Святая ведьма

Алексей Калинин

Я есть суд. Плеть Калиматры. Посещение

Я есть суд

Большой половой орган постукивает женщину по лбу. Красный, перевитый венами. А сам обладатель этого сокровища мирно беседует со своими подчиненными, которые видят его по видеосвязи. Видят только сверху, то есть деловой костюм, безупречный галстук и обязательный крест с крупными рубинами. А то, что гладко выбритый мешочек болтается возле женского носа… это зрелище доступно исключительно женщине-секретарю. Агрегат, сдерживаемый рукой, продолжает шлепать. Так может постукивать человек, который взял в руки карандаш и мерно отмеряет время.

— Я рад, что мы закончили с обсуждением миртового похода. Так же рад, что двести пятьдесят скрывающихся ведьм и колдунов нашли свой конец. Но из результатов похода вытекает следующий вопрос. Как вы знаете, в последнее время у нас было очень много расходов на магическую силу, что не очень хорошо сказывается на заложенном бюджете. Пора бы рассмотреть вопрос о максимальном сокращении издержек. И я хочу, чтобы каждый из вас подготовил мне отчет о возможных вариантах уменьшения расходов в разрезе ваших отделов. Я знаю, что экономить в принципе-то не на чем, но пояса требуют большей утяжки.

Его орудие также методично продолжает шлепаться на лоб. Женщина невольно каждый раз закрывает глаза. Уже имеет печальный опыт, когда сперма попала в глаз и потом замучилась отмывать и закапывать «Визин». «Шарики» продолжают колыхаться, словно бубенчики на свадебной тройке. Только что не позвякивают…

— Павел Геннадьевич, храмники и так ворчат, что идет урезание средств. Говорят, что скоро в туалетах будут пальцем вытираться, так как бумаги не хватает.

О! Это Григорий Ильич, командир элитных бойцов. Хороший мужчина, по крайней мере к секретарше всегда обращается вежливо и ни разу не было, чтобы не отпустил комплимент. Он тоже из Святой инквизиции, но не такой, как остальные. Гораздо добрее… Женщина лизнула гладко выбритую кожу. Мясистый агрегат шлепает чуть сильнее — понятно, нельзя отвлекать. Секретарь терпеливо ждет окончания совещания.

И кто ждет? Двадцатипятилетняя женщина модельной внешности с красным дипломом финансовой академии. Что она делает под столом? Глупый вопрос — получает членом по лбу. Наказание такое. За неправильно сделанный отчет. Такова участь ведьм в этом мерзком мире и не дай Бог родиться с колдовскими способностями и иметь глупость показать их кому-либо. Секретарь имела такую глупость и теперь носит клеймо на щеке.

Большая буква «В». Ведьма…

Однако, она слышит усталые нотки в голосе начальника, а это означает только одно — скоро совещание закончится и придет ее очередь. Надо опустить пальчики вниз и приласкать себя, чтобы быть готовой к завершению совещания. Чуть-чуть из тюбика-лубриканта на палец.

Шлеп, шлеп, шлеп…

— Григорий, я понимаю тяжелое положение людей, которые не могут обойтись без туалетной бумаги. Как выход, можно нарезать из использованной А4 листочки и сложить в лоток. А что? В деревнях так до сих пор делают. Ладно, шутки шутками, но попроси их потерпеть. Властительный Иорданий обещал в скором времени выдать хорошую премию за найденных.

— Попросить-то я могу, но вот согласятся ли. Среди них и так ходят разговоры о смене работы.

— Пусть ходят. Мы мониторим рынок труда и пока что у нас наиболее подходящие условия. Все храмники в других владениях получают гораздо меньше, а уж об отношении к ним вообще молчу, — раздается сверху и мясная дубинка сильнее бьет по коже, словно ставит точку.

Женщина морщится и чуть отшатывается, сдерживает рвотные позывы.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — слышатся один за другим голоса.

— Вот и хорошо. Сейчас трудное время, и нам важно удержаться наплаву. Так что объясните всем, а не только храмникам, что можно походить с грязной жопой, но с деньгами в кошельке, чем с чистой задницей, но с пустыми карманами.

Мурашки бегают по коже. Палец с безукоризненным маникюром скользит по влажным половым губам. Великий инквизитор продолжает похлопывать по точке над переносицей. Еще немного и у на лбу выскочит шишка. То есть не та шишка, которая шлепает сейчас, а другая, гематомой которую называют.

— На этом я предлагаю наше совещание закончить. Со своей стороны, я обещаю подумать, как сократить расходы и выжать хотя бы самую маленькую копеечку, чтобы было чем «Бентли» заправлять. Надеюсь, что и вы за неделю сможете составить предложения и вынести их на следующем собрании. Всего доброго. До свидания.

Сверху слышится нестройный хор прощающихся мужчин, среди них прозвучали голоса двух женщин — главного бухгалтера и начальницы отдела безопасности. Двух грымз, на которых без слез не взглянешь. Мужикобабы — так их называют за глаза. Они не носят клейм, но женщина под столом уверена, что они тоже ведьмы. Но они наверху, а секретарь… А секретарь уже готова к дальнейшей «выволочке» за нечаянную погрешность в Екселе.

— Людочка, вы успели записать наш разговор? — под стол заглядывает верховный инквизитор, Павел Геннадьевич.

Моложавое лицо сорокалетнего мужчины благодушно улыбается. Безукоризненный пробор черных волос, сквозь которые видны седые нити, мягко качается над двумя продольными морщинами. Лицо гладко выбрито и уже готово влезть на обложку для журнала «Форбс». Самец, который управляет огромным концерном. Самец, по малейшему мановению пальца которого сгорают колдуны и ведьмы.

— Нет, Павел Геннадьевич, я была занята другим делом, — женщина показывает пальцы, как они блестят от клейковатой влаги.

— Эх, Людочка-Людочка, вам хоть кол на голове чеши, а вы все обо одном думаете. Вылезайте, — он протягивает руку, и секретарь, словно нечаянно, мажет по ладони влажными пальцами.

Верховный инквизитор не отдергивает руку, смотрит на блестящий след и улыбается.

— Спасибо, Павел Геннадьевич. Я могу идти? — Люда как можно невиннее спрашивает у мужчины, который тоже поднимается и теперь встает рядом. Напрягшийся агрегат указательной стрелкой показывает на выход.

— Нет, Людочка, мне еще нужно подписать необходимые документы. Помогите, пожалуйста. На столе мне писать несподручно, поэтому будьте любезны, наклонитесь немного.

Крепкие руки поворачивают ее на сто восемьдесят градусов и давят на плечи. Женщина нависает над гладкой поверхностью стола, чуть прогибается в спине, когда чувствует, как жадные руки рвут вниз кружевные трусики. Вот-вот должна произойти «выволочка». Возможно, именно поэтому и совершила невинную ошибку. Исправить ее дело пяти минут, но тогда пропадает вся прелесть от «выволочки».

А женщине нужно, чтобы инквизитор как можно больше к ней привык…

По коже бегут мурашки, когда юбка поднимается и оказывается закинутой на спину. Люда чувствует жар от большого предмета, который неторопливо покачивается в нескольких сантиметров от горячего влажного углубления. На спину шлепается стопка бумаги.

Он и в самом деле собирается их подписывать?

— Людочка, приблизьтесь чуть-чуть. Вот, еще немного.

— Павел Геннадьевич, может, не надо? — с придыханием спрашивает женщина.

Именно этот вопрос заводит его больше всего. Мужчине надо иногда дать понять, что он не просто берет податливое тело, а завоевывает его, побеждает женское сопротивление. Мужчина должен ощутить победу на вкус, тогда и оргазм будет слаще…

— Ну как же не надо? Надо, Люда. Надо! — с последним словом он резким толчком входит в женщину.

Руки, обхватившие за таз, помогают толчку, и кажется, что он заполняет горячее лоно полностью. Люда вздрогнула, как вздрагивает бабочка, когда опытный энтомолог пришпиливает ее огромной иглой к картонке. Лишь огромным усилием удается удержаться на подгибающихся руках. Боль от проникновения инородного тела тут же сменяется едва уловимым удовольствием.

Нельзя! Нельзя получать удовольствие! Ногти впиваются в ладонь, а зубы прикусывают верхнюю губу.

Верховный инквизитор замирает и… подписывает на женской спине бумагу.

— Вот, это нужно будет передать в бухгалтерию. Эх, если бы бухгалтерша не была такой страшной, я бы ее тоже… — начальник несколько раз двигает тазом, показывая, чтобы он сделал с Маргаритой Ивановной.

Похоже, он думает, что секретарь не очень хорошо это поняла, выходит полностью и снова загоняет огромный агрегат в ее влажную полость. Раз, два, три… Замирает…

Раздается чирканье зажигалки и ноздрей женщины касается легкий запах ладана. На спине, чуть пониже ложбинок возникает тепло, затем оно усиливается нажатием, и бумага с сургучовой печатью ложится на стол.

Первая бумага, а на спине их стопка.

Монолог, подпись, толчки, печать… Именно так, и не иначе. Он наслаждается своей властью надо женщиной. Люда старается расслабиться и помнить — зачем она здесь. Старается приспособиться к темпу, но темпа не было.

Монолог, подпись, толчки, печать…

Я здесь не просто так.

Монолог, подпись, толчки, печать…

Я здесь ради мести.

Монолог, подпись, толчки, печать…

Перед глазами встают горящие родители. Их крики режут уши, а взгляд матери устремлен на меня…

Монолог, подпись, толчки, печать…

Яркие языки пламени жадно пожирают их одежду. Гул костра напоминает тракторный рев. Запах горелой кожи мешается с дымом и вызывает слезы…

Монолог, подпись, толчки, печать…

Люде тогда было три годика, и почти каждую ночь ей снится этот эпизод. Она боится ложиться спать, но образы встают перед глазами. Родители взывают к ней и требуют отмщенья.

— Ох, как представлю всех жен рабочих, к которым они приходят после работы и вываливают монеты на стол…

Опять подпись, толчки, печать…

— Со мной вы представляете других? — с придыханием говорит Людмила.

Вот туг нужно издать стон. Показать, что мне приятно.

— Людочка, ну что ты, с тобой я представляю весь мир. Весь огромный мир Каурина.

Запах сургуча заполнил кабинет также, как и запах пота. Влажные шлепки убыстряются. Толчков становится больше, а времени на подписание бумаг меньше.

Людмила снова издает стон и ловит себя на мысли, что такой же стон издала мама, когда мягкосердечный солдат проткнул ее сердце копьем. Этого солдата потом жестоко наказали, но это было потом. Вряд ли мама стонала от наслаждения, но от облегчения мук — точно.

Толчки усиливаются. Еще немного, еще пара листов и будет знакомый возглас. Его инквизиторская фишка. Возглас вырвется вместе с фонтаном белесой влаги. Ее не хватило бы, чтобы затушить те костры, но Людмиле опять покажется, что в нее влили целую бутыль простокваши.

Людмила не видит лица Павла Геннадьевича, но может поклясться темной владычицей Комесой, что на нем возникает тоже самое выражение удовольствия, какое возникло на лице восемнадцатилетнего мальчишки-инквизитора при первом сожжении ведьминого семейства.

Меня пощадили. Он пощадил. Для себя.

Раздается возглас, и горячая влага влетает в разгоряченное лоно: — Я! ЕСТЬ! СУД!

Плеть Калиматры

Ступая на мягких лапах, в комнату крадется ночь. Это время ведьм. Время, когда Людмила Огнева может остаться наедине с собой и попрактиковаться в заклинаниях. Самое первое заклинание, которое она освоила — наведение ложного образа на скрытые камеры. А вы что думаете? Если она работает на одного из Высших инквизиторов, то ее проверять не будут? Три раза ха! Вот так вот: «ХА-ХА-ХА!»

В этом мире даже в туалет сходить нельзя, чтобы регулирующие органы не записали весь цикл и не проверили на благонадежность процесса. Да-да, если у вас запор, и вы поносите церковь и Бога, в надежде на то, что это облегчит страдание, то не извольте сомневаться — в ближайшее время к вам может постучаться вежливый инквизитор.

А уж если вы секретарь верховного инквизитора, который заведует огромным штатом боевых единиц, то быстро привыкнете, что каждый сантиметр двухкомнатной квартиры будет содержать три камеры и пять микрофонов. Конечно же скрытых и задрапированных, незаметных для обычного глаза. Но не для ведьмы.

Когда Павел Геннадьевич насытился, то спокойно подождал, пока женщина омоет его «жезл всевластия». Затем вернулся к делам, а Людмила отправилась разносить бумаги с печатью. Интимные бумаги. Каждая напоминала о недавнем соитии в кабинете. Между ног болело, все-таки в следующих раз надо будет использовать больше смазки. Людмила подумала, что вскоре стане смазочной наркоманкой, если будет в таких дозах потреблять прозрачный крем «Шалость».

Трусики так и остались у верховного инквизитора. Он убрал их в нижний ящик, к запретным документам. Говорит, что с помощью трусиков из микрофибры он лечит извечный насморк. Грязный фетишист! Конечно, не оставит же он их на столе, где стоит фотография жены, которую обнимают два розовощеких карапуза. Людмила знает, что инквизитор давно с ней не спит, но дань традиции и выставление напоказ основ семьи принята у высших чинов. Точно такой же деловой аспект, как дежурная улыбка и пожатие руки.

В этот день больше ничего не произошло, если не считать обычного домогательства шофера Павла Геннадьевича. Сашок, мужчина в возрасте, попытался снова напроситься в гости, но Людмила отказала. Максимум, что ему обломилось — пощупать коленку и скользнуть по бедру вниз. Он очень удивился, когда не обнаружил привычную кружевную ткань. Людмила тут же отбросила его руку прочь.

— Опачки, а ты уже приготовилась. Давай-ка перелезем на заднее сиденье, и я тебя как следует оттарабаню.

Это его мечта с тех пор, как он начал отвозить Людмилу домой по приказанию начальника. Пусть так мечтой и останется.

— Сашенька, у меня месячные начались, видишь, даже без белья еду, чтобы еще сильнее не испачкать.

— Да ты и в ротелло можешь взять. Я не гордый.

Людмила улыбнулась ему через силу и снова отбросила настырную руку.

Никогда больше не сяду на переднее сиденье. Лучше уж на метро и автобусе…

Хотя, вряд ли лучше — там ездят тысячи таких «Сашков» и каждый не откажется пощупать красивую девушку с большой буквой «В» на щеке.

Серые здания с крестами переплетений на окнах, серые лица с крестами на черных мантиях, серая жизнь с крестом на могиле в качестве финального ордена — вот и весь удел существования ведьм. Родилась, показала свой дар, оказалась заклейменной. Если у колдунов еще есть мизерный шанс перейти в разряд инквизиторов, то у ведьм такого шанса нет.

Но все это забывается, когда Людмила оказывается дома. Одна. Камеры видят, что она у монитора компьютера смотрит порнушку и мастурбирует. На экране инквизиторы наказывают молоденькую девушку с буквой на щеке. Стараются излиться именно на эту букву. Тематика в этом мире такая. Ведьмы и колдуны — низшее сословие.

Наблюдающие пусть думают, что Людмила смотрит порно — у нее есть полтора часа на изучение нового заклинания.

— Гримадас! Ультарун! Поладор! — выкрикивает заклинание секретарь верховного инквизитора, стоя в центре восьмиугольной пентаграммы.

Микрофоны записывают стоны. Стоны Людмилы и стоны с компьютерных колонок. Пламя трех свечей на верхушках восьмиугольной пентаграммы покачивается. Камеры видят девушку возле монитора, она же стоит в центре комнаты. Линии зеленого мела начинают светиться. Огонек четвертой свечи изгибается вправо. Людмила уже протягивает руки, чтобы на них упало ведьминское оружие, но магия пропадает. Линии гаснут и пламя свечей выравнивается.

Неудача.

Девушку в порнофильме привязывают к кресту в виде буквы «X» и кладут на каменный алтарь. Двое мускулистых инквизиторов похлопывают по тощему телу мясными копьями, которыми их одарила щедрая природа. На мышцах груди покачиваются небольшие крестики. Мелкие сошки, тупые исполнители, но даже они по иерархии гораздо выше самой могущественной ведьмы. Третий инквизитор привязывает ноги девушки к концам перепялин. Привязывает так, чтобы открылось сокровенное место, откуда появляется человеческая жизнь. Девушка пока делает вид, что ей приятно, она не догадывается, что будет дальше…

А дальше Людмила делает голос чуть тоньше и тянет гласные так, будто кричит знакомым на другой берег горной речки: — Гримадас! Ультарун! Поладор!

На этот раз качается пламя шести свечей. В воздухе возникает сияние, оно такое же зеленое, как свечение линий на полу. Людмила протягивает руки, но снова сияние пропадает. Девушка едва не чертыхнулась, но вовремя спохватилась, что не нужно призывать посторонние силы, которые могут умыкнуть оружие. Опять неудача. Девушка смотрит на часы — еще есть время на последнюю попытку.

Двое инквизиторов на экране пытаются запихнуть свои копья в маленький ротик девушки. Первые капельки слез появляются на глазах «актрисы». Третий мужчина устраивается между стройных ног, и камера делает наезд, чтобы показать, как он погружается, выныривает полностью и снова погружается. Скоро там побывают все.

— Гримадас! Ультарун! Поладор! — кричит Людмила фальцетом.

Пламя свечей взлетает до уровня плеч, зеленое сияние от пентаграммы стремится ослепить, но Людмила прищуривается и видит, как среди яркого света появляется рукоять. Быстрее дернуть! Старинное оружие ведьм шлепается на ладони. Из света за плетью высовывается сиреневое щупальце, но Людмила настороже! Со всей силы втыкает обсидиановый кинжал в вязкую массу и…

И с экрана стонет девушка с буквой «В» на щеке. В нее тоже втыкают. Трое. Одновременно, с оттяжкой и задержкой.

Раздается рев, и щупальце отдергивается. Сияние пропадает. Плеть Калиматры оказывается в руках ведьмы. Есть! Это древний артефакт, тот самый, которым хлестали первую ведьму у позорного столба. И Плеть у Людмилы. Необходимо навести заклинание невидимости и положить на книжную полочку! Даже после падения чар, артефакты не будут видны для камер. А Людмиле завтра предстоит научиться ею владеть.

Опять придется ставить этот фильм, где девушку, обляпанную белыми потеками, привязывают к столбу. Она кричит, она уже все поняла. Для камер оргазм настигает меня именно в момент поднесения факела к подножию креста. Три инквизитора, с опавшими копьями, возносят хвалу небесам и просят исправить душу заблудшей овцы с буквой «В» на румянце щеки.

— Твари, я вам всем покажу! — вырывается у Людмилы, когда девушка без сознания повисает на медной проволоке.

Камеры видят, как Людмила обмякает на кресле, после встает и идет в ванную комнату. Потом молитва и сон. Сон, где ее ждут глаза родителей.

Они взывают к отмщению…

Взывают, как взывали двадцать два года. Ночь — это время ведьм? Враки! Ночь, это время мучений для Людмилы. Время, когда творятся страшные дела, которые потом приходят во снах и не дают покоя. И сейчас снова приходят воспоминания…

— Милая, вот это разрыв-трава, она может разбить любой замок. Сперва высуши ее, пропитай лунным светом, вынеси на перекрестье четырех дорог и подставь под луч Утренней звезды. Разрыв-трава разобьет любые замки, любые оковы и наручи. С помощью этой травы убийцы и воры могут проникать в самые защищенные крепости и вскрывать самые сложные замки. Поэтому и ценится эта трава, которая прошла обработку истинной ведьмы. У остального же люда она называется осокой, — рассказывала мама, пока они шли по болотистому берегу лесного озерца.

— Мама, а «Филатики»? Их можно куда-нибудь использовать? — показывала маленькая Людочка на пушистые верхушки камышей.

— Да, но это временная мера для поддержки колдовства. Обламываешь колкую макушку, надеваешь резиновый плащ и… Ладно, поговорим об этом позже, когда чуть подрастешь. Однако помни, дочка, что без мужского семени ведьминская сила пропадет. У меня есть папа, а у тебя тоже будет любимый мужчина, — улыбалась мама.

Людочка попыталась что-то ответить, но в этот миг прозвенел звонок будильника. «Пора на работу!» — кричал смартфон. — «Пора идти за очередной дозой унижения!»

Сегодня не приснилось сожжение, что не могло не радовать. Людмила может считать себя даже выспавшейся, и на работу собирается гораздо легче. Греет мысль о том, что после трудового дня она сможет потренироваться с Плетью Калиматры. Собрать вещи великих ведьм и выступить с ними против существующего строя — вот самая главная ее мечта. Она рождена стать самой могущественной из ведьм из предсказания. То предсказание передается из уст в уста под покровом ночи и в самом глухом месте.

«Однажды родится та, которая соберет волшебные артефакты и растопчет тысячелетнее угнетение. Тогда воцарится над Каурином эпоха расцвета, где колдуны и ведьмы не будут прятаться по закоулкам или влачить рабское существование. Человечество встанет рядом с магическим людом и начнется Золотая Эра».

Это предсказание выкрикнула отрубленная голова последней из властительниц ведьм, когда ее представили перед ясные очи верховного трибунала. Все верховные инквизиторы в тот день сошли с ума и закончили свои дни в глухих стенах Триустона — дома для умалишенных. Голова же ведьмы разлетелась в пепел и свежий ветерок вынес серую тучку вон.

Людмила однажды проснулась с мыслью, что сможет отомстить за свои страдания и века страданий ведьм и колдуний. Даже не с мыслью, а с твердой уверенностью. Это была великая мечта. И ради нее Людмила готова терпеть унижения.

Великий инквизитор был занят более важными делами — приближался месячный отчет. Наместнику Бога на Земле сдавались результаты работы, и Павел Геннадьевич старался выдавить улучшения из всех структур, которые ему подчинялись. Корреспонденция в десять и четыре часа. Кофе в одиннадцать и в три. Людмила скользит неслышимой тенью, легким силуэтом. Силуэтом, который можно трахнуть… Но скоро это закончится.

День прошел на удивление спокойно, даже Сашок почти не приставал. Возможно, он злился на вчерашний отказ. Но черт с ним, Людмила этому лишь рада. Больше времени для тренировок, меньше раздражения и потери нервов.

Сумерки вновь касаются занавесок, и Людмила произносит заклинание наведения образа. Пора! Сегодня она испытает плеть, которая испила кровь первой ведьмы. Сегодня Плеть Калиматры должна ей подчиниться!

Фильм начинает свое развитие, а Людмила снимает с Плети чары невидимости и подносит ее к глазам. По ручке струятся вырезанные иероглифы. Они непонятны, непохожи ни на один из языков, которые раньше встречались. Черная рукоять удобно ложится в ладонь, а черное переплетение ремней шевелится, как живое. Оно словно дышит, отклоняясь от висящей оси, оно трепещет, когда касается девичей кожи, оно жаждет крови.

— Ххха! — плеть описывает над головой черный круг и сносит голову фарфоровому слонику, который стоит на телевизоре.

Срез получается настолько чистый, что Людмила даже посмотрела на конец плетеных ремней — нет ли там лезвия. Нет. Лезвия нет. Всего лишь крестик. Небольшой, ржавый крестик, с вечной коркой запекшейся крови.

Великолепно, а дотянется ли плеть до конца комнаты? Людмила примеряется к высокой драцене… Хлесь! Отросток с пышной пальмовой кроной слетает вниз. Словно срезано лазером. Плетеная косичка с крестиком на конце приобретает привычный вид. Хм, чудесно. Еще бы ее испытать на природе, вот тогда бы Людмила развернулась.

Что там на экране? Ведьму только начали привязывать? Тогда есть еще время. Ведьма снимает чары невидимости с артефактов и начинает примерять на себя.

Наручи Зифильды, датской ведьмы, которая отравила семнадцатого Папу римского, приходятся девушке впору. Садятся, как влитые. Красивые, кованая медная окантовка напоминает переплетенных змей. Они придают силу. Шикарная вещь. Да уж, шикарная. За них Людмиле пришлось переспать с демоном Кричинских предгорий, до сих пор побаливает пятая точка. Гребаный извращенец. Вот ни капельки не жалко было натравить на него святых очистителей, спецотряд по борьбе с нечистью. Зато наручи Зифильды пропали из поля зрения инквизиторов. Демон сгорел, а вместе с ним сгорела тайна новой владелицы.

Сапоги старого Круатоса. Великий убийца инквизиторов, на его счету сотни святых душ. Он быстро подлетал, проводил мечом по горлу и тут же исчезал. На вид неказистые и замызганные, но с их помощью гонцы обегали полмира всего за сутки. Надо будет поставить новые стельки, а то гвоздики впиваются в подошву. Пришлось отдать полпинты крови вампиру Лиарусу. Она все равно не помогла ему, когда солнце ворвалось в раскопанную гробницу. Ну да, раскопали нехорошие инквизиторы, а Людмила снова чиста.

Обсидиановый кинжал Харунта. Знаменитый колдун делал им надрезы на яремных венах девственниц и подвешивал девушек за ноги, набирая кровь в большие баки. В этой подогретой крови он купался по вечерам, думал, что это его обессмертит. В одном из баков его и сварили… Кинжал даровал острый слух и невообразимое обоняние — с ним Людмила могла узнать, что готовится в ресторане для инквизиторов за пять кварталов от ее дома. Заодно могла и подслушать разговоры поваров… И не только поваров. Красивый кинжал, украшенный изумрудами, достался мне от лесных эльфов, которых должны были сжечь на рассвете. Они думали, что Людмила поможет им сбежать. Наивные.

По книге Альториса нужен еще пояс Ларинджины, кольчуга Сауруса и щит Мантиры. Если посчастливится найти утраченный обруч Затора, то могущественное обмундирование будет в сборе. Людмила станет если не бессмертной, то почти неуязвимой.

Я смогу отомстить за своих родителей. Я…

Мысль прерывает звонок в дверь. Вот же как не вовремя! Кого там еще принесло? Черт побери, наручи цепляются застежками и не хотят сниматься. Звонок дилинькает громче. Вроде бы это невозможно, но так получилось. Это означает только одно — за стеной находится один из магов, или один из верховных инквизиторов, которые заставляют звон звучать громче.

Наручи срываются вместе с кожей. Вот это оказия! Кровь капает на пол и пара капель падает на плеть Калиматры… Косичка из узких ремней шевельнулась сонной змеей, крестик приподнимается и «смотрит» на Людмилу… Звонок звучит оглушающе.

Черт! Черт! Черт!

Ситуацию хуже и придумать нельзя. Плеть Калиматры уже готова броситься в бой, стоит только приказать ей… Если только она признала Людмилу хозяйкой. Она напилась ведьминской крови, а вот будет ли повиноваться, когда она направит ее против инквизитора? То, что за дверями находится именно он, подтвердил прозвучавший голос:

— Людочка, добрый вечер. Я видел, что вы дома. Вы снова допустили ошибку в отчете, и я вынужден был приехать лично, чтобы мы вместе могли ее исправить. Я думаю, что за полчаса мы управимся. У вас все в порядке? Считаю до трех и именем Святой Инквизиции открываю дверь.

По правилам приема Павла Геннадьевича у себя дома, Людмила должна быть одетой в легкий халатик и не иметь под ним ничего. Он же должен сделать секретарю «выволочку» и потом убраться домой, к «любимой жене и милым детишкам». Как же он не вовремя…

Людмила оглядывается на книжную полку — успеет убрать все артефакты и наложить на них заклинание невидимости?

Посещение

Не открывать нельзя — он воспользуется ключом Благочестия и вскроет квартиру. Долбанный ключ Благочестия! По сравнению с ним разрыв-трава всего лишь грубая шпилька. Всего три замка нельзя открыть этим ключом. Три замка, на которые облизываются все ведьмы и колдуны магического мира, да и другие существа гадают — что скрывается в трех больших инквизиторских хранилищах. Все остальные замки бессильно открываются, словно щель старой проститутки при извлечении на свет пачки дензнаков.

— Иду, Павел Геннадьевич! Я немного поранилась, сейчас перевяжу ранку и открою вам! — подает голос Людмила, пока убирает артефакты на место.

Плеть Калиматры никак не хочет ложиться на полку. Она уже вкусила крови и жаждет продолжения, плетиво шевелится, как просыпающийся после зимовки уж. Эх, было же предупреждение в книге Альториса, было. А Людмила не побереглась… Да что теперь себя корить? Надо думать, как исправлять ситуацию! И отсчет идет на десятые доли секунд.

— Людочка, у меня не так много времени. Отчет нужно сдавать уже завтра, — в голосе Великого инквизитора скользят недовольные нотки. Для скрытых камер Людмила все также сидит, раздвинув ноги, перед монитором, где трое забавляются с девушкой.

Заклинание невидимости никогда не произносилось с такой скоростью. Колдовские чары скрывают сокровища ведьмы, но, даже невидимая, плеть продолжает шевелиться. Она будет шевелиться до тех пор, пока Людмила не произнесет заклинание усыпления. То-то и оно, что она не успела его выучить.

На балкон!

Точно, на балкон. Но тогда снимутся чары ложного образа. А плевать! Людмила надеется на волшебный «авось», если не пройдет, так ей есть за что умирать. С открытием балконной двери, сидящая возле монитора девушка пропадет и возникнет в другом месте. Надежда на то, что на время посещения Великого инквизитора с квартиры снимут слежку. Чтобы видеонаблюдение не просочилось в чей-либо компромат.

— Иду-иду, Павел Геннадьевич! — Людмила поет бархатным голоском.

Или думает, что поет, а на самом деле орет не слабее Иерихонской трубы. Балконная дверь не стала противиться и заедать.

— Милая, выручай хозяйку — полежи тихонечко, а потом мы с тобой еще позабавимся, — шепчет Людмила плети Калиматры.

Ведьминское оружие словно бы понимает женщину и обвисает бессильной ленточкой. Могущественный артефакт ложится на кафель между банками соленых огурцов и коробками с зимними сапогами. Эх, знали бы инквизиторы что у Людмилы находится в банках, под видом зеленых крепышей… Не миновать тогда костра на Красной площади.

В несколько движений сбрасываются трусики, и женщина подбегает к двери.

Великий инквизитор выглядит так, словно сошел с обложки журнала «Богатые и знаменитые». Волосок к волоску, костюм куплен не в магазине готового белья. Вот только губы недовольно кривятся. Понятно — он не привык ждать, а «мерзкая ведьма» заставляет терять драгоценные минуты жизни. Ведьма заслуживает наказание…

— Людочка, очень долго. И к тому же — у тебя продолжает течь кровь, — указывает он на запястье. — Ты так и не смогла остановить кровь, или у тебя лейкемия?

Вот это прокол! Нужно срочно выкручиваться. Мозг работает не на десять процентов, а на все сто пятьдесят.

— Я думала, что у меня есть пластырь, но увы… Омыла, а кровь продолжает идти.

— Да? Протяни руку, — инквизитор входит в квартиру. — Не хватало, чтобы ты мой костюм запачкала.

Людмила выставляет руку, он проводит пальцами над ранкой, и возникает голубоватое сияние, которое заживляет и лечит. Святая магия, или магия молитв. Сейчас он произносит про себя молитву излечения, и она оказывает лечебный эффект. С помощью этой молитвы еретики особенно долго мучаются, когда их режут и лечат, их кромсают и снова излечивают.

Когда на щеку Людмилы наносили раскаленное тавро с буквой «В», то никаких молитв не было. Людмила кричала, Людмила вырывалась… но что может сделать пятилетний ребенок против двух дюжих святош? Память о боли так крепко въелась в память, что ее не выбить никакими лекарствами и отварами. Когда инквизитор, вот как сейчас, смотрит на эту букву (в готическом стиле, с завитушками), то щека горит, будто ее прислоняют к раскаленной конфорке электрической плиты.

— Как теперь, не больно? — он отпускает руку, на которой не осталось и следа от ранки. Даже шрамика нет.

— Нет, Павел Геннадьевич. Все хорошо, спасибо, — Людмила опускает глаза.

Людмила должна изображать покорность. Людмила всего лишь ведьма. Но она не допускала ошибок в отчетах, так что инквизитор зашел специально, чтобы «сбросить напряжение». Сейчас он придумает какую-нибудь причину, чтобы зайти в спальню и там…

— Павел Геннадьевич, о какой ошибке вы говорили?

— Мы так и будем разговаривать на пороге, или позволишь пройти? — инквизитор протягивает треугольник для поцелуя.

Людмила чмокает холодный символ инквизиторской власти. Попробуй не поцелуй это изделие, которое по стоимости превышает квартиру в несколько раз. Отказ сразу приравнивается к одному из тяжких грехов, и отступник карается на месте. Буквально восьмой смертельный грех — отказ от поцелуя святого треугольника. Мало того, этот треугольник является индикатором на инакомыслие и защитником инквизитора. Если заподозришь что-то плохое против владельца, то тебя отшвырнет на пару метров, да еще и шарахнет так, будто лизнула оголенный провод под напряжением.

— Конечно же проходите, будете… чай?

Игру нужно поддерживать. Мужчины — охотники, им нравится ломать сопротивление и рассеивать недопонимание. Инквизитор как раз из охотников.

— Ого, какие фильмы смотришь, — инквизитор кивает на монитор, где три мускулистых парня уже насытились ведьмой.

— Одобрено святой комиссией. Наглядное пособие, — Людмила мысленно таскает себя за волосы. Вот надо же было забыть выключить это «наглядное пособие». Теперь не отвертишься от «выволочки».

— Людочка, у меня крайне мало времени. Поэтому перейдем сразу к цели моего визита, — Павел Геннадьевич берет женщину за отворот халатика и мягко тянет в сторону спальни.

Смазка «Шалость» делает свое дело, а уж притворяться за свою недолгую жизнь Людмила научилась неплохо. На этот раз все обходится очень быстро. Павел Геннадьевич даже не раздевается полностью, лишь спускает штаны и накидывается на женщину, как пустынный путешественник на родник в оазисе. Но если путешественник будет пить долго и жадно, то инквизитор извергается всего лишь за десяток-другой фрикций.

Людмила старается тоже изобразить бурный оргазм, сжимает его в объятиях, обхватывает ногами талию. Стонам может позавидовать опытная порноактриса… А в голове другое — если могла бы, то задушила прямо сейчас, пока он пускает слюни мне на шею. Как хорошо, что он успел снять свой треугольник и ее не бьет святой защитой.

— Как хорошо, — вырывается у Людмилы.

Инквизитор принимает ее слова на свой счет. Улыбается.

Мужчины, как же легко вам польстить, когда с вашего главного орудия стекают белесые капли. Вы видите все насквозь в любое другое время, но не замечаете того, что творится перед глазами в момент оргазма. Словно эти самые белесые капли становятся мутным матовым стеклом. А уж когда партнерша берет вас за опавшее копье и омывает его теплой водой, ласково прикасаясь, то вы ощущаете себя на вершине мира. Цари природы…

— Людочка, похоже, что я ошибся в своих расчетах, — говорит Павел Геннадьевич, когда надевает штаны и прячет свое хозяйство за дорогой тканью. — На самом деле все в порядке и я даже думаю выдать вам премию.

Людмила улыбается в ответ и с губ почти срываются слова благодарности, но в этот момент на балконе дзинькает. Плеть не смогла удержаться без движения! Людмила чуть прикусывает нижнюю губу — как же не вовремя. Сегодня все не вовремя, и инквизитор, и ранка, и ожившая плеть. Павел Геннадьевич замирает и кидает быстрый взгляд в сторону балконной двери, так хороший сеттер делает стойку при обнаружении добычи.

— У тебя кто-то есть? — прищуривается инквизитор.

— Нет-нет, у меня никого нет, — Людмила знает этот прищур, он не сулит ничего хорошего. Нужно как можно быстрее оправдаться. — Может, это мыши?

— Мыши? У ведьмы водятся мыши?

— Павел Геннадьевич, вы же знаете, что я не колдую. И мышам все равно — кто я. Это люди замечают, — женские пальцы касаются щеки. Клейма.

— Ну ладно, будет тебе прибедняться! — обрывает инквизитор. — Открывай дверь!

Людмила замечает, как из мужского рукава выскальзывает длинный кинжал. Оружие инквизитора — тонкий, как спица, но прочный, как алмаз. Острее скальпеля, с легкостью бензопилы режет кости. Людмила уже много раз представляла, как подобный кинжал втыкается под левую грудь. Она готова к смерти, и ей нечего бояться. Может, поэтому Людмила с улыбкой подходит к двери и спокойно открывает ее?

В ноздри бьет резкий запах рассола. Осколки трехлитровой банки блестят острыми краями, коснись — порежешься. «Соленые огурцы» не потеряли своей формы, Людмила еще раз поблагодарила темные силы за такое хорошее заклинание. Среди рассола и огурцов виднеется слабое трепыхание, будто невидимый домовой проводит пальчиком по лужице. Вот только всех домовых давно вывели, как языческий элемент противный истинному Богу. Много кого вывели, но кроме людей еще остались иные разумные существа. Хотя и в небольшом количестве.

«Успокойся, прошу тебя! Успокойся!» — мысленно кричит Людмила, пока инквизитор подходит к дверям, мягко перекатываясь с пятки на носок.

— Павел Геннадьевич, это у меня закрутка не выдержала. Видимо, банка попалась с дефектом, — Людмила отодвигается в сторону. Старается, чтобы голос звучал убедительно.

— Эх, Людочка, вы все еще пользуетесь консервацией на зиму? Вы меня удивляете. Или вы мало зарабатываете, чтобы позволить себе свежие овощи и фрукты? — инквизитор оглядывает застекленный балкон с рядами банок.

— Ничего не могу с собой поделать. Хобби у меня такое. Одни вяжут, другие вышивают треугольником, а я делаю соленья на зиму. Сама не съедаю, и больше половины раздаю соседям, — Людмила сама чувствует фальшивость улыбки, но Плеть замирает, словно услышала ее мысленные мольбы.

— Мда, надо проверить ваших соседей, — хмыкает инквизитор. — Если они живые и нормальные, то я у вас тоже поклянчу баночку.

— Нормальные-нормальные, даже спасибо говорят. Я как раз скоро еще одну партию огурчиков солить собираюсь, так что могу принести свеженьких.

Вряд ли инквизитор обрадуется, когда захочет укусить хрустящий огурец, но обнаружит вместо него синий палец самоубийцы. Ими Людмилу снабжает патологоанатом Сергей Валяев, помесь сатира с человеком. За это женщина хранит его тайну и предупреждает о грядущих проверках. Да, у секретаря верховного инквизитора есть небольшой допуск к информации о планах других подразделений.

Заклинание наведения образа на мертвые вещи держится гораздо лучше, чем на живых, поэтому вместо пальцев самоубийц инквизитор видит огурцы…

— Хорошо, Людочка, ловлю вас на слове, — об улыбку инквизитора можно порезаться как о кинжал.

— Я постараюсь, — с придыханием говорит Людмила и склоняет голову к плечу. — А если вам не понравится, то… накажите?

Жесткие черты Павла Геннадьевича смягчаются. Даже если он язык проглотит от удовольствия, то вряд ли откажется от «наказания» любимой секретарши. Людмила замечает в его глазах блеск. Сколько еще удастся этот блеск поддерживать? Год, два, три? Вряд ли. Скорее всего отпущен год, а после ждет участь порноактрисы в фильме «одобренном святой комиссией».

А финал у подобных фильмов одинаков. Поэтому надо поторопиться.

Фердинанд. "Абатисса Варвара". Пояс Ларинджины. Встреча с колдуном

Фердинанд

После ухода верховного инквизитора Людмила вновь включает порнофильм, наводит чары ложного образа и кидается к книге Альториса.

Эту огромную книгу она затащила к себе полгода назад под видом телевизора. Вот только весил такой телевизор около сорока килограммов. Затащила сама, дабы не позволить водителю Александру подниматься к ней в квартиру. На обложке из человеческой кожи вытеснены старинные руны, даже один взгляд на них внушает трепет. Людмила ощутила ни с чем несравнимое блаженство, когда открыла книгу в первый раз, разложившись на диване. Словно оргазм, который никогда не испытывала. Или счастье… хотя это слово не было ей знакомо.

Страницы древнего манускрипта почти крошатся в руках. Ветхий пергамент вызывает такое неудержимое чихание, что без медицинской повязки читать невозможно. Желтые страницы таят в себе много тайн и загадок, вряд ли на Земле можно найти другой такой драгоценный артефакт. И этот артефакт был у нее…

Предыдущий владелец был очень хитер и изворотлив, но против Святой Инквизиции ни один гоблин не может устоять. Людмиле повезло побывать в гоблинском жилище за сутки до того, как его избушку подперли снаружи и сожгли вместе с обладателем несметных сокровищ и рукописей. Ведьминское искусство понесло невосполнимую утрату, когда сгорела подборка старинных книг.

Зря гоблин кричал проклятия в адрес Огневой, она его не выдавала. Он и так стоял в планах на зачистку. Да, Людмила стояла и смотрела, как в закопченном стекле мечется зеленая фигура. Стояла и смотрела… А если бы отказалась сопровождать верховного инквизитора, то в избушке метались бы уже две фигуры. Людмила конспектировала. Людмила наливалась злобой.

Зато удалось сохранить украденную книгу, благодаря которой, получается собирать утраченные артефакты. Вот только обращаться с ними надо аккуратно, иначе можно нарваться на очень и очень крупные неприятности.

«Напой плетевище кровяницей и укажь на ворога лютого. Плетевище не остатнется покуда из ворога дух не выпорхнет. Опричь молви словеса сии: «Трасур, гибста, ушийда, мерюд!»

— Трасур, гибста, ушийда, мерюд, — шепчет Людмила над тем местом, где лежит Плеть Калиматры.

Ничего, тишина. Лишь огурцы начинают терять свой вид. Надо будет снова закатывать банки. Людмила проводит рукой по рассолу и находит твердое кнутовище. Это у богатырей был меч-кладенец, а у ведьмы появилась плеть- покладуха. Вот только можно ли пойти с плетью против святых молний, которые поражают нечестивцев на расстоянии двухсот, а то и трехсот метров?

Плеть занимает прежнее место, а Людмила с облегчением выключает монитор и отправляется в душ. Так хочется смыть этот день, начальственные прикосновения, липкие взгляды коллег. Для всех инквизиторов и обычных людей она не человек, а всего лишь три дырки, в которые можно попытаться засунуть свои отростки. А для Людмилы они похотливые создания, которые прикрываются религией и святостью, чтобы творить свои мерзкие делишки. Для Людмилы они убийцы, которые не заслуживают жалости.

Струи воды мягко массируют кожу. Обязательный крем втирается в кожу, крем словно создает броню от выстрелов. Да, это первый крем, состав которого Людмила взяла из книги Альториса, и прогресс налицо — ее нельзя поранить обычной сталью. А вот с наручами она не досмотрела, магическому металлу просто наплевать на все кремы, которые Людмила втирает.

— Эх, Людочка, и что же ты такая красивая? — спрашивает Людмила у большого зеркала, которое отражает ее в полный рост.

— Потому что ты рождена дарить красоту людям, — отвечает она за зеркало.

Мда, вот и начала сама с собой разговаривать. Еще немного и сможет одеть немодную рубашечку с длинным рукавом и отправиться в заведение для сумасшедших. Хотя вряд ли — кто будет церемониться с сумасшедшей ведьмой? Скорее всего спишут на нее несколько жутких преступлений и казнят на главной площади. Как пример, чтобы другим неповадно было.

Сегодня ей не снятся сны. Проваливается в черноту и выныривает из нее посвежевшей и отдохнувшей. Утро начинается с обычного ритуала: каша в мультиварку, кофе в кофеварку, Людочка в душ. На все про все десять минут, и она уже за столом давится липкой овсянкой. Никогда не любила эту серую гадость, но она содержит медленные углеводы, которые позволят продержаться до обеда. Не успевает накраситься, как звонит телефон.

