен этому научиться. Иначе, Чапай-сан, в этом бизнесе тебе долго не протянуть.

Сам он протянул в этом бизнесе довольно долго, вышел в отставку и умер от старости в две тысячи семнадцатом. А возможно, и не умер, а просто устал от всего этого, инсценировал свою смерть и удалился жить отшельником куда-нибудь в джунгли Юго-Восточной Азии, где мы, собственно говоря, с ним и познакомились.

Зачерпывать жизненную энергию ци и лечить ею раны я так и не научился, если такое вообще возможно, зато овладел способом абстрагироваться от боли и сконцентрироваться на выполнении текущей задачи. Я лег на спину, сделал несколько глубоких вдохов, применил изученную технику и боль не стихла, но отошла на второй план, куда-то на задворки, а я пополз дальше, потому что надо ползти, потому что враги сами себе смерть не подарят.

* * *

По пути я изрядно исцарапался и порвал возможно дефицитные джинсы в двух местах, но все равно упрямо продолжал ползти дальше, не желая дарить снайперу лишних шансов, и наконец-то добрался до границы пустыря, за которой лежала дорога, и начинался спальный район.

Все еще не вставая, я обозрел окрестности. Редкие припаркованные машины, все еще советского производства, не выглядели подозрительно, и вражеская оптика вроде бы не бликовала в лунном свете, но это такое себе наблюдение.

Никогда нельзя быть уверенным.

Однако, долго оставаться здесь я все равно не мог. Ранение давало о себе знать, пуля прошла навылет, и мне нужно было остановить кровотечение, потому что наложенная кустарным образом повязка из собственного рукава рубашки на окончательное решение этого вопроса никак не тянула.

Я уже чувствовал подступающую слабость. Я знал возможности своего организма. В запасе у меня был час, может, чуть больше, а потом начнет кружиться голова, что снизит точность стрельбы и ясность мыслей, а там и до возможной потери сознания недалеко… И куда мне идти с огнестрельным ранением? В больницу нельзя, медики тут же вызовут ментов, а следом за ними мне на голову в очередной раз свалится отдел Х. Домой и врачевать себя самому? Тут случай несложный, навыков у меня хватит, но дома может быть засада, и тут вопрос, кто свалится мне на голову раньше — отдел Х или очередная порция хронодиверсантов.

Да, Чапай, на распродаже неприятностей ты закупаешься сразу оптом.

Я вылез из травы, поднялся на ноги и собрался пересечь дорогу и уходить дворами, как прямо передо мной, буквально метрах в пяти по ходу движения, открылся темпоральный портал. Но я-то не дурак, да и старик-отец позаботился о том, чтобы я всегда был собран и насторожен, так что пистолет все это время был у меня в руке, и я всадил в пытавшегося прыгнуть на меня темпорального киллера две пули.

За результат точно ручаться не могу, поскольку чувака отбросило обратно в воронку портала, и он усвистел в свое безрадостное будущее. Или в радостное, тут же сам черт не разберет, за стабильность ли вы, ребята, выступаете или наоборот перемен требуют ваши сердца. Широка крона дерева времени, много мусора сыпется с ее веток.

Очередной киллер выскочил из-за закрытого на ночь газетного киоска. То ли портал удачно вне моего поля зрения открылся, а то ли он заранее там засел, мы этого уже никогда не узнаем.

Парнишка был шустрый, но я среагировал раньше и подарил ему пулю в голову. Тело осталось лежать на асфальте, так что я подошел поближе. Во-первых, было любопытно, а во-вторых, такими темпами у меня скоро патроны закончатся, так что нелишним будет трофеями прибарахлиться.

Едва я склонился над трупом, как из открывшегося прямо надо мной портала мне на спину свалился очередной киллер. Этот явно был из какой-то другой команды, потому что носил нехарактерный для первых претендентов обтягивающий серебристый комбинезон, по поводу которого я мог бы нетолерантно пошутить в стиле майора Савельева, но делать этого не стал.

Он повис у меня на спине, отчего я неловко упал на еще не успевший остыть труп, и попытался заколоть меня виброножом в бок. Где, интересно, он нашел столько оптимизма, чтобы в рукопашную на меня ходить?

Я стряхнул его со спины, откатился в сторону, и, когда он начал подниматься, выстрелил ему в грудь и чуть не схлопотал собственную же пулю, отрикошетившую от его наряда. Он сделал шаг назад, слегка поморщился, видимо, какие-то последствия выстрела все-таки ощутил, и снова попытался броситься на меня, но лицо-то комбинезон не прикрывал, а пули у меня еще оставались.

Он поймал одну левым глазом, выпавший из его руки нож упал на дорогу и проковырял нехилую дырку в асфальте, как будто там собственных не хватало. А может быть, в этом и кроется разгадка столь отвратительного состояния дорог в России? Прилетают из будущего хронопидоры и ножиками своими нам дороги расковыривают.

Отловить бы еще тех, которые в лифтах курят и в подъездах гадят…

В общем, ножик у чувака был любопытный, но в этой ситуации ножик был мне не нужен, а лишний вес — тем более, так что я поднял с первого трупа не нашего производства пистолет незнакомой мне модели, отщелкнул магазин, убедился, что он полный и в нем почти два десятка патронов, сунул свой наградной за пояс и вооружился новым. Конечно, это могло быть какое-нибудь умное продвинутое оружие, реагирующее только на своего владельца и опознающего его по отпечатку пальца на спусковом крючке, но я никаких признаков продвинутости не заметил.

Пистолет и пистолет.

На всякий случай и для очистки совести я выстрелил в уже мертвое тело, и все сработало штатно. Пистолет выстрелил, как и должен был, тело осталось мертвым, как ему и полагалось.

Что ж, стало спокойнее.

Нарушая ночную тишину ревом мотора и скрежетом шин, из-за угла вырулила бежевая «девятка», внутри которой сидели двое в черном. А я же был на взводе, я уже был раздражен, так что не стал следовать традициям старой джентльменской школы и предоставлять противнику право первого хода. Вместо этого я убил водителя двумя выстрелами из пистолета будущего.

Машина потеряла управление и врезалась в столб. Из пробитого радиатора повалил пар, а с пассажирского сидения повалил очередной хронодиверсант, но я подскочил к машине и пнул открывающуюся дверь, припечатав ею парня и отправив его обратно в салон.

Он был оглушен после столкновения машины со столбом и собственного столкновения с дверью, а потому запутался в своих конечностях и пистолете и не успел ничего сделать, когда я застрелил его прямо через стекло.

Тут я сообразил, что представляю собой идеальную мишень, резко присел, согнув ноги в коленях, и пуля из снайперской винтовку с характерным свистом пролетела у меня над головой.

Когда ж вы, скоты, уже настреляетесь?

Шмаляли со стороны пустыря, а не из домов, так что я рассудил, что это не вступивший в веселье новый игрок, а старый снайпер, который все еще питает надежды исправить свой косяк. Оставив между ним и собой разбитую машину, я на полусогнутых двинулся к домам, периодически меняя направление движения, скорость и ширину шага, так чтобы никакой шаи-хулуд меня бы не почуял. От приличного стрелка это бы меня не уберегло, конечно, и будь у него время и приличный обзор, он бы успел застрелить меня раза четыре. Но то ли снайпер был не настолько хорош, то ли обзор оказался хреновый, а то ли ему времени не хватило, но до домов я добрался без проблем, и третий выстрел только выбил фонтанчик кирпичной крошки у меня над головой, когда я сворачивал за угол.

Когда эти ребята сообразят, что со стрелковым оружием у них ничего не получается и на тяжелую артиллерию перейдут? Вдруг окажется, что Люберцы для их исторической ветви не очень-то и важны, а на складе как раз тактическая ядерная боеголовка залежалась и у нее скоро срок годности выйдет?

Я почувствовал накатывающий на меня приступ слабости и уже собирался переждать его, прислонившись спиной к стене, когда заметил нездоровые шевеления в темной глубине двора и тут же упал на землю. Сфокусированный лазерный луч проплавил дырку в кирпиче на уровне моего роста, а я воспользовался тем, что стрелок идеально засветил свою позицию и трижды выстрелил в темноту.

Не знаю, попал или нет, но больше оттуда в меня не стреляли.

Получив от этого вот всего новый заряд бодрости, тело в очередной раз изыскало внутренние резервы, и я вдоль стены дополз до ближайшего подъезда. Мода на металлические двери, запирающиеся на кодовые замки, еще не наступила, так что я заполз в подъезд и устроился в нише под лестницей, сократив противнику пространство для маневра до самого минимума. В голове уже начинало звенеть, но это не помешало мне услышать шаги спускающегося по лестнице человека. Шансы на то, что это окажется страдающий бессонницей пенсионер, решивший выкинуть мусор в неурочное время, стремились к нулю, да и шаги были не пенсионерские. По своему подъезду так не ходят.

Шаги были все ближе, и я уже собрался стрелять, когда дверь подъезда открылась и на пороге оказался братан того серебристого с ножом. Видать, они с парнем на лестнице оказались из разных контор и не ожидали друг друга здесь увидеть, а может быть, все дело в том, что нервы у обоих были уже на пределе: они начали палить друг в друга, не обратив на меня внимания. Серебристый чувак схлопотал четыре пули, три срикошетили, а одна попала в голову и выплеснула его мозги на подъездную дверь, а тот, который был сверху, получил в туловище из бластера, и до моих ноздрей донесся запах паленой одежды и жареного мяса. И шипело там наверху тоже довольно неприятно.

Интересный исход, но сколько таких парней еще на подходе, и как долго я смогу от них бегать?

Чувствуя себя Джоном Коннором и Джоном Уиком одновременно, я поднялся на ноги, выскользнул из подъезда и попытался затеряться в ночи.

Глава 32

Но сначала я облутал серебристого братана, уж больно у него шмот был любопытный.

Бластер оказался достаточно простой игрушкой — он был легкий, легче обычного пистолета, всего с двумя кнопками управления и миниатюрным дисплеем, показывающим уровень зарядки. Сейчас индикатор застыл на отметке «чуть менее, чем полностью», но это и понятно. Перед тем, как пойти на дело, парнишка полностью зарядил оружие, а пострелять вдоволь ему так и не удалось.

На поясе у него висели три футуристического вида гранаты, вместо кольца у них была всего одна кнопка активации. Я рассовал их по карманам. В крайнем случае, подорву себя вместе с толпой набегающих на меня хронодиверсантов.

Но самая интересная находка ждала меня во внутреннем кармане покойника. В небольшой футляре с надписью «первая помощь» обнаружился небольшой одноразовый шприц.

Рассудив, что вряд ли ребята из будущего попытались бы отравить меня таким способом (это была бы уж слишком многоходовочка), и хуже мне точно не станет, я сорвал пластиковый колпачок и воткнул шприц себя в плечо, рядом с дыркой от пули. Вряд ли человеческая физиология настолько изменилась за несколько десятков лет…

Мне сразу же стало легче. Боль ушла даже с второго плана, куда я ее загнал до этого, к руке вернулась подвижность, и, похоже, что и былая сила. Не удивлюсь, если к утру и само пулевое отверстие рассосется. Медицина будущего, нанотехнологии, все такое…

Я осмотрел серебристого чувака еще раз. На лбу у него был вытатуирован знак радиационной опасности, и это показалось мне какой-то нездоровой фигней. Впрочем, может быть, он просто панк, но тогда непонятно, как его на столь ответственное задание отправили.

Хотя, кто ж знает, может быть, они в будущем все панки.

Я вышел из подъезда, и в меня никто не стрелял, но я знал, что это временное явление. Снайпер с пустыря никуда не делся, да и вряд ли он тут один.

И было совершенно непонятно, сколько это может продлиться. Они навалились на меня сразу же после возвращения. Наверное, в этом был какой-то смысл, хотя я его пока и не видел. Самое поганое в том, что они могли продолжать эти натиски сколь угодно долго, ведь даже если в будущем они будут делать месячные перерывы между попытками, мне-то на голову они могут валиться вообще без передышки.

Сложно драться с врагом, когда у него есть машина времени, а у тебя — нет.

Зато я на своей территории, я в Люберцах, я этот город прекрасно знал… узнаю… ну, в общем, это не так важно, потому что Люберцы никогда не меняются.

Я проскользнул вдоль дома. В одной руке у меня был бластер, в другой — старый добрый пистолет, выданный мне Петрухой буквально вчера или несколько лет назад. Или это только через несколько лет произойдет, точнее можно будет сказать только после того, как я с текущим годом определюсь.

Патронов в этом пистолете осталось не так много, но целиком полагаться на оружие будущего мне не хотелось, ведь оно в любой момент может упрыгать обратно, как «вальтер» Седьмого.

Седьмой, наверное, был не таким уж плохим парнем, как я о нем подумал сначала. Да и в целом действия людей из обреченного будущего были мне понятны. Не знаю, как бы я сам поступил на их месте. Вычеркнуть из истории миллиарды людей, чтобы вписать в нее другие миллиарды? Никогда еще граница «свой-чужой» не была так зыбка и размыта.

Ведь в подавляющем большинстве это будут одни и те же люди, просто принявшие разные решения в разные моменты жизни. И…

И все это слишком сложно, и в то же время, довольно просто. Сложно, потому что я не знаю, как бы я поступил. И просто, потому что я не на их месте.

Я на своем.

И я просто так себя убить не дам.

Я услышал шаги. Возможно, это был очередной хроноэтот, а возможно, просто поздний прохожий, задержавшийся на работе или возвращавшийся домой с вечеринки. Я затаился в окружающем дом палисаднике.

Двумя мгновениями спустя прохожий появился в моем поле зрения, но понятнее от этого не стало. Такие времена пошли. что уже и не разберешь, где хроноэтот, а где приличный человек. Одет во все черное, но это ни о чем не говорит, в Люберцах каждый второй так одевается. Мементо мори, как говорится, полгорода в вечном трауре или готовности к нему.

Оружия видно не было, но правую руку он держал в кармане куртки. Может быть, просто по привычке, а может быть, потому что у него там ствол. Ну и как узнать?

Внезапно он остановился. Почуял что-то, гад, или просто вспомнил, что утюг на работе забыл выключить? А вот когда он достал из кармана правую руку, и в ней оказался пистолет с каким-то хитрым целеискателем, сомнений уже не осталось.

Я опробовал на нем бластер, потому что чувствовал, что жить ему в нашей реальности осталось не так уж долго, а любопытство грызло. Луч вонзился парню в грудь, пробил ее насквозь и уперся в стену дома за его спиной. Я поспешно убрал пальцы с кнопок, чтобы избежать ненужных жертв и лишних разрушений. Коммунальные службы и в мое-то время работали не слишком прилежно, а здесь эти отметины вообще могут на долгие годы остаться.

Может быть, я их даже в далеком своем детстве увижу.

Чувак еще не успел упасть, как я загривком почувствовал опасность сзади. Я развернулся, увидел раскрывающийся портал из очередного светлого будущего, уронил бластер на землю, сунул руку в карман, активировал гранату и швырнул ее в раскрывающуюся воронку.

Жахнуло.

Меня толкнуло в грудь взрывной волной из портала, впрочем, проход между мирами сразу же закрылся, и последствия взрыва на той стороне остались для меня неизвестными. Жаль, что это ничего не решало.

Даже если я им что-то серьезное повредил, и на ремонт уйдут месяцы, это не значит, что они не явятся вручать мне счет за отхлебнувшее оборудование вот прямо сейчас.

Я вздохнул.

Шприц из будущего вернул меня в нормальную боевую форму, и, в принципе, я мог продолжать в том же духе еще очень долго, но, если разобраться, это был путь в никуда. Потому что они тоже могли продолжать в том же духе бесконечно долго, пока у них оперативники не закончатся, и ресурсы наши несоизмеримы. В конце концов, им-то хватит одного раза. Одного удачного выстрела, и пусть даже везения там будет больше, чем точного расчета.

А мне нужно быть начеку постоянно. Сколько я так продержусь? Сутки? Сомнительно.

Больше суток? Недостижимо в принципе.

Я наклонился, чтобы поднять бластер с земли, но не успел коснуться его даже кончиками пальцев, как он растаял в воздухе. Полегчавшие карманы сообщили мне, что гранаты тоже отправились домой, на этот раз не на боевом взводе. Поздновато, конечно, ребята спохватились, но уж лучше поздно, чем никогда.

Стремительным броском я пересек небольшое открытое пространство — нельзя было забывать про снайпера с пустыря — и укрылся в тени следующего дома.

И где этот чертов отдел Х, хотелось бы мне знать? Хроноэти устроили настоящую бойню на подведомственной им территории, а они сидят на своей Лубянке, или где они там сидят, и в ус не дуют.

Хотя, строго говоря, бойню устроил я, но эти-то все равно принимают в ней активное участие и страдают.

Очередной серебристый братан показался на дальней стороне двора. Его комбинезон отбрасывал блики в лунном свете, полностью демаскируя его при любом движении. Не самый оптимальный камуфляж для ночной диверсионной миссии, но кто я такой, чтобы судить недалеких потомков?

Оставалось только надеяться, что это не мои потомки.

Я взял пистолет двумя руками, тщательно прицелился и выстрелил ему в голову, и, скажу без ложной скромности, это был чертовски хороший выстрел. В полутьме, из пистолета, на такой дистанции… Чувак упал на землю. Я не стал подходить ближе, хотя мне и было бы любопытно проверить его рожу на предмет татуировки, а скользнул вдоль дома, перебрался в соседний двор и снова затаился, выискивая опасность.

Где-то вдали завыли полицейские… милицейские сирены. Неужели кто-то из соседей все-таки решил вызвать милицию на звуки стрельбы, и милиция решила приехать? Или это не сюда, а ребята просто в ночной ларек за пивом спешат?

Нет, все-таки сюда.

Сирены приближались. Я прикинул, не стоит ли мне сдаться нашей доблестной милиции, ведь хроноэти не любят работать при свидетелях, и таким образом я могу выиграть время, но…

События на пустыре показали, что новая партия хронодиверсантов не так щепетильна, как был в свое время Седьмой, и не гнушается наносить попутный ущерб, так что если я сдамся, менты тоже могут попасть под удар. А ну как ребята решат разыграть сцену из первого «Терминатора», где Арнольд за Сарой прямо в полицейский участок является? Да и потом, если наши доблестные меня тут на месте, как члена ОПГ не положат, то я, скорее всего, попаду в тесные объятия отдела Х, и не факт, что мои связи тут помогут. В конце концов, я ж понятия не имею, какой сейчас год.

Может быть, я с Сашкой и Петрухой еще не познакомился. Или, наоборот, после прошлого нашего знакомства их и вовсе из органов турнули.

Сирены пропали, их просто выключили при приближении к спальному району. Во двор, мигая проблесковыми маячками, вкатился милицейский «уазик», из которого неспешно выбрались двое парней. Без автоматов и броников.

Непуганые еще.

Они осмотрели двор, но ничего не нашли, потому что тело серебристого уже успело раствориться в тумане пространственно-временного континуума. Тщательно искать они не стали, погрузились в машину, погасили маячки и неспешно покатили в соседний двор.

Отработали вызов, так сказать.

У меня снова стали подниматься волосы на загривке, и тут я понял, что это не просто интуиция или что-то в этом роде. Таким образом мой организм предупреждал меня об открывающемся поблизости портале. Каким-то образом я научился их чувствовать. Может, и раньше мог, только значения этому ощущению не придавал.

Портал открывался сверху, прямо надо мной. Я откатился в сторону, нацелил в его сторону пистолет, но вместо хронодиверсанта из портала прямо на то место, где я лежал за мгновение до этого, пролился дождь какой-то химии, которая принялась активно растворять органику и прожгла в земле довольно приличных размеров дыру. От места ее соприкосновения с землей тут же начали подниматься волны испарений, а поскольку отец учил меня держаться подальше и не дышать всякой химией, я отполз еще дальше. Портал продержался открытыми еще секунды три, но гранаты у меня кончились, и я просто несколько раз выстрелил в воронку из трофейного пистолета.

Не думаю, что в кого-то попал, скорее, они закрыли проход чисто по таймеру. Что ж, попробовали другой подход, уважаю их креативность. Такими темпами они скоро и до какого-нибудь нервно-паралитического газа дойдут, вот тогда у меня начнутся настоящие неприятности.

Радует только, что продлятся они крайне недолго.

Прислушиваясь к своим ощущениям как никогда раньше, я поднялся на полусогнутые и принялся уходить дворами. В конце концов, если я буду больше двигаться, то этим затрудню им прицеливание.

Прямо скажу, ситуация была еще не безвыходная, но довольно неприятная, и я бы не отказался от появления кавалерии. Мне нужно было какое-нибудь неожиданное спасение. Ну, типа чтобы рядом со мной со свистом шин притормозила бы какая-нибудь бронированная тачка, за рулем которой сидел бы добрый самаритянин с большим дробовиком. Или чтобы из кустов меня шепотом окликнул бы какой-нибудь агент чего-нибудь, притворяющийся бомжом, и немытым пальцем поманил бы меня в подвал, который окажется защищенным от темпоральных вторжений бункером, в котором сидит местное сопротивление, и его лидер наконец-то расскажет мне страшную правду, но уже после того, как симпатичная медсестричка перевяжет мои раны.

Ну или чтобы пришел лесник и всех разогнал.

Трофейный пистолет из будущего растаял за поясом вместе с запасными магазинами в карманах, и мне остался только выданный Петрухой ствол, а патронов в нем было уже немного.

Мне пришлось потратить два, чтобы охладить пыл еще одного закутанного во все черное ниндзя, попытавшегося напрыгнуть на меня из-за угла. Только я приблизился к лежащему на асфальте телу, как оно сразу же исчезло, причем, вместе с пятнами крови. Что ж, потомки учатся на своих ошибках, но делают это слишком уж неспешно.

Во двор снова зарулил милицейский «бобик», и я метнулся в кусты. Может быть, это и есть кавалерия? Такая себе кавалерия, конечно, но лучше-то уж не будет…

Они прокатились вокруг двора, и, в очередной раз не обнаружив ничего подозрительного, включили маячки и усвистели на следующий вызов. Подумаешь, стреляют. Мало ли, кто в кого стреляет. Может, просто пацаны развлекаются, это же Люберцы.

Нет тела — нет дела, как говорится. Когда убьют, вот тогда и приходите.

Тем временем, я успел выработать стратегию. Заползать в глубокий подвал и сидеть там тихо и ровно смысла не было — судя по всему, они смогут открыть портал прямо в перекрытии и попытаться вылить мне на голову еще одну порцию кислоты. Или термоядерную гранату сбросить. Чем дольше я пробуду на одном месте, тем больше у них будет возможностей меня прищучить.

Спасение было в движении, но ходить пешком я уже притомился. Машин во дворе было припарковано не так уж много, и я выбрал белую «девятку», как наиболее знакомую и подходящую моим целям. Сломать личинку замка карманным ножом и открыть водительскую дверь — это дело нескольких секунд. Потом я выдернул провода из замка зажигания, соединил нужные, резким движением свернул блокиратор руля, воткнул сразу вторую передачу и рванул с места с пробуксовкой.

Прямо как я люблю.

На выезде из двора обнаружились сразу двое хронодиверсантов, и они даже успели по разу в меня выстрелить, видать, были подготовлены лучше предыдущих, и лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Я намотал одного из них на бампер… В смысле, ударил бампером, он упал на капот, приложился башкой о правую стойку, перекатился через крышу и остался лежать недвижимым. Второй продолжал стрелять, и заднее стекло осыпалось градом осколков. Надеюсь, машина застрахована… Хотя о чем это я.

Какие тут страховки? Они гораздо позже появятся.

Черт бы драл этот дважды автомобильный завод. По какой-нибудь «тойоте» сразу можно определить, какого она года выпуска, ну, плюс-минус, а тут стабильность, и тридцать лет одно и то же производят, раз в десятилетие чисто косметические изменения внося, и если ты садишься в чужую машину, то нифига и не поймешь, заводские это изменения или просто предыдущий владелец наколхозил…

«Девятка» еще ладно, а вот «нива»…

Я чуть сбавил скорость, обернулся, выбросил назад руку с пистолетом и потратил еще два драгоценных патрона. Похоже, что попал, но не туда, куда целился — заметно хромая, хронодиверсант бросился в сторону. Добивать его не было ни времени, ни смысла, ни лишних патронов, так что я снова вдавил газ в пол, и пуля засевшего на пустыре снайпера окончательно добила остекление машины, вынеся оба боковых окна второго ряда сидений. А вот если бы я не газанул, она могла бы достаться и мне.

Следующая пуля чпокнула по заднему крылу, а потом я бросил машину в поворот и ушел с линии огня, но только для того, чтобы попасть в сферу внимания не так уж далеко уехавшего из дворов милицейского «бобика», водитель которого тут же включил и мигалки, и сирену.

Рассыпая осколки стекол на асфальт, я просвистел мимо, и голос из матюгальника, разнесшийся на весь район, потребовал, чтобы я остановился.

Ну это вот какими оптимистами надо быть, чтобы требовать подобное в таких вот обстоятельствах? Тут, сука, серьезные люди серьезные вопросы на высшем дипломатическом уровне решают, а не соседские пацаны тачку на «чисто покататься» взяли.

Останавливаться, разумеется, никто не стал.

Глава 33

Вообще, милицейская погоня была последним из того, что мне нужно, потому что ее траекторию было слишком легко восстановить в будущем, хотя бы по отчетам участвовавших в ней сотрудников, и значит, очередные неприятности могут поджидать меня на любой точке маршрута.

Но на моей стороне были технические характеристики. «Девятка» быстрее «бобика», но в условиях городской застройки максимальная скорость решающим преимуществом не является. Что куда более важно, «девятка» превосходит «уазик» в приемистости и маневренности. В смысле, разгоняется она быстрее и рулится куда проще, поэтому я тут же принялся разгоняться и рулить, и уже после четвертого поворота мигалки и сирены остались где-то позади. Я въехал во двор, заглушил двигатель и потушил фары, подождал, пока погоня промчится мимо, и минут через пять после этого вырулил обратно на улицу.

Первоочередных задач у меня было две, и, к сожалению, поиск безопасного места в этот топ не вошел, потому что безопасных мест тут больше не было. Хронодиверсанты могли найти меня везде, где угодно, в любой момент, а значит, мне всегда придется быть начеку, и совершенно понятно, что долго в таком режиме я не протяну хотя бы потому что я — всего лишь человек, а не киборг-убийца из будущего, и мне нужно спать.

Спать придется, видимо, где-то на теплотрассе. Не представляю, как меня можно будет там отследить, если я стану держаться подальше от других бомжей, среди которых может оказаться тот, кто напишет мемуары, которые будут изучать в будущем. Несомненно, я сумею отыскать такое место, тем более что сейчас я бодр, собран, насторожен, и какое-то время перед тем, как меня окончательно срубит, у меня еще есть.

А значит, мне нужно сделать две вещи, которые я уже упоминал. Во-первых, и, наверное, это самое главное, от чего должна отталкиваться вся остальная стратегия, мне необходимо выяснить, какой сейчас год. А во-вторых, нужно позвонить по одному из телефонов, выданных мне Петрухой.

Вторая задача могла подождать до утра, в конце концов, гэбэшники же тоже люди, они спят, и трубок во сне могут не брать. А мне еще нужно раздобыть монетку для телефона-автомата, потому что пойти домой сейчас было бы верхом идиотизма, а мобильные телефоны в обиход еще не вошли, да и у кого прикажете отжимать мобилу поздней ночью?

Или уже вошли? Какой сейчас год-то? И в каком году они массово появились? Где-то в конце девяностых, но это для богатых, а обычные люди подключились к этому благу цивилизации на несколько лет позже…

Я остановился на обочине, бросил машину, свернул в ближайший двор. Подъезды все еще стояли открытыми, в смысле, без железных дверей и кодовых замков, словно их были готовы отдать на растерзание каким-нибудь вандалам вроде меня. Подтверждая эту теорию, я совершенно варварским методом (просто не хотелось возиться) отогнул дверцу чьего-то почтового ящика и добрался до свежей порции прессы. Моей главной добычей оказалась газета «Комсомольская правда», и я развернул ее при тусклом свете еще никем не выбитой подъездной лампочки, чтобы рассмотреть первую страницу.

Вот черт.

Нет, в принципе, могло быть и хуже хотя бы потому что всегда может быть хуже, но, черт побери, почему у меня в жизни ничего не бывает легко и просто? Какого черта я не мог вернуться в тот же год, из которого отбыл? Потому что резиночка и затухающие колебания, дьявол бы их разодрал?

Газета была датирована двадцатым августа девяносто третьего года. Девяносто, чтоб его черти драли, третьего.

Через четыре года после того, как я отправился в будущее, которое поглотили пески времени. Я покинул одну страну, а вернулся в другую. СССР успел развалиться без моего свидетельства (но это и так было немного предсказуемо), настали лихие девяностые, в которые, по мнению некоторых моих знакомых, я мог бы чувствовать себя, как рыба в воде, будь я немного постарше, страна переживает далеко не лучший свой период, но проблема-то не в этом.

Четыре года прошло.

КГБ уже не существует, ФСБ еще не существует, что там было между, я вообще плохо помню, и далеко не факт, что отдел Х не передали в другое ведомство или вообще не расформировали к чертовой матери, и выданные мне Петрухой телефоны до сих пор имеют к нему хоть какое-то отношение. Не факт, что кто-то возьмет трубку. И далеко не факт, что тот, кто ее все-таки возьмет, вообще обо мне знает.

Пребывая в глубокой задумчивости, я вышел из подъезда и остановился в тени козырька, обозревая двор. Ничего подозрительного там не обнаружилось, кусты не шелестели из-за притаившихся там диверсантов, оптика не бликовала от уличных фонарей или лунного света. Похоже, что на какое-то время они от меня отстали.

Может быть, я их вообще переоцениваю? Они ждали меня у точки входа, обложили ее достаточно плотно, причем, сразу несколькими командами, но возможно, что они могли обнаружить именно прокол в пространственно-временном континууме, а не отслеживать каждый мой шаг в чертовом девяносто третьем. Несомненно, что я снова появлюсь на их радарах, но, если особенно не светиться, может быть, у меня получится провернуть кое-какие дела вне фокуса их внимания.

Впрочем, это тоже только теория, и не стоит слишком на нее полагаться.

Я дошел до соседнего двора и сел на лавочку у подъезда. С одной стороны у меня был жилой дом, с двух других — кусты живой изгороди, через которые трудно подобраться незамеченным, и у меня был неплохой обзор на открытое пространство двора. Если появятся гости, я непременно узнаю об их присутствии и отреагирую соответственно, хотя патронов у меня осталось не так уж много.

Итак, если они все-таки не могут найти меня в любой момент времени, ну хотя бы потому, что не сохранилось никаких документальных свидетельств о моих перемещениях, это открывает мне небольшое пространство для маневра. Домой идти все равно нельзя — там меня наверняка ждет засада, вполне может быть, что и не одна. К знакомым… а у меня тут знакомых-то почти и нет, а те, которые есть, могли уже десять раз переехать или просто не вписаться в рынок, девяностые ж на дворе…

Вариантов было немного.

Я немного попетлял дворами, чтобы затруднить работу хронодиверсантам, которые могли задержаться в этом времени в попытках меня выследить, а потом вышел на дорогу и попытался поймать тачку. Поскольку глубокая ночь постепенно сменялась очень ранним утром, машин на улицах было, скажем так, очень немного, и только минут через двадцать рядом со мной остановился потрепанный москвич. Я назвал адрес, он назвал цену, и она оказалась куда выше, чем я ожидал. Фактически, бомбила хотел практически все деньги, что у меня были с собой.

Инфляция, однако.

Я не стал торговаться, плюхнулся на просиженное пассажирское сиденье, и мы поехали.

— Куда ты собрался в такую рань-то? — осведомился водила. Это был пожилой мужик, вышедший бомбить явно не от любви к искусству.

Я демонстративно зевнул.

— Домой.

Он посмотрел на мою одежду со следами, которые оставила довольно бурная ночь, со всеми этими драками, стрельбой и лазаньем по кустам, и понятливо хмыкнул.

— Развлекался, значит?

— Что-то типа того, — сказал я.

— И как?

— Понравилось, — сказал я. — Завтра еще поеду.

Место я помнил неплохо, хотя и был тут всего один раз. Отпустив машину метров за пятьсот до места назначения, я огляделся по сторонам, не обнаружил ничего подозрительного, немного прогулялся вдоль домов и свернул в переулок. На местности я ориентируюсь неплохо, так что сразу нашел нужный дом, вошел в нужный подъезд и поднялся на нужный этаж. Время было уже к пяти часам утра, и, в общем-то, нормальные люди в столь неурочный час в гости не ходят, но я-то не совсем нормальный, да и случай у меня из ряда вон.

Мысленно извинившись перед обитателями квартиры, я вдавил кнопку звонка и услышал раздавшуюся за дверью птичью трель. Последний писк моды, наверное.

Больше никаких звуков из квартиры не доносилось, но это и неудивительно. Я позвонил еще раз, уже просто для очистки совести, а потом присел на ступеньку.

Если там просто крепко спят, это не проблема, можно будет попробовать еще раз через часок. Но что, если там больше никто не живет? Или живут, но не те, на кого я рассчитываю? Что мне в таком случае делать-то?

Учитывая, что почти все имевшиеся у меня деньги я отдал за эту поездку, даже если я соберусь домой, туда, где меня почти наверняка ждет засада, мне придется идти пешком. Это из центра Москвы-то… Это ж, черт побери, несколько часов займет.

Позади меня послышался шорох. Кто-то подошел к двери с той стороны, судя по звукам, сначала посмотрел в глазок, в который он вряд ли мог увидеть что-то, кроме моей спины и затылка, а потом принялся открывать дверь. Видимо, мои спина и затылок показались ему внушающими доверие.

Я поднялся со ступеньки, отряхнул штаны (это, скорее, был чисто символический жест) и попытался придумать какую-нибудь остроумную фразу, чтобы поприветствовать старого знакомого, но так ничего и не придумал.

Да и, как выяснилось, в этом не было необходимости, потому что, когда дверь открылась, на пороге оказался незнакомый мне детина весьма внушительных габаритов. Одет он был в майку-алкоголичку, сатиновые трусы и домашние тапки на босу ногу.

— Могу ли я чем-то тебе помочь, о странник? — вежливо вопросил он. Точнее, сформулировал-то он вежливо, но вот в тоне его голоса сквозила едва прикрытая агрессия.

— Майор Савельев здесь живет? — спросил я.

Детина вздохнул и уже явно собрался мне что-то сказать, но потом вдруг переменился в лице и еще раз посмотрел на меня. У него был взгляд человека, который явно увидел перед собой какого-то шапочного знакомого и теперь пытался вспомнить обстоятельства, при которых это знакомство произошло.

Что довольно странно, потому что я-то явно видел его в первый раз. Хотя и были в его лице какие-то знакомые черты…

Он вдруг щелкнул пальцами правой руки, а потом наставил указательный на меня.

— Чапай? — спросил он.

— Чапай, — подтвердил я.

— Заходи, — сказал он, сдавая в сторону и освобождая дверной проем.

— Так что насчет майора Савельева?

— Я за него, — сказал он.

И тут я понял, почему его лицо показалось мне знакомым, хотя прежде мы никогда не встречались. Это было фамильное сходство.

— Виталий? — спросил я.

— Виталик, — поправил он. — Так ты будешь заходить или нет?

— Буду, — сказал я и зашел.

— Проходи на кухню, — сказал он, закрывая за мной дверь. — Не разувайся, у меня не убрано.

Я был в квартире майора всего один раз и плохо запомнил обстановку, но тогда было видно, что в ней живет семья. А сейчас все говорило о том, что место это стало пристанищем холостяка. Женская рука тут давно ни к чему не прикасалась.

Пол был пыльный, на мебели висела одежда, в раковине стояла небольшая горка немытой посуды. Я сел на стул, предварительно переложив валявшиеся на нем журналы на подоконник. Виталик, по дороге накинувший за себя не слишком свежий домашний халат, зажег газ под стоявшим на плите чайником.

— Кофе будешь?

— Буду, — сказал я. — Где отец?

— На Новодевичьем, — мрачно сказал Виталик. — Убили отца.

— Прости, не знал, — сказал я. — Соболезную.

— Угу, спасибо, — сказал он.

— Давно?

— Пара лет уж прошла, — ответил он, не оборачиваясь. Значит, это не последствия той перестрелки, и он все-таки вышел из реанимации после того, как я вышел из того времени. И прожил еще целых два годы.

— Кто?

— Какие-то злодеи, — сказал Виталик. — Ты ж знаешь, какое сейчас время и что в стране творится.

По этому поводу у меня было еще несколько вопросов. Например, нашли ли убийц, было ли это связано с его работой и не был ли убийца очередным провальнем, или же имели место какие-то местные разборки, но я решил не бередить раны молодого человека.

Виталик заварил кофе в больших кружках, поставил одну передо мной, подвинул сахарницу. Отхлебнул кофе из своей.

— Из жратвы есть только хлеб и яйца, — сказал Виталик. — Могу яичницу тебе сварганить.

— Нет, спасибо, я не голоден, — сказал я. — Тебе отец про меня рассказал?

— Ну, не зубные феи же нашептали, — сказал он. — И рассказал, и фотокарточку твою продемонстрировал, чтобы легче опознать было. И хочу тебе сказать, что за эти годы ты нисколько не изменился.

Потому что для меня этих лет и не было. Здесь прошло четыре года, а для меня — меньше суток. Это даже если время после моего возвращения ко всему приплюсовать.

Виталик взял табурет, ушел в прихожую и полез копаться на антресолях. Я глотнул кофе, он был дрянной, и сахар ситуацию с его вкусом никак не спасал. Зато он был горячий и бодрил, а больше ничего от растворимого кофе и требовать нельзя.

Закончив свои изыскания, Виталик вернулся и поставил на стол передо мной пыльную коробку из-под обуви.

— Отец сказал, если ты когда-нибудь появишься, я должен отдать тебе это.

— Смотрел, что там?

— Конечно, — равнодушно сказал Виталик. — Честно говоря, я не думал, что ты когда-нибудь появишься. Людей, которые вот так пропадают на несколько лет, обычно находят где-нибудь в подмосковных лесах в не слишком приятном виде и в компании могильных червей. Если вообще находят.

Я открыл крышку и увидел пачки денег и документы. Это было содержимое тайника из моей квартиры, заботливо сохраненное для меня семьей Савельевых. Поверх всего этого лежал пистолет и несколько запасных магазинов.

— Отец сказал, что ствол чистый и наверняка тебе пригодится, — сказал Виталик. — Бабки пересчитывать будешь? Если что, я ничего оттуда не брал.

— Даже если бы и брал, я не против, — сказал я. — Можешь и сейчас взять, сколько надо.

— Да мне хватает, — сказал Виталик. — Мать еще немного присылает каждый месяц из солнечной Италии. Меня к себе зовет, у них там с ее новым мужем семейный бизнес, рабочие руки не помешают, типа того.

— А ты что?

— А я ни хрена не бизнесмен, — сказал Виталик. — Я — простой российский лейтенант милиции. Других устремлений у меня нет.

— Тяжело, наверное.

— Кому сейчас легко? — вопросил он. — Ты где пропадал-то все эти годы, Чапай?

— А что ты вообще об этой ситуации знаешь? — аккуратно спросил я.

— Да все я знаю, — сказал он. — Хронопидоры, отдел Хы, люди из будущего, пытающиеся изменить настоящее, и ты вроде как тоже из их числа… И да, предвосхищая твой вопрос, сразу хочу сказать, что смерть отца с этим никак не связана. Просто оказался не в то время не в том месте, даже не по работе.

— Угу, — сказал я.

Конечно, то, что Сашка был не при исполнении и на первый взгляд никакой связи с его работой не было, ни о чем не говорило. Могли подстроить, могли очередного диверсанта прислать, если он сильно кому-то мешал… Но делать какие-то выводы, не ознакомившись с обстоятельствами его смерти, было преждевременно.

— Так где тебя носило?

— В вероятном будущем, которое уже не случится, — сказал я.

— И как там в будущем?

— Ничего особенного, — сказал я. — Ничего такого, по утрате которого стоило бы переживать.

— А почему оно не случится? Твоя работа?

— Только отчасти, — сказал я. — Основная причина в катаклизме вселенского масштаба. По крайней мере, они мне так сказали.

— Что за катаклизм?

— Темпоральный шторм, — сказал я. — Будущее оказалось вариативным, и буря уничтожает лишние варианты.

— А как она определяет, которые лишние?

— Там целая теория, — сказал я и в двух словах объяснил ему метафору с деревом времени, стволом и кучей веток, которые опадают под натиском шторма.

— А ствол, типа, не затронет? — уточнил Виталик, допив свой кофе и зевнув.

— Они считали, что да. В смысле, что не затронет.

— А мы, типа, ствол?

— Иначе в том, что они пытались сделать, не было вообще никакого смысла.

— Круто, — без всякого энтузиазма сказал он. — Прости, Чапай, но я скажу откровенно. Я любил отца, разумеется, но я совершенно не разделяю его ценностей и убеждений, и чем старше становлюсь, тем больше не разделяю. Потому что-то настоящее, которые было построено не без его активной помощи, не кажется мне наилучшим вариантом из того, что могло бы быть.

— Понимаю, — сказал я. — Но на самом деле тут все гораздо сложнее.

— Все всегда гораздо сложнее, — сказал Виталик. — Чем глубже ты во что-то погружаешься, тем отчетливее понимаешь, что дна вообще нет.

— Были еще два человека, которые в курсе моей ситуации, — сказал я. — Отец тебе ничего по этому поводу не говорил?

— Говорил, — сказал Виталик. — Но по факту остался только один человек. Генерал в прошлом году помер. Инсульт. Впрочем, он все равно уже был в отставке, так что вряд ли смог бы помочь тебе чем-то, кроме совета.

— А Петруха? — спросил я, все же надеясь, что, когда Виталик говорил только об одном человеке, он не себя имел в виду. Втягивать Сашкиного сына, совсем еще молодого парня, вот в это вот все мне совершенно не хотелось.

Виталик бросил взгляд на циферблат настенных часов и снова зевнул.

— Петрухе я через пару часов позвоню, — сказал он. — А сейчас прости, Чапай, но я спать пойду, мне сегодня на дежурство с утра. А ты чувствуй себя как дома, телевизор посмотри, новости послушай и вообще ни в чем себе не отказывай. Только сильно не шуми, ладно?

— Я так-то могу и в подъезде подождать, — сказал я.

— Фигню не неси, — попросил он и ушел, шлепая тапками по полу.

Глава 34

Судя по прикиду, Петруха либо уволился из органов, либо пытался внедриться в какое-то очень интересное место. Но я бы поставил на первое, в девяностые годы многие офицеры уходили на вольные хлеба.

Я сидел за столиком в небольшом кооперативном кафе, потягивал кофе, довольно дрянной и явно не стоивший тех денег, которые пришлось за него заплатить, и смотрел, как давний знакомый выбирается из припаркованного у обочины «кабана». Удивительно, но в эти времена машины можно было оставлять практически в любом месте, даже в центре Москвы, и никто за это не штрафовал. И тем более не эвакуировал.

И самое удивительное, что это не только «кабанов» касалось.

Говорят, что именно поэтому город и превратился в одну большую пробку, но усилия моих современников со всеми этими штрафами, эвакуаторами и всякими активными гражданами ситуацию все равно не спасали.