— Людочка, я жду внизу, — сообщает слащавый голос Сашка. — Сегодня я могу отвезти тебя на работу, а ты можешь пригласить меня на рюмку чая.

— Сашенька, это так здорово. Плохо то, что у меня чайник остыл, но, после работы… — щебечет Людмила, пока подкрашивает левый глаз.

— Задрала ты кормить меня завтраками. Чо, нормально дать не можешь? Небось начальнику не отказываешь.

— Саш, я тогда лучше на такси доберусь.

— Ладно, спускайся. Пользуйся моей добротой.

Людмила легкой пташкой влетает в черную мрачную машину, на капоте которой красуется большой треугольник. Кожаное сиденье отзывается скрипом. В салоне пахнет кофе и дорогим парфюмом. Людмила награждает водителя легким поцелуем в щеку, пусть хоть это будет ему наградой. Нельзя отпускать бесплатного извозчика.

— А почему ты сегодня без шефа? — спрашивает, когда машина начинает движение.

— Он поехал нового зама встречать, — бурчит Сашок и косится на голые коленки. Приходится натянуть юбочку пониже, чтобы не отвлекать его от дороги.

— Какого нового зама? Почему я не в курсе?

— Вот еще, будут какую-то секретаршу спрашивать. Заместитель Павла Геннадьевича послан сверху, самим Папой, — Сашок показывает на потолок автомобиля, намекая на важность присланного человека.

— Эх, Сашенька, была бы я на месте Павла Геннадьевича, то поставила бы тебя на место зама. Ты так много знаешь и так хорошо умеешь управлять, — Людмила ласково улыбается водителю.

От похвалы у него появляется на щеках румянец. Водитель даже приосанивается, будто пробует задом мягкость дорогого кресла в шикарно обставленном кабинете. Мелкие мечты мелкого человечка. Он весь как на ладони и управлять им легче, чем велосипедом. Польстишь немного и можно вить веревки.

— Да, я бы показал, где раки свистят. Все бы у меня вот здесь были, — водитель сжимает волосатый кулак, но одергивает себя. — С разрешения Павла Геннадьевича, конечно.

Людмила изображает интерес, внимательно слушает пустую похвальбу и дурацкие «рациональные предложения» вплоть до офисного здания. Коробка из металла и стекла заглатывает Людмилу каждый будний день. Ее и несколько сотен таких же работников. Среда не исключение, и Людмила скрывается за стеклянными дверьми. Людмила старается идти осторожно, иначе от щипков и похлопываний по филейной части не сможет сидеть весь день. Да, кожу не пробить, но нервные окончания еще не атрофировались.

Толпы служащих спешат на рабочие места. Эта толпа, которая на улице зевает и почесывается, после переступания через порог металлической рамки магическим образом преображается. Люди становятся подтянутыми и сосредоточенными, будто каждому вкачивают несколько доз новокаина и лица замерзают. Лишь холодно посверкивают фальшивые улыбки.

Рабочий день начинается с разбора почты. Это на подпись, это отправить, это может подождать, а это… Сердце делает головокружительное сальто и с размаха шлепается на место, своим кульбитом вызывая неожиданную боль.

Пояс Ларинджины!

Да, это всего лишь карандашный набросок, напоминающий боксерский пояс со множеством бляшек, но это без сомнения он! Людмила много раз рассматривала его в книге Альториса и сейчас узнает с первого взгляда. А его хотят передать Святой инквизиции! Вот это подарок…

«Завяленние. Ваше Сеитейшестео, хачу пиредать вам энту колдовскую хреновину. Давеча чистили с сыном выгребную яму под туалентом и чой-то блямкнуло под лопатой. Мы-то думали, шо это фигня какая-то и хотели детишкам отдать поиграться, но наш священник Микола Силантьич сходу определил, шо это колдовская вещь и отдать ее моженно только Великой Инквизиции. Мы с сыном забесплатно это делаим, нам бы тока коровку каку завалящу…»

Дальше Людмила не читает. Аккуратно складывает бумагу и «нечаянно» скидывает ее на пол. Никто не знает, что под столом есть потайное отделение, туда-то и ложится «Завяленние». И только Людмила задвигает скрытую панель на место, как видит, что возле стола останавливаются две пары начищенных до блеска ботинок.

— Какое прекрасное зрелище. Нет ничего лучше, чем вид кающейся грешницы. Я думаю, что со служащей, так истово приветствующей начальство, мы сработаемся.

Голос пробирает до самых пяточек, будто по внутренностям проводят меховой рукавицей. Бархатные нотки завораживают, заставляют вибрировать все тело и в груди появляется огромный теплый ком. От неожиданности Людмила выпрямляется и прикладывается макушкой о столешницу. Дзинькают ручки в подставке, на стол падает кружка, хорошо еще, что пустая.

Людмила, потирая ушибленное место, вылезает из-под стола и пропадает. Действительно пропадает без оглядки, растворяется в зеленых глазах самого красивого мужчины на свете. То, что рядом стоит ее начальник, она даже не замечаю. Людмила отдаленным краешком сознания чувствует, что уголки губ начинают ползти к ушам.

— 3-здравствуйте…

Мужчина превосходит мужской красотой всех прекрасных актеров, которые играют в мелодрамах. Свежесть майской зелени плещется в глазах, о скулы порезаться можно, нос прямой, как перекладина оконного переплета. Черные волосы зачесаны назад и каждый волосок занимает положенное ему место. На полголовы выше стоящего рядом мужчины. Ой, рядом же стоит Павел Геннадьевич. Щеки Людмилы заливаются багрянцем.

— Людочка, похоже, что вы хотели сделать мне сюрприз и спрятались под столом? Экая вы шалунья, — улыбка начальника напоминает скальпельное лезвие. Похоже, что он заметил, как Людмила посмотрела на мужчину (мужчину? Ангела во плоти!) который стоит рядом. — Позвольте познакомить вас с Фердинандом Сергеевичем Смельцовым. Он будет моим заместителем на проекте «Цитронус».

— А как же Григорий Валентинович?

— Его перевели в другое предприятие. Скорее всего, он там нужнее, — глаза Павла Геннадьевича напоминают две льдинки в стакане виски.

Людмила задает слишком много вопросов! Понятно и так, что если человека сдернули с хорошего места без лишних слов, то это означает одно — он стал неугоден. «Потерял доверие» — с такой формулировкой отличные начальники и управленцы отправляются на крайний север доносить Слово Божье до белых медведей.

— Это мой личный секретарь, Людмила Игорева Огнева. Да, у меня на службе ведьма, — говорит Павел Геннадьевич своему заму. — Но это особенная ведьма, я знаю ее с малых лет и она всегда служит мне верой и правдой.

Фердинанд Сергеевич стоит рядом с начальником и улыбается. На его груди мерцает инквизиторский треугольник чуть меньшего размера, чем и у Павла Геннадьевича. Улыбка нежная, беззащитная, такой могут улыбаться дети, когда понимают, что натворили что-то не то и теперь ждут реакции взрослых.

Почему же ноги Людмилы становятся ватными?

— Извините, — лепечет Людмила и опускает глаза на бумаги.

— Принесите нам два кофе. Мне как обычно, а Фердинанду Сергеевичу…

— Мне, пожалуйста, каплю сливок и два кусочка сахара, — своим бархатным баритоном говорит заместитель начальника, и Людмила едва ощутимо вздрагивает, когда мурашки толпами начинают носиться по коже. — Люблю сладкое, понимаете ли.

«Сладкоежка», — проносится у Людмилы в голове ласковая мысль и тут же одергивает себя. — «Люда, возьми себя в руки! Он может пить сладкий кофе и наслаждаться видом горящих людей!»

— Да, сейчас принесу, — Людмила все равно не может оторваться от завораживающих глаз.

— Людочка, и вызовите курьера из «КатоликЭкспресс», мне нужно будет передать важный документ.

— А почту?..

— Со всеми документами потом. Сперва я введу Фердинанда Сергеевича в курс дел.

— А…

— Людочка, я не собираюсь два раза повторять.

Голосом Великого инквизитора можно заправлять криогенные камеры — он холоднее жидкого азота. Людмила понимает, что своей назойливостью раздражает начальника, но так не хочется отпускать красивого зеленоглазого мужчину, который взирает на нее с легкой смешинкой в глазах.

Надо! Надо! Иначе обычным «наказанием» можно не обойтись.

— Извините, — лепечет Людмила снова, — кофе сейчас будет готов.

Павел Геннадьевич хмыкает и приглашает Фердинанда Сергеевича пройти в свой кабинет. Заместитель в последний раз улыбается Людмиле и направляется следом за начальником.

Темные силы владычицы Комесы, я почти теряю сознание, когда зеленые глаза смотрят на меня. Да, может мне показалось, что смотрят ласково, может, это всего лишь фантазии воспаленного мозга, но я чувствую, что таю и растекаюсь, как снеговик теплым мартовским днем.

Людмила не может удержаться, чтобы не кинуть взгляд на крепкий зад нового заместителя.

Что со мной? Я же должна ненавидеть все эти строгие костюмы и треугольники с изумрудами. Я же каждый вечер представляю, как пытаю их, как заставляю мучиться от боли. В моих ушах звучали стоны подлых святош, а теперь? Я таю…

Нет, надо взять себя в руки. Надо вспомнить все те страдания, которые Людмила вынесла, пока поместила попку в кресле секретарши верховного инквизитора, руководителя министерства по истреблению ереси и вольнодумства. Карандаш ломается в руках, и заноза впивается в палец. Боль отрезвляет.

Боль всегда отрезвляет, она не дает забыть — зачем я здесь…

Людмила специально оставляет занозу в пальце — нужно отнести кофе начальству и не поддаться колдовскому свету глаз Фердинанда Сергеевича. Интересно, а как его называют ласково? Фердиняша? Фердинанчик? Фердинюша? Людмила зажимает кусочек кожи, где кровоточит мелкая ранка, и саднящая заноза придает сил.

Темные силы владычицы Комесы, помогите мне выдержать!

Людмила славится тем, что может на одной руке нести поднос с четырьмя чашками кофе, сахарницей и серебряным кувшинчиком. Причем чашки будут налиты «с горкой», и ни одна коричневая капля не упадет на белизну блюдечка. Теперь же ее руки трясутся, словно она несколько дней пила без перерыва самый жесткий алкоголь. И ноги ватные… А сердце бухает громче стука каблучков.

— Людмила, возьми себя в руки! — сердито шепчет секретарь отражению маленького зеркальца.

Вредное отражение не хочет брать себя в руки. Оно хочет растаять в объятиях Фердинанда Сергеевича, хочет пропасть в зелени его глаз, хочет дышать воздухом его легких, хочет впиться в четко очерченные губы…

Приходится недоливать в чашки, иначе весь поднос будет заляпан коричневыми кляксами. Секретарь верховного инквизитора оглаживает блузку, расправляет идеальные оборочки на воротнике, одергивает юбку и снимает невидимую пушинку. Несколько движений расческой, потуже волосы. Все, она готова! Глубокий вдох, глубокий выдох. Темные силы, как же трясутся колени…

— Павел Геннадьевич, разрешите? — после легкого стука Людмила приоткрывает дверь в кабинет начальника.

— Да-да, Людочка. Прошу вас, — раздается в ответ вежливо-холодный голос.

В коричнево-красном кабинете как всегда пахнет ладаном. Людмила прикрывает за собой дверь.

Сердце бухает так, будто схватило самый большой молот кузнеца и со всего размаха бьет в огромную наковальню, Фердинанд Сергеевич сидит по правую руку от начальника. Сидит так, будто это Павел Геннадьевич зашел к нему на собеседование. Лакированные столы соединены буквой «Т» и на столешницах разложены бумаги. Оттиски печатей напоминают о недавней «выволочке». Нет, это не те бумаги. Другие.

Людмила чувствует свою неровную походку, злится на себя, прижимает палец с занозой к подносу, но никак не могу справиться с бурным дыханием. Кровь прилила к лицу и на нем можно жарить яичницу. Фердинанд Сергеевич скользит по женщине чарующими зелеными глазами, а она всеми силами старается переставлять дрожащие ноги.

Только бы не уронить поднос.

— Людочка, с вами все в порядке? — так может шипеть змея перед тем, как совершит бросок на беззащитного кролика.

Со мной? Конечно же нет! Конечно же не в порядке. Я… Я впервые ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег. Воздуха не хватает, сердце колотится с такой силой, словно хочет разнести вдребезги грудную клетку и вырваться наружу. Во рту пустынная сухость, только перекати-поле не катается.

— Дда, Павел Геннадьевич. С утра немного нездоровится, п-похоже, что чем-то отравилась.

— Своими соленьями?

Людмила вздрагивает. Он заметил это?

— Ннет, я не знаю чем. Ничего такого особенного не ела, — Людмила ставит чашку перед Павлом Геннадьевичем, и старается не смотреть на него.

Спрятать взгляд, скрыть эмоции!

Когда же подносит чашку к руке Фердинанда Сергеевича, то не может справиться с дрожью.

Чашка выпадает и разливается…

Коричневая волна цунами захлестывает его руку!

Я пропала…

Людмила закрывает глаза и пятится.

Темные силы, за что вы со мной так? Что я сделала?

— Людмила, нужно аккуратнее, — вместо крика боли раздается спокойный бархатный голос.

Людмила спиной касается холодной стены и открывает глаза. Фердинанд с улыбкой смотрит на нее. Женщина же готова упасть на колени и молить о прощении. И за меньшие провинности в людей ударяли молнии Святого огня, а сейчас…

— Все хорошо, Людмила. Я в порядке, — зеленые глаза также приветливы, как и при первом появлении в ее жизни.

Фердинанд Сергеевич проводит пальцами по обожженному месту, и возникает голубоватое свечение. Он лечит себя. Какая же у него железная выдержка — даже не вскрикнул от кипятка. Бумаги с печатями залиты коричневой влагой. Хорошо еще, что на них не проставлены подписи Великого инквизитора, который с холодной усмешкой взирает на женский испуг. В его глазах мелькает удовольствие? Он уже представляет, как будет «наказывать» секретаря? Или они это сделают вместе?

— Неаккуратно, Людочка. Очень неаккуратно, — холодный голос заставляет колени дрожать отчетливее, но не от возбуждения, а от страха. — Это ваш первый промах. Очень надеюсь, что он будет последним.

«Иначе тебя ожидает смерть!» — завершает его речь мысленный голос.

— Я… Я… Извините, пожалуйста. Простите мою неловкость, я сейчас все уберу, — Людмила опрометью кидается к столу и пытается спасти от расползающейся жидкости бумаги с печатями.

— Людмила, успокойтесь. Это лишь образцы документов, которые я хотел изучить дома. Сейчас мы распечатаем новые. Правда, Павел Геннадьевич? — ладонь Фердинанда Сергеевича ласково накрывает женское запястье.

Какие твердые пальцы. Такое ощущение, что это теплый мрамор коснулся ее кожи. Будто в Летнем парке она дотронулась до руки памятника одного из Великих правителей. Твердые пальцы, но прикосновение получилось нежное. Людмила снова чувствует, как загораются щеки. Фердинанд Сергеевич незаметно подмигивает.

— Правда ваша, Фердинанд. Что-то с Людочкой сегодня случилось, никогда такого не было. Людочка, вы бы шли домой. Возьмите на сегодня отгул, отлежитесь, подлечите здоровье. Можете даже сходить в центр Святого прикосновения, скажете, что к Леониду Карповичу по моей просьбе. Завтра я вас жду на рабочем месте в полном здравии. Мои служащие нужны мне здоровыми, — глаза Великого инквизитора блеснули сталью.

И снова эта угрожающая недосказанность. Вроде бы и не сказал ничего угрожающего, но Людмилу словно из ведра облили ледяной водой. Она кивает и выходит из кабинета. Спиной чувствует два взгляда — один замораживающий, второй теплый и ласковый.

Только не оборачиваться…

"Абатисса Варвара"

Мерзкая погода, мерзкая дорога, мерзкий таксист. Крупный мужчина так сильно пожирает Людмилу глазами, что она притягивает к себе сумочку и нащупывает баллончик с перцовым охладителем возбужденных самцов. Уже были случаи, когда с ведьм взимали плату натурой, а потом девушек находили лежащими в придорожных канавах. Нет, этот водитель не получит сегодня секретарского тела. Вот если бы на его месте был Фердинанд…

Мужчина или чувствует настрой женщины, или же видит руку в сумочке, но градус страсти в машине понижается. Взгляды остаются, но уже не такие откровенные. В магнитоле играют церковные гимны, иногда они прерываются проникновенным голосом Властительного Иордания, который зачитывает святые заветы из Сводов Небесной Благодати.

Религиозная обработка заблудших овец идет полным ходом. Церковь присутствует везде. Родился — тебя осматривает инквизитор. Закричал — твой голос записал инквизитор. Срыгнул — пятно осматривается на предмет трех шестерок. Лишь после обряда вступления в мирскую сущность чуть ослабляется внимание. Но до обряда доходят не все — десять процентов младенцев «не оправдывают доверия».

Родители могут возмутиться и последовать за детьми, либо родить новых. Если второе рождение тоже приносит разочарование, то родители отправляются следом за детьми. Через священный огонь проходит очищение от демонических сил, которые завладели родителями. А вся их вина состоит в том, что младенец неправильно покакал или неудачно срыгнул. Жестокое время, жестокие меры… И все это прикрывается добродетелью. Заветами из Сводов Небесной Благодати.

Табличка с названием «Нижние угли» открывает проселочную дорогу, по которой можно пробраться лишь на тракторе. Водитель такси останавливается.

— Уважаемая, дальше я не проеду.

— Я могу заплатить, — Людмила понимает, что это бесполезно, но попытка не пытка.

— Ты можешь пешкодралом почапать, но я не поеду, даже если через болт весь мозг у меня высосешь. Вон на той канаве сяду на пузо и буду куковать до второго пришествия. Так что, либо вали из машины, либо едем обратно, — хмыкает водитель.

— Может, вы подождете в машине? Я всего на пару часов. За простой я оплачу, — Людмила делает попытку удержать водителя демонстрацией краешка крупной купюры.

Очень не хочется переться по грязи, а если потом еще и попутку ловить…

Водитель хмуро смотрит перед собой, словно его интересует только одна асфальтированная дорога. На панели машины в ряд приклеены иконки. Преобладает Святой Семен, покровитель автомобилистов. Все святые взирают на Людмилу с тем же настроением, что и водитель. Они тоже ненавидели ведьм. Людмила вздыхает и выходит из машины.

— Добирайся сама, сучка! — кричит водитель в открытое окно и резко срывается с места.

Что же, это не самое плохое прощание для ведьмы. Людмила с легкой улыбкой следит за тем, как машина разворачивается и проносится мимо нее. Водитель пытается харкнуть, но слюну сносит ветром. Да уж, вот они, последствия клейма на щеке. И пожаловаться некому.

Кстати, о клейме. Надо совершить ритуал, который облегчит задачу с поимкой Пояса Ларинджины.

Людмила отходит в густой ивняк и навостряет уши — чтобы никто не проехал, и никто не увидел с дороги. Из сумочки вылезает маска. Резиновая маска, вроде тех, которые надевают актеры для киносъемок. Маска привычно ложится на лицо, клей-гель прижимает ее плотно, будто вторую кожу. Из-под блузки вылезает подрясник, клобук садится как влитой, сверху мирской вид закрывает ряса. Небольшой треугольник, в два раза меньше, чем у Павла Геннадьевича, ложится на черную ткань.

Людмила готова! Из кустов на разбитую дорогу выбирается абатисса, женщина с полномочиями карать и миловать. Средний состав, но статуса должно хватить, чтобы забрать у колхозника бесценный артефакт. Вперед! По грязи и сырой траве!

На ее счастье с дороги слышится шум и на проселок сворачивает огромный лесовоз. Необъятная морда железного зверя замирает в нескольких шагах от женщины, словно демон из преисподней застывает перед броском. Людмила воздевает руку в благословляющем жесте и подходит к машине. Дверь открывается и на нее смотрят две пары глаз.

— Залезайте, ваше… святейшество, — говорит один из мужчин, толстяк с большими залысинами. — Нечего зря ноги по нашим колдоебинам ломать.

«Ваше святейшество». Он не знает, как к Людмиле обращаться. Видно, что ни разу не сталкивался. Женские чины настолько редки, что их объединили одним названием — «мать». Только эти «матери» в своем святом рвении нередко переплевывают по жестокости «отцов».

— Да пребудет с вами Благословение Божие, да не отвернется от вас Святой Семен. Во имя отца и сына, — торопливой скороговоркой выплевываются жгучие слова. — Спасибо, добрые люди, за заботу. Вы не в «Нижние угли» едете?

— Дык там дальше и не уедешь, — хохочет тот, что за рулем, худосочный мужчина с бегающими глазками. — Там шахты натыканы, а за ними лес непролазный. Тупик.

— Вот туда-то мне и нужно. Подвезете, мужчины? — Людмила хватается за протянутую ладонь и влезает в кабину.

В нагретой на солнце кабине пахнет бензином, старыми носками и мужским потом. На полу валяются окурки, на панели красуется фотография обнаженной девицы, которая бесстыдно раскинула ноги. Груди огромные, такие спокойно можно назвать выменем. И на щеке буква… Фотографию тут же прячет водитель, виновато косится на монашку.

— Конечно же подвезем, ваше святейшество. Мы завсегда рады помочь Святой инквизиции, — пытается отвлечь внимание от своего коллеги второй водитель. — Надо в «Нижние угли»? Будут «Нижние угли»! Надо в «Михайловку»? Будет «Михайловка». Только скажите. Вы, небось, к Миколе Силантьичу направляетесь?

— За то, что подвезете, я не обращу внимания на срамную фотографию. Но помните, что без печати «одобрено святой комиссией», эта фотография является происками дьявола. Я думаю, что ее следует подвергнуть сожжению, — Людмила хмурит брови. Старается не очень сильно хмуриться, а то маска может слезть, и тогда она вместо бабы на фотографии будет лежать с раскинутыми ногами. — И да, я к Миколе Силантьевичу.

— Сейчас, сейчас. Мы же не со зла, а так… взгрустнется в поездке на дальняке. Сейчас сожжем, — водитель передает фотографию напарнику, тот тут же запаливает ее зажигалкой.

Голубоватый огонек жадно пожирает фотографию. Бумага темнеет, трескается и уже кажется, что женщина с раскинутыми ногами безмолвно кричит, сгорая в очищающем огне. В пепельнице догорают остатки фотографии, последними темнеют глаза…

— Гриха, походу мы с тобой сами стали инквизиторами, раз ведьму сожгли, — несмело улыбается толстяк.

Второй мужчина прыскает и искоса наблюдает за реакцией абатиссы. Дергают черта за хвост! Надо их одернуть, а то рискнут еще раз пошутить и тогда баллончик с перцовкой распылится в кабине.

— Заткнитесь и ведите машину! — цедит Людмила сквозь зубы. — Моя доброта небезгранична, а за крамолу знаете, что бывает?

— Простите, ваше святейшество, — сдавленно выдавливает водитель.

Больше бледные водители не рискуют шутить. Машина переваливается по разбитой дороге и вскоре выныривают серые крыши домов.

Убогая деревенька встречает шикарным постаментом с огромным равносторонним треугольником. За верхний угол зацеплена веревка и в петле висит великий мученик. При взгляде на скульптуру мороз пробегает по коже. Или свет падает так, или это фантазия перевозбужденного разума Людмилы, но она видит, что великий мученик взирает не кротко, не с мукой в глазах, а так, словно готов спрыгнуть с треугольника и каленым железом выжигать скверну по всей земле. Так могли смотреть идолы язычников, которым приносили кровавые жертвы, но никак не символ Церкви… которой тоже приносится кровавая дань. Людмила вздрагивает, когда глаза великого мученика со злостью впиваются в нее.

Нет, это только показалось, это всего лишь игра света и, спустя несколько метров, они проезжают мимо обычного памятника. И глаза уже добрые и приветливые. Такие же, как у Павла Геннадьевича, когда он подписывает приказ на увольнение «не оправдавшего доверие» человека.

Лесовоз встречают два худых пса, которые зло гавкают на широкие колеса. Тявкают с таким остервенением, будто именно колеса виноваты в их нелегкой судьбе, в постоянных тумаках и вечном голодании. Людмила не боится собак, больше опасается людей, но по поведению четвероногих существ можно судить об их хозяевах.

Деревенские домишки походили на сопровождающих псов, такие же худые, перекошенные, облезлые. С первого взгляда и не скажешь, что в этих хибарах живут люди. Временное пристанище последнего бомжа мегаполиса является замком по сравнению с домиком зажиточного крестьянина. Зажиточным считается тот, возле дома которого стоит трактор. Данный динозавр стоял только возле одного более-менее крепкого дома.

Зато церковь поражает великолепием: белоснежные стены, красочные витражи, золоченые треугольники на куполах. Не удивительно, если двери и мебель сделаны из дорогущего сандала. Дом для беседы с великим мучеником выглядит настоящим дворцом, он блестит, как дорогущий самородок посреди навозной кучи.

— Вот тута и обитает Микола Силантьич, — кивает «Гриха» на вместилище святого духа. — Вам к нему. Благословите, ваше святейшество?

Струю перцовки тебе в рожу, а не благословение!

Но нельзя выдавать себя раньше времени. Нельзя. Потому Людмила еще раз благословляет и брезгливо морщится, когда их слюнявые губы касаются кончиков пальцев.

— Спасибо, что подвезли. Постарайтесь больше не грешить. Помните, что Он постоянно следит за нами! — Людмила вылезает и показывает на небо.

Водители истово творят знак треугольника и обещают стать чуть ли не святыми. Лесовоз медленно отъезжает и вскоре исчезает за поворотом. Людмила поворачивается и нос к носу сталкивается с мрачным мордоворотом. По-другому нельзя назвать это огромное существо. Первым впечатлением Людмилы была мысль, что горилла сбежала из зоопарка и напала на местного священника. Мало того, что напала и убила, так еще нарядилась в его рясу и нацепила сверху треугольник. «Горилла» открывает пасть и рычит:

— Здравствуйте, мать-абатесса. Во имя отца и сына рад приветствовать вас.

— Здравствуйте, Микола Силантьевич. Я тоже приветствую вас во имя отца и сына. Так было, так есть и так будет, — Людмила смиренно опускает глаза, все же она женщина, хотя и выше его по церковной иерархии.

— Благословенны будем. Что привело вас в наш отдаленный уголок?

Нет, все-таки священник очень похож на гориллу. Похож маленькими злыми глазками, челюстью, которая напоминает утюг, длинными ручищами на массивном торсе. По фигуре видно, что священник не гнушается тяжелым крестьянским трудом и мало похож на тех благообразных прыщей, которые осядут на хлебном местечке и обрастают жирком, просвещая паству относительно заветов из Сводов Небесной Благодати.

— Як вам прибыла по поручению верховного инквизитора. Из «Нижних углей» пришло письмо о том, что вы что-то обнаружили, — Людмила говорит бесстрастным голосом, старается ни жестом, ни взглядом не выдать своих истинных намерений.

Священник странно смотрит на нее, слишком внимательно, словно старается вспомнить лицо Людмилы. Она его первый раз видит, но он не отводит взгляда. Приходится даже кашлянуть, чтобы прервать затянувшуюся паузу. Слишком уж повышенное внимание, так может смотреть дворовый пес, который усиленно думает — вцепиться вам в ляжку или повилять хвостом.

— Ой, простите, что томлю вас на пороге. Прошу проследовать в мою скромную обитель. Вы как раз успели к ужину, — священник отступает и делает приглашающий жест в сторону «скромной обители». — Меня в миру называют отец Николай, так что можете так обращаться.

— Абатесса Варвара. Приятно познакомиться.

Людмила заходит в церковь. Двери и взаправду из дорогого дерева, не сандал, но пламенная береза. Из такого же массива сделаны и скамьи для прихожан. Сам алтарь и аналой из красного дерева. Золотой переплет Сводов Небесной Благодати, который лежит на аналое, ослепляет с порога. Золоченые рамы, золоченые люстры, золоченые подсвечники. Внутри храма все заставляет испытывать трепет и восторг. С икон взирают хмурые лица, на расписных стенах картины адских мучений.

Людмила осеняет себя треугольником и шепчет слова молитвы. Это все россказни, что ведьма не может заходить в церковь. Может… может и чины в инквизиции занимать. Предупредительный священник ведет Людмилу в сторону малоприметной двери.

Людмила входит в его келью. Женщины не должны заходить в обитель мужчины. Но Людмила сейчас не женщина, а духовное лицо. Тем более, что по рангу она выше деревенского священника.

Узкая кровать, стол и табуретки. Шкаф со священными книгами. Особенно умиляет умывальник с соском, над обязательным тазиком на невысокой тумбочке в углу. Людмила такие видела только на картинках.

— Присаживайтесь, абатесса. Доставите мне радость и разделите трапезу? — священник сама любезность.

— Отец Николай, я вообще-то тороплюсь…

— А после и вещицу эту пойдем смотреть. Дорога-то, чай, была не близкой.

Ох и не идет этой горилле подобная мягкость. Ему бы на боксерском ринге морды разбивать, а не кисточкой помазания творить. Людмила соглашается и присаживается на одну из табуреток. Священник выходит из кельи.

Людмила терпеливо ждет. Во время ожидания выложила бумагу с печатью Великого инквизитора. Подпись она давно научилась подделывать, а вот печать ей как нельзя кстати попалась. Наверно это Темные силы ее руку тогда подтолкнули… Правда, Фердинанда обварила. Снова ловит себя на мысли, что называет его Фердинандом. Как своего. Как близкого…

— Вот, подкрепимся, чем Бог послал, — священник вносит грубый поднос, на котором красуются тарелки с окрошкой, хлеб и большая кринка молока.

После произнесения молитвы начинается поглощение трапезы. Все происходит в полном молчании, так как основной разговор предстоит при показе находки. Священник краем глаза читает выложенную бумагу. Печать он не мог не узнать.

Окрошка такая вкусная, огурчики аппетитно похрустывают на зубах. Небольшой привкус от кинзы присутствует, но это скорее блажь хозяина — Людмила никогда в окрошку ничего, кроме укропа и лука не крошит. Хлеб оказывается мягким и вкусно пахнет дымком. Так вкусно, что пальчики оближешь…

Вот только почему-то пальчики начинают расплываться…

Голова тяжелеет, неужели от сытного ужина?

Веки с трудом поднимаются, наливаются тяжелым свинцом…

Людмила замечает усмешку священника…

Это последнее, что она видит перед тем, как тяжелая голова клонится к столу и Людмила погружается в сон без сновидений…

Пробуждение же приходит от холодного ветерка, который прогуливается по ее обнаженному телу.

Где я? Темнота такая, словно лежу с завязанными глазами. Хочу стянуть сковывающую повязку, но руки отзываются звоном цепей. Я прикована? Лежу на грубом тюфяке, соломинки колют в бок. Ноги? Тоже звон цепей. Холодный металл натирает кожу. Да где же это я? Руки закинуты за голову, ноги расставлены в стороны.

— Эй! Кто-нибудь! — кричит Людмила.

Ничего. Тишина. Подвал? Или скрытая комната для пыток? Такие обычно делают под замками — чтобы запах крови не опускался и не портил аппетит. Людмила снова пытается выдернуть руки, но безуспешно, болты прикручены на совесть.

Дикость какая, и это в век современных технологий? Какими бы не были тонкими женские кисти, но пролезть в отверстие кандалов им не удается. Главное — не паниковать. Из любого положения есть выход. Надо попробовать рассуждать логически. Ее опоил священник? Несомненно. Почему он это сделал? Где она допустила ошибку? Вряд ли священник настолько безумен, что покусится на посланницу от верхвоного инквизитора.

— Э-эй! Меня кто-нибудь слышит? Помогите!

Снова без надежды на успех, слова канули в тишину. Эха нет, значит, она не в большом помещении, а в мелкой каморке. В келье священника? Но там было окно, а здесь нет ничего. Повязки на глазах нет, Людмила уже проверила, когда попыталась почесать ухо.

— Эй!! Именем Святой Инквизиции!! — выкрикивает Людмила что есть сил.

На этот раз слышится звяканье ключей. Очень своевременно, будто человек сидел под дверью. Дверь с жалобным скрипом открывается и в маленькую каморку, похожую на склеп, входит батюшка Николай. В большой ладони почти скрывается канделябр с пятью свечами. Он хмуро смотрит на женщину.

Свет от свечей дает возможность оглядеться. Она лежит на каменном возвышении, на которое брошен заскорузлый тюфяк. Руки и ноги прикованы цепями к кольцам в стенах, похожих на булыжную мостовую. И да, Людмила полностью обнажена. Почему-то все инквизиторы любят измываться именно над голыми людьми. Чтобы к боли добавлялось чувство неловкости и стыда.

— Так чьим именем ты пытаешься прикрыться… ведьма? — последнее слово священник выплевывает с ненавистью.

— Отец Николай, что все это значит? В отделе расследований по делам служебных нарушений вас по головке за такое не погладят.

— Матушка, — снова ненависть, — это ты меня сейчас по головке будешь гладить, и умолять, чтобы я тебя не сдал в Инквизицию. А ведь там очень обрадуются, когда узнают, что ведьма выдавала себя за абатессу.

С этими словами он тянет что-то из кармана. Какую-то тряпочку. Тряпочка растягивается и хлопает его по пальцам с легким щелчком. Он поднимает ее выше. Резиновая маска! Но как?

— Или ты надеялась обмануть храмника с Истинным взором? — скалится священник.

Темные силы! Вот хуже и придумать нельзя. Храмник с Истинным взором… Откуда же я могла знать, что один из элитных воинов будет прозябать в глухой деревне.

Людмила маску не одевала в городе, потому что от храмников невозможно скрыться за личиной — они видят суть человека. Но они элита, их не выпускают из города, почему же этот здесь?

— Удивляешься, почему я не в мегаполисе? Изгнали меня, девочка-ведьма. Изгнали за излишнюю жестокость.

Появляется огромное желание закрыть глаза. Как в детстве — если закроешь, то не так уж и страшно. Людмиле становится очень страшно, особенно, когда увидела, как он вытаскивает из кармана рясы длинное, тонкое шило и начинает нагревать его на огне свечи.

Дверь медленно закрывается, и они остаются вдвоем в этой маленькой комнатушке, похожей на склеп. Людмила не знает, что делать. Просто не знает. Не взяла с собой ни одного зелья, ни одного порошка, никакого оружия. Да и не пригодились бы они — этот хитрый зверь предусмотрел возможное сопротивление. Поэтому опоил и приковал так, чтобы Людмила не смогла сделать ни одного пасса руками.

Людмила смотрит, как блестящий клык шила темнеет под пламенем свечи. Правду говорят, что ожидание смерти хуже самой смерти. Тень священника колеблется на серой стене, будто огромный оборотень вырывается из человека. Под учащенным дыханием язычки пламени колышутся сильнее.

Учащенное дыхание? Он возбуждается?

Женский взгляд против ее воли скользит по рясе отца Николая и она замечает оттопыренную ткань. Темные силы, вот это у него возбуждение. Далеко выдающийся холм натянул черную ткань и едва-едва поднимается и опускается. Словно дышит. Его это реально возбуждает. Может, получится воспользоваться?

— Отпусти меня и стану твоей рабыней.

— Отпустить ведьму? Не смеши.

— Я умею подчиняться и обожаю боль, — Людмила пытается выглядеть сексуально… Но как так можно выглядеть, если лежишь на грязной ткани из которой лезет плесневелая солома?

— Вот сейчас и посмотрим, — священник показывает раскаленное острие.

Словно сорвал капельку огня со свечи. Его дыхание почти тушит свечи. Орган под рясой уже не колышется, а дрожит мелкой дрожью. Людмила старается дышать в такт его дыханию, старается, чтобы груди вздымались и бурно опадали,

Красные глазки мало чем отличаются от раскаленного куска металла, но они уже впиваются в женщину, а клык шила пока что нет. Ноздри раздуваются как у быка, того и гляди шаркнет копытом.

— Ты успеешь проткнуть меня этой спицей, батюшка Николай. Может, сперва проткнешь меня кое-чем другим? Большим и сильным…

Людмила пытается говорить так, чтобы голос звучал бархатисто, обволакивающе. Мужчина возбужден до крайности и словами она добивает его. Канделябр уходит в угол. Священник выпрямляется и одним движением скидывает с себя рясу. Темные силы, да где же такое чудовище вырастили? Его огромный стержень торчит пеньком из болотного мха. Таким же можно орехи колоть!

— Давно я не трахал ведьм, — хмыкает священник, — успел немного подзабыть, как вы визжите и вертитесь. Напомни-ка мне, матушка…

Вот в этот момент Людмиле становится действительно страшно. Под рясой священника таились заросли густого черного волоса. Он мало чем уступал горилле не только по фигуре, но и по волосяному покрову.

Людмила испуганно вскрикивает и видит, как этот монстр улыбается. Тонкая струйка слюны стекает из отвислых губ на шею. Он забирается на тюфяк и резким толчком заполняет всю женскую полость. Людмила едва ли не наяву видит, как раздираются под напором внутренние органы. Прикусывает губу, а священник бьет женщину по щеке. Несильно, «расслабляюще». От «батюшки Николая» несет чесноком и укропом.

Толчки следуют один за другим. Он не стремится получить удовольствие, его желанием является причинить как можно больше боли. Он наблюдает.

Людмила заходится от крика. Кажется, что внутрь поместили раскаленную болванку и теперь вращают ее, прижигая каждую клеточку. Священник улыбается. Хрипит и продолжает загонять свой агрегат.

— Как тебе, матушка? Не очень слабенько? Могу и посильнее.

Он может сильнее… Он делает сильнее…

Людмила уже не может кричать, лишь слабые стоны срываются с губ. Он пытается вбить женщину в тонкий тюфяк, продавить сквозь камень. Но вместе с тем Людмила чувствует, как гориллообразный священник начинает напрягаться. Неужели финал близок? Неужели эта пытка скоро закончится?

— Прими мое семя! Прими благословение Божие! Прими свою смерть! — гортанно выкрикивает священник и в это время к нему приходит оргазм.

Людмила ощущает, как ее заполняет обжигающая влага, как соль обжигает порванную ткань… Ведьма видит, как священник поднимает руку с закопченной спицей шила, прицеливается на левую грудь и резко опускает кулак.

Пояс Ларинджины

Благодарю вас, Темные силы, что даровали мне возможность научиться бороться против стали. Без нее отправилась бы черная душа вашей слуги в преисподнюю со скоростью вылетевшей пули.

Надо было видеть досаду на роже священника, когда шило в его руках с дзиньканьем переломилось. Это сняло часть боли от его мясного оружия.

— Перегрел, что ли? — удивленно смотрит священник на обломок в руке.

Людмила молчит. Ну не будет же объяснять этому мохнатому уроду, что все дело в креме из книги Альториса. Да уж, обычной сталью ее не взять… Вот только не везде можно намазать…

— Повезло тебе, мать-абатесса, — сплевывает отец Николай и слезает с Людмилы.

— Значит, выторговал дьявол тебе еще один день. Ну да ничего, я завтра снова приду, попробую ведьминского отродья еще разочек. Ох, грехи наши тяжкие. Соблазн велик и сладок. Ладно, за тебя лишнюю службу отстою, матушка.

Пока он произносит эту тираду, то успевает спрятать волосатое тело под рясой. Тень от свечей снова пляшет и причудливо рисует кошмарного нетопыря на стене. Мохнатое чудище с опавшей корягой между ног превращается в обычного хмурого священника.

— Ты это, если надумаешь орать, то ори. Не тревожься — никого не разбудишь. Подвал-от у меня глубоко спрятан, за семью дверьми запечатан. Так что можешь орать сколько заблагорассудится. До завтра, ведьма, — он берет в руки канделябр и выходит прочь. Дверь снова оставляет Людмилу в темноте.

Скорее всего, священник прав и темный господин сумел мне подарить еще один день жизни.

А вдобавок бросил обломок шила в правую ладонь. Теперь появляется шанс на освобождение. Шанс мизерный, зыбкий, но отказываться от него Людмила не собирается. Не затем она столько вытерпела, чтобы сдохнуть в подвале какого-то деревенского священника. Пусть он и является храмовником с Истинным взором.

Звяканье цепей действует на нервы. Людмила старается подцепить язычок на кандалах. Все-таки священник оказался не таким уж приверженцем старины, чтобы клепать широкие браслеты. Нет, тут есть отверстие и онемевшими пальцами Людмила пытается нащупать слабое место. Обломок пару раз пытается выскользнуть из рук, заставляет замереть от испуга. Но останавливаться нельзя. Нельзя.

Темнота давит. Тишина такая, что удары сердца отзываются в ушах набатом.

В отверстии кандалов железно крякает…

Рука на свободе! Пусть левая, но сотворить знак Непротивления Людмила уже в состоянии. Это поможет задержать священника, если он сейчас вздумает войти. Да, у Людмилы есть еще время, но лучше поторопиться. С голыми руками против храмовника она вряд ли выстоит.

После освобождения правой руки дело движется быстрее. С ногами же приходится помучаться — замки кандалов оказываются хитрее.

Разрыв-трава? Ключ Благословения? Нет, всего лишь обломок шила в скользких от пота пальцах. Людмила вытерла испарину ладонью, и теперь железка пытается вырваться и укатиться куда-нибудь подальше. Если Людмила позволит ей это сделать, то снова окажется в главной роли порнофильма. Да-да, того самого «одобренного святой комиссией», где в конце ведьму убивают. Очень не хочется. До зубовного скрежета, до ломоты в суставах, до нытья на левой груди.

Рано или поздно, но храмовник догадается, что обычной сталью Людмилу не взять. Что будет тогда… даже страшно представить. Вряд ли он сдаст Святой Инквизиции, по крайней мере живой. Скорее замучает и предоставит труп вместе с остальными вещдоками. Павлу Геннадьевичу сразу узнает свою бумагу с кофейным пятном. А после обыск в квартире, изъятие и прощай труд всей жизни и бесценные ведьминские артефакты.

Все, кандалы с ног сняты, Людмилы пытается встать и…

Пока она лежала, то чувствовала боль внутри себя, старалась отстраниться от нее, загнать далеко вглубь мозга. А сейчас же, когда она попыталась встать на четвереньки, жестокая судорога пронзила все тело и швырнула обратно на грязный тюфяк. Там, где сходятся ноги, горит жарким огнем, будто черти напихали блуднице горящих углей. Чтобы не закричать, Людмила впивается зубами в ветхую ткань и явственно слышит, как скрипят песчинки и расщепляются стержни прелой соломы.

Священник сказал, что она может кричать, но пробовать не хочется. Вдруг этот извращенец услышит и вновь возбудится?

Надо снова попытаться встать. Надо! Надо, Людмила!

Людмила снова валится навзничь, на глазах возникают слезы.

Прочь! Уйдите, поганые! Я — ведьма! Я должна встать! Ради будущего, ради прошлого! Я должна! Ради отца и матери! Я должна…

Не для того она с кандалами мучилась, чтобы вот так вот, в позе эмбриона, дожидаться батюшку Николая. Людмила должна подняться…

Ноги не держат… Внутри полыхает дикий огонь… Колени подгибаются, и она падает на дверь…

— Темные силы, помогите, — шепчет Людмила, глотая слезы. — Помогите вашей дочери, не оставьте умирать.

Она сползает по грубо оструганной двери на пол. Хорошо еще, что не выпускает обломка из пальцев — дверь оказывается запертой.

Сколько прошло времени? Минута? Час? День? Теряла ли она сознание? Не знает… она ничего не знает, кроме одного — она должна выкарабкаться. Кровь родителей взывает. Она ковыряется в дверном замке без особой надежды на результат. Она ковыряется потому, что не может сдаться, дикое желание жить не дает сложить руки.

В замке щелкает, и ручка поворачивается…

Медленно, очень медленно дверь открывается. Людмила выпадает наружу, в еще одну темноту… Хотя нет, откуда-то сверху бьет небольшой лучик света. На каменном полу белеет пятно, не больше мелкой монеты. Все-таки она в подвале? Конечно в подвале, сухом и очень добротном — рука натыкается на ряды банок.

А свет… Это щель? Или очередной замок? Людмила пытается ползти наобум и натыкается на ступени. Пожар боли разгорается с такой мощью, словно Очищающий огонь поглощает ее не снаружи, а изнутри. Калечная улитка и то быстрее Людмилы добралась бы до самого верха. Она же сжимает зубы и ползет… переставляет руки, подтягивает ноги.

Секретарша Великого инквизитора… игрушка для деревенского священника… приговоренная к смерти…

Я должна выжить!

Что будет там, на свету? Она предпочитает об этом не думать. Она хочет добраться.

Макушка упирается в люк. Напрягается и аккуратно сталкивает его с места. Свет бьет по глазам с силой недавней оплеухи храмовника. Остатки слез вылезают наружу, и Людмила их нервно стряхивает. Долгую минуту пытается проморгаться. Лишь потом снова рискует высунуться наружу и тут же ее глаза натыкаются на здоровенную волосатую руку.

Людмила невольно подается обратно, но рука остается без движения. Она так и продолжает свешиваться с кровати, на которой храпит истязатель. Вход в подвал оказался рядом с его кроватью! Она медленно… Она очень медленно выползает наружу. Также беззвучно может лететь пушинка в пустой комнате. Главное — не застонать.

Батюшка Николай выводит носом рулады, желтая от времени ночная рубашка прикрывает волосатое тело. В руке Людмилы осколок шила… Смогу попасть в его яремную вену? Всего один удар, второго шанса не представится. Вот она, заросшая жестким волосом бычья шея. Людмила поднимает руку и… опускает. Рука дрожит, а пальцы отказываются сгибаться, чтобы покрепче ухватить осколок.

Слезы снова пытаются навернуться на глаза, но Людмила не позволяет им этого сделать. В углу лежит ее скомканная одежда и… Показалось? Может, это из-за набежавшей влаги?

Рядом с одеждой лежит пояс Ларинджины. Широкий, переплетенный полосками металла и с вкраплениями рун на блестящих вставках. Без сомнения, это он. Людмила забирает одежду, пояс. На столе, рядом с горящим канделябром лежит резиновая маска. Где бумага? Нельзя оставлять следов. Бумаги с инквизиторской печатью нигде не видно. Ну и черт с ней, нет времени искать.

Когда она берет подрясник, то задевает дверцу стоящего рядом шкафа и та с легким шорохом открывается. Людмила тут же закусывает ткань, чтобы не закричать, когда заглядывает внутрь. Даже в самом страшном сне такое вряд ли можно увидеть, а уж страшных снов она перевидала не мало.

Людмила тихонько выходит и умоляет половицы только об одном — не заскрипеть. Все-таки темные силы благоволят ей, если позволяют выйти неслышно. Она снова оказывается в церкви. С темных стен взирают хмурые глаза святых. Скорее всего они негодуют, видя обнаженную ведьму в доме Великого мученика.

Ну и плевать, пусть смотрят. Пусть глядят, как ведьма надевает древний артефакт! Они всего лишь картинки, если позволили своему восхвалятелю заниматься непотребством в этом же доме. Боль уходит. От пояса идут охлаждающие волны, они лечат и успокаивают горящие органы. Недаром же носящего пояс Ларинджины почти невозможно убить — он быстро излечивает любые раны. Пояс регенерации, как сказали бы научники. Сверху надеть подрясник и клобук, маску на лицо. В церкви снова появляется монашка-абатисса.

У каждого инквизитора и священника должна быть гремучая смесь из бензина и масла — на случай неожиданного сожжения еретика или попавшейся ведьмы. Батюшка Николай не исключение и за Царскими вратами стоит цистерна с гремучей смесью.

Людмила расплескивает смесь по залу. Плещет на иконы, которые с позолоченных рам взирают уже гневно. Больше всего выливает под дверь священника. Наконец, оставляет флягу возле дверей на улицу и берет в руки свечку с ближайшей подставки. Ее свет отражается в лужицах на полу храма. В одну из лужиц и летит безжалостный огонек. Летит, чтобы охватить все здание и жадно сожрать предложенную пищу.

Огонь вспыхивает ярко-ярко. Так ярко, что на миг ослепляет. Людмила поворачивается и спешит убраться подальше. Какое же счастье, что ей удается добраться до края деревни незамеченной. Не гавкнула ни одна собака. Может, их уже сожрали люди? Крестьяне, которых задавили непомерными налогами. Крестьяне, которые высыпали на улицы и смотрят, как дух огня поглощает предложенную пищу. Ни один не дернулся, чтобы принести воды и попытаться потушить костер. В ночной тиши стоят люди и смотрят, как полыхает святая церковь. Сквозь рев огня прорывается дикий крик. Он взмывает в бесстрастное черное небо и растворяется там, среди звезд.

Ни капли не жаль. Не жаль того человека, который хранит в своем шкафу волосы, срезанные вместе с кожей. Волосы, слипшиеся от почерневшей крови. Десятки скальпов разнообразных оттенков.

Людмила спешит к дороге. Ей предстоит еще добраться домой.

Встреча с колдуном

Только смелый сможет остановиться ночью на дороге. Даже если видит перед собой фигуру со сверкающим треугольником на груди. Нет, в это время только демоны ходят поодиночке и совращают грешные души. А уж эти твари не остановятся ни перед чем. Клирикам и храмникам запрещено ходить порознь — слишком страшным оружием они могут стать, если демоны завладеют их телами и помыслами. Поэтому и ходят в основном парами-тройками, чтобы в случае чего без колебаний прикончить напарника с которым прослужил пару десятков лет.

Людмила знает, что мало кто остановится, но все равно продолжает поднимать руку при приближающихся фарах. Машины пролетают мимо, такие же холодные и бездушные, как и их водители. Это только в Сводах Небесной Благодати написано, что «подобравший путника на телегу свою будет удостоен крыльев после мирской жизни». Это только слова, а на деле же никто не останавливается.

Людмила идет, почти теряя сознание, по направлению к городу. Пережитый кошмар лишь малая часть того, что можно было заплатить за пояс Ларинджины, но даже этой части хватило, чтобы упасть с ног.

Ночь как назло выдалась безлунной, темные тучи текут также медленно, как мрачные мысли Людмилы. Редкие, очень редкие машины пролетают мимо с невообразимой скоростью. Вряд ли водители видят на груди монашки треугольник, а уж останавливаться в глухой местности…

Пояс Ларинджины снимает внешнюю боль, но вот внутреннюю…

Людмила вновь и вновь переживает сцену в подвале: вонь изо рта священника, его ярость и злость на ведьму, закаленное на огне шило…

И ведь он считает, что прав, и что так поступать — совершенно правильно и верно. Только так и никак иначе. Сжечь ведьму! Трахнуть ведьму! Убить ведьму! С малых лет это прививается тем, кого отобрали в клирики. Ненависть по отношению к конкурентам, которые тоже могут владеть магией.

Только церковь может владеть волшебством!

Только те, кто отмечен рукой Всевышнего, могут шептать заклинания и творить колдовство. Может, поэтому среди людей попадается так мало колдунов, что их с рождения примечает инквизиция и переводит в свои ряды? В ряды тех, кто несет порядок и единомыслие.

Шаг, второй…

Как же Людмила их ненавидит… До колик в печенках, до тряски в руках… Почти всех. Почти, потому что при мысли о Фердинанде она не может заставить себя ненавидеть этого инквизитора. Почему-то не может.

Шаг, второй…

Возможно, это лишь временное увлечение и вскоре оно пропадет? И Фердинанд перейдет в разряд обычных черных людей с треугольником?

Шаг, второй…

Мысли о Фердинанде придают сил. Да, лучше думать о нем, чем о священнике, который остался за спиной и который испытал счастье очистительного огня. Эта лохматая тварь немало сжила со свету народа, если в его шкафу…

Шаг, второй…

Лучше о Фердинанде, лучше о его глазах. Как же они манят… Словно зеленые сигналы светофора, которые кричат — езжай, езжай вперед и тебе будет счастье. Будет счастье и будет опора. Будет защитник, который обнимет и прижмет к груди. Да, он защитит…

Шаг, второй…

Он сможет. Он же сильный. Он еще и добрый — не может быть злым человек с такими глазами. И у них все будет хорошо…

— Эй, что с тобой? — мужской окрик выдергивает из мечтаний.

Людмила останавливается так резко, словно налетела на стеклянную преграду. Она видит перед собой красные глаза верховного демона и только спустя пару секунд понимает, что это вовсе никакие не глаза, а стоп-огни машины.

Кто-то встал на дороге, чтобы ее подвезти? Неужели такое возможно? Неужели темные силы послали ей на помощь мужчину? Или снова какой-то озабоченный мужичина захотел позабавиться с доступным телом?

Людмила не видит лица мужчины, который вышел из машины, так ослепили красные «глаза верховного демона». После тщетных попыток проморгаться, она пытается сделать знак Всевидения, чтобы видеть ночью, как днем, но тут же мужчина окрикивает ее.

— Не смей! Мы рядом с городом и на твою волшбу тут же слетятся инквизиторы!

Что? Он знает про знак Всевидения? Людмила чувствует, как под ложечкой начинает подсасывать. Неужели колдун? Или еще хуже — инквизитор?

Она приближается к мужчине и его лицо становится различимым. Старик, еще крепкий, но видно, что время село на плечи и с каждым годом старается все больше пригнуть к земле. По выправке заметно, что раньше у него была идеальная осанка, но сейчас он всего лишь сгорбленный старик. Белые волосы топорщатся ежиком, морщины оставили на лбу глубокие борозды. Одет опрятно, и глаза…

Глаза у него не были затянуты старческой поволокой, а сверкали, словно два голубых карбункула. Словно и не старик перед ней, а молодой и полный жизни мужчина. Людмила даже на миг задумалась — может, у него тоже маска? Потом отбросила эту мысль, так как на щеке явно проступала буква «К».

Колдун…

— Здравствуйте, дедушка! Подвезете до города? — еле слышно лепечет Людмила.

Только сейчас она поняла — насколько нелепо смотрелась монашка, которая попыталась сотворить ведьминский знак.

— Садись, только ты либо клобук сними, либо ведьминские штучки брось, — говорит мужчина. — Иначе тебя на въезде в город и сожгут. В назидание остальным.

Людмила кивает и садится в машину с другой стороны. Внутри пахнет укропом и огурцами. Она кидает взгляд на заднее сиденье, где стоят деревянные ящички с зелеными патронами огурцов. Словно волосы в шкафу у священника, их сверху покрывают букеты укропа.

— Из деревни везу, к столу Властительного Иордания, — поясняет старик, когда видит взгляд Людмилы.

— Но ты же…

— Ну да, колдун. Ну и что, зато таких вкусных огурцов как у меня во всем Каурине не сыщешь, — пожимает плечами мужчина. — Потому до сих пор и живу. Даже неплохо живу, по сравнению с иными колдунами.

— А как же? — Людмила пытается что-то сказать, но мужчина тут же перехватывает инициативу.

— Проверяют. Каждый огурец и веточку укропа проверяют, но Иорданий отказать себе в маленьком удовольствии не может. Сразу чует, если огурцы не с моего огорода. Меня можешь дедом Мишей называть, меня так все в «Туманках» называют. Ладно, со мной разобрались, а как тебя величать и почему ты в таком виде на дороге?

От пронзительных глаз деда Миши ничего не может укрыться, а уж когда он показывает пальцем на талию Людмилы, где притаился пояс Ларинджины, то она решает ему рассказать часть правды. Не всю. Потому что в этом мире нельзя никому доверять, а вот часть правды можно вполне рассказать.

— Я отыскала пояс Ларинджины и захотела оставить его себе. А чтобы пронести в город, то и пришлось переодеться абатессой.

— Да? И абатесса темной ночью вообще не вызовет никаких вопросов, — хмыкает старик и трогается с места.

— Я ехала на машине, но мы сломались по пути, и мне пришлось идти пешком.

— И не страшно?

— Нет, я же думала, что…

— Ты думала, что я развешу уши и поверю тебе на слово. В общем так, либо ты говоришь мне правду, либо идешь дальше пешком, — старик притормаживает.

Хмурые деревья тянут ветви к дороге, словно хотят ухватить машину и разорвать ее на мельчайшие клочки. Из кустов светятся красные глаза оборотней… Или это только разыгравшаяся фантазия ведьмы?

— Я надумала собрать все артефакты, — шепчет Людмила.

Дед Миша вслушивается в ее слова и хмыкает:

— Ты хочешь стать Святой ведьмой?

Святой ведьмой… Той самой, о которой слагались легенды и темными ночами перешептывались колдуны и ведьмы. Она должна придти и перевернуть весь общественный строй.

«Однажды родится та, которая соберет волшебные артефакты и растопчет тысячелетнее угнетение»

— А почему бы не попытаться? Ведь это пока еще никому не удавалось?

«Тогда воцарится над Каур ином эпоха расцвета, где колдуны и ведьмы не будут прятаться по закоулкам или влачить рабское существование»

Старик хмыкает. Так может хмыкать учитель, когда видит, что ученик не выучил урок и несет несусветную чушь. Тем не менее, дед Миша нажимает на педаль газа, и машина трогается с места.

«Человечество встанет рядом с магическим людом и начнется Золотая Эра» После двух километров молчания старик начинает говорить:

— Ты зря думаешь, что никому это не удавалось. Была одна… ведьма. И этой ведьме однажды удалось собрать воедино все артефакты. Она была так ослепительна в своих доспехах, что простые инквизиторы слепли и падали на землю, зажимая вытекающие глаза. У нее почти получилось… Она прошлась по зданию Великого Трибунала и никто не остался в здравии и ясной памяти. Никто, кроме одного человека… Этот человек защитился от ярости Святой ведьмы ее сыном… Она сняла с себя все артефакты, потому что этот человек держал кинжал возле горла ребенка. Она не смогла переступить через материнские чувства, и была поражена силой сотен святых молний. Человек использовал против нее Око Господне — святое оружие сгорело также быстро, как и сама ведьма. От нее не осталось даже косточки, даже волоска, а артефакты сгинули в единый миг и разлетелись по миру. И все потому, что этот человек пообещал сохранить жизнь ее сыну. Пообещал, что ни один инквизитор не дотронется до мальчишки и тот умрет от старости…

— Я ничего об этом не слышала, — говорит Людмила, когда старик задумывается на несколько секунд.

— Конечно же не слышала, ведь эту историю быстро замяли, а ведьминский проход по Трибуналу замаскировали под взрыв природного газа. Народ поверил. Народ не мог не поверить инквизиции. Сама знаешь — чем наказывается неверие. Лишь двое людей знают правду. Тот человек и… сын ведьмы. А теперь и ты об этом знаешь.

— Если я правильно разобралась в намеках, то сыном ведьмы были вы. А кто тот человек, который прикрылся вами?

— Он известен миру под именем Властительный Иорданий, — скрипит старик с такой ненавистью в голосе, что по коже Людмилы пробегают мурашки.

— Но вы же…

— Да, я ему вожу огурцы, потому что вкуснее моих огурцов во всем Каурине не найдешь… Ведь они политы слезами сироты, слезами сына Святой ведьмы.

Людмила могла бы расплакаться от жалости к старику, от его проникновенного тона, но ночные кошмары закалили сердце. Она лишь кивает и старается, чтобы кивок выглядел участливым. Вроде как: «я вас прекрасно понимаю и сочувствую».

— А здесь вы оказались…

Старик снова хмыкает. Его блестящие глаза на миг упираются в ведьму, и Людмила видит в них пляшущих чертенят.

— А ты думаешь, что тебе страшно повезло, и на дороге остановился именно тот человек, который по «счастливой случайности» оказался сыном прошлой Святой ведьмы? Нет, в самом деле — так думаешь? Конечно же не случайно. Я слышал краем уха о находке из «Нижних углей». А уж по описанию мужиков понял, что видел такой же пояс на матери. Оставалось только дождаться — кто за ним придет. А уж когда увидел зарево над «Нижними углями»… Тут только дурак не поймет — кто зашел в гости к этому борову, отцу Николаю.

— И что вы будете делать дальше? — спрашивает Людмила.

То самое чувство, которое называют «надеждой», наполняет ее душу теплом. Неужели после страданий в подвале Миколы Силантьича Темные силы послали ей помощника?

Вдалеке возникают огни города. Они кажутся упавшими звездочками, которые рассыпались по холмам, и теперь перемигиваются в ожидании того, кто забросит их обратно. Старик начинает снова притормаживать. Он останавливается возле ракитового куста, который в свете фар превращается в фантастического осьминога.

— Сними с себя монашескую одежду и засунь вместе с поясом под ящики. У меня там схрон имеется, так что все влезет. Для храмников — ты моя соседка, Палашка Головаева. Глупая девка, которая упросила меня посмотреть город. Да, ты ведьма, но можешь только лечить скотину и выхаживать цыплят. Ничего другого делать не умеешь, даже посевной дождик тебе не под силу. Постарайся быть убедительной. Меня-то они не тронут, а вот тебя могут у себя оставить. Сама догадаешься — зачем ты будешь нужна в храмонических казармах?

— Догадываюсь, — бурчит Людмила, когда на ней остается только блузка и юбка.

Дед Миша помогает ей приподнять ящики и в сидении оказывается потайной отдел. Вот как ни щупай — не догадаешься, но стоило старческой руке провести над тканью красноватым пламенем, как волокна тут же разошлись в стороны, и в желтом поролоне зачернело круглое отверстие. Пояс и монашеская одежда улеглись туда так плотно, словно этот схрон для них и предназначался. Сверху примостился треугольник абатессы. Снова пламя и сиденье приняло тот самый вид, в каком оно вышло с производства.

— Теперь же постарайся поменьше открывать рот. Отвечай не сразу, а с задержкой. На подколки не обижайся…

— Да поняла я, дед Миша, — прерывает Людмила. — Поехали уже, а то скоро рассвет, а мне еще на работу надо.

А там Фердинанд…

Почему-то эта мысль чуть успокаивает Людмилу.

— На работу… А нужна ли тебе эта работа после такой находки?

— Нужна, я еще не все артефакты отыскала. А зачем ты помогаешь мне, дед Миша?

— Людмила и сама не замечает, как начинает называть старика на «ты». Почему-то он кажется ей родным и близким, как давно утерянный родственник, который сейчас неожиданно нашелся. — Ты хочешь перевернуть мировое устройство?

Старик шумно выдыхает воздух.

— Я уже стар и мне наплевать на всех остальных. Я хочу увидеть смерть лишь одного человека. Властительного Иордания. После этого я могу умереть спокойно.

Людмила молчит. Она прекрасно понимает чувства старика. Она тоже хочет увидеть смерть одного человека. Может, именно это и сближает их с дедом Мишей- застарелая жажда мести?

Машина подъезжает к посту на въезде в город. Три плечистых храмовника подходят и вглядываются в салон машины. Дед Миша и Людмила даже задерживают дыхание. Треугольные раструбы автоматов, из которых вылетают святые молнии, тоже пристально вглядываются в лица сидящих.

— Это дед Миша, — наконец говорит один из храмовников, рыжеволосый крепыш с одутловатым лицом. — Что, снова огурцы везешь?

— Да, сынки, снова огурцы для Властительного Иордания, чтоб ему жить и здравствовать еще многие года, — скрипит старик.

— А это кто с тобой рядом? — спрашивает другой храмовник, черноволосый мужчина, чем-то напоминающий ворона.

— Да это соседка моя. Палашка Головаева. Вот, упросила-таки город показать, — разводит руками старик. — Долго клянчила, да и родители ее тоже попросили…

Черноволосый храмовник заглядывает внутрь салона, почти ткнув носом-клювом в глаз Людмиле. Та невольно подается назад. От мужчины пахнет салом и луком. Он улыбается, заметив растерянность Людмилы.

— Выйти из машины! — командует черноволосый и выпрямляется.

Глубокие омуты

Издавна ходят истории о потерпевших кораблекрушение, которые не доплыли до берега и утонули буквально в десятке метров от берега. Или о путешественниках, изнуренных жаждой и умерших в пяти шагах от родника оазиса. Много таких историй, когда до счастья остается совсем чуть-чуть, но судьба подкидывает под ноги ступеньку и человек спотыкается, а встать сил не хватает.

Ведь, кажется — вот оно, протяни руку, и ты будешь жить, но нет… Злая Фортуна наказывает за расслабление и самоуверенность — ты не достиг, а уже расслабился? Так получи чуть больше… И человек умирает.

Одна из таких историй пролетает в голове Людмилы. История о том, как мужчина упал с небоскреба и зацепился за телефонные провода. Он начал кричать и привлек внимание соседей. Его заметили, крикнули, что пожарные уже едут и все, что ему нужно — всего лишь продержаться до их прибытия. И маячки машины уже засверкали внизу, и стремительные пожарные начали раскидывать тент… Мужчина почему-то захотел перехватиться и в итоге забрызгал недобежавших пожарных.

Сейчас она почему-то ощущает себя на месте этого мужчины. Вот бы перехватиться, а вдруг упадешь? И висит она на тонком проводе, который является настроением черноволосого храмника — испортится или нет?

— Руки на машину, ноги на ширину плеч! — следует окрик, когда Людмила с дедом Мишей оказываются на улице.

— Сынки, да вы чего? Первый раз что ли я мимо вас проезжаю? — спрашивает дед Миша. — Я же для Властительного Иордания…

Людмила видит, как он горбится еще больше, словно увидел монету на асфальте и пытается разглядеть ее номинал. Руки деда даже мелко дрожат, как у человека, наступившего босой ногой на оголенный провод. Только что он был крепким пожилым мужчиной, у которого горел огонь мщения в глазах, а теперь это лишь сморщенный и больной старик. И глаза у него блестят из-за того, что слезятся.

Вот это артист!

— Ммм, упругая у тебя соседка, — Людмила чувствует, как твердые ладони черноволосого храмника ложатся на ее груди. — Может, оставишь ее, а на выезде заберешь?

Только вытерпеть. Дед может, так неужели я не справлюсь?

— Дяденька, не замай, щикатно же, — Людмила старается изогнуться, вырваться из рук и натыкается ягодицами на твердый предмет, похожий на черенок лопаты. — Ой, чем ты меня тыкаешь?

За секунду до того, как она обернулась, «черенок» попадает в межъягодичную область, а черноволосый грубо прижимает ее к себе. От мужчины пахнет потом и терпким ароматом грецкого ореха.

«Я! ЕСТЬ! СУД!» — мелькает воспоминание о возгласе верховного инквизитора.

— Ой, дяденька, а что это у тебя в штанах такое выпирает? Никак огурец деда Мишы засунул? — Людмила старается выглядеть настолько же глупой, насколько дед старается выглядеть старым. — Ох и ловок! Когда только успел?

Другие храмники взрываются громким смехом. Черноволосый тоже криво улыбается.

— Ага, огурец. Не хочешь попробовать на язычок?

— Нет, я у деда уже отведала один. Вку-у-усный попался. Деда, дашь дяденьке свой огурец на пробу?

Только не переиграть. Только выдержать.

Храмники ржут громче коней, похоже, что Людмиле удается ее роль. Даже в тусклом освещении видно, как на щеках черноволосого появляются красные пятна. Не переиграть, а то стражнику захочется наказать глупую девку за то, что она сделала его насмешкой для сослуживцев. Старик тоже чувствует — на какой тоненькой ниточке повисла их судьба, и как та может оборвать в любое мгновение.

Словно мужчина на телефонном проводе…

— Палашка, ты чего это болтаешь-то? У многоуважаемого стражника интерес к тебе проснулся, а ты его огурцами потчуешь. Вот оставлю тебя тут, а меньше, чем через годину подарок родителям принесешь в подоле. Будешь тогда знать, как неуважение выказывать!

Старик говорит нарочито медленно и таким дребезжащим голосом, словно набрал в рот жестяных бляшек. Зато его речь оказывает воздействие на черноволосого. «Огурец» под рясой опадает, но сам он приосанивается и щипает Людмилу за левую грудь. Больно щипает, чтобы вызвать вскрик. Людмила охотно его выдает.

— Ладно, езжай, красотка с огурцами. На обратном пути попадешься — вряд ли так просто отпущу. Поднимай шлагбаум! — командует храмник и отходит в сторону.

Людмила кланяется в ответ и ныряет в машину, пока он не передумал. Кряхтя и причитая, за рулем устраивается дед Миша.

Шлагбаум поднимается, и машина под веселые смешки проезжает мимо поста. Мужчина падает в подставленный пожарными тент…

Шумный выдох перекрывает звук мотора, когда машина отъезжает от храмников на безопасное расстояние. Людмила прижимает ладони к щекам — вряд ли когда они были такими горячими.

Высокие дома смотрят на проезжающую машину подслеповатыми окнами, в некоторых уже горит свет. Дома в основном построены из бетонных плит, таких же серых, как и жизнь жильцов в квартирах. Бетонные коробки для белых мышей, которые вылезают из своей норки, чтобы получить кусок сыра, а вечером ныряют обратно, чтобы посмотреть новости и прослушать очередную проповедь из телевизионного вещателя.

Автомобили с синими треугольниками на боках то и дело обгоняют еле ползущую машину деда Миши. Едут безмолвно, словно спешат промчаться мимо домов и не разбудить еще спящих.

— Что-то они разъездились сегодня, — ворчит водитель, когда очередная машина проносится мимо. — Никак долетели новости из «Нижних углей»?

— Очень уж быстро. В том селе и телефон-то вряд ли у кого есть.

Дед Миша хмыкает недоверчиво. Уж что-что, а такую малость, как сотовый телефон могут себе позволить даже те, кто еле сводит концы с концами. А донести на гибель храма — первоочередное дело для любого верующего!

— Будем надеяться на то, что ты права. Ты только пояс Ларинджины нашла, или у тебя есть что-то еще?

Людмила потирает виски пальцами — это движение всегда чуть давало время для размышлений.

Сказать или нет?

Что будет, если она скажет? Вдруг дед из-за своей мести захочет забрать то, что она с таким трудом добыла? Но с другой стороны — он же помогает ей.

— У меня есть наручи Зифильды, плеть Калиматры, сапоги Круатоса, кинжал Харунта, а теперь еще и пояс… — едва слышно говорит Людмила, чтобы названия предметов не услышали даже огурцы на заднем сидении.

— Ого, да ты неплохо постаралась, девочка. Осталось не так уж и много предметов, чтобы собрать полный комплект.

Людмила так и не поняла — ирония в его словах просквозила или это действительно восхищение? Да, она немало приложила сил, но почему же старик тогда играет желваками?

Проходит около пяти минут, прежде чем Людмила осмеливается подать голос.

— Да, осталось не так уж много. Вот только где искать оставшиеся предметы?

Старик поворачивает на ее улицу. Вот и дом Людмилы, такая же серая коробка для мышей, как и остальные дома.

Машина замирает возле подъезда.

Вот так просто выйду и все? И он промолчит?

— Я знаю, где находится щит Мантиры, — говорит старик также тихо, как до этого говорила Людмила.

— И где же?

— В «Глубоких омутах», надо будет украсть его у тритонов — так просто они его не отдадут.

Тритоны… Существа из темных вод, которые могут пребывать на воздухе не больше пяти минут. Почти не общаются с людьми и предпочитают скрываться на дне водоемов. Не лезут в человеческие дела и поэтому до сих пор не истреблены инквизицией. И у них находится ведьминский артефакт…

— А если купить?

— Ты думаешь, что я не пытался? — усмехается старик.

— Но как его можно украсть? Глубокие омуты потому и называются глубокими, что до дна ни один человек не доставал.

— А вот об этом мы поговорим вечером. Сейчас же прощай, ведьма.

— До свидания, дед Миша… и спасибо за все, — Людмила открывает дверь, когда старик придерживает ее за локоть.

— Будь осторожней, Людмила. Дело, которое ты задумала, не терпит суеты. Вечером, около девяти, увидишь мою машину на этом же месте. Тогда и покумекаем — как добыть щит.

Тритоны

Людмила ранним утром принимает ванну. Надо подготовиться к трудовому дню. Настроиться.

Когда она сняла заклинание ложного образа, то отдача последовала такой силы, что девушка на кровати свернулась в позу эмбриона и закусила фалангу указательного пальца, чтобы не застонать. До этого она никогда не оставляла заклинание на такой долгий промежуток времени, и теперь скрученная пружина магической трансформации вылетела на свободу и со всего размаха хлестнула раскаленной плетью.

Для камер и микрофонов Людмила посмотрела обычное порно, потом перекусила легким салатиком и легла спать. Иллюзия держалась вплоть до прихода девушки, но потраченная энергия вернулась сторицей, да Людмила и сама не ожидала, что в «Нижних углях» все так обернется…

Боль стихала волнами, помогал надетый пояс Ларинджины. То ли артефакт еще до конца не признал хозяйку, то ли отдача была чересчур сильной. Людмила решила, что это все-таки первый вариант.

Зато теперь у нее был союзник. Надежный? Неизвестно. Ведь на того, кто движим местью, вряд ли можно положиться. Он запросто может нежданно- негаданно повернуться спиной к союзнику во имя своей цели.

Людмила смывает с себя грязь прошедшего дня. Вода почти кипяток, но девушка только радуется этому — волшебная мазь делает кожу невосприимчивой не только к металлу. Сейчас, несмотря на поднимающиеся клубы и запотевшее зеркало, Людмиле комфортно лежать в горячей ванне. Вода кажется теплой и ласковой, такой же она остается и при включении ледяной струи.

Круги под глазами от бессонной ночи легко удаляются при помощи измельченных листьев петрушки и ватного диска, смоченного в настое ромашки. Десять минут Людмила лежит в ванне и думает о том — как проникнуть к необщительным тритонам и как заставить их отдать необходимый артефакт?

Сашок уже нервно барабанит по рулевому колесу, когда Людмила спускается вниз. Кустистые брови хмуро сведены на переносице, а это означает только одно — он уже получил утреннее «благословение» без вазелина. Павел Геннадьевич редко упускает случай ткнуть носом в перерасход горючего, если встает не стой ноги.

— Привет, Сашенька. Ммм, как от тебя вкусно пахнет — новая туалетная вода? — Людмила старается выдать одну из самых любезных и мирных улыбок.

— Дверью не хлопай! Расхпопались… Холодильник бы так закрывали, — слышится в ответ бурчащий голос.

Ага, понятно. Любимый конек оседлан и теперь всю дорогу будет литься песня о том, как много пассажиры приносят грязи в салон, как царапают обшивку и как часто пукают в сиденья… Людмила устраивается удобнее и отрешается от поездки. Сашок ворчит, иногда сигналит особо дерзким водителям.

Мимо проползают серые здания, проскакивают серые пятна лиц, даже деревья ухитряются быть серыми. Как им это удается? Возможно, их зелень оттеняют серые треугольники, которые стоят через каждые пятьдесят-сто метров? Великий мученик смотрит на прохожих кроткими глазами, в которых

Я это знаю точно…скрыты видеокамеры. Весь город Санктачивитат под наблюдением. Все люди под всевидящим и всемилостивейшим оком инквизиции. А кто сомневается в милости святого ордена, тот может в последний раз взглянуть на серые лица людей сквозь языки пламени. Выбор всегда есть — либо ты соглашаешься с существующим строем, либо строй не соглашается с твоим существованием.

— А еще воском покрывать… На кой хрен? Да через сто метров снова вся машина будет в пыли и полчаса работы коту под хвост… А когда идет дождь?

Людмила поддакивает, погруженная в свои мысли. Это бурчание будет длиться ровно до того момента, пока машина не подъедет к прокурорскому зданию. Но Людмила думает — как выгадать время на путешествие к «Глубоким омутам»… Она прогоняет из памяти языки пламени, которые взвились в темное небо и тот крик отца Николая…

Он заслужил свою смерть, заслужил, но вправе ли я была судить его?

В ушах раздается треск пламени, жадно пожирающего свою пищу. Людмила видит, как по раскаленному аду мечется приземистая фигура, объятая огнем. Как хмурятся лики с икон, темнея и пропадая вместе со своим служителем. Столб дыма взвился высоко в небо, словно винтовая лестница, спущенная ангелами для души своего ретивого послушника…

— Эй, ты долго тут еще храпеть будешь? Небось, подрабатываешь ночью, вот и не выспалась? Если так, то имей ввиду — я могу стать твоим клиентом, — рука Сашка юркой рыбкой ныряет под юбку Людмилы, и та выныривает из омута памяти.

— Саш, ну что ты за глупости говоришь? Какие могут быть подработки? Приболела немного, вот и сказываются последствия. Сегодня-завтра войду в норму. Ну, Са-а-аш, мне надо идти, а то Павел Геннадьевич спросит о причинах опоздания, и мне придется…

Рука водителя тут же устраивается обратно на рулевое колесо. Как будто была тут вечность. Трус. Трус и подхалим. Поэтому такой и будет всегда в почете у вышестоящих. Поэтому и будет всю жизнь ворчать и жаловаться, но при приближении начальника тут же перестраиваться и лебезить.

Людмила снова мило улыбается

Как же я ненавижу тебя и тебе подобных!

и выходит из машины. Дверь прикрывает с особой тщательностью — все же не дверца холодильника. Впереди рабочий день и…ой, что-то сердце кольнуло!.. и зеленые глаза Фердинанда.

До «Глубоких омутов» день езды и там неизвестно — сколько времени придется пробыть. Это было бы проблемой, если бы не сапоги старого Круатоса. С их помощью можно добраться за час, вот только где этот час перехватить?

Лифт поднимает на седьмой этаж, ползет медленно, будто устал, но все также готов выполнять свою работу. Людмила думает, что многие из стоящих рядом похожи на этот лифт — усталость снедает, но каждое утро они на работе.

Вот и кабинет верховного инкивизитора, вот и «предбанник» его секретаря. Снова дела, снова заботы, звонки и ответы на почту… Все это ожидает впереди, но сейчас Людмила слышит голос Павла Геннадьевича из-за двери кабинета. И голос этот до крайности холоден, такой голос у инквизитора обычно возникает перед тем, как он отошлет проштрафившегося сотрудника на Северный полюс или же на место последнего пребывания. Каждое слово содержит такой концетрат ненависти и ярости, что у Людмилы возникает желание развернуться и бежать со всех ног. Слова падают на голову собеседника, словно капли жидкого азота из прохудившегося баллона.

С кем же он так?

Людмила тихонечко заглядывает в приоткрытую дверь и видит Фердинанда, вольготно развалившегося на кресле. Мужчина улыбается… На красивом лице ни капли страха, будто перед ним выступает бродячий артист, а не верховный инквизитор.

О чем они говорят? На кабинет наложено заклятье неразборчивости и для посторонних ушей слышится лишь монотонное гудение, как возле роя пчел. Для посторонних, но Людмила уже привыкла разбираться в произнесенных звуках. Недаром же столько времени провела в тренировках с кинжалом Харунта. Она складывает пальцы в виде орлиного клюва и шепчет заклинание:

— Дамиаурес.

Заклинание будит артефакт, лежащий на полке в квартире, и тот делится частью силы с хозяйкой. Потом придет отдача, но это будет потом. Звуки проясняются и становятся слышны отдельные слова.

Павел Геннадьевич продолжает говорить:

— … поэтому я считаю, что Властительный Иорданий должен был сразу предупредить о вашем появлении. Иначе это выглядит недоверием и оскорблением своих верных подданных. Чем мы заслужили такое?

— Возможно, дела Властительного Иордания были в тот момент гораздо важнее, чем уведомление своих верных подданных о моем прибытии. А возможно, он всего лишь не посчитал нужным говорить об этом. Ведь только мы знаем, что я из ордена «Очи Господни». Мое признание — это как раз указание на то, что я вам доверяю. Если бы вас подозревали, то вы вряд ли бы сидели в своем кресле…

Людмила едва не охнула, успев закрыть рот ладонью. Она на цыпочках выбегает из кабинета и прислоняется спиной к стене. Какая у стены ледяная поверхность… Или это ее так бросило в жар?

Она пытается унять бешено стучащее сердце, коленки подрагивают от прилива адреналина.

Темные силы Комесы, он из «Очей Господних»!

До этого момента она лишь слышала об этом тайном ордене, как о легенде. И никогда не видела воочию ни одного из адептов. Хотя, кто перед ведьмой будет представляться? Размечталась. Подойдет человек и скажет: «Привет, я из «Очей Господних». Молись своим темным силам, ведь твоя смерть пришла!»

Адреналин не хочет отпускать, но и заклинание не отпускает. Людмила все также слышит голоса из кабинета.

И плевать, что мимо проходящие сотрудники с удивлением таращатся на раскрасневшуюся девушку-секретаря. Хотя, если бы на щеке не было буквы «В», то не исключено, что даже подошли бы и постарались утешить. Но ведьма, которая получила выволочку от начальства, это всего лишь ведьма. И нечего ее жалеть.

А голоса звучат…

— И зачем же потребовались такие меры?

— Вам ли не знать, Павел Геннадьевич, что сейчас ереси практически не осталось. Народы, отличающиеся от человечества, почти вымерли. Но это все на поверхности Каурина, а вот в воде и в горах до сих пор поклоняются не Всепремудрому и не Великому мученику. Ваш недавний поход принес ощутимый результат, но он ничтожен по сравнению с тем, что творится в океанах. Вера должна присутствовать везде и инакомыслие должно быть уничтожено…

Голос Фердинанда проливается сладкой песней, вот только слова этой песни горьки. «Вера должна присутствовать везде». И не важно, что не все приемлют эту веру.

И Фердинанд из «Очей Господних».

Что она знает о них? Да только из тех же страшных сказок, отголоски которых доносятся сквозь время. И только из той бумажки, которую как-то увидела на столе Павла Геннадьевича.

Очи Господни…

Приоритет — расследования особой важности. Выявление и устранение очагов еретических культов и заговоров. В зависимости от задания могут принимать любой образ. Самый скрытный орден. Любой его член может выйти на контакт с ближайшими соратниками, но при этом не знает о них ничего, что тот не сообщил сам. Деятельность ордена координируется только Властительным Иорданием.

И Фердинанд один из них…

— Что Властительный Иорданий намерен предпринять в отношении воды?

— Павел Геннадьевич все-таки смог справиться с собой, и теперь голос принял обычную окраску. Он всегда предпочитал не тянуть кота за хвост, а сразу переходить к делу.

— Мы начнем работу с тритонами. С ними будут русалки и ундины. Они все до сих пор почитают мерзкого Кракена, поэтому работа с ними должна быть по началу максимально жесткой. Море должно стать красным от крови тех, кто не согласиться надеть святой треугольник.

Мимо проходит Григорий Ильич. Он качает седой головой, видя покрасневшее лицо Людмилы, но не останавливается. Проходит.

Они собираются начать работу с тритонами…

Это знак, или всего лишь совпадение?

Дыхание выравнивается. Людмила прижимает ладони к щекам и разгоняет кровь. Теперь она выглядит спокойной и невозмутимой.

— Хорошо, давно пора пощупать мокрых за жабры.

Людмила словно сквозь стены видит улыбку на лице Павла Геннадьевича.

— Главная проблема заключается в том, что эти отродья каким-то образом передают друг другу сообщения даже на дальние расстояния. Мы подозреваем, что это телепатия, но выяснить это не смогли — все добытые образцы умирали через минуту. Создалось ощущение, что пленнику посылался сигнал и тот просто переставал существовать. Так что нужно сначала сосредоточить силы на основных местах пребывания этих тварей, и после команды начать операцию по переводу в истинную веру…

Людмила заходит в кабинет и делает так, чтобы дверь ударилась о косяк. Голос Фердинанда прерывается на миг, но потом возобновляет свое журчание:

— Она нас слышит?

— Нет, заклятие неразборчивости никогда меня не подводило.

— Но все бывает в первый раз, — мягко говорит Фердинанд.

— Людмила! Принеси нам кофе! — кричит верховный инквизитор, и Людмила едва не бросается выполнять его указание.

Стой! Это же проверка!

— Принеси кофе, глупая девка! Считаю до трех! Если не принесешь, то тебя ждет костер! Раз!

Сердце бухается куда-то в сторону пяток.

— Два!!

Колени подгибаются, и Людмила едва дыша садится в кресло.

— Три!!! Костер ждет тебя!

Людмила выдыхает и старательно перебирает документы на столе. Для видеокамеры она знакомится с почтой.

— Хм. Может быть, и в самом деле заклятие неразборчивости от верховного инквизитора на высоте. В ином случае я бы удивился.

— Хм, если бы я не знал вашего отца, то вы бы вылетели отсюда из-за такой дерзости, как пробка из бутылки с шампанским. В ином случае удивился бы я, — парирует Павел Геннадьевич.

Кто же отец Фердинанда? Как же его отчество? Сергеевич… Сергей Смельцов? А кто это?

— Хорошо. Я рад, что мы нашли взаимопонимание. Теперь желательно организовать конференцию с руководителями других отделов и максимально четко прояснить им задачу. Я думаю, что в двенадцать часов все смогут пожертвовать обедом ради такого важного дела. Сейчас же мне нужно приступить к «своим делам». Какие будут указания, Павел Геннадьевич? — слышен топот, который затихает возле выхода из кабинета.

— Да какие указания, Фердинанд Сергеевич? Делайте вид, что работаете, а в двенадцать жду вас на конференцию.

— Тогда не прощаемся, — рука Фердинанда возникает на двери, а вскоре показывается и он сам. — Здравствуйте, Людмила! Вы сегодня прекрасно выглядите

— Здравствуйте, Фердинанд Сергеевич, — Людмила чувствует, как против воли кровь снова приливает к щекам.

— Павел Геннадьевич очень хорошо о вас отзывается. Ух, если бы у меня был такой секретарь, то я давно бы стал одним из властелинов мира, — Фердинанд сверкает белозубой улыбкой.

Как же все внутри замирает, словно в животе возник воздушный шар… И легкое головокружение…

— Ой, да что вы, Фердинанд Сергеевич. Вы все шутите, а бедная девушка может поверить и в самом деле загордиться, — щеки пылают, словно Людмила долго стояла возле костра.

— Нет-нет, чистейшая правда. Я мог бы…

— Фердинанд Сергеевич, не нужно сманивать мою секретаршу. Я все слышу! — доносится голос Павла Геннадьевича.

— Все-все-все! — Фердинанд поднимает руки, как будто сдается. — Ухожу на рабочее место.

Он подмигивает Людмиле, а та смущенно опускает глаза. Вряд ли она опустила, если бы знала, что случится в скором времени. Но пока что нужно работать, иначе Павел Геннадьевич не упустит шанса «наказать» свою неприлежную сотрудницу.

Секс за желание

День движется к вечеру на душевном подъеме. Конференция состоялась и был утвержден план действий. Так как выдвигаться решили незамедлительно, то часть руководителей отправились сразу же собирать вещи для «командировки».

Людмила только в пляс не пустилась, когда услышала, что Павел Геннадьевич решил ехать к Белому морю в город Пискантур. Это же всего в нескольких часах пути от «Глубоких омутов». То есть, если он возьмет ее с собой, то не надо будет даже выдумывать оправдания для отлучек и не нужно будет заряжать заклинание наведения ложного образа. Остается сделать самую малость — уговорить взять ее в поездку.

А уж уговаривать она умеет…

Фердинанд был великолепен. Он так и не признался остальным, что состоит в ордене «Очей Господних», зато произнес пламенную речь, в которой описал всю мерзость пребывания водного мира в ереси и поклонении Великому Кракену. Людмила даже заслушалась, когда он распределял руководителей по секторам — настоящий полководец, расставляющий войска по выбранным точкам. И его план встретили едва ли не овациями, по крайней мере, ни единого возражения не последовало, а это уже немало.