Петруха и сам раскабанел. Не до размеров покойного майора, конечно, но все равно довольно внушительно, и его малиновый пиджак явно был размера XL, и на солидной шее висела массивная золотая цепь. Он степенно вошел в кафе, огляделся по сторонам, радостно просиял, увидев меня, и направился к моему столику.

— Здорово, Чапай, — мы обменялись рукопожатиями. — Давно не виделись.

— Все относительно, — сказал я.

— Четыре года — солидный срок, — сказал он. — Но ты, я смотрю, совсем не изменился.

— Зато ты изменился, — сказал я.

— Здесь многое изменилось, — слегка помрачнел Петруха. — Мы всего лишь пытаемся подстроиться под эти перемены.

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, — сказал я. — Неплохая тачка, кстати. Вам зарплаты подняли или…

— Или, — сказал Петруха. — Отдел Х был официально ликвидирован в девяносто первом, вместе с комитетом, нас всех попросили на выход. Кого-то потом позвали в новые структуры, а кого-то, как ты понимаешь, не позвали.

— Тебя не позвали?

— Как оказалось, я слишком неудобный, — сказал Петруха. — Да и та история с Шубиным… В общем, такие защитники стране не нужны.

Я почувствовал укол совести. История с Шубиным — это и моя история, и похоже, что моя гениальная затея с попыткой прихватить хронодиверсантов на горяченьком сломала карьеру нескольким офицерам, которые этого совершенно не заслуживали.

— Не грузись, — сказал Петруха. — За мной и без Шубина косяков хватало. Да и, в целом, мне это, наверное, на пользу пошло. Живу неплохо.

— Бандитствуешь, значит?

Я думал, он станет отрицать, но не стал.

— Иногда приходится, — сказал он. — Времена первоначального накопления капитала, сам понимаешь, ни в одной стране без подобных инцидентов не обходятся. Я бы и рад как-то по-другому вопросы решать, но, увы, не умею. Нет у меня дипломатических талантов.

— У меня тоже, — сказал я.

— Да и вообще, с волками жить…

— Не начинай, — попросил я. — А то ты сейчас договоришься до «не мы такие, жизнь такая».

— Хорошо, ну буду, — сказал Петруха. — Так где тебя носило-то, Чапай?

— В будущем, — сказал я.

— И как же ты в него попал, я стесняюсь спросить?

— Чувака, который пришел меня останавливать, затащило в портал, а я прыгнул следом.

— План, насколько я помню, состоял не в этом.

— Не первый план, который пришлось корректировать после столкновения с этой чертовой реальностью, — сказал я.

— И как там в будущем?

— Уже никак, — сказал я. — Оно оказалось тупиковой ветвью, которая отпала, и пески времени поглотили ея.

— Что-то как-то все сложно, — сказал Петруха.

— Долгая история, — сказал я.

— Как будто бывают короткие истории, — вздохнул он. — Как кормят в этом славном заведении?

— Еще не выяснял, — сказал я. — Но кофе паршивый.

— Тогда поехали в другое место, — предложил он. — Там и еда вкусная, и кофе хороший, да и другие напитки на уровне, там все и обкашляем. Или ты против?

— В принципе, я не против, — сказал я. — Но, прежде чем мы с тобой сядем в одну машину, хочу предупредить, что на спине у меня нарисована мишень, а стрелков куда больше одного.

— Времена меняются, а Чапай — никогда, — сказал Петруха. — Судя по тому, что тебя тут четыре года не было, ребята не местные, и проблемы ты притащил с собой. Или ты успел влипнуть уже здесь? Ты когда вернулся вообще?

— Вчера, — сказал я. — Или сегодня ночью, как-то так.

— Значит, все-таки, с собой, — сказал Петруха. — Но как это может быть, если ветвь отпала?

— Это как раз часть той долгой истории, — сказал я. — Если вкратце, они с других веток сыплются.

— И все на твою голову?

Я развел руками. Так уж получилось.

— Почему? — спросил Петруха. — Что в тебе такого важного?

— Они толком не объясняли, — сказал я. — Но похоже, что я — источник нестабильности, который постоянно путает все расклады.

— Допустим, — сказал Петруха. — Но почему? В смысле, почему именно ты?

— Вообще без понятия. Но кто-то же должен.

— Когда эти слова произносишь ты, они звучат логично, — сказал Петруха. — Так чего, поедем?

— А если нападут?

— Отобьемся, — сказал Петруха. — Кстати, сколько уже было инцидентов?

— Э… сказал я. — Трудно сосчитать.

На самом деле, трудно. Работало то явно несколько команд, и толком не разберешь, где продолжение одной попытки, а где уже следующая началась.

— Даже так? И где трупы?

— В будущем, наверное, — сказал я. — И частично в Люберцах, если у кого-то эвакуация не сработала. Они сразу после моего возвращения навалились. Ну, не совсем сразу, минут через десять.

— Ясно-понятно, — сказал Петруха. — А отвалились когда?

— Я не уверен, что они насовсем отвалились, — сказал я. — Но попыток с ночи никто не предпринимал.

— Возможно, они тебя потеряли, — сказал он.

— Если так, то найдут, — сказал я. — Это просто вопрос времени, а времени у них полно.

— Ладно, разберемся, — сказал Петруха.

Я допил кофе из чистого жлобства не потому, что хотелось, а потому, что за него было уже заплачено, и мы покинули кафе, переместившись в Петрухину машину. Поскольку Петруха стал уважаемым бизнесменом, сидеть самому за рулем ему уже было невместно, и мы оба устроились на заднем сиденье.

— На «Дачи», — сказал Петруха, доставая из спрятанного за подлокотником бара бутылку коньяка и два бокала. — А мы пока начнем, да, Чапай?

— Я воздержусь, — сказал я. Для коньяка было слишком рано, да и вообще настроение неподходящее.

— Тогда и я не буду, я же не алкоголик какой-нибудь, чтобы в одно рыло пить, — вздохнул Петруха, убирая коньяк. — Где жить планируешь, Чапай?

— Не решил еще.

Я четыре года не платил за коммуналку, и совершенно не помнил, что с такими неплательщиками делали в девяностые. Но вряд ли отбирали сами квартиры, так что, чисто теоретически, жильем я обеспечен, а долги смогу постепенно погасить. Наверное.

Сложность была в другом. Квартира — это то место, где меня легче всего найти. И я не верю, что она не под наблюдением. Так что стоит мне там появиться, и эскалация насилия выйдет на очередной виток, и хотя я понимал, что этого, скорее всего, не избежать, хотелось хотя бы оттянуть начало конфликта.

Виталик по доброте душевной предложил первое время перекантоваться у него, но так подставлять Сашкиного сына я не хотел. Когда за мной придут, я предпочел бы быть один.

— Что-нибудь придумаем, — сказал Петруха. — Значит, ты побывал в будущем, да?

— В одном из, — сказал я. — И те ребята, с которыми я там познакомился, никакого отношения в почившему отделу Х не имели.

— Да мы уже доперли, что будущих несколько, — сказал Петруха. — Или даже больше, чем несколько. Непонятно только, почему их эмиссары работают друг против друга.

— Потому что должно остаться только одно, — пояснил я. — Как выяснилось, Боливар времени не вынесет двоих. А такую толпу уже точно не вывезет.

— Почему?

— Потому что грядет какой-то глобальный катаклизм, — сказал я. — Который сметет все побочные линии.

— А основную, значит, не сметет?

— Все так.

— И поэтому все они пытаются стать основной?

— Похоже на то. А ваши кураторы, в смысле, бывшие кураторы, как раз сидели в основной и пытались этого не допустить.

— В схему укладывается, — согласился Петруха. — А они там в будущем не думали, что вот этой вот повышенной активностью в прошлом сами катаклизм и накатаклизмили?

— Сие мне неведомо.

— А ведомо ли тебе, как выглядит тот катаклизм?

— В будущем, в которое я был, его называли хронштормом, — сказал я. — Выглядел он, как песчаная буря, которая поглотила весь мир, что-то типа того. В общем, спецэффекты впечатляющие.

— Когда это произойдет?

— В сорок втором. Еще при нашей жизни.

— Не факт, что доживем, — сказал Петруха. — Но время еще есть.

— Время есть, — согласился я. — Но я думаю, что попытки влияния будут только нарастать.

— Только этого не хватало, — сказал Петруха — В стране бардак, а теперь еще и хронопидоры атакуют…

— Не вовремя вы отдел Х ликвидировали.

— Такова была высшая политическая воля, — сказал Петруха, но по его тону я понял, что это не так.

— А на самом деле?

— На само деле партийная верхушка стала использовать отдел для получения инсайдов, которые позволили бы ребятам не только подготовиться к переменам, но и устроиться получше, — сказал Петруха. — Оно, конечно, уже давно так было, но в начале девяностых вышло на какой-то новый уровень, и товарищи из будущего решили прикрыть лавочку. Если все так серьезно, как ты рассказываешь, я не сомневаюсь, что они продолжают свою деятельность, но уже без нас. Может, какую-то другую контору нашли, может быть, пытаются какую-то новую структуру с нуля выстроить. Но официально — все, аллес.

— А что с майором?

— Убили майора, — снова помрачнел Петруха. Как бы по итогам нашей беседы он вообще в черную меланхолию не свалился. — Ну, это ты и сам должен знать, ты ж с его сыном общался.

— Кто?

— Там мутная история, — сказал Петруха. — Но, похоже, что не по нашему ведомству. В смысле, я думаю, что без провальней обошлось, и с его службой это никак не связано.

— А кто тогда?

— Да масса вариантов, — сказал Петруха. — У нас тут Дикий Запад, тебе ли не знать?

— Но расследование хоть было?

— Было, — подтвердили Петруха. — Но у нас тут в последнее время так себе расследуют.

— А ты сам не пытался?

— У меня в то время соответствующего ресурса не было, — сказал Петруха. — Честно говоря, все силы только на выживание и уходили. Я, конечно, пытался по горячим следам что-то выяснить, но безуспешно… А теперь-то, сам понимаешь, ни свидетелей не найти, ни…

— Понятно, — сказал я.

— Мрачные времена настали, Чапай, — сказало Петруха. — И вроде бы, мы в отделе знали о том, что надвигается, но все равно оказались ни хрена к этому не готовы. Иногда уже кажется, что ничего не исправить, вся надежда только на твой хроношторм. Вот скажи мне, Чапай, будет хоть какой-нибудь просвет впереди?

— Ну, если случится тот вариант будущего, из которого я пришел, то да, какой-то должен быть, — сказал я.

— Не факт же, что случится, — сказал Петруха. — Как я понимаю, здесь и сейчас все очень неопределенно.

— Может, в этом есть особая прелесть, — сказал я, хотя из меня тот еще утешитель. — И вообще, будущее творим мы сами.

— Это и пугает, — сказал Петруха. — Ведь это настоящее мы уже сотворили. Хотя на самом деле уже не очень-то и понятно, кто тут чего сотворил.

Поскольку он погрузился в философское молчание, я не стал его отвлекать и уставился в окно, за которым проносилась Москва, в чем-то знакомая, а в чем-то не очень. Сомнительная архитектура нулевых вместе с точечной застройкой, еще не проявилась, зато на каждом углу громоздились ларьки и все было увешано кричащими рекламными баннерами. Даже не кричащими, а вопящими.

Как же все-таки похорошела Москва при Собянине…

— Выходит, то будущее, из которого приходила часть диверсантов, схлопнулось прямо при тебе, да?

— Да, — сказал я. — Но, учитывая структуру вот этого вот всего, это не значит, что больше оттуда никого не будет.

— Я понимаю, последние мозги не пропил еще, — сказал Петруха. — Но это было не то будущее, ребята из которого скидывали нам инфу?

— Похоже, что нет.

— Тогда ради чего все это было?

— Общая картина стала понятнее, — сказал я.

— Но практической пользы в том нет.

— Практической нет, — согласился я. — Однако, сам процесс познания…

— Мы здесь не в академии, чтобы опыты исключительно из научного интереса ставить, — сказал Петруха. — И знание о будущем нужно нам для того, чтобы понять, а чего делать-то. Я так понимаю, что ни с кем из других хронопидоров тебе побеседовать не удалось. В смысле, из тех, что на тебя уже в нашем времени напрыгнули?

— Как-то не до того было, — сказал я.

— Несколько команд, говоришь?

— Как минимум, две, — сказал я. — Причем, если одни были вполне на понятном мне уровне, плюс-минус, вторые оказались весьма технически продвинутыми. Бластеры там, защитные комбезы, все дела.

— Бластеры — это что-то типа «пиу-пиу» из «звездных войн»?

— Ну да.

— И как ты отбился?

— Как всегда, — сказал я.

— И какой у тебя план?

— Еще не успел придумать.

— Ясно-понятно, — сказал он.

Я уже пожалел, что попросил Виталика ему позвонить. Конечно, мне все еще была нужна помощь, но Петруха давно отошел от тех дел и было видно, что возвращаться к ним ему не очень-то хочется. Перед ним теперь стояли совсем другие задачи, «кабан», цвет пиджака и толщина золотой цепи не дадут соврать.

Страна, которой он давал присягу, которой он служил, отправила его в отставку. Что ему теперь до ее будущего, ему бы о собственном позаботиться…

Но вообще, он неплохо так поднялся и за довольно короткий срок. У некоторых на это и десяток лет уходил, а многие пытались, но вообще не смогли. И поскольку Петруха мне, в общем-то, нравился, я не хотел узнавать, какой ценой это все ему досталось.

Раздался телефонный звонок. Петруха протянул руку, и водитель вложил в нее трубку встроенного в «мерседес» телефона.

— У аппарата, — сказал Петруха. Голос его собеседника был мне едва слышен, и слов разобрать я не мог. — Нет, сегодня на меня не рассчитывай, я занят буду. До вечера занят, может, и дольше. Ничего, как-нибудь без меня разберетесь, а с коммерсом этим потом порешаем… Если у Арсена будут вопросы, забей ему стрелу на завтра, я подскочу. Хорошо. Хорошо. Ладно, бывай.

Он отдал трубку водителю, и тот убрал ее на штатное место.

— Хорошая комплектация, — сказал я. — Бронированный?

— Не, — сказал Петруха. — Я узнавал, бронированный невыгодно. Бензина много жрет.

— А этот сколько?

— Как ездить, — вздохнул Петруха. — В среднем, около тридцати. Как «камаз».

— Шестилитровый?

— Я хотел три и пять, но пацаны бы не поняли, — сказал Петруха. — У нас тут, не поверишь, статусная система почти как у дикарей. Цепи, гайки, пиджаки… Я вот перстни носить не люблю, они за оружие цепляются и драться мешают, так меня каждый второй при встрече спрашивает, чо я как лох. Вот ты бы на такое как ответил?

— По ситуации, — сказал я. — И в зависимости от того, какие у меня с вопрошающим отношения.

— А давай ко мне в бригаду, — предложил Петруха. — Я тебя своим консильери назначу.

— Надеюсь, что это не то предложение, от которого нельзя отказаться, — сказал я.

— Нет, серьезно, — сказал он. — Ну а куда ты пойдешь? Обратно в школу, что ли? Ты знаешь, что сейчас на учительскую зарплату купить можно? Да и нельзя тебе в школу, если на тебя охота идет. Стрелять будут в тебя, а зацепят кого-нибудь из детей.

— Твоих пацанов тоже из-за меня зацепить могут, — сказал я.

— Так у них профессиональный риск, который и на зарплатной ведомости от отражается, — сказал Петруха. — Кстати, занятный факт. Мы уже полчаса едем, и нас еще до сих пор никто не попытался убить.

— Не накаркай, — попросил я.

— Я в такую ерунду не верю, — сказал он.

Глава 35

Если брать в целом, то я тоже в такую ерунду не верю. Проблема только в том, что в частных случаях неверие отнюдь не мешает всякой ерунде с нами случаться, с некоторыми — так вообще на постоянной основе.

Как говорится, неисповедимы пути фигни, тернисты ее тропы, попасть на которые может каждый, даже тот, кто, казалось бы, этого совершенно не заслуживает.

Это я не про себя, конечно. Я-то при всех моих раскладах наверняка заслужил все, что со мной уже произошло и еще произойти может.

Но это я так, вообще.

В данном конкретном случае никакой фигни не случилось, и мы с Петрухой спокойно добрались до подмосковного ресторана «Какие-то там дачи», где и устроились в отдельном кабинете, чтобы никто нас не побеспокоил. Судя по поведению метрдотеля, Петруху тут знали, и если и не любили, то уважали уж точно.

Мне даже стало интересно, сколько своих прошлых месячных зарплат он пропивает тут за вечер.

— Как у тебя с деньгами? — спросил Петруха, когда нам принесли горячее.

— Есть, — сказал я.

— Оружие?

— Вот тут бы помощь не помешала, — сказал я. — Патроны кончаются.

— Держи, — Петруха открыл дипломат, который притащил с собой из машины и вручил мне новенький «глок», несколько запасных магазинов и целую коробку патронов.

— Всегда с собой такое носишь?

— Нет, специально для тебя прихватил, — сказал он. — Как чувствовал, что пригодится.

— Мне это по карманам не распихать.

— Бери с чемоданом, — сказал он. — Кожаный кейс, конечно, из твоего образа выбивается, но сейчас такие времена, что вряд ли кто на это внимание обратит. Остановишься у Виталика пока?

— Не самая лучшая идея, — сказал я, отрезая кусок едва прожаренного стейка и впиваясь в него зубами. — Не хочу его подставлять, учитывая обстоятельства.

— Да он калач тертый, не смотри, что молодой, — сказал Петруха. — Я в его возрасте… Впрочем, ты прав. Он и без тебя шебутной и резкий. Любит он на рожон переть и когда надо, и когда не надо. Я ему говорю, спокойней будь, а то времена сейчас лихие, похоронят где-нибудь в подмосковном лесу, и ни одна собака тебя даже по весне не найдет… Вот, возьми.

Петруха положил на стол связку ключей.

— Это та самая квартира, в которой деньги лежат? — уточнил я.

— Нет, просто конспиративное жилье, — сказал Петруха. — О нем и из моих ребят мало кто знает, о посторонних я вообще молчу. Хата однокомнатная, зато район тихий и участковый прикормленный, никто тебя там не побеспокоит. Хотя, о чем это я, тем, кто тебя беспокоит, участковый не указ.

— Вот именно.

— Все равно возьми ключи, — сказал Петруха. — Домой тебе нельзя, Виталика подставлять ты не хочешь, так не под мостом же тебе ночевать. Чай, не в Париже.

— Спасибо, — я взял ключи.

— Тачка нужна?

— Что за аттракцион невиданной щедрости?

— Ну и ходи пешком, как дурак, — сказал он.

— А какая тачка-то? — поинтересовался я.

— Свою не отдам, не мечтай, — хмыкнул Петруха. — Есть «девятка» модного цвета «мокрый асфальт». Магнитола, люк, все дела, нормальная пацанская машина, как сейчас принято говорить. А если разобьешь, ну или там взорвут, то не особо и жалко.

— Тоже из кармана достанешь?

— Не, она тут, за углом стоит, — сказал Петруха. — Я, знаешь ли, Чапай, кое-какие уроки из этой жизни вынес. Ты можешь быть сколько угодно героем и подвижником, но без нормальной материальной базы тебе кранты. А я знал, что если когда-нибудь ты из своей командировки прикатишь, то будешь гол, как сокол, вот и подготовился на всякий случай.

Я прямо Золушкой перед балом себя почувствовал, разве что вместо феи меня осыпал дарами отставной гэбэшник и уважаемый ныне бизнесмен. Главным преимуществом его даров перед подгонами феи был тот факт, что в полночь они не превратятся в тыкву.

Принимать столь щедрые подарки я не привык, мне никогда в жизни ничего такого не предлагали, и не хотелось влезать в долги, но выбор был невелик. Или так, или ночевать под мостом, ходить на своих двоих, по крайней мере, первое время, и отмахиваться от валящихся на голову хронодиверсантов голыми кулаками, зато испытывая при этом чувство морального превосходства.

— Не парься, — посоветовал Петруха, прочувствовав момент. — Во-первых, все это стоит сущие копейки, а во-вторых, как перестанет быть нужно, отдашь.

— Идет, — сказал я. — Спасибо, буду должен.

— И снова не парься, — сказал Петруха. — Это всего лишь необходимый набор инструментов. Как мастеру без инструментов работать?

— Не такой уж я и мастер, — сказал я.

— Угу, — сказал Петруха. — Я уже видел, какой ты не мастер. Выманил хронодиверсанта, чего всему нашему отделу уже лет десять, как не удавалось, и потом еще и в портал за ним сиганул. И, что характерно, не просто сиганул, а еще и путь назад сумел найти.

— В последнем моей заслуги нет, — сказал я и объяснил Петрухе, как это работает. Ну, про то, что каждый человек к своему времени привязан и еще немного той байды, что мне дед Егор на уши навесил.

— Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд, — сказал Петруха. — С другой стороны, это объясняет почему провальни у нас после своей смерти в своем времени появляются. Типа, отвязались они. Ты, кстати, как помер?

— Никак.

— Не помнишь, значит. Защитная реакция психики, получается.

— Да не помирал я. Не было к этому никаких предпосылок.

— Типа, как и сейчас?

— Вообще не похоже, — сказал я. — Я был простым школьным учителем и все конфликтные ситуации разрешались при помощи завуча или вызова родителей в школу.

— А что-нибудь из прошлого? Какой-нибудь незакрытый счет или…

— Я по всем счетам расплатился.

— Так не бывает, — сказал Петруха.

— И тем не менее.

— Ладно, черт с ним, — сказал он. — Не так уж это и важно. Может быть, еще вспомнишь.

— Нечего там вспоминать.

— Как скажешь. Здесь что делать планируешь?

— Надо осмотреться хотя бы пару дней, — сказал я. — А дальше по ситуации.

— Допустим, ситуация останется стабильной, и никто больше не попытается тебя убить, что, конечно, маловероятно, но чем черт не шутит. Что тогда будешь делать?

— Обустраиваться, — сказал я.

Он кивнул.

Было очевидно, что ни он, ни я в такой вариант не верили.

— До вчерашнего дня, то есть, до сегодняшнего, пока Виталик не позвонил с вестями о твоем возвращении, я думал, что в восемьдесят девятом тебя хотели убрать именно из-за Шубина, — сказал Петруха. — Но та ситуация уже давно закончилась, а от тебя все равно хотят избавиться. Не подскажешь, почему?

— Сам бы хотел знать, — вздохнул я.

— Надо мне тебя с человечком одним познакомить, —сказал Петруха без всякой связи с предыдущим. — Может быть, он что-нибудь присоветует.

— Что за человечек?

— Эксперт, — сказал Петруха. — Профессор, когда-то работал на комитет по нашей линии. Исследования пространственно-временного континуума, опасность возникновения хронопарадоксов и все такое. Хорошо в таких делах соображал.

— Так он сейчас, наверное, джинсами на рынке торгует, — сказал я.

После развала союза и плановой экономики эта участь постигла многих светил науки.

— Не тот случай, — сказал Петруха. — То есть, конечно, там тоже все просело, но в первые годы лабораторию он каким-то чудом сохранил, чисто на энтузиазме, скорее всего, а потом и я ему денег стал подкидывать.

— И в чем твой интерес?

— Даже в наше время не все меряется исключительно выгодой, Чапай, — сказал Петруха. — Я помню, где я работал и какое дело делал, пусть даже страна решила, что теперь ей это все не нужно.

— Но ты так не думаешь?

— В смысле, что не нужно? Нет, не думаю, — сказал Петруха. — Все, конечно, пошло по бороде, но хронопидоры до сих пор ходят среди нас. Конечно, некоторая часть вполне приличные и благовоспитанные хронопидоры, но кто-то наверняка по-прежнему злоумышляет, и теперь это никто не контролирует.

— Может быть, кто-то и контролирует, — сказал я.

— Но это не мы, — сказал Петруха. — И мы понятия не имеем, с какими целями они это контролируют. Может быть, они хотят сделать еще хуже.

В его словах был определенный резон, особенно с высоты открывшихся мне в будущем знаний, ведь для кого-то из потомков «хуже здесь» могло означать «единственный вариант пережить хроношторм там». И пофиг на то, что на самом деле они могут толкать человечество по неоптимальному пути.

Они-то сами другого пути не знают.

— Когда можно поговорить с этим твоим экспертом? — особых надежд на эту беседу я не питал, но все же нелишне пообщаться с человеком в теме. Вдруг и посоветует что-нибудь умное.

— Это не так быстро, — сказал Петруха. — Думаю, день-два, у него там график, у меня тоже график, мать его за ногу. Я организую встречу, а потом тебе наберу.

— И куда же ты мне наберешь?

— На конспиративную квартиру, — сказал Петруха. — Часов в одиннадцать вечера нормально будет? Спать еще не завалишься?

— Я, если что, проснусь, — сказал я. — У меня сон чуткий.

— Профессиональное, понимаю, — сказал он. — Сам такой. В общем, я все устрою, ты, главное, постарайся до этого момента дожить.

— Приложу все усилия, — пообещал я.

— Не сомневаюсь.

* * *

В два часа дня, после того как Петруха отправился то ли организовывать мою встречу с экспертом, то ли по каким-то своим пацано-бизнесменским делам, я сидел в своей новой «девятке» модного цвета «мокрый асфальт», доверенность на которую, написанная размашистым почерком Петрухи уже лежала у меня в кармане, и подсчитывал свои активы.

Тачка, деньги, два ствола.

Ну, еще конспиративная квартира, где можно перекантоваться на первое время. С одной стороны, могло ведь быть и хуже, причем намного, а с другой — как-то это все равно негусто, учитывая уровень противостояния и техническую оснащенность второй стороны конфликта.

Ребята, кстати, давно уже не давали о себе знать, но я был уверен, что это временно.

Цель их была ясна, но мотивы все еще оставались для меня загадкой.

Допустим, в восемьдесят девятом все действительно упиралось в Шубина, который должен был дожить и возглавить, а тут вмешался я и ему помешал, а они не хотели, чтобы я ему помешал, и в свою очередь тоже вмешались.

Но сейчас ведь уже девяносто третий, и тот расклад больше недействителен, а они все равно пытаются, причем даже усилили натиск. Выходит, они знают, что я могу наворотить тут что-то еще… Может быть, если бы кто-то из них вышел на связь и попытался мне просто объяснить словами через рот, а не пулями через ствол, это возымело бы куда лучший результат.

В конце концов, я же и сам не знаю, какие мои действия они хотят предотвратить…

Я завел машину, вырулил с парковки ресторана и задумчиво двинул в сторону Москвы. Спешить мне было некуда.

Меня не ждали друзья, у меня пока не было здесь никаких дел, на которые я мог бы опоздать, и единственные, кто искали со мной встречи — это хронодиверсанты из будущего, и уж на рандеву с ними я точно не тороплюсь.

Тем более, что свидание наше может состояться вообще в любом месте, по их выбору.

Жизнь по умолчанию штука неопределенная, в которой тебе никто ничего не гарантирует, но моя ситуация это уж совсем из ряда вон…

Даже во времена моей бурной молодости, что в Люберцах, что позже, по всему миру, стабильности и то было больше. Сейчас же уверенность в завтрашнем дне у меня была скорее отрицательная.

Если не принимать во внимание уверенность в том, что завтра я обязательно нащупаю новое дно.

* * *

Конспиративная квартира Петрухи, а скорее, то место, где он с братвой отлеживался на тюфяках во времена кризиса деловой активности, находилась в Черемушках, и ехать туда было недалеко, но незачем.

Я вырулил на внешнюю сторону кольцевой и пополз в сторону Рязанки с Волгоградкой. Да, это почти половина кольца, но через центр было бы еще дольше. По крайней мере, в мои времена так было, а сейчас… черт его знает.

Люберцы…

В Люберцах была моя квартира, в которую мне нельзя, в Люберцах наверняка была засада, в которую я не хочу, а если кто из моих знакомых по восемьдесят девятому до сих пор живет там, вряд ли они будут рады нашей встрече, так что никаких резонов возвращаться в свой родной подмосковный город у меня не было, но руки все равно лежали на руле и мысли повернуть у меня не появлялось.

Конечно же, я знал, в чем дело.

Точнее, в ком.

Шансов встретить ее не было практически никаких, в конце концов, четыре года прошло, одна страна сменилась другой, жизнь миллионов людей развернулась на произвольное число градусов, и вряд ли Ирина до сих пор работает в той же школе, а больше-то я о ней, почитай, ничего и не знаю.

Может, она вообще переехала из Люберец, а может быть, и из страны. Вышла замуж за арабского шейха и сидит где-нибудь на расшитом ковре рядом с нефтяной вышкой, попивает горячий чай или холодный лимонад, и ждет, пока ее благоверный вернется с инспекции из принадлежащей ему части пустыни.

Но я понимал, даже если случится невероятное и я выиграю в эту лотерею, в смысле, если она до сих пор преподает в той же школе и мне посчастливится ее встретить, шансов на благоприятный исход этой встречи еще меньше. Мы расстались плохо, так толком и не объяснившись друг с другом, а потом я пропал на четыре года, четыре невероятно сложных и, скорее всего, тяжелых для нее года, по крайней мере, если она до сих пор работает учительницей, и теперь мое появление…

Да и вообще, если она не уехала, то за это время все равно могла выйти замуж, родить двойню, засесть в вечный декрет, располнеть, перестать следить за собой и я ее и вовсе не узнаю, даже если увижу…

В общем, ничего рационального в этой моей попытке не было, и статистика явно работала не в мою пользу. Но я отчего-то все равно держал курс в сторону Люберец и где-то глубоко внутри себя был уверен, что обязательно ее встречу. На чем базировалась эта моя уверенность?

Да ни на чем.

Она просто была.

Может быть, какие-то вещи случаются просто потому, что вы очень хотите, чтобы они случились.

Или не случаются.

Я припарковал машину напротив той самой школы, в которой так недолго проработал физруком в восемьдесят девятом, и посмотрел на часы.

Почти три.

Если здесь до сих пор учатся только в первую смену, то для большинства учебный день уже закончен, но рабочий день учителя заканчивается куда позже.

Идти внутрь здания мне не хотелось. Так было бы быстрее, так было бы проще все выяснить и окончательно расставить точки над «ё», и обычно я сторонник именно такого рода решений, но не сегодня.

Сегодня меня вполне устраивала неопределенность. Пока на мои вопросы не даны окончательные ответы, остается место для надежды. Смутной, неясной, до конца даже не оформленной, но надежды.

В машине стало душно. Я опустил стекло в водительской двери, и в салон ворвался легкий прохладный ветерок.

Я зевнул. Ночь была слишком насыщена событиями, а поздний завтрак с Петрухой был слишком плотным, и теперь меня начало развозить. Я и сам не заметил, как задремал.

* * *

Если разобраться, то спать мне было нельзя.

Ну, то есть, вообще нельзя. Пока ты спишь, хронодиверсант качается и точит свой кинжал и все такое… Но не спать человек в принципе не может, организму нужен отдых, а мозгу — перезагрузка. Я действительно сплю очень чутко, это у меня профессиональная деформация, отголосок былых времен, и в экстренных ситуациях я способен просыпаться за несколько секунд до того, как появившаяся опасность начинает угрожать моей жизни.

Не спрашивайте меня, как это работает. Может быть, дело в опыте, может быть, дело в инстинктах, а может быть, это что-то врожденное.

Вот и сейчас проснулся я за несколько секунд до, от какого-то неясного чувства тревоги, и глаза мои еще не успели толком открыться, как рука уже потянулась к пистолету.

И остановилась на полпути, когда я осознал, что на самом деле мне угрожает.

От этой пули было не увернуться.

— Здравствуйте, Василий, — если бы яд в женском голосе мог убивать, эту фразу можно было бы использовать, как оружие массового поражения.

— Иванович, — машинально добавил я. — Здравствуйте, Надежда Анатольевна.

Глава 36

Присутствовало все-таки в этой женщине какое-то инфернальное начало.

Как она меня узнала, машина-то ведь другая, а людей с моей прической в Люберцах толпы. Как она меня вообще заметила? Может быть, она какой-нибудь суперзлодей или киборг с внутренней системой распознавания «свой-чужой» и улучшенным наведением?

— Совершенно не удивлена вас тут встретить, — сказала она. — Еще классики говорили, что преступника всегда тянет на место преступления.

И что же, интересно, она мне инкриминировала? За свою не такую уж и долгую, но довольно бурную жизнь я совершил некоторое количество преступлений, однако не мог припомнить ни одного, имевшего места в стенах этой школы.

Но оправдываться было глупо, тем более что вряд ли Надежда Анатольевна способна воспринимать рациональные аргументы.

— Я всего лишь решил зайти на педсовет, который вы собрали ради меня, — сказал я, мило улыбаясь. Ну, то есть, это я думал, что я мило улыбаюсь, она-то наверняка расценила мою гримасу, как хищную ухмылку. Или коварную, тут уж ей видней.

— Вы немного опоздали, Василий, — ядовито сказала она.

— Иванович. Всего-то на пару лет, с кем не бывает. Или у вас там действительно было что-то срочное?

— И где же вы пропадали эти четыре года? — поинтересовалась она. — Не утруждайте себя ответом, я сама догадаюсь. В местах не столь отдаленных, наверное? Там, где колючая проволока и пулеметчики на вышках?

А чего тогда в школу милиция не приходила, характеристики с места работы не требовала? Или кто-то все-таки приходил, в рамках расследования инцидента с Шубиным, и она свои выводы не на совсем ровном месте делает?

Расценив мое молчание, как знак согласия, Надежда Анатольевна ринулась дальше.

— А сюда вы, вероятно, приехали, чтобы трудовую забрать?

— И еще кое-каких шмоток по мелочи, — сказал я. Поскольку спорить с ней было бессмысленно, я решил поддержать ее версию. Может быть, быстрее отвяжется.

— Давно освободились?

— Вчера, — сказал я.

— И, судя по новой машине, братва по этому поводу сделала вам подгон? Или как это у вас там называется?

— Так и называется, — подтвердил я.

Тем более, что в широком смысле она была права. Машина была действительно новой, и это действительно был подгон от братвы, пусть и по несколько другому поводу.

— А я ведь с самого начала знала, что с вами что-то не так, — заявила Надежда Анатольевна. — За рэкет, наверное, сидели? Вымогательство в составе ОПГ?

— Нет, за двойное убийство, — сказал я, поднимая градус неадекватности. — Топором.

— Тогда вы что-то рано вышли…

— Мохнатая лапа наверху помогла, — пояснил я. — Сращивание политики и криминала, коррупция в верхних эшелонах власти, все такое, сами понимаете. Производитель топора, опять же, подсуетился…

Несмотря на все свои недостатки, Надежда Анатольевна была все-таки женщиной неглупой и до нее наконец-то дошло, что я над ней издеваюсь. Она чопорно поджала губы и смерила меня еще одним взглядом, который был призван меня пристыдить, вогнать в краску, морально раздавить и в конце концов испепелить к чертовой матери.

Я снова улыбнулся.

— За трудовой зайдете завтра, заодно приказ об увольнении заберете, — сказала она. — И перестаньте тут околачиваться, Василий.

— Иванович.

Она пошла по улице прочь, и даже спина ее выражала надменность и презрение. Железный человек старой закалки. В две тысячи девятнадцатом таких уже не было, наверное. А если и были, то жизнь меня с ними не сталкивала.

Но встреча с завучем все равно вселила в меня надежду. Если она до сих пор в школе, может быть, здесь вообще ничего не изменилось. Хотя это и вилами по воде писано, в конце концов, куда она пойдет в своем возрасте и со своим багажом? А Ирина со знанием языков могла устроиться и получше. Переводчицей, например, или еще кем-нибудь…

Мысль о том, что при своих внешних данных Ирина в эти смутные времена могла бы устроиться секретаршей при очередном нуворише или еще кем-нибудь в этом роде, я старался гнать от себя подальше.

— Чапай?

Вот же ж, а? Вот какого черта? Он-то с какого перепуга тут нарисовался?

Но тут этикет требовал другого подхода, и мне пришлось вылезти из машины, шагнув ему навстречу.

— А я смотрю, ты, не ты, а это ты, — радостно сказал Тимур, стискивая мою руку в своей.

Выглядел он… ну, неплохо. Даже шрамов не осталось.

— Ты куда пропадал-то снова? Мы уж тут с пацанами всякое стали думать, да и слухи ходили нехорошие…

— Командировка, — туманно сказал я. — А слухи о моей смерти, как обычно, несколько преувеличены.

— Загадочен, как всегда, — сказал Тимур. — Совсем не изменился.

Я пожал плечами. Всего-то четыре года прошло, с чего бы мне измениться? Тимур, кстати, тоже не особо от своей прошлой версии отличался.

— Давно вернулся?

— Вчера, — сказал я.

— Э…. — сказал Тимур. — Странное совпадение.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ночью шухер в городе был, — сказал он. — Со стрельбой, с трупами. Сейчас, конечно, время такое, редкая неделя без происшествий обходится, но тут масштаб… Говорят, тела чуть ли не грузовиками вывозили.

— Врут, — равнодушно сказал я. Как бы там ни было, большинство тел принадлежало хронодиверсантам, а они даже после смерти в нашем времени надолго не задерживаются.

— Может, и врут, но стрельба была, пацаны рассказывали.

— Смутные времена, — сказал я.

— Так ты ничего об этом не слышал, Чапай?

— Я в Москве был, — сказал я. — У знакомого.

В конце концов, нельзя же каждый большой шухер с моим появлением увязывать, так и до героя городских легенд докатиться можно. А народу, как известно, не нужны нездоровые сенсации.

— Понятно, — сказал Тимур. — И что делать теперь думаешь? До следующей командировки?

— Осмотреться сначала надо, — сказал я. — Жизнь как-то изменилась.

— Все изменилось, — сказал Тимур. — Настало время больших возможностей.

— Это да.

— Ты отдохни пару дней, а потом давай к нам, — предложил Тимур. — Мне как раз такие люди нужны.

— А ты, я стесняюсь спросить, чем сейчас занимаешься-то? — поинтересовался я. — Ларьки крышуешь?

— Не, у нас с пацанами нормальный бизнес, — сказал Тимур. — Немного рискованный, конечно, но вполне легальный. Мы тачки с Германии на продажу гоняем. У тебя с немецким как?

— Нихт ферштейн, хенде хох, Гитлер капут, — сказал я.

— Ничего, подтянешь, — сказал Тимур. — Там много и не надо. Сделаешь с нами пару ходок, деньжат поднимешь, потом «мерина» себе возьмешь или «бэху»… Не всю же жизнь на этих «тазах» ездить.

— Я рад, что ты с криминалом завязал, — сказал я. — Не твоя это была тема.

Нынешний бизнес Тимура тоже был довольно рискованный, но все же риски там были на порядок ниже. Ну, наверное.

Я сам с этой темой не сталкивался, в мои времена тачки из Германии в официальных салонах стояли, и продавали их в кредит и со скидками, а в Германию гоняли только если какой-нибудь лютый эксклюзив был нужен, и быстрее было там купить, чем здесь заказать, но тут речь, скорее, о единичных случаях идет.

В общем, если бы не валящиеся на голову хронодиверсанты (кстати, где они? что-то давно не видно), то направлений для карьерного роста, которые я мог бы выбрать, уже целых два, и это на одно больше, чем у меня бывает обычно. Но, при прочих равных, я бы лучше все-таки консильери к Петрухе пошел, там организация посолиднее, да и руководитель чуть больше доверия внушает.

— Ну так что, Чапай?

— Спасибо за предложение, конечно, — сказал я. — Тронут, польщен, все такое. Но мне все-таки нужно время, чтобы принять такое судьбоносное решение.

— Да о чем тут думать-то? — спросил Тимур. — Или ты опять физруком в школу захотел? Ты знаешь, какие там зарплаты? Тебе и тачку заправить денег не хватит.

Кроме того, меня туда еще и фиг возьмут. Особенно в эту конкретную школу. Четыре года — это серьезный перерыв в трудовом стаже, могут возникнуть вопросы, а как я на них отвечать буду?

Не правду же говорить. Все равно никто не поверит. А тех, кто поверит, нужно будет взять на заметку, потому что они либо сами такие же, как я, либо работали на отдел Х.

— Мне в любом случае нужна пауза, — сказал я.

— Понимаю, но ты все-таки не думай слишком долго, — хмыкнул Тимур. — Жизнь пошла стремительная. Это раньше по ней можно было вразвалочку ходить, теперь же надо бежать просто для того, чтобы стоять на месте.

— Угу, — раньше я подобных философствований за Тимуром не замечал.

— Нет, серьезно, — сказал Тимур.

Он еще продолжал что-то говорить, но я уже не слушал, потому что из главного входа школы вышла Ирина. В отличие от Надежды Анатольевны, она меня не заметила, или сделала вид, что не заметила, и направилась в противоположную от места моей дислокации сторону, и она удалялась пусть и не стремительно, но довольно быстро.

— Я тебя найду, — сказал я, прерывая Тимура на полуслове. — А теперь прости, у меня дела.

Он проследил за направлением моего взгляда и понимающе улыбнулся.

— Не буду мешать, — сказал он. — Удачи, Чапай.

— И ты не хворай.

Догонять Ирину на машине было пошло и слишком бы напоминало сцену из какого-нибудь фильма, поэтому я двинул за ней легким спортивным шагом, и сердце мое бешено стучало, что было довольно удивительно, потому что последний раз такое случалось… Словом, очень давно такое последний раз случалось.

Она услышала шаги за спиной и обернулась.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — я думал, она отвернется и пойдет дальше, и морально был готов к такому развитию событий, но она продолжала стоять и смотреть на меня.

— Занятия уже кончились? — спросил я.

— Лето на дворе, Василий, занятия еще даже не начинались, — сказала она.

— А, точно, — я-то уходил из восемьдесят девятого осенью, и, хотя вернулся снова в лето, мой разум, по-видимому, еще не успел к этой информации адаптироваться.

Буду удивлен, если у меня от этих хронопереносов в конечном итоге мозги не закипят.

Ирина выглядела, как раньше, разве что постриглась по-другому. Есть такой анекдот, согласно которому женщина после семнадцати лет внешне вообще не меняется, просто с годами у нее уходит на это все больше времени. В этой шутке, как водится, есть доля правды, но к Ирине это вообще не относилось.

— Хорошо выглядишь, — сказал я. — И новая прическа тебе идет.

— Чем короче волосы, тем меньше денег надо на шампунь, — сказала она. — А ты вот совсем не изменился, Василий. Даже синяки на тех же местах. И где же ты был эти четыре года? Или ты не имеешь права об этом говорить?

— Имею, — сказал я. — Но это очень долгая история.

— Ты же умный парень, Василий, — сказала она. — Придумай, как сократить. Выдай самую суть.

Я бы и выдал, если бы существовал хотя бы малейший шанс, что она мне поверит. В конце концов, отдел Х распущен, с теми, кто пришел к ним на смену, если вообще кто-то пришел, у меня никаких договоренностей нет, так что я могу считать себя окончательно в отставке.

— А ты, я смотрю, все еще в школе, — я сказал это только для того, чтобы сказать хоть что-то, и прозвучала моя фраза довольно тупо. Ну, я не мастер переговоров, особенно с противоположным полом.

— Кто-то же должен и детей учить, — сказала Ирина. Вот я свой бывшей тоже так говорил, когда она убеждала меня найти новое место работы. Охранником с правом ношения оружия в какой-нибудь частной конторе, например.