А его улыбка, когда он выходил…

Людмила постаралась ответить такой же сияющей улыбкой, но ему каким- то образом удалось выиграть в соревновании выражения радости. Его движения напоминали те самые грациозные потягивания льва, когда он насытился и готов немного поиграть со своей самкой. Людмила бы не удивилась, если бы услышала от него глухое урчание. Возможно, даже ответила бы тем же.

Нельзя! Нельзя выказывать знаки внимания заму, когда начальник рядом.

Людмила старается вложить в следующую улыбку все свое обаяние и страсть, ведь она предназначается Павлу Геннадьевичу. И он отвечает ее удовлетворенным кивком. Вот сейчас все разойдутся и тогда она «попросит» взять ее в поездку. Пусть это будет обусловлено служебной необходимостью…

Не успевает пропасть ощущение полета, которое остается после улыбки Фердинанда, как Людмила заходит в кабинет Павла Геннадьевича. Угрюмая складка, которая пролегла между сдвинутыми бровями, прозрачно намекает на то, что сейчас ему не до утех. Карандаш постукивает по столешнице.

Тук-тук.

Тук-тук.

Пусть. Пусть пролегает складка, пусть он хмурится и надувает щеки. Сейчас Людмиле нужно заполучить разрешение сопровождать его в поездке.

— Людочка, ты что-то хотела? — голос тоже не весел.

Похоже, что Павел Геннадьевич уже весь поглощен предстоящей поездкой. Все мысли находятся там, возле ящероголовых, которых нужно обратить в истинную веру. Он смотрит на Людмилу, как на помеху, вырывающую из фантазий и мешающую сосредоточиться. Локоть правой руки уперт в стол, пальцы поддерживают голову.

— Извините, Павел Геннадьевич. Не хотела вас беспокоить, но у меня что- то с принтером случилось. Он отказывается сканировать документ, а мне очень-очень нужно снять копию для бухгалтерии. Там мне вряд ли это позволят это сделать, сами знаете. Можно я у вас сниму две копии? — Людмила старается говорить с придыханием. Совсем также, как тогда, в подвале священника.

Глаза Павла Геннадьевича чуть оживились. Он отнял ладонь от головы и улыбнулся уголками губ. Подобная вежливая улыбка ничего не значила, он мог так улыбаться даже при подписании очередного смертного приговора.

— Хорошо, снимай, Людочка. В бухгалтерии у нас сидят известные вредины, не дадут послужить общему делу только из-за своего скверного характера.

Людмила старается подойти к громоздкому ящику так, чтобы верховный инквизитор не смог оторвать глаз от покачивающихся бедер, но в тоже время двигаясь не вызывающе. Листок ложится под крышку, и она нажимает на кнопку копирования. Брошенный искоса взгляд говорит об увеличивающемся интересе Павла Геннадьевича. Блеск в глазах разгорелся до сияния маленьких диодов.

Он заинтересовался! Теперь разыграть дальнейшее представление!

И представление продолжается. Когда Людмила вытаскивает из лотка отсканированные копии, то одна из них «случайно» падает на пол.

— Ой, какая я неловкая, — словно извиняясь говорит Людмила.

Она наклоняется над листком с той неуловимой грацией, которая присуща только женщинам, которые вознамерились соблазнить мужчину. Короткая юбка, темные чулки, туфли на шпильках, которые так подчеркивают икры… Арсенал соблазнения в разгар рабочего дня вступает в дело.

Будь на месте Павла Фердинанд, то я бы еще глубже прогнулась в спине…

— Людмила, тебе помочь? — за спиной слышится скрип отодвигаемого кресла.

Да! Сожги себя сам! Это будет лучшая помощь…

— Да что вы, Павел Геннадьевич, не нужно, — говорит Людмила, а сама никак не может подхватить упавший листок. Он «почему-то» отказывается подниматься с пола. Выскальзывает из-за длинных ногтей до тех пор, пока на него не падает тень инквизитора.

Он сзади…

— Людочка, тебе определенно нужна помощь, — в голосе инквизитора сквозят игривые нотки.

Любой другой человек подумал бы, что Павел Геннадьевич как обычно бесстрастен, но Людмила точно знает, что когда инквизитор на целую долю секунды дольше тянет гласную «и», то это едва ли не высшая степень возбуждения. Вот и жар от ладони, которая ложится ей на поясницу говорит о том же.

Она сумела отвлечь инквизитора от тяжелых дум. Теперь кровь от мозга начинает опускаться в ширинку, как раз то, что нужно.

Представление должно продолжаться…

Людмила выпрямляется, вздрагивая от «неожиданности».

Молодая волчица пугливо осматривается…

— Ой, Павел Геннадьевич, как же вы сумели так тихо подойти, — шепчет Людмила, когда оборачивается и едва не утыкается носом в грудь верховного инквизитора.

Он усмехается. Жесткая усмешка на жестком лице. Похожая на ту, которая появилась при сожжении родителей Людмилы.

Волк уверенно подходит к волчице…

— Не пугайся, Людочка, это все вина толстого ковра, — говорит Павел Геннадьевич и подносит руку к щеке Людмилы, поправляет чуть выбившуюся прядку.

Людмила смущенно опускает глаза. Это тоже часть игры. Часть соревнования за выживание. Она должна показаться незаинтересованной, должна показаться добычей, которую не взять без борьбы. Даже делает небольшой шаг назад и прижимает листы к груди.

Волчица игриво отпрыгивает от самца…

— Спасибо за то, что позволили воспользоваться принтером. Я… я пойду?

Если расчет верен, то сейчас инквизитор сделает шаг следом. Блеск в глазах уже не скрыть ничем, он пробивается даже сквозь полусомкнутые ресницы. Так и есть, Павел Геннадьевич шагает следом, только его шаг более широк, и он почти вплотную приближается к Людмиле. Запах дорогой туалетной воды щекочет ноздри и хочется чихнуть, но девушка сдерживается.

Волк подскакивает к волчице…

— Вообще-то у меня к тебе есть еще одно дело, Людочка, — Павел Геннадьевич медленно, но твердо отнимает ее руки от груди и начинает одну за одной расстегивать пуговицы на блузке. — Видите ли в чем дело. Ты недавно обожгла моего зама, Фердинанда Сергеевича… — инквизитор тянет за блузку, и та полностью вылезает из-за пояса юбки. Пуговицы продолжают сдавать свои позиции. — Это очень большая оплошность, знаешь ли…

Как только последняя пуговица оказывается расстегнута, инквизитор рывком распахивает блузку и наполовину срывает с плеч. Людмила «испуганно» вскрикивает, когда бежевый бюстгальтер оказывается на свободе. Инквизитор проводит рукой по верхней части груди. Так гладят автолюбители по капоту своей машины, но Людмила уже привыкла быть в роли бесправной вещи.

Волк ластится к волчице…

— Фердинанд Сергеевич меня же простил, — с придыханием произносит Людмила, когда Павел Геннадьевич просовывает большой палец в правую чашечку бюстгальтера. — Так может… не надо меня наказывать?

Волчица все еще изображает неприступность…

Она стоит перед инквизитором чуть подрагивая, а блузка медленно сползает вниз, к упавшим листам.

— А мне кажется, что надо, Людочка. Во-первых, ты показала, что у верховного инквизитора не очень расторопная секретарша, — под светом люминесцентных ламп обнажается правая грудь. — А во-вторых, — левая грудь тоже вырывается из заточения, — я был раздосадован разлитым кофе. Но Фердинанд Сергеевич очень просил за тебя, поэтому я не буду чересчур жестоким.

— Не надо, прошу вас, не надо… — Людмила пытается убрать руки, но лишь раззадоривает Павла Геннадьевича. Подстегивает инстинкт охотника.

Он продолжает мять груди, словно это мешочки для снятия стресса. Блузка падает на ковер и накрывает уже ненужные копированные листы.

— Людочка, ты не понимаешь всего трагизма ситуации. Если я сейчас не накажу, то в дальнейшем ты опрокинешь на кого-нибудь из сотрудников кипящий чайник, и мы недосчитаемся ценного сотрудника. А после этого вообще анархия может начаться, если в корне не пресечь растущее зло. Ты согласна? — вместе с вопросом раздается вжикание молнии на юбке.

Волк пытается заскочить на волчицу…

В поясе сразу же становится свободно, и юбка начинает скользить к блузке. Павел Геннадьевич притягивает Людмилу к себе и щелкает защелкой бюстгальтера. Тот тоже падает вниз, скользя по опущенным рукам. Людмила чувствует, как инквизитор возбужден.

— Я не слышу ответа, — шепчет мужчина на ушко и ласково покусывает мочку.

— Да, я согласна, — отвечает Людмила, когда Павел Геннадьевич начинает чуть подавать таз вперед.

— Отлично. Тогда ты знаешь, как молятся об искуплении грехов. Вернее — в какой позе…

Инквизитор чуть нажимает на плечи Людмилы, и та понимает без слов, что нужно опуститься на колени. Но не просто опуститься, а еще расстегнуть пояс, аккуратно протащить бегунок на молнии вниз и обнажить возбужденный орган Павла Геннадьевича.

Волчица ласково покусывает самца, но пока еще не дает пристроиться…

Она уже делала это не раз и знает, что и как ему нравится. Мужчина же наблюдает за двигающейся головой Людмилы и смотрит ей в глаза. Он очень любит смотреть как она трудится над его отростком. Даже положил ладонь на голову и чуть задает ритм движения.

Главное — подавить в себе рвотные позывы…

Как только он задирает голову вверх, чтобы выдохнуть от восхищения, Людмила тут же выдавливает на палец смазку из тюбика, который заранее припасен в кармашке юбки. Вряд ли инквизитор ограничится только минетом.

Пока же Людмила старательно работает языком и заглядывает в глаза начальника.

— Вот, я вижу, что ты вступила на путь исправления. Но это лишь маленький шажок по сравнению с той длинной дорогой, которую нам предстоит пройти. Ты сейчас трудишься не за страх, а за совесть, поэтому продолжим обучение уже в позе кающейся грешницы. Ведь ты раскаиваешься в содеянном?

— Угу, — кивает Людмила.

— Вот и хорошо. Раскаяние, это уже половина пройденного пути к царству Света и Тепла, — Павел Геннадьевич обходит Людмилу и встает за ней на колени. Чуть отводит в сторону повлажневшие трусики и медленно погружается в девушку. — Раскаявшийся грешник, это уже наполовину мирянин. Осталось только ис-ку-пить сво-ю ви-ну…

Волк покрывает волчицу…

Людмила упирается ладонями в ковер. Кажется, что тупой мясистый предмет наполняет всю ее изнутри. Он проникает и чуть подается назад, проникает и снова подается. Словно поршень в моторе. Людмила чуть постанывает в такт.

Ладони инквизитора сжимают ее талию, подтягивают Людмилу назад, чтобы погружение было более полным.

Раз-два…

Стон.

Раз-два…

Стон.

«Наказание» идет полным ходом и, судя по расчетливым толчкам инквизитора, оно закончится еще не скоро. Людмила возносит хвалу поясу Ларинджины за то, что он исцелил ее, иначе после ночного приключения она вряд ли смогла бы выдержать сейчас.

Толчки продолжаются еще долгое время. Наконец, инквизитор застывает. Волк закончил? Вроде нет…

— Вот ты почти и искупила свою вину, Людочка, — переводит дух Павел Геннадьевич. — Но еще не до конца. Я должен увидеть раскаяние в твоих глазах, поэтому ложись на то место, где ты ошпарила руку Фердинанда…

Людмила послушно ложится на столешницу и вот уже лодыжки оказываются в руках Павла Геннадьевича, а он двигает тазом и входит еще глубже. Тут уже приходится вскрикивать, иначе он не поверит.

Толчки следуют один за другим. Мешочек с яичками шлепает по ягодицам, словно он тоже «наказывает» Людмилу.

Павел Геннадьевич забрасывает ноги Людмилы на свои плечи и снова начинает мять «мешочки для снятия стресса». Толчки становятся активнее. Убыстряются. В такт начинает вскрикивать и Людмила.

— Еще! Еще! Еще! — вырывается у нее подзадоривающие слова.

— Какая же ты ненасытная, — сипит инквизитор и старается войти еще глубже.

Чтобы поддержать такое впечатление, Людмила хватает полы рубашки и подтягивает инквизитора к себе, будто всаживая его тело в свое.

— Как же приятно, — стонет Людмила и наблюдает сквозь прищуренные веки, как улыбается начальник.

— Я те-бя про-щаю! — толчки убыстряются. — Ведь я! Есть! Суд!

Горячее семя заливает Людмилу, и она вместе с инквизитором кричит так, словно только что испытала самый мощнейший оргазм в своей жизни. Он валится на нее сверху, а она обнимает спину и содрогается, словно эпилептик в минуту приступа.

Вроде бы все сделала правильно. Волк покрыл волчицу…

— Теперь я вижу, что ты достаточно искупила свою вину, — говорит инквизитор, когда Людмила старательно омывает его поникший орган. — Даже не знаю, что я буду делать без тебя, когда отправлюсь в командировку?

Как удачно. И сам ведь про это заговорил, осталось только подкинуть идею, что это он хочет взять секретаря с собой в поездку.

— Я думаю, что вы справитесь, Павел Геннадьевич. Ведь я всего лишь секретарь, а там, наверное, вас ждут великие дела. А как надолго вы уезжаете? Я успею соскучиться… — Людмила прислоняется щекой к вымытому агрегату, — по вашему руководству?

Он снова взирает на нее сверху вниз, как это было недавно, когда она приняла «позу молельщицы». Людмила уже открывает рот, чтобы показать, что она уже сейчас скучает, когда Павел Геннадьевич подается назад и начинает приводить себя в порядок.

— Странно, что ты не спрашиваешь — куда я отправляюсь, — хмыкает Павел Геннадьевич.

— Хм, я думаю, что если бы это не было тайной, то вы бы со мной поделились. А раз я там не нужна и это место тайна, то…

— Да ну, какая там тайна. И насчет тебя… Возможно, ты и вправду будешь там не нужна.

— Вот и хорошо, я тогда отосплюсь за это время. А еще Фердинанд Сергеевич вроде как предлагал помочь ему с делами…

Инквизитор хмыкает и пронзает Людмилу долгим взглядом.

Он меня ревнует?

— Отоспишься? Ну, это вряд ли. Я думаю, что ты вполне могла бы отправиться вместе со мной в эту командировку. Вернее, ты бы приехала на день позже, вроде как к родным в село, а потом мы бы с тобой встретились. На нейтральной территории.

Ну да, у него же жена и дети. Инквизитора не должны видеть с секретаршей, ведь это может умалить уважение к церкви. А вот если в гости, а потом на нейтральной территории, то да…

— Я не знаю, удобно ли это будет, — Людмила пытается вызвать на щеки румянец смущения.

Вроде бы удается, если Павел Геннадьевич подходит и ласково берет ее за подбородок.

— Мне нравится, когда ты смущаешься и начинаешь думать о морали. Мы так и сделаем. Так что готовься к поездке и послезавтра отправляешься к Белому морю, в город Пискантур. Там остановишься в гостинице и сразу же мне позвонишь. Да, так и поступим.

Людмила кивает и тоже быстро приводит себя в порядок. Отсканированные листы так и лежат на ковре, поэтому она их подбирает и спешит к себе.

Послезавтра она поедет к Белому морю, а там недалеко и «Глубокие омуты». Внутри пели если не райские птицы, то душа точно веселилась. Все складывается пока что очень хорошо…

Поездка

Вечером того же дня Людмила то и дело подскакивает к окну. Она ощущает себя как на иголках. Такое старое неприятное чувство, когда подтверждается избитая истина, что нет ничего хуже, чем ждать и догонять.

Нет ничего хуже, чем стоять в очереди и не знать — подойдет ли твое время, или догонять уезжающий автобус, который должен отвезти на важную встречу.

Да, поначалу она старается подходить невзначай, но после уже стоит у окна с остывшей чашкой кофе в руках и наблюдает за редкими прохожими. Легковушки, в которой так вкусно пахнет огурцами, нигде не видно, и тревога змеей заползает в душу.

Что-нибудь произошло? Что-то случилось, и он не смог приехать?

Как всегда, в подобных случаях фантазия начинает услужливо подкидывать картинки кошмаров и ужасов. Людмила и так еле держалась на ногах, когда пришла домой и заварила бодрящий настой, а сейчас потихоньку начинает накатывать то состояние, в котором не знаешь — спишь или бодрствуешь.

Но вот что-то начинает происходить… И уже на перекрестке возникает оживление и у каждого пешехода в руках оказывается по охапке дров. И это уже не усталые люди, а веселые и довольные истребители ереси, которые спешат к небольшому постаменту и на нем быстро устанавливают обрубленный фонарный столб.

Мужчины в черных длинных рясах и островерхих капюшонах выводят из-за угла щуплого человечка и привязывают его к столбу. Сумерки уже опустились, но Людмила даже с такого расстояния видит, что это дед Миша. Ноги дергаются бежать, но куда? Чтобы быть сожженной рядом? Остается только смотреть и ждать страшного финала.

Не слышно голоса человека, который встает рядом с дедом. Не слышно воплей, которые поднимает толпа. Не слышно чирканья зажигалки под берестой…

Дед Миша все это время смотрит на окно Людмилы. Безотрывно, словно знает, что она находится за шторой и следит за аутодафе. Огонек, сначала несмелый, как поцелуй девственника, потом разрастающийся и жаркий, как страсть у того же девственника, начинает облизывать его ноги.

Дед Миша неотрывно смотрит на окно…

Глаза Людмилы застилают слезы. Костер расплывается, и фигура чуть покачивается в жарком мареве. Она смаргивает влагу, но оказывается, что это не из-за слез становится хуже видно — черты старика расплываются, будто сделаны из воска. Исчезают морщины, нос становится острее, скулы чуть поднимаются, а губы прочерчиваются жестко, как остро заточенным карандашом. Такое знакомое и родное лицо… Она так часто видела его во снах…

Отец?

Отец!!!

Людмила поднимает руки, чтобы ударить в стекло, чтобы разбить его и на всю улицу прокричать о том, что надо потушить огонь, что это какая-то ошибка…

Лишь плеснувший в лицо холодный кофе отрезвляет девушку. Людмила отшатывается от окна, и следит за тем, как белая чашка падает вниз, выбрасывая из себя остатки коричневой гущи. С сухим дзиньканьем чашка разбивается…

Людмила с опаской подходит к окну, но на улице нет ничего похожего на костер или на беснующуюся толпу добродетельных людей. Обычные пешеходы. Обычные машины. Обычный перекресток.

Привиделось… Уснула стоя…

Вздох облегчения вырывается сам собой. Хотя чашку тоже жалко. Осколки летят в мусорную корзину, а Людмила снова занимает свой наблюдательный пост. Для камер слежения она снова мастурбирует перед экраном монитора. Пусть. Пусть лучше думают о ней как о нимфоманке, чем заподозрят в чем-либо другом.

Сумерки сгустились до состояния чернил, когда Людмила видит на другой стороне дороги знакомую машину. Внутри девушки вырастает теплый ком — с дедом Мишей все хорошо!

Снова заклинание наведения ложного образа и в путь. На этот раз вряд ли она отлучится надолго, поэтому заклинание ложится без опаски.

— Здравствуй, дед Миша, — улыбается Людмила, когда устраивается на переднем сидении автомобиля.

В морщинистых руках старика видна баночка из-под кофе со светло- зеленой жидкостью внутри и кисточка с длинным распущенным ворсом, похожим на лирипип, снятый с академической шапочки.

— Ноставид, ностаад, ностагов, — громко шепчет старик.

Как только звучит последний звук, дед Миша тут же сует кисть внутрь баночки, а после поднимает над головой. Людмила с интересом следит за его действиями до тех пор, пока он не начинает вращать кисточку над головой, расплескивая пахнущие нашатырем капли на стекла, потолок, сиденья. Тут волей-неволей ей пришлось зажмуриться и сквозь сомкнутые ресницы наблюдать за действием ручного разбрызгивателя.

— Ноставид, ностаад, ностагов! — уже громче произносит дед Миша и очередная порция брызг разлетается внутри машины.

Людмила терпеливо ждет, пока баночка не опустеет. Капли тут же испаряются, но запах-то остается и вскоре внутри машины пахнет также, как в медицинском кабинете, в котором разбилась большая банка нашатыря. Дышать можно, но недолго.

— Вот почти и все, — хрипит дед. который прижимает ладонь ко рту и вытаскивает из кармана небольшой флакончик.

У Людмилы тоже такой есть — слезоточивый газ с громким названием «слеза праведника». Всего лишь один пшик и человек не сможет видеть минут пять, а потом еще полчаса умываться слезами.

— Дедушка, что ты хочешь делать, — стараясь не вдыхать воздух, спрашивает Людмила.

— Закрой на пару секунд глаза. Доверься, все будет хорошо.

Раздается шипение выходящего газа. Людмила думает, что если сейчас вдохнет, то никакое заклинание ложного образа не поможет — глаза будут светиться ярче вампирских.

— Все, можешь открывать, — раздается спокойный голос деда Миши. — Дыши спокойно, все в порядке.

Людмила с опаской размыкает ресницы, но никакой рези не возникает. Значит, будет вдох с болезненным кашлем… Но тоже нет, воздух чист и никакого запаха нашатыря. Слегка раздается запах огурцов, но на этом все ограничивается.

— Что это было? — оглядывается Людмила по сторонам.

Вроде все как обычно. За прозрачными стеклами угасающая городская жизнь. Все также светят фонари, все с теми же устало-угрюмыми лицами бредут редкие прохожие. Даже Великий Мученик все также хмуро взирает со своего постамента.

— Вода затишья. Теперь никто не увидит нас в машине, никто не услышит наши голоса… Неужели не добралась до нее в книге Альториса? А это освежитель воздуха, который убирает побочный эффект в виде запаха. Ладно, потом сама докопаешься до этого. Сейчас расскажи — что надумала про «Глубокие омуты»?

Людмила рассказывает так коротко, как только может. Когда пропадет эффект от Воды затишья? Вдруг она не успеет все поведать.

— Мда, — медленно произносит старик, — что-то слишком все гладко складывается. Не очень хорошее предчувствие от этого всего. Вроде бы нужно тебе попасть в определенное место и вот те на те, получите- распишитесь. И как раз будет атака на тритонов, после которой они ни в жизнь не отдадут щит Мантиры…

Дед потирает виски ладонями, будто разгоняет невеселые мысли. Людмила терпеливо ждет. Подкатывает усталость и нервное напряжение тоже дает о себе знать. Хочется поудобнее устроиться в кресле и вздремнуть… Даже просто поспать пару минут…

— Эй, спать дома будешь! — выдергивает из разноцветных кругов резкий голос деда Миши. — Сейчас же слушай внимательно. Да проснись же ты наконец!

Людмила напрягает изо всех сил все мышцы тела, потом шумно выдыхает воздух и расслабляется. На десять-двадцать минут зарядилась. Хорошее упражнение, всегда выручает, когда нужно взбодриться.

— Я внимательно слушаю.

— Так вот. Ты поедешь… Но учти, что должна оказаться в «Глубоких омутах» раньше, чем инквизиторы приступят к своим… «проповедям». Тритоны и в самом деле умеют общаться на расстоянии, так что тебе нужно будет поторопиться, прежде чем они всех людей перенесут в разряд врагов. У меня на заднем сидении банка в пакете. Да, в этом. Так вот, тебе нужно будет вдохнуть ее.

— Что сделать?

— Вдохнуть. Не моргай глазами. Этой жидкостью нужно будет наполнить легкие. Она обогащена кислородом и на ней лежит заговор Дыхания. Самое опасное, что может произойти — это то, что ты испугаешься и умрешь от страха, пока будешь вдыхать. А если сможешь справиться со своими страхами, то будешь дышать под водой не хуже тритона.

Людмила недоверчиво качает головой. Нет, раньше она слышала о водолазах, которые без оснащения и без заклинаний работали час-два под водой, но считала такие россказни сказками. А сейчас ей самой нужно будет претворить сказку в жизнь.

Вдохнуть воду… Да как это?

— Вижу, что не веришь мне. Что же, мое дело было предложить… Только я тебе вот что скажу — если бы хотел твоей смерти, то оставил бы тебя на посту, да и дело с концом. Но нет же, валандаюсь тут с тобой, воду заговариваю. Больше мне заняться нечем! Вылазь из машины и вали домой! — прикрикивает дед, глядя на Людмилу блестящими глазами.

Вылазь и вали… И забудь про месть?

— Дедушка Миша, не ругайся. Честно, я не хотела тебя обидеть, но для меня это как-то…

— А говоришь — не ругайся. Да я же эту воду специально весь день заговаривал, а ты… Нет, Людмилка, если ты не готова меня слушаться, то нечего и эту бодягу разводить. Разбежимся в разные стороны и забудем друг друга.

— Я согласна, — говорит Людмила, как только дед Миша заканчивает ворчливую речь.

Старик смотрит на нее с минуту, словно оценивает — стоит ли ей верить, или все-таки выгнать из машины и забыть? Видимо, первая мысль одолевает вторую и он кивает.

— Ладно, верю. Сам первый раз боялся хлебать эту воду, да и запашок у нее не очень — отрыгается потом несвежей колбасой. Но надо это сделать, раз мы хотим одолеть этих, — дед кивает на проходящего инквизитора.

Тот словно слышит его голос и запинается возле машины. Опущенный на лицо капюшон рясы не дает рассмотреть лицо, но вот фигура почему-то кажется Людмиле знакомой.

Хотя… все в рясах похожи как две капли воды.

Нет, инквизитор выпрямляется и идет себе дальше. Людмила наблюдает за ним в зеркало заднего вида до тех пор, пока он не скрывается за поворотом.

— Знаешь, почему инквизиторы и другие церковники всегда говорят: «Во имя отца и сына»? — задумчиво произносит дед Миша.

— Ну, это традиция такая, — пожимает плечами Людмила.

— Нет, потому что они исключили из своего выражения еще одну сущность

— святую мать. На самом деле треугольник знаменует три вершины: левый угол — святой отец, правый — святая мать, и в самом верху — сын! Но церковники выбросили женщину, как запятнавшую себя первородным грехом, и запретили упоминать ее. А ведь у нас три вершины, но всего лишь отец и сын. Святая мать осталась не у дел, словно она и не присутствовала при рождении сына. Ведь святой знак правильно произносится лишь так, — дед Миша складывает пальцы в подобие орлиного клюва и «клюет» себя в правую грудь, — во имя святого отца, — «клюет» в левую грудь, — во имя святой матери, — «клюет» в межключичную впадину, — и во имя святого сына.

Людмила завороженно смотрит на его движения.

— И что?

— А то! Пока ты сомневаешься — ты так и не сможешь ничего сделать. Ты можешь попытаться и выиграть… Да, можешь попытаться и проиграть, но если не сделаешь даже попытки, то ты заведомо проиграешь. Я помогаю тебе сейчас и буду помогать впредь. Поверь мне и вместе мы сделаем гораздо больше, чем ты одна.

Хочется поверить, но ведь столько раз обманывали…

Старик кивает на дверь:

— Иди собираться. Поездка будет долгой. Запомни еще одну вещь, Люда, если с тритонами не удастся договориться, то скажи им… Скажи про Знойный полдень. Не моргай так, потом сама все узнаешь. Это долгая история, а времени осталось мало. Беги, моя Святая ведьма!

Людмила вздрагивает. Не сказать, что это название неприятно, наоборот, оно даже накрывает теплой накидкой, но есть в этой накидке что-то колючее, что-то щекочущее, и поэтому ее неодолимо хочется стянуть с себя.

— Ты думаешь я гожусь на эту роль?

— Я знаю! А теперь проваливай, мне еще домой ехать! — улыбается старик.

— А как же Вода затишья?

— Вали-вали, о ней не беспокойся. Звони, если что, но старайся говорить общими фразами — телефоны прослушивают. И это… Будь осторожней, девочка, — с глухим урчанием заводится мотор.

Людмила вылезает из машины с пакетом, и старенькая колымага тут же прыгает с места, как застоявшийся конь. Вот только не взбрыкнула и то ладно.

В эту ночь Людмила засыпает спокойно. Проваливается в темноту, даже не коснувшись головой подушки. Слишком много всего произошло, чтобы пытаться осмыслить, и она слишком устала, чтобы постараться выстроить хотя бы какую-нибудь логическую цепочку.

Ночь проходит без снов. Впервые за долгое время ей не снится яркое пламя костра, не снятся крики родителей. Впервые утром она поднимается без ненависти к окружающему миру…

Сборы. Путь на вокзал. Дорога…

Все это смешивается в один горьковатый салат, из которого торчат колючие и неприязненные взгляды людей без буквы на щеке. Людмила едет одна, но ее как оберегом защищает разрешение на переезд от верховного инквизитора. Взгляды людей слегка смягчаются, когда видят всем известную печать — треугольник в огне с невеселым черепом внутри.

Пискантур ничем не отличается от портовых городков, чье существование зиждется на рыбной ловле. Невысокие дома щурятся запыленными окнами от соленого ветра, который прилетает с Белого моря. Зелень тоже кажется пыльной и от этого словно покрытой серой пленкой. Население хмурое, молчаливое, словно погруженное в мрачные мысли о существовании. Бедно одетые женщины с неприязнью смотрят вслед красивой ведьме в дорогой одежде.

Зато портье в гостинице оказывается на редкость любезен. Он шепчет заклинание, и дорожный чемодан Людмилы поднимается в воздух. Молодой человек с улыбкой провожает девушку наверх. Если бы не уродливая буква «К» на щеке, то он мог бы показаться симпатичным.

В комнате чисто убрано, двухместная постель застелена белоснежным бельем, мягкий ковролин тушит звук шагов. Напротив кровати чернеет экран большого телевизора. У огромного окна столик и два кресла. Обычная комната обычной гостиницы, где в основном останавливаются семейные пары, которым вдруг вздумалось попутешествовать.

Вещи занимают место в шкафу, а Людмила отправляется смывать дорожную грязь в душ. Упругие струи смывают не только пот переезда, они убирают следы от неприязненных взглядов. Из душевой комнаты Людмила выходит словно обновленная, сама себе она напоминает змею, которая выползла из старой кожи. Выходит и замирает…

Огромный букет кипенно-белых роз красуется на столике. Большие бутоны испускают такой аромат, что Людмиле приходится даже дотронуться до стены, чтобы сдержать легкое головокружение. Кто-то проник в номер и оставил их на столе. И сделал это так бесшумно, что Людмила ничего не услыхала.

Откуда? От кого?

Вряд ли Павел Геннадьевич сподобится на такой щедрый подарок…

Белый квадратик возле вазы привлекает взгляд. Людмила с замиранием сердца подходит. Она медлит, продлевает ощущение той загадочности, которая щекоткой отзывается внутри.

«Людмила, могу ли я надеяться, что сегодня вы скрасите мой ужин в ресторане Пискантура? В шесть вечера на втором этаже. Фердинанд»

Ужин

Людмила поднимается по ступеням ресторана, и с каждым шагом внутри растет беспокойство. Ее никогда не приглашали на свидание, а сейчас…

И ведь с ней будет ужинать человек из таинственного ордена, о котором ходят легенды. Поговаривают, что они даже без заклинаний могут читать мысли находящегося рядом человека. Так ли это? Кто знает, но Людмила на всякий случай дала себе зарок думать только о белой обезьяне и о собеседнике. Да, именно так в расстановке приоритетов — о белой обезьяне, а потом уже о собеседнике.

Конечно же она не выдержит под взглядом его зеленых глаз, но все-таки надо постараться. Это первый раз, когда ее пригласили на свидание.

Не на свидание, а на деловой разговор!

Возможно, деловой разговор, но так хочется, чтобы это было именно свидание. Так хочется негромкого разговора под легкую музыку и интимное освещение. Так хочется горячих взглядов и несмелых прикосновений рук. Так хочется просто побыть женщиной…

Верховный инквизитор обещал заглянуть после одиннадцати, когда закончит с делами, так что пять часов есть в запасе. Несомненно, ему донесут об ужине секретаря с помощником, но с другой стороны — она не может отказать одному из инквизиторов высшего ранга…

Ресторан был единственным в приморском городке, и посещать его могли позволить себе только зажиточные горожане. Остальной люд коротал вечера в кафешках и портовых кабаках, где редко какой день обходился без драк и поножовщины. Соскучившиеся по земле матросы «отрывались по полной», когда сходили на берег. Здесь же благопристойность и спокойствие поддерживали два дюжих амбала в рясах. Люди предпочитали не связываться с инквизицией, даже с низшими ее слоями, простыми послушниками.

Пафосность ресторана «Благословенная пища» сквозит не только из позолоченных люстр и мраморных ступеней. Алые портьеры на стенах разбавляются белыми пятнами скатертей, и вроде все приятно радует глаз, но мелкие детали все-таки выдают удаленность от столицы. Вытертые проплешины темного ламината стыдливо прячутся под стульями, между окнами видны дохлые мухи, позолота на перилах местами откололась и обнажает черное нутро.

Однако, даже в таком ресторане вряд ли когда обедали люди с татуировками на щеках. Людмила ощущает, что она одна из первых оскверняет этот храм чревоугодия и обжорства своим присутствием. Немногочисленные посетители замолкают, при ее приближении и презрительно косятся в спину.

Упредительный метрдотель подводит к заказанному столику:

— Желаю вам приятного времяпрепровождения и хорошего аппетита.

Губы улыбаются, а в глазах стоит такой лед, что их можно запросто вынимать и бросать в стакан с виски. Людмила изображает самую приветливую из арсенала своих улыбок. Она научилась улыбаться в ответ…

Фердинанд запаздывает, и Людмила пока что предоставлена сама себе. Пожилая пара у окна недовольно косится на нарушительницу спокойствия, как будто один ее вид нарушает процесс пищеварения. Трое мужчин неподалеку смотрят так, как будто уже сорвали с Людмилы платье, и неторопливо раскладывают на столе, сбросив на пол остатки ужина. Для официантов ее как будто не существует, они неслышными тенями скользят по залу, но к ней никто не подошел.

Меню в кожаном переплете скрывает Людмилу от неприязненных взглядов. Кроме дорогих цен и вычурных названий ассортимент не балует разнообразием. Вареная картошка с маслом и укропом гордо именуется «Булыжники святого Виторана», напоминая о мученике, которого забили камнями жители сожженного города Юсифири. Яичница с колбасой называется «Муки святого Мартимьяна», чьи причандалы язычники… Впрочем, другие названия тоже мало способствуют возникновению аппетита.

— Что-нибудь уже выбрали? Чем можно наполнить желудок в обществе прекрасной дамы? — раздается рядом голос, и сердце Людмилы делает сальто.

Фердинанд!

Он стоит рядом и ослепительно улыбается. Серый деловой костюм сидит настолько безупречно, что кажется второй кожей. Идеальный пробор, волосок к волоску, говорит о том, что он тоже готовился к ужину. Мужчины за соседним столиком тут же склонили головы к тарелкам и теперь делают вид, что остатки мяса — самое важное из всего того, что их интересует в этом бренном мире.

— Мы можем предложить вам свежайшее мясо, а рыба только полчаса назад еще плескалась в море, — вопросительным знаком сгибается материализовавшийся официант. На Людмилу он, как и прежде, не обращает внимания. — Рекомендую вам блюдо от шеф-повара. Это нежнейшая форель, запеченная в…

— Я спросил у спутницы, — ответил Фердинанд спокойным тоном, но холод прозвучавшего металла заставляет официанта побледнеть. — Когда мне нужна будет ваша рекомендация, то вас вызовут.

— Прошу прощения, я… я не хотел… — лепечет официант.

— Почему у моей спутницы на столе нет никакого напитка? Вы позволяете своим гостям умирать от жажды? — взгляд Фердинанда словно пригибает официанта к столу.

Мужчина в черном фартуке выглядит так, как будто сейчас его хватит апоплексический удар.

— Я… Мы…

— Вы не привыкли обслуживать ведьм?

— Фердинанд Сергеевич, не надо, — мягко просит Людмила. — Может, у них было много работы?

Фердинанд окидывает взглядом полупустой зал. Людмила видит, что посетители тут же прячутся в свои тарелки, хотя до этого старательно прислушивались к негромкой беседе на втором этаже. Даже два амбала у входа отворачиваются, словно нашкодившие мальчишки. Инквизитор вздыхает.

— В общем так, вы выслушиваете Людмилу и лезете из кожи вон, чтобы потрафить ее вкусам. И если я почувствую, что вы помочились или плюнули в пищу…

— Что вы, что вы, мы никогда такого не делаем, — горячо заверяет официант, а его щеки заливает алая краска. — Все будет сделано по высшему разряду. Позвольте для аперитива предложить «Виноградники старого монастыря»? За счет заведения, конечно.

Фердинанд кивает и официанта тут же сдувает. Инквизитор садится напротив Людмилы и все мысли о белой обезьяне выскакивают из головы с молниеносной скоростью. Какая может быть обезьяна, если рядом ТАКОЙ мужчина?

Он враг — помни об этом!

— Не надо было так, — с легкой улыбкой произносит Людмила. — Возможно, они и в самом деле забегались.

— Надо, Людмила, — отвечает Фердинанд. — Не подумайте, я вовсе не из тех, кто срывает зло на нижестоящих. Перед тем, как пригласить вас сюда, я навел кое- какие справки и это была необходимая мера предосторожности, чтобы нас хорошо обслужили и не надоедали советами. Сами знаете, что чем лучше ресторан — тем хуже официанты.

Людмила слушает тембр его голоса, который так неуловимо вплетается в звуки негромкой музыки, и чувствует, как внутри теплеет. Мозг настойчиво выдает ощущение, будто она встретила давнюю любовь и подзабытые чувства снова оживают и начинают играть яркими красками.

— Я рад, что вы смогли сегодня уделить мне время. Простите, но на работе нельзя задержаться в разговоре надолго, чтобы не быть замеченным чужими глазами. А пересуды и слухи всегда находят благодарные уши… Кстати, а почему вы оказались здесь?

— Меня позвал Павел Геннадьевич, — отвечает Людмила. Лучше не врать. Не говорить всю правду, но и не врать. — Ему может понадобиться моя помощь, поэтому я и приехала.

— Да. Помощь действительно может пригодиться. Мы задумали одно большое дело, которое пойдет на благо и развитие истинной веры. Сил скооперировано немало, но обо всем узнаете послезавтра. А сегодня мы сможем насладиться приятной компанией друг друга и местными кулинарными изысками. Я давно не ел запеченную форель, а название «Очищение еретика» говорит о многом…

Людмила слушает и постепенно тает. Она пытается подтянуть кончики пальцев на ногах, что боль в тесных туфлях отрезвила, но безуспешно. Фердинанд очаровывает… понемногу вытесняет ту мысль, что он инквизитор и подобные ему сожгли на костре родителей Людмилы.

Не подобные, а один! Всего один человек это сделал!

Воспоминание о жарких языках пламени заставляет Людмилу слегка очнуться от завораживающего тембра. Каким бы не был красивым и мужественным Фердинанд — все-таки он один из самых опасных для нее людей. Почти такой же опасный, как и Павел Геннадьевич, но все же…

Голос пробирает до самых пяточек. Внутри рождается тепло и уют. Отходит на задний план негромкая музыка, исчезают посетители ресторана, пропадают пафосные люстры и позолоченные перила. Кажется, что они с Фердинандом находятся одни в центре большого поля, где ветер гуляет по соцветиям полевых цветов и доносит легкие ароматы неприхотливых растений.

Людмила что-то отвечает. Что-то обыденное и приземленное, вроде температуры на улице или состояния гостиничного номера… Фердинанд тоже говорит о каких-то глупостях. Но это лишь слова, которые льются из губ. Они предназначены не для собеседника, а скорее для официанта, который неслышимой тенью скользит от кухни до их столика.

Да, на самом же деле разговор ведется прикосновениями, взглядами, дыханием.

— Я рад, что ты пришла! — говорит улыбка, когда Фердинанд предлагает вина.

— Я не могла иначе, — отвечает легкий кивок и протягивание бокала.

— Ты мне очень нравишься, — теплые пальцы поддерживают ее ладонь, пока наливает рубинового вина в бокал.

— Не надо так говорить, ты меня смущаешь, — стыдливо опускаются ресницы.

— Не смущайся, ведь это же правда, — пальцы отпускают руку, чуть проведя по шелковистой коже ладони.

— Я знаю, но так боюсь обмануться. Так боюсь, что сказка оборвется и останется только боль, — следует прерывистый вздох.

— Пока я рядом — с тобой ничего не случится, — губы смыкаются в тонкую линию.

— Я… Я хочу верить тебе. Я верю тебе. Молю об одном — не обмани… — отвечает несмелая улыбка.

Хочется верить, что он не обидит. Как бы не била жизнь, но вера в чудеса — это одна из тех особенностей человека, которая до конца не изживается. Вроде бы все произошло, и человеческая грязь предстала в самом неприглядном облике, но вот какая-то крохотная частичка все еще хочет верить в сказку…

Нет, конечно же нет!

Людмила заставляет себя вынырнуть из моря грез. В ней сейчас словно борются две женщины — одна жестокая и повидавшая жизнь, а вторая — романтичная и чувственная. И жестокая побеждает. Она снова загоняет романтичную половинку в темный уголок подсознания, из которого той удалось на краткий миг вырваться.

Нельзя! Он враг! Он без сомнения отправит меня на костер, когда узнает, что я планирую сделать!

Внешне Людмила не меняется, все также мило улыбается, но очарование пропадает. Перед ней сидит красивый мужчина, который обладает такой властью, что если сейчас при всех нагнет Людмилу над столом и трахнет со всевозможными извращениями, то никто и слова не скажет. И нечего с ним рассусоливать. Да, можно состроить глазки, но не более того. Он всего лишь озабоченный самец, который откармливает легкую добычу.

О какой любви можно думать? Самое первое — это артефакт!

— Людмила, вы что-то неприятное вспомнили? — склоняет голову на плечо Фердинанд.

— Нет, что вы. Все в порядке, — улыбается Людмила.

— Я чувствую в вас перемену. Это где-то на уровне подсознания, но я чувствую, что вы чуточку изменились. Вам не нравится ужин?

Он чувствует? Он читает мысли? Белая обезьяна… Белая обезьяна…

— Все хорошо, мне все нравится. Я никогда не была в подобных местах, вот и закружилась немного голова.

Как же это фальшиво звучит…

И снова кажутся неприязненными взгляды. И внутри поселяется щемящее чувство грусти от победы жестокой Людмилы — возможно, та и права, но так хотелось почувствовать себя женщиной…

— Людмила, а каким образом вы попали в финансовую академию? Я знаю, что ведьмам закрыт вход в высшие учебные заведения.

— Это была протекция Павла Геннадьевича, а я постаралась ее оправдать.

Зачем он это спрашивает? Копает под начальника?

— Я хорошо отношусь к Павлу Геннадьевичу. Он отлично умеет подбирать себе высококлассных специалистов, — улыбается Фердинанд. — Ой, вроде как похвастался.

— Да? Я и не заметила, — губы Людмилы растягиваются в ответ. — Он действительно умеет хорошо выбирать себе помощников. И Властительный Иорданий очень им доволен.

— А вы не думали о смене начальника? Ведь у вас есть хороший потенциал, а вы сидите в секретаршах…

Путешествие к тритонам

Людмила с трудом размыкает глаза. На часах обеденное время и в коридоре гостиницы раздаются голоса и позвякивание столовых приборов- кто-то заказал обед в номер.

Ночь была почти бессонной, Павел Геннадьевич ушел с первыми лучами солнца.

Возможно, именно удаленность от жены и детей так воздействовала на начальника. А может, это новость о том, что сегодня его секретарь ужинала с другим человеком. Он не называл истинных причин своей ненасытности. Людмиле же оставалось лишь изображать страсть и постанывать, когда он особенно сильно распалялся.

А утром он ушел без слов. Просто оделся. Просто ушел. Даже не бросил прощального взгляда. Людмила же старательно изображала спящую и наблюдала за Павлом Геннадьевичем сквозь опущенные ресницы.

Когда он ушел, то Людмила еще раз прокрутила в уме разговор с Фердинандом. Да, она не поддалась на провокацию и ответила, что Павел Геннадьевич ее во всем устраивает. Но провокация ли это была?

Фердинанд все-таки почувствовал отстраненность и холодность Людмилы, поскольку перевел разговор в более мирное русло, а вскоре и вовсе проводил девушку до такси. Да, еда была вкусной, но ужин омрачился мыслями о том, что Фердинанд вовсе не тот человек, каким она хочет его видеть. Возможно, она всего лишь себя накручивает, но жизнь научила относиться с недоверием ко всему тому, что может на первый взгляд показаться хорошим.

— Обед в номер! — раздается за дверью женский голос.

Людмила вздрагивает от неожиданности. Обед? Да еще и в номер? Она же не заказывала. Легкая сорочка ложится на плечи. За дверью стоит улыбающаяся горничная. Симпатичная девушка, по годам не старше Людмилы. Улыбка вянет, когда она видит клеймо на щеке постоялицы. Горничная провозит вперед тележку и выставляет на столик блестящий поднос с крышкой, похожей на панцирь металлической черепахи. Рядом встает запотевший стакан с соком и завершает композицию белая роза в тонкой вазе.

Фердинанд?

— Спасибо, чаевых не нужно. Все оплачено, — голосом, напоминающим позвякивание столовых предметов, говорит горничная.

Вышколена. Хотя и противно прислуживать ведьме, но все-таки старается не подавать вида. Людмила грустно улыбается про себя и решает в следующий раз уже не пробовать принесенную еду. На всякий случай.

А сегодня можно. Судя по увядшей улыбке горничной, она не знала, что будет обслуживать ведьму. Витаминный салат, грибной суп, бифштекс с картофельным пюре — приготовлено недурно и Людмила с удовольствием поглощает принесенную еду, поглядывая на небольшой кусочек картона.

«Спасибо за прекрасный ужин»

Конечно же это Фердинанд!

Возможно, Людмила в нем и ошибается, но как гласит пословица: «Береженого и Великий мученик оберегает!» Лучше перестраховаться и остаться холодно-неприступной, чем потом разочароваться в человеке. Тем более, если человек состоит в ордене «Очей Господних». В таком случае лучше перестраховаться два раза.

Но его глаза, его улыбка, его прикосновение пальцев, через которые пробегают мелкие разряды тока…

На свет неловко выбирается романтичная половинка Людмилы. По всей видимости жестокая часть разомлела от еды и дает слабину. Дает возможность помечтать об обычном женском счастье — о любящем муже и здоровых детишках. И ведь ходят легенды, что среди Бескрайнего океана есть остров Радости, где неважно кто ты — ведьма, священник, колдун или обычный человек. Есть такая «обетованная земля», где люди живут без предрассудков вероисповедания. И они с Фердинандом могли бы там жить…

Всего лишь пара минут мечтаний и фантазий, когда перед глазами пролетает двухэтажный дом, большое хозяйство с утками и курами. В коровнике мычат три Буренки, возле дома пасутся козы. Людмила в простом платье стоит возле забора, а у ног ластится трехшерстная кошка. Людмила стоит и смотрит, как с рыбалки возвращается Фердинанд с сыновьями. Даже имена придуманы — Кирилл и Матвей. Они идут и улыбаются Людмиле, а в руках блестит чешуей связка с добычей…

Это видение заслоняют языки пламени. Картинка темнеет, обугливается и в ней появляются черные дыры, как в кинематографической пленке из-за неисправности проектора. Жестокая Людмила снова берет бразды правления в свои руки, а романтическая половинка прячется в привычный уголок. Прячется и уносит с собой радость бытия, оставляя горький привкус грусти.

Сегодня у Людмилы свободный день, поэтому она и решает навестить тритонов. Все-таки не для удовлетворения сексуальных нужд верховного инквизитора она сюда приехала…

А как же Фердинанд?

А с Фердинандом все будет хорошо — одергивает себя Людмила. Вот вернется из небольшого путешествия и найдет какой-нибудь повод встретиться. Обязательно найдет… Вот только вернется ли?

Портье указывает направление на вокзал, откуда раз в час отправляются автобусы до «Глубоких омутов». Людмила словно невзначай говорит, что хотела бы увидеть тамошние солончаки, потому и отправляется на экскурсию. Если кто спросит (а спросят обязательно), у нее есть объяснение, останется сделать пару фотографий на фоне серой соляной поверхности. Холщовая сумка на плече намекает, что она может не вернуться к ужину.

Неприязненные взгляды так и остаются взглядами — скорее всего по городку уже прокатился слушок, что ведьма ужинала с инквизитором, поэтому по дороге к ней никто не пристает. Желтый четырехколесный динозавр оказывается забит под завязку людьми, пахнущими рыбой, но у Людмилы образуется свободное пространство — никто не садится рядом. Словно она больна проказой.

Не привыкать…

Два часа тряски по выщербленной дороге позади и Людмила оказывается в поселке городского типа. Серая пыль, которую ветер несет с Белого моря, придает поселку испачканный вид, так и хочется взять тряпку и протереть дома от мелких соленых кристалликов.

И над поселком сияет золотой треугольник храма. Людмиле вспоминаются «Нижние угли» и отец Николай. Но на этот раз не нужно идти в храм и знакомиться с местными обитателями. Карта навигатора показывает, что выход к морю находится в трех километрах западнее.

Людей на улице немного — сказывается рабочее время, поэтому Людмиле удается дойти до моря практически незамеченной. Да и одежду она не зря выбрала неброскую — серые джинсы и закрытую зеленоватую кофту, которая скорее бы подошла бабушкам, чем молодой женщине. Со стороны она казалась обычной девушкой, которая спешит по своим делам. С той стороны, на которой не видно клейма.

Дома остаются позади, а впереди расстилается безграничная синяя рябь Белого моря. Белым его прозвали из-за утреннего тумана, который дымкой стелется по воде и окрашивает ее в бежевые оттенки. Вдалеке виднеются рыбацкие шхуны, которые вышли на ежедневную рутинную работу.

Ветерок сразу же угощает порцией соленых брызг, когда Людмила спускается к каменистому пляжу. Ребятня купается в другом месте, где мелкая галька не угрожает порезать ноги, поэтому здесь пусто и никто не помешает ведьме сделать то, ради чего она приехала.

Огромные валуны напоминают панцири уснувших черепах. Людмила два раза едва не падает, пока подходит к нагромождению крупных камней. В расселине так удобно укладывается одежда, будто море столетиями ждало девушку и старательно выбивало ложбину.

Людмила остается в сплошном купальнике. Не очень хорошая одежда для появления перед тритонами (поговаривают, что особи мужского пола не прочь погоняться за молодыми девушками), но в намокшем платье будет неудобно плыть. Да и возвращаться в мокрой одежде…

Из сумки на свет появляется грелка, наполненная водой «обогащенной кислородом и с наложенным заклинанием Дыхания». Теперь дело за малым — не умереть от страха, когда вода будет наполнять легкие…

Людмила минуты две набирается духа, чтобы «вдохнуть» воду. Если этого не сделать, то она не сможет дышать под водой, и окажется напрасен приезд сюда, и ночное происшествие в «Нижних углях», и пятнадцать лет жизни прожиты напрасно… И верховный инквизитор одержит победу. И ничего не изменится.

Мама, папа, дайте мне сил!

Перед глазами мелькает сцена из традиционного кошмара и Людмила решается. Теплая солоноватая вода вызывает кашель. Ее едва не выворачивает наизнанку. Инстинкт самосохранения не хочет пускать воду в легкие.

Надо. Потихоньку, но надо. Снова резиновый воротничок грелки прижимается к губам и второй вдох проходит легче. За ним следует третий, четвертый.

После десятого вздоха появляется головокружение. Приходится опереться об один из серых валунов. А внутри грелки еще половина!

Людмила старательно вызывает в памяти сцену сожжения родителей и вдыхает воду. На глаза наворачиваются слезы, далекий горизонт размывается волнистой линией.

Еще вдох и уже остается четверть.

Остатки воздуха выходят через нос, иногда выскакивают струйки воды. Надо!

Сквозь резь в легких.

Надо!

Сквозь слезы и шум в ушах.

Надо…

И грелка с легким хлюпаньем отдает последние капли.

Людмила утирает слезы и чуть покачивается, прислушиваясь к ощущениям. А ощущение такое, будто закрываешь нос и рот и стараешься выпустить воздух через уши. Но самое плохое то, что она не может вдохнуть — рот раскрывается, но воздух отказывается поступать в заполненные легкие.

Быстрее в воду!

В два прыжка она оказывается возле линии прибоя и оскальзывается на камнях. Острый выступ чертит по телу, но не прорывает кожу — спасибо защитной мази из волшебной книги. Людмила отталкивается от камней, и легкая улыбка скользит по губам — сейчас она напоминает себе неуклюжую самку тюленя.

Соленая вода Белого моря с радостью принимает ведьму и тут же щедро одаривает, швырнув пук водорослей в лицо. Людмила отбрасывает липкий комок и вздыхает.

На этот раз вдох получается!

Чуть труднее, чем на суше, но получается. Немного напоминает вдох через мокрое полотенце, когда выбираешься из задымленного помещения.

Людмила уверенными гребками удаляется от берега и чувствует, как зрение привыкает к соленой воде. Видит желтую тарелку солнца, которая колышется под толщей прозрачной жидкости. Внизу раскрываются причудливыми цветами кораллы. Стайки пугливых разноцветных рыб проносятся мимо незваной гостьи блестящими искорками.

Справа виден покрытый тиной рыбацкий баркас. На его палубе вольготно развалился большой осьминог, похожий на загорающего богача.

Где искать тритонов?

Людмила понятия об этом не имеет, основываясь лишь на слухах, что они живут в паре километров от города и иногда показываются на поверхность.

Дыхание выравнивается и уже не представляет проблемы. Вот только вода стремится вытолкнуть из себя инородное тело, но пока что Людмиле удается с ней справиться. У нее возникает чувство, что она летит над землей в тяжелом и плотном воздухе. Летит и любуется открывающимися видами. Кораллами, полипами, морскими обитателями.

Большая рыбина начинает подниматься от еще одной затопленной шхуны и Людмила вздрагивает, когда видит, что у рыбины проявляется человеческие очертания.

Чем ближе, тем больше рыба походит на человека. Один раз Людмила видела ролик, как мужчина с буквой «К» на щеке поскользнулся на палубе и упал в трюм с уловом. Он был обнажен, если не считать тоненькой полоски плавок на загорелом теле. А когда вылез обратно, то его тело полностью покрывала блестящая чешуя. Озадаченность на его лице только подчеркивала комизм ситуации. Вот и сейчас к Людмиле приближается субъект, похожий на мужчину из комедийного ролика.

Лицо тритона покрыто мелкими чешуйками, которые поблескивают на проникающих сквозь толщу воды солнечных лучах. На бедрах колышется повязка из водорослей макроцистиса, в правой руке зажато небольшое копье. Тритоны похожи на людей. Если убрать зеленоватую чешую, щели жабр на шее и костяные выступы плавников на предплечьях, то почти не отличимы от людей с выпученными глазами и широким ртом.

Людмила останавливается возле большого камня и поднимает руки вверх, демонстрируя отсутствие оружия и мирный настрой. Тритон делает возле нее пару кругов, держа копье наготове:

— Шшшто привело тебя сюда, земная жжженщина?

— Я пришла за щитом Мантиры, — отвечает Людмила.

Зачем тянуть, если и так все будет ясно, а один из стражников может сразу подсказать — куда ей обратиться.

Тритон переворачивается через голову и зависает перед Людмилой, чуть пошевеливая руками. Выпученные глаза изучают ее фигуру, пучок зеленых волос шевелится на макушке как водоросли на гребне гладкого камня.

— А почему ты решшшила, что мы отдадим тебе щит?

— У меня есть важная информация к вашему королю.

— Скажжжи ее, а после мы решшшим — достойна ли ты быть показана королю…

Ну да, как же — я скажу, а после меня отправят восвояси. Неужели я так похожа на глупышку?

— Нет. Я могу рассказать только королю. Проводи меня к нему.

Стражник фыркает. Это получается у него забавно — вода выпускает завихрения возле открытых жабр, и мелкие соринки начинают крутиться в водоворотиках. Вот только такое фырканье показывает раздражение тритона.

— Я знаю, что у людей отвержжженных принято клеймить и называть колдунами и ведьмами. Почему я должжжен верить, если дажжже твое племя тебя отвергает?

Вступать в прения и споры — терять время. А насколько хватит заговоренной воды? Этого дед Миша не сказал. Людмила решается открыть небольшой кусочек правды. Совсем небольшой, но чтобы он показался значительным для тритона-стражника.

— Люди собираются напасть на тритонов. Я знаю, когда и как это будет происходить.

Теперь фырканье раздается громче. Тритон озирается на покинутую шхуну и снова поворачивается к Людмиле.

— Люди не смогут бороться с тритонами…

В его голосе неуверенность!

— Люди смогут. Они экипируются для погружения на дно и начнут уничтожать тех тритонов, кто не перейдет под сень веры во Всеблагого. Вторжение произойдет очень скоро, так что чем дольше ты меня задерживаешь, тем больше шанс, что первым попадешь под удар святых молний.

— Но… Я не могу оставить пост…

— Ты еще раз оглянись на макушку, что блестит возле капитанского мостика. Я знаю, что стражники никогда не плавают по-отдельности. Так что проводи меня, а твой напарник останется на страже. Не мешкай. В твоих руках будущее тритонов.

Выпученные глаза моргают два раза. После пятисекундного размышления он все же принимает решение и машет рукой Людмиле, призывая двигаться за ним.

Проплывая мимо шхуны, он кричит в сторону капитанского мостика:

— Я вскоре вернусь! Дело огромной важжжности!

Великий Кракен

Путь к королю тритонов занимает около часа. И это при условии, что Людмила где-то на середине пути выбилась из сил и стражнику пришлось тащить ее за собой. Она цеплялась за древко копья и плыла на буксире.

Вопреки виденным ранее фильмам и мультфильмам дворец короля тритонов не выглядел сказочным и волшебным. Нет. Он вообще никак не выглядел. Стражник подплывает к огромной горе и устремляется вниз, в глубокую расщелину с маячащими там огоньками.

Мимо проносятся по своим делам другие тритоны. На Людмилу обращают внимание, провожают долгими взглядами, вероятно, считают ее пленницей. Вот только какая пленница может дышать под водой? Или принимают за результат соединения тритона и женщины? Где-то о таких она уже слышала.

В расщелине становится дышать гораздо труднее — сказывается удаленность от поверхности воды. Огни поворачиваются к ним и оказываются иллицием (удочкой) у огромных, не менее десяти шагов в длину, четырех рыб-удильщиков. Эти «удочки» прожекторами освещают приближающуюся к пещере пару. Возле каждого удильщика красуется в полном боевом доспехе стражник-тритон. Эти мужчины уже в два раза больше того, который сопровождает Людмилу.

— К нам жжженщина с важжжной информацией. Она должжжна предстать перед королем! — восклицает сопровождающий, когда стражники преграждают вход.

Людмила зачарованно смотрит на зубы рыб-удильщиков. Кинжальноострые, способные отхватить руку за одно смыкание. И сами рыбы размером с трехместную палатку. Достаточно сказать «фас» и от ведьмы даже клейма не останется.

— Скажжжите ее нам… — начинает самый крупный из стражников, но сопровождающий не дает ему закончить.

— Готовится вторжжжение людей. Кажжждый миг на вес золота! — лицо сопровождающего тритона немного увеличивается в размерах. Людмила замечает, что это чешуйки на его лице чуть приподнимаются, как шерсть на загривке собаки, когда та злится.

Стражники фыркают, но сопровождающий тритон делает жест рукой, как будто рисует солнышко с отходящими лучами.

— Во имя Великого Кракена, пропустите нас! — кричит тритон.

После секундной паузы стражники расступаются, и тритон тянет Людмилу за собой.

В черном коридоре светятся на стенах искусно переплетенные гнилушки, создавая мягкий лунный свет. По полу рассыпаны перламутровые осколки ракушек. На первый взгляд они рассыпаны произвольно, но, приглядевшись, Людмила выхватывает один общий рисунок — осьминог невероятных размеров выползает на берег и разрушает человеческий город.

Мимо скользят тритоны в блестящих доспехах, косятся на тритона в набедренной повязке и плывущую рядом Людмилу, но молчат.

Похоже, что у них и в самом деле есть ментальные способности вроде телепатии…

Еще пара коридоров и пара оказывается 8 большом тронном зале. С потолка, усеянного сталактитами свисает жемчужина величиной с автобус. По окружности ее оплетают светящиеся гнилушки. Свет отражается в жемчужине и расплескивается по десятку массивных колонн, по тритонам в доспехах, которые скопились вдоль стен, по возвышению с большим креслом, на котором сидит самый большой тритон из всех виденных ранее.

На голове короля тритонов поблескивает корона из разноцветных драгоценных камней. Борода белая, словно туман на утреннем море. Но сам мускулистый и не обрюзгший, не то, что Властительный Иорданий. На теле золотой доспех, из тех, которые надевают больше для красоты и придания важности.

— Подплыви ближжже, жжженщина, — отмахивается король, когда видит, что стражник-тритон кланяется у входа и пытается заставить поклониться и Людмилу. — А ты, мой добрый Батхарос, отправляйся обратно. Я не забуду твоего усердия.

— Плыви, — тритон подталкивает Людмилу к центру зала, а сам разворачивается и скрывается в коридоре.

Людмила с опаской зависает под большой жемчужиной — если та сорвется, то одной ведьмой станет меньше. Тритоны по стенам молчат, больше полусотни взглядов впивается в Людмилу. Сейчас нужно быть максимально убедительной… и не прогадать.

— Рассказывай, — повелительно бросает король.

Вот так вот. Без экивоков и долгих разговоров. Что же, это на руку Людмиле.

— За эту информацию я хочу получить щит Мантиры, — отвечает девушка.

Негромкий говор прокатывается по рядам тритонов. Видимо, цена информации должна быть слишком высока, чтобы требовать такое.

— Хорошшшо, если твоя информация окажжжется настолько полезной, то мы отдадим тебе щит. Говори — где, когда и какое количество людей нападут на наши селения, — взмахом руки король останавливает возмущенный говорок.

Людмила начинает говорить. Не зря она прислушивалась к разговорам в соседнем кабинете, не зря запоминала координаты и время нападения.

«Предупрежден, значит, вооружен!» — такая действенная политика не раз оправдывала себя. И сейчас, после того как Людмила закончила рассказывать, король тритонов погружается в молчание. Он упирает локоть в подлокотник массивного кресла и кладет подбородок на кулак.

Людмила замечает, как один за другим начинают отплывать тритоны из толпы. Словно король раздает приказания, вот только она их не слышит. В конце концов из пяти десятков остается пять тритонов, и они тоже отправляются вслед за остальными. В тронном зале только Людмила и король тритонов, который все также сидит со склоненной головой.

— Спасибо тебе, жжженщина, за такую информацию. Мы предполагали, что рано или поздно такое произойдет, но вот чтобы так масшшштабно… Однако, это не слишшшком честный обмен за щит Мантиры. Этого недостаточно.

Как? Все напрасно?

— Подожди, король тритонов, я все честно рассказала и спасла множество твоих подданных от смерти. Неужели этого недостаточно? — хмурится Людмила.

— Да, недостаточно. Мы бы и так отбили нападения, а сейчас просто сделаем это чуть быстрее. Этого мало за щит Мантиры, так что прощай, — взгляд короля переходит с Людмилы на колонну, словно камень интересует его гораздо больше, чем женщина в центре зала.

Неужели все зря? Людмила чувствует, как глазам становится горячо. Будут ли видны слезы, если они польются? Или вода станет чуть солонее?

Что там говорил дед Миша по поводу того, что тритоны могут заупрямиться?

— Великий король, один человек просил напомнить тебе про Знойный полдень…

Людмила не подозревала, что можно так фыркать — выплеснутая из жабр вода образовала крупные водовороты, в одном закружился растущий рядом зеленый стебель каллитамниона. Король упирает в девушку тяжелый взгляд. Теперь Людмила оказывается гораздо интереснее каменной колонны.

— Как выглядит тот человек?

Людмила как можно точнее описывает деда Мишу. Король кивает и поднимается с трона. Тут же из коридора выскакивает один из тритонов в серебристых доспехах.

— Проводи нашшшу гостью к Великому Кракену. Щит у него, это все, что я могу сделать ради твоего знакомца. Если выжжживешшшь, то скажжжи ему, что долг я заплатил сполна.

— Но как же…

— Уплывай! — взмах короля тритонов прерывает возмущение Людмилы. — У меня еще много дел.

Он отворачивается к колонне и застывает, словно сам сделан из камня. Людмиле остается только догадываться — что творится под короной, какие страсти там кипят и какие приказания разлетаются от предводителя тритонов.

— Следуй за мной, жжженщина, — тритон в серебристых доспехах поворачивается и бросает Людмиле конец веревки, которой успевает опоясаться. Она едва

Снова буксир, а затем скольжение в мерцании коридоров. Рыбы- удильщики провожают Людмилу плотоядными взглядами. Такие же взгляды и у тритонов-стражников. По спине Людмилы пробегает холодок, когда возникает мысль — чтобы произошло, если бы она выплыла без сопровождения. А может, это всего лишь одно из подводных течений…

Тритон в серебристых доспехах мощными гребками устремляется вправо от расщелины. Этот самец плывет гораздо быстрее дозорного. Вряд ли Людмила смогла бы угнаться за ним, если бы плыла сама. Поговаривали, что тритоны в скорости могут потягаться даже с рыбой-парусником.

Сколько еще длится движение под водой? Людмила сбивается со счета на тридцать второй минуте, а они все не останавливаются. Под ними уже не видно дна, лишь иногда выныривают верхушки скал, как изъеденные кариесом зубы. Внизу же царит непроглядная темнота.

Похоже, что тритон каким-то образом отгоняет крупных рыб, так как акулы и другие хищные водоплавающие сворачивают в сторону с их пути. Людмила же думает о том — как она будет возвращаться обратно. Да, щит Мантиры дарует неуязвимость, но вот поможет ли он против морской стихии?

Тритон впереди начинает притормаживать и задумавшаяся Людмила едва не влетает в спину. Тритон не обращает на ее барахтанье никакого внимания. Его выпуклые глаза устремлены вперед, на большую зеленовато-коричневую скалу, похожую на огромный лысый холм, с редкими выступами. Подножие скалы теряется где-то в черноте дна.

— Мы прибыли. Вот Великий Кракен. Дальше я не поплыву, чтобы не навлечь гнев повелителя морей.

Кракен? Это невообразимая громада, по размерам сопоставимая с поселком «Глубокие омуты»?

Рот Людмилы сам собой распахивается. Тритон с презрительной ухмылкой кивает и вырывает веревку из ее рук. Меньше, чем через полминуты от него остается только серебристая искорка вдали, а через одно моргание глаза исчезает и она.

Великий Кракен. Все-таки он существует. И у него находится щит Мантиры. Щиты великой воительницы, который оберегал ее от вражеских ударов и который был украден ровно через месяц после ее захоронения. По легенде Мантира дожила до глубокой старости и умерла в окружении праправнуков. Они же и похоронили ее в усыпальнице, достойной королей. Меч и щит положили рядом с легендарной воительницей. Меч был простым, из тех, какие можно увидеть на бедре небогатых рыцарей, а вот щит имел потрясающую мощь. И он потом мелькал в разных сказках и рассказах. А один раз даже занял свое место среди прочих артефактов.

И где теперь его искать?

Великий Кракен огромен и чтобы найти щит, понадобится не один час. А есть ли этот час у Людмилы? Девушка делает круг над застывшим холмом. Да уж размеры впечатляют.

Вряд ли щит находится на поверхности Кракена, скорее всего он лежит где- нибудь под ним, или под одним из его щупалец. Людмила решается и ныряет глубже, в черноту. Чем глубже она забирается, тем становится светлее. Она вполне может различать очертания Кракена, вот показывается огромное щупальце — толще ствола самого старого дерева на суше.

Людмила решает нырнуть глубже, но в этот миг расселина в зеленоватокоричневой тверди раскрывается и к девушке поворачивается огромный черный глаз.

Девушка инстинктивно делает гребок, чтобы оказаться как можно дальше от этого шара, который по размерам превышает двухэтажный дом. Не тут- то было! Спиной она натыкается на липучую стену и застревает в ней, как муха в паутине.

Что это?

Паника пока еще не захлестнула с головой, но волна тревоги уже поднимается из глубины живота. Людмила озирается по сторонам и уже не тревога, а ужас заполняет тело — она прилипла к бледно-розовой присоске на одном из щупалец гигантского осьминога.

Когда он успел поднять щупальце? Как выбраться?

Людмила пытается выбраться, но лишь больше увязает в желеобразной присоске. Глаз неотрывно смотрит на нее, словно изучает. Проходит полминуты, прежде чем девушка обессиленно опускает голову.

Не выбраться… И никакого оружия под рукой. Неужели это конец?

— Почему ты так думаешь, маленькая ведьма? — в голове раздается приятный баритон.

Глаз Великого Кракена чуть смыкается, будто гигантский осьминог морщится при улыбке. Вот только улыбка его не видна, да и есть ли она?

— А что мне думать? Я в твоей власти. Что ты можешь сделать — даже страшно представить.

Людмила не отрывает взгляда от глаза осьминога. Что на уме у гиганта? Она же перед ним всего лишь досадная пылинка… которая вознамерилась украсть ценный артефакт.

— Да, я ценю твою честность, — снова раздается голос. — Вот только зачем воровать? Ты можешь попросить. Ты дала моим детям ценную информацию, теперь они смогут дать отпор инквизиции. Но вот зачем тебе щит? Ты и так неплохо устроилась…

Щупальце не двигается, также остается недвижимым и глаз с горизонтальным зрачком. Мимо проплывают стайки сардин, иногда удивленно таращатся на застывшую Людмилу, чьи волосы в воде напоминают тонкие стебли водорослей.

— Месть, — наконец отвечает девушка. — Я живу ради мести…

Великий Кракен молчит. Он словно задумался и сейчас размышляет над словами девушки. Проходит минута за минутой. Людмила снова пытается выбраться, но снова безуспешно.

Наконец, со стороны дна слышится ворчание, будто подводная лодка завела моторы. Со стороны основания щупальца вверх взлетают тучи ила. Туман проносится мимо Людмилы тысячами мельчайших частиц и в горле немилосердно першит.

Кашель пугает сардин и те уносятся прочь четким строем.

— Я знаю, что такое месть. Я хотел отомстить старшему брату, которого вы называете Великим мучеником, за его спесивость и гордыню. Хотел, когда он отказался от помощи. Да, не делай такие удивленные глаза — он отказался от моей помощи, когда его повесили на треугольнике. Отказался ради людей, ради сохранения ваших ничтожных жизней. Но теперь я вижу, что последователи извратили учение моего брата настолько, что никакая месть не сравнится с теми ужасами, которые проделывали в его честь.

— Ты… Ты брат Великого мученика?

Снова снизу поднимается туча ила. Великий Кракен так вздыхает? Людмиле почему-то становится дышать труднее. Пытается вдохнуть, но какая-то пленка не дает полностью протиснуться воде в легкие.

— Да, нас было трое. Три великих колдуна, которых не знал еще этот свет. У нас никогда не было имен, лишь названия: Старший, Средний, Младший. А уже остальные существа дали нам другие названия. Когда Великий мученик умер, то мы с Младшим похоронили его и разошлись по разным сторонам света. Я… Я не мог простить людей за смерть брата и ушел в глубину Белого моря. Тут я стал… таким.

— Вас было трое?

— Да, и что-то мне подсказывает, что ты познакомишься и с нашим младшим братом. Он тоже хороший колдун, вот только где сейчас обитает

— мне неизвестно.

— Подожди. Так Великий мученик тоже был колдуном?

— Девочка, ты удивишься, когда узнаешь, что и его самые грозные последователи-инквизиторы тоже являются колдунами.

— Как? У колдунов же…

— Да, у колдунов есть клеймо на щеке, зато у них есть родители. Они слишком свободолюбивы и не могут быть послушны чужой воле. А вот малышей с отличными данными и способностью к повиновению отбирают еще во младенчестве. Из них выходят хорошие инквизиторы. Я наблюдаю это с тех пор, как развилась вера в Великого мученика.

— Но ведь это было так давно, — легкие начинают теплеть, как при удушье. Но пока еще можно дышать.

Вот только хватит ли сил добраться обратно?

— Больше трех тысяч лет назад. Когда я ушел с земли, то тритоны сделали меня своим божеством… Что же, пусть. Они стараются меня не беспокоить, а я иногда прихожу к ним на помощь и загоняю в их просторы рыбу. А сейчас… Сейчас я чувствую за них некоторое беспокойство.

— Ты отдашь мне щит Мантиры? — решается спросить Людмила в лоб, пока не поднялась третья волна ила.

Великий Кракен снова застывает в раздумьях. Успокоенные сардины возвращаются и снова начинают разглядывать Людмилу застывшими глазками. Смотрят, как на возможный ужин? Или они питаются только планктоном и растительностью? Хотя нет, как-то девушка смотрела передачу по образовательному каналу и там было упомянуто, что сардины не брезгуют креветками и мелкими моллюсками. А Людмила вряд ли походит на креветку…

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — слышится голос после долгой паузы. — Зачем он тебе?

— Я хочу стать Святой ведьмой и отомстить за смерть родителей, — цедит сквозь зубы Людмила. — Хочу отомстить тому, кто является одним из верховных инквизиторов. Одним из тех, кто убивает именем твоего брата.

— Что же, это решает дело. Я отдам тебе щит. Все равно после твоей смерти он вернется ко мне. Я помню, как совсем недавно приплывала похожая на тебя девушка… И как щит вернулся с каплями ее крови. Возьми его и… я надеюсь, что твоя месть свершится!

Из темноты вверх начинает подниматься золотой кругляшок. Он становится все больше и больше. Стайка сардин исчезает вдали, когда возле Людмилы зависает круглый щит с диковинным орнаментом — ветви виноградной лозы по окаемке, а в центре равносторонний треугольник… Но треугольник не с продольной вертикальной полосой, как изображают знак Великого мученика, а поперечной, делящей треугольник на две фигуры — еще один треугольник и равнобедренную трапецию.

Людмила чувствует, что крепкий захват присоски слабнет и она оказывается на свободе. Дотрагивается до щита и чувствует легкое покалывание в кончиках пальцев, словно щит обнюхивает ее и примеряется к новой хозяйке. Она сжимает ременную рукоять и чувствует дрожание, потом щит успокаивается — он признает ее. Легкие уже горят, а где-то наверху светит далекое солнце. Если сейчас рвануть вверх, то получится ухватить заветный глоток воздуха…

— Спасибо, Великий Кракен… То есть, спасибо тебе, Средний, — Людмила кланяется перед коричневато-зеленой скалой.

— Это тебе спасибо за предупреждение. А сейчас закрой глаза и просчитай десять стуков сердца. Глаза не открывай ни в коем случае.

— Зачем?

— У тебя заканчивается запас заговоренной жидкости. Если я не перенесу тебя к суше, то щит вернется ко мне гораздо быстрее, чем предполагалось.

Снизу вновь слышится ворчание и поднимается туча ила. Людмила кивает и закрывает глаза. Кракен так смеялся…

Красные розы

Людмила входит в холл гостиницы с улыбкой. Да, у нее получилось! И пусть ее рвало на берегу, когда вода начала выходить из легких. Пусть сломался ноготь, когда она закапывала щит на берегу и делала себе отметку, чтобы можно было впоследствии легко отыскать. Пусть в волосах скрипит песок, а на коленке царапина от заколдованного металла, главное — у нее получилось!

Когда она открыла глаза после отсчитанных ударов сердца, то обнаружила себя на берегу, возле того самого камня, где лежала спрятанная одежда. Ветерок прохаживался по влажной коже. Великий Кракен смог перенести ее на большое расстояние так, что она даже не почувствовала движения. Когда она обернулась, то вдалеке увидала большое щупальце, плавно погружающееся в море.

— Вас спрашивал верховный инквизитор, — говорит с улыбкой портье. — Он оставил вам записку.

— Спасибо большое, — говорит Людмила, когда берет конверт. — А… А больше никто не спрашивал?

С затаенной надеждой она ожидает ответа портье, но тот лишь разводит руками. Возможно, что-нибудь ее ждет в номере? Или у Фердинанда так много дел, или он остался недоволен ответом Людмилы?

По пути она вскрывает конверт, а там всего несколько слов: «Я буду в 9 утра. И у меня будет мало времени». Да уж, потом явно будет не до нее — тритоны подготовятся ко встрече. Людмила еще раз улыбается своим мыслям.

В комнате все на своих местах, ничего не тронуто. Вот только белые розы изменили свой цвет на красный. Все тот же букет, но теперь они уже не смертельно-бледные, а алые, как капля крови. И чуть изменили аромат, если сначала они пахли чувственно и проникновенно, то теперь от роз исходит запах страсти. Такой запах можно ощутить от любимого мужчины, которого давно не видела, и теперь остались наедине…

Людмила вдыхает и чувствует, что усталость от поездки пропадает, а взамен приходит нечто бодрящее и возбуждающее. Словно она приняла эликсир страсти, который отключает мозг и делает из человека крайне похотливое существо, желающее только близости. Мелкая дрожь пробегает по спине и внизу живота появляется приятное томление. Людмила не может сдержать улыбки.

Картонка с одной лишь буквой «Ф» находится под чарующими розами. Всего лишь буква, которая добавляет возбуждения к тем ласковым волнам, которые расходятся по телу. Неужели розы обрызганы феромонами? Вряд ли. Скорее всего это специальный вид роз, которые меняют цвет и запах. Раз в день они становятся другими, когда в вазу добавляется таблетка «аспирина». Людмила знает о таких, и завтра они должны пахнуть нежнонежно. Будут пахнуть «дыханием ангела», как говорила ее мама, когда отец принес три таких цветка домой. Маленькая Людочка тогда не понимала возбуждающего запаха, зато прекрасно понимает сейчас. И цветы… Отец принес их как раз перед арестом…

Как пахнет «дыхание ангела» я так и не узнала…

Людмила встряхивает головой, чтобы прогнать грустное видение. Нет, сейчас день хороший и он должен хорошо закончиться. Людмила заслужила немножко удовольствия. Сейчас она смоет морскую соль и уляжется на кровати. А там крепкий сон и утреннее посещение верховного инквизитора. После этого визита она сможет отправиться домой.

Уже дома в ход пойдут сапоги Круатоса, и щит вскоре займет свое место среди других артефактов. Все происходит как нельзя лучше…

Упругие струи воды скользят по телу, которое никак не хочет покидать возбуждение. Аромат роз проникает и в ванную. Людмила думает о Фердинанде, о его глазах, улыбке. Что он сейчас делает? Где он сейчас?

Сквозь прозрачную шторку, по которой ручейками стекает вода, Людмила видит, как медленно приоткрывается дверь…

Кто это? Друг, враг?

Через открытую дверь проникают дурманящие волны цветов. Они заставляют кровь закипеть чуть сильнее, а удары сердца походят на боевой барабанный бой орков. Мужская фигура вырисовывается в проеме. Людмила продолжает водить лейкой над плечами, как будто ничего не замечает, а сама сжимает крепче у основания — какое-никакое, а оружие. В зеркале на стене отражается профиль вошедшего и Людмила едва сдерживается, чтобы выдох облегчения не прозвучал очень громко.

Фердинанд!

— Людмила, прости за неожиданный визит, — говорит вошедший.

От звуков голоса Людмилу бросает в дрожь. Мелкая вибрация пробегает по спине и отзывается приятным томлением, будто между лопатками вырастают и распахиваются крылья. Но нужно показаться испуганной. Нужно.

— Ой, Фердинанд Сергеевич! Как вы вошли? Зачем вы здесь?

Людмила старается, чтобы голос звучал встревожено. Если за ней наблюдают в этот момент, то она должна изобразить жертву. Надо сдержаться и не отдергивать в сторону шторку. Да еще и прикрыться руками, хотя снаружи виден только силуэт.

— Не знаю. Честно не знаю, — со вздохом отвечает Фердинанд. Его фигура размывается из-за пленки. — Я шел мимо, и что-то меня заставило толкнуть вашу дверь. Весьма неосмотрительно с вашей стороны оставлять ее открытой…

Конечно же он шел не просто так… Зачем инквизитору перед предстоящей атакой на тритонов заходить в гостиницу к ведьме? Только ради секса? Так он мог получить его сполна и в том месте, где остановился, достаточно было только набрать номер телефона и заказать девочку.

Как заказывают ужин в номер…

— Но что вы делаете в моей гостинице?

— Не знаю. Людмила, я никогда… Я даже в подростковом возрасте не ощущал такой растерянности. Робость была вообще не знакома до той поры, пока не увидел тебя. Сейчас я злюсь на себя за новые ощущения. Они мне нравятся, но я не могу держать их под контролем. Людмила!

Девушка вскрикивает, когда занавеска отдергивается и зеленые глаза, похожие на свежие морские водоросли, впиваются в нее цепким взглядом. Она старается увидеть себя его глазами. Одна рука на груди, вторая закрывает низ живота. Струйки воды стекают по бедру, мокрая челка прилипла ко лбу. Какой же она себе кажется беззащитной и в тоже время желает, чтобы он был смелее.

— Что вы себе…

— Как ты красива, — выдох Фердинанда и его восхищенный взгляд едва не заставляет сердце Людмилы выпрыгнуть из груди. — Ты сводишь меня с ума…

Он протягивает руку и нежно отводит прилипшую к щеке прядь. Прикосновение настолько ласковое, что Людмиле приходится чуть прикусить язык, чтобы очнуться от дурманящего ощущения. Колени становятся ватными и начинают чуть подрагивать. Она чувствует, как под ее рукой твердеют соски. В лицо бросается краска, и щеки едва не испаряют влагу. В голове такая легкость, будто Людмила в один миг стала невесомой пушинкой. Все тело откликается на всего лишь одно прикосновение…

А что будет, если он поцелует меня?

Откуда берутся силы, чтобы отстраниться? Из каких глубин темная владычица Комеса посылает помощь своей подопечной, чтобы та продержалась еще немного и не упала в объятия этого возбужденного самца? Что он возбужден, Людмила видит, когда случайно опускает глаза.

Случайно?

Нет, нарочно скользит и слегка задерживается на выпирающем предмете. И от зрелища натянутой ткани ее всю охватывает такой жар, как будто она находится не в душе, а в сауне, и кто-то плеснул целый ковш воды на раскаленные камни.

— Не… Не нужно. Пожалуйста.

Кто это говорит? Чей-то знакомый голос. Спустя долгую секунду Людмила понимает, что это ее губы произносят эти гадкие слова.

Нужно! Еще как нужно! Но если их увидят…

— Я не знаю, чем ты меня заворожила, ведь на меня не действуют чары, а за ужином внимательно наблюдал, чтобы ничего не было подсыпано в пищу… Я не знаю, и это незнание меня злит. А еще злит то, что сейчас стою перед тобой и сомневаюсь, вместо того, чтобы схватить в охапку и бросить на кровать…

Он проводит пальцем по щеке, по губам Людмилы, по шее. Голова кружится… Чтобы не упасть, девушке приходится упереться в стену и на свет во всей красе показываются два полушария с темно-розовыми навершиями. Фердинанд восхищенно замирает. Кажется, он даже перестает дышать.

— Вам… лучше… уйти… — шепчет Людмила.

— Я не могу… Скажи, чем ты меня приворожила или дай противоядие…

— Я не колдовала… у вас треугольник… он не даст…

Слова выходят вместе с тяжелым дыханием. Грудь бурно вздымается и прямо таки жаждет устроиться в ладони Фердинанда. Пусть он ласкает, нежно мнет, чуть пощипывает…

— Я знаю, — Фердинанд поднимает глаза. — Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Меня тянет к тебе, Людмила. Тянет так, что просто крышу сносит. А уж когда я представляю тебя с Павлом Геннадьевичем, то хочется выть от бессилия.

Имя.

Он назвал имя верховного инквизитора, и оно словно ведро ледяной воды обрушивается на голову Людмилы. Всего лишь имя, но оно изгоняет из тела возбуждение, вливая ненависть. А ненависть приносит и дурные мысли! Фердинанд тоже инквизитор. И вряд ли ему будет нужна Людмила после того, как исторгнется семенем. Она для него лишь игрушка для удовлетворения животных инстинктов. Несколько секунд проходит, и Людмила уже тянется за белым полотенцем. Оборачивает его вокруг тела и видит, как желание в глазах Фердинанда сменяется легким разочарованием.

— Вам все-таки лучше уйти.

Теперь голос звучит ровно, будто они встретились в буфете, и обмениваются новостями о погоде. Людмила подавляет в себе женственное начало. Романтичная часть девушки снова прячется в темный уголок, а на свет выходит жесткая и сдержанная Людмила.

— Да я…

— В ваших силах изнасиловать меня прямо здесь и сейчас. Да, это всего лишь участь ничтожной ведьмы, — слова Людмилы падают полновесными пощечинами. — Я понимаю, что вы привыкли брать все силой. Но если я вам хотя бы чуточку нравлюсь, то прошу вас уйти. Возможно, это все подстроено, чтобы дискредитировать вас…

Фердинанд раздувает ноздри, как бешеный бык на корриде. Людмила видит, что в нем тоже борются два человека — один властный и привыкший повелевать, а второй нежный и заботливый. Кто победит?

— Прошу прощения, — выдыхает Фердинанд. — Я не должен был вторгаться так… Людмила, я надеюсь, что это недоразумение не помешает нашей дальнейшей совместной работе?

Он снова спокоен и невозмутим, но Людмила видит, как его губы чуть подрагивают. Фердинанд справляется с собой. Может, девушка все-таки ошибается в нем и стоит позволить отнести себя на кровать?

— Все в порядке, Фердинанд Сергеевич. Ничего этого не было, вы всего лишь ошиблись дверью.

— Спасибо, Людочка. Тогда желаю спокойной ночи и сладких снов. Надеюсь, завтра увидеться еще раз.

Он пожимает ее руку, и Людмила изо всех сил старается не подать вида, что ей хочется притянуть его к себе, хочется впиться в губы страстным поцелуем.

— Я тоже на это надеюсь. Спокойной ночи, Фердинанд Сергеевич.

Он одаривает ее долгим взглядом и выходит из номера. Людмила же стоит еще несколько минут в ванной, направляя феном струю горячего воздуха на мокрые волосы. Она улыбается себе в зеркало.

Проба сил

— Вот так вот вставай и целься точно в тыкву, — советует дед Миша, когда Людмила оказывается на его огороде.

Она уже в почти полной амуниции, не хватает только кольчуги Сауруса и обруча Затора. Людмила стоит и вспоминает предыдущие дни.

Вспоминает, как утром на нее набросился верховный инквизитор и в несколько фрикций излился с привычным воплем. Потом подхватился и выбежал вон, даже не помывшись после соития. Очень торопился отправиться на «треугольный поход» против язычников-тритонов.

Фердинанда она так и не видела. Даже когда отправлялась домой. Даже когда инквизиторы вернулись обратно. Да, судя по сжатым губам и колючему взгляду Павла Геннадьевича, их операция провалилась. А судя по горестным воплям в сети — чуть ли не половина инквизиторов не выплыла обратно.

На сердце не было ни грамма радости, но и ни грамма печали — не вернувшиеся заслужили свою участь.

Когда же сапоги Круатоса принесли ее на побережье, то щит оставался точно там же, где она его и закопала. А рядом лежала большая перламутровая раковина с нацарапанными словами: «Спасибо, маленькая ведьма».