— Несомненно, — сказал я.

— Надеюсь, хотя бы ты не будешь говорить, что со своим знанием языков я могла бы устроиться и получше?

— Не буду, — пообещал я. Тон ее был холоден, но мы все-таки разговаривали, и это само по себе было достижением, на которое я, откровенно говоря, не рассчитывал.

— Спасибо, — сказала она.

Я бросил взгляд на ее руки. Маникюра на них не было, ногти просто аккуратно подстрижены, но меня интересовало не это. Обручальное кольцо отсутствовало. Впрочем, как и любые другие украшения.

Похоже, что Ирина принадлежала к числу не вписавшихся в рынок.

— Мы тогда плохо расстались, Василий, — сказала она. — Я долгое время думала, что нам надо было объясниться. И вот ты здесь, но почему-то ничего не объясняешь. Или ты полагаешь, что можно вот так пропасть на четыре года, а потом просто выпрыгнуть из кустов со словом «привет»?

— Я не выпрыгивал. Здесь и кустов-то приличных нет.

— Довели страну, — сказала Ирина. — Приличному человеку даже выпрыгнуть неоткуда.

— Экология не очень, — согласился я. — Собственно, я по этому поводу и отсутствовал. Пытался разобраться с одной глобальной экологической проблемой, которая грозит всем нам.

— Чем грозит?

— Вымиранием.

— Красивая история. И главное, свежая. То есть, сказок про комитет больше не будет? — уточнила она. — Теперь ты будешь петь другие песни? Ты и экология — это еще смешнее, чем… чем вообще все.

— Это как раз части той долгой истории, — сказал я.

— Если она на самом деле долгая, то самое время начинать ее рассказывать.

— Ты мне не поверишь, — сказал я. — Но прежде, чем я начну рассказывать, и ты мне не поверишь, хочу сразу заострить твое внимание на одной детали. Если бы я хотел тебе наврать, то придумал бы куда более убедительную и правдоподобную историю чем та, которую ты сейчас услышишь.

Она два раза хлопнула в ладоши.

— Эти аплодисменты тебе за увлекательный анонс, — сказала она. — Все остальное будет по результатам основной части повествования.

Аванс за анонс, так сказать.

Но она не послала меня к черту, не залепила пощечину, не ушла, выпрямив спину и гордо расправив плечи. Она все-так была готова меня выслушать, несмотря на прошедшие четыре года.

Это внушало мне определенный оптимизм. Весьма сдержанный, разумеется.

— Может быть, нам не стоит стоять вот так посреди улицы, словно мы выясняем отношения? — спросил я.

— Какие отношения?

— Вот именно, — улыбнулся я.

— Василий, давай уточним кое-что на берегу, — сказала она. — Я хочу услышать объяснения просто потому, что хочу услышать объяснения, потому что ты пропал на четыре года, исчез со всех радаров, и я даже начала сомневаться, а не из-за меня ли так произошло. Но если ты думаешь, что после твоего рассказа, даже будь он сто раз убедительным и двести раз правдоподобным, мы просто вернемся к тому, что было, и я дам тебе еще один шанс, и ты подкарауливал меня около работы именно ради этого, то ты немного — совсем чуть-чуть, просто самую капельку — заблуждаешься. Столько времени прошло, все изменилось…

— У тебя кто-то есть? — спросил я.

— Мне кажется, это не твое дело, — сказала она. — И если разбираться, у меня и тебя-то не было.

Я хотел было сказать, что это ошибка, которая требует исправления, но не стал. Все сейчас было слишком тонко и могло оборваться в любой момент, а я этого не хотел. Что бы она ни заявляла, пока мы беседуем, какой-то шанс все-таки есть.

Пусть мизерный и ничтожный, но я, бывало, выигрывал и при худших раскладах. Хотя и ставки там были пониже.

И, пожалуй, это был единственный момент, когда я был бы не против появления очередного хронодиверсанта. Желательно кого-нибудь из тех, навороченных, с лазерами, футуристичными комбезами и татуировками со знаком радиационной опасности на лбу.

Это придало бы моей истории убедительности. По крайней мере, если бы она не подумала, что я знакомого из ТЮЗа подговорил.

И ведь место-то если не идеальное, то почти. Школа, в которой я работал, женщина, с которой я встречался… Пусть крайне недолго встречался, но все равно. Если где и устраивать засаду, помимо моего дома, то только здесь.

Но хронодиверсанты так и не появились, ни футуристичные, ни вполне обыденные, вроде Седьмого. Они предоставили мне решать эту проблему самому, не привнося в нее так нужных мне доказательств.

Ну вот и кто они после этого?

Глава 37

Как говорил мой старик-отец, лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Потому что если ты сделал и у тебя получилось, то ты красавчик, если не получилось — ты приобрел бесценный жизненный опыт. А если не сделал, то потом всю жизнь будешь задаваться вопросами, а что было бы, если, и сожалеть об упущенных возможностях.

Главный бич современного человека, как опять же говорил мой старик-отец, это нерешительность. Современный человек зачастую выбирает бездействие даже в том случае, если его что-то не устраивает. Лучше немного потерпеть, говорит он, хотя мог бы встать с дивана и попробовать что-то изменить.

В общем, он считал, что действие всегда лучше бездействия и воспитывал меня в таком ключе.

Но сейчас ситуация была деликатная. История, как вы понимаете, требовала тонкого подхода, поэтому я решил зайти издалека.

— Как ты относишься к научной фантастике? — спросил я.

— О, я уже чувствую, что меня ожидает очень увлекательная история, — сказала она. — Василий, скажи правду. Ты сделал что-то очень глупое, да? И тебя посадили?

Похоже, это самая логичная версия, которая объясняет мое четырехлетнее отсутствие, поэтому она и приходит в голову первой. У меня даже появилось искушение выдать именно ее, дескать, сглупил, напился от расстроенных чувств, подрался и отъехал на четыре года куда-нибудь в район Крайнего Севера. Ирина бы наверняка мне поверила, все бы поверили, в такое трудно не поверить, типа, от сумы и тюрьмы, и, быть может, кому-то менее для меня значимому я бы эту историю и рассказал.

Но Ирине я хотел рассказать правду, чего бы мне это не стоило, потому что важным для тебя людям врать нельзя.

— Нет, — сказал я. — Меня не посадили. Если бы я сидел, то сейчас просто показал бы тебе справку об освобождении и не надо было бы весь этот огород городить.

— Значит, ты будешь придерживаться фантастической теории, да? Даже понимая, что я в нее не поверю?

— Как говорил хирург женского отделения, составляя список пациенток на операцию, Надежда умирает последней.

— Это шутка была старой еще тогда, когда я в детский садик ходила.

— И с годами она становится лучше, как коньяк, — сказал я

— Нет, не становится.

— Ладно, черт с ней, — сказал я. — Но ты так и не ответила, как ты относишься в научной фантастике?

— Читать люблю, а так — нет.

— Надеюсь, Брэдбери ты читала, — сказал я. — Эффект бабочки, вот это вот все.

— Не хочешь ли ты рассказать мне, как охотился на динозавров? — поинтересовалась она. Значит, точно читала.

— Наоборот, — сказал я.

— Динозавры охотились на тебя?

— Нет, — сказал я. — Я совершил путешествие во времени, но не в прошлое, а в будущее. И по техническим причинам у меня не получилось вернуться в ту же точку, из которой я отправился, поэтому для тебя прошло четыре года, а для меня — всего пара дней. Поэтому, кстати, у меня синяки на тех же самых местах. Потому что это те же самые синяки.

— Красивая версия.

— Я знал, что ты не поверишь, — сказал я. — Но подумай о том, что я говорил раньше. Если бы я хотел наврать, то наверняка сумел бы придумать что-то более убедительное.

— Да, наверняка, — согласилась она. — Если бы ты хотел меня убедить.

— А я, по-твоему, не хочу?

— Я не знаю, — сказала она. — Не знаю, чего ты хочешь и зачем ты вообще сюда явился.

— Чтобы дать тебе объяснения, которых ты заслуживаешь.

— А, да, точно, — сказала она. — Значит, ты думаешь, что вот этого я и заслуживаю?

— Ты заслуживаешь правды, — сказал я. — Это вот правда, как она есть.

— Ладно, я поняла, ты был в будущем и не смог вовремя вернуться, — сказала она. — А как ты попал в будущее?

Наверное, таким тоном психиатр мог бы спросить своего пациента, только что рассказавшего ему о танцующих на радуге розовых единорогах, почему же эти единороги не падают на землю. Если бы в конце она добавила бы слово «голубчик», совпадение было бы стопроцентным.

— Через портал, открытый хронодиверсантом, на которого я охотился, — сказал я.

— А зачем ты охотился на хронодиверсанта? — тон все еще был прежним. Она мне не верила.

Впрочем, я и не ожидал ничего другого. Убедить ее могло только чудо. Или появление другого хронодиверсанта, но это, наверное, тоже было бы чудом, если бы случилось в столь подходящий момент.

— Чтобы узнать, какого черта им на самом деле нужно, — вздохнул я.

— Узнал?

— Ну так, в общих чертах.

— И что же им на самом деле нужно?

— Они пытались спасти свой мир от катастрофы, — сказал я.

— Выходит, не такие уж они и диверсанты?

— Ну, это сложный вопрос, — сказал я. — Суть проблемы заключается в том, что они такие не одни.

— Сейчас стало немного непонятно, — сказала она.

— Вероятных будущих много, — объяснил я. — И почти каждое из них старается заслать к нам сюда своих агентов влияния.

— Зачем?

— Чтобы стать единственно возможным будущим.

— Звучит логично, — согласилась она, видимо, вспомнив, что с психами спорить не стоит. Какой бы бред они ни несли, лучше всего с ними соглашаться и во всем поддакивать, чтобы они не стали агрессивными. — Спасибо, что рассказал правду, Василий. Можно, я теперь пойду?

— Звучит невероятно, я понимаю, — сказал я. — Но зачем бы мне нужно все это придумывать?

— Я могла бы предположить несколько вариантов, но все они довольно для тебя обидные.

— Или я просто говорю правду.

— Отлично, — сказала она. — Я же уже сказала, что все понимаю. Еще раз спасибо, что поделился. А теперь мне пора.

— Да, конечно, — сказал я.

Не силой же мне ее удерживать. По крайней мере, теперь она будет считать меня тихим безобидным сумасшедшим, а не опасным агрессивным психопатом.

Она развернулась и пошла прочь по улице своей прежней летящей походкой, а я стоял и смотрел ей вслед, и у меня было такое чувство, будто она уходит навсегда.

* * *

Я лежал на большом кожаном диване в однокомнатной конспиративной квартире Петрухи, пил холодную «баварию» из двухкамерного конспиративного холодильника Петрухи и думал о том, почему мне не везет с женщинами.

Наверное, все дело в том, что женщинам, по крайней мере женщинам того типа, который нравился мне, хотелось надежности, стабильности и вот этого вот всего, а я, в силу своих специфических занятий, не мог им этого дать. Ну потому что какая может быть стабильность, если завтра тебя могут послать в очередную командировку, из которой ты вернешься похудевший, загорелый и с новыми шрамами, о происхождении которых нельзя рассказывать?

Позже, когда я завязал с прежней работой, в моей жизни появилась Марина, но там тоже все было не гладко. Она работала менеджером в крупной международной корпорации, местный офис которой базировался в центре Москвы, соответственно, зарабатывала больше меня и периодически намекала, что я должен сменить свое место работы.

Я думаю, что дело там было даже не в деньгах, точнее, не только в них. Быть женой простого школьного учителя — это не престижно, а у Марины были амбиции, пусть и слегка подпорченные возрастом. Полагаю, я был для нее запасным вариантом, тем парнем, с которым можно попробовать, если все олигархи и тактические менеджеры таки пройдут мимо и достанутся конкуренткам, целое поколение которых тогда как раз заканчивало свои университеты.

А может быть, это я просто себя накручиваю.

Зазвонил телефон. Телефон был новомодный, со стационарной базой и радиотрубкой, таких здесь и сейчас, наверное, считанные единицы, но Петруха мог себе это позволить. У него и мобильник, наверное, через пару лет появится.

— У аппарата, — сказал я.

— А поехали бухать, — предложил Петруха.

— Прости, я не в настроении, — сказал я, хотя отказывать человеку, который уже столько всего для меня сделал, было натуральным свинством.

Другие бы сказали, что пить в такой ситуации — это самое оно, традиционный путь русского мужчины, которого только что отшила женщина, которая ему нравится, но я-то себя знаю.

Алкоголь в принципе не способен решать проблемы, а у меня не получается даже о них забыть. Алкоголь не улучшает настроения, он усиливает то, которое есть, и если я начинаю пить спокойный, расслабленный и довольный, то получается вообще отлично. Но если вот как сейчас, то во время загула я погружусь в черную депрессию с желанием убивать людей, что для этих самых людей может плохо закончиться.

Ну а потом и для меня.

— Чего-то не похоже, что для тебя эти годы отсутствия всего за два дня пролетели, — сказал Петруха.

— Это почему же?

— Потому что ведешь себя, как старпер, — сообщил он.

— Ну извини, не все могут быть вечно молодыми и вечно пьяными, — сказал я.

— Но все должны к этому стремиться, — сказал Петруха. — Ладно, это все лирика, хочешь быть старым и скучным, будь им. Теперь по делу. О встрече с экспертом я договорился. Завтра в десять. Между прочим, пришлось все свои дела отложить, а дел у меня, сам понимаешь, немало.

— Ценю, — сказал я. — Куда подскочить?

— Не надо никуда подскакивать, я за тобой машину пришлю. В девять будь готов, карета будет у подъезда.

— Да я и сам могу, — сказал я.

— Сам ты туда дорогу полтора часа искать будешь, — сказал Петруха. Ну да, навигаторы-то еще не изобрели. Точнее, может уже и изобрели, но в широком доступе их еще нет. — И потом тебя все равно на тачке на территорию не пустят.

— А тебя пустят?

— А меня пустят, потому что я там главный спонсор и филантроп, — сказал Петруха. — Попробовали бы они меня не пустить.

С одной стороны, было немного любопытно, каким же бизнесом он занимался, что сумел так подняться всего за пару лет, но с другой я понимал, что спрашивать об этом не стоит. И для собственного спокойствия, и чтобы его в неловкое положение не ставить.

— Тогда давай так и сделаем, — согласился я.

Конечно, я предпочел бы поехать за рулем, но искать какой-нибудь засекреченный НИИ в дебрях еще не превращенной в сборище арт-объектов промзоны мне не улыбалось.

— Ладно, тогда отдыхай пока, — сказал Петруха.

— До скорого, — сказал я, нажал кнопку отбоя и положил телефон на пол рядом с диваном.

И едва я отнял руку от трубки, как телефон зазвонил вновь.

— Забыл чего? — поинтересовался я.

— Здравствуйте, Василий. Нам нужно поговорить, — и это оказался не Петруха.

Голос был незнакомый, но говоривший знал меня по имени, отчего сразу запахло хронодиверсантами, парадоксами и перестрелками в ночи.

— Мы уже разговариваем, — резонно сказал я.

Я попытался вспомнить, сколько нужно времени, чтобы узнать адрес, по которому установлен телефонным аппарат с известным тебе номером, а потом сообразил, что в этом нет никакого смысла. Если это те, кто я думаю, а не наш родной КГБ, решивший поставить на прослушку телефон одного из своих бывших сотрудников, то времени у них вообще вагон, и это значит, что адрес им уже известен.

— Не по телефону.

— Допустим, — сказал я. — А вы из какого времени звоните?

— Из настоящего.

Это был так себе ответ, поэтому я уточнил.

— Из настоящего для вас или настоящего для меня? — в конце концов, Сашка рассказывал, что их кураторы умудрялись звонить им из будущего. Правда, не уточнял, требовался ли им для этого в прошлом специальный телефонным аппарат или нет. Может, и не требовался. Может, тогда требовался, а сейчас уже нет. Будущее же тоже на месте не стоит. — Год у вас сейчас какой?

— Такой же, какой и у вас, разумеется. Девяносто третий.

Как узнать, врет он или нет? Телевизор попросить включить, и чтоб трубку поближе к динамику поднес? Да и какая разница, из какого он времени, если он хронодиверсант и в любой момент может в другое прыгнуть?

— Ладно, с этим разобрались, — сказал я. — Теперь к следующей проблеме. Вы меня знаете, а я вас — нет.

— На самом деле, заочно мы уже довольно давно знакомы, — сказал он. — Вы наверняка слышали о нашей организации, когда мы сотрудничали с небезызвестным вам отделом Х.

Ого.

Никак, сами кураторы до меня дозвонились. Значит, Петруха был прав, они не убрались из нашего времени насовсем, они просто ушли в тень, и неизвестно, как это сказалось на их возможностях. Они потеряли влияние на огромный репрессивный аппарат, принадлежавший государству, зато теперь у них развязаны руки, и они могут сами делать, что захотят, не спуская приказы по инстанциям, а сразу переходя к делу.

Наверное, это должно было даже повысить их эффективность в отдельных случаях, хотя поглощало куда больше ресурсов и потребовало увеличения операционных расходов. Или как там у этих бюрократов принято говорить.

— И чего вы хотите?

— Как я уже и сказал, просто поговорить, — сказал куратор. — В восемьдесят девятом у нас не получилось достичь взаимопонимания, так почему бы не попробовать сейчас? Я хотел бы разъяснить нашу позицию. Объяснить, чем чревато ваше нахождение в этом временном потоке и предложить альтернативные варианты решения этой проблемы.

— Альтернативные? Это такой эвфемизм для пули в затылок?

— Мы стараемся обойтись без насилия там, где это только возможно, — сказал он. — И я гарантирую, что на этой встрече вам ничего не будет угрожать.

— А вы бы сказали, если бы это было не так?

— Я понимаю, что вы испытываете проблемы с доверием, и понимаю, почему они возникли, — сказал куратор. — Но я еще раз заверяю, что нам нужен просто разговор.

— Все так говорят, — сказал я.

— Поверьте, эта встреча и в ваших интересах тоже.

— И так все говорят.

— Вас пытались убить, — сказал он, и это был не вопрос. — Мы оба знаем, что такие попытки будут повторяться, и это будет продолжаться до тех пор, пока одна из них не увенчается успехом. Или пока вы не покинете этот временной поток. Вы на самом деле хотите так жить, Василий? Подвергаясь постоянной опасности, не будучи уверенным не то, чтобы в завтрашнем дне, но и в следующем часе? Минуте? И даже если вы будете отбиваться каждый раз, то что с того? Будь вы хоть тысячу раз авантюристом, привыкшим смеяться в лицо опасности, рано или поздно такое развитие событий скажется на вашей психике самым неблагоприятным образом.

— А вы, получается, меня убивать не хотите и вообще желаете только добра?

— Не хотим, — сказал куратор. — В том числе и потому что вы — очень любопытный научный феномен, и нам хотелось бы получить больше времени для наблюдения.

— В чем же заключается моя феноменальность? — спросил я.

— Готов обсудить это с вами при личной встрече. Назовите только время и место.

Я задумался. Какое бы время и место я ни назвал, даже если это будет через две минуты около подъезда, чтобы я успел по лестнице спуститься, на подготовку засады у них будут годы и годы. Но кто мешал им напасть прямо сейчас, без звонка? Зачем они меня вообще предупредили?

Неужели они играют честно? Или хотя бы пытаются?

— Красная площадь через пятнадцать минут, — сказал я.

Я не смог бы добраться туда за столь короткий срок, и мне хотелось выяснить, знают ли об этом они?

— Назовите другое время, — попросил куратор. — За пятнадцать минут я не успею.

— У вас же машина времени под боком, — сказал я.

— Это работает немного не так, как вы, видимо, себе представляете, — сказал он.

— Тогда Красная площадь завтра вечером, часов в восемь. Я буду прогуливаться вдоль мавзолея со свежим номером журнала «Работница» в руках.

— Мне не нужны опознавательные знаки, я же знаю, как вы выглядите, — сказал куратор.

— Тогда вы прогуливайтесь вдоль мавзолея со свежим номером журнала «Работница» в руках, — сказал я.

— С нетерпением жду нашей встречи. А теперь позвольте мне откланяться. Спокойной ночи, Василий, — сказал он и завершил разговор.

Я задумчиво покрутил трубку в руках.

Голос разума возобладал. Несмотря на гложущее меня любопытство, я перенес разговор почти на сутки, потому что сначала хотел обсудить ситуацию с Петрухой и его экспертом. Как говорил Змей Горыныч, одна голова — хорошо, но две другие тоже что-то дельное присоветовать могут.

Я набрал номер Петрухи.

— Алло. Чапай, это ты?

— Да, — сказал я. — Твой телефон слушают.

— Кто?

— Твои бывшие кураторы из отдела Х, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Только что разговаривал с одним из них. И он связался со мной сразу же после твоего звонка, так что инфа железная.

Петруха вздохнул, и, судя по звукам, донесшимся с той стороны трубки, приложился к бокалу.

— Вот ведь пидоры.

Глава 38

По телефону куратор заверял меня, что не хочет идти по дороге насилия, но я был бы последним идиотом в мире, если бы поверил ему на слово. В подобных вопросах нет такого понятия, как излишняя осторожность.

Квартира была засвечена, и оставаться в ней было небезопасно, поэтому я решил переночевать в машине,.предварительно отогнав ее в соседний двор. Ну, не совсем соседний, через квартал. К этому моменту я уже успел выпить пива и мне не следовало садиться за руль, но я решил, что небольшое нарушение правил — это фигня по сравнению с тем, что мне может грозить.

Конечно, сначала я все же прогулялся по предполагаемому маршруту пешком и убедился, что за ближайшим углом меня не поджидают гаишники.

Припарковав машину, я откинул водительское сиденье на максимум, выложил рядом с собой пистолет и постарался устроиться поудобнее. Если вы когда-нибудь пытались переночевать в «девятке», то понимаете, что дело это непростое. Места в ней маловато и руль не регулируется.

Но перебираться на пассажирское сиденье или назад я не стал. Если вдруг что, я должен буду хвататься за руль и рвать с места как можно быстрее. В подобных ситуациях лишние секунды могут стоить жизни.

С другой стороны, я зря жалуюсь. Тепло, комары не кусают, а то, что ноги нельзя вытянуть — так это вообще не проблема. Доводилось мне спать и в более неудобных позах и местах.

* * *

Утром я подгреб к подъезду, узрел стоявшего перед ним «кабана», открыл заднюю дверь и обнаружил обосновавшегося на диване Петруху.

— Что-то ты не с той стороны к машине подошел, — констатировал Петруха. — Спал под кустом в целях конспирации? Уважаю.

— Я думал, ты просто машину пришлешь, — сказал я.

— После твоего вчерашнего звонка решил сам заехать, — сказал он. — Значит, кураторы нарисовались?

— Фиг сотрешь, — сказал я.

— У тебя получится, я в тебя верю, — сказал Петруха.

Я закрыл дверь, машина выехала из двора, и никто не попытался засадить по нам из гранатомета. Пустячок, а приятно

— Получается, они тебе стрелу забили?

— Получается, так.

— И что думаешь делать?

— Думаю пойти, — сказал я.

— Ты же понимаешь, что это может быть засада?

— Не слишком ли она сложносочиненная?

— Пути хронопидоров неисповедимы, — сказал Петруха. — Может быть, им мало тебя просто убить. Может быть, им нужно убить тебя в конкретном месте и в конкретное время.

— Время и место я сам назначил.

— Может быть, это ты так думаешь. Может быть, они хотят, чтобы ты так думал.

— Теории заговора, это, конечно, хорошо, — сказал я. — Но перебарщивать с ними тоже не стоит.

— Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— И тут я с тобой соглашусь, — согласился я. — Но, сам посуди, а какие у нас еще есть возможности на них выйти? А Красная площадь, как ни крути, все-таки режимный объект, снайпера на кремлевскую стену просто так не подсадишь, срисуют моментально.

— Не снайперами едиными, — сказал Петруха. — Вот ты, Чапай, сколько знаешь способов, чтобы человека убить?

— Много, — вздохнул я. — Но я все же считаю, что в большинстве случаев надо сначала пробовать договориться.

— Похвальное стремление, — одобрил он. — Часто получалось?

— Пару раз получалось,

— Пару раз — это из скольки?

— Не будем о грустном, — сказал я.

— Да тут веселого в принципе мало, — сказал он. — Куда ни кинь, везде грустное.

— Сказал человек, разъезжающий на «мерседесе».

— «Мерседес», конечно, тачка неплохая, — сказал он. — Немцы делают вещи. Но обладание «мерседесом» не отменяет общей бессмысленности существования.

— У тебя просто кризис среднего возраста, — сказал я, определив знакомые мотивы. — А все остальное уже сверху наложилось.

— Нет, тут сложнее, — сказал он. — Знаешь, Чапай, к своему возрасту я понял, что не все в жизни измеряется обладанием «мерседесами». Вот раньше у меня «мерседеса» не было, зато был смысл, и я понимал, ради чего я это все делаю. А теперь «мерседес» есть, а понимания нет. Ну, бабки, да. Приятно. Но зачем?

— Если ты думаешь, что я знаю единственно верный ответ…

— Ты не знаешь, я не знаю, никто не знает, — сказал Петруха. — Я, конечно, слышал про такую теорию, что каждый должен возделывать свой сад, окучивать свою грядку, и тогда в целом все у всех нормально будет. Но, во-первых, она мне не близка, потому что как-то мелко это все. А во-вторых, она ни хрена не работает.

— Может, и работает, — сказал я. — Просто мы критического количества грядок еще не достигли.

— А оно вообще достижимо?

— Это больше философский вопрос, чем практический, — сказал я.

Я уже слышал такие разговоры раньше, только от людей постарше Петрухи. Точнее, это в моем времени они были постарше Петрухи, а тут-то они его ровесники как раз.

Из-под страны выдернули целую идеологию, попытались всунуть на ее место новую, но она как-то не прижилась. По крайней мере, не в этом поколении.

Впрочем, наверное, в каждом поколении есть люди, которым «мерседеса» мало. Не в том смысле, что им нужен десяток «мерседесов» или «роллс-ройс», или десяток «роллс-ройсов», а в более широком. Люди, которые мечтают о чем-то большем.

Но тут уж ничего не поделаешь, се ля ви. Вот тебе «мерседес», утрись и катайся.

— Размяк я что-то, — сказал Петруха. — В этом бизнесе так нельзя. Волчье время, только покажи слабину, и тебя сразу же сожрут. Акела промахнулся, Акела промахнулся…

— Я никому не расскажу, — пообещал я.

— Да причем тут ты, — вздохнул он. — Мне сейчас надо жесткие деловые решения принимать, а я вместо этого с тобой раскатываю.

— Ну так и не раскатывал бы, — сказал я.

— А как тут не раскатывать? — вопросил он. — Дело-то важное, можно даже сказать, архиважное. Хроношторм, конечно, не завтра, я до него дожить вообще не планирую, так что лично мне профита никакого, но нельзя же одним только личным профитом все измерять. Хотя многие и пытаются…

Водитель обернулся и вежливо кашлянул, прерывая очередную сентенцию размякшего Петрухи.

— Простите, что вмешиваюсь, босс, — деликатно сказал он. — Но, кажется, нас пасут.

— Кто?

— Белый «лансер» уже минут двадцать на хвосте висит, — сказал водитель. — Держит три корпуса примерно, ближе не лезет, но и не отстает.

— Нездоровая фигня, — сказал Петруха. — Как думаешь, Чапай, это по мою душу или по твою?

— Наверное, по мою, — сказал я и снова почувствовал себя виноватым за то, что его во все это втягиваю.

— Не торопись с выводами, — сказал Петруха. — Номера подмосковные.

— А какие должны быть? С часами и радужным флагом?

— Почему с флагом? Причем тут вообще радужный флаг?

— Эту шутку ты поймешь немного позже, — сказал я.

— А, так это шутка была…

— Может, это «солнцевские», босс? — предположил водитель.

— Может, и «солнцевские», — согласился Петруха. — У меня с ними недавно терки были. А может, и еще кто-то.

— Ты скольким людям дорогу перешел? — спросил я.

— А я считаю? — Петруха плотоядно улыбнулся и вытащил из подмышечной кобуры здоровенную «беретту». — Кто такие вещи вообще считает?

От меланхоличного настроения, в котором он пребывал пару минут назад, не осталось и следа. Он снова стал тем Акелой, который не промахивается.

Вот что с людьми адреналин животворящий действует.

Но в целом тенденция печальная. Если человек чувствует себя по-настоящему живым только в такие моменты, то только такие моменты он в дальнейшем и будет искать, а такие поиски рано или поздно выходят боком.

Как показывает практика, скорее, рано.

Мы остановились перед светофором, белый «лансер» затормозил сзади, соблюдая все ту же неизменную дистанцию в три корпуса. Стекла в нем были затонированы в ноль, как говорится, «чисто чтобы солнце фильтровать», поэтому разглядеть, сколько человек сидят внутри, было невозможно.

Если это за мной, то, может быть, это просто слежка. Если же за Петрухой, то сильно вряд ли. Чего за ним следить, что он такого сделать-то может? Разве что постоянные маршруты пытаются устанавливать, но сегодняшняя поездка к регулярным явно не относится.

Мы так увлеклись разглядыванием белого «лансера», что чуть не проморгали большой черный джип, стоявший от нас слева. Ну, собственно говоря, джип и джип, «гранд чероки», кажется, и тоже затонированный вусмерть, но в девяностые это не редкость вот вообще ни разу. «Чероки» с прозрачными стеклами — это не по-пацански и вообще деньги на ветер.

Я бы тоже не обратил на него внимания, если бы стекла его пассажирских окон синхронно не поползли вниз. Существовали, конечно, шансы, что в машине отказал кондиционер, или, скажем, один из пассажиров испортил воздух и всем срочно понадобилось проветривание, но у меня волосы на загривке встали дыбом от предчувствия чего-то нехорошего, да и вообще Петруха был прав. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Газу! — крикнул я.

Водила поступил абсолютно правильно. Он не стал переспрашивать или интересоваться, зачем, а просто вдавил педаль в пол, одновременно выворачивая руль, чтобы не вытолкнуть стоявшего перед нами «жигуленка» на оживленный перекресток, а всего лишь подвинуть в сторону. Для трехтонной машины, оснащенной шестилитровым немецким мотором, это был ни разу не вызов. «Кабан» столкнул «жигуля» в сторону, даже особо его не помяв (впрочем, там все кувалдой прекрасно ремонтируется), а я увидел мелькнувший в окне джипа ствол «калаша».

Но стрелять ребятам пришлось сзади, да еще и по удаляющейся мишени, а не сбоку и по стоячей, как они планировали. Вдобавок, мы пригнулись, так что несколько пуль, высадивших заднее стекло и влетевших в салон, прошли мимо.

Но мы все-таки выкатились на оживленный перекресток. Каким-то чудом «кабан» избежал столкновения с «камазом», проскочил еще две полосы, а потом нам таки прилетело в левую часть кормы. Снаряд был не слишком увесистым, что-то легковое и гораздо легче «мерседеса», так что нас не закрутило, а просто слегка развернуло. Едва машина замерла на асфальте, как я вывалился в открытую дверь и открыл ответный огонь.

Нашему потоку все еще горел красный, так что на перекресток за нами «чероки» лезть не спешил. Я прицелился, всадил две пули в левую часть лобового стекла и увидел, как водитель упал грудью на руль. Что ж, если они хотят убраться с места преступления, им нужно будет, как минимум, вытащить его из кресла и пересесть.

Но Петруха решил, что ребятам будет полезнее прогуляться пешком и прострелил им передние колеса.

Между нами и ними проехал автобус, подарив им несколько секунд передышки. Когда автобус уехал, один стрелок был уже на улице, а второй только собирался туда вылезать. Петруха снял первого, единственным выстрелом угодив ему в голову. Я пострелял в сторону второго, но не особо целясь, больше для острастки.

Он снова спрятался в салоне.

Это было тупое решение, потому что машина без водителя и с простреленными передними колесами никуда не поедет, а даже если бы и поехала, то как он собирался управлять ею с заднего сиденья?

По совокупности все это намекало, что корни нынешней проблемы растут не с моей, а с Петрухиной стороны. Эти ребята действовали размашисто по-дилетантски, хронодиверсанты, при всех недостатках, все же действовали несколько более профессионально.

Движение на перекрестке остановилось. Перпендикулярные потоки разъехались, а ни наш, ни встречный не рисковали выезжать на простреливаемую территорию.

Наш водитель тоже выбрался из машины и профессиональным движением выдернул пистолет из кобуры.

Тоже, наверное, из бывших, оказавшихся своей стране не особо-то и нужными. Да скорее всего, так и есть, стал бы Петруха к себе каких-нибудь левых людей приближать?

— Прикройте! — распорядился Петруха.

Мы с водилой — кстати, надо будет хотя бы узнать, как его зовут — принялись постреливать по машине, не давая последнему нападавшему высунуться, а Петруха, как есть в своем малиновом пиджаке, на полусогнутых и пригнувшись, ринулся в ту сторону.

В считанные секунды он добрался до машины и присел за капотом, чтобы перевести дух. Мы нашпиговали «чероки» еще парой пуль, а потом Петруха дал отмашку, чтобы не попасть под дружеский огонь, рванул переднюю дверь на себя и двумя выстрелами завершил начатое.

Белый «лансер», пассажиры которого явно не собирались присоединяться к веселью, развернулся через две сплошные и рванул в обратном направлении.

Петруха вернулся к нам.

Движение на перекрестке потихоньку восстановилось, потоки снова начали двигаться, опасливо объезжая нашу машину. Петруха приветливо помахал рукой кому-то из водителей.

— Можешь расслабиться, Чапай, это не по твою душу, — сказал он. — Я одного из них узнал, это в натуре «солнцевские».

— Расслабишься тут с вами.

— Ну извини, надо было думать, в какое время возвращаешься, — сказал Петруха. — Кстати, о птичках. Сегодня, сам понимаешь, по нашей теме уже ничего не получится. Сейчас менты налетят, надо будет с ними процессуальные вопросы разруливать, и я думаю, что тебе тут своей криминальной мордой светить не стоит.

— Да я даже не в розыске, — возмутился я.

— Схорониться тебя надо, хотя бы до вечера, — сказал он. — Найдешь варианты или мне подсобить?

— По парку погуляю, если что, — сказал я. — Погода хорошая.

— Погода отличная, — сказал Петруха. Перестрелка словно заправила его новой дозой энергии, он визуально даже пару лет сбросил. — Набери мне часиков в шесть-семь, думаю, я к этому времени все вопросики с нашими доблестными органами правопорядка обкашляю. Не первый, чай, раз.

— И часто у тебя такое?

— Трудовые будни, обычная рабочая ситуация, — сказал Петруха, немного рисуясь. — Если ты позвонишь, а меня вдруг еще не будет, сам на встречу не суйся, хорошо?

— Угу, — сказал я.

— Но ты ведь все равно сунешься, да?

— Угу.

Личная встреча с куратором — это был шанс, который нельзя упускать. Потому что совершенно непонятно было, когда представится вторая такая возможность. И представится ли она вообще.

— Ладно, я думаю, что к этому времени уже освобожусь, — сказал Петруха. — Все, давай, начинай теряться.

— Ствол, — сказал я.

— Что ствол?

— Ствол свой забери, — сказал я, протягивая ему пистолет. — В джипе куча моих пуль, если я его с собой заберу, у тебя баллистика ни фига не сойдется.

— Точно, — сказал Петруха. — Возьми в багажнике другой. А этот я себе оставлю. Если спросят, скажу, что я по-македонски стрелял, с двух рук.

Свидетели заварушки видели, что нас было трое, но где они, эти свидетели? Как только стрельба стихла, все поспешили проехать мимо, и черта с два тут кого найдешь. А если и найдешь, то кто по своей воле захочет в это дело со своими показаниями лезть? Чем дальше от таких разборок держишься, тем дольше и спокойнее живешь.

Петруха открыл багажник, покопался в возимом с собой арсенале и выдал мне такой же ствол, какой у меня и был, чтобы я с калибром патронов не путался. Я тоже заглянул в этот багажник, немного удивился отсутствию гранатомета, зато отметил внутри наличие топора, лома и трех лопат.

Петруха был человеком основательным.

Где-то вдали уже послышался вой сирен.

— Все, теряйся, Чапай, — сказал Петруха, хлопнув меня по плечу. — До вечера.

— До вечера, — сказал я, спрятал пистолет под куртку и наконец-то убрался с этого злополучного перекрестка.

Теперь мне нужно было убить время до вечера. Но в первую очередь стоило добраться до своей машины, потому что Москва — город очень большой, и на своих двоих по нему не очень-то и походишь.

Жаль, что не удалось поговорить с экспертом Петрухи, кем бы он ни был, до встречи с куратором, но, как говорил мой старик-отец, ты далеко не всегда можешь выбирать расклады, поэтому часто приходится играть с теми картами, что у тебя есть.

Глава 39

Мавзолей, как водится, был закрыт на техобслуживание, и рядом с ним было немноголюдно, поэтому куратора я срисовал сразу.

Он на самом деле притащился на встречу с журналом «Работница», правда, с расстояния я не мог разглядеть, насколько свежим.

В остальном же куратор вырядился, как молодящийся американский шпион. На нем были джинсы, кроссовки и легкая джинсовая куртка, а на голову он нацепил бейсболку с надписью «сделает Америку снова великой!». Кроме того, он с какой-то целью намазал на себя сразу весь тюбик автозагара, а потому издалека был похож на бронзового идола или на индейца.

Вот только за спиной у него вместо казино возвышалась усыпальница вождя.

Я огляделся по сторонам в поисках засады.

Явной засады не было, а тайная, разумеется, могла быть где угодно. Вот эта группа иностранных туристов, вон та стайка молодежи, или отдельно прогуливающиеся индивидуумы… Фиг знает, кто они на самом деле. Может быть, именно те, кем кажутся на первый взгляд, а может быть, глубоко законспирированные хронодиверсанты.

До Петрухи мне дозвониться не удалось, хотя я и пытался сделать это трижды, с перерывами в полчаса. То ли у ментов была не та смена, но ли он переоценил мохнатость покровительствующей ему лапы наверху, то ли укатил в Солнцево, чтобы лично кинуть предъяву обидчикам. Хотя, последнее вряд ли.

Не думаю, что он бы про меня забыл.

В общем, я отправился на стрелку с куратором один и без прикрытия, как всегда.

Как говорит Петруха, трудовые будни, обычная рабочая ситуация.

Я подошел поближе и помахал ему рукой. Он в ответ помахал мне «Работницей».

На вид ему было лет пятьдесят пять-шестьдесят. Из-под бейсболки вылезали седые волосы, а под автозагаром проступали морщины.

Но рукопожатие наверняка крепкое, правда, у нас с ним до этого дело не дошло.

— Добрый вечер, я Василий, — сказал я.

— Добрый вечер, — согласился куратор. — Меня вы можете называть Иваном.

— Но это не настоящее ваше имя? — уточнил я.

— В нашей линии времени принята другая система имен, вам непривычная, — сказал он. — Мое имя там широко распространено, так же, как и Иван сейчас, так что замена вполне равноценная.

— И из какой же вы линии? — полюбопытствовал я.

— Из той единственной, которая пережила хроношторм, — сказал он.

Из основной, получается. Ветка ствола моего.

— Ну, так раз она уже пережила, чего же вы паритесь? Нафиг так напрягаться?

— Из-за ваших действий здесь все стало слишком шатко, — сказал он. — И с каждым лишним днем вашего здесь пребывания эта неопределенность усиливается. Вы раскачиваете лодку, Василий, и можете всех нас утопить.

— Почему именно я?

— Это долгий разговор, Василий. Давайте пройдемся, так мы будем привлекать меньше внимания.

— Это девяностые, тут все настолько озабочены собственным выживанием, что никому ни до кого нет дела, — сказал я.

— И все же, — он неспешно двинулся от Мавзолея.

Я пошел за ним, не забывая крутить головой, и это не осталось незамеченным.

— Пытаетесь понять, насколько тут все изменилось за четыре года? — спросил он.

Он говорил с легким акцентом, я не мог понять, с каким именно. Может быть, и правильно, что он вырядился, как иностранец, меньше вопросов к произношению, если вдруг что.

— Пытаюсь вычислить вашу группу прикрытия, — сказал я.

— Боюсь, ваши усилия ни к чему не приведут, — сказал он и распахнул полы куртки, продемонстрировав, что никаких интересных штучек он с собой не захватил. По крайней мере, габаритных. — Я пришел сюда один и без оружия, как и намеревался. Я же обещал, что вам ничего не будет угрожать.

— Может быть, вы рассчитывали, что я вообще не смогу прийти, — сказал я. — Конечно, вы сейчас скажете, что сегодняшнее покушение было простым совпадением, но, я думаю, с пониманием отнесетесь к тому, что я вам не поверю.

— Тем не менее, мы здесь совершенно ни при чем, — сказал он. — Ваш друг занимается очень рискованным бизнесом, и такие ситуации в его жизни возникают довольно часто, вне зависимости от того, присутствуете вы при них или нет.

— А если бы вы были при делах, вы бы мне сказали?

— Если бы я был, как вы выражаетесь, при делах, зачем бы я сюда пришел? По этой логике, я бы сейчас очередную попытку покушения разрабатывал.

— Может быть, это она и есть, — сказал я.

— Вы принесли с собой оружие, я — нет, — сказал он. — Кто тут кому может угрожать?

— Это вообще не аргумент, учитывая, кто за вами стоит, — заметил я.

— Вопросы доверия всегда одни из самых сложных, — сказал Иван. — И простых ответов на них не существует.

— Значит, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю, — сказал он. — И постараюсь вас убедить своей максимальной открытостью.

Если кто-то говорит вам, что он максимально открыт и предельно искренен, значит, сейчас он начнет ездить вам по ушам. Честным людям нет нужды на каждом углу кричать о том, что они честные. Этим обычно занимаются мошенники всех сортов и мастей.

Но грех было не воспользоваться этим аттракционом невиданной щедрости.

— Тогда максимально открыто расскажите мне, почему вы кинули отдел Ха, — сказал я.

— Разве вам Петр ничего не говорил?

— Давайте представим, что не говорил.

— Что ж, ответ прост, — сказал Иван. — Мы мирились с тем, что они зачастую ставили интересы государства выше интересов человечества, в конце концов, это вполне объяснимо царящей здесь идеологией. Но потом на первый план стали выходить вовсе и личные интересы, в жертву которым приносилась историческая целесообразность, и закрывать на это глаза у нас уже никакой возможности не было.

— А вы, значит, о благе всего человечества печетесь?

— Не о благе, — поправил он меня. — А о самом факте его существования.

Если бы до этого момента я был расслаблен, то сейчас бы точно напрягся. Чуваки, оперирующие такими лозунгами, ради достижения своих целей должны быть готовы абсолютно на все, вплоть до геноцида отдельных народностей.

— Каждый раз, когда я слышу такие слова, моя рука сама тянется к пистолету, — заметил я.

— Звучит высокопарно, но это на самом деле так, — сказал он. — Мы должны защитить наше будущее.

Главная проблема всей этой темпоральной хренотени заключается в том, что будущих много, и у нас с этими чуваками может быть разное будущее, значит, и защищать его надо по-разному. Ведь на какую бы временную линию нас не занесло в качестве основной, человечество-то продолжит существование.

В целом.

Просто это будет не его человечество.

— А я, получается, вам мешаю?

— Откровенно говоря, да, — сказал он. — И очень сильно мешаете.

— Почему?

— Вы — дестабилизирующий элемент, — сказал он. — Ваши действия не просчитываются, каждое принятое вами решение плодит вероятностные линии количество которых возрастает в геометрической прогрессии, что увеличивает риски для нас.

— Так уж и каждым?

— Почти каждым, — сказал он. — Некоторые изменения, на первый взгляд, незначительны, но их количество… Знаете, как возникают лавины? От одного небольшого снежка, а иногда даже просто от громкого звука. Вы знаете, например, что сегодня ваш друг Петр должен был погибнуть? И этого не случилось только потому, что вы были рядом?

И вот поди разбери, врет он или нет, проверить-то его утверждение невозможно. Мой вклад в сегодняшнюю перестрелку был не так уж велик, я первым заметил джип, снял водителя, потом прикрывал Петруху, который основную часть работы сделал сам. Что изменилось бы, если бы меня там не было? Ну, заметили бы они стрелков на пару секунд позже, ну, не смогли бы обеспечить такую же плотность огня, казалось бы, это фигня, Петруха же не первое такое покушение переживает.

А с другой стороны, может быть, именно той пары секунд им и не хватило бы. В таких делах все решают мгновения, скорость реакции и немного удачи.

Как бы там ни было, хорошо, что я сегодня был рядом с ним.

— Не верите? — спросил куратор.

— Допустим, верю, — сказал я. — Допустим, я на самом деле агент хаоса и дестабилизирующий элемент. Но почему именно я?

— Вы, наверное, удивитесь, но мы тоже задаем себе этот вопрос, — сказал он. — Сначала мы даже не поняли, что это вы, пока вал изменений не начал нарастать и после очередной волны нам было жизненно важно найти причину. Тогда, проанализировав огромные массивы данных, мы вас и вычислили. Вы ведь тоже не местный, не так ли? В смысле, не из этого времени?

— Нет, — сказал я. — Я из две тысячи девятнадцатого. Но ведь я не один такой. Чем ближе к хроношторму, тем больше вероятность, что сюда забросит кого-то еще.

— Но при этом только вы делаете будущее непредсказуемым.

— То есть, таким, каким оно и должно быть для людей, живущих здесь и сейчас, — сказал я.

— Ваш феномен в том, что вы делаете его непредсказуемым и для нас тоже, — сказал Иван. — Может быть, сегодняшнее спасение Петра ни на что и не повлияет, в конце концов, наша линия времени достаточно устойчива и смогла пережить даже спровоцированную вами гибель Шубина. Хотя и не могу сказать, что она нас не пошатнула.

— Но вы таки устояли, — констатировал я. Может быть, они вообще излишне напрягаются?

— Устояли, хотя все висело на волоске, — сказал он. — К счастью, логика решений, приведшая к нашему варианту, оказалась продиктована внешними факторами и ключевое событие все таки произошло, хотя решение принимал и другой человек.

— Что за ключевое событие?

— То, которое сделало нашу линию главной, — сказал он, не говоря ничего конкретного.

К этому времени мы уже вышли с Красной площади и свернули на Никольскую улицу. Я разглядел призывно открытую дверь бара и табличку, обещающую два пива по цене одного.

— Давайте зайдем, — предложил я Ивану. — Выпьем за максимальную открытость.

— Понимаю ваш сарказм, — сказал он. — Но, уверяю вас, вы все узнаете в свое время.

— Если я доживу до этого времени, как я узнаю, что именно это является ключевым событием? — поинтересовался я.

— Вы поймете.

Мы зашли в бар, заказали две кружки пива и бармен отправился цедить их из бочки с фирменным логотипом.

— Угощаете вы, — сказал я куратору.

— Разумеется, — сказал он. — Хотите проверить мою платежеспособность?

— Просто кошелек с мелочь дома забыл, — на самом деле я уже не верил, что мы до чего-то путного договоримся, так хоть пива на халяву попью. С паршивой овцы, как говорится…

Бармен принес наше пиво и Иван расплатился. Пены в кружке была едва ли не четверть от общей высоты, но придираться и требовать долива я не стал.

Тяжелые времена, все выживали, как могли.

Заприметив удаленный столик у стены, я сел спиной к этой самой стене и лицом к двери. Играть в эту игру с кураторами было сложно: бар выбрал я, но этот мой выбор уже давно может быть известен его коллегам, так что от засады это не убережет.

От засады ничего не убережет.

От безысходности я сел играть в карты с шулерами и выйти из-за стола уже не могу. Пока мне везет, но на одном везении далеко не уедешь, и я не сомневался, что в конечном итоге они обдерут меня, как липку. По крайней мере, если все будет идти так, как идет, и я не придумаю какого-нибудь оригинального решения, вроде хода конем по голове.

Но пока в голову ничего, кроме банального рукоприкладства не лезло, а кулаками тут точно ничего не решишь.

— Я так понимаю, что вы недавно посетили некое вероятное будущее, и ваше четырехлетнее отсутствие связано именно с этим. — сказал куратор. — И вы настолько неординарны, что сумели вернуться оттуда живым. Что это была за линия?

— Линия, как линия, — сказал я. — По правде говоря, я ничего не успел там толком рассмотреть, прежде чем она схлопнулась.

— Вы видели хроношторм? — заинтересовался куратор. — И как он выглядит?

— Внушительно.

— Значит, вы понимаете, что мы разговариваем отнюдь не об абстракциях, и угроза вполне реальна?

— Я только не понимаю, почему источником этой угрозы являюсь я.

— Поверьте, мы и сами хотели бы в этом разобраться, — сказал он. — Но сейчас просто примите это, как факт.

— Когда мы беседовали по телефону, вы говорили, что у вас есть выход из этой… ситуации, — сказал я. — То есть, так-то он у всех есть, но вы, вроде как, утверждаете, что можете обойтись без насилия.

— Разумеется, можем, — сказал Иван. — Для этого нам требуется только ваше согласие.

— Мое согласие на что?

— Вариант, на самом деле, здесь только один, — сказал он. — Для всеобщего спокойствия и благополучия требуется устранить вас из этого временного отрезка.

— Многие пытались, — сказал я.

— Мы пробовать не собираемся, — сказал он. — Вы уже доказали, что очень устойчивы к такого рода вызовам.

— Тогда в чем же ваш путь?

— «Устранить» не тождественно «уничтожить», — сказал он. — Мы предлагаем вас просто изъять.

— Куда?

— В наше время, разумеется.

Смелые, однако люди, и сильные духом. Не боятся, что я и там им все испорчу.

Или они справедливо считают, что в своем времени справиться со мной будет легче. Сначала изъять, а потом уже уничтожить.

Хороший план, мистер Фикс.

— И что у вас там за время?

— Обычное, — сказал он. — Люди живут, занимаются своими делами, как и везде. Уверен, что вы с вашими талантами будете весьма востребованы и займете достойное место в нашем обществе.

— Место лабораторной крысы?

— Ваш феномен важен здесь, в прошлом. В настоящем, полагаю, его влияние будет минимально.

— Если не считать того, что ваше настоящее для кого-то тоже является прошлым, — сказал я. — И они не явятся по мою душу.

— Это весьма маловероятно, — сказал он. — В нашем времени наличие провальней не зафиксировано.

Допустим, нашествие провальней связано с хроноштормом, который они в своем времени уже пережили, поэтому спонтанно, как я, в их эпоху никто не проваливается. Но машину времени-то, уже существующую в этой линии, они куда дели?

Или их потомки решили, что все вообще норм и не собираются ничего менять?

— Понимаю, что не могу настаивать на ознакомительной экскурсии, — сказал я. — Но вы бы хоть открыток каких-нибудь показали? На основании чего я должен принимать такое судьбоносное решение?

— На основании того, что этим вы спасете многие жизни? — вопросил он. — На основании того, что это прекратит охоту, развернувшуюся на вас здесь, и вы перестанете жить в шкуре загнанного зверя? Разве этого недостаточно? Чего вы опасаетесь, Василий? Я же не застрелиться вам предлагаю.

— И на том спасибо.

— Простите, но я не понимаю ваших терзаний, — сказал он. — Вы провели здесь не так много времени, чтобы к кому-то привязаться. На вас охотятся, вас постоянно пытаются убить. Разве для вас может быть время хуже, чем сейчас?

Звучало вот это вот все довольно логично, если бы не подозрения, что они попытаются ликвиднуть меня уже в своем времени. Ну, просто чтобы под ногами не путался.

Допустим, просто допустим хотя бы на мгновение, что кураторы играют честно и не собираются меня убивать? Что я теряю при этом раскладе? Еще раз придется начинать все с нуля, на этот раз в совершенно незнакомом мне обществе… Это неудобно, но не смертельно, в отличие от нахождения здесь.

А какие еще минусы?

В баре было душновато, и куратор вспотел. Машинально он вытер лоб рукой, и вместе с потом поплыл и его обильный автозагар, под которым проступили какие-то линии.

— Опа-опа, — сказал я.

— Простите? — не понял он.

До него так и не дошло, что происходит, пока я не взял салфетку, перегнулся через стол и потянулся к его лбу. Он попытался отшатнуться в последний момент, но не тут-то было. Встав со стула, одной рукой я схватил его за затылок, а другой, и мне для этого потребовалось всего несколько движений — стер автозагар с его физиономии.

Значит, не показалось.

На лбу куратора Ивана (у нас другая система имен, но вы называйте меня так) был вытатуирован знак радиационной опасности.

Такой же, как у ребят с бластерами и в серебристых комбинезонах, которые ну прямо совершенно не пытались меня убить всего пару дней назад.

Глава 40

Это была идеальная позиция для того, чтобы свернуть ему шею. Всего-то и надо было, что руки немного переставить, потом одно резкое движение, отработанное за годы практики до полного автоматизма, и поминай, как звали.

Но я не такой. Не в том смысле, что вообще не такой и головы людям больше не сворачиваю, конечно. Сворачивание голов напрашивающимся на это людям решает множество проблем, как бытовых, так и философских, а также значительно экономит патроны, но если тебе нужна информация, то лучше, пожалуй, пойти другим путем.

— Вы что вытворяете? — возмутился куратор.

— Уже ничего, — я убрал от него руки и сел на место. Судя по его реакциям и прочей моторике, он вряд ли боец, а значит, вернуться в исходную для скручивания шеи я всегда успею. — Не желаете ли объясниться?

Он потер лоб.

— А что, собственно говоря, я должен объяснить? — поинтересовался он. — Вы татуировок никогда не видели?

— За свою долгую и полную приключений жизнь я видел множество татуировок, — сообщил я. — Иногда даже и на лбу. И я успел убедиться, что татуировка у человека на лбу, как правило, свидетельствует, что с ним что-то не так. Либо с ним, либо с обществом, в котором он вращается.

— Сделал ее по молодости, — сказал он. — Просто дань моде. В нашем времени многие с такими ходят.

— Интересная у вас мода, — сказал я, не поверив ему ни на йоту. — А если перейти в режим максимальной открытости?

— Почему вы думаете, что я вам лгу?

— У вас глаз дергается, — сказал я. — И уголок рта дрожит.

— Ничего подобного, — сказал он и несколько раз моргнул.

— Не помогает, — сказал я. — Послушайте, Иван, или как вас там. Вы хотите договориться, я хочу договориться, но мы не сможем вести переговоры, если один из нас, и я даже не буду показывать пальцем в вашу сторону, о чем-то там темнит. Мне подобная стратегия не близка. Я вам могу объяснить, почему я занервничал. Все дело в том, что ребята с такими же модными татуировками всего пару дней назад принимали весьма деятельное участие в очередной попытке проделать не предусмотренные отверстия в моем теле.

— Мы никого не посылали, — сказал он, и похоже, что на этот раз он не лгал.

Просто недоговаривал.

— Значит, еще пошлете.

— Здесь и сейчас мы можем этого избежать.

— Не можем, — сказал я. — Это событие уже произошло.

— Будущее способно меняться, — сказал он. — При определенных условиях. Здесь и сейчас очень многое зависит от ваших решений, иначе меня бы здесь вообще не было.

— Вот вы бы на моем месте как поступили? — спросил я. — Можно ли принимать довольно важное решение, если вы ясно видите, что ваш собеседник вам врет? Так что или вы мне рассказываете правду, или мы расходимся, как в море корабли, и продолжаем наши танцы с саблями и пушками.

— Помимо всего прочего, посылать агентов в прошлое дорого, — сказал Иван. — Очень дорого. Создание темпорального пробоя требует огромного количества ресурсов, которые тратятся зря, если агент не достигает успеха. А если он при этом еще и гибнет… Скажем так, это не невосполнимая потеря, но очень и очень чувствительная.

Поэтому сначала они старались работать чужими руками, поддерживая телефонную связь с отделом Х. Звонить из будущего, наверное, дешевле, чем лично здесь присутствовать.

Теперь их логика стала понятна.

Изъятие меня из этого времени ненасильственным путем требовала куда меньше затрат, если учесть, сколько их ребят я уже перебил. Или перебью.

— Это печально, Иван, — сказал я. — Но я спрашивал не об этом.

— Я просто хочу объяснить вам, почему мы так стремимся к переговорам.

— Эту мысль я уловил. А теперь расскажите мне о татуировках.

— Это просто знак кастовой принадлежности, — сказал он. — Я — ученый-воитель.

— А я тогда — акушер-бульдозерист, — сказал я.

Похоже было, что на этот раз он не врал. Воитель из него, конечно, так себе, но и те, кого они присылали-пришлют за мной в прошлый раз, тоже были не огонь, возможно, такой у них средний уровень.

Но лучше бы он оказался сектантом из «Свидетелей Святой Радиации», конечно. Потому что слышать о том, что наши потомки умудрились построить в прекрасном будущем очередное кастовое общество, меня совершенно не радовало.

— Вы тоже можете стать одним из нас, Василий.

— А желтые штаны выдадут?

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Если в обществе нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели, — сказал я. — А если нет цели… Как вас угораздило-то, потомки?

— Это оказалось единственным способом держать население под контролем, — сказал он.

— Какое несознательное у вас население, — сказал я. — А как же там демократия, равенство, вот это вот все?

— В середине двадцать первого века эта политическая модель продемонстрировала свою полную несостоятельность, поэтому было решено от нее отказаться.

— Лучше бы вы, скоты, коммунизм построили, — сказал я.

— Коммунизм — это идеальная теоретическая модель, которая ни разу не была воплощена на практике, — сказал он. — Построить же ее в наших условиях было бы абсолютно невозможно, даже если бы кто-то и хотел.

— Что же у вас там за условия такие? — спросил я. — Со средствами производства проблемы? Про… фукали все полимеры? И что у вас там теперь? Конституционная монархия? Империя? Каганат?

— Э… — он замялся.

— Прострелю колено, — сказал я. — Вот прямо сейчас возьму и прострелю. Не знаю, быстро ли у вас так такое лечат, и, может быть, вы даже не останетесь хромым на всю жизнь, но здесь и сейчас будет очень больно.

— Военная диктатура, — сказал он.

Говорят, что история развивается по спирали, но какого черта? Как за такой короткий по историческим меркам срок они успели проделать путь из «так себе сейчас» в это «мрачное где-то там»? В моем родном две тысячи девятнадцатом запрос на смену политического строя был уделом подавляющего меньшинства, и уж тем более они в большинстве своем отнюдь не за военный диктат топили. Те, кто за диктат, это вообще были маргинальные единицы, причем отнюдь не из военной среды…

Что же такого должно было произойти, чтобы человечество так резко отказалось от попыток поиграть в демократию и свернуло на эту кривую дорожку?

И я по-новому взглянул на татуировку куратора. Отличительный кастовый знак, получается? Но вряд ли сам символ выбран произвольно, просто потому что он красивенький. Вполне может быть, что он связан с кое-каким историческим событием, которое и привело к формированию их будущего.

Но, черт побери, как? Зачем? Кто с кем и какого фига начал?

Тем не менее, версия была вполне логичная. К столь разительным переменам в общественном строе за столь малый исторический период могло привести только очень радикальное историческое событие.

Которое изменило настроение в обществе, и меньшинства стали большинством. А может быть, так произошло еще и потому, что изменились не только пропорции, но и масштабы.

Я бы подумал про пандемию, о которой еще четыре года назад говорил мне покойный майор Сашка, но на лбу куратора был выбит отнюдь не знак биологической угрозы.

— У вас там была ядерная война, да? — спросил я. — Это и есть то ключевое событие, на которое даже смерть Шубина не смогла повлиять?

Он промолчал, но молчание его было красноречивее слов.

— Вот, значит, за какой мир вы здесь бьетесь, — констатировал я.

— Это наш мир.

— Но не мой.

Живут, значит, люди, занимаются своими делами, как и везде. По пустошам шарятся, радиоактивных крыс отстреливают, светящихся тараканов на кострах жарят.

А откуда тогда бластеры, серебристые костюмы и машины времени? Отголоски былой эпохи, следы прошедшего могущества? И привилегированная каста ученых-воителей сражается за то, чтобы таковой в дальнейшем и оставаться? Или на самом деле все сложнее? Или проще?

Но Иван не врал, меня учили в таких вещах разбираться, а он отнюдь не был хорошим игроком в покер, и все эмоции у него были написаны на обильно залитом бронзовой краской лице.

— Все не так плохо, как вы, судя по выражению вашего лица, думаете, — заверил меня куратор. Тоже в физиономисты решил заделаться?

— И как же вы до этого докатились?

— Это не мы докатились, — сказал он. — Это вы докатились. Мы всего лишь пожинаем плоды и имеем дело с последствиями. И весьма успешно строим новое общество, лишенное недостатков предыдущего.

Ну, предыдущее общество было не без недостатков, это бесспорно, однако способ их искоренения показался мне слишком уж непропорциональным.

— Все это началось не сразу, — сказал куратор. — Сначала был один тлеющий конфликт в Восточной Европе, потом к нему добавился очаг возгорания на Ближнем Востоке, через пару лет полыхнуло на Дальнем. Постепенно горячих точек становилось все больше и больше, эскалация нарастала, красные линии потихоньку сдвигались… Дипломатия оказалась бессильна перед лоббистами военно-промышленного комплекса, да и она, в общем-то, не очень-то и старалась.

— Кто применил первым? — спросил я.

— Уже не имеет значения.

— Мы?

— Нет, — сказал он. — Вы… мы только в ответ.

— Сколько людей погибло?

— Вы и правда хотите это знать?

— Не хотел бы, не спрашивал.

— Больше половины, — сказал он. — По некоторым методикам подсчета, намного больше.

— И вот это вот все вы хотите сохранить?

— Как я уже говорил, все не так плохо, — сказал он. — Человечество выстояло. А все альтернативные линии развития были сметены хроноштормом.

— Не без вашего участия.

— Мы защищаем свой дом, — сказал он. — Свой мир. Может быть, он и не лучший из возможных, но он — единственное, что у нас есть.

Что ж, его позиция была мне понятна. Не близка, но понятна.

Все эти разговоры о самопожертвовании, о благе для всего человечества, прочем альтруизме и всем хорошем против всего плохого быстро отходят на второй план, когда говорящие четко осознают, что их в этом человечестве не будет.

Одно дело, если бы речь шла о группе ученых-энтузиастов, и совсем другое, когда их целая каста и они ученые-воители. Это уже структура, а структура в первую очередь старается защитить себя.

Они приняли решение, и они планомерно шли, чтобы воплотить его в жизнь.

Уступать свое место другой версии человечества, пусть и более многочисленной, они не хотели.

— И я вам мешаю, потому что вы думаете, что я могу это все предотвратить?

Он покачал головой.

— Предотвратить — вряд ли, — сказал он. — Но ваши действия могут внести коррективы в конфликт. Погибнет больше людей, будут поражены другие области, выжившие попытаются объединиться в иных местах и по иным принципам…

И все это может привести к тому, что их линия перестанет быть основной? Или он мне врет, и я способен привнести более глубокие изменения?

Если их положение так устойчиво, чего ради они весь этот огород с отделом Х городили и почему сами до сих пор здесь?

— Вы бы видели, какие у нас красивые рассветы, как выглядят новые города, не страдающие от проблемы перенаселения и избавленные от высотной застройки, как изменилась природа, как новые леса растут на месте индустриальных помоек… Вам понравится в новом мире, Василий.

— Нет, — сказал я. — Не понравится.

— Но, по крайней мере, вы сможете к нему привыкнуть.

— Вероятно, я бы смог, — сказал я. — Но я не хочу.

— Вы же понимаете, какой будет альтернатива?

— Ваше предложение безумно щедро, Иван, — сказал я. — Но все же я от него откажусь.

— У предложения ограниченной срок действия, — сказал он. — Вы должны принять решение… не прямо сейчас, но в ближайшие сутки. Повторно вам его никто делать не будет.

— Вы что, еще не поняли? — спросил я. — Я принял решение. И я вам его уже озвучил.

— Я просто хочу, чтобы вы до конца понимали цену.

— Я понимаю. И мнения своего не изменю.

— Значит, вы выбрали смерть.

У него был редкий и удивительный дар озвучивать очевидное.

— Может, и так, — сказал я. — Но если пробои в пространственно-временном континууме действительно обходятся вам дорого, особенно в случае смерти агента, то я нанесу вам такой экономический ущерб, которого ваша военная диктатура еще не знала.

Он улыбнулся, но скорее нервно, чем самоуверенно.

— И помните, — сказал я. — Если я пришел на эту встречу, значит, одна из ваших попыток уже провалилась.

Я допил пиво, теперь показавшееся мне совершенно безвкусным, и посмотрел на дверь. Выглядела она вполне мирно, по крайней мере, очередной штурмовой отряд хронодиверсантов не попытался ворваться в ее проем прямо сейчас.

— Очень жаль, что нам не удалось договориться, Василий, — сказал куратор. — Видимо, нам так и не суждено будет разобраться в причинах возникновения вашего феномена.

— Таков путь, — сказал я.

— По духу вы, наверное, последний самурай этого мира, — сказал он. — Из всех путей ступаете на тот, который ведет к смерти.

— Самураи мертвы, а я еще нет.

— Это всего лишь вопрос времени, — сказал он. — Что ж, полагаю, мы с вами больше не увидимся…

— Сами, значит, пробовать не будете?

— Для этого есть другие, специально обученные люди, — сказал он. — Моя же миссия заключается не в этом.

Я так и знал, что он ненастоящий воитель, я таких сразу определяю. Рыбак рыбака, как говорится.

Бойца видно сразу, а он в свою касту явно за какие-то другие заслуги попал. Или просто по ошибке. Или у них там есть какое-то внутреннее деление на ученых и просто воителей. Наверняка ведь не узнаешь.

Но в одном он был прав. Больше мы не увидимся.

Я отставил пустую кружку, поднялся на ноги, перегнулся через стол, снова положил одну руку ему на затылок, а другую — на подбородок, и одним быстрым, годами практик отточенным рывком свернул ему шею.

Он даже удивиться, наверное, не успел.

Я снова посмотрел на дверь, и в нее все еще никто не врывался. Хронодиверсанты не попытались спасти своего агента и даже не спешили за него отомстить.

Что ж, могут себе позволить, наверное. Ведь только они могут решать, какой момент наиболее подходящий. Сейчас, пять минут спустя или за минуту до этого.

Многие, наверное, скажут, что это было лишнее, что цивилизованные люди так не поступают, что нужно соблюдать правила игры, но у меня другая точка зрения.

Враг навсегда остается врагом, даже если вам с ним довелось выпить пива и мило побеседовать. Оставлять его за спиной, разыгрывать из себя гуманиста и давать ему право на вторую попытку — это не по мне. Видишь врага — бей.

Иван рассказал мне… ну, наверное, все, что мог рассказать, все, на что был уполномочен, больше из него можно было только под пытками выжать, а я это дело не очень люблю. Да, в общем-то, и так уже все понятно, суть и подробности конфликта, я думаю, большого значения не имеют, раз уж именно эта линия стала для человечества основной. Значит, те или иные вариации ядерного конфликта будут и в смежных линиях, и менять что-то надо весьма основательно.

Если уж смена лидера страны ничего толком не изменила, и конфликт все равно состоялся.

Черт побери, а в своем две тысячи девятнадцатом я полагал, что подобные угрозы остались в глубоком прошлом. Каким же наивным я был в своем две тысячи девятнадцатом.

В общем, основная задача была понятна. Вызов брошен, условия вариативны, ответ в конце учебника не подсмотришь.

Я хотел узнать, что движет бывшими кураторами отдела Х, узнать, что за будущее они хотят построить нашими усилиями, и узнал, пожалуй, даже больше, чем ожидал.

И раз Иван перестал представлять ценность, как источник информации, но врагом все равно остался, то дорога для него могла быть только одна.

Кроме того, это и убийством-то не назовешь.

Он был продуктом чьих-то… нет, не так. Он был продуктом наших ошибок, нашей глупости и нашей жестокости, нашей алчности и, возможно, нашего попустительства. Он пришел из будущего, которое не должно было существовать.

И я собирался сделать так, чтобы оно существовать перестало.

Глава 41

Я сам-то эти времена не застал ни в одном из своих прошлых, но старшие товарищи (ненамного, кстати, старшие, речь всего о пяти-десяти годах идет) рассказывали, что их детство в СССР восьмидесятых проходило не то, чтобы в готовности к ядерной войне, но с пониманием того, что она может произойти. Присутствовало, говорили они, такое ощущение, что это не навсегда, что в любой момент; была готовность, что однажды ты посмотришь в небо, а там над городом летят ракеты. Или на город падают бомбы.

С окончанием холодной войны это ощущение прошло, уступив место другим, куда более актуальным на тот момент проблемам.

Видимо, в этот момент я почувствовал то же самое, хотя мне точно было известно, что в ближайшие пару десятков лет миру ничего не угрожает. Ну, кроме пандемии, но это, как я понял, мы все-таки переживем.

Я ушел из бара, оставив мертвого куратора сидеть за столиком и надвинув бейсболку ему на глаза. Дескать, человек немного перебрал и спит, сейчас проснется и дальше пойдет. Конечно, кружек на столе для этого было маловато, кто бы вырубился после двух, даже если бы в одно лицо их выпил, и надолго эта экспозиция никого не обманет, но все же около получаса я должен был выиграть.

Я дошел по Никольской до метро, сел в вагон и задумался, достаточно ли в Москве глубокое метро, чтобы куратор Иван и его товарищи из него выползли. Но нет, это фигня, конечно, если человечеству и суждено строить подземную цивилизацию, то явно не здесь.

В отличие от сказочников, живописующих приключения сталкеров после апокалипсиса, я знал, что если отключить электричество (а ядерный удар его по-любому отключит) весь московский метрополитен будет затоплен грунтовыми водами в течение нескольких ближайших суток.

А мутации работают не настолько быстро, жабры отрастить никто из москвичей и гостей столицы не успеет.

Я вышел из метро где-то в середине ветки, поднялся на поверхность и зашел в ближайшее полупустое кафе. Сел за столик, заказал подошедшему официанту кофе (чем изрядно его удивил, так как он успел почуять исходящий от меня запах пива) и спросил, нельзя ли от них позвонить. Получив согласие, позволил проводить себя к телефонному аппарату и набрал номер Петрухи.

Петруху, конечно, слушали, но играть в конспирацию и просить его перезвонить с другого телефона не было смысла. Кураторы могли прослушивать все линии, благо, времени у них достаточно.

Вопреки моим ожиданиям, Петруха трубку взял. После первого же гудка, словно он сидел рядом с телефоном и уже руку над ним занес. А может быть, так и было.

— Чапай? — спросил он. — Жив?

— А чего мне сделается, — сказал я.

— Ходил?

— Ходил.

— Я так и знал, что ты полезешь, — сказал он. — Как все прошло?

— Не телефонный разговор, — сказал я.

— Согласен. Где встречу назначать будем?

— Да где угодно, — сказал я. Какой смысл шифроваться, если ты под микроскопом? Даже если кураторы узнают о встрече уже после того, как она состоится, это не помешает им на нее не опоздать.

— А ты сейчас географически где? — спросил он.

Я сказал.

— Я могу подскочить в течение получаса.

— Нормально.

Он положил трубку, а я вернулся за столик, куда уже принесли кофе. Я задумчиво бросил в чашку щепоть сахара и принялся размешивать его ложечкой, глядя на дверь.

Никто не врывался. Не следят? Не время?

Отстали насовсем? Легче поверить в танцующих на радуге розовых единорогов.

Меня не удивляло отсутствие их нападения прямо сейчас. Как я уже говорил раньше, они могли выбрать любой наиболее подходящий момент, и сейчас был явно не он. Ребята же понимают, что после таких новостей я на взводе, собран и насторожен и могу ответить на угрозу не только адекватно, но и асимметрично.

Некоторое любопытство вызывал тот факт, что они не попытались спасти своего агента, хоть бы и в последний момент. Уж им-то в будущем было известно, как у нас разговор сложится. Или группу поддержки посылать настолько дорого, что проще своим надежно окопавшимся в нашем времени резидентом пожертвовать?

Надо будет поинтересоваться, если момент представится.

— Не желаете чего-нибудь к кофе? — поинтересовался материализовавшийся около моего столика официант. — Есть сегодняшняя выпечка…

— Я кое-кого жду, — сказал он. — А потом, видимо, и закажем.

— Вас понял, — он заговорщически мне подмигнул и растворился в полутьме зала. Наверное, подумал, что я женщину жду. Кого еще можно ждать в столь поздний час в не самой дешевой, судя по цене кофе, кооперативной забегаловке.

И все-то у меня не как у людей.

Нормальные люди уже пришли с работы, поужинали, проверили у детей домашнюю работу и отдыхают перед телевизором, готовясь к очередному рабочему дню, который вряд ли будет отличаться от сегодняшнего. У них есть, может быть, не самое простое, но гарантированное настоящее.

Пока еще есть.

А я, так уж сложилось, и на пять минут вперед загадывать не могу.

Самое поганое, что в этой игре я не могу навязать оппонентам свою инициативу. Первый ход все время за ними, а мне остается лишь реагировать. И ресурсы наши несопоставимы. Я тут один, а у них там целая каста воителей с бластерами и машинами времени. Жаль, нет у них какого-нибудь общего прадедушки, которого в наше время можно было бы найти и тихонько удавить. А то я бы нашел…

Сквозь прозрачную витрину мне было видно, как на улице прямо перед кафе паркуется серебристый «лексус», и из него выходит Петруха. Из-за руля, кстати говоря.

Не иначе, дал своему водителю выходной.

Петруха плюхнулся на соседний стул и демонстративно заглянул в мою чашку.

— Кофе, — констатировал он. — На ночь.

— Просто чтобы чем-то время занять, — сказал я. — А ты чего это без охраны после сегодняшнего?

— Так после сегодняшнего они не сразу повторят, — сказал Петруха. — Сначала разбор полетов, потом работа над ошибками. Да и вообще, к жизни надо относиться философски. Всех нас когда-нибудь грохнут, меня из пушки, тебя из рогатки.

— А чего это меня из рогатки? — обиделся я. Хотя общий его философский настрой мне нравился. Так ему легче будет принять новости о тех, с кем его отдел сотрудничал.

— Потому что ты себя не бережешь и всю дорогу на рожон лезешь, — объяснил Петруха. — Значит, встретились?

— Встретились.

— И поговорили?

— И поговорили.

— И насколько все плохо?

— Сильно зависит от того, нравится ли тебе «Фоллаут».

— Что за «фоллаут»? — то ли первая игра еще не вышла, то ли не успела стать культовой. По крайней мере, в глазах Петрухи.

Я объяснил, что такое «фоллаут», а потом объяснил, в какой связи я его вспомнил, и по мере моего объяснения Петруха предсказуемо мрачнел. Когда я закончил, он жестом попросил меня подождать и подозвал официанта.

— Водки, — сказал он. — Грамм двести, в граненый стакан. Желательно, теплой.

— Э… Закусывать чем будете?

— Русские после первой не закусывают, — сказал Петруха. — Но если понадобится, я стакан погрызу.

— Как скажете.

— А потом повторить, — сказал Петруха. — Может быть, даже дважды.

Официант пожал плечами и ушел за заказом.

— Чего ты так напрягся? — спросил я. — Рабочая ситуация.

Петруха медленно поводил у меня перед лицом указательным пальцем.

— Нет, Чапай, — сказал он. — Когда ты выходишь из дома, а у тебя машину взорвали, это рабочая ситуация. Или когда ты возвращаешься из командировки на день раньше и застукиваешь свою жену с твоим же деловым партнером, который в это время вообще на Дальнем Востоке должен быть и ваши общие дела разруливать, это рабочая ситуация. А то, что ты мне рассказал, Чапай, это, прости мой французский, пиздец. А пиздец мы не лечим и даже не оперируем.

Официант принес его заказ. Петруха потрогал граненый стакан пальцами, проверяя, достаточно ли он теплый, выдохнул и запрокинул напиток в себя, обойдясь при этом всего парой глотков.

И даже не поморщился.

— Хорошо пошла, — сказал он. — Уже можно повторять.

— Ты напьешься, и толку от тебя не будет.

— Во-первых, не напьюсь, — сказал Петруха. — А во-вторых, от меня и так толку нет. Чапай, мы это не вывезем. Я даже не представляю, в какую сторону это можно вывозить. Ядерная война — это тебе не алюминий вагонами тырить.

— Избавь меня от подробностей процесса первичного накопления твоего капитала, — сказал я. — А что там твой эксперт?

— А что мой эксперт? Семеныч, конечно, голова, — сказал Петруха. — Но к таким вызовам его жизнь точно не готовила.

— Я думаю, что все не так плохо, — сказал я.

— Это потому, что ты — оптимист, — объяснил он. — Оптимистов мне даже жалко, они вечно ходят разочарованными. Потому что реальность, сука, ни разу не оптимистична.

— Ты уверен, что не напьешься? — поинтересовался я. — По-моему, ты уже.

— Напьешься тут с тобой, — сказал он. — И как вы с этим хронопидором расстались? На чем покалили сростень?

— Плохо расстались, — сказал я. — Я ему шею свернул.

— Буквально или фигурально?

— Буквально.

— Это ты, конечно, погорячился, — сказал Петруха. — Как профессионал, я тебя порицаю. Но как человек, вполне могу понять. Последствия были?

— Пока нет.

Официант поставил перед ним второй стакан.

— Точно закусывать не будете?

— Кусок в горло не лезет, — сказал Петруха и снова потрогал посудину. — Знаешь, третий можешь уже не подогревать.

— Почему теплую-то? — спросил я.

— Привычка у меня такая, плохие новости теплой водкой запивать, — сказал Петруха. — С жарких стран осталась.

— Афган?

— Не без этого, — сказал он. — Помню, брали мы одного хронопидора, который на стороне моджахедов воевал, ну, и не только воевал, сам понимаешь. Шесть недель за ним по ущельям скакали, как горные козлы.

— Взяли?

— Взяли, конечно, — сказал Петруха. — А теперь вот я сижу и думаю, а для чего на самом деле мы его взяли? Чем он нашим ребятишкам из будущего помешать мог? Война бы на пару лет раньше началась? Или на пару лет позже? Ты ж понимаешь, Чапай, я теперь каждый такой случай буду под микроскопом рассматривать. Ведь выходит, что и я тоже к грядущему пи… апокалипсису руку приложил.

— Наверняка мы этого уже не узнаем, — сказал я.

— А ты еще и куратора грохнул, — сказал он.

— А если бы не грохнул, что бы мы с ним делали?

— Могли бы следить, а потом лихим кавалерийским наскоком, как ты любишь, ворвались бы в будущее на его плечах и машину времени бы им сломали.

— А смысл? Даже если бы ее насовсем сломали, что толку? Войну-то не они устроили, они только следят за тем, чтобы она состоялась.

— Все равно, пустячок, а приятно, — сказал Петруха. — Но за одно я тебе точно благодарен, Чапай. Ты помог мне окончательное решение принять — детей я точно заводить не буду.

— Что за пораженческие настроения?

— Уж какие есть, — Петруха махнул рукой, а потом махнул второй стакан. — Знаешь, я ведь иногда, грешным делом, смотрел на все, что в стране происходит, что люди друг с другом делают, да и не только у нас, а в целом, и думал «тут уже ничего не исправить, Господь, жги». А оно вон как все повернулось.

— Ну извини, что я твою картину мира мрачными красками раскрасил, — сказал я.

— Да ты-то тут причем? Ты, так сказать, только окончательную ясность в нее внес. А что там по конфликту?

— На подробностях он не заострял.

— С Восточной Европы все начнется, значит, — задумчиво сказал Петруха. — А самые страшные в Восточной Европе — это мы. Как там говорил классик? Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами… И кто бы на нас опять полез?

— Может, это не мы.

— А кто? Болгария с Венгрией сцепилась?

— У них и общих границ-то нет, — сказал я.

— Да это я так, для примера, — сказал Петруха. — Довольно абсурдно все это звучит, Чапай. А ты уверен, что он тебе по ушам не поездил?

— Несомненно, поездил, — сказал я. — Но не в этой части.

— Ну, и какой у тебя план?

— Пока довольно расплывчатый, — сказал я. — Если они хотят меня отсюда изъять, любым способом, то мне стоит задержаться тут подольше.

— Определенный смысл в этом есть, — согласился Петруха. — Ты им почему-то мешаешь, значит, надо продолжать мешать. Но ты ж понимаешь, что, возможно, твое вмешательство ведет не к предотвращению войны, а только размывает ее контуры? Им-то это не в кассу, а нам от этого прибыли никакой.

— Есть и такой момент, — подтвердил я.

— И как это остановить, если даже твое прошлое вмешательство не помогло? Это в американских фильмах все просто, нашел свою Сару Коннор и сразу же наступило блаженство, тишина, покой и благорастворение в воздухах. В реальной жизни такое не работает.

— Если брать пример Шубина, то не работает, — сказал я. — Но, может быть, мы просто еще не нашли свою Сару Коннор. Мы же точно не знаем, как все это устроено. Любая мелочь может кардинально все поменять.

— Это ты брат, Брэдбери перечитал, — сказал Петруха. — У паровоза истории, который на всем ходу мчится к пропасти, явно больше одного машиниста.

— Я не собираюсь сдаваться, — сказал я.

— Понимаю, — сказал Петруха. — Но что мы можем? И что, если дело не в конкретных людях, а, допустим, в самой человеческой природе, которую не изменить? Превратить хищников в травоядных — это, брат, задача невыполнимая. О, придумал! Давай новую религию придумаем, популярную и миролюбивую, с тобой во главе? Кто там у нас бог спорта и прочей физической культуры?

— Не уверен, что такие вообще были.

— Уверен, что были. Если покопаемся, то найдем, да это и не суть важно. Возьмем кого-нибудь из греков, они же, в конце концов, Олимпийские игры придумали. Превратим Люберцы в спортивную столицу мира. Ин Зевс ми траст и физрук — пророк его….

— Не поможет, — сказал я. — Христианство в своей основе тоже довольно миролюбивая религия.

— Мне возмездие и аз воздам, — процитировал Петруха.

— Так это сначала, а потом там про «подставь другую щеку» было.

— Да все религии в основе своей миролюбивы, — сказал Петруха. — А дальше уже вопросы трактовки. Чуть зазеваешься, а тут уже новый крестовый поход или очередной джихад. Ты прав, эту тему мы вряд ли поднимем. Эпоха сейчас не подходящая. А что ты с высоты своего две тысячи девятнадцатого предложить можешь?

— Не знаю, — сказал я. — Подумать надо.

— Подумать — это дело, — согласился Петруха. — А еще схорониться тебе надо, если ты намерен тут с нами долгую жизнь прожить.

— Куда хорониться-то? В тайгу, к Агафье Лыковой? А как я оттуда влиять буду? Блог в инстаграме заведу? Так не придумали еще этот инстаграм.

— Так ты и придумай.

— Во-первых, это неэтично, чужие бизнес-идеи тырить, — сказал я. — Во-вторых, я в этом не шарю.

— Это вообще не проблема, мы найдем тех, кто шарит, — сказал Петруха. — Поставим задачу, обрисуем контуры…

— А в третьих, я так себе блогер.

— Не знаю, что это за профессия, но уверен, что в случае необходимости ты сможешь научиться, — сказал Петруха.

— Должны быть и более другие способы, — сказал я.

— Как придумаешь, дай знать, — сказал он. — Не, третий я, пожалуй, пить не буду. Чай, не Афган, тяжеловато идет. Хотя здесь почти так же уныло. Поехали отсюда, Чапай.

— Куда?

— В нумера, — сказал он. — Прочувствовать всю полноту жизни, пока еще есть время. Или к цыганам с медведями. Будем водку пьянствовать и безобразия нарушать.

— Так на это времени лет сорок, как минимум, — сказал я. — Некуда спешить. В смысле, спешить есть куда, но явно не в нумера.

— Тогда поехали ко мне, — предложил Петруха. — Ночевать-то тебе все равно негде, как я понимаю.

— Только я пить не буду, — сказал я.

— Так и я тоже. Сядем, мозгами пораскинем, план грядущей битвы картошкой нарисуем…

— Только я за рулем, — сказал я.

— Да я не пьяный, — сказал Петруха. — Хочешь, кончик носа потрогаю? Выбирай, моего или твоего.

— Может, ты и не пьяный, — сказал я. — Но когда еще у меня возможность порулить «лексусом» появится?

Глава 42

Спонсируемая Петрухой лаборатория находилась на территории бывшего оборонного завода, маскирующегося под какой-то очередной НИИ с максимально туманным названием, и все это было затеряно в дебрях промышленного района на востоке Москвы. Петруха был прав, без навигатора я бы это место искал очень и очень долго.

Как известно, в девяностые главным активом подобных предприятий были их немереные площади, которые они сдавали в аренду мелким фирмам. Цеха под производство и складские помещения, кабинеты в административном здании — под офисы.

Поэтому не было ничего удивительного, что вывеска самого НИИ терялась в десятке разноцветных и разномастных табличек всяческих ООО «Рога и копыта», торгующих всем подряд, от детских игрушек до холодильников и запчастей для иномарок.

Пропускная система здесь осталась с советских времен и дышала на ладан. Петруха поздоровался с охранником, тот дал отмашку, и мы прошли дальше. Документов никто не спрашивал.

То ли Петруху тут знали в лицо, то ли от былой секретности и закрытости даже следа не осталось.

— Что тут раньше делали-то? — поинтересовался я.

Территория завода пребывала в разной степени запущенности. Если вокруг главного административного здания трава была кое-как скошена, то чуть дальше начинались настоящие заросли бурьяна, в которых мог бы притаиться целый отряд шпионов. Если тут еще осталось за чем шпионить.

— Разные штуки, — сказал Петруха. — Экспериментальные, в основном. Оружие, от нелетального до высокоточного, всякое такое, ныне невостребованное. Как выяснилось, временно невостребованное, но об этом кроме нас с тобой еще никто не знает. Помню, в прошлом году начали траву у забора косить, точнее, на полосе между заборами, внешним и внутренним, и корпуса от торпед в зарослях нашли. Думали, пустые, ан нет, с боевой начинкой, аж саперов вызывать пришлось. И главное, что никто не знает, как эти торпеды туда попали, по документам они все на месте… Раньше б за такое директора завода расстреляли, ну, или с должности сняли и из партии выгнали, как минимум, и посадили бы лет на десять, а сейчас никому ни до чего дела нет. Работает, как и работал. Если то, чем он занимается, вообще работой можно назвать. Бардак в стране, Чапай.