Чтобы не попасться на такой мелочи Людмила бросила раковину обратно в море и ее тут же затянули щупальца водорослей. Девушка еще чуть-чуть посмотрела, как в закатном море тонет солнце, как алый круг погружается в воду и окрашивает его в красные тона. Солнце всходит и заходит каждый день. Вскоре должна взойти звезда мести Людмилы и ей не хочется, чтобы она потухла, так и не разгоревшись.

Поэтому она сейчас у деда Миши — обучается владению плетью Калиматры и кинжалом Харунта.

Оказывается, старый колдун оборудовал свое жилище так, что его видно со всех точек, но нельзя рассмотреть — что творится внутри. Как объяснил дед Миша — в плетень вставлены прутья Проклятой вербы, которая отводит взгляд. Вроде как прутья этой самой вербы в основном использовали для публичных наказаний провинившихся ведьм и колдунов. Дерево долго терпело и выращивало новые прутья, пока в один миг просто не исчезло. Нет, на самом деле оно было на месте, и его видели многие люди, но если к дереву шли с мыслью сломать ветку, то потом долго топтались на месте — оно отводило глаза.

Колдун и ведьма стоят позади огуречных грядок. Дед Миша дымит облупленной трубочкой и подсказывает Людмиле, как нужно замахнуться, как вытянуть кисть, как представить на месте пугала ненавидимого человека.

— Самое главное — ты должна на самом деле ненавидеть свою цель. Представь на месте пугала самого лютого врага. Если засомневаешься, то оружие может дать осечку, а в твоей ситуации это смерти подобно. Не горбись, расставь пошире ноги. Вот так. А теперь бей!

В десяти метрах от них тыква на плечах пугала взрывается оранжевыми клочками. Плеть укорачивается и сворачивается кольцом возле ног. Людмила чуть дергает кистью и плеть становится еще меньше, теперь хвост не длиннее ладони.

— Хорошо. А теперь ставь новую тыкву и метни кинжал. Чего смотришь? Я что ли бегать с тыквами буду? Нашла молодого, — ворчит старик и выпускает клуб синевато-белесого дыма.

Новая тыква занимает место прежней. Людмила без слов возвращается за черту и поднимает кинжал.

— Да ты так и таракана не убьешь. Кто же так бросает-то? Не заноси руку за голову, а отведи локоть в сторону, бросай хлестко, так придашь дополнительное ускорение. Пробуй.

— Мне неудобно, — морщится Людмила.

— А мне на это плевать. Это поначалу будет неудобно, а вот дальше привыкнешь. Давай.

Людмила пробует, и кинжал Харунта застревает в прорехах рубахи, набитой соломой.

Еще раз, еще. Кинжал летит мимо и то скрывается в кустах смородины, то втыкается в землю, даже не долетев до шеста. Раз за разом она промахивается мимо цели, будто…

— Дед Миша, а не заговоренная ли у тебя тыква? — прищуривается Людмила, когда возвращается в очередной раз.

— Догадалась? Всего лишь десять раз понадобилось бросить, — лукаво улыбается старик. — Да, заговоренная. Но и ты учти, что треугольник на груди инквизиторов тоже заговоренный. Он нацелен на то, чтобы удары от хозяина отводить.

— И как же быть?

— А ты целься не в саму тыкву, а в ее сердцевину.

Очередной бросок оканчивается провалом. Кинжал Харунта улетает в заросли клубники. Людмила насуплено поворачивается к деду Мише, который, склонив голову на бок, все также попыхивает трубочкой.

— Что я делаю не так? Я же целюсь в сердцевину.

— Ты бросаешь кинжал не в сердцевину, а в тыкву. Она гнилая, но ты этого не видишь, как не видишь человека с гнилью внутри. Для тебя он всего лишь прохожий, пока не окажется за спиной с ножом в руках. Ты должна видеть саму суть и тогда попадешь из любой точки.

Дед Миша замолкает и всем видом показывает, что произнес великую истину и на сегодня он выдал весь запас слов. Пусть ведьма додумывает сама.

А как тут додумаешь? Что он имел ввиду?

Людмила пытается увидеть червоточину внутри тыквы. Пытается представить черную мякоть с белесыми прожилками плесени. Взмах! Кинжал снова улетает в кусты.

— Сейчас-то что не так?

— Дура ты, вот что, — хмыкает дед Миша. — Подай-ка кинжал.

Обсидиановое лезвие срезало ветвь клубники и теперь на рукояти рубином краснеет крупная ягода. Людмила отряхивает ее от земли и сует в рот. Вот, хоть какая-то месть за дуру.

— Кушай-кушай, только недавно настоем навоза обработал, — хихикает старик.

Людмила тут же отплевывается. Вытирает рот и выпрямляется. Дед Миша откровенно над ней потешается и показывает прокуренные зубы. Глаза поблескивают, словно задумал еще какую-то пакость и только и ждет удобного момента.

— Дедушка, покажешь — как это сделать или позволишь мне пару грядок вытоптать, пока я за кинжалом бегаю? — Людмила не может удержаться от ответной подколки.

Дед с кряхтением встает с чурбачка, что-то ворчит под нос о нынешней молодежи, жалуется на дряхлость и непогоду. В общем, изображает старика, который вот-вот отдаст Всеблагому душу. Людмила не верит ни секунде этого спектакля. Умирающий старик полчаса назад приволок чурбак на пятьдесят килограммов, да еще и на вытянутой руке. А теперь старается сделать так, чтобы девушка почувствовала свою вину и осознала значимость его деяний. Старый манипулятор. Она подает ему кинжал, еле сдерживая улыбку.

— Сосредотачиваешься на тыкве и мысленно половинишь ее. Как только образ в голове созрел — переноси его на тыкву. Что ты видишь?

Людмила и в самом деле заметила, как края разрезанной тыквы потемнели, а косточки стали коричневыми. Изнутри тыква словно бродит и вот-вот…

Тыква взрывается, когда ее касается кинжал. Куски разлетаются во все стороны, выплескивая на рубаху пугала противно пахнущую кашицу. Кинжал же застывает в верхушке шеста, чуть подрагивает рукояткой, словно негодует, что его используют для тренировки, а не для ранней забавы — рассекания вен.

— Поняла? — прищуривается старик.

— Вроде бы да.

— Тогда пробуй вон на той тыкве. Эх, молодежь, никаких тыкв на вас не напасешься, — старик с кряхтением садится на чурбак.

Снова и снова Людмила старается представить себе сердцевину тыквы. Снова и снова кинжал улетает прочь. Она уже собирается отчаяться и послать к темным силам вредного старика, который своими едкими репликами едва ли не доводит до слез, а может даже надеть на седины долбанную тыкву, которая никак не хотела показывать прогнившее нутро. Лишь гордость раз за разом толкает в спину и заставляет идти за улетевшим кинжалом.

Картинка не хочет накладываться одна на другую и тогда Людмила решает представить на месте тыквы лицо Павла Геннадьевича. Лицо расширяется, щеки вылезают за уши и хорошо накладывается на срез тыквы. Внутренность чернеет и в эту-то черноту и влетает кинжал… Тыква взрывается, как недавно взорвалась ее товарка от руки деда Миши.

— Хм, ты же не увидела гниль? — спросил старик.

— Увидела. Вот и бросила.

— Мне-то не ври, я ложь за километр чую. Ты кого-то представила?

Людмила потупилась.

— Понятно. Людочка, ты пойми — сердце может тебя подвести, а вот глаза вряд ли обманут, если сама не позволишь. Бери вон ту тыкву и бросай снова. Ты должна увидеть суть.

Третья тыква с мятым боком водружается на шесте.

— Выдохни. Закрой глаза. Расслабься. Тебе хорошо и спокойно. Дыши. А теперь открой глаза и посмотри на тыкву так, как будто собираешься приготовить из нее кашу для любимого человека. Смотри-смотри. А теперь представь, как разрезаешь…

Людмила и в самом деле старается представить, как готовит кашу для Фердинанда. Как берет нож и взрезает твердую розовато-желтую корочку. И как отшатывается, когда на стол выползает дурно-пахнущая жижа.

— Увидела! Теперь совмести этот образ с тем, которая держится на шесте. Бросай!

Как и в прошлый раз тыква взорвалась от одного прикосновения кинжала Харунта.

— Молодец! Я тобой даже чуть-чуть горжусь.

Людмила оборачивается и чувствует, как улыбка расползается по лицу. Но похвала похвалой, а нужно еще узнать — как разузнать человека.

— Да вижу, вижу твой вопрос. С людьми еще проще — ты видишь их глаза, а через них и нутро можно увидеть. Просто приглядись к человеку — посмотри в его глаза и там уже увидишь пляшущих демонов, либо скорбящих ангелов. Старайся тренироваться сначала на фотографиях, а потом уже на обрывках из фильмов.

— А ты? Ты можешь видеть, дедушка?

— Да. С одного взгляда вижу человека. И знаешь — на большинство я бы с превеликим удовольствием не смотрел. Слишком много черного в людских душах, слишком много зла, хоть и под личиной благодетели…

Людмила подходит и гладит деда Мишу по плечу. Он поднимает голову и в уголке глаза сверкает слезинка.

— Ладно, девка, это все лирика. Давай-ка мы попробуем на прочность твой щит — не зря ли каталась к Белому морю?

Людмила кивает и отпрыгивает прочь, когда дед тянется за вилами. Щит Мантиры поднимается до уровня плеча. За все те атаки, которые дед Миша старался провести, он не смог коснуться ее ни разу. Да, Людмила не боялась прикосновений металла, но тем не менее — щит всегда оказывался там, куда бил старик. Щит словно жил собственной жизнью и был крепким и надежным…

Как Фердинанд…

Вечер

Дед Миша смог убедить Людмилу, что артефакты лучше оставить у него. У него и тайник есть подходящий и никто его не тронет, так как старик находится под защитой обещания Властительного Иордания. Да и тренироваться лучше под защитой Проклятой вербы, чем в квартире, напичканной видео- и аудиоаппаратурой.

Вот только сапоги старого Круатоса она оставила себе — надо же как-то выбираться за город. Проезжать мимо храмников с Истинным взором не хотелось, лучше пролететь по воздуху незримой тенью.

И сейчас Людмила возникает на своем балконе, материализуется из воздуха. Все также скрыта чарами от камер, а от соседей кирпичными перегородками. Теперь в душ и спать. Завтра снова рабочий день и вряд ли он будет хорошим — Павел Геннадьевич не отошел от крупного провала с тритонами.

В квартире все также слышатся стоны со стороны компьютерного монитора. И те же инквизиторы насилуют ведьму… Одобрено к просмотру Святой инквизицией. И Людмила возле монитора, вернее ее мастурбирующий образ.

Она снимает заклинание ложного образа и откат колдовства снова бьет по девушке. На этот раз несильно, словно приступ мигрени, но тоже неприятно. Обычный настой ромашки снимает болевые ощущения.

Душ бодрит и снимает усталость. Людмила уже почти укладывается в кровать, когда раздается звонок в дверь.

Кто может появиться в такое время?

— Кто там? — спрашивает девушка.

— Людмила, прости за позднее посещение, — раздается голос, от которого у девушки внутри все замирает.

Фердинанд!

Дверь тут же распахивается, и он стоит в коридоре. Как всегда, Фердинанд выбрит, подтянут, только на щеке шрам от зажившей царапины. Какой же была рана, если даже магия инквизиторов не смогла ее до конца залечить? Людмила вопросительно смотрит на заместителя начальника, а он в ответ любуется ее фигурой, еле скрытой шелковым халатиком.

— Что привело вас сю…

Людмила не успевает договорить, как он стремительно делает шаг и впивается в ее губы.

— Ничего не говори, — шепчет Фердинанд, на миг оторвавшись от Людмилы.

— Я все равно не уйду, и ты будешь моей.

— Нам нель…

Снова он не дает ей договорить и горячие губы глушат звуки.

Дверь закрывается, и они остаются в квартире одни. Он и она. И тонкие слои одежды между ними.

Рука Фердинанда скользит по шее Людмилы, вызывает мурашки и приятное томление. Вторая рука придерживает за талию, и Людмила успевает поблагодарить темные силы, что он держит ее. Ноги становятся резиновыми и норовят согнуться. Все тело превращается в вату, только оживают руки и ложатся на плечи Фердинанда, сжимая в жарких объятиях.

Камеры, микрофоны? Да плевать на них. Но вид сделать нужно…

С шеи рука перебирается на грудь, и она «испуганно» пытается вырваться из его объятий.

— Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Никогда.

Не в силах ни остановить, ни поощрить его, Людмила молча смотрит на его загорелую руку, темнеющую на розовой ткани халатика, потом нерешительно поднимает глаза.

От вида полыхающего в его глазах пламени, она еле слышно стонет и расслабляется, уже не пытаясь вырваться из рук. Другого разрешения и не требуется. Фердинанд начинает гладить и легонько сжимать упругую грудь, не отрывая взгляда от глаз Людмилы, наблюдая, как страх сменяется в них сладкой истомой.

Горячая кровь приливает не только к щекам Людмилы. Верхушка груди набухает, и сосок твердеет, отзываясь на ласку. Поцелуи сыплются безостановочно. Лицо, шея, обнаженная грудь.

Когда он успел развязать пояс? Не важно… Как же хорошо…

Она и предположить не могла, что ее грудь может дарить такие чудесные ощущения и, зацелованная до бесчувствия, позволяет его пальцам стянуть халат.

Людмила инстинктивно пытается прикрыться, но Фердинанд стремительно опускает голову и страстными поцелуями покрывает ее пальцы. Девушка отдергивает руку, и тогда он прижимается лицом к груди, нежно поглаживая соски и играя с ними губами.

Какое-то первобытное чувственное наслаждение пронзает ее, и срывается непроизвольный стон, когда она запрокидывает голову, вцепившись пальцами в мягкие темные волосы.

Его руки исследуют Людмилу, нежно, неторопливо, погружаются в расселину между ягодицами, скользят ниже, ласкают напряженное и жаждущее сокровенное место. Людмила дрожит от прикосновений, и дыхание невольно становится все более прерывистым.

— Нет, Фердинанд, не… Не нужно, — шепот выходит таким, что мужчина слышит просьбу не останавливаться.

Как они оказались на кровати? Людмила потом не могла этого вспомнить, в уме возникали лишь требовательные губы и нежные ласки мозолистых ладоней. Его пальцы… они были твердыми, но в то же время не причиняли ей боли.

Фердинанд срывает с себя пиджак, рубашку. Пуговицы прыгают по полу, но Людмила не обращает на них внимания — она оглаживает руками мускулистый торс Фердинанда. Мышцы пресса похожи на поверхность старинной доски для стирки — такой же рельеф и выпуклость. На теле ни грамма жира, лишь прекрасно развитая мускулатура и тонкая кожа с небольшими черточками шрамов.

Ее руки скользят по прессу и цепляют ремень. Ладони наталкиваются на вздыбленную плоть, Фердинанд возбужден также, как тогда, в ванной комнате гостиницы. Но теперь он вряд ли уйдет. Да Людмила и сама не хочет, чтобы он уходил. Она освобождает его плоть из плена ткани…

Низкий рык, исходит от Фердинанда, когда он подминает ее под себя и жестко накрывает ее губы своими. Его твердое как скала тело прижимается к ее мягкости, его бедра втираются в колыбель ее бедер, и через удар сердца Людмила уже задыхается от вожделения.

Фердинанду достаточно взглянуть на нее, чтобы Людмила почувствовала себя ослабевшей от желания, но когда горячая, толстая твердость мужской плоти располагается между ее ног, то у нее замирает дыхание. Ее сотрясает дрожь с головы до ног в предвкушении всех тех вещей, что он будет делать с ней.

И Людмила ловит себя на мысли, что она действительно хочет мужчину. Впервые в своей жизни она желает отдаться вся, без остатка. Хочет ощутить его внутри себя и двигаться в такт, сжимая Фердинанда в объятиях и делить с ним каждую секунду блаженства.

Она чуть вскрикивает, когда Фердинанд легким толчком оказывается внутри. Он же замирает, дает время привыкнуть к новым ощущениям. Его глаза не отрываются от ее глаз — словно он пытается предугадать женские желания и остановиться, если ей вдруг станет больно.

Людмила смотрит в ответ и…

И видит в его глазах цветущий вишневый сад, который колышется под ярким майским солнцем. И видит зеленые поля, усеянные разноцветными точками цветов. И видит березовую рощу, в ветвях которой радостно прыгают птицы.

Она кладет руки на его спину и прижимает к себе, приглашая двигаться дальше.

Фердинанд заполняет ее всю, без остаточка. Кажется, что они два кусочка пазла, которые нашли друг друга в этом жестоком мире и наконец-то соединились. Людмила дрожит… она обнимает его руками… прижимает ногами и старается запомнить это мгновение.

Он начинает двигаться. Медленно, неторопливо. По его глазам она видит, что Фердинанд сдерживается и не хочет сделать ей больно. Она поощряет его, проводя ноготками по спине, и он выгибается дугой лука.

— Сильнее, — шепчет Людмила. — Еще…

Он словно ждет этой команды. С двух людей спадают покровы человечности и теперь на кровати катаются в любовной борьбе два зверя. Боль чередуется с острым наслаждением и непонятно — где кончается одно и начинается другое.

Руки переплетаются, ноги скользят по другим ногам. Людмила задыхается от переполняющей ее нежности, но не хочет, чтобы эта сладкая мука продолжалась. Фердинанд оказывается не только заботливо-нежным, но и требовательным и он требует, чтобы она испытала то, чего никогда не испытывала раньше.

Двигаясь, лаская, шепча нежные слова, он подводит ее к краю скалы, и Людмила срывается вниз, в пучину наслаждения, но тут же выныривает и летит по воздуху блаженства. Она чувствует, что внутри взорвалась бомба сладострастия и осколки пронзили каждую клеточку. Судороги сотрясают тело бурными волнами. Людмила даже не стонет, она кричит, исторгая из себя безумие радости. В тон ей раздается стон Фердинанда, когда она дикой кошкой впивается в его спину.

Когда спадают бурные эмоции первого в ее жизни оргазма, Фердинанд в несколько толчков тоже завершает дикую любовную борьбу. Людмила чувствует, как в разгоряченное лоно плещет обжигающая жидкость, и радуется ей.

Фердинанд ложится рядом и проводит рукой по ее волосам, целует лицо.

— Спасибо. Это было так чудесно, — голос Людмилы прерывается всхлипом, и она с удивлением ловит себя на том, что из глаза вырывается слезинка.

Я не должна плакать! Я Святая ведьма!

— Бедная моя, что же тебе пришлось испытать, если ты от обычного оргазма так плачешь, — Фердинанд поцелуем снимает слезинку со щеки и гладит ее по волосам.

Людмила сама не понимает — откуда у нее взялись слезы? Они словно прорывают плотину из того щита мести, которым она огородилась от окружающего мира. Она рыдает взахлеб, а опешивший Фердинанд гладит ее по волосам и старается утешить. Людмила пытается сказать ему, что все хорошо и это слезы от счастья, но слова теряются среди всхлипываний.

Лишь десять минут спустя рыдания успокаиваются, и она выпивает стакан воды, который принес Фердинанд. Он все также гладит ее по волосам и говорит ободряющие слова. Людмила улыбается, сквозь текущие слезы. Она стыдливо натягивает одеяло, но мужчина лишь понимающе склоняет голову набок

— Спасибо, Фердинанд. Ты та-такой хороший. Это я почему-то расчувствовалась.

— Прости меня, я не знаю, что на меня нашло. Сидел дома, и вдруг потянуло к тебе. Потянуло так, что показалось, если сейчас не увижу тебя, то сойду с ума. Однако, сошел с ума, когда тебя увидел. Я не сдержался…

Людмила прижимает его ладонь к своей щеке, целует пальцы, которые недавно так нежно сжимались на ее груди. Одеяло словно невзначай сползает с бедра Людмилы. Он смотрит изумрудными глазами и в них снова разгорается пожар страсти.

Второй раз получается неторопливым и чувственным, на этот раз они достигают пика наслаждения вместе.

Драконья гора

Они расстались только под утро. Людмила постаралась убрать мешки под глазами, но припухшие от поцелуев губы не желала скрывать никакая помада. Они словно сигнализировали — сегодня ночью была страсть, сегодня ночью хозяйка занималась чем угодно, но только не сном.

Даже Сашок замечает такую странную припухлость, но Людмила говорит, что это всего лишь аллергия на морскую воду. А что, такие тоже бывают. Сашок делает вид, что поверил. По крайней мере до здания прокуратуры не пристает.

А может, что и знает… Вряд ли, слишком мелкая сошка.

В офисах затишье. Все задумчиво пялятся в мониторы компьютеров. Между собой переговариваются мало, а если выходят в коридор, то стараются проскользнуть незаметно.

После неудачного «треугольного» похода к Павлу Геннадьевичу зачастили гости от Властительного Иордания. Хмурые сухощавые мужчины в строгих костюмах неодобрительно поглядывали на Людмилу, но у многих в секретарях были симпатичные ведьмы, поэтому особенных вопросов ей не задавали.

Да, были перекрестные допросы, где несколько человек сразу закидывали ее словами, но Людмила выдержала это испытание. Ей угрожали — она «пугалась», ее стращали — она «плакала». Она вела себя точно так, как вела бы себя девчонка, верх счастья для которой принести в обед кофе и задрать вовремя юбчонку. Как умная девчонка, все-таки диплом высшей академии финансов — это не простая бумажка.

Но с ней вроде бы разобрались, по крайней мере Павел Геннадьевич тогда уверил, что трогать ее больше не будут. Людмила улыбалась сквозь слезы и уверяла, что она непричастна к поражению инквизиторского похода. Она даже не знала о нем… Павел Геннадьевич вроде бы поверил. По крайней мере она удосужилась покровительственного пожимания груди.

Сейчас начальник снова возникает на пороге с мрачным выражением лица, но позади него сердце екает стоит Фердинанд и ласково улыбается Людмиле. Подтянут, гладко выбрит, без следов бурной ночи. И как ему так удается выглядеть?

— Люда, сегодня меня ни для кого нет. Закажи нам с Фердинандом Сергеевичем обед в кабинет, — кидает Павел Геннадьевич и открывает свою дверь.

Фердинанд приветливо кивает Людмиле и незаметно подкладывает на стол плитку шоколада. Она тут же накрывает ее папкой и подмигивает в ответ. Чувствует себя какой-то заговорщицей, но при воспоминании о прошедшей ночи этот сладкий заговор заставляет сердце учащенно биться.

Его руки, его тело…

Людмила с трудом заставляет себя вынырнуть из воспоминаний. Надо сосредоточиться на работе. Надо! Как бы ни хотелось посидеть в мягком кресле и снова окунуться в ночную страсть, как бы ни хотелось вновь утонуть в его объятиях — надо заставить себя поработать.

На шоколадке надпись маркером: «Такая же сладкая, как и ты». Людмила улыбается и стирает надпись пальцем. Пленка легко расстается с дискредитирующими словами. Один коричневый прямоугольник отправляется в рот и тает на языке.

За всей чехардой с неудавшимся походом на столе Людмилы успевает скопиться неплохая горка с документами. Пора заняться их разбором. Как всегда Людмила сортирует их по мере важности. Маленькая горка — та, которой нужно заняться как можно быстрее, чуть больше — подождет, а самая большая как всегда — самая ненужная и вообще можно было бы выбросить, но бюрократический аппарат без нее не проживет и дня.

Среди маловажных дел находится доклад инквизитора Сергея Чувалова, который коротко описывает замеченный столб зеленого света над Драконьей горой. Вроде бы это событие ничего не стоит и доклад вполне может отправиться в корзину, когда рука Людмилы дергается.

Только вчера дед Миша рассказал, что когда артефакты начинают собираться вместе, то оставшиеся дают о себе знать. Вроде как посылают сигналы, где их искать. Вряд ли это возможно и скорее всего это шутка какого-нибудь колдуна, который не справился с заклинанием и выпустил свет в небо. Но проверить все же стоило. Она делает заметку отправиться на Драконью гору на выходные. Вдруг один из двух оставшихся артефактов отзывается на соединение других?

Людмила снова разбирает документы и прислушивается к разговору в кабинете начальника. Да, там снова выставлен непроницаемый щит, но Людмила уже привыкла его взламывать.

— Почему? Почему вооруженные тритоны оказались именно в точках атаки? Как в центральном канале, который мы сначала так легко заняли оказалось это громадное чудовище? Почему мы проиграли сражения по всем фронтам?

Такие вопросы задавал Павел Геннадьевич. Задавал скорее себе, потому что они очень походили на размышления вслух.

— Нужно искать утечку, — это мрачный голос Фердинанда.

Он явно недоволен, и если бы он знал, что утечка сидит всего лишь в нескольких шагах от них… Да уж, вряд ли он подарил бы шоколадку…

Людмила слушает вполуха, а сама ищет в сети информацию по поводу Драконьей горы.

Так, что тут есть? Высота… ширина… Заснувший вулкан, который иногда проявляет активность. Несколько деревень у подножия, к югу располагается большое озеро. Ничего интересного, но вот зеленый столб света. Надо будет рассказать деду Мише.

— Людочка, два кофе, — оживает коммуникатор, и Людмила вздрагивает.

Она слишком глубоко уходит в раздумья и забывает, что находится рядом со своим кровным врагом. А может, это присутствие Фердинанда так влияет на нее?

— Да-да, Павел Геннадьевич.

Только бы снова не ошпарить Фердинанда…

Людмила хмурится, когда вспоминает этот случай. Сейчас лучше под горячую руку не попадаться. Черный кофе струйкой льется в белоснежную полость чашки, а Людмила думает о детали, которую она упускает. Вроде бы все хорошо, но вот что-то грызет изнутри, какой-то маленький червячок. Такое бывает у каждого, когда пытаешься вспомнить название музыкальной группы или имя знакомого человека, а оно вертится на языке и никак не хочет срываться.

Драконья гора… Луч света… Большое озеро рядом… Или все дело в картинке, где изображена гора? Что же она напоминает? Вроде бы правильный треугольник…

И полоса снега, доходящая до середины!

Будто бы знак на щите Мантиры, перечеркнутый треугольник. И что-то рядом… Какая-то зудящая мысль, никак не дающая ухватить себя за кончик хвоста. Вот же она, возьми ее! Протяни руку и возьми, но нет, она снова ускользает.

Людмила входит в кабинет и натыкается на колючий взгляд Павла Геннадьевича. Фердинанд старается не подавать вида, но Людмила ловит и его ласковый взор. Они сидят перед картой Каурина, по которой тут и там были разбросаны стрелочки.

Что это — новый поход? Против кого сейчас?

Павел Геннадьевич тут же бросает на карту несколько листов бумаги.

— Людочка, теперь не разольешь кофе? А то я тут подложил…

— Павел Геннадьевич, я тогда нечаянно, — лепечет Людмила.

— Еще бы вы нарочно, — улыбается верховный инквизитор такой улыбкой, о которую можно порезаться.

— Ну что вы, Павел Геннадьевич. Все же обошлось, — вмешивается Фердинанд. — Да и плохой был бы из меня инквизитор, если бы не смог себя вылечить.

Когда Людмила ставит чашку кофе для Фердинанда, то ощущает идущий от него запах. Терпкий аромат дуба и растертого смородинового листа. Запах страсти и нежности, которая радовала ее всю ночь. Она словно невзначай касается его ноги коленом и видит, как уголок рта чуть подергивается, пытаясь удержаться от улыбки.

Сейчас не время для шалости, но как удержаться? Только если смотреть на Павла Геннадьевича — его взор отсекает любое проявление радости. Хмурая складка между бровями не предвещает ничего хорошего, поэтому Людмила ставит сахарницу на стол и молча удаляется.

Когда она выходит, то запинается на пороге.

Точно!

Если все сложить, то получается, что артефакт именно там! И Людмила даже знает, где именно нужно искать.

Это же триединство! Верхушка упирается в небо, куда ушел Великий мученик, правая часть обрывается в воде, где правит Великий кракен, значит… Значит с другой стороны от озера на суше должен быть знак третьего брата. И зеленый столб света это явно сигнал. Для Людмилы.

— Людочка, все в порядке? — вырывает из раздумий голос Павла Геннадьевича.

Людмила вздрагивает. Оказывается, она застыла на месте пораженная догадкой. Как же нелепо она сейчас выглядит…

— Простите, Павел Геннадьевич, я… Скорее всего это нервное… после допросов, — смущенно отвечает Людмила.

— Ну, я же просил не принимать все так близко к сердцу. Мы ищем утечку информации и подозреваем всех. Тебя опросили и ты сейчас вне подозрений. Больше нет смысла расстраиваться и нервничать.

Какой удобный случай!

Людмила выпускает из рук поднос, и он с громким звоном падает на паркет. Девушка тут же закрывает лицо руками, и ее плечи начинают подергиваться от беззвучных рыданий.

— Людмила, ну что ты! — окрикивает Павел Геннадьевич. — Не нужно слез, все уже позади.

— Я… я всегда верой и правдой, а меня… — Людмила подпускает слезу в голос.

— Людмила! Прекратить истерику! Я сказал, что все закончено! Если у тебя нервный срыв, то отправляйся домой и отдохни пару дней. Я сейчас вызову Сашу, — на плечи Людмилы ложится твердая рука.

Жаль, что это не рука Фердинанда, но тоже хорошо. Пара дней будет в запасе, так что времени для проверки версии предостаточно. Людмила коротко кивает, сбивчиво благодарит и выходит в секретарскую. Во время последнего шага она кидает короткий взгляд на Фердинанда. Какое же у него расстроенное лицо. И в тоже время он ничего не может сделать.

Тайна должна оставаться тайной. Вряд ли его ночной приход фиксировали камеры, слишком уж деликатна была цель визита.

Людмила отправляется домой, всю дорогу она старательно делает вид, что плачет. Похоже, что у нее очень неплохо выходит притворяться, так как Сашок не делает обычных попыток пристать.

Эх, ей бы на курсы актерского мастерства пойти, тогда она запросто могла бы заткнуть за пояс телевизионных див. Но с буквой на щеке ей можно сниматься только в фильмах для взрослых.

Драконья гора! Лететь до нее не так уж и долго, поэтому Людмила залетает к деду Мише, чтобы показать украденный доклад и поделиться своей догадкой.

— Что же, мысль разумная. Вот только справишься ли ты одна-то? — поморщился старик.

— Да я только сегодня слетаю на разведку. А потом уже все будет ясно — может, даже прилечу за своим оружием.

— Ну-ну. Если что, то я его надежно схоронил. Ты там осмотрись на месте. Напрасно не рискуй, девка. И… и будь осторожной, Людмила, — старик мягко улыбнулся.

Людмиле потом еще долго будет сниться его улыбка. Последняя эмоция еще живого деда Миши.

Золотая чешуя

В реальности Драконья гора оказалась точно такой же, как на фотографии — огромная, мощная, непоколебимая. Снежная шапка задевала за облака. Одним боком гора спускалась в большое озеро, а другим тихо уходила в долину. Вот за вторым боком Людмила и прилетела.

Откуда начинать поиски? Скорее всего нужно пролететь над оставшимся боком и посмотреть — нет ли там пещер. А где еще может скрываться дерзкий артефакт, как не в заброшенной пещере? Или в какой-нибудь щели, заросшей и забитой песком.

Людмила надеется, что близость сапогов Круатоса подтолкнут неизвестный артефакт и тот подаст какой-нибудь сигнал. Она приземляется на склоне и встает перед огромной глыбой камня. Непередаваемое ощущение — маленький человечек и невероятная каменная мощь. Словно Святая ведьма перед инквизицией.

Людмила начинает свои поиски с осмотра территории. Увы, проходит пять часов, а никаких признаков пещер нет. Далеко внизу остаются небольшие домики крестьян, а впереди только каменная высь, с редкими кустиками чабреца.

Девушка уже совсем отчаивается найти сегодня что-нибудь похожее на расщелину или хотя бы трещину, когда толчок каменной породы сбивает с ног. В ладонь впивается острый камешек, и Людмила закусывает губу от боли.

Что это было? Землетрясение?

Снова толчок, уже сильнее. Людмила оглядывается по сторонам — куда в случае чего можно будет спрятаться, если начнется камнепад.

Поросший мхом валун кажется незыблемой твердыней, к нему-то и устремляется ведьма. Да, она может подняться в воздух и улететь, но что-то ей подсказывает, что эти толчки начались неспроста.

— Что ты делаешшшшь здессссь, маленькая ведьма? — леденящий душу голос проникает в сознание Людмилы.

Людмила оглядывается по сторонам, но причину возникновения голоса нигде не может обнаружить. Кто это? Ничего о существах с Драконьей горы не было известно, так что — откуда голос?

— Не вертиссссь, я под тобой. Что ты здессссь делаешшшшь?

— Кто ты? — так же мысленно отвечает Людмила.

— Я тот, кто тебя сссспрашшшшивает. Ты не хочешшшшь отвечать на вопросссс?

Вокруг никого, а если собеседник под землей, то… Воображение рисует Людмиле всяческих страшных монстров, которые вырываются из подземелий Драконьей горы и нападают на жителей внизу. Или там не монстр?

— Я хочу, но мне важно знать — с кем я разговариваю, — дрожащим голосом отвечает Людмила. — Вдруг ты противник инквизиции.

— Инквизиции?!! Этой грязной группировки бандитов?!! — голос в голове взлетает до таких высот, что Людмила обхватывает голову руками. — О, я усссспел забыть, что вы не переноссссите нашшшших криков. Проссссти.

— Так кто ты? — шепчет Людмила.

В десяти метрах от нее в грунте образовывается дыра. Сама по себе — вот ее не было и вот она появилась.

— Сссспусссскайсссся, — раздался голос, и собеседник замолчал.

Людмила осторожно поднялась и заглянула внутрь ямы. От самого края вниз уходили каменные ступени. Они различались, пока были под лучами уходящего солнца, а дальше их скрывала непроницаемая тьма.

Спуститься в неизвестность? Но с другой стороны неведомый собеседник плохо отозвался об инквизиции, а это дает шанс, что он может стать другом.

Людмила набирает в грудь воздуха, как перед нырянием в холодную воду и делает первый шаг по ступеням. Он прошел хорошо. За ним следует второй, третий, пятый. На двадцатом шаге, когда девушка уже скрылась под землей, ступени неожиданно исчезают. То есть вот они ощущаются под ногами, в следующий миг складываются, как поставленные на ребро игральные карты. Людмила пытается удержаться за стены. К чертям маникюр — лишь бы не упасть! Но тщетно — пологая дорожка увлекает в черноту.

А дальше скольжение. Долгое. Такое долгое, что девушка пытается еще несколько раз затормозить, но стены словно отталкивают пальцы. Чтобы воспользоваться сапогами Круатоса нужна опора — а ее-то как раз и не было.

Вдали показывается алый отблеск, похожий на диод разряженного телефона в темной комнате. С каждой секундой этот свет становился ближе, ярче. Снова попытка затормозить и снова неудача — Людмила вылетает в огромный зал и зажмуривается от слепящего света.

Гладкий, словно изо льда, пол доносит ее до чего-то мягкого и скольжение останавливается.

— Сссс прибытием, маленькая ведьма, — слышится тот самый голос, и Людмила открывает глаза.

Сначала приходится протирать глаза, а уже потом поднимать голову наверх, откуда слышится голос. Свет ослепляет, и где-то в вышине колышется что-то блестящее. Когда же получается привыкнуть к свету, то Людмила инстинктивно пытается отползти, но слева и справа пододвигается сверкающее золотом длинное тело, похожее по размерам на закрытую трубу в аквапарке.

Над девушкой колышется огромная голова змеи, чья золотая чешуя блестит в свете многочисленных факелов в нереально большой пещере. Такой большой зал есть только в главном соборе Благочестия, где Властительный Иорданий проводит службу по случаю великих праздников. А вот такой огромной змеи Людмила никогда не видела. Только на картинках старинных книг, где правда переплетается с ложью, а истина соседствует с вымыслом.

— Кто ты? — в очередной раз спрашивает девушка.

Да, колотит. Да, страшно, но отступать некуда. К тому же тот выход, через который она сюда попала, закрыт золотым хвостом.

— Люди знают меня под именем Левиафан, — слышится из пасти чудовища.

Раздвоенный язык, словно сплетенный из корабельных канатов, вылетает из разверстого рта и бьет по воздуху. Людмила непроизвольно вздрагивает.

Так значит, не все в старых книгах — ложь. И есть то самое чудовище, которое заточил Великий Мученик в земную твердь. Дрожь пробегает по телу Людмилы.

Змей разглядывает девушку с тем же интересом, какой возникает у ученых, когда они находят новую бактерию. Людмила снова, как и в морской пучине, чувствует себя маленькой блохой перед неизмеримо огромной собакой. Всего лишь одно движение и от нее останется мокрое место.

— Зачем ты пришшшшла?

Терять нечего, а гипнотизирующий взгляд змея подталкивает говорить правду.

— Туг был зарегистрирован зеленый луч света, — говорит Людмила. — Я думала, что это один из старинных артефактов дает о себе знать.

Снова вылетает раздвоенный язык и скрывается между двух клыков. Да какие же это клыки — колонны!

Змей приближает голову к девушке, и та невольно задерживает дыхание. Блестящий глаз, размером с большой иллюминатор упирается в девушку. Продольный зрачок черен, как космос.

— Да, это ссссделал я. А ты та ссссамая ведьма, о которой говорил мой ссссредний брат?

— Великий Кракен?

— Да, люди его так зовут.

— Я была у него недавно.

Голова змея отстраняется, начинает покачиваться из стороны в сторону, как маятник невероятных размеров. Людмила зачарованно следит за ней, чувствуя, как слабеет, а руки и ноги становятся ватными.

— Хорошшшшо, а то я начал ссссомневатьсссся, что правильно подаю ссссигнал об артефакте. Ты умная девочка, ссссразу догадалассссь…

— Так один из оставшихся артефактов у тебя?

— Да. Значит, ты в ссссамом деле решшшшила ссссломать ссссущесссствующий сссстрой?

— Я хочу отомсссстить за родителей.

— И вссссе? Тогда проваливай, маленькая ведьма.

Золотой хвост подается в сторону, освобождая проход. Змей отводит голову в противоположную сторону, словно полностью потерял интерес к Людмиле. Гипноз спадает, и девушка стряхивает оцепенение.

— Так просто? Я уйду и все?

— Да. Я не хочу отдавать обруч ради мелкой мессссти. Сссслишшшшком болыишшшая сссстоимоссссть этой вещи, чтобы тратить ее на детсссскую возню. Будто забивать гвозди микросссскопом.

— Но…

— Никаких «но». Ты думала — что будет дальшшшше?

Людмила опускает голову. Пока что все ее мечтания обрывались на моменте смерти Павла Геннадьевича. Как он корчится и замирает, а после следуют судороги и ее злорадство. Что будет дальше? Об этом она пока еще не думала — таким неважным все это казалось.

А змей тем временем застыл золотым изваянием, похожий на статую неизвестных змеепоклонников. Людмила встает и проходит до выхода.

Неужели это все? И не будет никакой мести и не будет ничего?

Достаточно дать команду сапогам Круатоса и они вынесут ее наружу, но надо ли ей туда?

— Ты не отдашь мне обруч?

— Нет. Уходи.

— Но почему? Что я должна буду сделать?

Змей величественно поворачивает голову и несколько секунд смотрит на нее. Затем, он начинает уменьшаться в размерах. Людмиле это странное зрелище напоминает спускание воздуха из надувного замка, где так любят лазить и прыгать дети. Но мало того, что змей уменьшается — его тело принимает другую форму.

Золотая вспышка на миг ослепляет девушку, а когда зрение возвращается обратно, то она видит, как к ней приближается обнаженный молодой человек, чья кожа поблескивает золотом. Она старается не смотреть ниже пупка, но мысленное «ого!» все же вырывается.

— Так мне легче с тобой разговаривать, — ослепительно улыбается человек. — В виде змеи очень мешают зубы.

— Ты снова не отвечаешь на вопрос, — хмурится Людмила. — Так что я должна буду сделать?

— Нахальная маленькая ведьма, — прищуривается Левиафан. — Предыдущая была не такой, и она знала, на что шла.

— Я тоже знаю, на что иду. А также знаю — что произошло с той ведьмой.

— Да. Печально, что ее сердце дрогнуло под напором родительских чувств. Она хотела изменить существующий строй, хотела, чтобы колдуны и ведьмы не прятались по закоулкам и не носили это унизительное клеймо, — рука мужчины касается щеки Людмилы.

Прикосновение холодных пальцев заставляет Людмилу вздрогнуть — по щеке словно скользнула маленькая змейка. Мужчина убирает руку.

— Я тоже этого хочу!

— Но в первую очередь — месть?

— Да!

— Ты знаешь, что если свершишь свою месть, то у тебя может не остаться сил на свержение остальной власти? Ты выгоришь и ко мне снова вернется обруч со следами крови…

Людмила вспыхивает.

— Я не думаю, что так получится. Я уверенна в своих силах!

— И нет никого, кто был бы тебе близок?

Людмила в первую очередь вспоминает о Фердинанде. Близок ли он? Или это всего лишь увлечение?

— Пойми, маленькая ведьма — если ты хочешь забрать у меня один из последних артефактов, то только ради большого дела. Отсечешь Гидре одну голову и на ее месте тут же вырастет три других. И эти три станут злее — неудобные колдуны и ведьмы тогда полностью подвергнутся истреблению. Надо полностью обезглавить верхушку. Надо, не морщись.

— Но там же есть и хорошие люди.

— Например? — Левиафан кидает на Людмилу насмешливый взгляд.

Она хотела сказать о Фердинанде, но он же посылал инквизиторов против тритонов. А если бы не было тритонов, то также бы послал и на колдунов? А кто еще? Сашок? Но он всего лишь озабоченный придаток к машине. А вроде бы больше и нет никого.

— Я согласна, — Людмила опускает голову. Ой, там его блестящий орган, и она поднимает голову обратно.

— Что ты согласна?

— Я согласна с твоими словами. Ия… согласна пойти против верхушки Церкви. Золотокожий мужчина улыбается.

— Я сейчас похож на того, кто совращает женщину сделать первородный грех. Нет, маленькая ведьма, ты должна зажечь это страстное желание в сердце. Ты помнишь своих сожженных родителей? Ведь это вина не одного лишь Павла — это вина всей системы. И пока не последуют крупные жертвы, пока не встряхнуться колдуны и ведьмы — так и будет существовать этот строй.

Людмила смотрит прямо в глаза с продольными зрачками, холодные, бесстрастные. Глаза существа, которое живет настолько долго, что уже забыло о той поре, когда родилось. Страшно подумать — что он повидал за свою долгую жизнь.

— Я согласна, — повторяет она.

— Что же, это хорошо. Тогда я отдам тебе обруч Затора. Он дарует невидимость и усиливает остальные артефакты, — мужчина извлекает из-за спины золотой ободок, украшенный изумрудами. — Ты можешь приказать ему и стать видимой, а можешь проходить в невидимости всю жизнь. Но без какого-либо артефакта он бессилен перед Истинным взором.

Истинный взор!

Перед Людмилой снова встает та кошмарная ночь. Языки пламени над храмом и дикий, звериный крик. Ничуть не жаль, но есть же и другие храмники с Истинным взором.

— У тебя же все артефакты? — спрашивает Левиафан.

— Нет, у меня нет кольчуги Сауруса, — вздыхает Людмила. — И я не знаю, где ее искать.

— В этом деле я тебе не помощник. У прошлой ведьмы получилось найти. Думаю, что и у тебя тоже получится. Ты ведь умная и красивая девушка, — руки Левиафана касаются волос Людмилы и обруч ложится на голову девушки.

Тяжеленький, он чуть сжимается, чтобы не спасть на уши. В низ живота девушки упирается твердый предмет, и она подается назад. То, о чем она недавно думала: «Ого!» увеличилось в полтора раза и теперь горделиво покачивается на уровне пупка. Золотокожий мужчина с усмешкой смотрит на Людмилу.