— И это пройдет, — сказал я.

— И настанут десятилетия сытой стабильности, — сказал Петруха. — А потом как жахнет…

— Через десятилетие еще не жахнет, — сказал я.

— Мы этого не знаем.

— Знаем. В моем времени ничего не жахало.

— А ты уверен, что ты из основной линии провалился?

— Э… — сказал я.

— Вот то-то и оно, Чапай, — сказал Петруха. — То-то и оно.

А ведь с этой стороны я на проблему еще не смотрел. Вполне могло оказаться так, что моя родная линия времени была всего лишь одной из побочных веток, и ее судьба — быть поглощенной хроноштормом, а не пережить ядерный апокалипсис, и это означает, что мои знания о будущем тут и гроша ломаного не стоят. Потому что неизвестно, где эта развилка, от которой росла моя ветвь. Может быть, мы вообще ее уже проскочили.

Может, мы несемся к ней на всех парах, а может быть, она случилась где-то в тех четырех годах, которые я пропустил из-за своего путешествия во времени.

И именно поэтому я в своем времени никаких предпосылок грядущего конфликта не замечал.

— Только сейчас дошло, да?

— Как-то я раньше такую возможность из виду упустил.

— Довольно распространенная среди хроно… провальней ошибка, — сказал Петруха. — Всякий мнит, что пришел из самого главного будущего, никто не думает, что представляет какое-нибудь темпоральное захолустье, которое вообще из-за какой-нибудь случайности возникнуть могло.

Петруха был трезв и мрачен. Возможно, он и мучился от похмелья, но где-то глубоко внутри себя и вида не подавал.

Вчера вечером мы приехали к нему домой, разумеется, совсем не в ту квартиру, которая была у него в восемьдесят девятом, и до полуночи просидели на кухне, обсуждая варианты. Разумеется, так ни к чему и не пришли, после чего он заявил, что утро вечера мудренее и ушел спать.

Я просидел на кухне еще где-то с час, просто попивая чай и пялясь на спящий город в окно, а потом еще столько же ворочался на гостевом диване, и проблема, как вы понимаете, была отнюдь не в том, что он был жесткий или мне какая-нибудь пружина в ребро упиралась.

Задремал я уже под утро и почти сразу же был разбужен хозяином квартиры, который решил, что не стоит терять время и договорился о встрече со своим экспертом на десять часов утра.

— А второе распространенное среди провальней заблуждение состоит в том, что с высоты своего ложного послезнания им кажется, будто они знают, как сделать лучше, — продолжал Петруха. — И начинают плодить вероятности, такие же убогие, как и те, из которых они пришли. Это в лучшем случае.

— Таких вы в свое время и отстреливали? — уточнил я.

— Всяко бывало, — сказал он. — Но послезнание не работает даже если оно есть. После первого же внесенного тобой изменения линия времени меняется, и все твои знания о том, что должно быть дальше, превращаются в тыкву. Поэтому нам кураторов не переиграть, они-то никаких изменений не вносят и просто следят за тем, чтобы все шло, как оно идет. Пока мы будем тыкаться вслепую, не представляя, к каким последствиям может привести тот или иной ход, они будут точно знать, что могут себе — или нам — позволить, а что нет. У них горизонт планирования на десятилетия, Чапай, и время для них решающего значения не имеет. И, чтобы ты не расслаблялся, вполне возможно, что они не пытаются убить тебя прямо сейчас, потому что точно знают, что у них это получится на следующей неделе. Или в следующем году. Или что кто-то другой тебя убьет, а им для этого даже пальцем не придется шевелить.

— А к чему тогда была прошлая попытка? — спросил я.

— Черт его знает, — сказал он. — Может, им тогда другая команда карты спутала. А может, они вообще какие-то другие цели преследовали. Мы в заведомо проигрышной позиции, Чапай, потому что ни хрена о них и будущем не знаем, а они про нас и свое будущее знают все.

— Не сходится, — сказал я. — Если мы в заведомо проигрышной позиции, то почему я еще жив?

— Подпустим немного конспирологии, — сказал Петруха. — А что, если они тебе врут, но совсем не о том, о чем ты думаешь? Что, если на самом деле они вовсе не хотят твоей смерти, несмотря на то что декларируют обратное? Что, если во время той заварушки в Люберцах они пытались убить не тебя, а членов другой команды, чтобы сохранить тебе жизнь? Возможно, ты жив потому, что ты им нужен, и своими действиями они подталкивают тебя к какому-то ходу, который и должен привести к возникновению их варианта будущего?

Я остановился.

— Это уже совсем какая-то фигня.

— Которая, тем не менее, прекрасно объясняет тот факт, почему при всех твоих заслугах тебя еще не убили. Если на самом деле кураторы тебе подыгрывают…

— Ты мне так совсем голову сломаешь, — сказал я.

— Я просто пытаюсь донести до тебя сложность нашего положения и глубину той задницы, в которой мы оказались, — сказал Петруха. — Потому что, боюсь, твой бесконечный оптимизм до цугундера нас доведет.

— Но если ты прав, тогда мне остается только застрелиться, — сказал я.

— Или они хотят, чтобы ты так подумал и застрелился, — сказал Петруха. — Тем самым облегчив их работу. Сделав, так сказать, все за них.

— Замечательно, — сказал я. — Ты сейчас здорово мне помог.

— Хроновойна — штука сложная, Чапай, — сказал Петруха. — Особенно если противник сидит наверху и может невозбранно тебе на голову гадить.

— И к чему сейчас эта демотивирующая речь? — поинтересовался я.

— Чтобы сбить твои потенциальные шапкозакидательские настроения, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты был спокоен и рационален.

— У меня нет никаких шапкозакидательских настроений, — сказал я.

— Я на всякий случай, — объяснил Петруха. — Офицер должен быть трезв, холоден и рассудителен. Даже перед лицом неминуемой ядерной угрозы.

— Далеко еще идти? — спросил я.

— Не очень, — сказал он. — Можно было, конечно, на территорию и на машине въехать, но у них тут бывают жуткие заторы перед воротами. Арендаторов много, механизм у ворот старый, бывает, ломается и чинят его по несколько часов, а держать ворота открытыми они не могут, потому что режимный объект, как никак.

— Сколько осталось от того режима? — спросил я.

— Что-то да и осталось, — сказал Петруха. — Все разваливается с разной скоростью, Чапай. Где-то быстрее, где-то медленнее, где-то продолжает стоять на остатках фундамента.

Мы подошли к отдельно стоящему корпусу, вошли внутрь, и это оказалась столовая.

— Серьезно? — спросил я. — Мы проделали это путь только для того, чтобы позавтракать?

— Позавтракать я бы не отказался, — сообщил мне Петруха. — Но это, может быть, на обратной дороге, если аппетит сохранится.

Он провел меня мимо буфета, открыл довольно неприметную дверь в стене и указал на лестничный пролет, ведущий вниз.

— Это самый короткий путь.

— Куда?

— На режимный объект внутри режимного объекта, — сказал он. — Это проход на закрытые от обычных работников завода территории, в самую охраняемую их часть. Проход сделан для того, чтобы секретные сотрудники прямо в столовую не выходя наверх попадали.

— А чего бы им тогда отдельную секретную столовую не построили? — спросил я.

— Полагаю, это был бы уже перебор и сложности с логистикой, — сказал Петруха.

Спустившись на четыре пролета, мы оказались в коридоре, настолько широком, что по нему можно было бы проехать на машине. Может быть, именно для таких целей его столь широким и сделали, наверняка где-то есть и другой вход, с пандусом и воротами.

Здесь было светло от развешанных на потолке ламп, сухо, чисто и никакого запаха затхлости, обычно свойственного такого рода местам.

Метров через двести коридор поворачивал, и сразу за поворотом обнаружился пункт охраны, на котором сидел очередной пенсионер. На этот раз у нас проверили документы, сверили их со списком, внесли наши фамилии в толстый и довольно потрепанных гроссбух, и только после этого позволили пройти дальше.

Но это была только видимость охраны, как говорится, защита от честных людей. Если бы мы были диверсантами или еще какими злоумышленниками, этот дедок от нас бы не отбился.

Еще метров через сто начались двери. Не какая-нибудь несерьезная фанера или дерево, а солидные металлические двери, лишенные пояснительных табличек и снабженные только номерами. Видимо, те, кто допущен, и так знают, куда они попали и что им тут нужно.

Правда, большинство из этих дверей были закрыты на замок и было видно, что ими уже давно не пользовались.

Петруха остановился у очередной такой двери, взялся за ручку и посмотрел на меня.

— Помни, Чапай, холоден и рассудителен, — сказал он.

Да что там такое, если он так о моем рассудке беспокоится? Действующий прототип машины времени, что ли?

Он открыл дверь, и мы вошли.

Лаборатория и лаборатория, люди в белых халатах, накинутых поверх уличной одежды, люди в серых комбинезонах, куча непонятного оборудования вдоль стен и на огромных рабочих столах. Несколько компьютеров, куча толстенных кабелей, при одном взгляде на которые становится понятно, что энергии эта лаборатория жрет целую прорву. Не останавливаясь на пороге, Петруха прошел вдоль одной из стен и сунулся в отдельный кабинет, табличка на котором тоже отсутствовала.

Войдя за ним, я наконец-то узрел искомого эксперта по вопросам пространственно-временного континуума. Им оказался довольно бодрый сухонький старичок лет семидесяти с гаком, в видавшем виды сером костюме с весьма старомодным галстуком, и тремя седыми волосинками, красующимися посреди плеши.

— Профессор Колокольцев, — представил его Петруха. — Светило науки, коему нет равных на всем постсоветском пространстве. А это — Чапай. Я вам о нем уже рассказывал.

— Приятно познакомиться, — профессор подскочил ко мне, схватил мою руку и несколько раз энергично ее встряхнул. — Значит, из-за вас весь это сыр-бор?

— Ну, видимо, так, — сказал я. — Только я не представляю, чем моя персона так важна.

— Да вы присаживайтесь, — сказал профессор, указывая на вполне обычные для тех времен стулья. Да и сам кабинет у него был вполне обычным для тех времен. Рабочий стол, несколько шкафов, картотека, на столе — компьютер, который еще не способен эти шкафы и картотеку заменить. — Чаю будете? Или кофе? К сожалению, к чаю ничего нет, но…

— Нам ничего и не надо, — сказал Петруха. — Мы на обратном пути в буфет заскочим, если что.

— Значит, сразу к делам?

— Да, — сказал Петруха. — Хотелось бы. Время дорого, вам ли не знать?

— Когда бог создал время, он создал его достаточно, — сказал профессор Колокольцев. — Итак, излагайте, в чем ваша проблема.

— Это, скорее, наша общая проблема, — сказал Петруха и посмотрел на меня. — Чапай, излагай.

— Э… — сказал я, не зная, какой частью своей истории следует делиться именно сейчас.

— Рассказывай все, как мне вчера рассказал, — посоветовал Петруха. — А если что-нибудь будет неясно, проф тебе уточняющие вопросы задаст. Так, проф?

— Конечно, Петр, — сказал Колокольцев. — Рассказывайте, уважаемый Чапай.

— Угу, — сказал я.

И выдал ему всю историю моего второго пришествия, начиная с хроношторма и заканчивая новостями о грядущей ядерной войне. Последние, кстати, профессора Колокольцева не сильно впечатлили, видимо, он понимал, что при любом раскладе не доживет.

А может быть, он настолько поглощен наукой, что подробности хроношторма для него интереснее, чем известие о потенциальной гибели большей части человечества. Ученые, они такие.

— Любопытно, — сказал он после того, как я закончил. — Значит, вы утверждаете, что этот хроношторм уничтожит все временные линии после две тысячи сорокового года, плюс-минус несколько лет?

— Кроме основной, — сказал я. — В которой человечество ждет ядерная война.

— Что ж, мы здесь пытаемся исследовать природу времени, но о возможности возникновения хроношторма слышим впервые, хотя исключать такой возможности никак нельзя, — сказал он. — Наша аппаратура фиксировала некоторые возмущения континуума, но мы не думали, что это может привести к таким масштабным последствиям. Впрочем, наше оборудование, даже несмотря на финансовую поддержку уважаемого Петра, весьма далеко от совершенства и заглядывать так далеко в будущее мы не способны.

— Погодите-ка, — сказал я. — Вы способны заглядывать в будущее?

— Боюсь, что я не совсем корректно выразился, чем мог ввести вас в заблуждение, — сказал он. — То, что мы делали до сих пор, полноценным взглядом не назовешь. Скорее, мы способны прощупывать некоторый весьма ограниченный сектор континуума в пределах основной исторической линии, разумеется. Но сказать, что именно там происходит и почему, мы пока не способны. А разве Петр не рассказывал вам, чем мы тут занимаемся?

— Я посчитал, что у вас это получится лучше, — сказал Петруха. — Кстати, проф, что там с моделью номер три?

— На следующей неделе планируем начать эксперименты, — сказал Колокольцев. — Но еще раз вам говорю, Петр, чудес не ждите. До модели номер шесть или, может быть, даже семь, прорыва в этой области ждать не следует.

— Если номер три поможет нам заглянуть хотя бы в завтра, это уже будет прорыв, — сказал Петр и многозначительно посмотрел на меня.

И тут до меня дошло, к чему были все эти разговоры о том, что все сложно, неоднозначно и в любом случае требуется сохранять здравый рассудок и трезвый подход.

Они тут на деньги Петра, полученные от его новой трудовой деятельности, ни больше, ни меньше, как пытались действующую машину времени построить.

И, видимо, были очень близки к успеху.

Глава 43

Все это выстраивалось в очень любопытную цепочку.

— А скажите мне, профессор, насколько передовые у вас исследования? — попросил я. — Не может же быть, чтобы вы одни по этому направлению работали.

— Есть еще американцы на базе Массачусетского технологического университета, но они от нас сильно отстали, потому что начали лет на двадцать позже нас, мы-то еще с шестидесятых над этими вопросами трудимся, да и вообще эта сфера никогда не была для них приоритетной, — сказал профессор. — По крайней мере, так было до девяносто первого года.

— А потом?

— А потом источник информации об их исследованиях прикрылся, — сказал Петруха. — Но не думаю, что за это время они сумели нас хотя бы догнать, слишком велик был разрыв.

— То есть, вы — первые в мире? — уточнил я.

— Думаю, что это так, — не без доли гордости в голосе заявил Колокольцев.

Получается, они ведут исследования пространственно-временного континуума и строят первую в мире машину времени, и никакие кураторы из будущего им не мешают, потому что…

Потому что именно на базе этих исследований они свою машину времени и получили? И все остальные тоже, ведь развилка, из которой берут начало прочие временные линии, лежит где-то в будущем? И если я сейчас сверну вот эту тощую шею, а потом все здесь разнесу, то с немалой долей вероятности сумею отсрочить это изобретение лет на пять, а то и десять, если американцы действительно сильно отстали?

Насколько это изменит будущее?

— Чапай, нет, — сказал Петруха.

— Я думаю, — сказал я.

— Я вижу. Я даже догадываюсь, о чем. Профессор, вы не оставите нас с товарищем наедине минут этак на пять-десять?

— Конечно-конечно, — засуетился Колокольцев. — Я пойду пока, результаты утренних исследований посмотрю.

Он вышел.

Петруха закрыл за ним дверь и привалился к ней спиной.

— Финансируешь, значит?

— И не я один, — сказал Петруха.

— А кто еще?

— Группа офицеров из нашего отдела. Бывших офицеров из бывшего отдела.

— Но ведь получается, что вы, хоть и косвенно, работаете на врага.

Он покачал головой.

— Во-первых, новую информацию о кураторах я узнал только вчера, — сказал он. — А во-вторых, мы не работаем на врага. Мы пытаемся создать инструмент…

— Который неминуемо попадет в руки врагу.

— Любой инструмент можно использовать по-разному, — сказал Петруха. — Молотком можно забивать гвозди, а можно проламывать черепа. Скальпелем можно вырезать опухоли или вскрывать глотки. Но создателям молотка и скальпеля что-то никто никаких претензий не предъявляет.

— Просто это было очень давно и уже никто не помнит их имен, — сказал я. — Он ведет передовые исследования, так? Как раз в той самой области, которой в хвост и гриву пользуются наши враги. Уверен, что без его наработок дело точно не обошлось.

— Проект открыли в шестидесятые, когда появились первые подозрения в истинной мотивации кураторов, — сказал Петруха. — Комитет понял, что нам нужен альтернативный источник информации, пусть на его создание и могут уйти десятки лет. Если быть совершенно точным, то подозрения, конечно, появились раньше, но тогда в стране не существовало ни научно-технической базы для подобных исследований, ни ресурсов, которые можно было бы на них выделить.

— Но по сути, именно вы и вложили в руки кураторов их главное оружие, — сказал я.

— Когда имеешь дело с перемещениями во времени, бывает очень трудно разобраться, где причина, а где следствие, — сказал Петруха. — В обычном мире все просто и логично — что было раньше, то и причина, что наступило потом — то последствия, но в хроновойнах этот принцип не работает. Говоря грубо и упрощенно, мы создали машину времени, но если бы они не прилетели к нам из будущего, мы бы и не подумали ее создавать. Мы даже не знали, что такое вообще возможно. Это, разумеется, с поправкой на то, что тогда из будущего никто не прилетал, и машина времени у нас еще неполноценная и даже полевых испытаний не прошла, и там все вилами по воде.

— И тем не менее, существует нехилая вероятность, что именно вы создали принципы, которые легли в их базу, — сказал я.

— Даже если оно и так, что ты предлагаешь? — спросил Петруха. — Убить тут всех и все к чертям разломать, а потом проделать те же процедуры для американцев, которые могут нас догнать? А потом отслеживать все попытки научно-технического прогресса в этой области и тоже все громить? Эдак мы и до луддизма докатимся, Чапай.

Я тоже не был готов к массовым убийствам невинных, в общем-то, людей, но и ситуация была из ряда вон. Надо же, в девяностые годы группа энтузиастов на деньги бандитов на коленке создала машину времени, а мы даже в двадцать первом веке об этом ничего не знали… Может быть, следовало внимательнее газету «Оракул» читать…

— И потом, это все равно не решит главной проблемы. Возможно, создаст дополнительные линии времени, из которых на наши головы посыпется новая порция хронопидаров, но основная проблема-то все равно никуда не денется. Не они устроили хроношторм. И не они устроили ядерную войну.

— Но возможно, что без их вмешательства нам будет проще разобраться с войной, — сказал я.

— Возможно, — сказал он. — Но возможно и обратное. Мы вступаем на неизведанную территорию, Чапай. Сейчас у нас есть хоть какие-то вешки, хоть какие-то намеки о том, что будет дальше, но если ты изменишь…

— То все наше послезнание превратится в тыкву, — сказал я.

— Верно.

Кроме того, может быть, уже поздно.

Основные принципы они уже получили, а действующий прототип могут и сами создать, так что массовой бойней тут уже ничего не решить.

Когда я это осознал, мне даже стало легче на душе, потому что устраивать вышеупомянутую массовую бойню у меня никакого желания не было.

— Все? — видимо, мои эмоции были написаны у меня на лице и Петруха их прекрасно считывал. — С этим закончили?

— Пожалуй, да, — сказал я.

— Ну и нормально, — Петруха отпер замок и отошел от двери. — А то драться с тобой мне категорически не хотелось.

— Ты бы и не вывез, — сказал я.

Он неопределенно хмыкнул. Может быть, соглашаясь со мной, а может быть, и наоборот. Но углублять я не стал.

Когда профессор Колокольцев вернулся в свой кабинет, так и не узнав, что он был на волосок от гибели, мы уже мирно сидели на стульях и рассматривали малопонятный график, начертанный на одной их стен.

— Не помешаю?

— Нет, конечно, — сказал Петруха. — Простите за это вторжение, проф, и за то, что из собственного кабинета вас выставили, но нам с Чапаем срочно нужно было кое-что обсудить и прийти к взаимопониманию, кое и было достигнуто. А теперь вернемся к нашим баранам.

— Сколько потребуется времени, чтобы создать модель шесть? — поинтересовался я. — Если у вас, допустим, не будем недостатка в финансах?

Если уж создаешь инструмент, то это должен быть хороший и полностью функциональный инструмент. Какая польза может быть от стеклянного молотка или тупого скальпеля?

А если у Петрухи и его группы товарищей возникнут финансовые проблемы, то я могу подсказать им, какие направления самые перспективные. Хотя бы намеки дать.

— Годы, возможно, десятилетия, — сказал Колокольцев. — Здесь, как вы понимаете, отнюдь не в одно только финансирование все упирается.

— А если по минимуму?

— Года три, не меньше, но и этот срок уже будет граничить с чудом, — сказал Колокольцев.

С одной стороны, вроде и небольшой срок, по историческим меркам особенно, и времени в запасе он оставляет достаточно. А с другой — я здесь столько не проживу.

Не дадут.

— Это наука, — продолжил Колокольцев. — Наука делается не быстро. А почему вы спрашиваете?

— Он очерчивает рамки грядущего противостояния, — сказал Петруха.

— Противостояния с кем? — не понял профессор.

— С будущим, — сказал Петруха. — Со зловещим постапокалиптическим будущим, к которому подталкивают нас наши потомки, с какого-то хрена мешающие нам предотвратить ядерную войну и построить будущее получше.

— Если хотя бы на секунду задуматься, то их логика вполне понятна и не вызывает вопросов, — заявил Колокольцев. — Вы боитесь ядерной войны, потому что многие умрут и мир, вне всякого сомнения, изменится. Вполне возможно, что умрете и вы, так что для вас ядерная война — это угроза. Но не для них. Для них это всего лишь часть истории, они уже пережили эту войну, они уже столкнулись с ее последствиями, и, насколько я понимаю, большую часть их сумели преодолеть. И теперь они пытаются защитить свой мир, единственный, который у них есть. Это для нас будущее имеет много вариантов, а для них это не будущее, это настоящее, и оно одно.

— Они не злодеи, просто у них жизнь такая, — перевел я.

— На самом деле, почти никто не злодей, все вынуждены действовать под давлением обстоятельств, — сказал профессор. — Обстоятельств, которые возникают как из столкновения разных интересов, так и по независящим от действующих лиц причинам. Допустим, вы хотите предотвратить ядерную войну…

— Почему «допустим»? — спросил я. — Мы хотим.

— Но как это сделать? — вопросил профессор. — Ядерная война не может начаться по желанию одного человека, она является лишь следствием геополитики, в которой сталкиваются стратегии разных сторон, зачастую, противоречащие друг другу. Вы не можете изменить геополитику одним точечным воздействием. Скажем, вы не смогли бы предотвратить Вторую Мировую войну, убив Гитлера, потому что на его место пришел бы какой-нибудь Биглер…

— И мы бы узнали его с плохой стороны, — вздохнул Петруха. — Именно это я и пытался Чапаю втолковать.

— Когда война висит в воздухе, начать ее может кто угодно, — сказал профессор. — Возможно, изменятся даты битв, сдвинутся какие-нибудь границы, будут поражены другие области, но сама война все равно произойдет.

— Какое же решение вы предлагаете? — спросил Петруха.

— Боюсь, что у меня нет готового решения, — сказал профессор. — Вмешательство такого рода… Можно предотвратить глупый несчастный случай, убийство, техногенную катастрофу, случившуюся из-за чьей-то ошибки. Но то, чем вы намерены заняться, напоминает попытку муравья остановить движение тектонических плит.

Что ж, муравьи и тектонические плиты — это даже хуже, чем суслики и бронепоезд.

Намного хуже.

Но, как говорил мой старик-отец, если масштаб вырастающих перед тобой задач неуклонно растет, значит, ты на правильном пути.

— А мы ведь, по сути, даже не знаем, кто с кем и из-за чего, — сказал Петруха. — Возможно, условия, сделавшие этот конфликт необратимым, еще не сложились.

— И поэтому вас так волнуют сроки запуска нашего проекта? — уточнил профессор. — И с его помощью вы хотите заглянуть в будущее и узнать интересующие вас подробности?

— Это для начала.

Профессор развел руками.

— Три года, — сказал он. — И я не могу гарантировать, что мы получим необходимую глубину проникновения. Или высоту, если речь идет о том, чтобы изучать будущее.

— Боюсь, что Чапай не готов ждать так долго.

— Но ведь у нас нет выбора, — сказал профессор.

— Значит, должен существовать другой способ, — сказал я. — Пусть мы его пока и не видим.

Профессор развел руками.

— Все это были общие соображения, — сказал он. — Но, возможно, в текущей ситуации есть еще один фактор, который мы до сих пор не учитывали. Возможно, через понимание природы этого фактора мы найдем и тот самый другой способ.

— Любопытно, — сказал я. — И что же это за фактор?

— Вы.

Я вздохнул.

Пока он не перешел к конкретике, все звучало гораздо более многообещающе.

— Как я понимаю, от вас пытаются избавиться не только наши бывшие кураторы, но и другие конкурирующие с ними организации, — сказал профессор. — Я, конечно, не специалист, но, по-моему, устроенная на вас охота беспрецедентна.

Он посмотрел на Петруху. Петруха кивнул.

— На моей практике такого не случалось, — подтвердил он. — Да и в архивах не упоминалось ни единого случая, чтобы на одного провальня ополчилось сразу столько… конкурирующих организаций.

— У меня нет ни малейшего представления, почему это происходит, — сказал я. — Они только утверждают, что я — дестабилизирующий элемент и агент хаоса.

— Да, мне это известно, — сказал профессор. — Но почему именно вы?

— Откуда мне знать? Хаос мне даже соответствующее удостоверение агента не выдал, не говоря уже о том, чтобы цели и задачи объяснить.

— Ответ на этот вопрос, скорее всего, лежит в вашем прошлом, — сказал проф. — Которое является нашим недалеким будущим, как я понимаю. Напомните, пожалуйста, из какого вы года?

— Из две тысячи девятнадцатого, — в очередной раз сказал я.

— И как вы умерли?

— Никак.

— То есть, вы не помните?

— То есть, я не умирал, — сказал я. — Вы что, мое личное дело не читали, что ли?

А как же тот талмуд, который мне вручил майор Сашка и на заполнение которого я потратил несколько свободных вечеров? Я же там все подробно описывал, хотя местами и не слишком правдиво.

— Не читал, — сказал Петруха. — После того инцидента с Шубиным мы с майором твое личное дело из архива изъяли и уничтожили.

Столько трудов и все зря…

— Генерал-то хоть в курсе был?

— Он и распорядился, — сказал Петруха.

Ну да, «инцидент» мог бы наделать немало шума в узких информированных кругах, так что отдел Х предпочел спрятать все концы в воду и исключить любые улики, свидетельствующие о его причастности.

— Значит, вы не умерли, — задумчиво потянул профессор. — Сколько вам было лет на момент переноса?

— Как и сейчас, — сказал я.

— То есть, из тридцати в тридцать? Ведь вам около тридцати, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Хм…

— Ваше «хм» не слишком информативно.

— Существует теория, согласно которой сознание спонтанного провальня во время хронопереноса стремится найти наиболее комфортные для себя условия, — сказал профессор. — А поскольку большинство людей испытывали наибольший комфорт в собственном детстве, когда на них не давила свойственная для взрослого человека ответственность, то в результате они оказываются в своих собственных детских телах. Меньшая часть, в основном, это люди преклонного возраста, возвращаются в свою юность или молодость, скажем, в промежуток от семнадцати до двадцати двух-двадцати трех лет. Мизерная часть, в основном, это дети, стремящиеся быстрее повзрослеть, занимают тела постарше, но судьба их незавидна, ибо они не обладают необходимым жизненным опытом, и первое же столкновение с реальностью часто становится для них фатальным. Так что возраст, причем в меньшую сторону, изменяется почти всегда, ибо на этом свете не так уж много людей, которые могут заявить, что им комфортно именно здесь и сейчас. Видимо, вы и есть такой очень редкий человек.

— То есть, согласно этой теории, носитель в прошлом выбирается не случайно, а зависит от воли конкретного человека?

— Здесь все несколько сложнее, — профессор потер подбородок. — Я бы сказал, не от воли, а от устремлений этого человека, зачастую скрытых и для него самого. Скажем, люди, испытывающие… определенные проблемы, вполне могут оказаться внутри носителя противоположного пола.

— Мальчик в девочке, — сказал Петруха. — Хотя, скорее, мужчина в девочке. Было несколько таких случаев, но это… скажем, очень нездоровая ситуация, обычно связанная с глубокими личностными проблемами.

— А наоборот было? — спросил я.

— По пальцам можно пересчитать, причем и одной руки хватит.

— Значит, вам тридцать и вы выбрали носителя, максимально похожего на вас, — сказал профессор.

Не максимально похожего, подумал я.

Это ведь я и есть, и фотография моя, и та же фамилия в паспорте. Раньше я об этом помалкивал, но теперь, возможно, от этой информации зависело слишком многое.

Судьба человечества, черт побери, как бы пафосно это ни звучало.

И, видимо, пришло время раскрыть карты.

Глава 44

— Не совсем так, — сказал я.

— То есть?

Колокольцев посмотрел на Петруху. Петруха посмотрел на Колокольцева.

Я улыбнулся им обоим.

— Насколько я знаю, науке известны и случаи, когда переносится не только сознание, а сам человек, так сказать, во плоти, — сказал я. — И я как раз такой случай.

— Немыслимо, — сказал Колокольцев. — И как давно это произошло?

— Да в восемьдесят девятом же, — сказал я. — Остальная часть истории остается без изменений.

— Но это невозможно, — заметил Петруха. — Как ты легализовался? Откуда взял документы, квартиру, предысторию, наконец?

— Думал, вы мне это объясните, — сказал я. — Вы же эксперты.

— У тебя был настоящий паспорт с твоей фотографией, — сказал Петруха. — Я его в руках держал, и он не был поддельным. Совершенно точно не был.

— Потому что я его не подделывал.

— Где же тогда ты его взял?

— В кармане нашел, — сказал я. — В вечер, так сказать, прибытия.

— Я не понимаю, — сказал Петруха. — То есть, ты там был Василий Иванович и здесь ты Василий Иванович? С паспортом, квартирой и машиной на твое имя? С послужным списком в, мать его, ГРУ?

— Я сам не знаю, откуда всё это взялось, включая послужной список и наградной пистолет, — сказал я. — Но факт остается фактом.

— Значит, вы хотите сказать, что вы не заняли место этого человека? — уточнил Колокольцев. — Что до августа восемьдесят девятого года такого человека вообще не существовало?

— А потом он откуда-то взялся, — подтвердил я. — То есть, я.

— Ничто не может просто «взяться», — сказал профессор Колокольцев. — Должны быть какие-то причины. И какая-то основа, потому что не может такое произойти на пустом месте. Вы в две тысячи девятнадцатом кем работали?

— Физруком.

— И в восемьдесят девятом, как только оказались здесь…

— То нашел в своем паспорте приказ о зачислении на работу в школу, — сказал я.

— Хм, — сказал Колокольцев. — Возможно, имеют место частично замещенные воспоминания.

— А это как?

— Это один из механизмов защиты рассудка, — сказал профессор. — Чтобы вы не испытывали шока от пребывания в новом теле, ваш мозг заставил вас думать, что это ваше тело. А на самом деле оно принадлежало человеку из нашего времени, чье место вы заняли.

— Но это мое тело, — сказал я. — Уж я-то знаю, я его тридцать лет холил, лелеял, тренировал и подвергал всяческим опасностям. Все эти шрамы, все эти родинки — мои.

— Или ваш мозг хочет, чтобы вы так думали, чтобы не загружали себя мыслями о том, что заняли чье-то чужое место, — сказал Колокольцев. — И зовут вас на самом деле вовсе не Василий Иванович, просто вы этого не помните. И работали вы, возможно, не физруком, а завхозом.

— Не, — сказал я и покачал головой. — Что-то мне это объяснение не нравится.

— Бритва Оккама, молодой человек, — сказал Колокольцев. — Самое простое объяснение обычно самое верное, и не стоит плодить новые сущности без необходимости.

— Мне тоже это объяснение не нравится, проф, — сказал Петруха. — Да, оно простое, логичное, и в любом другом случае я бы с вами согласился, но не в этом. Потому что частично замещенные воспоминания делают Чапая рядовым хр… провальнем, тысячи их, и никак не ведут к разгадке феномена, из-за которого его пытается убить столько народу. Завхоз, физрук… Как сказал бы один наш общий знакомый, в чем, сука, смысл?

— Альтернативное объяснение антинаучно, — сказал профессор. — То есть, оно противоречит тому, что нам известно о мироздании сейчас.

— Когда-то нам было известно, что Земля плоская и покоится на четырех слонах, — заметил Петруха. — Которые, в свою очередь, стоят на черепахе, дрейфующей в полной пустоте. И ничего, как-то мы новости о шарике пережили. Я к тому, проф, что у мироздания еще много загадок, и не стоит отвергать версии только потому, что они кажутся вам слишком фантастическими. И, кстати, что это за версия-то?

— Я все же склоняюсь к версии о частично замещенных воспоминаниях, — сказал проф. — Потому что в ином случае получается, что реальность прогнулась под Чапая, постаравшись вписать его в себя и создать ему предысторию.

— Одномоментно нарисовав ему квартиру, машину и наградной пистолет? — уточнил Петруха. — А такое вообще возможно?

— Нет, — сказал проф. — Даже если изменения были минимальны, даже если для того, чтобы принять Чапая, реальность вычеркнула из себя кого-то максимально на него похожего, переписав на другое лицо всю его собственность и заслуги, у меня нет ни малейшего представления о том, почему так могло произойти. Ведь для мироздания люди и муравьи одинаковы, а много ли вы обращаете внимания на муравьев?

— Немного, пока они не начинают ползать по моей еде во время пикника, — сказал Петруха. — Вы правы, эта версия действительно антинаучна, нелогична и непонятно, зачем. А сам ты что по этому поводу думаешь, Чапай?

— Не знаю, — сказал я. — Но если воспользоваться бритвой Оккама, то получается, что я — это не я?

— Ты — это ты, — сказал Петруха. — Просто зовут тебя по-другому, выглядишь ты иначе и на самом деле ты не физрук.

Вот и приехали.

Замечательно вообще. Я пришел сюда хоть за какими-то ответами, а получил еще больше вопросов. Как меня звали на самом деле? Как я выглядел? Физрук ли я?

Физрук или не физрук, вот в чем вопрос…

— Но если все так, то зачем мне вообще помнить про две тысячи девятнадцатый? — спросил я.

— Наша личность, это, грубо говоря, сумма наших воспоминаний, — сказал Колокольцев. — Поэтому заменена может быть только некоторая их часть, иначе ваша личность перестанет существовать. Иными словами, есть грань, которую ваш мозг даже в целях самозащиты не может перейти. Вы достали из кармана паспорт, увидели фотографию, и мозг заставил вас поверить, что это ваша фотография. Прочитали имя — и мозг заставил вас поверить, что это ваше имя. Увидели приказ о зачислении на работу, и мозг подсказал вам, что именно там вы и хотели работать. Защитный механизм, помогающий вам адаптироваться в новых условиях, как я уже говорил.

Я покатал в голове обе версии.

Одна была логичная, рациональная и объясняла почти все, за исключением только повышенного интереса, который проявляли к моей скромной персоне разнообразные спецслужбы из будущего.

Вторая была бредовая, антинаучная и фантастическая и не объясняла вообще ничего, кроме этого самого интереса. Потому что если реальность действительно прогибается от моего присутствия, это ее свойство и делает меня идеальным агентом хаоса и дестабилизирующим фактором. Понять бы еще, почему она прогибается.

— Гипноз, — сказал Петруха.

— Что гипноз?

— Гипноз может помочь тебе вспомнить то, что ты забыл.

— Я не верю в гипноз, — сказал я. — И я ему не поддаюсь.

— Но проверить-то все равно не мешает.

— А у тебя и гипнотизер знакомый есть?

— Кашпировскому могу позвонить, он не откажет. Он мне должен.

Я-то думал, что он мелкий бандит, а он вон как широко шагает, Кашпировский ему должен… Кто знает, каких высот мог бы достичь Петруха, если бы его не убили вчера… В смысле, его вчера уже не убили, поэтому фиг знает, каких высот он еще достигнет.

Если, конечно, его не убьют завтра. Возможно, даже из-за меня.

— Позвони, — согласился я. Вдруг и получится, всегда лучше знать, чем не знать. — Отрицательный результат тоже результат.

— Ты настолько в это не веришь?

— Ну, допустим, мы узнаем, что я не физрук и зовут меня не Василием, а Владимиром. Чем это нам поможет?

— Это исключит вторую версию, а значит, причины феномена нужно будет искать в каком-то другом месте.

— В каком? Если тебе известно другое место, почему бы не поискать там прямо сейчас?

— Мне не известно, — сказал Петруха. — Но делать-то что-то надо. И вот еще вопрос. Если ты действительно способен прогибать реальность под себя, то почему ты такой неамбициозный?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты физрук? — спросил он. — Физрук, а не генсек, не Папа Римский, не миллионер где-нибудь на Кипре? Почему Люберцы, а не Калифорния или Монако? Почему «восьмерка», а не «порше»?

— «Порше» в Люберцах долго не проживет, — сказал я. — Не угонят, так разуют.

— Ну так а почему Люберцы?

— Возможно, именно там и в таком виде Чапаю наиболее комфортно, — сказал профессор. — Я все еще не сторонник этой версии, но ответы на ваши вопросы довольно просты. Чапай пытается повторить свой жизненный путь, возвращаясь в те времена и места, где ему было наиболее комфортно.

— Это сейчас-то комфортные времена? — изумился Петруха.

— В девяностые Чапай был ребенком, — напомнил Колокольцев. — Дети не сталкиваются с таким же количеством трудностей, как взрослые. Кроме того, детские воспоминания всегда несколько идеализированы, и в две тысячи девятнадцатом девяностые могут показаться человеку совсем не такими, какие они есть на самом деле.

— Но он же не в детство вернулся.

— Значит, он был вполне доволен своим возрастом, — сказал профессор. — Это же все субъективно, вы понимаете. И когда случился перенос, он оказался в наиболее комфортном для него возрасте во времени, о котором у него остались самые теплые воспоминания. Но я в очередной раз повторюсь, это только гипотеза, в которую лично я не верю. Чапай, в какое именно место Люберец вас перенесло?

— На пустырь, — сказал я.

— Хм…

— Где его сразу же встретил торжественный комитет, состоящий из местных гопников, — сказал Петруха. — Сколько их было, Чапай?

— Пятеро, — сказал я.

— И что было дальше? — поинтересовался Колокольцев.

— Он их всех раскидал.

— Любопытно. Чапай, а раньше в жизни у вас такое было? В версии себя две тысячи девятнадцатого года вы были способны на такие подвиги?

— Ну так-то да, но что толку от моих воспоминаний, если они частично ложные? — поинтересовался я. — Может быть, я в две тысячи девятнадцатом был вообще каким-нибудь ботаником и тяжелее шариковой ручки ничего в руках не держал.

— Защитные механизмы работают не так. Сама личность не меняется, меняются только мелкие детали, — сказал профессор. — Возможно ли, что в момент, предшествующий переносу, вы искали какого-то конфликта? Или в каком-то конфликте уже участвовали? Бывает так, что обстоятельства сильно влияют и человек попадает в схожую ситуацию, чтобы ему было легче адаптироваться.

— Я не помню ни самого факта переноса, ни обстоятельств, ему предшествовавших, — сказал я. И, наверное, это свидетельствует об избирательных провалах в памяти и защитных механизмах, о которых говорил профессор.

— Если таки решитесь на сеанс гипноза, постарайтесь вспомнить этот момент, — посоветовал Колокольцев. — Он может многое прояснить.

Пока же все становилось только еще более запутанным.

* * *

Петруха подкинул меня до метро, на котором я добрался до своей машины.

Четкий план действий у нас не сложился, встреча с экспертом дала только пищу для размышлений, но не более того. Ясность в уже имеющихся вопросах не появилась, зато добавились новые.

Петруха обещал договориться о встрече с Кашпировским или каким-нибудь другим гипнотизером уже на завтра, а это значило, что сегодня я совершенно свободен.

И поскольку делать было совершенно нечего, а ожидать очередное вторжение хронодиверсантов можно было в любой точке пространства, я решил отправиться в то место, где, по уверениям профессора Колокольцева, мне должно быть наиболее комфортно.

В Люберцы.

Если после обоих своих путешествий во времени я оказывался на одном и том же пустыре, так может быть, это не просто пустырь? Может быть, это своего рода якорь, который притягивает меня в нужное время? Но нужное для чего?

Хотелось бы и мне это знать.

Я припарковал машину, перешел дорогу и вступил на тропинку, ведущую в сердце территории. Меня окружала начинающая желтеть нескошенная трава, прячущая в себе куски бетона, обрывки ржавой арматуры, битые бутылки и черт знает, что там может быть еще. В отличие от моих предыдущих визитов сюда, светило солнце, при котором все выглядело не так, как тогда, и я затруднился бы указать, где именно находятся места моей боевой славы.

Конец августа. Для взрослого, наверное, это мало что значит, но в детстве это та самая пора, когда летняя беззаботность сменится осенними тяготами, новым учебным годом и всем, что с этим связано. Прощайте, каникулы, здравствуйте, повзрослевшие одноклассники и ничуть не изменившиеся учителя.

Конец августа — это как вечер воскресенья. Пока еще все хорошо, ты спокоен и ничем не занят, но утро понедельника и новая рабочая неделя уже подкрадываются к тебе и не дают полностью расслабиться, и хотя телом ты еще здесь, но мысли все чаще переносят тебя туда.

Сейчас я уже не школьник, и на работу мне точно не надо, но у меня куча других проблем, которые я бы с радостью поменял на необходимость учиться или преподавать. Как провести человечество по шаткому мосту между хроноштормом и ядерной войной? И какого черта эта участь выпала именно мне?

Кураторы, поглощающая временные линии буря, серия конфликтов по всему миру, которая приведет к уничтожению большей части человечества… Что я могу со всем этим сделать? Почему я вообще решил, что должен что-то с этим сделать? Может быть, моя миссия в прошлом сводится к тому, чтобы засвидетельствовать падение цивилизации.

Если у меня вообще есть какая-то миссия, а я не оказался здесь случайно выиграв приз в какой-то вселенской лотерее, билеты которой я даже не покупал.

Мне хотелось, чтобы в происходящем был какой-то смысл, но мирозданию может быть плевать на то, чего я там хотел.

Я добрел до центра пустыря и не нашел там ничего, кроме привычных взгляду развалин. То ли коровник тут когда-то был, то ли овощехранилище…

Пустырь и пустырь, зачем я сюда приперся, чего я хотел здесь найти, что ожидал увидеть? В любом городе таких пустырей десятки, почему же я ждал, что этот окажется каким-то особенным?

В конце концов, может быть, меня случайно оба раза тут выкинуло. Тупо подальше от людей, чтоб я своим появлением из пространственно-временного портала их не нервировал и повода для нездоровых сенсаций не создавал.

Я присел на нагретую солнцем бетонную плиту, упер локоть в колено, положил подбородок на ладонь. Скульптурная композиция «Чапай размышляет о том, что делать дальше и задается вопросом, а Чапай ли он вообще».

Провалы в памяти или чрезмерно податливая реальность? Какой вариант я бы предпочел, если бы у меня был выбор?

И с чего бы реальности быть такой податливой? Может быть, это вообще не реальность, а какой-то виртуальный мир, аналог Матрицы, созданной для того, чтобы утвердить господство машин, и я попал сюда совершенно случайно? Существует ли ложка?

Ложки, ясное дело, у меня при себе не оказалось, зато неподалеку в траве валялся отрезок арматуры, который для моих целей подходил ничем не хуже.

Я машинально очистил его от травы и засохшей земли, снова уселся на плиту и уставился на арматурину, стараясь убедить себя, что ее не существует. Я вам это рассказываю, чтобы вы отчетливо понимали, до какой степени отчаяния я дошел, пытаясь навести порядок в этом бардаке.

Арматура, разумеется, не согнулась ни на сантиметр, оказавшись совсем не такой податливой, как реальность вокруг. Или для чистоты эксперимента действительно надо было ложку брать?

Впадаешь в маразм, Чапай, сказал я себе, поднялся с теплого бетона, отряхнул джинсы и совсем уже было собрался пойти к машине, как почувствовал что-то неладное. В воздухе повисло напряжение и неуловимое чувство опасности.

Я замер и выждал десяток секунд, за которые так ничего и не произошло.

Наверное, показалось, решил я и собрался продолжить путь, как в паре метров от меня открылся портал и вылетевшая из него граната упала мне прямо под ноги.

Глава 45

Ну, не совсем упала.

Она не успела упасть, потому что летела она по достаточно удобной траектории и в последний момент мне удалось отшвырнуть ее ногой. Она взорвалась тремя метрами левее, еще в воздухе, и оказалась свето-шумовой. В ушах поселился неприятный звон, я на мгновение ослеп, так что встречать прыгнувшего вслед за гранатой хронодиверсанта пришлось на голых рефлексах.

Я дернулся вправо, и пуля слегка оцарапала мне плечо.

В руке у меня все еще был кусок арматуры, а рука нужна была мне свободной, чтобы было чем хвататься за пистолет, поэтому я избавился от железяки, метнув ее в сторону врага, и, видимо, попал в какое-то довольно болезненное место, потому что своим вторым выстрелом он тоже промазал. В смысле, в меня-то он попал, но попадание это было нелетальным, пуля всего лишь порвала мои джинсы.

А они в эти времена уже перестали быть дефицитными.

Просто очень дорогими.

Я завалился вправо, еще во время падения выхватывая пистолет и открывая стрельбу. К тому моменту, как я оказался на земле, зрение ко мне уже вернулось, и я увидел силуэт хронодиверсанта, медленно заваливающегося на спину. Видимо, я в него все же попал.

Впрочем, из портала уже лез следующий.

Наверное, было бы неправильно сказать, что происходящее меня обрадовало, но мне определенно стало легче на душе, словно с нее груда кирпичей свалилась. Эта ситуация, в отличие от всего прочего, была мне привычна, понятна и не оставляла места двусмысленностям.

В драке есть только один вопрос, и ответ на него ищется эмпирическим путем и вот прямо сейчас.

Так-то я, конечно, пока на троечку отработал, мои инструкторы наверняка были бы мной недовольны. Я допустил два попадания, а за эпизод с гранатой заслужил отдельный нагоняй.

Если бы граната оказалась боевой, то мой пинок претендовал бы на один из самых быстрых способов остаться без ноги, и это еще в лучшем случае. И главное, совершенно непонятно, откуда у меня взялось это движение, совершенно необдуманное и на грани рефлекса. Никто ведь никогда не учил меня гранаты ногами отбивать.

Видимо, в экстренной ситуации тело принимает решения само…

Я подождал, пока второй претендент полностью вылезет из портала и прострелил ему правую руку, в которой он держал оружие. А потом ногу, чтобы он, обезоруженный, обратно в портал упрыгать не мог.

Он рухнул на землю, а я подскочил к нему, наклонился и приставил к башке пистолет.

Хронодиверсант был обычный, не из кураторов. Я имею в виду, ни тебе навороченного бластера, ни стильного серебристого комбинезона, ни кастовой татуировки на лбу. Обычный вояка в довольно стандартном бронежилете, убери у него из-за спины портал, и ты ни за что не догадаешься, что чувак к нам из будущего вывалился.

— Слушай расклад, — сказал я ему. — Если хочешь вернуться в свое время целиком, а не по частям, и без новых повреждений, которые даже в вашей больничке не подлатают, тебе нужно ответить всего на несколько вопросов.

— Ай донт спик рашен, — заявил негодяй с ярковыраженным рязанским акцентом.

Я объяснил ему то же самое по-английски, и тут он сделал вид, что просто меня не слышит.

— Прострелю, на хрен, колено, — пообещал я. — Будешь до конца жизни хромать.

Если, конечно, у них там каких-нибудь медицинских нанотехнологий не изобрели.

— Почему ты не можешь просто сдохнуть? — поинтересовался он на чистом русском.

Похоже, что таки еще не изобрели.

— Из принципа, — сказал я. — Тебя как зовут?

— Тебе какая разница?

— Что же вы все такие невежливые, потомки? — вопросил я и помахал пистолетом у него перед лицом.

— Допустим, Гена, — сказал он. — Дальше что?

— Ты из какого года, Гена?

— Из сорокового.

— Две тысячи сорокового? — на всякий случай уточнил я.

— Допустим, — сказал он. — Дальше что?

Дальше вопрос на миллион, подумал я, но можно ли в этом контексте назвать его несгораемой суммой?

— Ядерная война у вас там была?

— С кем? — спросил он.

— А с кем была?

— Ни с кем не было, — сказал он. — Да и с чего бы?

Если он не врет (а зачем ему врать?), то это не самый плохой вариант будущего. Особенно если сравнивать его с тем, в который нас тащат кураторы.

Жаль, что он не самый вероятный, но если здесь, то какие-то шансы все-таки существуют.

— И правда, с чего бы, — согласился я.

Первый хронодиверсант был мертв, моя пуля угодила ему в лоб, прямо над левым глазом. Не повезло чуваку, я туда специально не целился и вообще стрелял, можно сказать, наощупь. Но он должен был понимать, чем рискует.

— Дальше что? — снова спросил Гена.

— Где кавалерия? — спросил я. — Почему твои тебя не вытаскивают?

— Лимит выбран, — туманно объяснил он.

Какой лимит? Если электричество кончилось после переброса двух тел, что мешает подождать день или год и отправить еще пару тел в ту же точку? Или он о каких-то других лимитах говорит?

Портал, тем не менее, все еще висел на месте, словно приглашая меня войти, но мне пока удавалось сдерживать свои порывы. Если даже это не ловушка, то все равно билет в один конец. Прошлый раз мне повезло, но это не значит, что так будет продолжаться до бесконечности. Там-то мир на пороге разрушения стоял и никому до меня особого дела не было, а какие расклады у Геннадия, то одному Геннадию и ведомо, и даже если он и расскажет, то на слово ему верить все равно нельзя.

— Ладно, последний вопрос, — сказал я. — Я вам чем не угодил?

— Ты в компьютерные игры играл? В стратегии там всякие?

— Допустим, — сказал я. — Дальше что?

— Ты генерируешь туман войны, — сказал он. — Превращаешь знакомые территории в неизведанные. Известные нам последовательности событий пропадают в этом тумане, и нет никаких гарантий, что цепочки причин и следствий не будут разорваны.

— Почему я?

— Мне не объяснили, — сказал Гена. — Да и не факт, что хоть кто-то в этом понимает. Так что, будь добр, сдохни добровольно, а? Ты мешаешь.

Хм.

Этим я тоже мешаю одним только фактом своего существования. Хорошо хоть, что ядерная война не из-за меня началась. При таком раскладе, наверное, и правда было бы честнее застрелиться.

В будущем Гены ядерной войны не было. Точнее, в прошлом его будущего… Ну, вы понимаете. По крайней мере, я надеюсь, что вы понимаете, потому что я-то сам до конца так и не разобрался.

Но если даже я сдохну добровольно, как Гена меня об этом просит, то главное преимущество получит все равно не его версия будущего. Своей смертью я здорово облегчу жизнь кураторам, потому что они бьются за то, чтобы все шло, как оно идет, а это куда проще, чем вносить изменения в линию времени.

— Может быть, в следующий раз, — пообещал я. — Не хочешь мне еще о чем-нибудь поведать?

— Нет, — сказал он.

— Тогда вали, — сказал я, сделал пару шагов назад и махнул пистолетом в сторону портала.

— Ты меня… отпускаешь?

— Да.

— Вот так просто?

— Да.

— Почему?

Еще один любитель докапываться до незначительных подробностей. Почему бы просто не принять предложение и не свалить отсюда без лишних вопросов?

— Мой план по убийствам на этой неделе уже выполнен, — сказал я.

— Ладно, — сказал он и протянул здоровую руку. — Не поможешь мне встать?

Я покачал головой.

Так далеко мое великодушие не простиралось. Кроме того, у меня не было никаких гарантий, что он не задумал что-нибудь недоброе. И что у него где-нибудь не припрятан нож.

— Решай эту проблему сам.

Кряхтя, он перевалился на бок, встал на четвереньки, а потом, приложив к этому немало усилий, поднялся таки на ноги и заковылял в сторону портала.

— Дружка своего не прихватишь? — поинтересовался я.

Гена не удостоил меня вербальным ответом, слегка дернув плечом. Само, видимо, рассосется.

Я не сводил с него глаз, пока он не шагнул в портал. Как только он это сделал, туннель, пронизывающий время и пространство, стал уменьшаться в размерах. Вот только что он был размером с дверь, через которую могло пролезть что угодно, а парой секунд спустя он уменьшился до размеров окна, в которое можно было бы только посмотреть. Наконец, он сжался до точки ослепительно яркого света, оставляющей след на внутренней стороне сетчатки, и, провисев в таком состоянии пару мгновений, исчез без следа.

Одновременно с этим труп первого хронодиверанта начал размываться и становиться прозрачным.

Через минуту на пустыре не осталось ни единого свидетельства о попытке хроновторжения. Время заметало следы.

Я хмыкнул и побрел к машине.

* * *

Как любил говорить один мой знакомый, я, конечно, дурак, но не до такой же степени.

В пору было перефразировать его выражение под мою текущую ситуацию. Я, конечно, физрук, но не до такой же степени…

Неважно было, как они меня нашли.

Может быть, я обмолвлюсь об этом эпизоде когда-то в будущем, может быть, на старости лет я впаду в маразм совершу продиктованный им поступок — начну писать свои мемуары, в которых подробно остановлюсь на этой странной попытке медитации посреди обычного люберецкого пустыря. Может быть, оставлю еще какие-то крупицы информации, по которым ребята из будущего (одного из) сумеют вычислить мое сегодняшнее местоположение. Как я уже говорил, неважно, как они меня нашли.

Важно, что они сделали. А точнее — чего они не сделали.

Они меня не убили. И на этот раз это совершенно точно была не моя заслуга и даже не их недоработка.

По большому счету, они даже не пытались.

Я черт знает сколько времени стоял рядом с открытым порталом, а из него не вывалилась ни десантная группа в тяжелой космодесантной броне, ни струя напалма. Да и тот факт, что они начали нападение со светошумовой гранаты, говорил о многом.

Хотели бы убить, бросили бы боевую.

И не пытались бы стрелять в меня из своих пистолетиков, а подкатили бы более серьезный калибр.

Для того, чтобы меня гарантировано прихлопнуть, нужны пушки побольше, и далеким потомкам давно пора уже было это понять, и, если они не совсем идиоты, они уже давно это поняли.

Я решил быть оптимистом и исходить из того, что они не совсем идиоты.

Но если они не хотели меня убить, то зачем тогда все это было? Очевидно, чтобы донести до меня какую-то информацию, причем так, чтобы я подумал, будто добыл ее сам, а не они подали мне ее на блюдечке, поэтому Гена и корчил из себя клоуна, утверждая, что он не говорит по-русски.

Потому что в информацию, которую они подали бы мне на блюдечке, я бы не поверил.

Но, если разбираться, а чего такого ценного он мне сказал? Что я им мешаю? Так это вообще не новость, я еще не встречал ни одного типа из будущего, который пытался бы декларировать обратное. Я мешаю кураторам, я мешал ребятам Седьмого, мешаю Гене сотоварищи и черт знает, кому еще, и все они пытаются меня убить, потому что другого способа разрешения конфликтом даже в будущем никто придумать не смог.

Ладно, кураторы смогли найти альтернативный вариант и пригласили меня к себе, но даже если это не была замаскированная попытка убийства, уже на их территории, выбирать этот путь мне не хотелось. Потому что у них было неправильное будущее, в котором неправильные пчелы давали неправильный мед, и становится очередным камнем в фундаменте его стабильности мне совершенно не улыбалось.

Но если это основная линия, значит, большинство веток проходит где-то рядом с ней, и без ядерной войны там тоже не обошлось. Будущие, в которых ядерной войны не случилось, должны находиться дальше от ствола, и их существование подразумевало наличие каких-то очень масштабных ключевых моментов. Масштабнее, чем даже замена президента одной из стран, участвовавших в конфликте.

Но визит Гены (если Гена не врал) доказывал, что существование варианта без войны все-таки возможно. Маловероятно, но возможно.

Не эту ли информацию они пытались до меня донести столь экстравагантным способом? А если эту, то зачем мне это знать?

Потому что я получу возможность изменить ключевой фактор? Или потому, что я и есть ключевой фактор? Бред какой-то. Я, конечно, физрук, но не до такой же степени…

В общем, ситуация закончилась, даже не закончилась, а пронеслась мимо, но никакой ясности это не внесло. В этой игре нельзя было просто взять и получить ответы на все свои вопросы. Нет, распорядителю надо было, чтобы я окончательно вывихнул в процессе свои мозги…

Попутно выплескивая наружу чьи-то чужие.

В общем, я добирался до машины в глубоких раздумьях, а добравшись, обнаружил сразу три новых факта.

Во-первых, я хромал. Я начал хромать еще на пустыре, отмахнувшись от раны на ноге, но, видимо, она оказалась куда серьезней, чем просто дыркой в джинсах. По ноге текла кровь. Я посмотрел вниз и обнаружил, что штанина промокла насквозь. И теперь, когда я обратил на это внимание, каждый новый шаг давался мне с большим трудом.

Во-вторых, у машины стояла Ирина. Стояла и смотрела по сторонам, словно ждала кого-то, кто должен был сейчас подойти. Может быть, даже меня.

И, в-третьих, Ирина тоже заметила, что я хромаю.

— Привет, — сказал я, подходя ближе и опираясь на капот, чтобы снизить нагрузку на больную ногу. — Рад видеть. Честно, не ожидал, но действительно рад.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты ранен?

— Бандитская пуля, — отмахнулся я. — Царапина. Само пройдет.

— Угу, в тот самый момент, когда ты истечешь кровью, — сказала она. — Садись в машину, я отвезу тебя в больницу.

Я покачал головой. Это была плохая идея.

— Мне нельзя в больницу.

— Почему?

— Это пулевое, — сказал я. — Они начнут задавать вопросы, а, как показывает практика, в мои правдивые ответы никто не верит. Даже ты.

— Так кто в тебя стрелял?

— Хронодиверсанты, — сказал я, решив, что слишком устал и слишком истекаю кровью, чтобы врать.

— Тебе нужна помощь, — сказала она, и было не совсем понятно, что именно она имеет в виду. Или что мне нужно продезинфицировать и зашить рану, или что нужно обратиться за помощью к психиатру.

— Мне нужен лейкопластырь и немного покоя, — сказал я. — Или хотя бы рулон скотча.

— Не говори глупостей, — она взяла у меня из рук ключи, открыла машину и помогла мне доковылять до пассажирского кресла. Убедившись, что я пристегнулся и не потеряю сознание прямо сейчас, она обошла машину и села за руль. Вставила ключ в замок зажигания.

— Не забудь с ручника снять, — сказал я.

— Я умею водить, — сказала она и посмотрела в лобовое стекло. — Но куда мне ехать?

— Неужели у тебя нет ни одного знакомого ветеринара? — спросил я.

— Намекаешь, что ты то еще животное? — уточнила она, трогаясь с места. Видимо, решила, куда ехать.

— Нет, просто во всех боевиках категории Б это именно так работает, — сказал я. — Главному герою нельзя к врачу, потому что они обязаны сразу же доложить силовикам, и он отправляется к ветеринару, который подобными правилами не связан.

В боевиках категории Б у каждого уважающего себя главного героя есть знакомый ветеринар.

— А ты, значит, главный герой? — спросила Ирина.

— Разве не все мы являемся главными героями своих жизней? — философски поинтересовался я.

История моей жизни — это какой-то нескончаемый триллер. По крайней мере, такой она кажется изнутри. Снаружи же это может быть вполне поучительная история для детей. Образец, которому ни при каких условиях нельзя следовать, пример того, как делать не надо.

Я вздохнул.

Появление Ирины здесь и сейчас, в момент, когда мне совершенно очевидно требовалась чья-то помощь, было чертовски подозрительным, и становилось еще более подозрительным, если вспомнить, на какой ноте закончилась наша последняя встреча. На которой она явно дала понять, что не желает продолжать наше общение.

Откуда она здесь взялась? Что заставило ее передумать? И куда, черт побери, она меня везет?

На меня накатила волна головокружения, и я решил, что это не так уж и важно. В конце концов, подозревал ее только мой разум, а инстинкты, на которые я привык полагаться, вовсе не предупреждали об опасности. По крайней мере, о непосредственной опасности.

И если она привезет меня в очередную засаду, то так тому и быть. По крайней мере, я хотя бы совершу поездку в приятной компании.

А головы начну проламывать уже потом.

Глава 46

По дороге я задремал.

То ли от постоянного недосыпания, то ли от переизбытка стресса, то ли от потери крови. А может быть, от совокупности всех этих факторов, черт его знает. Как бы там ни было, большую часть пути я пропустил и проснулся от того, что Ирина осторожно трясла меня за плечо.

Лицо у нее при этом было довольно озабоченное. То ли я ей все-таки небезразличен, то ли она понятия не имеет, как избавляться от трупов. Впрочем, машина-то не ее, можно было бы просто оставить труп здесь, а самой потихонечку уйти и сделать вид, что она тут вообще не при чем.

— И снова здравствуй, — сказал я. — Похоже, я тут вздремнул.

— На самом деле, это было на другое похоже, — сказала она. — Как ты себя чувствуешь?

— Бодр, здоров, готов к новым свершениям, — сказал я.

Я заметил, что она перевязала мне ногу. Ну, как смогла, прямо поверх джинсов.

Используя при этом бинты из автомобильной аптечки, которая должна была лежать в багажнике. А раз она успела достать ее из багажника, значит, мы останавливались по дороге.

Похоже, что меня здорово вырубило.

Если ты подвергаешь свой организм постоянным стрессовым нагрузкам, используя его на пределе возможного и не давая достаточно времени на восстановление, такое может случиться с каждым.

Я выглянул в окно. Мы находились в частном секторе, машина стояла во дворе небольшого дома, откуда-то из-за обветшалого забора доносилось кудахтанье кур.

— О, — сказал я. — Значит, у тебя все-таки есть знакомый ветеринар.

— В каком-то смысле, — сказала. Ирина.

На крыльцо вышел высокий, плотный мужчина с длинными черными волосами и окладистой бородой. Он передвигался довольно характерной походкой, и я сразу опознал в нем бывшего военного, несмотря даже на длинную рясу, которую он носил.

По крайней мере, это не было похоже на засаду.

Пока.

— Священник? — удивился я. — Не думаю, что все настолько плохо.

— Это отец Григорий, — сказала Ирина.

— Твой духовник?

— Просто знакомый.

Спустившись с крыльца, первым делом отец Григорий закрыл ворота, через которые мы въехали во двор, предварительно осмотрев улицу долгим внимательным взглядом на предмет… черт его знает, на какой предмет. Может быть, бесов выслеживал.

Когда он подошел к машине, Ирина уже вышла наружу.

— Привет, — сказала она. — Извини, что без предупреждения.

— Тебе тут всегда рады, — сказал отец Григорий низким, хорошо поставленным голосом, которым с одинаковым успехом можно и проповеди зачитывать и приказы во время боя раздавать. — Что-то случилось?

Ирина жестом указала на меня, как раз начавшего вылезать из машины. Стоило мне открыть дверцу, как он заметил мои окровавленные джинсы, и глаза его на мгновение округлились от удивления. Вряд ли он удивился виду огнестрельного ранения, подумал я. Скорее, он не ожидал, что Ирина в принципе может привезти ему такой подарок.

— Здравствуйте, отец Григорий, — сказал я.

— Можно просто Гриша, — сказал он.

— Я тогда просто Вася, — сказал я. — Или Чапай.

— Почему Чапай? Плаваешь плохо?

— Потому что Иванович, — сказал я.

— И кто тебя подстрелил? Белые?

— Враги, — сказал я.

— Хорошо, что не друзья, — сказал он. — Получается, ходишь ты дорогами нечестивыми и творишь дела неправедные?

— Я бы так не сказал.

— Тогда почему к обычному врачу не пойдешь?

— Долго и сложно объяснять, — сказал я.

Гриша посмотрел на Ирину, та кивнула.

— Это действительно сложно, — сказала она.

— Ладно, пойдем в дом, там разберемся, — сказал Гриша. — Обопрись на меня, Чапай.

Мы вошли в дом. Он был небольшой, деревянный и весьма аскетично обставленный.

Гриша указал мне на диван.

— Ложись и портки скидывай.

— Кровью всю мебель залью, — предупредил я.

— И то верно, — согласился он. — Сейчас подстелим что-нибудь.

Он сходил в другую комнату, вернулся с куском клеенки, очевидно, служившей ему скатертью, и постелил на диван. Я расстегнул джинсы.

— Помоги ему, Ириш.

— Сам справлюсь, — сказал я, стиснув зубы. Я, конечно, не против, чтобы женщины стаскивали с меня штаны, но не при таких обстоятельствах.

Гриша ушел на кухню и вернулся с саквояжем, внутри которого что-то металлически позвякивало. В другой руке у него была бутылка водки.

— Анестезия, — сказал он. — Действует хреново, но другой нет.

— Обойдусь, — сказал я.

Он присел рядом и осмотрел мою ногу. И хотя он был предельно аккуратен, когда его пальцы щупали место вокруг раны, меня пронзило новым приступом боли.

— Уверен, что обойдешься? — спросил он. — Выходного отверстия нет, получается, что пуля внутри и ее доставать надо. Это, сын мой, если ты не в курсе, довольно болезненный процесс.

— Я в курсе.

— Служил? — спросил он.

— Служил.

— Где?

Я хотел было сказать, что писарем в штабе отсиделся, но потом сообразил, что этот фильм еще не сняли. Однако, распространяться о подробностях своей службы я все равно не собирался. Там на данный момент и конфликтов-то никаких нет.

Ну, или есть, но нас они пока не касаются.

— В разных местах, — сказал я.

— Афган?

Я покачал головой. В Афгане, судя по возрасту, мог служить и сам Гриша, и если он спросит меня о каких-то общих местах, которые известны всем, кто там побывал, я засыплюсь.

— Спецназ ГРУ. Африка, в основном.

— Ясно, — сказал он, и уважения в его голосе чуть прибавилось. — Ты полежи еще немного, я пойду инструменты простерилизую.

— Вообще без проблем, — сказал я, и он снова ушел.

Ирина сидела на стуле, смотрела на меня и выражение ее лица было… странным. Задумчивым.

— Он вообще врач? — спросил я.

— Исключительно опыт полевой медицины, насколько я понимаю, — ответила она.

— Меня устраивает, — сказал я.

Ирина пожала плечами.

Это было даже лучше, чем ветеринар, потому что ветеринарам вряд ли доводилось вытаскивать пули. Ну, по крайней мере, не на постоянной основе.

Гриша вернулся, неся поднос с инструментами. Рукава рясы он закатал до локтя и даже одноразовые хирургические перчатки где-то нашел, и они забавно смотрелись на его мощных, мускулистых, волосатых руках.

Присев рядом со мной, он снова покосился на бутыль с водкой.

— Точно не будешь?

— Нет, — сказал я. — Но если тебе надо, то накати.

— Я лучше опосля, — сказал он и взялся за скальпель. — Ты, ежели что, громко не ори, а то соседи подумают, что я бесов из кого-то изгоняю.

— Так это ж вроде твои прямые обязанности, — заметил я.

— Народу не нужны нездоровые сенсации, — сказал он. — Артерия не задета, повезло тебе.

Угу.

Ничего нового он мне не сказал. Если бы артерия была задета, мы бы с ним тут не разговаривали, потому что я бы к этому моменту уже помер.

Он вздохнул, привычным движением перехватил скальпель и сделал надрез, расширяя рану. Я не заорал.

Было терпимо. В смысле, мне в жизни приходилось и худшие вещи терпеть, и физическая боль от огнестрельной раны этот список отнюдь не возглавляла.

Гриша отложил скальпель и взялся за щипцы, сноровисто засунув их внутрь раны. И я опять не заорал.

Ну, почти.

Только зашипел и зубами поскрежетал немного.

— А я-то надеялся, что ты сознание потеряешь, — сказал Гриша. — Так бы оно намного проще было.

— Шестерых еще прихвати с собой, — прошипел я.

— В следующий раз обязательно, — сказал он и снова задвигал щипцами в ране. — Ага, нащупал, с Божьей помощью.

За этим последовал еще один пароксизм ясной и ослепительной боли, а потом он вытащил щипцы и небрежно бросил пулю на пол и взялся за иглу. Всего несколько стежков, и дело было сделано.

Он принялся накладывать повязку.

— Жить будешь, — сказал он. — Сделал аккуратно, как мог, но шрам, конечно, останется, но у тебя их и так целая коллекция.

— И ее жемчужиной он точно не будет, — сказал я. — Спасибо, Гриша.

— Пожалуйста, — сказал он. — С рукой что?

— Царапина.

Он продезинфицировал рану и наложил еще одну повязку.

— Надо ли мне говорить про постельный режим, покой, обильное питье и прочее, что ты уже и так должен бы знать?

— Не надо, — сказал я. — Тем более, что покой мне только снится.

— Времена такие, — вздохнул он. — Лихие времена.

Гриша откинулся на спинку стула, содрал с рук хирургические перчатки и бросил их на пол. Тоже довольно привычным жестом.

— Ирина мне о тебе раньше не рассказывала, —сказал он.

— Работали вместе, — сказала Ирина. — А не рассказывала, потому что Василия долго тут не было, да и случая не представилось.

Ну я-то ладно, а с этим отцом Григорием-то она когда успела познакомиться? Он ее духовник, что ли? Четыре года назад Ирина не показалась мне особенно религиозной, и совсем не каялась после того, как мы с ней согрешили…

Но люди меняются. Четыре года — довольно солидный срок, а учитывая потрясения, которые произошли со страной…

— Ладно, — сказал отец Григорий и строго посмотрел на меня. — Поведай мне свою историю, Чапай.

— А это обязательно? — я попытался сесть в кровати, но не нашел в себе достаточно сил. Через минуту еще раз попробую. — Мне так-то идти надо.

— В таком состоянии, сын мой, ты далеко не уйдешь, даже если я тебе позволю, — сказал он.

— Ты не понимаешь, Гриша, — сказал я. — У меня на спине нарисована мишень, и фигня может начаться в любой момент. Я не хочу подвергать вас лишней опасности, ведь будут стрелять в меня, а могут попасть в вас.

— И кто же, позволь спросить, тебе на спине мишень-то эту нарисовал? — спросил он.

— Это как раз часть той сложной и длинной истории.

— А времени у нас достаточно, — сказал отец Григорий. — Ирина, помнишь, где кухня-то?

— Конечно, Гриш.

— Поставь чайник, — попросил он.

Она кивнула и вышла, а Гриша снова повернулся ко мне.

— Я тебя не знаю, — сказал он, приглушив свой голос раза в три. — И не уверен, что хочу узнавать. Но Ирина — подруга моей жены, и моя тоже, и я не хочу, чтобы ты втравил ее в какие-то неприятности.

Прозвучало это как-то не слишком по-христиански. Довольно угрожающе прозвучало.

— Я тоже не хочу, — напомнил я. — Поэтому мне и нужно уйти.

— Кто тебя преследует?

— Люди, которые могут найти меня где угодно и когда угодно, — сказал я. — И которые уже проделали во мне эти две дырки.

Он покачал головой.

— Ты уходишь от ответа.

— Потому что я не хочу врать, а правде ты не поверишь, — сказал я.

— Ты помнишь, что разговариваешь со священником? Я верю в большого бородатого парня на небесах, так что и твою историю готов услышать.

Да и какого черта?

Хочет услышать историю? Так будет ему история.

— Я из будущего, — сказал я. — И меня преследуют хронодиверсанты из еще более отдаленного будущего.

И я вкратце пересказал ему мою историю, начиная с того самого вечера на пустыре в Люберцах. Пока я говорил, на кухне начал свистеть старомодный чайник, и Ирина вернулась в комнату, неся в руках поднос с чашками и сахарницей. Я улыбнулся ей, но не стал прерываться и, опустив все же некоторые подробности, закончил свой рассказ.

Замолчав, я откинулся на подушку и стал ждать, и ждать мне пришлось довольно долго. Гриша сидел, сжав кулаки, смотрел в стену и переваривал полученную от меня информацию.

Ирина тоже молча ждала его вердикт. Может быть, ради этого она и притащила меня именно сюда, а не отвезла в больницу, пока я был без сознания и не мог бы ей возразить.

— Сдается мне, что ты говоришь правду, — сказал, наконец, отец Григорий. — Или же твоя способность врать превосходит мою способность распознавать ложь, что весьма сомнительно.

— Есть еще вариант, что я верю в то, что я говорю, потому что я сумасшедший, — подсказал я.

Он покачал головой.

— Я по первому образованию психиатр, — при этих словах я бросил быстрый взгляд на Ирину, но та не смутилась и даже не отвела взора. — Конечно, сложно сказать наверняка без более серьезного обследования, но пока впечатление безумца ты на меня не производишь. До тех пор, по крайней мере, пока не пытаешься отсюда уйти.

— Здравомыслие и отвага, — сказал я.

Психиатр, военный, священник. Глядя на карьерные перипетии отца Григория, можно было предположить, что жизнь у него тоже была весьма интересная.

А он даже жениться умудрился. Мне вот так и не удалось…

Впрочем, какие мои годы?

Я снова посмотрел на Ирину.

— Выходит, что они пытаются тебя убить, потому что ты стоишь на дороге будущего?

— Скорее, создаю помехи, — сказал я.

— А ты не думал о том, чтобы просто отойти с дороги?

— Я мог бы рассмотреть такой вариант, — сказал я. — Проблема только в том, что будущее, которому я мешаю больше всего, мне не нравится. И тебе, я уверен, оно тоже не понравится. Если доживешь.

— Бог не посылает человечеству испытаний, которые оно не может пройти, — сказал отец Григорий. Все-таки, у верующих свой взгляд на вещи. Довольно специфический, и очень может быть, что взаимопонимания мы с ним не найдем. — Ядерная война, ты говоришь?

— Падение цивилизации.

— И ее возрождение.

— В довольно неприятном виде, — сказал я. — Ты, конечно, можешь сказать, что это проверка, но мне кажется…

— Когда кажется, надо креститься, — назидательно сказал отец Григорий. — Ты вообще веруешь?

— Нет, — сказал я. — Научный материализм, все такое.

— Значит, твое время еще не пришло, — сказал он. — Пути Господни неисповедимы. Возможно, ты оказался здесь не случайно. Возможно, Он направляет твою руку и использует тебя, как свое оружие, чтобы не дать этому будущему стать настоящим.

Я предпочел бы думать, что руку мою направляю только я сам, но промолчал. Втягиваться в религиозный спор в моем состоянии мне совершенно не хотелось.

Мне хотелось спать, но я понимал, что должен уйти.

— И что же ты собираешься делать?

— Точного плана у меня пока еще нет, — сказал я. — Но, если в общих чертах, то я намерен мешать им и дальше.

— Действуя вслепую, ты можешь как принести благо, так и навредить.

— Я готов выслушать альтернативное предложение, — сказал я. — Если оно не связано с тем, чтобы я пошел в лес и тихо там застрелился.

— Самоубийство — тяжкий грех, сын мой, — сказал он. — К нему ведут малодушие, уныние, маловерие, но мне почему-то кажется, что это все не про тебя.

— Да я ж для общего дела, типа, — сказал я.

— Даже не шути по этому поводу, — строго сказал он. — Что же до альтернативного плана… Тебе надо отдохнуть, по крайней мере, до утра, а утром мы вместе с тобой еще раз обо всем подумаем.

Утро вечера мудренее, ага. Если бы мы были в какой-нибудь сказке, то это бы наверняка сработало. Ну, может быть, и не наверняка, но шансы какие-то все равно бы были.

Но в реальности они стремились к нулю. Если ты не можешь решить какую-то задачу из-за отсутствия у тебя нужных знаний, то ты не можешь решить ее ни вечером, ни утром, потому что знания сами по себе ниоткуда не возьмутся.

Даже если отец Григорий будет молиться всю ночь.

А ждать, пока профессор построит свою машину времени, чтобы заглянуть в будущее, я не могу. Тут лишнюю пару дней-то прожить — уже проблема, что уж о нескольких годах говорить.

Даже в монастырь не уйдешь, хронодиверсанты и там найдут.

— В общем, отдыхай пока, — сказал Гриша, поднявшись на ноги и осторожно потрепав меня по здоровому плечу. — А я пойду поработаю.

Он вышел, и мы с Ириной остались наедине.

— Чая?

— Да, спасибо.

Я принял чашку здоровой рукой и сделал глоток. Не большой поклонник этого напитка, но организму требовалась жидкость, и в этом качестве чай был не хуже любой другой.

Ирина села на стул, на котором раньше сидел отец Григорий, рядом со мной.

— Видишь, я не сумасшедший, — сказал я.

— Или же ты умеешь врать лучше, чем Гриша умеет распознавать ложь.

— Это вряд ли, — сказал я.

— Да, вряд ли, — согласилась она. — Значит, ты и правда из будущего?

— Угу.

— И будущее наше безрадостно.

— Фигня, — сказал я с беспечностью, которой даже отдаленно не испытывал. — Теперь я здесь, и значит, что все будет хорошо.

Глава 47

— Ты сам-то в это веришь? — спросила она, слегка изогнув бровь.

— Нужно быть оптимистом, — сказал я. — Нужно верить, что в конечном итоге все закончится хорошо.

— Но не стоит питать ложных надежд, — сказала она. — Все плохо, и похоже, что станет еще хуже.

— Значит, ты все-таки мне веришь?

— Я предпочла бы записать тебя в сумасшедшие, но Гриша не подтвердил эту версию, — сказала она.

— Как вы вообще с ним познакомились? — поинтересовался я.

— Его жена работает в нашей школе.

— Материалистический рационализм преподает?

— Материалистический рационализм в школах не преподают, — сказала она. — И тебе об этом прекрасно известно. Или должно быть прекрасно известно, если ты тот же самый Василий, что и четыре года назад. Физику она ведет, и классное руководство.

— Тоже неплохо, — согласился я. — А когда она с работы-то придет?

— Нескоро, — сказала Ирина. — Она вечерами в кафе подрабатывает. Времена сейчас сам знаешь, какие. На одну учительскую зарплату не прожить.

— А ты?

— А что я? Я по выходным на рынке торгую, знакомую подменяю, — сказала Ирина.

Я почувствовал себя виноватым, хотя, вроде бы, моей личной вины тут и не было. Наверное, если бы все это время я был здесь… Черт его знает, что было бы.

И потом, когда я прыгал в портал, я же не знал, что вернусь только через четыре года.

— А как ты сегодня оказалась рядом с тем пустырем в столь подходящее время? — спросил я.

— Подозреваешь, что я тоже хронодиверсант? — спросила она.

— В моем положении ничего нельзя исключать, — честно сказал я. Я уже говорил, что честность — лучшая политика? Впрочем, мне часто доводится разные глупости говорить.

— Случайно я там оказалась, — сказала Ирина. — Ходила по квартирам учеников профилактические беседы с родителями проводить. Или с тем, кого застану, потому что родители, как правило, в это время на работе, а вечером по нашему милому городку в одиночку ходить небезопасно. Увидела твою машину, подумала, что ты где-то рядом, решила дождаться чтобы еще раз поговорить. Наверное, прошлый раз я была с тобой слишком резка. Особенно если все, что ты рассказал, происходило на самом деле.

— Так оно и происходило, — сказал я.

Там еще много чего происходило, о чем я не рассказал, но о свернутой шее куратора, например, ей лучше не знать. Крепче спать будет.

— Понятно, — сказала она. — И значит ты — тот самый рыцарь в сияющих доспехах, воин без страха и упрека, стоящий на страже нашего будущего?

— Да, вы обречены, — согласился я. — Потому что доспехов у меня нет, даже тех, которые не сияют.

— Вот это больше похоже на того Василия, которого я знала четыре года назад, — сказала она.

— Но я в этом деле не один, — сказал я, стремясь хоть в чем-то ее обнадежить. — У меня есть соратники. Бывшие офицеры, ученые… Вместе мы наверняка что-нибудь придумаем.

— А вы не боитесь сделать еще хуже? — поинтересовалась она.

— Хуже, чем ядерная война?

— И то верно, — она вздохнула. — Я смотрю, ты по мелочам не размениваешься, Василий. Если преподавать, то физкультуру, если спасать, то все человечество, да?

— Таков уж я.

— Но я так понимаю, что в школу ты не вернешься?

— Надежда Анатольевна ясно дала понять, что она будет против такого варианта, — ухмыльнулся я. — Да и потом, помнишь про мою мишень на спине? Думаю, в ближайшее время мне противопоказана работа с людьми.

Да и отсюда было бы неплохо уже свалить. Не хотелось бы подвергать Ирину и отца Григория лишней опасности. Конечно, лучше бы я об этом подумал, когда Ирину за руль посадил, но тогда у меня и выбора-то особого не было.

И с одной стороны мне было здорово от того, что Ирина сидит рядом, а с другой я тут же начал за нее нервничать.

— Как они тебя находят? — вот это я понимаю, вопрос по существу.

— Здесь работает несколько команд, и у них могут быть свои методы, — сказал я. — Полагаю, они ориентируются на следы, которые остаются во времени. Допустим, сегодня отец Григорий вытащил из меня пулю, завтра он напишет об этом в своих мемуарах, а послезавтра они эти мемуары прочитают и вычислят точную дату.

Но на пустыре, где состоялся мой последний контакт с хронодиверсантами, я ни с кем не контактировал, и даже если бы меня заметил какой-нибудь случайный прохожий, вряд ли он стал бы записывать это в своем дневнике так подробно, чтобы потомки смогли бы меня вычислить.

Значит, существует какой-то еще способ.

— Не думаю, что Гриша начнет писать мемуары, — сказала Ирина.

— На старости лет люди чем только ни начинают заниматься, — сказал я. — Даже тем, в чем бы их никто из знакомых не заподозрил.

— И кстати, о пуле, — сказала Ирина и посмотрела на пол. — А где она?

Я приподнялся на локте и тоже посмотрел вниз. Пули не было. Капли моей крови на деревянном полу были, а пули — нет.

— Полагаю, она отправилась в свое время, — сказал я. Не могла сделать это на час раньше, тогда бы отцу Григорию не пришлось внутри меня железными щипцами ковыряться… Хотя, он бы все равно ковырялся, может быть, даже дольше, пытаясь убедиться, что никакого чужеродного металла в моем организме не присутствует. Любой бы на его месте пытался — выходного отверстия-то нет.

— Или закатилась в щель между досками.

— Ты все-таки сомневаешься?

— Или ищу более рациональное объяснение просто по привычке, — сказала она.

— Моя версия вполне рациональна, — сказал я.

— Но если все вещи и люди возвращаются в то время, которому они принадлежат, почему ты еще здесь?

— Хороший вопрос, — сказал я. — И ответа у меня нет. Кто-то считает, это происходит потому, что в своем времени я умер.

— Но ты с этим не согласен?

— Я исхожу из допущения, что если бы я умер, я бы это запомнил.

— Но ведь это же абсолютно не факт, — сказала она. — Возможно, это защитная реакция твоего организма, человек ведь не должен помнить свою собственную смерть.

— Так-то человек и во времени проваливаться не должен, — сказал я. — Так что привычные нам законы природы тут не работают.

— А ты не думаешь, что это произошло не просто так? — спросила она. — Может быть, это не случайность, что именно ты попал именно в этот момент времени?

Дом священника — самое подходящее место, чтобы вести разговоры о присутствии в нашей жизни высшей силы, по замыслу которой я здесь оказался, но мне эта теория показалась весьма сомнительной.

— Мы сейчас говорим о Боге? — уточнил я.

— Необязательно. Возможно, мы сейчас говорим о непреодолимой силе мироздания, которая привела тебя сюда, в место и время, где ты и должен был быть, чтобы все исправить.

— Это оптимистичная версия, но я сходу могу назвать несколько ее недостатков, — сказал я. — Во-первых, если мироздание действительно рассчитывало, что я могу что-то исправить, ему бы следовало оставить для меня более подробные инструкции. А во-вторых, строго говоря, оно перенесло меня в восемьдесят девятый, и не имеет никакого отношения к тому, что я оказался здесь, в девяносто третьем.

То, что я оказался здесь, в девяносто третьем, это исключительно мой косяк, и если у мироздания действительно были на меня какие-то планы, то шансы на их воплощение были упущены четыре года назад.

— Может быть, мироздание работает тоньше, чем ты думаешь, и вносит коррективы в свой первоначальный замысел, — сказала она.

— Ну, это уже больше похоже не на слепую стихийную силу, а на промысел того большого парня на облаке, — возразил я. — А я, помимо всего прочего, не похож на чувака, которого ему стоило бы выбирать в свои паладины.

— Возможно, какие времена, такие и паладины, — ее губы тронула легкая улыбка.

— Это очень удобная позиция, которая позволяет свалить ответственность на кого-то еще, — сказал я. — Особенно удобно, если этот кто-то еще — неперсонифицированная стихийная сила природы или что-то вроде того.

— Это вовсе не отменяет личной ответственности, — сказала Ирина. — Скажем, тебе дали микроскоп, но только тебе решать, будешь ли ты исследовать микромир в поисках лекарства от рака или забивать им гвозди. Кстати, в твоей версии будущего нашли лекарство от рака?

— Нет, — сказал я. — Зато, говорят, там появилось много других болезней.

— Так твой вариант тоже не очень хорош?

— Я думаю, что он не оптимальный, — сказал я. И не факт, что ядерной войны не случилось и там, я ведь даже до обещанной пандемии оттуда свалил. — Поэтому я предпочел бы выбрать что-то еще. Ну, если бы знал, как вообще выбирать и на что может повлиять то или иное решение.

— Слишком сложная задача для одного человека, — сказала Ирина.

— С другой стороны, кому интересны простые задачи? — вопросил я. — Как бы там ни было, что бы там меня ни вело, силы мироздания, воля богов или чистая случайность, я считаю, что шансы на изменения есть всегда, а значит, не стоит терять оптимизма.

— Но готовиться надо все равно к худшему.

— Это уж как водится, — сказал я. — Поэтому мне и надо уйти отсюда. Я не хочу подвергать вас опасности.

— Вроде бы все спокойно.

— Это всегда происходит внезапно, — сказал я. — И тот факт, что до сих пор этого не случилось, отнюдь не свидетельствует о том, что этого не случиться через пару минут. Или секунд. Или часов. Все слишком неопределенно.