— Не надо, — шепчет девушка.

— Не надо что? Подарить тебе неземную ласку?

— Да, не надо, — Людмила пытается отстраниться, но на ноги снова нападает слабость.

— Я мог бы оставить тебя своей пленницей здесь и развлекаться до скончания веков. Ты испытала бы такое удовольствие, какое не смог бы тебе подарить ни один смертный. Ты каждый день начинала бы с удовольствия, а заканчивала бы блаженством, но Великий Кракен попросил тебя не трогать. Иди же, маленькая ведьма, и я надеюсь, что у тебя все получится, — мужчина отстраняется и начинает увеличиваться в размерах.

Людмила спешит к выходу, пока Левиафан не передумал.

Смерть

Людмила выдыхает на поверхности горы, когда темный переход остается позади. Пахнет цветущим жасмином и мокрой травой. Ветерок остужает вспотевший лоб. Девушка оборачивается и смотрит, как проход затягивается. Песчинки поднимаются и сливаются в общую массу, сквозь них протягиваются перья осоки. Вскоре от провала не остается и следа.

— Чего же ты ждешшшшь, маленькая ведьма? Улетай прочь, а то я могу передумать!

От звука голоса Людмила вздрагивает и чуть глубже натягивает обруч на голову, и тут краем глаза замечает, что руки исчезают. Она бросает взгляд вниз и дух захватывает от увиденного — тела нет! Видны вмятины от ног на песке, но самих ног нет. Тело на ощупь находится, но оно невидимо, как и руки, которые его ощупывают.

Людмила чуть поднимает обруч и все возвращается обратно, видны и руки, и тело.

— Играешшшшьсссся? — спрашивает голос.

— Пробую. Спасибо тебе, Великий змей.

Сссспассссибо потом сссскажешшшшь, ессссли жива осссстанешшшшьсссся. А теперь — проваливай! — хмыкает голос.

Людмила кивает невидимому собеседнику и сапоги Круатоса поднимают ее в воздух.

Вот бы сейчас напугать деда Мишу? Снять обруч и появиться перед ним?

Какая-то легкость и веселье нападают на Людмилу, хочется шалить, проказничать и хихикать. Внутри словно летают стрекозы, которые щекочут прозрачными крылышками живот и стремятся подлететь к самому горлу.

В ушах свистит ветер, и Людмила уже предвкушает увидеть на лице деда Миши удивление, а потом радость оттого, что она отыскала предпоследний артефакт. А там и последний найдется, и она пройдется косой по сорнякам- инквизиторам. И в Кауроне воцарится мир. И каждый будет обладать правом голоса и каждый сможет проявить себя, а не скрываться в подземельях, либо влачить рабское существование.

Именно с такими мыслями и улыбкой на невидимом лице Людмила подлетает к селу деда Миши. Теперь нужно тихонько подкрасться…

Почему возле дома деда Миши стоят черные джипы инквизиции?

Пять машин припарковались возле сломанного плетня. Прутья Проклятой ивы лежали переломанные под черной резиной колес.

У Людмилы екает сердце — что происходит? Почему они здесь?

Как удобно оставаться невидимой — она приземляется недалеко от джипов и беззвучно подкрадывается к открытой двери. Из соседних домов выглядывают испуганные соседи, но подойти не смеют. Боятся всемогущую инквизицию.

Людмила в сенях скользит мимо огромного мужчины в черном костюме и оказывается возле двери в комнату. Там видны тени мужчин и раздается голос Павла Геннадьевича:

— Где та баба, которую ты подвозил?

Следом слышится хлесткий звук удара. Людмила вздрагивает, словно удар приходится по ней.

— Тебя видели на въезде в город! Где баба?

Снова удар и глухое мычание.

— Что? Что ты там бормочешь? Храмовники утверждают, что с тобой была ведьма. И как раз в это же время сгорел храм в «Нижних углях», а там тоже видели бабу. Говори — кто она?

Людмила съеживается у порога. Она не видит мужчин, но воображение угодливо рисует привязанного к стулу деда Мишу. Расписывает красной краской его глубокие морщины, разбитый нос и окровавленный рот. А над ним стоит Павел Геннадьевич и опять заносит руку…

— Твоя голова так по… похожа на мо… мои гнилые тыквы, — слышится невнятный голос деда Мишы.

— Да слышал я уже это, старик. Так ты не будешь говорить?

— Зачем? Если тык… тыква ни хрена не слышит?

— Что же, ты сам выбрал свою судьбу. Берите его! В пыточной он все расскажет.

Слышится смех. Сначала слабый, кашляющий, а потом он разрастается, усиливается. Тени застывают, словно смотрят на смеющегося.

— Ты насмеялся, колдун? — спрашивает Павел Геннадьевич.

— Да, инквизитор с тыквенной башкой. А теперь все подойдите ближе, я скажу вам — кто эта баба! — слышится неожиданно сильный и ясный голос деда Миши.

Раздаются шаги и следом вскрик:

— Я иду к тебе, мама! Дринат тогордан уксиарант! Традгад прогидар!

Людмила закрывает уши руками. Она знает это заклинание самоубийства. Такое могут произнести только самые сильные колдуны, у остальных же оно вызовет лишь кровотечение из носа, не более того. А дед Миша был сильным колдуном.

Она знает, что сейчас происходит в комнате, выпущенное на волю воображение рисует взрыв из щуплой старческой груди и брызги крови, которая становится сильнее серной кислоты и прожигает все на своем пути.

Слышатся крики инквизиторов. Падает что-то громоздкое. Мимо Людмилы пробегает человек в костюме, который зажимает лицо в попытке унять боль. За ним следует шлейф едкого запаха. Людмила откатывается в угол и сворачивается там клубком. Предметы перед глазами расплываются от слез, и она еле различает тех, кого выводят из комнаты. Павел Геннадьевич выходит своими ногами. Кажется, что высший треугольник защитил его от последнего удара деда Миши.

Троих человек выносят на руках. Вряд ли они кому смогут принести зло в этой жизни. Людмила пытается сдержать рыдания. Ее счастье, что среди инквизиторов не находится ни одного с Истинным взором.

Как же так? Почему?

— Обыскать здесь все, а потом поджечь! — слышится голос Павла Геннадьевича. — Согнать все село — пусть смотрят, какое наказание получат те, кто пойдет против власти! Кто отвернется, тому прострелите ногу! Исполнять!

Людмила с трудом поднимается на ноги. От веселого настроения не осталось и следа.

Меня ищут? Но почему?

Она проскальзывает мимо простукивающих стены инквизиторов на улицу. В комнату даже не заглядывает — это слишком страшное зрелище для издерганных нервов. Она крадется на задний двор, туда, где совсем недавно занималась с дедом Мишей. Все также стоит пугало и все также на крепится тыква.

Почему дед Миша говорил о гнилых тыквах?

Людмила видит в окнах мелькание людей — они обливали стены огненной водой, смесью бензина с керосином. Еще немного и дом загорится. Значит, они не нашли тайник с артефактами Людмилы. Зная инквизиторскую дотошность, ведьма может смело утверждать, что они осмотрели каждый сантиметр деревянных поверхностей.

— Поджигай! — слышится голос Павла Геннадьевича и в сторону дома летит снаряд божественного огня. — Я! Есть! Суд!

Дом разгорается быстро. Огненная вода специально создана для уничтожения негорючих материалов, а уж на дереве ей самое приволье. Слезы льются ручьем у Людмилы и капают на тот самый чурбачок, на котором недавно сидел дед Миша.

В дыму появляются две фигуры… а может, это только кажется Людмиле? Отец и мать смотрят на девушку с лаской и нежностью. Мама протягивает руки и исчезает в дыму, чтобы появиться вновь. Отец лишь улыбается, как улыбался каждый раз, когда приходил домой.

Слезы снова размывают их фигуры, а когда Людмила протирает глаза, то к небу поднимается обычный черный дым. В нем виднеется…

Слышится общий вздох и чей-то женский крик.

В дыму видна огромная фигура деда Миши, который показывает кукиш по направлению инквизиторских машин и беззвучно смеется. Людмила тоже улыбается сквозь слезы.

Вечереет и в сумерках особенно отчетливо видны языки пламени. Дом деда Миши рассыпается, крыша проваливается внутрь, а стены заваливаются одна на другую. Словно складывается карточный домик.

Инквизиторы давно уже уехали, а Людмила сидит на прежнем месте. Она не хочет уходить. Ведь только недавно она видела улыбку на морщинистом лице старика, а теперь…

Соседи тоже разошлись по домам и возле догорающих останков никого не осталось. Даже если Людмила снимет невидимость, то ее все равно никто не увидит.

Она утирает слезы. Такого у нее давно не было. Словно в плотине образовалась трещина, и медленно просочились соленые капли. Деда Мишу было жаль до рези в сердце. И в тоже время слезы словно омывают сердце и смывают былую мягкость, оставляя только жесткий камень.

Был человек, который ее понимал, и теперь этого человека нет. И она опять никому не нужна…

А Фердинанд? — шепчет сердце. — Ему-то ты точно нужна.

Как украшение в кровати, — с горечью отвечает мозг. — Больше ему ничего от меня не нужно. Даже розы он принес специально, чтобы возбудить меня.

Вот только почему они утром не пахли?

Едкий дым заползает в ноздри и заставляет Людмилу чихнуть. От чихания дергается голова, и обруч чуть сползает. Становятся видны ноги на грядке. Вряд ли кто ее видел, но все-таки осторожность не помешает. Обруч возвращается на место.

Она утирает слезы и встает с чурбачка. Глубоко вздыхает. Похоже, что прав был Левиафан, и нет смысла мстить только одному Павлу Геннадьевичу, ведь на его место придут другие «Павлы Геннадьевичи». И снова будут насиловать, и снова будут жечь, и никто не осмелится сказать им слово против.

Вот только где теперь искать артефакты? Где они могут быть?

Дым уже стал белым, редкие языки пламени все еще пробегают по обугленным бревнам. Сколько времени прошло, прежде чем с деревянного кругляшка встала не испуганная девушка, а мстительница, которая готова пойти на все? Желтый кругляшок луны бесстрастно взирает на пепелище. Спутница Земли тоже не видит ведьму, но она-то должна знать, что девушка там.

Почему инквизиторы не нашли тайник дома? Они обстукали все, но так ничего и не отыскали… И дед Миша постоянно обзывал Павла Геннадьевича гнилой тыквой…

Неужели он устроил тайник под этими желтобокими плодами? Зеленые плети в призрачном лунном свете и отблесках огня кажутся фантастическими змеями, которые уснули, но готовы проснуться и кинуться на того, кто осмелится их потревожить. Людмила аккуратно идет по грядкам, приближается к самой большой тыкве.

Под поваленным плетнем виднеется лопата. Вряд ли сейчас кто обратит внимание на то, что черенок пополз по земле, волоча за собой испачканный лоток.

Земля под тыквой начинает взмывать в воздух. Она шипит, попадая на неостывшие угли. Людмила не знает — будет ли там тайник. Она только надеется, что после черной полосы наступит белая и…

Стук!

Острие ударяется о что-то твердое. Вряд ли это обломок доски — дед Миша слишком сильно любил свой огород. А Властительный Иорданий теперь останется без огурцов…

Людмила начинает разгребать землю, поглядывая по сторонам. Никого. Зато под тыквой оказался небольшой тайничок, и плеть Калиматры шевельнулась в лунном свете, словно поприветствовала хозяйку. Все артефакты лежали на плотной дерюге, аккуратно сложенные хозяйственной рукой.

Ну что же, пришла пора их надеть.

Сейчас?

Да, сейчас, пока прах деда Миши взывает к мести. И начнет она все равно с Павла Геннадьевича.

Пленение

Ночь проходит как единый миг. Людмила до утра смотрит на тлеющие угли и ей кажется, что это дед Миша подмигивает ей из глубины пепелища.

С первым лучом солнца она в последний раз кидает взгляд на место, где нашел упокоение один из добрейших людей в ее жизни. Если бы Людмила сейчас посмотрела в зеркало, то заметила, как заострились черты красивого лица, как налилась кровью буква «В» на щеке. Челюсти сжались так крепко, что положи меж зубами стальной гвоздь — перекусила бы и его.

Рука сжимает плеть Калиматры, за поясом Ларинджины кинжал Харунта. Наручи Зифильды чуть позвякивают, когда соприкасаются с щитом Мантиры. Сапоги старого Круатоса поднимают девушку в воздух и она, благодаря обручу Затора, невидимой молнией уносится прочь.

Домой? Чтобы снова ударил откат? Нет. Сразу в прокуратуру. Дождаться Павла Геннадьевича и начать поход на Святую Инквизицию.

Людмила невидимым призраком опускается на подоконник своего маленького кабинета. Плеть проникает в приоткрытую форточку и срезает щеколду.

Невидимая Людмила устраивается в кресле и приготавливается ждать. В тишине кабинета, в котором она провела не один год своей жизни, кажется, что сердце грохочет погребальным набатом. Девушка мечтала об этом дне очень долго. Сегодня или все получится, или ее жизнь окажется напрасно прожитой.

Отступать нельзя. Теперь к отцу с матерью прибавился дед Миша. Его кровь тоже взывает к отмщению.

«Я иду к тебе, мама!»

Слова деда Миши вплетаются в стук сердца и делают его оглушительно громким. Неужели те, чьи голоса слышатся в коридоре не слышат эти мерные взрывы? Люди приходят и усаживаются на свои места. Они даже не догадываются, какое яростное чудовище находится в нескольких метрах за стеной.

Если матери деда Миши было что терять, то Людмиле терять нечего. И она невидима. Она может пройтись невидимым ураганом по кабинетам и коридорам. А если попадутся храмовники с Истинным взором, то это будут их последние минуты жизни.

Голоса раздаются громче. Похоже, что Павел Геннадьевич с кем-то спорит и этот кто-то…

Фердинанд!

То самое страшное, чего Людмила так боялась, похоже, начинается сбываться. Фердинанд идет вместе с Павлом…

И что?

А ничего. Она оставит его в живых, если не будет сопротивляться…

А если будет?

Невидимая плеть скользит по ноге хозяйки. Она словно подбадривает Людмилу, чтобы та не сомневалась в своем решении. Секундная стрелка на стене отсчитывает последние мгновения жизни Павла Геннадьевича. Вот сейчас он войдет и…

Плеть чуть сжимает икру, словно дает сигнал — подожди. Или это только кажется Людмиле? Она ловит себя на том, что правая рука чуть подрагивает на подлокотнике. Она почти всемогуща, осталась лишь кольчуга, но с этим мерзавцем она справится и без нее, а дальше…

Дальше она тоже со всем справится!

— Мы ее все равно найдем, это дело времени, — слышится голос Павла Геннадьевича, и он входит в секретарскую.

Плеть, словно почуяв настроение Людмилы, стремится размотаться, чтобы захлестнуть горло ненавистного инквизитора, но девушка придерживает ее ногой. За начальником идет Фердинанд и он может попасть под удар.

— Я знал, что ты не ссссможешшшшь, — в голове раздается голос Левиафана.

— Я смогу! — мысленно отвечает Людмила.

— Вот они, перед тобой! Убей их и иди дальшшшше.

— Да, сейчас…

Фердинанд кидает взгляд на Людмилу, вернее на ее кресло, но кажется, будто он смотрит прямо на нее. Сердце почти выскакивает из груди, а плеть рвется из рук. Еще немного и она выдаст себя. С какой же тоской он смотрит на пустое кресло…

И через несколько секунд он должен оказаться на полу?

Людмила помнит, как срезались тыквы от прикосновения кончика плети. Срезы чистые, словно нанесены лазером. И мякоть пополам с семечками летела в разные стороны…

— Вряд ли. Следы обрываются на том самом черноволосом храмнике, который в ту ночь едва не задержал колдуна с ведьмой. Он все рассказал, но вот портрету него разнится с тем, который дал наш друг.

Наш друг?

Вот это новости. Людмила никогда не слыхала о таком. Или он появился в ее отсутствие или информация об этом человеке была настолько скрытой, что о нем беседовали только вне прокурорских кабинетов.

Плевать! Сейчас все закончится! Сейчас…

Мужчины проходят в кабинет, а Людмила незримой тенью скользит за ними. Ей приходится сдерживать плеть, чтобы та раньше времени не взвилась карающей молнией.

Павел Геннадьевич садится на свое кресло, а Фердинанд на то самое место, где Людмила впервые облила его кофе. Он даже проводит рукой по бывшему обожженному месту. Сердце Людмилы снова екает. Он думает о ней?

— Да, мне тоже кажется, что она не настолько глупа, чтобы высовываться после смерти колдуна. Но каков оказался, а? Эх, таких воинов побил, скотина. А ведь он самому Властительному Иорданию огурцы поставлял.

— Да, отец их очень любит, — отвечает Фердинанд. — Жаль, что больше не отведает. У него с этим стариком была какая-то договоренность.

Если бы сейчас в центр стола ударила молния, то Людмила вряд ли стала менее удивленной.

Фердинанд — сын Властительного Иордания? Так вот кто его влиятельный отец…

— Ты не ссссможешшшшь… — снова голос в голове.

Плеть Калиматры отводится назад.

Я должна!

— Я слышал, что старик был сыном той самой Святой ведьмы, а Властительный Иорданий сумел остановить ее передвижение только ножом у горла выродка, — сказал Павел Геннадьевич. — Позвольте нескромный вопрос — а почему ваше отчество другое? Для конспирации.

— Да, вы совершенно правы в обоих случаях. И для конспирации, чтобы лишний раз у колдунов и ведьм не возникало желание убить меня, и отец также рассказывал историю о Святой ведьме. А еще он говорил о пророчестве, которое звучало как…

— Фердинанд чуть поглаживает на руке место ожога, его глаза устремлены на Людмилу, словно он ее видит. — «Однажды родится та, которая соберет волшебные артефакты и растопчет тысячелетнее угнетение. Тогда воцарится над Каурином эпоха расцвета, где колдуны и ведьмы не будут прятаться по закоулкам или влачить рабское существование. Человечество встанет рядом с магическим людом и начнется Золотая Эра развития».

Да, я пришла! У меня не все артефакты, но…

— Вот она, в центре комнаты. Как раз под люстрой! — раздается позади знакомый хрипящий голос и из-за портьер выступают пять инквизиторов с блестящими осколками в руках.

Людмила пытается опустить поднятую руку, но не может — она словно скована невидимыми оковами. Осколки направлены точно на нее и Людмила чувствует себя мухой, попавшей в липкую патоку.

Людмиле все же хватает сил повернуть голову и скосить глаза…

Она прекрасно помнит — какими стали ее родители на костре инквизиции. Это ужасное зрелище каждую ночь напоминало о себе. Черная кожа, вытекшие глаза, закопченные зубы, скрюченные пальцы…

И сейчас от стены отделяется такой же человек.

Рубцы ожогов изуродовали лицо до невозможности, но в общих чертах все же можно узнать батюшку Николая.

Он выжил? Это невозможно!

И все же вперед медленно выступал обгоревший человек. Ужасный призрак прошлого явился за своей жертвой.

— Не ожидала, ведьма? — произносит батюшка Николай. — А я жил только этой минутой.

— Снимите обруч, покажите нам эту тварь! — приказывает Павел Геннадьевич, который продолжает водить глазами по пустому месту.

— С радостью, — хрипит священник и надсадно кашляет.

Только спустя мгновение Людмила понимает, что это он так смеется. Злорадно, удовлетворенно. Как тогда, в подвале своего сгоревшего храма.

Скрюченные пальцы сдирают обруч с головы девушки. Она появляется в комнате и различает едва слышимый вздох Фердинанда. Людмила пытается вырваться из незримых оков, но ей снова это не удается. Шипит и постукивает по дорогому паркету кончик плети Калиматры. Оставалось лишь сделать движение… Одно лишь движение…

— Так-так-так, Людочка, очень интересно, — произносит Павел Геннадьевич. — И сапоги на месте и обруч, и даже щит Мантиры удалось добыть… Теперь я понимаю

— кто о нас рассказал тритонам.

— Я! Тебя!! Ненавижу!!! — это единственное, на что хватает сил у Людмилы, после этого твердеет и язык, не позволяя вымолвить ни слова.

— Снимите с нее артефакты, — снова приказывает Павел Геннадьевич, а Фердинанд…

А Фердинанд молчит и смотрит на Людмилу широко раскрытыми глазами. Батюшка Николай усердно сдирает добытые с таким трудом артефакты и бросает их на стол. Людмила чувствует себя манекеном, который отслужил свое, а теперь его разденут и выбросят на свалку.

Руки и ноги не двигаются. Язык кажется каменным и каким-то неподъемным. Лишь глаза… вот глаза сверкают ярче драгоценных камней. И все чаще взгляд останавливается на Фердинанде — он все также смотрит, но ничего не предпринимает.

— Унесите побрякушки, я потом их рассмотрю. И оставьте нас. Все!

Инквизиторы забирают со стола артефакты, и только после этого убирают осколки. Фердинанд не трогается с места, он все также продолжает смотреть на Людмилу. Девушка же опускает голову. По щекам стекают горячие слезы.

Я не смогла…

— Не надо было тебя в живых оставлять, — хрипит за спиной батюшка Николай. — Да плоть моя грешная…

— Отец Николай, вы тоже оставьте нас. Не протестуйте, нам нужно поговорить, а после ее заберут в пыточную, где она будет в полном вашем распоряжении.

Обгорелая рожа батюшки Николая скалится в предвкушении грядущего развлечения, и он кивает. Шаркающими шагами священник выходит из кабинета и закрывает дверь.

Фердинанд медленно поднимается, но его останавливает взмах руки Павла Геннадьевича.

— Останься, Фердинанд. Нам еще нужно кое-что обсудить.

— Зачем? — сдавленный голос Фердинанда заставляет Людмилу поднять голову.

— Чтобы быть свидетелем нашего разговора. Не стесняйся, я знаю, что вы имели связь. Вот только должны были трахнуться в гостинице, где были созданы все условия и где камер гораздо больше, чем у Людочки в квартире. Но ты почему-то отступил, хотя был с ведьмой один на один. Вряд ли твой отец упустил бы такой шанс, — усмехается Павел Геннадьевич.

Фердинанд вскакивает. Лицо его белеет до такой степени, что по цвету может соперничать с потолком.

— Да как вы…

— Не нужно злиться, Фердинанд Сергеевич. Это всего лишь мера предосторожности. Должен же у меня быть небольшой компромат на подчиненного. Или вы действительно думали, будто я настолько глуп, что не пойму

— для чего вы сюда прибыли? Еще бы, молодой, харизматичный, жесткий. А если бы удался поход против тритонов, то вас бы на руках занесли в мое кресло. Атак… Я и розы для Людмилочки подменил на более страстные, и вам в еду кое-чего подсыпал. Вы должны были трахнуть ее прямо там, среди влажных полотенец, в царстве бежевого кафеля.

В голосе Павла Геннадьевича звучат металлические нотки. Теперь перед двумя людьми стоит не хороший друг и товарищ, а жестокий верховный инквизитор. Человек, для которого жизнь остальных ничего не стоит.

Людмила снова выплевывает в его сторону:

— Я ненавижу тебя. И всегда ненавидела.

— Я знаю, Людочка. Я знал это с первого дня, как ты поступила на работу, оттого и было так сладко с тобой развлекаться. Даже иногда представлял на твоем месте сгоревшую мать. Она была той еще шлюшкой, а уж как радовалась, когда к ней в камеру заходили шесть-семь человек… Не дергайся! Есть же поговорка о том, что нужно держать друзей близко, а врагов еще ближе. Ты мой самый сокровенный враг, поэтому мы и были так близки. Неужели тебе не было приятно? — рука Павла Геннадьевича дергает за ворот блузки, и пуговицы весело скачут по поверхности стола.

— Оставьте ее! — выкрикивает Фердинанд.

Павел Геннадьевич с усмешкой смотрит на него. Так может смотреть умудренный жизнью учитель на нерадивого ученика, который пытается показаться умным и всезнающим, а на самом деле всего лишь корчащий рожи. Сколько было таких дерзких и наглых, которые рвались к власти? Много. Но всех их опередил Павел Геннадьевич, и сейчас он не собирается отдавать первенство.

— Фердинанд, у меня есть видеозапись ваших веселеньких потрахушек с той, которая решила стать новой Святой ведьмой. Этого достаточно для того, чтобы послать вас на самую крайнюю точку материка, дабы вы там несли святое слово белым медведям. Скажете, что это любовь? Между инквизитором и ведьмой? Не смешите!

Ноздри Фердинанда раздуваются как у молодого быка перед броском на врага. Людмила замечает, что суставы его пальцев белеют на спинке кресла. Еще немного и он не сдержится.

И что тогда?

— Остыньте, молодой человек. Вы сейчас покинете этот кабинет и напишете заявление по собственному желанию. Уверен, что папа найдет для вас более теплое и удобное местечко. А здесь вы не прижились — здесь нужны зубы и стальные когти. Правда, Людочка? — Павел Геннадьевич гладит девушку по щеке, убирая волосы.

— Я никуда не уйду, — цедит сквозь зубы Фердинанд.

— А ну поднял свою пафосную жопу и пошел вон из моего кабинета! — рявкает Павел Геннадьевич. — Я могу за секунду твою жизнь втоптать в дерьмо, поэтому не доводи до греха! Великий мученик простит мне этот поступок.

Людмила замечает, как рука Фердинанда тянется к треугольнику на шее. Неужели он будет атаковать Павла Геннадьевича? Неужели он заступится за нее. Она чувствует, что затаившийся в груди воздух просится наружу.

Два инквизитора стоят друг напротив друга, и руки на треугольниках. Пока что идет дуэль взглядами и неизвестно — чем она закончится.

Наказание

Говорят, что силы в основном покидают человека за несколько секунд до победы. Вроде бы доплыл до берега потерпевший кораблекрушение, но на последних метрах вода все-таки одолела его. Или путешественник падает за десяток шагов до ручья в оазисе. И уже нет сил подтянуться, чтобы припасть к желанной влаге.

Ведь кажется — вот, достиг, дошел, доплыл, но нет. Именно эти мысли и убивают оставшиеся силы, съедают последний рывок.

Фердинанд опускает голову и, не глядя на Людмилу, выходит прочь. Она еле сдерживается, чтобы не броситься следом. Но нет, он даже не обернулся. Его широкая спина выглядит так жалко, что наиболее органично на ней смотрелся бы плевок промеж лопаток.

Презрительный взгляд Павла Геннадьевича является завершающим штрихом к хлопку двери. Людмила остается наедине с тем, кого все эти годы яростно ненавидела.

Верховный инквизитор склоняет голову набок и снова протягивает ладонь, чтобы погладить Людмилу по щеке. Девушка отстраняется и тогда он бьет наотмашь.

Ладонь жесткая, похожая на деревянную доску. И удар получается хлесткий, заставляющий Людмилу отшатнуться назад. Следом идет еще один удар, от которого перед глазами вспыхивают звезды.

— Милая, не капризничай! Неужели ты забыла, благодаря кому еще жива и можешь носить эти тряпки? — вторая рука снова рвет блузку, и остатки пуговиц отлетают на пол.

Волна ненависти захлестывает Людмилу с головой. Даже третий удар не останавливает ее от броска. Она вырывает ворот и пантерой взвивается в воздух.

Плевать, если не выживу, но я доберусь до его горла! Перегрызу!

— Я убью тебя!

Яркая вспышка, гораздо ярче, чем от удара Павла Геннадьевича. Глаза слезятся, а ноги теряют опору…

Невесомость…

Падение в никуда…

В черную пропасть, откуда тянут руки многочисленные жертвы инквизиции. Они снуют где-то там, в глубине и ждут новую душу. Ждут новую историю. Хотят рассказать свою…

Падение заканчивается острой болью в ребрах. Людмила налетает спиной на кадку с пальмой, и деревянная посудина дает трещину. Или это трещат ребра?

— Это забавно. Я даже готов предоставить тебе еще один шанс, ведьма. Попытайся.

Сквозь пелену в глазах Людмила видит, как Павел Геннадьевич снимает отбросивший ее святой треугольник. Он делает руками приглашающий жест, мол, давай, вставай.

Девушка стискивает до боли зубы и пытается встать. Ноги разъезжаются на скользком паркете, и она падает обратно. Бьет кулаком по полу. Она должна встать!

— Ты мне так напоминаешь перевернутого на спину жучка. И я могу тебя раздавить с такой же легкостью. Неужели ты на самом деле думала, что сможешь справиться со мной?

Как же я тебя ненавижу!!!

Руки упираются в пол. Еще одно усилие. Получается привстать, а после и выпрямиться. После болевого шока от святого треугольника колени ходят ходуном, а руки отчетливо дрожат. Людмила отбрасывает волосы со лба. Блузка уже не застегивается, а длинные полы только мешают, поэтому она срывает ее с себя и остается лишь в бюстгальтере.

— А-а-а, ты хочешь эротичных игр? Что же, я не против этого. Можем даже последний раз устроить прощальный секс, — Павел Геннадьевич снимает и отбрасывает пиджак, расслабляет узел галстука.

— Я убью тебя, — срывается с губ Людмилы.

— Ну, это мы еще посмотрим, — улыбается верховный инквизитор. — Неужели ты не понимаешь, что осталась одна и никакой Фердинанд тебе не поможет? Ты должна молить меня о том, чтобы я подарил тебе быструю смерть, а ты все кочевряжишься. На колени!

Людмила в ответ на окрик хватает стул. Увы, Павел Геннадьевич гораздо сильнее и успевает перехватить его за ножки. Один рывок и Людмила остается без своего импровизированного оружия.

Инквизитор делает к ней быстрый шаг и хватает за волосы. Людмила вскрикивает и непроизвольно хватается за его запястье. Павел Геннадьевич впивается в шею слюнявым поцелуем. Вторая рука скользит по внутренней поверхности бедер, а после поднимается выше. От резкого движения рвутся лямки.

— Хм, они все такие же красивые, — Павел Геннадьевич пытается поймать губами сосок правой груди, но Людмила отталкивает его голову.

Она вспоминает, что у нее есть ногти, и на щеках верховного инквизитора расцветают алые полосы.

— Дрянь! — вскрикивает инквизитор и швыряет бывшего секретаря на ковер.

Он возвышается над ней победителем. Людмила замечает, что его ширинка оттопыривается. Его возбуждает борьба? Тогда пусть возбудится еще больше!

Увы, удар ноги приходится в бедро инквизитора, а вовсе не в пах, куда она так метилась. Он же набрасывается на нее яростным зверем и с рычанием рвет остатки одежды.

Людмила пытается вырваться, выползти из-под тяжелого тела, даже вновь пустить в ход ногти, но на этот раз Павел Геннадьевич начеку. В несколько движений он связывает ее запястья галстуком и пару раз бьет открытой ладонью по лицу.

Удары несильные, такие, чтобы лишь оглушить, но не дать потерять сознание. Верховному инквизитору она нужна соображающая и осознающая, что с ней делают.

Последние кружевные лоскуты отлетают прочь, и инквизитор устраивается между насильно расставленных ног.

— Тебе не должно понравиться, но если хочешь, то можешь… можешь называть меня Фердинандом.

Какая же у него гнусная рожа!

— Ой, да ты сухая, как сгоревшая кожа у твоей матери. Это не дело! — инквизитор плюет на ладонь и растирает влагу между ног Людмилы.

— Тварь! Как же я тебя ненавижу! — Людмила пытается укусить Павла Геннадьевича, но тот со смешком затыкает ей рот остатками бюстгальтера и жестким толчком врывается в нее.

На этот раз он наслаждается не покорностью девушки, а ее бессилием. Он внимательно смотрит, как чуть прикрываются глаза, когда он делает очередное движение бедрами. Людмила не стонет, сдерживается, но это даже хорошо — тем приятнее будет стон, когда она сдастся.

Теперь главное не собственное удовольствие, а ее унижение и боль. Она должна застонать и поэтому верховный инквизитор с силой раз за разом заполняет ее.

Если бы ненависть могла сжигать, то Павел Геннадьевич давно бы сгорел в двух лучах, бьющих из глаз Людмилы.

— Ник-то те-бе не по-мо-жет! Ты сго-ришь на кост-ре пос-ле пы-ток! — пыхтит верховный инквизитор над девушкой.

Она пытается сжать мышцы внизу живота, чтобы доставить ему как можно больше боли, но он не обращает на это никакого внимания и продолжает бешено врываться в девушку.

Он с удовлетворением смеется, когда видит в уголках глаз слезы бессилия. От этого издевательского смеха у Людмилы все внутри переворачивается. И она жалеет только об одном — зря замешкалась и не пустила в ход Плеть сразу же, как только вошла в кабинет.

— Я же говорил, что ты не ссссможешшшшь, — возникает в голове голос. И в этом голосе слышны нотки сожаления.

И от сожаления становится еще хуже. Словно она не оправдала чужих ожиданий и подвела весь мир. И инквизиторы будут также насиловать ведьм, как ее сейчас насилует Павел Геннадьевич. И на кострах будут гореть те, кому не посчастливилось показать свое магическое умение, и кто оказался не в силах прогнуться под существующий строй. И снова будут фильмы «рекомендовано Святой инквизицией». И снова храмы будут единственным бриллиантом среди нищенской грязи задушенного крестьянства.

— Я не спра-ши-ваю хорошо ли тебе, — инквизитор на немного останавливается, любуясь покрасневшим лицом Людмилы. — Мне, как и раньше, наплевать на это. Ты всего лишь дырка с клеймом. Пом-ни э-то!

«Дырка с клеймом» и это все на что она способна? Быть всего лишь дыркой с клеймом.

— Ты сможешь, маленькая ведьма! — вливается в сознание тягучей смолой знакомый голос.

Великий Кракен!

— Ты сможешь, маленькая ведьма. Ты задолжала Темным силам за Плеть Калиматры, и они хотят вернуть долг или получить замену…

Но как? Как?!!

— Вспомни, как ты забирала Плеть и произнеси заклинание.

Но сейчас нет пентаграммы, сейчас я не могу…

— Ты сможешь, маленькая ведьма.

Тот вечер, когда на экране трое инквизиторов в очередной раз насиловали девочку с клеймом на щеке насиловали Людмилу?снова встает перед глазами бывшего секретаря. И слова… Те слова из старинной книги.

— Гримадас! Ультарун! Поладор! — кричит Людмила.

— Что? Ты ме-ня хо-чешь рас-сме-шить? — пыхтит инквизитор. — Я не бо-юсь глу-пых за-кли-на-ний!

— Гримадас! Ультарун! Поладор! — кричит Людмила фальцетом.

Более тонкий звук вызывает зеленоватое свечение и сквозь него протискивается сиреневое щупальце.

— Глу-пая ведь-ма! Ты от-пра-вишь-ся в пы-точ-ную! — уже почти кричит инквизитор. Его глаза закатываются, а это означает только одно. — Я! Есть!! Суд!!!

При последнем слове щупальце находит свою жертву. Оно захлестывает инквизиторскую шею крепким арканом и дергает к себе.

Людмила впервые видит, как глаза надменного инквизитора расширяются от ужаса. Он продолжает извергаться, сучит ногами и машет руками, пытаясь ухватиться за кресла, за стол. Он видит на столе святой треугольник и тянется к нему, почти хватает, когда Людмила дергает за цепочку и отодвигает треугольник чуть дальше.

Щупальце неумолимо затягивает инквизитора в зеленый круг света, а он силится вырваться. Его рука хватается за лодыжку Людмилы и злорадная радость вспыхивает в глазах.

С каким же наслаждением она бьет другой ногой по этому ненавистному холеному лицу… Хруст сломанного носа сопровождается хрипением от полузадушенного инквизитора. Лодыжка освобождается, и Людмила отползает чуть дальше.

— Я обещала тебя убить, и я сделала это. За мою маму, за отца. Я всегда представляла, как сделаю это и сейчас я рада, что твоя душа не отправится ни в ад, ни в рай. Ты будешь вечным пленником Темных сил, а уж они постараются отомстить за смерть своих приспешников.

Сиреневое щупальце ненадолго замирает, пока Людмила говорит о накипевшем. Лицо инквизитора красное, словно только что вышел из сауны. И выражение на лице… Недоумение, обида, злоба — Людмила долго думала о том, что будет на лице инквизитора в последние мгновения его жизни, что сейчас просто любовалась сменяемой гаммой чувств и эмоций.

Он не ждал этого. Он только что был всемогущим, а сейчас… Людмила чувствует, что ее разбирает смех. Павел Геннадьевич так смешно и забавно выглядит, пока его затаскивают внутрь зеленого круга…

Последний хрип, последняя вспышка света и на ковер падает ботинок верховного инквизитора. Всего лишь ботинок остался от наводящего ужас Павла Геннадьевича.

Смех рвется из груди Людмилы. Она смеется точно также, как смеялся юный инквизитор возле двух горящих тел.

Помощь

Сколько прошло времени, прежде чем стих последний смешок?

Людмила не знает. Она лежит на ковре и чувствует себя такой опустошенной, будто осталась на Земле одна оболочка, а душа улетела в небесную высь. Боль саднила где-то вдалеке, будто надоедливый комар, который залетел ночью в темную комнату.

— Тебе нужно всссстать и двигатьсссся дальшшшше, маленькая ведьма, — снова возник в голове голос Левиафана.

Куда двигаться? Наружу, где поджидают инквизиторы и обгорелый батюшка? Или в окно, чтобы упасть на асфальт и покончить с этой жизнью? А что — попадает к темным силам и будет вечно наблюдать за мучениями инквизитора…

Как же ей удалось открыть портал в потусторонний мир? Неужели оказались правдой слова мамы о мужском семени: «Помни, дочка, что без мужского семени ведьминская сила пропадет. У меня есть папа, а у тебя тоже будет любимый мужчина»?

И в этот раз ведьминская сила оказалась до такой степени наполнена ненавистным семенем инквизитора, что даже не пригодилась пентаграмма?

— Всссе ответы ты получишшшшь потом, ссссейчасссс выбирайсссся!

— Куда? И как? В окно?

— Да! — грохочет голос Великого Кракена.

Они серьезно? Или хотят моей смерти, чтобы к ним вернулись артефакты?

Людмила силится приподняться на локте, но это оказывается нелегким делом. Тело словно налито свинцом, и каждое движение вызывает приступ острой боли. Откат от заклинания без пентаграммы бьет по нервным окончаниям оголенным проводом с большим напряжением.

Надо, опять надо! Всю жизнь кому-то что-то от нее необходимо. Нет бы, просто отстали от нее и дали спокойно умереть…

— Двигайсссся, ведьма. Он долго ждать не будет!

Он? Кто он?

Людмила чувствует себя мокрой тряпкой, по которой проехал асфальтоукладчик. Подняться и сесть на ковре сейчас кажется одним из героических подвигов, какие совершали в прошлом легендарные колдуны.

Но это злое слово «НАДО».

Через боль, через страдания, через муки…

Надо подняться и сесть.

Сухожилия скрипят, губа оказывается закушенной до такой степени, что вниз тянется медленная капля крови. Руки дрожат, но все-таки отталкиваются от ворса.

Да! У нее получается сесть!

— Поторопись! Они уже близко!

Хорошо Кракену командовать за тридевять земель, а оказался бы он сейчас на ее месте…

И кто они? Инквизиторы?

За дверью раздаются голоса, и в дверь раздается осторожный стук. Тактичные… Чтобы их демоны разорвали на тысячи кусочков…

Надо встать! Надо!

Какое же противное слово!

Стон вырывается у Людмилы, когда получается привстать на корточки. Теперь распрямить ноги и можно будет сделать пару шагов…

Снова стук, на этот раз смелее.

— Павел Геннадьевич, с вами все в порядке? — слышится мужской голос.

— Бысссстрее, маленькая ведьма. Бысссстрее!

— Да я и так спешу! Не мешайте!

Этот хрип вырывается у нее? Что у нее с голосом?

На этот раз в дверь уже не стучат, а бьют со всей силы ногой. До окна рукой подать, но где набраться сил на эти движения?

— Именем Святой Инквизиции! — кричат за дверью, следом идет грохот взрыва и массивная дверь падает на пол.

В проем влетают мужчины и тут же направляют осколки на Людмилу. Тело снова парализует неведомая сила, а за окном…

За окном пролетает синее чешуйчатое крыло…

— Ты не усссспела, маленькая ведьма, — с сожалением говорит Левиафан.

Не успела… Так много горечи в этих словах.

Не успела… Людмила слабо улыбается, когда к ней подскакивает обгорелый батюшка Николай.

Не успела…

Даже пощечина не выводит ее из того блаженного состояния, в какое погружается душа Людмилы.

Я все успела, а дальше хоть трава не расти!

— Нет! Мы же договаривалиссссь на большшшшее! — в ярости повышает голос невидимый Левиафан.

— Где верховный инквизитор? — брызжет слюной батюшка Николай. Людмила отвечает им обоим:

— Отстаньте от меня! Я больше ничего не хочу…

И на самом деле — полнейшая апатия накрывает пуховым одеялом, сквозь которое слышны какие-то звуки. Она садится на ковер и даже не пытается прикрыться. Плевать на все. Крики раздаются так издалека, словно из другого дома, где веселые хозяева вовсю развлекают гостей.

Что будет дальше — да плевать! Все одно когда-нибудь она умрет, так почему бы не сейчас? В этот прекрасный день, когда она видела недоумение, страх и ужас на лице своего заклятого врага. А как смешно Павел сучил ногами, когда его затягивало в портал…

Батюшка Николай поднимает руку, чтобы ударить Людмилу, но застывает забавной статуей.

Да, он тоже смешной. Смотрит за спину Людмилу, как будто там есть что-то важнее удара. Пусть бьет, сейчас уже ничего не тронет ведьму, которая с улыбкой готовится взойти на костер. Еще немного и она увидит своих родителей. Сможет их обнять и расскажет, что отомстила за их смерть.

Улыбнется ли мама? Или покачает головой? А что скажет отец? И важно ли это сейчас?

Но почему батюшка Николай медлит? Почему он застыл? Почему крики за спиной напоминают не радостные, а крики ужаса? Что там происходит?

Да плевать! Чтобы не происходило — это уже мало касается ведьмы, которая одной ногой ступила на эшафот. Ее отпускает из невидимого плена, а глаза батюшки Николая сужаются от злости. Неужели это его ловят на силу осколков?

Но кто?

— До чего же ты везучая, маленькая ведьма, — слышится в голове голос Великого Кракена.

Везучая? Почему?

Обожженное лицо батюшки Николая брызжет алыми кляксами, когда в него впивается чужой кулак. Священник так смешно взмахивает руками, как будто хочет взлететь коршуном над этой бренной землей. У него получается оторваться от ковра и в его грудь бьет синяя молния. Такие молнии слетают с неба во время грозы, либо из инквизиторских треугольников…

Людмила не верит своим глазам — батюшка Николай отлетает к окну, бьется спиной о пластиковую раму и исчезает в проеме. Только след от окровавленной ладони остается на косяке. Словно поставил подпись в гостиничной книге и ушел. Ушел насовсем. Так просто?

Городской шум приходит на место крика улетевшего священника. Слышны сирены машин Святой инквизиции, где-то невдалеке раздается стрекот вертолета. Это не может стрекотать священник, значит, это вертолет. Зачем он прилетел?

— Люда!

Какой знакомый голос. Она уже слышала его раньше. Да-да, совершенно точно — слышала. И он ей нравился. Он и сейчас ей нравится, этот мужской голос. Бархатистый, успокаивающий, словно ласкающий душу. А руки, которые подхватили ее и уложили на ковер? Да-да, они тоже нравятся. Они совсем недавно ласкали ее и эти приятные воспоминания прорываются сквозь накатившую апатию.

— Люда! Очнись! Где Павел?

Это Фердинанд. Это он. Сердце прыгает в груди, когда в поле зрения попадают его глаза. На его красивом лице видна кровь, а на лбу поблескивает глубокая царапина.