— Может быть, ты и прав, — задумчиво сказала она.

— Конечно же, я прав, — сказал я. — Поэтому мне нужны мои штаны.

— Грязные и окровавленные?

— Может быть, они грязные и окровавленные, — сказал я. — Но это мои штаны. И других штанов у меня нет.

Она сходила в другую комнату и вернулась, неся мои джинсы. Она держала их двумя пальцами за пояс, который был относительно чистым, и на ее лице было такое выражение, словно она принесла вещь из чумного барака.

— Ты уверен? Может быть, попросить запасные штаны у Гриши?

— А что, у него много запасных штанов? — спросил я. Девяностые же на дворе. Или он отдаст свои последние, потому что под рясой все равно не видно?

— Могу спросить.

— Не надо, — преодолев небольшую слабость, я сел на кровати, забрал у нее джинсы и натянул на себя. Сойдет до тех пор, пока я не найду что-нибудь… не, даже не получше, а хотя бы почище.

Куртка обнаружилась на вешалке, все содержимое по-прежнему было в карманах, включая и пистолет. Я натянул кроссовки, и тут на меня накатила очередная волна слабости, и мне даже пришлось опереться на стену, чтобы не упасть.

— Хм, — сказала Ирина. — Знаешь, а я ведь на какой-то момент начала думать, что ты не человек, а киборг, присланный из будущего.

— И вместо сердца — пламенный мотор, — сказал я. — С чего такие выводы?

— Я, конечно, не так много знаю об огнестрельных ранениях, но, по идее, следующие несколько дней тебе положено лежать без сил, — сказала она.

— Разве ж это ранение. Это царапина.

— Ну-ну, — сказала она и протянула мне руку. — Пойдем.

— Э… в смысле?

— Ты думаешь, я пущу тебя за руль в таком состоянии? — спросила она. — А если ты врежешься не в дерево или столб, а в другую машину? Или пешехода собьешь? Я не готова рисковать чужими жизнями, знаешь ли.

— Весь смысл этого плана в том, чтобы вывести людей из-под удара, — сказал я. — Гришу, его жену, тебя…

— По поводу Гриши и его жены у меня возражений нет, — сказала Ирина. — Но, как я уже говорила, это слишком сложная задача для одного человека.

Я покачал головой.

— Я не смогу нормально драться, постоянно оглядываясь на тебя.

— Когда начнется драка, я отойду в сторону.

— Это так не работает.

— Тогда иди пешком, — сказала она и махнула рукой. — Город в той стороне.

Тут ко мне в полной мере вернулась вся моя подозрительность.

С одной стороны, мне очень льстило ее желание отправиться со мной, потому что оно показывало, что я ей все-таки не безразличен. Но с другой…

А что, если дело совсем не в том, что я ей не безразличен? Если она все-таки из этих, из хронодиверсантов, возможно, из какой-то новой команды, о которой я еще не знаю, и пытается сделать так, чтобы я танцевал под их дудку? Что, если все это было подстроено с самого начала?

Если местные смогли подселить в один подъезд со мной майора Савельева из отдела Х, и выдать его за обычного соседа, то что мешало еще одной группе злонамеренных потомков внедрить Ирину в школу в далеком восемьдесят девятом году? И ее первая реакция на встречу со мной в девяносто третьем была вызвана отсутствием инструкций на случай моего возвращения, а теперь, после того как она эти инструкции получила…

Паранойя, скажете вы, но даже если вы параноик, это еще не значит, что агенты мирового правительства не пытаются облучать вас микроволнами через стену.

И в таком случае мне следовало бы согласиться на ее компанию просто для того, чтобы за ней присматривать. Как говорится, держи друзей близко, а врагов еще ближе.

Но если она — обычный человек, тем самым я подвергну ее неоправданному риску. И если она обычный человек, и с ней из-за меня что-то случится, я никогда себе этого не прощу.

Впрочем, с ней в любом случае может что-то случиться из-за меня. Как только хронодиверсанты прознают о том, что она мне небезразлична, это сделает ее, как минимум, ценным заложником, и нарисует на ее спине такую же мишень, как у меня. А они узнают, если до сих пор не узнали…

Я не смогу ее защитить, если меня не будет рядом.

Вот же фигня. При любом раскладе получается, что мне нужно пустить ее за руль, делая ситуацию еще более сложной. И ведь это я сам себе все усложнил…

— Ты так напряженно думаешь, что я буквально вижу, как у тебя шарики за ролики заскакивают, — сказала Ирина.

— Это потому, что у меня потрясающие запасы ума, — сказал я. — И чтобы им раскинуть, мне требуется больше времени, чем обычному человеку.

— И что ты надумал?

— Поехали.

Она подставила мне плечо, и мы вышли во двор, где обнаружили весьма удивленного отца Григория.

— Я разве не говорил про постельный режим?

— Нам действительно пора, Гриш, — мягко сказала Ирина, беря дипломатическую миссию на себя. — Да и Галина скоро вернется, и вряд ли будет рада, что мы превратили ваш дом в полевой госпиталь.

— Галина — женщина умная и все правильно поймет, — сказал Гриша. — А вот ты точно понимаешь, во что ты ввязываешься, Ирин?

— Нет, — сказала она.

— Если его рассказ правдив, то…

— То он бьется за наше будущее, — сказала Ирина, и ее рука чуть сильнее сжала мой локоть. — И он не должен делать этого в одиночку.

— Тогда давай я с ним пойду, — сказал Гриша. — У меня хотя бы боевой опыт есть.

Мысленно я ему за это предложение даже поаплодировал. Не каждый человек способен на такое. Променять налаженный быт и любимую женщину на смертельный риск в компании человека, которого он до этого дня даже не встречал ни разу.

Или он действительно поверил, что над общим будущим человечества нависла смертельная ядерная угроза, или…

Может, и не такой уж налаженный у него быт подсказала моя худшая половина. Может, и женщина не такая уж любимая. Может быть, он рад любому предлогу, чтобы снова окунуться в ту атмосферу опасности, которую он до сих пор не может забыть.

Некоторые люди даже оказавшись дома так и не возвращаются с войны.

Искренне надеюсь, что у отца Григория не тот случай.

— А еще у тебя есть жена, — напомнила Ирина. — И, поверь мне, существуют вещи, которые даже самая умная женщина правильно не поймет. Поэтому иди домой, помой пол, сожги все окровавленные тряпки и жди супругу с работы.

Отец Григорий покачал головой.

— Я не должен этого допускать, — сказал он. — Да и ты, Чапай, не должен этого допускать.

Если отбросить в сторону все мои предыдущие рассуждения, то отец Григорий был прав. Я не должен был этого допускать, я обязан контролировать ситуацию и не допускать гражданских в зону военных действий.

Но если посмотреть на ситуацию под другим углом, то они уже все в зоне военных действий, и…

— Может быть, — я пожал плечами. — Но у нее ключи от моей машины.

Глава 48

Кашпировского Петрухе заполучить не удалось. Кашпировский набирал популярность и вовсю гастролировал по стране, так что выцепить его даже у бывшего офицера КГБ не было никакой возможности. Вместо него он пригласил альтернативный вариант — молодого и неприятного на вид гипнотизера, отзывавшегося на имя Арнольд.

Он был высок, мускулист, смазлив, хорошо одет и производил впечатление типичного успешного шарлатана.

Когда мы с Ириной вошли в кабинет Петрухи, взгляды обоих присутствующих мужчин обратились на нее, что и неудивительно. Но потом Петруха сумел совладать с собой, скосил глаза на меня и заметил новые повязки и новые заплатки на свежепостиранных джинсах.

— Были еще инциденты? — спросил он.

— Ничего, что было бы достойно упоминания, — сказал я. — Обычная рабочая обстановка.

— Понял, принял, — сказал Петруха. — А кто твоя очаровательная спутница?

— Это Ирина, — сказал я. — И она в курсе.

— И это все, что мне нужно знать? — уточнил он.

— На данный момент — да, — сказал я.

— Чудесно. Тогда давайте приступим к делу. Это Арнольд, и он говорит, что может нам помочь не хуже Кашпировского.

— Кашпировский — неудачник, случайно оседлавший волну популярности. Сценический гипноз имеет мало общего с искусством, которым я владею, так что я не только не хуже Кашпировского, я лучше него, поскольку являюсь последователем самого Месмера и весьма тщательно изучил все его труды. Я так понимаю, работать будем с вами? — поинтересовался Арнольд, протягивая мне руку.

Рукопожатие у него было твердым и в какой-то момент он даже попытался зажать мою ладонь в тиски, но у него ни черта не получилось. Самоутверждаться за мой счет — это плохая идея.

— Угу, — сказал я. — Со мной.

— Тогда присаживайтесь на этот стул, — сказал он.

Я присел на этот стул, а Петруха вежливо взял Ирину под локоток и проводил ее до дивана, с которого должен был открываться отличный обзор на происходящее. После того, как зрители разместились в зале, Арнольд вытащил из кармана какой-то блестящий медальон на цепочке и принялся раскачивать его перед моим лицом.

Это раздражало.

— Должен сразу предупредить, что я не верю в гипноз, — сказал я.

Арнольд бросил взгляд в сторону заказчика.

— Это может затруднить мою работу, — сказал он.

— Гонорар не повышу, — беззаботно сказал Петруха.

Арнольд вздохнул и снова принялся шатать передо мной свой маятник.

— Сосредоточьтесь на том, что вы видите, — сказал он мне. — Слушайте звуки моего голоса. Ваше дыхание ровно и глубоко…

Строго говоря, этот кабинет принадлежал не Петрухе, а одному из его деловых партнеров, который снимал под офис целое историческое здание в центре Москвы, на Маросейке. В здании было два этажа, и всего один вход, рядом с которым, особо даже не скрываясь, дежурила вооруженная охрана Петрухи.

Молчаливые суровые парни с явно непростым прошлым. Они расположились на улице, они заняли вестибюль, они дежурили у окон и в коридорах на этажах, а обычным офисным сотрудникам предложили пораньше уйти домой. Петруха делал ставку на то, что если информация о том, чем мы здесь занимаемся (может, Арнольд в своих мемуарах о странном случае в его практике на заре карьеры напишет или еще что), просочится в будущее, обычным своим наскоком хронидиверсанты ничего не добьются, а использовать тяжелое оружие или бомбы в центре Москвы они все же не рискнут, опасаясь внести в прошлое слишком уж радикальные изменения.

Впрочем, ребята из основной ветки могли бы на такое пойти, поскольку считали, что у них все схвачено и только мое присутствие им мешает. Но остальные бы точно не рискнули.

Кабинет, в котором мы находились, был обставлен в эклектичной стилистике роскоши девяностых. Натуральная кожа, мебель из каких-то дорогих пород дерева, абсолютно не сочетающиеся с цветом стен картины, гипсовая лепнина на потолке. Дорого-богато, настолько дорого и богато, что у любого нормального дизайнера из моего времени уже бы потекла кровь из глаз…

— Ваши веки тяжелеют…

Вчера Ирина привезла меня к себе. Она жила одна в крохотной однокомнатной квартирке, сразу же уложила меня на единственную кровать и стянула штаны. Не то, чтобы я возражал против подобного развития событий, но был слишком слаб для того, что напрашивалось следующим ходом.

Впрочем, она всего лишь бросила мою одежду в стирку и пообещала заштопать все, что там еще можно было заштопать. А потом мы говорили, очень долго. Она рассказала мне о четырех годах, в течение которых я отсутствовал, а я ей… В общем, тоже много чего рассказал.

Мы вели себя, как хорошие друзья, встретившиеся после очень долгой разлуки, произошедшей не по их вине, а по воле обстоятельств. И если сначала это был очень аккуратный разговор, в ходе которого мы оба пытались избегать острых и потенциально травмирующих тем, то ближе к полуночи, после легкого ужина, приготовленного на скорую руку из остатков нашедшихся в холодильнике продуктов, мы достигли какого-то нового уровня откровенности, словно того разлада между нами и вовсе не существовало.

* * *

Я проснулся от того, что Петруха аккуратно тряс меня за плечо. Арнольд стоял чуть поодаль со смущенным лицом и рассматривал безвкусную лепнину на потолке.

— Я что-нибудь пропустил? — поинтересовался я. — Мы добились результата?

— Пусть специалист нам скажет.

— Пациент абсолютно не гипнабелен, — заявил специалист. — Что я могу сделать, если он не поддается?

— Вчера ты пел мне другую песню, — заметил Петруха. — Что для тебя нет ничего невозможного, и ты сможешь ввести в транс любого.

— Потому что это первый случай в моей обширной практике, — объяснил Арнольд. — Обычно я могу найти ключики к любому человеку, но с такой защитой я сталкиваюсь впервые. Он абсолютно закрыт, и… Это все равно, что лбом в каменную стену долбиться. Никогда с таким не сталкивался.

Похоже, что если он и будет писать мемуары, то этот случай обойдет стороной. Редко кто готов вспоминать о своих неудачах, и особенно этого не любят делать всякие шарлатаны.

— Ладно, спасибо за попытку, — сказал Петруха и протянул Арнольду конверт с деньгами. Довольно тонкий конверт. Полагаю, в случае успеха он был бы гораздо более пухлым. — Счастья, здоровья, удачи во всех начинаниях.

Арнольд убрал конверт во внутренний карман пиджака, даже не взглянув на его содержимое, и удалился с гордо поднятой головой.

— Вообще ничего? — спросил я.

— Ты очень затейливо храпел, — сказала Ирина. — Но это вообще не новость, и я полагаю, что вы рассчитывали на несколько иной результат.

— И, прежде чем мы предоставим шанс следующему кандидату, я хотел бы переговорить с тобой с глазу на глаз, — сказал Петруха.

— Следующему кандидату?

— Ты же не думал, что я не подстрахуюсь от возможных неудач? — сказал Петруха.

— Мне выйти? — поинтересовалась Ирина.

— Нет, это было бы невежливо, — сказал Петруха. — Лучше мы с Чапаем сами выйдем. Ничего такого, обычные мужские разговоры…

— Развлекайтесь, мальчики, — сказала Ирина и принялась перебирать наваленные на журнальном столике свежие выпуски глянцевых журналов для мужчин. Ну, знаете, из тех, где в основном дорогие машины, разнообразное оружие и полуголые женщины, позирующие на фоне этого вот всего. Сомневаюсь, что она найдет там что-то для себя интересное.

Мы вышли в приемную, где дежурили двое Петрухиных боевиков с «калашниковыми» в руках.

— Десять минут, парни, — попросил Петруха. — Потом возвращайтесь на пост.

— Конечно, шеф.

— Это только из-за меня ты на военном положении или еще что-то случилось? — поинтересовался я, когда мы остались вдвоем.

— Это не военное положение, это почти обычная рабочая атмосфера, — вздохнул он. — Успокойся, не только из-за тебя. Конкуренты активизировались, но думаю, что за пару дней я все утрясу.

— Помощь нужна?

— А мне потом их всех хоронить? — сказал Петруха. — Нет, спасибо, сам порешаю.

— Так о чем ты поговорить-то хотел?

— О ней, — Петруха перешел на шепот и ткнул пальцем в сторону покинутого нами кабинета. — Ты вообще думаешь, что делаешь, Чапай? Не мог выбрать более удобный момент, чтобы свою личную жизнь устраивать?

Но суть в том, что никакого другого момента вообще может не быть, так что единственно возможный момент — это сейчас, и Петруха это тоже прекрасно осознавал.

— Я все понимаю, Чапай, — сказал он. — Но на кой черт ты ее в это втягиваешь?

— Ну, во-первых, это произошло случайно, — сказал я. — Во-вторых, она — взрослый человек, и ядерная война у нас одна на всех. А в-третьих, это не совсем твое дело, нет?

— Я вижу, что она вызвалась сама, — сказал Петруха. — Но она-то штатский, в отличие от тебя. Она не может оценивать риски…

— Ой, да ладно, — сказал я. — Любой взрослый здравомыслящий человек умеет оценивать риски.

— Ты подставляешь ее под удар. Ее ведь могут зацепить, даже не ставя перед собой таковой задачи.

— Если разобраться, то мы все под ударом, — сказал я. — Кроме того, у меня какое-то странное чувство…

— Легкая влюбленность, не? — уточнил Петруха. — Раньше с тобой такого не случалось?

— Не в этом дело, — сказал я. — Возможно, это все не просто так.

— Ну да, зачастую легкая влюбленность перерастает во что-то большее, но…

— Да погоди ты, — сказал я. — Если принять за гипотезу, что мироздание перебросило меня сюда не просто так, может быть, это как раз из-за нее.

— Да с чего бы? — спросил Петруха. — Кто она, при всем моем уважении и восхищении? Обычная училка французского, в исторических масштабах ее личность, как бы я ее ни уважал и ни восхищался, не значит ровным счетом ничего.

— Тогда почему судьба нас постоянно сводит?

— Может быть, потому что ты думаешь не тем местом, которым должен, Чапай, — сказал он. — Я не верю в судьбу.

— Я, в общем-то, тоже, — сказал я. — Но я верю своим инстинктам.

— А, ну понятно, — сказал Петруха. — Спермотоксикоз и его воздействие на некрепкую подростковую психику.

— А в глаз? — поинтересовался я.

— Они могут использовать ее против тебя, — снова завел он свою шарманку. — Ты, сейчас, считай на вражеской территории, а на вражеской территории любая привязанность — это слабость.

— Наверное, ты прав, — сказал я.

— Но ты все равно сделаешь по-своему?

Я пожал плечами. Все уже сделано, что тут говорить. Ирина засветилась перед потомками по полной программе, и даже если я ее сейчас демонстративно брошу, они все равно могут попытаться разыграть ее карту. И хотя я и находился в эпицентре событий, мне почему-то казалось, что рядом со мной ей будет безопаснее, чем где-то пусть даже очень далеко отсюда.

Возможно, это таки спермотоксикоз.

— Ладно, черт с вами обоими, — сказал Петруха. — Убьют, договорюсь, чтобы похоронили на соседних участках и буду носить цветы на могилки.

— Угу, — сказал я, вспомнив, что в основной линии времени Петруха и сам к этому моменту должен был быть мертв. — Кто там следующий соискатель?

— Ты только не смейся, Чапай, но это цыганка, — сказал Петруха.

— Тут не смеяться, тут рыдать хочется, — сказал я. — Ну, я понимаю, гипноз, это еще более-менее научно, пусть даже менее, но все-таки еще куда ни шло… Но цыганка? Ты же бывший кэгэбэшник, Петруха, ты высшее образование получал и на офицерских курсах учился. Откуда такое мракобесие вообще?

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — сказал он. — И потом, это не просто так цыганка, я ее не на Площади Трех Вокзалов нашел. У нее, между прочим, видные политические деятели консультируются. И даже генералы МВД ее советами не брезгуют. Некоторые.

— Что, в целом, ставит некоторые вопросы, — сказал я. — Относительно среднего интеллектуального уровня в упомянутых тобой сферах. Но зато неплохо объясняет, какого черта в стране дальше все пошло не так.

— У тебя есть идеи получше? — спросил он. — Или хотя бы вообще какие-то идеи?

— Ты ей ручку-то уже позолотил?

— Давай без вот этого, — попросил Петруха. — Мне так-то эта хрень тоже нелегко дается, знаешь ли.

Мы вернулись в кабинет, и Петруха позвал цыганку.

Ну, что я могу сказать? Обычная такая цыганка средних лет. У нее была цветастая юбка и черные косы, в которые были вплетены какие-то украшения, из-под приталенного мужского пиджака выглядывала белая блузка с вырезом… В общем, даже если Петруха и не нашел ее на Площади Трех Вокзалов, она бы легко сошла там за свою.

— Это Алла, — сказал Петруха, а потом ткнул рукой в мою сторону. — А это вот тот объект, с которым предстоит работать.

— Вижу, — сказала она.

— И должен сразу предупредить, что я не верю в… то, чем вы там занимаетесь, — сказал я. — Как бы оно там ни называлось.

— Вижу, что не веришь, — сказала она.

— Это может как-то помешать? — спросил Петруха. — Потому что предыдущий специалист…

— Видела я твоего предыдущего специалиста, — сказала Алла. — Нет у него ни сил, ни знаний, ни талантов. Обычный очковтиратель.

— А вы, значит, не такая? — уточнил я.

— Талант у нас передается по наследству, а искусству меня моя бабка научила.

— Ну, с тем, что это на самом деле искусство, я даже спорить не буду, — сказал я и протянул ей руку ладонью вверх. — Что скажете? Ждет ли меня дальняя дорога и казенный дом?

— Не веришь, — сказала она, не взглянув на предложенную ладонь даже мельком.

— Не верю, — согласился я. На лице Ирины тоже было скептическое выражение, а Петруха вобще смотрел в сторону, будто бы его происходящее вообще никак не касалось. Трудно, наверное, работать в такой атмосфере.

— Многие не верят, пока жизнь не преподает им урок, — сказала Алла. — Убери свою руку, она мне без надобности. Что вы знать-то хотите?

— Что было, что будет, чем сердце успокоится, — сказал я. — В таком вот разрезе.

— Все, что вы можете сказать, — вмешался Петруха. — Особенно нас интересует… ну, если вы увидите что-нибудь необычное.

Алла подошла ко мне поближе, на расстояние шага, и задрала голову, глядя мне прямо в лицо.

— В глаза мне посмотри, — сказала она.

— Угу.

Я посмотрел. Обычные глаза, темно-карие, почти даже черные. Но никаких бескрайних озер, в которых можно утонуть, никаких искорок, никакой вселенской мудрости, вполне обычные человеческие глаза. И даже душа цыганки Аллы, глубокая и загадочная, отражением которой эти глаза должны были служить, мне не открылась.

Такой вот я невосприимчивый человек…

В общем, я ничего не увидел, не вспомнил, не осознал, не получил ни озарения, ни хотя бы просветления, но хотя бы не заснул, и это уже можно было считать небольшим достижением.

Зато она что-то во мне разглядела. Потому что в какой-то миг она отпрянула от меня, разрывая зрительный контакт с выражением неподдельного ужаса на внезапно посеревшем лице и принялась то ли ругаться, то ли молиться, а то ли какие-то защитные чары творить, а может быть, и все это вместе сразу.

Поскольку я цыганским не владею, то так и не понял, что именно она тогда говорила.

— Вы в порядке, Алла? — спросил я. Скорее всего, ей просто что-то почудилось, у увлекающихся творческих натур такое бывает.

— Простите, — прошептала она. — Я не знала. Простите. Простите.

— Что вы увидели? — спросил я, но она уже повернулась к Петрухе и выстрелила в него целой очередью своей весьма эмоциональной тарабарщины.

Петруха развел руками.

— Я не понимаю, — сказал он.

— … и деньги свои забери, — выпалила она, мгновенно переходя на русский. Ее руки метнулись под пиджак, выхватили оттуда конверт, чуть более плотный, чем до этого получил Арнольд и бросили его Петрухе под ноги. — Нельзя за такое деньги брать.

— Э… — сказал Петруха.

В следующий момент Алла ломанулась к двери, распахнула ее одним рывком и выбежала в приемную, натолкнувшись на грудь одного из Петрухиных охранников.

— Шеф?

— Веди ее назад, — устало сказал Петруха. — Мы не договорили.

Глава 49

Охранник аккуратно, но твердо препроводил Аллу обратно в кабинет и вышел за дверь, плотно ее за собой закрыв. Не удивлюсь, если он с той стороны еще и спиной к ней привалился на случай, если гадалка вдруг захочет повторить.

— Ну и что это за перфоманс? — осведомился Петруха. — Откровенно говоря, когда мы заключали сделку, и я платил вам деньги, я надеялся на более профессиональный подход. Как там Чапай говорил? Что было, что будет, на чем сердце успокоится. А мое сердце, например, после этого представления вообще не успокоилось, даже близко. А как у тебя дела с сердцем обстоят, Чапай?

— На последней медкомиссии сказали, годен.

— С тобой все ясно. Ирина?

— Я заинтригована, — сказала она. — И хотелось бы ясности.

Цыганка медленно обвела нас взглядом исподлобья. Вероятно, по ее мнению, это должно было выглядеть угрожающе, но выглядело затравленно. Петруха наклонился, подобрал брошенный Аллой конверт, заглянул внутрь, убеждаясь, что деньги все еще там и это не какой-нибудь трюк. Судя по выражению его лица, деньги были на месте.

Петруха протянул конверт цыганке.

— Заберите, — сказал он. — И скажите нам то, что мы хотим знать.

— Ты не захочешь знать то, что я скажу, — заявила Алла и перевела взгляд на Ирину. — А тебе не понравится эта ясность.

— Завязывайте с этими туманными намеками и позвольте нам самим решить, — сказал Петруха.

— Все уже решено, — сказала она. И конверт из его рук так и не взяла.

Попросить цыганку обойтись без туманных намеков это все равно, что попросить Папу Римского выпить текилы из пупка стриптизерши. Теоретически возможно, что оба они это сделают, но на практике маловероятно и трудноосуществимо.

— Я не сторонник детерминизма, и в любом случае мне бы хотелось большей конкретики, — заявил Петруха, озвучивая наше общее мнение.

Цыганка вновь одарила нас взглядом, меня — гораздо более коротким, чем остальных, а потом затравленно посмотрела на закрытую дверь.

— Второй этаж, — на всякий случай напомнил я. — На окнах решетки.

С учетом сконцентрированной в здании и вокруг него охраны, сбежать из кабинета мог бы только жидкий терминатор из второй серии. Конечно, классический терминатор наверняка попытался бы проложить себе дорогу силой, но Алла не являлась ни тем, ни другим, поэтому шансов избежать продолжения разговора у нее не было.

Я лишь надеялся, что она не станет играть в молчанку и испытывать наше терпение. Я человек миролюбивый, но простой, и несмотря на мое практически безграничное уважение к прекрасному полу, колено в случае необходимости я прострелить все равно могу.

Но при Ирине бы не хотелось.

— И что вы будете делать? — поинтересовалась Алла.

Петруха тяжело вздохнул. На мой взгляд, излишне театрально, но черт его знает, чему их там в их КГБ учили. Может, это такое психологическое воздействие, делающее людей более сговорчивыми.

— Времена сейчас лихие, сама понимаешь, — отстраненно сказал он. — Люди пропадают вот просто так. Уходят куда-то, говорят, что на деловую встречу, что дело прибыльное и есть хорошие варианты, а потом их больше никто никогда не видит. Вообще.

Я знал, что он блефует. Я был практически уверен, что он блефует, потому что для данной ситуации угроза была уж слишком людоедской, и за все время нашего с ним общения Петруха ни разу не производил впечатление человека, способного воплотить эту угрозу в жизнь, но Алла знала его недостаточно хорошо и ее проняло.

Она посмотрела Петрухе в глаза и ее снова перекорежило. Не так, как от взгляда в мои зеркала души, но все же. Какое-то мгновение она колебалась, и я увидел у нее на лице отражение внутренней борьбы, которое постепенно сменилось на отчаянную решимость.

— Тебя вообще не должно здесь быть, — сказала она Петрухе. Голос у нее стал куда более глубокий и низкий, нежели во время истерики, и еще в нем добавилось торжественности. Она не говорила, она вещала и пророчествовала. Ну, по крайней мере, так мог бы подумать какой-нибудь простодушный идиот, который верит во всю эту фигню.

— Но я здесь, — возразил он.

— Завтра тебя не будет.

— Ну да, — сказал Петруха. — Завтра я буду у себя, а потом мне по делам в Воронеж нужно смотаться…

Одним взмахом руки дав Петрухе понять, что он ей более неинтересен, она повернулась к Ирине и вытянула в ее сторону указующий перст с несколько облупившимся красным лаком на длинном ногте.

— Ты проживешь долгую и интересную жизнь, — сказала она. — Кто-то назовет тебя великой, кто-то назовет тебя ничтожной, одни будут считать тебя спасительницей, другие — величайшей преступницей. Но счастливой ты не будешь, и сердце твое не успокоится никогда.

— Ну, хоть так, — сказала Ирина.

— Все это безумно интересно, — сказал Петруха и махнул конвертом в мою сторону. — Но вообще-то идея была не в том, чтобы нагнать тут пурги и свалить в туман. Мы хотели бы услышать что-нибудь вот про этого персонажа, и что-нибудь более конкретное, чем дальняя дорога, которая его ждет, и казенный дом, который по нему плачет.

Цыганка перевела взгляд на меня и покачала головой. Палец свой она в мою сторону выставлять не стала и вообще убрала его от греха подальше.

— Будущее твое туманно, — изрекла она.

— Черт с ним, с будущим, — сказал я. — Что там по поводу прошлого?

— Прошлое твое…

— Туманно? — подсказал я.

— Слишком запутано, — сказала она.

— Спасибо, — сказал я. — Это нам очень здорово помогло.

— Я вижу… что-то, — сказала она. — Но я не понимаю, что я вижу.

— Знакомо, да? — спросил я у Ирины. — Наверное, половина твоих учеников может заявить такое, глядя в учебник.

— Ну, я все же не ядерную физику преподаю.

— Ну, лично для меня французский язык и первичный нуклеосинтез одинаково загадочны.

— Нуклео-что? — спросил Петруха.

— Это с теорией Большого взрыва связано, — объяснил я. — Процесс начался через три минуты после него, длился всего около семнадцати минут, и в результате в барионной массе вселенной стали доминировать водород и гелий. Но вопрос в том…

— Так это фантастика, — сказал Петруха и задумчиво посмотрел на меня.

— Физика, — сказал я.

— А ты у нас как раз физрук, — сказал он. — Поэтому тебе такие вещи знать и положено, да?

— Для общего развития не помешает. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится, — сказал я.

— Угу, — согласился он. — Что ж, спасибо за эту минутку просвещения, но давайте вернемся к нашим баранам. Алла, скажите мне, как предприниматель предпринимателю, вам нужны деньги?

— Я уже сказала, что никаких денег от тебя не возьму.

— Что ж, это несколько усложняет переговорный процесс, — сказал он. — Тем не менее, мне хотелось бы получить чуть более исчерпывающие комментарии…

— А мне вот уже и не хочется, — сказал я.

Цыганка снова перевела взгляд на меня.

— Ты здесь и одновременно не здесь, — сказала она. — Здесь тебя не должно быть, а там, где ты должен быть, тебя нет.

— Именно это я и имел в виду, — сказал я.

— А где, я стесняюсь спросить, он должен быть? — поинтересовался Петруха.

— Я не знаю тебя, потому что ты и сам себя не знаешь, — продолжала она, не обращая на коллегу-предпринимателя никакого внимания. — Ты сейчас на распутье, но когда ты вспомнишь, кто ты есть на самом деле, ты поймешь, что тебе надо делать.

— Вот с этого момента поподробнее, пожалуйста.

Но, по законам всемирного свинства, как раз в этот момент коса и нашла на камень.

— Ничего больше не скажу, — заявила цыганка. — Вот хоть ножом меня режь.

— А если…

— Режь, — сказала она. — Начинай.

Лицо Петрухи искривила гримаса, словно у него внезапно заболели все зубы разом, но я все равно ни на секунду не поверил, что он всерьез раздумывает над ее предложением. Швырнув конверт с деньгами на стол, он приоткрыл дверь и достаточно громко, дабы быть услышанным охраной в приемной, возвестил об окончании сеанса ясновидения. Увидев, что путь свободен, цыганка сразу же ретировалась.

— Ну и вот что это было? — поинтересовался Петруха. — Честно признаться, я не особенно рассчитывал на успех, но все равно несколько разочарован. Или кто-нибудь что-нибудь понял?

— Там нечего понимать, — сказал я. — Она просто несла какую-то чушь.

— Не сходится, — сказал Петруха. — Чушь они обычно несут, чтобы выманить все твои деньги, а эта оплаты не взяла.

Я пожал плечами.

— Люди странные.

— И это твоё объяснение?

— По крайней мере, оно рациональное, — сказал я.

— А что по поводу того, что Ирина станет великой, а нас с тобой тут вообще не должно быть?

— По другой версии я буду ничтожной, — сказала Ирина. — И в любом случае, проживу долго и буду несчастной.

— И что ты об этом думаешь?

— Я еще могла бы поверить в гипноз, — сказала она. — Но гипнотизер оказался шарлатаном. А это… это просто цирк какой-то.

— Только клоуны в нем не смешные, — сказал Петруха.

— Как и везде.

— Ладно, давайте возьмем паузу на осмысление всего этого, а заодно обдумаем наш следующий ход, — сказал Петруха. — Чапай, вас подвезти куда-нибудь?

— Нет, я на колесах, — сказал я.

* * *

То ли причиной подавленного состояния была очередная неудача и отсутствие дальнейших планов, то ли перфоманс Аллы таки сделал свое черное дело и поселил в наших душах сомнение, но из кабинета мы выходили в молчании, и каждый думал о своем.

Заявление цыганки о том, что Петрухи не должно здесь быть, можно было с большой натяжкой соотнести с полученной от куратора информацией о том, что предыдущее покушение должно было стать для него фатальным. Но информация от куратора была непроверенной, и проверить ее не было уже никакой возможности, и совсем не факт, что Алла говорила именно о нем. Это вообще очень удачная стратегия, которую используют многочисленные шарлатаны — говорить как можно более расплывчатыми фразами, чтобы жертва сама их расшифровывала и подгоняла ситуацию под себя, преисполняясь верой в мудрость пророков.

А меня здесь почему не должно быть? Потому что я не из этого времени, и в моем времени меня нет? Предсказание же насчет будущего Ирины было наиболее сомнительным. Что значит «кто-то назовет великой, кто-то ничтожной»? Мало ли, кто там кого как назовет, мало ли, какие у кого представления о величии или ничтожности. Что для одного спасение, для другого вполне может быть и великим преступлением, тут все от точки зрения зависит, а о носителе этой точки зрения Алла нам ничего не сказала. Нет, без конкретных фактов это все чушь собачья…

Я поймал себя на мысли, что всерьез рассуждаю о словах якобы ясновидящей, и мне даже стало немного стыдно.

— Где ты вообще ее нашел? — спросил я.

— Не по объявлению же, — сказал Петруха. — Поспрашивал среди знакомых. Они, конечно, удивились такому интересу, потому что знакомые у меня по большей части нормальные люди, но кто-то ее посоветовал. Откуда ж я мог знать, что это все вот такой фигней закончится?

— Никто не мог, — согласился я. — В любом случае, надо завязывать с этим антинаучным подходом. Мракобесие еще никого до добра не доводило.

— Смутные времена всегда привлекают ложных пророков, — сказала Ирина.

— Да, наверное, — сказал Петруха. — Но откуда она знала, что Чапай на распутье?

— Разве все мы не стоим на распутье практически в каждый момент наших жизней? — спросила Ирина. — Мы оказываемся там в любой момент, когда нам нужно принять решение, даже если это решение о том, заказывать ли тебе курицу или рыбу. Меня же куда больше заинтересовало, кто же такой Василий на самом деле.

— Интересный вопрос, кстати, — согласился Петруха. — Чапай, мы пока по лестнице спускались, ты часом не вспомнил, кто ты есть на самом деле?

— Я — физрук.

— Или ты только так думаешь, — сказал он. — По мнению Аллы. Хотя, не будь среди нас дамы, я бы тебе в подробностях рассказал, где я это особо ценное мнение вертел.

— Можете не продолжать, я догадалась, — сказала Ирина.

Мы спустились на первый этаж и добрались до ведущей на улицу двери, около которой нас ожидала очередная порция Петрухиных охранников.

— Все чисто, босс, можем выходить.

По моему скромному мнению, они слегка переигрывали в серьезных профессионалов, какими их рисует американское кино. Слишком театральные движения, слишком сосредоточенные лица. Да, конечно, на дворе девяностые и всякое может случиться, но рожи-то можно и попроще сделать. В конце концов, Петруха — не президент, да и они не кевины костнеры, а они себя так ведут, как будто им важно не дело сделать, а максимально круто выглядеть в процессе.

Как будто кто-то за ними наблюдает и оценки за артистичность выдает.

Нормальный человек бы как сделал? Нормальный человек просто бы дверь открыл, показывая, что путь свободен и безопасен. А эти рисуются: «Все чисто, босс, можем выходить».

Я, собственно говоря, почему так возмущаюсь? Потому что в тот самый момент, когда один из этих мордоворотов в деловом костюме на серьезных щах заявил, что все чисто, меня посетило ощущения грядущего бардака. Очередного грядущего бардака. К сожалению, предчувствие так и осталось на уровне ощущений, и сформулировать его более внятно я не мог.

— Стой, — сказал я Петрухе, и он остановился с зависшей над порогом ногой.

— Стою, — сказал он. — Вспомнил чего?

— Нет, — сказал я. — Просто у меня ощущение, что на улице нас ждут неприятности.

Для кого-то, может быть, это и не аргумент, но я привык к своим ощущениям прислушиваться. Это не всегда помогает, и далеко не всегда предчувствия оправдываются, но пару раз они меня все-таки выручали.

Петруха был конторским профессионалом, пусть и в отставке, и тоже привык доверяться чутью. Немного помедлив, он занес ногу обратно в помещение и закрыл массивную металлическую дверь.

— Да все чисто, босс, — чуть обиженным тоном заявил мордоворот. — Ребята же проверяли.

— Значит, пусть еще раз проверят.

Мордоворот сунул руку в карман, вытащил оттуда рацию и принялся раздавать команды тем, кто дежурил снаружи. Там засуетились, а машину Петрухи, которая стояла в нескольких метрах, подогнали к двери вплотную.

Я подумал, что если они ничего не найдут, то я буду выглядеть дураком и перестраховщиком. Может быть, даже паникером. Но если это поможет избежать неприятностей, то я в плюсе. А так-то мне глубоко плевать, как я со стороны выгляжу.

— Забавные вы мужчины, — сказала Ирина. — Значит, то, что говорит цыганка — это все бред и суеверия и не надо ее слушать, а то, что…

— Тут другое, — сказал я. — Тут на опыте замешано.

— Ты на улицу даже не выглядывал, — напомнила она. — Так что я не вижу никаких объективных предпосылок для повышенной тревожности.

— Между прочим, леди права, — сказал Петруха.

— То есть, ты мне не веришь?

— Я не об этом, — сказал Петруха. — Я к тому, что если мы доверяем твоим предчувствиям, то можем ли мы бездумно отмести в сторону то, что нагадала нам эта цыганка? Есть многое на свете, друг Василий, что и не снилось нашим мудрецам.

— Допустим, я не бездумно отметаю, — сказал я. — А отметаю после некоторого размышления. Это меняет дело?

— Кто бы знал.

Суета на улице продолжалась минуты три, после чего в руках мордоворота снова затрещала рация и ему доложили, что на улице по-прежнему все чисто, спокойно и безопасно.

И вот тут дилемма. Потому что несмотря на доклад охраны, мое предчувствие грядущий фигни никуда не делось, но что я мог по этому поводу предпринять? Забаррикадироваться в чужом офисе и ждать, пока фигня не обойдет этот район стороной? И сколько ждать? И что, если я ошибаюсь?

Когда ты имеешь дело с хронодиверсантами, одна из проблем заключается в том, что предварительная проверка местности ничего тебе не гарантирует. Ведь они могут устроить засаду уже после того, как ты удостоверился в ее отсутствии.

— Твое решение, Чапай?

— Ладно, выходим, — сказал я.

Мы вышли.

И случилась фигня.

Глава 50

Справедливости ради следует признать, что вины Петрухиных охранников в случившейся фигне все-таки не было. Я не знаю, каким был их коллективный профессиональный путь, но даже если кто-то из них до этого работал в пресловутом отделе Х, он все равно не мог быть готов к тому, что произошло.

Их учили разбираться с определенным видом угроз, и эти угрозы были известны, давно изучены и вполне предсказуемы. У этих угроз всегда есть какие-то предпосылки, которые можно заметить заранее, пусть, зачастую, и в самый последний момент.

Машина со стрелками не может оказаться посреди людной улицы совершенно внезапно, она должна быть припаркована там заранее или появиться из-за какого-нибудь угла, убийцу в толпе можно вычислить по взгляду или характерному поведению, а стрелок на соседней крыше не может быть невидимкой, хоть в Советском союзе, хоть в США.

Но они проверили улицу и доложили, что там все чисто, и там действительно все было чисто. По крайней мере, до того момента, как мы не вышли из здания. Строго говоря, после этого там все еще оставалось чисто: хронодиверснаты не начали выпрыгивать из многочисленных порталов, как чертики из табакерок, открывая огонь из своих пистолетов и бластеров, и массированный огонь не накрыл всю улицу в историческом центре Москвы, нанося чудовищный попутный ущерб.

Объективных причин для беспокойства не было, и в первые мгновения мне показалось, что до этого мне просто показалось, но чувство неотвратимой фигни все равно никуда не подевалось. Более того, оно нарастало.

Петрухина машина, наверняка бронированная, стояла в нескольких шагах, крыльцо было плотно перекрыто охранниками (в случае применения хронодиверсантами гранатомета это никого бы не спасло, а только увеличило количество жертв), но голос внутри моей головы все так же громко и отчаянно, словно застыв на одной ноте, вопил: «Беги!».

А затем он сменил тональность и со спокойной обреченностью посоветовал мне посмотреть наверх. Я поднял глаза как раз вовремя, чтобы заметить единственный портал, открывающийся прямо над нашими головами. Оттуда могло вылететь все, что угодно, от терминатора или потока концентрированной кислоты до ядерной бомбы, и, возможно, рыпаться уже не имело смысла, но уж такой я человек.

Я всегда буду рыпаться до последнего.

Я оттолкнул Ирину в сторону, чтобы дать ей шанс на долгую и несчастливую жизнь, напророченную гадалкой, и, по большому счету, это было все, что я успел сделать до того, как портал обрушился прямо на нас.

Или, как сказали бы летчики, спикировал.

* * *

Это было крайне нетипичное поведение для пространственно-временного портала, потому что обычно они оставались висеть на месте именно там, где были открыты, но удивляться этому факту мне пришлось уже в другом месте. Точнее, в другом времени.

В момент перемещения я был ослеплен яркой вспышкой света, на некоторое время поселившейся у меня на сетчатке, так что познавать новое место мне пришлось через осязание, и первым, что я почувствовал, был холодный ветер и довольно неприятный дождь. Воздух пах осенью и гарью.

Черт побери, со всеми этими перемещениями ты никогда не знаешь, как тебе одеться по погоде.

Я плотно зажмурился, потом несколько раз моргнул, и зрение ко мне вернулось.

Пейзаж прямо передо мной оказался довольно унылым и довольно постапокалиптическим. Голые деревья, руины домов, пялившихся на нас выбитыми окнами, старый и покрытый мусором и глубокими лужами асфальт, свинцовые тучи, гонимые ветром по серому небу, а в двух метрах от меня и вовсе лежало мертвое тело.

— Омск?

Никогда толком не понимал выражение «подпрыгнул от неожиданности», но в данный момент я и сам чуть было не подпрыгнул. Видимо, я слишком привык быть одиночкой во всех моих злоключениях, и даже не подумал, что компанию мне может составить кто-то еще.

Петрухе не повезло. Он стоял слишком близко ко мне, а вытолкнуть двоих из области поражения я просто не успевал.

— Может, Воронеж, — сказал я. — Или Саратов.

Руины простирались во все стороны от нас. Куда ни кинь взгляд, разрушенные дома, ржавые остовы машин, заваленные грудами разнообразного мусора дороги и полное отсутствие какой-либо разумной жизни. А вот крысы бегали по улицам довольно смело и казались весьма упитанными.

— Почему в нас никто не стреляет? Разве не в этом смысл — попытаться тебя убить хоть в этом времени, хоть в следующем?

— Сам удивляюсь, — сказал я.

Мы угодили в ловушку, но даже если это место опасно само по себе, какие у хронодиверсантов могут быть гарантии, что мы успеем умереть до того, как невидимые страховочные тросы, которыми каждый человек привязан к своему месту на хронометрической шкале, перебросят нас обратно в девяностые?

Но пока в нас действительно никто не стрелял, и это настораживало.

Тем не менее, стоило убраться с открытого пространства, тем более, не существовало никаких гарантий, что после местного дождя мы не обрастем какой-нибудь чешуей и не начнем светиться в темноте. Не сговариваясь, мы с Петрухой зашли в ближайшее полуразрушенное здание и укрылись в углу, под уцелевшим куском перекрытия.

В трех метрах от нас была лужа, и вода продолжала капать через отсутствующую крышу.

— Где мы? — поинтересовался Петруха. — Или, что, наверное, в нашей ситуации куда важнее, когда мы?

— Откуда мне знать?

— Это похоже на то будущее, в котором ты уже побывал?

— Вообще ни разу.

По остаткам интерьера, а точнее, по их полному отсутствию, было совершенно невозможно определить, чем это здание было раньше. Может быть, жилым домой, может быть, небольшим офисом, может быть, здесь даже размещалось какое-то не слишком высокотехнологичное и не требующее массивных станков и большого количества энергии производство. Увы, но от прежних владельцев тут не осталось ровным счетом ничего. И даже календарь на стене не висел.

— Как ты думаешь, Чапай, это оно? — спросил Петруха. — Мир после ядерной войны?

— Ну, похоже, что-то тут случилось, — сказал я. — И, наверное, нам стоит узнать, что именно.

— Чисто теоретически, это вовсе необязательно, — сказал Петруха. — Если я правильно понял твою историю, то нам достаточно просто определенное время оставаться в живых, а потом инерция выбросит нас обратно в наше время.

— Возможно, не совсем в наше, — мрачно сказал я.

Скорее всего, будет очередной недолет, и мы вернемся не в середину девяностых, а куда-то ближе к их закату. Это значит, что бизнес-империя, которую строил Петруха, за время его отсутствия окончательно развалится, и еще это означает, что я, сам того не желая, бросил Ирину в очередной раз. И то, что теперь ей не придется сомневаться в причине моего отсутствия, совсем меня не утешало.

— Мы попали, да, Чапай?

— Да, — согласился я. — Мы попали.

План хронодиверсантов все еще оставался для нас загадкой. Что именно они попытались сделать своим пикирующим порталом? Просто убрать меня из определенного периода времени, и все равно, куда, или же мы оказались именно здесь и именно сейчас не случайно?

Сколько нам нужно тут протянуть, прежде чем мы автоматически вернемся в свою временную линию? Я понятия не имел, от каких факторов это может зависеть, да и дед Егор не особенно распространялся по этому поводу, не предположил, что речь идет о временном промежутке меньше, чем сутки. Сутки —это ерунда. Я могу выжить сутки, даже стоя на голове посреди раскаленной радиоактивной пустыни, поэтому, если хронодиверсанты действительно хотят от меня избавиться, им не стоит пускать дело на самотек.

— Здесь прохладно, — заметил Петруха. — Но я полагал, что ядерная зима должна быть холоднее.

— Возможно, это ядерная осень, — сказал я. — Что до холода, то там на улице валяется чей-то труп и на нем надеты теплые вещи. Ты можешь позаимствовать хотя бы плащ.

— Предлагаешь заняться мародерством?

— Чем еще заниматься на Пустошах?

— Где?

Я и забыл, что он не играл в «фоллаут» и не способен оценить мою шутку. Что ни говори, но мы были сформированы в разных временах, поэтому культурный багаж у нас все-таки отличался.

Но объяснить ему нюансы выбора между Братством Стали и минитменами я не успел, потому что в дальнем от нас углу что-то зашевелилось и из тени на свет выбрался рад-таракан. По крайней мере, я думаю, что это был рад-таракан, потому что обычные тараканы не имеют привычки вырастать до размеров взрослой таксы.

— Какая мерзость, — сказал Петруха и извлек из кобуры пистолет.

— Не трать патроны, — посоветовал я. — Вряд ли он агрессивен.

В наше время тараканы на людей не нападали, и, хотя этот экземпляр сумел дорасти до исполинских для его вида размеров, вряд ли они позволили бы ему рассчитывать на победу в схватке с человеком один на один. Если, конечно, он не отрастил себе ядовитое жало или выпускающие паралитический газ щупальца.

Мерзкая тварь замерла на месте, проводя в воздухе своими длинными усиками, а потом потрусила на выход, сделав вид, что не обращает на нас никакого внимания. Как бы там ни было, когда она убралась, мне стало чуть спокойнее.

— Может, он за подкреплением пошел, — сказал Петруха. — Сейчас старших позовет, и устроят они пир на весь свой тараканий мир.

— Труп на улице не выглядит растерзанным, — заметил я.

— Просто они любят дичь посвежее, — предположил Петруха. — Или это вообще приманка. Пойду я с него плащ мародерить, например, а они как напрыгнут…

— Слишком сложная стратегия для тараканов.

— А что, если они эволюционировали? Не, Чапай, что-то мне не очень хочется отсюда выходить.

— Могут ли двое бывших офицеров спецслужб позволить какому-то жалкому мутировавшему насекомому подорвать их моральный дух? — вопросил я.

Я уже был почти готов, что он ответит «почему нет?», но он молча пожал плечами.

— Ты прав, надо осмотреться, — сказал Петруха. — Возможно, хотя и маловероятно, что мы узнаем что-нибудь полезное, что пригодится нам, когда мы вернемся.

Компьютерные игры и сопутствующая литература сформировали у нашего поколения определенный образ постапокалиптического будущего, где больше всего ценятся тушенка и патроны, радиоактивные мутанты скачут по радиоактивным руинам, рухнули все институты государства и где человек человеку волк. Что ж, патронов у нас действительно было мало, тушенки не было вообще, руины и мутанты явно присутствовали, а что до всего остального, то из нашего укрытия этого было не разглядеть, и мы выбрались наружу.

Мертвое тело лежало там, где мы и запомнили, а рад-таракана поблизости не наблюдалось. Убрел, наверное, куда-то по своим тараканьим делам.

Труп лежал на животе, и на видимой части тела никаких повреждений не имел. Одежда поношенная, но целая, без кровавых прорех, по крайней мере, на ногах — всесезонные армейские ботинки со стоптанными подошвами, свидетельствующими о том, что покойный много ходил пешком. Исключительно в познавательных целях мы перевернули труп на спину и увидели три входных отверстия у него на груди.

Покойного застрелили, но делать далекоидущие выводы было еще рано. Возможно, при жизни он не был нравственным человеком и вполне этого заслуживал.

Оружия, головного убора и рюкзака с припасами при нем не было. То ли чувак просто вышел на променад, то ли его успели обобрать до того, как мы с ним познакомились.

Возможно, это сделали те же люди, которые накормили его свинцом.

Я обыскал тело, но документов у него тоже не оказалось. На руке обнаружились механические часы, и они все еще тикали, но помимо времени они показывали только дату — число и день недели — и установить по ним месяц и год не было никакой возможности.

На всякий случай зафиксирую для истории — дело было в половине второго. Четырнадцатое число, вторник.

— Плащ? — предложил я Петрухе.

— Оставь себе. Не так уж тут и холодно.

Он был прав.

Возможно, первоначально это просто сработало на контрасте с теплым летним днем, из которого мы переместились.

Дождь идти перестал, было сыро и прохладно, но не настолько, чтобы заворачиваться во всякие снятые с трупов лохмотья. Может быть, они еще и заразные, а тащить новую болячку в многострадальный двадцатый век мне совершенно не хотелось.

Судя по всему, это четырнадцатое сентября, подумал я. Или октября, если осень выдалась теплая. Или августа, если лето выдалось холодным. Это если мы все еще в привычной климатической зоне, и ядерная война не оказала глобального влияния на планетарный температурный режим.

Я внимательно осмотрел одежду покойного на предмет каких-нибудь подсказок, но на ней не было ни эмблемы Альянса, ни даже какого-то известного мне бренда. Обычный непритязательный труп человека средних лет.

— Эй, а я ведь его знаю.

— Правда? — удивился я.

— Нет, откуда, — сказал Петруха. — Просто шучу, чтобы разрядить атмосферу.

— Весьма своевременно, — сказал я.

Где-то не очень далеко послышался шум мотора. Мерный рокот дизельного двигателя, и он приближался. Обычный патруль? Случайные люди, проезжающие мимо? Те ребята, которые подстрелили вот этого?

— Спрячься и прикрой меня, — сказал я Петрухе.

В принципе, мы еще успевали спрятаться вместе, но я рассудил, что если буду избегать контактов с местными, то никогда ничего не узнаю.

Петруха не стал спорить и скрылся в здании, из которого мы вышли, в полной готовности вступить в бой, если того потребуют обстоятельства.

Я машинально коснулся своего пистолета, спрятанного сзади под ремнем, и тут же убрал руку. Стрелять не хотелось, и дело было даже не в моем природном миролюбии.

Патронов была мало, всего два запасных магазина. Петруха был в своем обычном деловом прикиде, он с утра явно не на стрелку собирался, так что у него вряд ли больше. Против серьезного противника это… ну, примерно ничего. Если сильно экономить, все равно даже на полчаса не хватит.

Но я поборол естественное желание прятаться в руинах и остался стоять на месте. Разыскивать архивы, даже если они где-то и сохранились, у меня не было времени, а лучший способ что-то узнать о новом месте — это поговорить с кем-то из аборигенов.

При этом желательно, чтобы они не были людоедами.

В двух кварталах от меня из-за угла на дорогу вывернул «УАЗ Патриот». Постоял на перекрестке, словно его водитель выбирал, в какую сторону двигаться, а потом неторопливо пополз ко мне.

Сначала я подумал, что внедорожник окрашен в камуфляжные цвета, но когда он подъехал ближе, оказалось, что это просто грязь и ржавчина, покрывающие его таким слоем, что угадать первоначальные цвета мог бы только какой-нибудь ясновидящий.

Меня эти ребята тоже заметили.

Внедорожник остановился на расстоянии эффективной автоматной стрельбы, и из него вышли двое. А третий остался сидеть за рулем.

Машина была… ну, не считая грязи, вполне обычная. Никаких броневых пластин, пулеметов на турели или ножа для разрезания зомби на переднем бампере, но пассажиры, разумеется, были вооружены.

Оба держали в руках по автомату «Калашникова», у одного в каком-то незнакомом мне обвесе. И еще оба парня носили одинаковые бронежилеты армейского образца.

Остановились они крайне неудачно для нас — остов другого ржавого автомобиля перекрывал Петрухе линию огня. Впрочем, ничего не мешало ему незаметно сменить позицию.

Впрочем, автоматы пока просто висели у них на плечах и не были нацелены на меня. Пока.

Это внушало определенные надежды на договороспособность ребят. Или хотя бы на то, что они готовы сначала поговорить, а лишь потом начать палить во все живое.

Я дружелюбно помахал новоприбывшим рукой. Левой.

Правую я все же держал в области пистолета.

— День добрый.

Они заглушили двигатель, возможно, в целях экономии топлива, и мой голос далеко разнесся в образовавшейся тишине.

— Ты чьих будешь? — спросил тот, что стоял слева. По крайней мере, он говорил по-русски.

Я думаю, что в этом мире и при сложившихся обстоятельствах это был очень серьезный вопрос, от которого многое зависело, но, к сожалению, правильный ответ был мне неизвестен. Ввиду тех же самых обстоятельств, как вы понимаете.

Поэтому я избрал стратегию, которая выручала меня столько же раз, сколько и приводила к неприятностям.

То бишь, сказал правду.

— Я сам по себе.

Ответом мне был взрыв искреннего хохота, словно ребята только что услышали чуть ли не лучшую шутку в своей жизни.

Похоже, в этом мире никто не был сам по себе. А те, кто были, долго в нем не задерживались.

Глава 51

Их было трое. Судя по тому, что вышедшая для разговора со мной парочка держалась спокойно, расслабленно и довольно уверенно, они находились на своей территории. Может быть, поисковая группа, а может быть, обычный патруль.

А я был для них чужаком, но, судя по тому, что они до сих пор не наставили на меня свои автоматы, я не казался им опасным.

— Хорошая шутка, — сказал тот, кто и задал вопрос. — А на самом деле?

Наверное, можно было попробовать блефовать и представиться членом какой-нибудь выдуманной группировки, вроде того же Братства Стали или Альянса Мертворожденных, но это был опасный путь, на котором слишком легко поскользнуться.

Поэтому я продолжил гнуть свою линию.

— Я не местный, — сказал я.

— Это я вижу. Где твой транспорт?

В далеком девяносто четвертом подумал я.

— Нет транспорта.

Они переглянулись. Наверное, человек без собственного средства передвижения здесь был еще более редким гостем, чем герой-одиночка.

— А что случилось? Потерял? Сломался? Подбили?

— Что-то вроде того, — сказал я.

— Мутный он какой-то, — сказал чувак, обращаясь явно не ко мне, но достаточно громко, чтобы я его услышал. — Стрельни его, Мих, и дело с концом.

— Погоди, — рассудительно сказал Миха. — Стрельнуть мы всегда успеем. Надо сначала разобраться, кто он такой.

— Да шпион он.

— Оно понятно, что шпион, — согласился Миха. — Но командир захочет узнать, чей. И вообще, нам подробности нужны, может быть, они вторжение планируют, и если мы его сейчас стрельнем, то заранее об этом не узнаем.

— Я не шпион, — сказал я. — Я просто не местный.

— Да, ты уже говорил. Ты один?

— Один, — сказал я, на лету изменяя стратегию. Правда правдой, но не сдавать же все козыри разом.

— Где твое снаряжение?

— Там же, где и транспорт, — сказал я.

— И где это? — спросил Миха.

— Далеко отсюда.

— Мы можем тебя подбросить, если ты дорогу покажешь.

— Боюсь, я ее не запомнил.

— Зовут тебя как?

— Василий, — сказал я.

— Ты же понимаешь, Василий, как стремно звучит то, что ты нам сейчас рассказал?

— А ты понимаешь, что если бы я был шпионом, то мой рассказ звучал бы куда более гладко?

— Это не аргумент, — сказал Миха. — Возможно, мы застали тебя врасплох и «легенда» просто вылетела у тебя из головы.

— То есть, я не просто шпион, а хреновый шпион? — уточнил я.

— В наши странные времена видал я и более странные вещи, — сказал Миха. — Так откуда ты, говоришь?

Это был еще один вопрос на засыпку, потому что я не знал, где мы находимся. Скажу ему, что из Москвы, а вдруг это и есть Москва? По руинам местоположение не определишь.

— А могу я задать встречный вопрос?

— Вопросы здесь задаем мы, — вмешался второй. Тот, который предлагал меня стрельнуть.

Это была не самая опасная ситуация в моей жизни, и я не нервничал. Мне не хотелось убивать этих парней, но я не сомневался, что в случае необходимости смогу это сделать даже без Петрухиной помощи. Возможно, они и были неплохими специалистами по выживанию в постъядерной пустоши, и в этой дисциплине могли бы дать мне фору, но так уж получилось, что в своей области я был чемпионом.

— Попробуй, — сказал Миха.

— Что это за место?

— А на твоей карте оно как обозначено?

— У меня нет карты, — сказал я.

— Итак, ты один, у тебя нет транспорта, карты и снаряжения, — сказал он. — Я правильно понимаю?

— Да.

— И тем не менее, ты каким-то образом добрался сюда из места, которое не хочешь нам называть, — сказал он. — Откуда ты пришел?

— Оттуда, — я махнул рукой на запад.

— И как ты миновал блокпост Угольщиков?

— Наверное, обошел стороной, — сказал я. Импровизация всегда давалась мне с большим трудом, и сейчас уже было очевидно, что изобретенная на ходу легенда трещала по швам, и белые нитки лезли из нее во все стороны.

— Лежбище мутантов-людоедов ты тоже стороной обошел?

— Видимо, так.

— А от крысопауков ты как отбивался?

— Я перебил их при помощи лопаты и чувства морального превосходства, — сказал я, подозревая, что он меня лечит.

Разговор зашел в тупик. Я не мог дать им ответы, которые бы их удовлетворили, и они на мой вопрос тоже не ответили. Дальше ситуация могла развиваться всего по нескольким ограниченным сценариям, и все они были плохие, так как от них за километр несло эскалацией.

А эскалации я не хотел. Информации таким способом не добыть, а от убийства случайных людей я хотел бы воздержаться вне зависимости от того, в каком времени происходит действие.

— Тебе стоит прокатиться с нами, — сказал Миха, и это было больше, чем просто предложение. — Поговоришь с командиром, он и решит, что с тобой делать.

Если бы я был здесь один, я бы согласился с этим вариантом без раздумий. Поездка и разговор с командиром могли бы дать мне необходимые сведения или хотя бы их часть. Но я был не один, и не мог бросить Петруху в этих руинах на милость рад-тараканов и крысопауков, если они на самом деле существуют. И в то же время, я не мог представить Петруху этим чувакам, потому что раньше уже заявлял что со мной никого нет.

А врунов никто не любит.

— Давайте просто разойдемся краями, — предложил я. — Сделаем вид, что этого разговора вообще не было, и каждый из нас займется своими делами.

— Все бы ничего, но нам хотелось бы знать, какие у тебя дела на нашей территории, — сказал Миха, поднимая автомат. Дуло пока еще не было направлено на меня, но я не сомневался, что в нашей ситуации это только вопрос времени.

Тех двоих, что были снаружи, я мог бы вывести из строя, не убивая. Тупо прострелить им ноги в надежде, что современная медицина не деградировала настолько, чтобы эти ранения стали смертельными. Но был еще водитель, у которого в зоне поражения находилась только голова и верхняя часть туловища, при попадании в которые трудно что-либо гарантировать. И еще был Петруха, который мог бы начать стрелять на поражение, потому что его так учили.

— Мне нет до вас никакого дела, — сказал я, ни на секунду не рассчитывая, что они мне поверят. — Я понятия не имею, чья это территория и кто вы такие. Я прибыл издалека и оказался здесь совершенно случайно.

Наверное, при таком раскладе я бы и сам себе не поверил. Просто удивительно, что они вообще не пристрелили незнакомого чувака в первые же секунды.

— И что же тебе надо? — поинтересовался Миха. Ствол его автомата двигался медленно, почти незаметно глазу, но уже был почти направлен мне в живот.

— Узнать сегодняшнюю дату.

— Сегодня четырнадцатое, приятель, — сказал Михин спутник и наставил на меня свой автомат. — А теперь брось оружие и садись в машину.

Вместо этого я бросился на дорогу и перекатом ушел в сторону, убираясь с линии огня. Прозвучал одиночный выстрел, и фонтанчик пыли вырос примерно на том месте, где я стоял до этого.

Очередями не лупят, получается. Экономят боеприпасы.

— Глупо, — сказал Миха. Я не видел его, укрывшись за кучей бетонного мусора, оставшегося после падения несущей стены какого-то дома, но представлял, как он сокрушенно качает головой.

— А я тебе говорил, надо было его сразу стрельнуть, — сказал второй.

Голоса отдалились. Видимо, они вернулись к машине, чтобы доложить о происшествии своему командиру. И, может быть, чтобы вызвать подкрепление. Вторая пуля выбила бетонную крошку из моего укрытия. Это была не стрельба на поражение, скорее, они шмаляли просто для острастки, чтобы я не расслаблялся и голову не высовывал.

Они ведь не знают, что нас двое, и Петруха уже наверняка занял хорошую позицию. Если вообще не пытается забраться им во фланг. Необратимые последствия подкрадывались к нам все ближе и ближе, я прямо нутром это чувствовал.

— Петруха, нет! — крикнул я.

Он мне, разумеется, не ответил, чтобы не выдать своего местоположения. Но я очень надеялся, что он меня услышал. И что он меня послушается.

Дверцы «уазика» дважды хлопнули, зарокотал мотор, заскрипели по асфальту шины. Местные уезжали, но не было ни единого шанса, что они не вернутся с подкреплением. Надо отдать им должное, они были осторожными, в меру рассудительными и не полезли на рожон, за что я им был очень благодарен.

— Они уехали, Чапай, — сказал Петруха, выбираясь из своего укрытия.

— Они вернутся.

— Вне всякого сомнения, — сказал он. — И, скорее всего, на танках, если они у них есть. Так что давай двигать отсюда побыстрее.

— Куда? — поинтересовался я.

Отступление было необходимо, это решение напрашивалось само собой, но в какую сторону нам отступать? Мы понятия не имели, насколько простирались границы влияния группы, к которой принадлежали это трое, и какие гадости могли подстерегать нас по ту сторону этих границ. Этот мир был суров, и он наверняка не прощал ошибок, вот хоть этого дохлого чувака с часами спросите.

Внедорожник уехал на восток, поэтому мы, что было логично, двинулись куда-то на северо-запад, выбрав направление наугад. Населенный пункт, в котором мы оказались, был не слишком большим. Редкая городская застройка, высотой не больше пяти этажей, не слишком широкие улицы, ни одного высотного здания или огромной груды мусора, которая могла бы образоваться на месте его падения. Вряд ли это Москва, или Питер, или скажем, Нижний Новгород.

На одной из врастающих в обочину машин обнаружились остатки номера, но они были слишком ржавыми, чтобы мы смогли различить регион. Заходить в дома и искать другие свидетельства мы не стали. Электричества здесь нет, так что ни один прибор не включишь, а бумага уже наверняка давно истлела. Судя по всеобщей атмосфере запустения, катастрофа здесь произошла не вчера и даже не в прошлом году.

Петруха тронул меня за плечо и указал вправо и вверх. На ржавом остове фонарного столба сидел здоровенный двухголовый ворон и провожал нас внимательным взглядом. Наверное, если бы он каркнул «невермор», я бы этому уже совершенно не удивился, но он просто каркнул, взмахнул своими черными крыльями, размаху которых мог бы позавидовать и орел, и улетел, превратившись в черную точку на фоне свинцового неба.

— Крысопауки, значит?

— Я почти уверен, что он пытался меня подловить, а на самом деле никаких крысопауков не существует.

— У того ворона были две головы, — сказал Петруха.

— Угу.

— И ты все еще думаешь, что он просто пытался тебя подловить? А ведь у нас даже лопаты нет.

— У нас есть пистолеты, — сказал я.

— Что-то мне подсказывает, что одними пистолетами тут много не навоюешь.

Я промолчал, хотя склонен был с ним согласиться.

Положение у нас было, прямо скажем, незавидное. Местные знали о нас и не было ни единого шанса, что они оставят нас в покое. Мы забрались на их территорию и не могли внятно объяснить ни своих целей, ни способа, которым мы тут оказались, что автоматически делало нас особо подозрительными лицами.

Уйти от формирования, обладающего колесным и черт еще знает, каким транспортом и действующего на своей территории, на своих двоих было довольно проблематично. Альтернативой, тоже не слишком приятной, было бы найти какое-нибудь удобное для обороны место и засесть там, ожидая, пока нас выкинет обратно в наш временной отрезок. Но неизвестно, сколько придется ждать, пока эти парни зажмут нас в угол. У них есть транспорт, у них автоматы, и, скорее всего, более тяжелое вооружение, и они должны знать местность, как свои пять пальцев, а у нас — только пистолеты.

Какой бы ты ни был ас, против хорошо организованной и вооруженной группы с пистолетами ты много не навоюешь.

Мы свернули с улицы и стали пробираться заваленными мусором дворами, что снизило нашу скорость передвижения, зато слегка повысило шансы остаться не обнаруженными.

— Надо было валить их всех и реквизировать транспорт, — сказал Петруха.

— Тогда бы остальные совершенно точно оставили бы нас в покое, — сказал я. Иногда все, что нам остается, это сарказм.

— Не оставили бы, — согласился он. — Но у нас был бы транспорт.

— И что бы мы с ним делали? — спросил я. — Ты же слышал, тут везде блокпосты, лежбища мутантов и стаи крысопауков. Пешком проще оставаться незамеченным, чем на машине.

— Может быть, ты просто неправильно повел диалог, — сказал Петруха.

Я пожал плечами.

Мы все еще живы, они все еще живы, стреляли только два раза, да и то не прицельно. По моей личной шкале оценок переговоры прошли просто на ура.

— В следующий раз говорить будешь ты.

— А смысл? — вздохнул Петруха. — Ты ведь уже все испортил.

— Удобная позиция, — согласился я.

— Кстати, тебя ведь недавно подстрелили?

— Не совсем понимаю, почему это «кстати», но да, — сказал я.

— В ногу?

— И в ногу тоже.

— А ты ведь даже не хромаешь.

— На мне всегда все заживает, как на собаке, — сказал я, а сам задумался.

Я действительно довольно быстро восстанавливаюсь после всяческих переделок, но, все-таки, не настолько быстро. А у меня ничего не болело, нигде не ныло, никуда не стреляло и ничего не тянуло, я был бодр, чувствовал себя абсолютно здоровым и мог бы скакать козлом, если бы у меня возникло такое странное желание.

Это было довольно нетипично, но я решил списать свое выздоровление на путешествие во времени и прочий бушующий в крови адреналин. Может быть, боль и немощь просто остались в девяностых и только и ждут моего возвращения, чтобы наброситься с новой силой. В любом случае, до этого самого возвращения еще надо дожить.

— Откровенно говоря, как-то не так я себе представлял путешествия во времени, — сказал Петруха.

— Будущее могло быть и поприятнее, — согласился я.

— У тебя есть какие-нибудь мысли, почему нас забросили именно сюда?

— Чтобы мы могли извлечь из этого какой-нибудь урок?

— Например, как правильно разделывать крысопауков?

— Или еще какой-нибудь, — сказал я. — На самом деле, у меня есть теория. Я думаю, что кураторы или кто-то там еще, осознав всю бесплодность попыток убить меня в прошлом, решили затащить меня в свое время и попробовать избавиться от меня на своих условиях, но поскольку кроме меня в ловушку попал еще и ты, все пошло не по плану. Из-за возросшей массы объекта энергии на перенос в их время не хватило, и нас выбросило где-то на половине дороги. Вполне возможно, сейчас они как раз пытаются рассчитать нашу точку выброса, чтобы направить сюда очередной эскадрон смерти.

— Надеюсь, они нарвутся на какую-нибудь местную живность и та их на клочки разорвет.

— Оптимистичный, но не слишком вероятный финал, — сказал я. — На самом деле, я думаю, что они ничего не будут предпринимать, пока мы здесь. Это ведь все еще чужая для них территория, и вряд ли они хорошо знают этот период. Скорее всего, в истории от него остались только легенды. Или детские страшилки.

— Обнадеживающе, — сказал Петруха.

— Я думаю, что они навалятся на нас сразу по возвращении, — сказал я. — Прошлый раз они именно так и поступили.

— А вот это не слишком обнадеживающе.

— И еще это означает, что мы не можем позволить себе потратить здесь все патроны.

— Расскажешь это мутантам-людоедам или крысопаукам, когда они на нас нападут.

Следующий двор, в который мы вошли, сохранился лучше остальных, и каким-то чудом на нем уцелела даже детская площадка. Ну, как уцелела… Своего ребенка, если бы он у меня был, я бы сюда гулять не отпустил, но общие очертания детских аттракционов еще угадывались.

Горка выцвела и была проломлена в нескольких местах, игрушечный домик покосился, а ржавые качели с разломанным сиденьем тихонько поскрипывали на ветру. На турнике сидел уже знакомый нам двухголовый ворон.

А может быть, это был другой ворон. Может быть, у них теперь тут все вороны двухголовые.

Я посмотрел на птичку и задумался о том, что ей наверняка стало труднее летать из-за нарушенной аэродинамики. Зато теперь она может жрать в два горла, так что еще неизвестно, поиздевалась над ней природа или же наоборот, преподнесла бесценный дар.

Ворон снова каркнул и улетел.

Одновременно с этим мы услышали звук нескольких моторов. Поисковая партия, не иначе.

И она приближалась.

Я махнул рукой, и мы с Петрухой укрылись в ближайшем подъезде, надеясь переждать опасность. Что оказалось не так-то просто сделать, потому что уже через несколько минут три внедорожника перекрыли все выезды из двора, и на пустынные улицы посыпались люди с оружием.

Глава 52

Я никогда не относился к числу людей, которым хоть что-то в этой жизни дается легко. Возможно, если бы на моем месте оказался какой-нибудь более удачливый человек, то за этот короткий визит в будущее он бы добыл всю интересующую его информацию, и вернулся бы в свое время с четким планом относительно того, что ему нужно делать дальше.

Мне же, как обычно, все давалось с большим трудом. Не говоря уже о том, что мы знали немногим больше, чем до прибытия сюда, над самим нашим возвращением в девяностые повис большой знак вопроса.

— Как они нас так быстро нашли? — вполголоса поинтересовался Петруха.

Мы засели на площадке между первым и вторым этажом и периодически бросали взгляды наружу через выбитое окно. Снаружи было уже около десятка ржавых машин и несколько десятков вооруженных людей. Похоже, здесь очень ревностно относились к нарушениям существующих границ.

— Точно не знаю, но мы же в будущем, чувак, — сказал я. — У них могут быть камеры, тепловизоры и тахионные транксглюкаторы…

— Но некоторая погрешность у них все-таки есть, — заметил Петруха.

Наши преследователи сумели определить двор, но насчет конкретного дома и, тем более, подъезда, у них были сомнения, потому что вооруженная группа людей начала прочесывать территорию с дома напротив. Пять человек с автоматами наперевес скрылись в подъезде. Такими темпами, если не будет подключена вторая группа, они доберутся до нас минут через двадцать.

Драться с этими людьми мне совершенно не хотелось, и даже не из-за их подавляющего численного перевеса. У нас не было причин для конфликта. Мы забрались на их территорию по ошибке, даже не будучи в курсе, что мы забираемся на чью-то территорию, и, уж тем более, у нас не было никакого злого умысла.

Но в первый раз объясниться у нас не получилось. Ребята жили в суровом мире, где все неизвестное было потенциально опасным, и не они были виноваты в том, что такие подозрительные. В конце концов, они жили в мире, который мы им оставили.

И я всерьез подумывал о том, чтобы выйти из подъезда с поднятыми руками и еще раз попробовать договориться. Должно же это хоть когда-нибудь сработать.

Меня останавливало только то, что ребята не призывали нас сдаться и не предлагали выйти с поднятыми руками в обмен на сохранение жизни, даже для приличия. Возможно, у нас была только одна возможность, и я этот шанс уже упустил.

Поисковая группа вышла из первого подъезда и зашла во второй. На проверку у них ушло около трех минут, но это и неудивительно. Дома тут были невысокие, квартиры — крохотные, и присутствие посторонних наверняка бросилось бы в глаза.

— Можно попробовать вломиться в одну из квартир и выбраться через окно на улицу, — предложил Петруха. — Правда, если они не идиоты, а они не производят впечатление таковых, то с той стороны тоже все перекрыто, но чем черт не шутит…

Может быть, это имело смысл. Наша программа минимум во время этого незапланированного визита в будущее была проста — тянуть время и постараться дожить до того момента, когда нас выкинет обратно. Программа максимум — определить, в каком именно будущем мы находимся и выяснить, по какой причине оно стало таким безрадостным, чтобы по возможности этого не допустить, из нашего текущего положения была практически невыполнима.

И я уже почти склонился к предложению Петрухи и бессмысленной беготни по улицам, которая непременно за ним воспоследует, когда началась стрельба.

Несколько коротких автоматных очередей донеслись из дома напротив, несколько человек выбежали из подъезда. Мгновением позже окно квартиры на втором этаже брызнуло остатками стекол, и на асфальт двора, вынося раму, выпрыгнуло… что-то.

Существо было серого цвета и размером с теленка. Вытянутое, покрытое серой шерстью туловище, восемь коротких (относительно туловища, разумеется) лап, длинный лысый розовый хвост, довольно противный на вид, и две крысиные головы, с двумя парами глаз, двумя парами ушей и двумя отвратительными разверзнутыми крысиными пастями, из которых капала слюна.

Местные встретили явление крысопаука градом пуль, и шкура мутировавшего хищника тут же покрылась рябью отверстий, что не особо сказалось на его общей жизнеспособности. Крысопаук издал отвратительный визг и заметался по двору. Он был чертовски быстр и непредсказуемо менял направление движения. Во время очередного рывка он опасно сблизился с одним из местных, не успевших вовремя отскочить, левая голова молниеносно дернулась, клацнула пасть, и в мгновение ока абориген остался без правой руки.

Все это заняло буквально несколько секунд. Пять или шесть, быть может, а потом в игру вступил более крупный калибр, принесенный из одной из машин. Что-то оглушительно бахнуло — мое внимание было приковано к зверюге, и поэтому самого стрелка я не видел — и одна из голов крысопаука взорвалась фонтаном крови, шерсти и мозгов. Мутант рухнул, его хвост извивался, восемь его лап скребли асфальт, оставляя на нем глубокие царапины от когтей.

Животное подыхало. Не было никаких сомнений в том, что оно истечет кровью, непонятно было только, сколько времени может занять этот процесс.

Как выяснилось, это был вопрос, ответ на который мы никогда не узнаем. Грянул второй выстрел, и оставшаяся голова крысопаука тоже исчезла, превратившись в огромное грязно-бурое пятно на стене дома. Безголовая туша дернулась еще несколько раз, вытянулась в струну и затихла.

— Твою же мать, — выдохнул Петруха.

— Да, от такого лопатой мы бы точно не отбились, — сказал я. В общем-то, с нашими пистолетами мы этой зверюге могли бы только шкуру попортить, наверное. Она и на автоматные-то очереди довольно вяло реагировала…

— Да я не об этом, — сказал Петруха. — Посмотри на пятнадцать часов.

Я перевел взгляд в указанном направлении и увидел стрелка, который положил конец выступлению крысопаука.

Вида стрелок был довольно колоритного.

Высокий, довольно упитанный, особенно по нынешним постапокалиптическим временам, он носил длинный черный плащ и такого же цвета бороду с легкой примесью седины. У него были длинные, собранные на затылке в хвост волосы, а в руках он держал, наверное, самую большую пушку, которую я когда-либо видел. Я имею в виду, из тех, что можно использовать без станины.

Даже с такого расстояния он мне кого-то неуловимо напоминал, и я потратил несколько секунд, чтобы вспомнить, кого именно, а когда вспомнил, то мысленно присоединился к высказыванию Петрухи.

Твою же мать…

Стрелок в кожаном плаще был очень похож на майора Савельева, только чуть постарше. Наверное, именно так, как могут быть похожи отец и сын.

— Ну вы орлы, — заговорил стрелок, и его низкий звучный голос прирожденного командира разнесся по всему двору. — Сталинские, сука, соколы. Группа моментального реагирования, чтоб вас приподняло, хлопнуло, размазало, провернуло да так и оставило. Если вы все такие суровые, сука, выживальщики, как клятвенно меня заверяли, какого ж хрена крысобой оказался только у меня? Тактическая задача у вас была другая? А бдительность уже успели отменить к хренам? Или вы думаете, что сука-крысопаукам на ваши тактические задачи не наплевать? Или вы забыли? Или вы не знали?

Он продолжал свой разнос, а я мысленно сопоставил примерный возраст этого чувака и предполагаемый год, в который нас занесло порталом. Получается… да, вполне возможно…

— Не может быть, — сказал Петруха.

Несколько человек подскочили к раненому, что-то ему вкололи, положили на носилки и оттащили к машине, которая тут же взревела двигателем, собираясь стартовать в неизвестном направлении. Наверное, в базовый лагерь для оказания срочной медицинской помощи.

Двое чуваков подобрали с земли немного погрызенную руку, упаковали ее во что-то, очень похожее на термопакет для замороженных продуктов из супермаркета, и отнесли к машине. Водила тут же выжал газ и джип рванул с места, как на пожар. Похоже, что не настолько их медицина и деградировала, и у пострадавшего еще оставался шанс спасти руку.

— Вот это, сука, и есть цена за вашу беспечность, — заявил командир, указывая дробовиком на исчезающую за углом машину. Дробовик он при этом удерживал одной рукой, и, исходя из размеров пушки, далеко не каждый смог бы повторить этот фокус. — Банальная поисковая операция, и каков, сука, итог? Мы еще никого не нашли, а у нас уже потери.

Я испытал внезапный прилив оптимизма. В кои-то веки хоть что-то складывалось в нашу пользу. Возможно, нам даже удастся выбраться из всего этого без стрельбы.

— Выходим, — предложил я.

Петруха покачал головой.

— Даже если это на самом деле он, какие шансы, что он нас узнает? Какие шансы, что он вообще нас помнит, после стольких-то лет?

Обычно я не отмахиваюсь от голоса разума, каковым сейчас попытался стать голос Петрухи, но не в этот раз. Сейчас этот самый голос разума был слишком уж похож на неоправданный пессимизм.

— Наша встреча не случайна, — заявил я и спустился по лестнице на полтора пролета, оказавшись перед висевшей на одной петле и честном слове подъездной дверью. Петруха, на лице которого было написано полное отсутствие энтузиазма, последовал за мной.

Я поднял руки, изобразил самую дружелюбную улыбку, на которую только был способен, и вышел наружу.

— … в таком вот, сука, разрезе, — продолжал командир распекать своих подчиненных.

Большинство взоров были прикованы к нему, но несколько человек следили за периметром, и их стволы сразу же оказались направлены в нашу сторону.

— Виталик! — крикнул я.

После этого в нашу сторону были направлены все без исключения стволы, в том числе и крысобой в руке Виталика.

— Мир, дружба, жвачка, — сказал я и помахал поднятыми над головой руками. — Свои.

— Свои в такое время в бомбоубежище сидят, — сказал Виталик, а потом он нас узнал. — Вот это поворот, к хренам! Чапай? Петруха? Опустите стволы, парни, это действительно свои.

То ли авторитет Виталика был непререкаем, то ли им на самом деле не очень-то и хотелось в нас стрелять, но парни убрали стволы довольно охотно и не задавая лишних вопросов. Может быть, подумали, что мы из соседнего дружественного анклава или что-то вроде того.

Виталик подошел к нам, забросив крысобой на плечо и небрежно придерживая его ладонью за приклад.

— Признаться, я думал, что теперь меня уже ничем, сука, не удивить, — сказал он. — Но жизнь все время бросает мне новые вызовы.

Со мной он поздоровался за руку, с Петром — сердечно обнялся, на мгновение поставив крысобой на землю.

— Судя по тому, что одеты вы не по погоде и не особенно изменились с последнего раза, когда я вас видел, вы во всем этом бардаке, в который превратилась планета, участия не принимали, — сказал он. — Как вам вообще удалось здесь выжить голыми и без оружия?

— Не совсем без оружия, — сказал Петруха и показал ему свой пистолет.

— Вот об этом я и говорю, к хренам. Как?

— Мы здесь всего несколько часов, — сказал я.

— И это многое объясняет, — согласился Виталик. — Получается, что два мутных типа, которых мы разыскиваем, это вы и есть?

— Похоже на то, — сказал я.

— Как вы меня нашли?

— Случайно, — сказал я. — Откровенно говоря, мы тебя не искали.

— А, ну да, — сказал Виталик. — А я-то уж на мгновение поверил, что вы и есть долгожданная помощь.

— Тебе нужна помощь?

— Посмотри вокруг, Чапай, — предложил он. — Кому она тут не нужна?

— Это верно, — сказал я. — Что стряслось?

— Сезонная миграция мамонтов, — сказал он. — Пронеслись тут, суки мохнатые, и растоптали нам всю цивилизацию к хренам. А сам как думаешь, что тут стряслось, Чапай?

— Слушай, я все понимаю, — сказал я. — Но время нашего пребывания здесь довольно ограничено и может закончиться в любой момент. Поэтому давай тезисно. Кто с кем воевал, кто начал, из-за чего, как, по твоему мнению, можно все это предотвратить?

— А, так ты все еще ищешь бабочку, на которую нужно наступить, чтобы все исправить? — сказал он. — Тут я тебе вряд ли помогу. У войны много отцов.

— И недетское злое лицо, — сказал я. — Сыпани конкретики, пожалуйста.

— Ладно. Не знаю, чем тебе поможет эта информация, но дело было так…

— Воздух! Три цели, приближаются с северо-востока! Будут здесь через…

Ну, разумеется. А я-то уж на мгновение подумал, что нам дадут поговорить. Как будто на самом деле можно отправиться в постапокалиптическое будущее, не быть сожранным крысопауком, встретить старого знакомого и обстоятельно с ним обсудить, как же все докатились до жизни такой.

Я не успел даже задуматься о том, какой вид может носить следующая угроза, когда мы услышали знакомый рокот вертолетных винтов. Хотя, может быть, у них с таким звуком комары на охоту вылетают. После явления крысопаука я уже ничему не удивлюсь.

Три серебристые птички приближались с северо-востока и держали курс прямо на двор, в котором мы так здорово сегодня собрались. Совпадение?

Не думаю.

— Рассредоточиться! — скомандовал Виталик. — Огонь по готовности! Мочи городских!

Два вертолета были поменьше, и под их корпусами виднелись тонкие силуэты ракет класса «воздух-земля», а третий — здоровенный пузатый, с двумя несущими винтами транспортник, наверняка набитый десантом.

С этого расстояния вертолеты выглядели абсолютно новенькими, как будто их только что выкатили из заводского ангара, чем кардинально отличались от транспорта группы Виталика. Одна из ракет сорвалась с крепления и стремительно устремилась к нам, оставляя за собой конденсационный след.

Мы с Петрухой бросились на землю, Виталик упал рядом с небольшим опозданием и виртуозно ругаясь. Ракета ударила в скопление машин отряда быстрого реагирования и распустилась цветком взрыва. Второй удар пришелся в верхние этажи дома, в котором мы прятались, и на нас обрушился дождь из обломков и кирпичной пыли, и то, что никому из нас не проломило голову каким-нибудь случайным камнем, можно списать на исключительное везение. Я видел, как довольно крупный кусок кирпича ударил Виталика по спине и отскочил от его тяжелого плаща.

Виталик ухнул и выругался еще более виртуозно.

Что ж, приятно было осознавать, что после ядерной войны человечество сохранило часть своих высоких технологий, но меня несколько беспокоил тот факт, что эти технологии были направлены против меня.

— Подловили нас, суки, — прорычал Виталик.

Судя по всему, это была не первая встреча Виталика с серебристыми вертолетами, и он был не слишком высокого мнения об их хозяевах, и у меня оставалась надежда, что эти парни не ради нас с Петрухой сюда прилетели.

Застрочили установленные на штурмовиках пулеметы, очереди перепахивали остатки уцелевшего после ядерной войны асфальта двора. Группа Виталика рассыпалась по укрытиям, кое-кто уже начал отстреливаться, в ход пошел даже крысобой, вряд ли особенно полезный на такой дистанции.

Я поднял голову от земли и увидел транспортник, зависший над соседним двором. Десантники в серебристых костюмах спускались по сброшенным с вертолета тросам, а на борту красовался единственный опознавательный знак в виде значка радиационной угрозы.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Другие грабли. Том 2

Content

Другие грабли. Том 2

Интермедия

Пролог

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Nota bene