Он вернулся за мной? Он меня не бросил?

Людмила слабо улыбается и касается щеки Фердинанда. Движение настолько легкое, что не потревожило бы и задремавшую бабочку на бутоне роз.

— Он умер! И я умираю. Оставь меня…

— Людочка, девочка моя любимая, нам надо уходить!

Девочка… Он назвал меня любимой девочкой… Как приятно…

Это добавило еще одну эмоцию, которая начинает выталкивать из апатии. Хочется поцеловать его, но почему-то он ускользает и пытается поставить ее на ноги. Зачем? Тут и так хорошо…

И тут взгляд падает на других инквизиторов. Так вот почему застыл батюшка Николай, и вот почему были слышны крики — люди лежали в позах брошенных кукол. Словно какая-то нерадивая девочка поиграла и разбросала кукол по углам, лишь бы не убираться и создать видимость чистоты. Но вряд ли эта девочка испачкала бы любимых кукол вишневым варением.

А вот Фердинанд испачкал…

Они все мертвые? Пять человек в комнате, превратившейся из кабинета верховного инквизитора в усыпальницу веры. Не надо было выбрасывать батюшку Николая из окна — тогда бы получилось четное число и всех можно было бы красиво уложить шестилистником…

— Людочка, да очнись же ты! Нам нужно уходить!

А вот кричать не надо… Или надо? Крик тоже побуждает вынырнуть из апатии, и Людмила уже более осмысленно смотрит на Фердинанда. Он бросил ее! Он оставил ее в руках Павла Геннадьевича!

И теперь вернулся…

— Зачем ты вернулся? — срывается у нее с губ.

Он пытается что-то на нее надеть. Что это? На руках защелкиваются красивые наручи, их медная окантовка напоминает переплетение змей. Что-то знакомое. Да это же наручи Зифильды. Артефакт! И остальные артефакты тоже здесь. Лежат на поверхности стола, как будто их и не уносили. И еще один, незнакомый, но много раз виденный в книге Апьториса.

— Это же кольчуга…

— Да, кольчуга Сауруса! Подними руки, дай мне ее застегнуть.

Серебристая, легкая на вес, она покрывает Людмилу словно рыбьей чешуей. Холодок пробегает по коже, когда серебристая кольчуга касается покусанных сосков. Людмила поднимает глаза на Фердинанда.

— Но откуда? Откуда она у тебя?

— Надо было внимательнее изучать документы начальника, — легкая усмешка появляется на губах Фердинанда и тут же пропадает, когда он кидает взгляд на окно. — Она всегда была здесь, в прокурорском хранилище. Людочка, прошу тебя — поторопись. Я люблю тебя, но если не поторопимся, то останемся здесь вместе с остальными инквизиторами.

Я люблю тебя…

— Почему ты меня оставил? — спрашивает Людмила, когда на талии застегивается пояс Ларинджины.

— Я ничего не мог тогда сделать. Мне пришлось уйти, — желваки Фердинанда ударили в щеки с такой силой, что на миг Людмиле показалось, будто они прорвут тонкую кожу. — Я не мог иначе.

— Зачем ты мне помогаешь?

Фердинанд оглядывается на окно, смотрит на упавшую дверь, за которой издалека слышны крики. Он вздыхает и заглядывает в глаза Людмилы. Девушке кажется, что он смотрит глубоко в душу, туда, где свернулась клубочком и плачет маленькая девочка, у которой только что убили родителей. Кажется, что он сейчас утешит ее, погладит по голове, но вместо этого он протягивает сапоги Круатоса.

— Я устал видеть, как мой народ страдает оттого, что кто-то один решил — будет так и не иначе. Все инквизиторы — колдуны, но почему-то они возвышаются над другими колдунами, которым повезло чуть меньше. Так не должно быть. Это несправедливо.

— Но ты же повел инквизиторов против тритонов…

Снова легкая усмешка касается губ Фердинанда.

— Думаешь, что только ты одна можешь заполнять легкие жидкостью и предупреждать Великого Кракена о готовящейся атаке? Я ненавижу своих собратьев по вере, и знал, как можно нанести удар святой инквизиции.

— Он тоже был у меня, маленькая ведьма, — раздается в голове Людмилы голос Великого Кракена. — И я рассказал ему о тебе.

— От Кракена я и узнал, кто работает рядом с Павлом. Я знал, что кто-то готовится стать Святой ведьмой, но не знал — кто именно.

— Как?

— Мне рассказал об ищущей женщине демон Кричинский предгорий. А потом прокричал вампир Лиарус, у которого взяли сапоги старого Круатоса. Я даже устроился поближе к кольчуге Сауруса, чтобы иметь возможность присоединиться к ведьме. А когда я зашел к тебе в гостиницу… Я не знал, что тогда на меня нашло. Хотел просто поговорить, но у Павла были свои планы. Держи, — Фердинанд помогает укрепить щит Мантиры.

— И ты вернулся.

— Да, потому что в небе появился синий дракон.

— Кто? — переспрашивает Людмила, засовывая кинжал Харунта за пояс.

— Синий дракон. Он пролетал над городом в то время, когда появилась прошлая Святая ведьма.

«— Бысссстрее, маленькая ведьма. Бысссстрее!» — кажется, так говорил Левиафан перед тем, как за окном мелькнуло чешуйчатое крыло.

Вот что он имел ввиду.

Людмила берет в руки кинжал и плеть.

Могущество.

Это то слово, которым можно описать сейчас состояние Людмилы.

Сила.

Второе слово приходит на ум, когда по телу пробегают разряды тока. Мудрость.

Третье слово возникает после водопада знаний, которое обрушивается на ведьму.

Людмила поднимает глаза на Фердинанда. Крики за стеной слышатся все ближе. Еще чуть-чуть и в кабинет ворвутся.

— Я могу читать мысли.

— Я знаю.

— Я могу видеть прошлое.

— Я знаю.

— Я могу сделать этот мир чище.

— Летим же в конгрегацию. Пора освобождать мир Каурона от паразитов.

Людмила обнимает Фердинанда за плечи и притягивает к себе в горячем поцелуе. И ни один из колдовских артефактов не воспротивился соприкосновению с инквизиторским треугольником.

Зеваки потом рассказывали, что из разбитого окна прокуратуры, откуда до этого вылетело обгоревшее тело священника, вылетело облачко серебряного тумана и понеслось над городом со скоростью брошенного камня. И неслось это облачко над крышами домов, в которых демонстрировались фильмы с пометкой «одобрено святой инквизицией». Оно летело над площадью со стоящими обугленными столбами, где издали свой последний крик неудачливые колдуны и ведьмы. Оно мелькнуло над домом Людмилы, в котором шел обыск и извлекались запретные ингредиенты.

Останавливается облачко недалеко от серого массивного здания Святой конгрегации. Серебряный туман рассеивается и перед сотней хмурых инквизиторов возникает целующуюся пара. Окровавленный инквизитор и почти обнаженная ведьма, тело которой облегает сверкающая на солнце чешуя. Они целуются так, как будто нет перед ними толпы народа с поднятыми треугольниками в руках. Как будто не парит в небе черный вертолет, чьи орудия нацелены на пару. Целуются так, словно в последний раз…

Бой за любовь

Когда спустя пятьдесят лет Сергей Павлович Геворов рассказывал своим правнукам о той страшной битве, в которой ему посчастливилось уцелеть, то дети смотрели на него с восхищением. А взрослые внуки неодобрительно покачивали головами — совсем старик из ума выжил, если такие ужасы рассказывает детям. Они же не уснут потом. И даже если такое было, то оно случилось целое поколение назад.

И были сняты фильмы о пришествии Святой ведьмы, и были сложены песни, и нарисовано много картин, но это уже было потом. А в тот день молодому инквизитору, поставленному в оцепление конгрегации, было страшно.

Он наблюдал, как красивая девушка оторвалась от предателя-инквизитора и сделала шаг вперед. Это было словно сигналом к действию и Сергей Павлович Геворов тоже выпустил молнию из святого треугольника.

Сотня молний! Да от ведьмы даже воспоминания не должно остаться! Ни от нее, ни от предателя-инквизитора. Конечно же — предателя! Иначе почему он вместо того, чтобы постараться нейтрализовать ее, хотел заслонить женщину с буквой «В» на щеке?

— Вот и все! А сгоняли-то нас с такими глазами, будто высшие демоны восстали против конгрегации! Фигня это, Cepera! — улыбнулся тогда сосед Сергея Павловича, Димка Малышев.

Тот еще прохиндей, всегда норовил что-нибудь слямзить, а потом хлопал невинными глазами и отказывался. Но в этот раз взгляд невинных глаз указал на огромный горящий костер, по которому продолжали хлестать разряды святых молний.

Никто не должен выжить под таким обстрелом. Ставили как-то эксперимент и от двадцати молний металлическая болванка, весом в триста килограммов, превращалась в лужицу раскаленного металла. А тут сто молний. Ничто живое не могло устоять.

— Прекратить обстрел! — спустя пять минут прокричал архиепископ Илья, командир боевых инквизиторов.

Молнии перестали хлестать мгновенно, словно инквизиторы только и ждали этого распоряжения. Всем было интересно — что там, на месте двух людей, которые навеяли такой ужас на конгрегацию.

В этом месте Сергей Павлович Геворов всегда делал паузу и окидывал маленьких слушателей слезящимися глазами. К тому времени дети становились зачарованы его рассказом и начинали наперебой спрашивать

— что было дальше? Особенно громко кричала маленькая Вера, она даже подпрыгивала от нетерпения.

— Что было дальсе, дедуська Сереза? — кричала маленькая Вера, а старик лишь улыбался и держал паузу.

Пауза длилась всего пятнадцать секунд. Ровно столько длилось и стекание извивающихся синих молний с прозрачного купола, внутри которого стояли двое. Мужчина и женщина. Предатель-инквизитор и Святая ведьма.

Они стояли с тем скучающим выражением на лице, какое по утрам бывает у людей, ожидающих автобус. Пара терпеливо ждала, пока стихнут последние синеватые отблески молний. Потом купол беззвучно лопнул, и женщина сделала еще один шаг вперед.

Сергей Павлович в этом месте тоже делал небольшую паузу, но на этот раз короткую, чтобы передохнуть и чуть повысить голос, пародируя женщину.

— Я предлагаю вам сложить треугольники и уйти. Предлагаю всего лишь раз и надеюсь, что вы будете благоразумны и примете мое предложение, — так сказала красивая женщина. Она сказала это негромко, но ее расслышали даже задние ряды. Она улыбнулась и чуть вильнула рукой.

С ее руки тогда соскользнула черная змейка, которая начала увеличиваться в длину и извиваться, словно живая. Лишь спустя годы Сергей Павлович узнает, что это была плеть Калиматры. В то время ему казалось, что это пляшет и извивается черная гадюка. Ведьминская черная гадюка.

— Мы не уйдем, и ты это знаешь! — прокричал архиепископ. — Лучше сама проваливай, пока…

- Я предложила… — прервала его женщина и обвела взглядом собравшихся инквизиторов. — Что же, пусть будет так.

К чести святой церкви, надо сказать, что ни один не дрогнул и не убежал. Даже Димка Малышев, рука которого дрожала от напряжения, когда он сжимал треугольник. Даже он не убежал и продолжил смотреть невинными глазами на стоящую смерть в женском обличии. Никто не убежал и все также принялись выпускать молнии по женщине.

Сергею Павловичу всегда сдерживал смешок, глядя, что на этом моменте маленькая Вера засовывала себе кулачок в рот и прикусывала молочными зубками указательный палец. Сейчас сдерживал смешок, а тогда, пятьдесят лет назад, ему было не до смеха. Тогда ему было страшно, когда сквозь прозрачный купол улыбнулась женщина в серебряной кольчуге.

Возможно, она улыбнулась не ему, а всем, но в тот момент молодому инквизитору Геворову стало жутко до дрожи в ногах. Он видел, что предатель-инквизитор положил руку на плечо женщине и та склонила голову, как будто в чем-то провинилась.

И в этот же момент змея-плеть бросилась на инквизиторов…

Сергей Павлович всегда опускал подробности — все же его слушали дети. Да и в фильмах, песнях и сказаниях было четко указано, что Святая ведьма всего лишь выбивала треугольники из рук инквизиторов…

Но это было не так. Казалось, что само небо покраснело от брызг крови. Плеть со свистом сновала между рядами инквизиторов и косила людей десятками. Так умелый косарь срезает за раз целый ворох травы. Но это был не косарь, а всего лишь женщина, которая пошла против Святой Инквизиции. И она улыбалась, хотя по ее щекам текли слезы.

За одну минуту девяносто девять молодых, пышущих здоровьем человек превратились в девяносто девять кусков мяса.

Сергею Геворову тогда повезло в том, что на пути плети оказался Димка Малышев, и в том, что находился с краю, и в том, что успел пригнуться…

Сергею Геворову повезло притвориться мертвым. Он затаился среди своих боевых коллег и молил небеса лишь об одном — чтобы демоническая плеть не вернулась. На груди Сергея Геворова лежал Димка Малышев и его невинные глаза смотрели на друга с укоризной. Он словно спрашивал — почему я умер, а ты еще живой?

Все это пропускал Сергей Павлович Геворов в своем рассказе, переходя сразу к тому, что ведьма с мужчиной неторопливо тронулись в путь. Они шли прогулочным шагом, неторопливо приближаясь к серой громаде конгрегации, двери которой уже были забаррикадированы, а на крыше стрекотал готовящийся взлететь вертолет.

Увы, взлететь ему не суждено — женщина лишь подняла руку, и черная змейка плети взвилась выше здания. Всего лишь одно движение и стрекот прекратился, словно она выключила звук крутящегося винта. Уже потом найдут разрубленную пополам машину и поседевшего пилота в ней. Сейчас же пара приближалась к дверям конгрегации.

Сергей Павлович видел, как женщина посмотрела в его сторону и хотела было дернуть смертоносной рукой, но мужчина-предатель лишь покачал головой, и женщина отвернулась. Молодому инквизитору была дарована жизнь.

Сергей Павлович рассказывал детям почти все вплоть до того момента, пока пара не поднялась по ступенькам к центральным дверям. Да, он слышал звук взрыва, и краем глаза зацепил разлетающиеся осколки, но центральное его внимание было приковано к небу — на фоне серых облаков пролетел синий дракон. После этого молодой инквизитор потерял сознание.

А когда очнулся, то уже все закончилось. И он не видел, что творилось дальше.

А дальше Людмила заходит в здание конгрегации, вход в которое запрещено под страхом смертной казни всем людям с буквой на щеке. Фердинанд идет рядом и ее ладонь в его ладони. Они заходят в смертоносное здание, из которого еще недавно шли приговоры и резолюции. Они заходят в логово инквизиции.

В огромном холле стоят пятьдесят высших архиепископов. Это уже не те неопытные юнцы, которых бросили на Святую ведьму в надежде на ослабление врага. Нет, это уже матерые волки, и за плечами каждого не одно загубленное тело еретика в попытках спасти бессмертную душу.

— Я не буду предлагать вам уйти… Но я даю вам шанс раскаяться и отречься от той жестокой веры, которую проповедуете огнем и мечом, — говорит Людмила.

Они не отрекутся. Они до последнего будут надеяться победить меня… Глупцы!

— Отправляйся к своим демонам, ведьма! — восклицает Григорий Ильич. — Надо было тебя раньше прикончить, дьявольская секретутка!

Людмила опускает голову, когда по возникшему прозрачному щиту начинают бить фиолетовые молнии. Гораздо сильнее, чем в прошлый раз, но их силы тоже недостаточно для пробития магии ведьм и колдунов.

Людмила ощущает, как в эту секунду тысячи и тысячи колдунов и ведьм посылают ей свои силы. Все только для того, чтобы продержалась Святая ведьма. Все только для того, чтобы обезглавила инквизиторскую гидру.

— Позволь мне вступить, — спрашивает Фердинанд.

Сергей Павлович Геворов за бликами молний не видел, что Людмила отдала плеть Калиматры Фердинанду и уже с его подачи нашли смерть девяносто девять молодых инквизиторов. И сейчас плеть снова затанцевала черной змеей перед архиепископами.

— Я даю им шанс отступить, — говорит Людмила, наблюдая сквозь стекающий огонь за глазами Ильи Григорьевича.

— Они не отступят, — тихо говорит Фердинанд.

— Я знаю, но не могу иначе.

Молнии бьют и вслед за ними летят заклинания усмирения демонов, обездвиживания ведьм, паралича колдунов. Смертельные заклинания наполняют воздух зала конгрегации, но ни одно из них не достигает конечной цели.

— Я больше не могу ждать, остальные могут уйти, — шепчет Фердинанд.

— Я не могу иначе, — опускает голову Людмила. — Они тоже должны получить шанс на жизнь.

Фердинанд кривится и взмахивает плетью. За считанные секунды холл конгрегации начинает напоминать площадь перед зданием. Слезы еще сильнее начинают течь по щекам Людмилы.

— Мы должны пройти, — говорит Фердинанд. — Ведь ты сама хотела стать Святой ведьмой.

— Я знаю, но никогда не думала, что будет столько смертей, — говорит Людмила, когда натыкается на взгляд застывших глаз Ильи Григорьевича.

— Ты не виновата, таков мир, который ты должна изменить. Если сейчас отступишь, то смертей будет гораздо больше.

— Ты прав, но я все равно не могу поверить в происходящее.

— Нам нужно добраться до моего отца. На нем держится вся инквизиция, а без него вся эта глыба рухнет. Идем же, пока он не убежал подземными переходами.

Людмила кивает, но не торопится идти. Фердинанд не слышит того, что слышит она.

— Не бесссспокойсссся, вссссе подземные ходы завалены. Иорданию не выбратьсссся.

А дальше начался проход по конгрегации, который в истории назвали Днем Горящего Треугольника.

Молнии бьют. Заклинания падают с каждого угла. Инквизиторские артефакты изрыгают из себя саму смерть и сгорают после применения.

Людмила и Фердинанд идут…

Ничто и никто их не может остановить.

Людмила уже не разбирает из-за слез — куда ей идти. Твердая рука Фердинанда поддерживает девушку за локоть и направляет ее шаги.

Из кабинетов выскакивают испуганные чиновники и падают на колени, срывают с себя треугольники, либо целятся в пару. Сорвавшие треугольники люди остаются в живых, чтобы потом рассказать о проходе двоих всемогущих человек. Иная участь ожидала тех, кто поднимал против них треугольники.

На последнем, десятом этаже конгрегации выстроилась личная защита Властительного Иордания.

Всего пять минут понадобилось Людмиле и Фердинанду, чтобы оказаться возле двери Иордания. Охранники смогли задержать, но в итоге их кровь слилась с ковровым покрытием. Ворс с радостью впитал неожиданное подношение.

Дверь из красного дерева, украшенная золотыми переплетениями с треугольниками внутри должна вызывать ропот и благоговение перед входящим человеком, но Людмила перед ней испытывает лишь усталость.

Ей уже ничего не хочется, кроме как свернуться калачиком и уснуть. Пусть даже среди мертвых тел, но погрузиться в сон, где не будет всего этого.

Там будет костер, и там будут горящие родители…

— Осталось немного, милая, — поглаживает по плечу Фердинанд. — Потерпи чуть-чуть.

Людмила только кивает. На другие эмоции сил не остается. Еще чуть-чуть, а что дальше? А дальше неизвестность.

Дверь открывается…

Сама по себе, без воздействия плети. Она открывается торжественно, будто пару ждали, и сейчас навстречу выйдет щекастая помощница Властительного Иордания с хлебом-солью в руках.

Но никто не выходит.

Фердинанд снова пытается закрыть грудью Людмилу, но она опять его опережает и шагает в кабинет.

Алые портьеры на стенах, алые занавеси на окнах, алый ковер на полу. Золото и блеск драгоценных камней стремится ослепить. Запах ладана настолько силен, что почти что сбивает с ног. Кабинет поражает своим великолепием и дорогой отделкой.

И в центре этого великолепия стоит большой стол из сандалового дерева, а из кресла на входящих смотрят два блестящих глаза. Древний старик. Людмила всегда Властительного Иордания помнила старым, но на экранах телевизора и плакатах ему всегда убавляли возраст. Короткая стрижка, волосатые уши и морщины… Всюду морщины, как будто кожа Иордания из резины и вот-вот ее начнут накачивать, чтобы лицо расправилось и кожа натянулась. Расшитая золотом сутана выглядит тяжелой из-за обилия драгоценностей и разноцветных камней.

— Сынок, ты все-таки дошел. Я рад. Ты весь в своего отца, я тоже в свое время довел Святую ведьму до этого кабинета, — на лице Властительного Иордания возникает некое подобие улыбки. — Значит, пришло мое время освобождать трон инквизиторской власти.

Если голос можно назвать ржавым, то как раз такой голос звучит из уст старика. Скрипучий, неприятный, ржавый. И у Людмилы от этого голоса почему-то замирает сердце.

— Что? — переспрашивает Фердинанд, пока плеть Калиматры хлещет по стенам и окнам в поисках затаившегося врага.

— Ах, да, ты же не знаешь, что я в свое время помогал прошлой Святой ведьме завоевать трон. Веселые были деньки. Она тоже мне поверила, а я… А я сначала убил предыдущего Властительного, его звали Захарий, а потом занял его место. А Святая ведьма отправилась следом за Властительным… Теперь, видимо, пришел мой черед стать «Захарием», — улыбка снова появляется на губах Властительного Иордания.

Жертва

Людмила не хочет удивляться, но брови против воли лезут вверх.

Как же так?

Ведь дед Миша совсем по-другому рассказывал. Ведь было все иначе. Или нет? Что он говорил — Властительный Иорданий заслонился щитом из маленького Миши?

Древний старик бросает в их сторону фотографию. Фердинанд поднимает ее и, после короткого взгляда, протягивает Людмиле. На пожелтевшей от времени фотографии трое, мужчина обнимает одной рукой красивую женщину, а другой рукой придерживает двухлетнего ребенка. Обычная семейная фотография, вот только в правой руке женщины щит Мантиры, на талии пояс Ларинджины, а на ногах сапоги Круатоса…

— Чего глазами хлопаешь, ведьма? Не ожидала Лариса от меня такого, это да. И глазищи у нее стали по чайному блюдцу, как у тебя, когда мои подручные затащили Мишку. Жаль его, конечно, но я его породил, по моему же приказанию его и убили за помощь новой Святой ведьме. Да он и сам не знал толком — кто его настоящий отец. Лариса никогда не говорила ему, хотела сказать после того, как мы справимся с верхушкой инквизиции. А я вроде как охранял их от вездесущих шпионов. Какая же она глупая… Как и ты, Святая Ведьма, — кривится старик и переводит взгляд на сына. — Фердинанд, я уже стар, я очень стар. Я могу отдать душу Великому мученику в любую секунду. Я сам поставлю тебя Властителем, только дай мне увидеть, как ты убьешь эту ведьму… Не разочаруй меня, как твой старший брат…

Смех старика напоминает карканье дряхлого ворона. Людмила уже не понимает — смеется он или кашляет? Она во все глаза смотрит на Фердинанда — неужели это все подстроено?

— Ты… Ты с ним заодно?

— Нет, я с тобой, — после секундной паузы отвечает Фердинанд.

— Скажи мне правду, хоть сейчас скажи — это все ради трона Властительного инквизитора?

Фердинанд качает головой в ответ.

— Нет, это все ради освобождения народа. Я с тобой.

— Убей ее, глупец! Убей и в твоих руках будет все! Власть, сокровища мира, право карать и миловать. К твоим ногам упадут прекраснейшие женщины, тебя будут восхвалять певцы и писатели. Тебя ждет чудесное будущее, только убей ее, Фердинанд! — восклицает Иорданий и откидывается на спинку кресла.

Людмила смотрит на своего спутника. Она не знает — чему верить. Когда она сюда шла, то у нее была цель — отомстить за деда Мишу. Девушка не ожидала такого поворота событий.

— Убей ее, Фердинанд. Перед уходом я хочу увидеть смерть еще одной Святой ведьмы. Убей и занимай мое место. Такая четко отлаженная машина, как святая инквизиция, будет двигаться дальше независимо от того, кто встанет у руля. Или вы и в самом деле хотите все изменить? — старик смотрит на Фердинанда.

Смотрит выжидающе, словно решает — достойного сына он вырастил, или очередное разочарование, которое способно только выращивать огурцы.

Фердинанд молчит. Изумрудные глаза не отрываются от Властительного Иордания ни на миг, будто бы тот загипнотизировал сына и теперь вытягивает из него всю решительность.

— Я не хочу продолжать твое дело, — произносит Фердинанд сдавленным голосом.

— Глупец! А что ты хочешь делать? Дать свободу колдунам и ведьмам? Эти выродки рода человеческого сразу же подомнут под себя всех остальных людей и будут помыкать ими, как рабами. Их нельзя организовать, они всегда будут сами по себе… Ты же знаешь, что инквизиторы это те колдуны, которые смогли подчиниться святой инквизиции? А остальные не смогли и их волшебная мощь должна быть подчинена одному правилу. Они не должны выделяться! Они не должны быть лучше людей! — хмурится Иорданий. — Они должны подчиняться церкви!

— Но сейчас же одни колдуны правят другими, — говорит Фердинанд. — Сейчас колдуны в сутанах и с треугольниками на груди подчинили себе не только других колдунов, но и всех людей. Хуже уже не будет.

— Это установлено веками!

— Это началось недавно, — сказал Фердинанд. — Я читал старые книги, я знаю, что инквизиция существует всего триста лет. До этого все жили в мире и согласии…

Желваки на морщинистых щеках старика дергаются. Его глаза вспыхивают тем огнем, в котором сгорело не одно колдовское тело.

— И ты хочешь все изменить?

— Мы вместе хотим все изменить, — Фердинанд берет Людмилу за талию, и девушка не отстраняется.

— Откуда вы можете знать, что дальше будет лучше? — спрашивает старик.

— Сейчас столько сил потрачено, чтобы построить крепкое государство, которое готово отразить любое нападение.

— На нас никто не хочет нападать, отец, — отвечает Фердинанд. — Это лишь иллюзия, которую инквизиция создает для мирных людей. Этой иллюзией инквизиция может оправдывать любое свое злодеяние. Зло для блага, зло во имя мира, зло для сохранения общего спокойствия. Я все это видел в «Очах Господних», я все это знаю. И я знаю, что ты сделал с моей матерью, отец…

Последнее слово Фердинанд произносит с особенной горечью, словно это слово является жгучим перцем, просыпанным на язык, и от него необходимо избавиться.

Людмила гладит мужское плечо и от прикосновения он чуть расслабляется. Плеть уже успокоилась и теперь лежит возле ног свернувшейся гадюкой. Только треугольник на кончике чуть подрагивает, словно примеряется к новой жертве.

— Она тоже была всего лишь глупой ведьмой, подстилкой, агрегатом для сцеживания накопленного семени. Когда она стала распространяться о моих делах, то пришлось ее поджарить. Именно так, сын! Не должно быть жалости, когда творишь великие дела. Ты сам поймешь это, когда сядешь на мое место.

— Я больше никогда не буду инквизитором, — Фердинанд срывает с груди треугольник и отбрасывает его прочь. — Я никогда не сяду на твое место. Нас ждет другое будущее! Мы с Людой сделаем этот мир другим! Он будет светлым и добрым, и в нем каждый сможет верить в того, в кого захочет. И в нем обязательно найдется место и троллям, и гоблинам, и оркам. Даже вампиров под что-нибудь приспособим. Мы сделаем это вместе, Людмила.

Людмила чувствует, как на глаза наворачиваются новые слезы, но сдерживает их — не время.

Я не ошиблась в нем! Мы всегда будем вместе!

Ради этой мысли стоило вытерпеть все унижения, вынести всю боль и страдания. Людмила едва сдерживает улыбку, когда видит, как краснеет лицо старика. Он явно не ожидал такого ответа. Он достает какую-то черную головешку из стола и нацеливает на стоящую пару. Фердинанд снова заслоняет собой Людмилу.

— Ты так же глуп, как и ведьма, — выдавливает из себя Иорданий. — Когда я убил Святую ведьму, то часть Ока Господня не сгорела. Она была бессильна против треугольника… Но, знаешь что? Не будет ничего! Для вас не будет вообще ничего!

Властительный Иорданий вскрикивает, когда из его руки бьет зеленый луч. Он попадает точно в грудь Фердинанда, туда, где недавно висел символ инквизиторской власти.

Он не должен был проникнуть сквозь защитный купол!

Не должен, но проник.

Головешка распадается пеплом, и старик трясет обожженной рукой.

Фердинанд с виноватой улыбкой поворачивается к Людмиле и чуть разводит руки, словно извиняется за поведение своего отца. Это последнее движение отняло все силы и после него Фердинанд безжизненно падает на дорогой паркет.

Углы треугольника

— Он все-таки сделал это, — шелестит в комнате незнакомый голос.

Людмила даже не поднимает голову — она остолбенела, когда Фердинанд мой Фердинанд

упал бездыханным. Ведь только что он стоял, разговаривал с отцом и…

Так не может быть. Они должны жить долго и счастливо. Она страдала и… И зря? Все зря?

Он лежит возле ног и слабая улыбка все также светится на губах. Словно Фердинанд уснул и сейчас видит хороший сон о том, как они живут вместе в небольшом домике и у них куча детишек.

Он не должен умирать!

Не сейчас, в шаге от своего триумфа!

Это несправедливо, так не должно быть.

— Люди еще имеют шшшшансссс на жизнь, — слышится голос Левиафана.

— Да, я думал, что мои тритоны займут поверхность, но этот поступок… — а это уже Великий Кракен.

Они у нее в голове?

Неважно.

Сейчас уже ничего не важно.

Фердинанд лежит на алом ковре и смотрит на Людмилу застывшим взглядом. На груди ни следа, словно не коснулась только что зеленая молния. И маленькая слезинка в глазу поблескивает в танцующих огоньках свечей.

— Великий Мученик, я счастлив лицезреть тебя. Я всю жизнь старался…

— Я знаю, что ты старался сделать, — прерывает Иордания шелестящий голос.

Неторопливый, привыкший к разъяснению и проповедям голос. То есть не только Людмила слышит их?

Она с трудом отрывает глаза от лежащего Фердинанда и видит в кабинете еще троих людей.

Лишь один из них знаком Людмиле по прошлому воплощению — Левиафан. Хотя, нет. Еще один очень узнаваем — его изображение висит на каждом треугольнике. Человек с небесно-голубой кожей, черными волосами и добрыми, понимающими глазами.

Великий Мученик…

Третий человек был зелен, как океанские водоросли, а методично открывающиеся жабры под подбородком указывали на родство с тритонами. Это Кракен?

— Кто вы? — срывается с губ Людмилы.

— Дура, это же Великий Мученик с братьями, пади пред ними ниц, грязная ведьма! — восклицает Властительный Иорданий, который уже застыл в коленепрекпонной позе.

Его грязные пятки торчат из-под стола, а тощий зад натягивает сутану и грозит прорвать дорогую ткань.

— Не нужно, — отвечает человек с голубой кожей, хотя Людмила и не собиралась этого делать. — Не нужно, Святая ведьма. Падают ниц перед высшими существами, а ты равна нам.

— Великий Мученик, но как же так? Ведь это я всю жизнь следовал твоим заветам. Ведь это я всю жизнь посвятил служению тебе! Ты не можешь возвеличить грязную подстилку, но миновать своей милостью верного раба! — доносится от скрючившегося Иордания.

— Молчи! — чуть повышает голос Великий Мученик, и Властительный Иорданий утыкается лицом в ковер.

Людмила опускается на колени возле Фердинанда. Не ради того, чтобы выказать верноподданнические чувства, а чтобы убрать локон с бледного лица мужчины. Его кожа еще не успела остыть и, кажется, что он сейчас поднимется и поцелует ее. Поцелует Людмилу и все будет хорошо…

— Почему? — спрашивает Людмила.

— Что почему? — хмыкает Левиафан.

— Почему вы считаете меня равной себе?

Трое братьев переглядываются между собой. Схожесть между ними отдаленная, но отслеживается в осанке, горбатых носах и изломе губ.

— Тебя возвысили две жертвы: жертва колдуна и жертва инквизитора. Они отдали свои жизни взамен твоей, как сделал когда-то я в обмен на род человеческий. Но видимо, я сделал это напрасно, если остались жить такие, как Иорданий.

Старик поднимает голову, старается что-то произнести, но губы не размыкаются. Нечленораздельное мычание вырывается от Властительного Иордания. Хотя, по глазам видно то, что он хочет сказать. Что он не виноват и всю жизнь посвятил служению Великому Мученику. И сыновей он убил только ради служения…

— Ты видишь знак на щите Мантиры? Это был мой щит и он обозначает наше единение, — говорит Великий Мученик и присаживается на корточки рядом с Людмилой. — Вот этот треугольник показывает нашу троицу. Я отвечаю за любовь, Кракен за надежду, а Левиафан за веру. Продольная полоса олицетворяет отца-небо и мать-землю. И раньше благословение звучало так: «Во имя святого отца, святой матери и святых сыновей».

— Дед Миша упоминал только про одного сына, — слабо говорит Людмила.

— А мы скромнее, чем наш брат, и у нас свои народы, — отвечает с улыбкой Кракен.

— Ну, а мои гномы почти и не показываются на поверхность, — пожимает плечами Левиафан. — Их словно и нет вовсе, только иногда приходят мою чешую ремонтировать.

— А как же так получилось, что инквизиция взяла верх?

— А так всегда получается, когда умерщвляют бога, — говорит Великий Мученик. — Люди остались жить, их грехи списались, но они повесили труп на острие треугольника, которое означает любовь. У народа осталась только вера и надежда. Во имя веры они убивали, — Великий Мученик кивает на Иордания, а тот утыкается в ковер. — А во имя надежды жил остальной мир. И в этом мире катастрофически не хватало любви…

Людмила проводит ладонью по щеке Фердинанда, он все также красив, хотя глаза начали подергиваться мутнеющей поволокой. Она закрывает его глаза, словно обрезает нить, которая связывает мужчину, единственного любимого мужчину, с собой. Словно прощается с Фердинандом.

— И… и что мне делать дальше? — спрашивает Людмила.

— Да делай что хочешь — ты сейчас неподвластна никому, — отмахивается золотокожий Левиафан. — Ты сейчас такая же, как и мы. Обрати взор внутрь себя, и ты все увидишь.

— Что я увижу?

— Ты увидишь то, что можешь сделать, — отвечает Кракен.

Людмила окидывает троих взглядом, они внимательно смотрят в ответ. Три мужчины, три человека, которые могут перевернуть весь мир. А она теперь такая же, как и они?

Людмила делает так, как говорят мужчины. Она заглядывает в себя и видит черноту космоса. Но он не совсем черен — на полотне проскальзывают серебряные точки звезд и горят красным обитаемые миры. Миллионы миров, где ходят, спят и улыбаются люди. Некоторые похожи на мир Людмилы, особенно один, где вместо треугольника там люди поклоняются кресту. Некоторые совсем не похожи и там правят женщины, а мужчины находятся в бесправном положении. И везде есть добро и есть зло, и везде люди стараются стать лучше.

Но ни в одном из миров нет Фердинанда. И зачем нужны эти миры без него?

Людмила с усилием отрывается от созерцания миров, где она одновременно является всем и ничем, где она бесплотный дух, но может двигать горы и высушивать моря, где наделена способностью дарить любовь, но также и вселять в сердца ненависть к ближнему. И она заметила маленькую, очень маленькую возможность…

— Что это? Откуда эти миры? И что там за люди?

— Это та маленькая толика Вселенной, которая подвластна нам троим, — отвечает Великий Мученик. — И люди повсюду такие же, как и здесь. Ты видишь, что не везде мы успеваем справиться, поэтому присоединяйся к нам и стань четвертым углом. Треугольник станет квадратом, или крестом, или ромбом — как тебе будет угодно.

— Если ты отвечаешь за любовь, — Людмила показывает на Великого Мученика, потом переводит взгляд на Левиафана, — ты за веру, — и в конце взгляд переходит на Кракена, — а ты за надежду, то за что буду отвечать я?

— Твое имя отвечает на этот вопрос, — улыбается Змей. — Людское Милосердие — вот за что ты будешь отвечать. Без него хромает Вера, без него страдает Любовь и слабеет Надежда.

Людмила — Людское Милосердие? А я всегда думала, что всего лишь милая людям.

Девушка грустно улыбается своим мыслям и не видит, как подбирается Властительный Иорданий. Он заметил, что про него все забыли и тихонько вытаскивает святой треугольник из складок сутаны. Треугольник нацелен в сердце задумчивой девушки. Туда, где плещется боль от смерти Фердинанда.

Трое братьев отвлеклись от него, и Властительный Иорданий выкрикивает самое страшное заклинание, которое нашел в библиотечных подвалах святой инквизиции. Заклинание, способное убить высшее существо, было написано на стреле лучника, который милостиво пронзил сердце Великого Мученика и оборвал его мучения. Заклинание бережно сохранялось от глаз непосвященных и вот пришла пора его применить.

— Сатор! Аперо! Тенет! Опера! Ротас!!! — гремит под золоченым потолком и в грудь девушки бьет синий луч.

Людмила выгибается и ее охватывает синее пламя. Оно полностью покрывает девушку воздушной накидкой и погружает в синий кокон, который тут же опадает, словно проткнутый иглой шар. В пламени плавятся артефакты и переходят на тело девушки.

Вот кольчуга перестает быть чешуйчатой и превращается в однородную массу, сливаясь с наручами. Вот кинжал скользит по лодыжке и тоже растекается по коже, делая ее серебряной. Щит Мантиры, запрокинутый за спину, тоже опадает и переходит на спину и плечи ведьмы. От обруча в разные стороны разлетаются брызги и черные волосы становятся лунным светом. Сапоги, плеть и пояс расплескиваются одной волной и, спустя минуту, на месте девушки остается серебряная статуя.

Статуя богини…

Статуя Святой ведьмы…

Но что это? Почему грязная ведьма не падает бездыханной? Почему не сгорает в святом огне и не превращается в обугленный труп? Почему синий огонь стекает и гаснет у ее серебряных ног? Почему она всего лишь поднимает бровь?

— Да замолчишь ты или нет? Вот же надоедливый какой… Еще и заклинание благословения где-то успел выучить, — говорит Великий Мученик и делает несколько шагов к застывшему Иорданию.

Он смотрит в воспаленные глаза Властительного. Смотрит с легкой укоризной, как на шкодливого ребенка. Потом качает головой:

— Нет, я не возьму его к себе. Слишком много грехов совершено, слишком тяжелый груз висит на душе — даже я не в силах поднять. Левиафан, твои Темные силы возьмут такого?

— С радостью, — откликается золотой человек. — Они уже забрали одного, дарованного ведьмой, и этому обрадуются. Пусть веки вечные любуются друг другом, пока горят на бессмертном огне.

Властительный Иорданий поскуливает, но не смеет оторвать взгляда от Великого Мученика. А тот снова укоризненно покачивает головой и обращается к Людмиле:

— Видишь, даже инквизитор благословил тебя стать богиней. Не по своей воле, а лишь из-за шутки моего брата…

— Ну да, вписал заклинание Высочайшего благословения в книгу смертельных заклинаний, ну и на стрелу одного верующего лучника… Ну, не только людям порой хочется подурачиться, — пожимает плечами Левиафан.

— Людмила, теперь ты решай — что делать с этим человеком. Он так или иначе стал причиной твоей боли и мучений остальных людей Каурона, и мы думаем, что будет справедливо, если его судьба окажется в твоих руках, — заканчивает Великий Мученик.

Людмила вздыхает. Как ни странно, но новая кожа не мешает, а наоборот, даже помогает движениям. Тело приобретает невесомость и невероятную легкость — взмахни руками и поднимешься над полом.

А Властительный Иорданий… Этот старик… Полчаса назад он был всемогущ, а теперь… Всего лишь ничтожный червь, который питался за счет смертей ему подобных. Сыноубийца. Маньяк-фанатик. Это даже не человек, а тля, и его смерть принесет только облегчение в этот настрадавшийся мир. Раздави его, и все вздохнут свободно.

Так просто. Но в тоже время так сложно…

Людмила набирает воздух в грудь:

— Я… его… прощаю…

Трое мужчин удивленно вскидывают брови, а со стороны зада сжавшегося Властителя исходит сухой треск, будто рвется влажный шелк. Мужчины морщатся, когда до них доносится не только звук, но и запах.

— Твое право, Людмила, но я бы этого засранца забрал себе, — хмыкает Левиафан.

— Может и заберешь, только когда придет его время. Сейчас же я его прощаю и отпускаю на все четыре стороны. И еще… — Людмила замолкает на долгую паузу.

Этой паузы хватает Иорданию, чтобы выползти из комнаты и припустить по коридору. Для своих лет он очень быстро передвигается, хотя и изображал немощного старика. Он даже не взглянул на лежащего Фердинанда, как будто проползал мимо лежащего бревна, а не собственноручно убитого сына.

Трое мужчин выжидающе смотрят на Людмилу. Великий Мученик, Левиафан и молчаливый Кракен. В их глазах видны отблески тех миллионов миров, которые успела увидеть Людмила. И где-то в краешке глаза видна та маленькая возможность, которой она сейчас хочет воспользоваться.

— И еще я отказываюсь быть богиней, — говорит Людмила.

На этот раз брови мужчин взлетели так резко, как будто собрались покинуть чуть покатые лбы. Они переглядываются с тем видом, какой бывает у людей при виде невероятной глупости происходящего.

— То ессссть как отказываешшшшьсссся? Это не дешшшшевый подарок, который можно передарить, это величайшшшшая возможноссссть и ее удосссстаиваютсссся единицы из ссссотен миллиардов живущих, — от удивления у Левиафана прорываются свистяще-шипящие нотки.

— Одумайся, маленькая ведьма. Ты можешь свершить много хорошего, — говорит Кракен.

Великий Мученик же молчит, он терпеливо ждет разъяснений от Людмилы. Она не решается мучить его ожиданиями. Девушка проводит рукой по щеке Фердинанда.

— Я видела, что могу поменять свою бессмертную жизнь на воскрешение других людей, — тихо произносит девушка. — Я прошу вас принять мое подношение в обмен на жизни тех, кто умер при нашем прохождении по конгрегации. Пусть люди восстанут, но не просто так, а со знанием истинной сущности инквизиции… и пусть оживет мой любимый.

Троица снова переглядывается.

— Ты сможешь помогать мне спасать утопающих. Сможешь отворачивать корабли от скал, сможешь усмирять штормы, — первым говорит Кракен.

— Это выбор людей — идти им в море, или оставаться на суше, — отвечает Людмила.

— Ты сможешь выводить людей из подземелий и спасать их от обрушений шахт. Сможешь показывать им богатые месторождения земных недр, — вторым берет слово Левиафан.

— Люди сами со временем все разведают.

— Ты сможешь поддерживать людей, когда они устремятся в небеса. Предостережешь их от многих ошибок и разочарований… — заканчивает Великий Мученик.

— Люди всегда зарабатывают себе шишки и синяки — это называется опыт. Они сами смогут добиться немыслимых высот. А мне нужен всего только один человек, — Людмила снова проводит рукой по щеке Фердинанда.

Трое мужчин молчат долгую минуту. Такую долгую, что за это время успевает сгореть не один миллион звезд и родиться не один миллиард галактик. Кажется, что они мысленно совещаются друг с другом.

Первым снова кивает Кракен и на теле Людмилы формируются сапоги Круатоса, пояс Ларинджины и кинжал Харунта:

— Пусть будет так, маленькая ведьма.

Потом кивает Левиафан, пока возникают наручи Зифильды, плеть Калиматры и щит Мантиры:

— Пуссссть будет так, маленькая ведьма.

— Ты проживешь долгую и насыщенную жизнь. Ты познала любовь, и ради нее отказалась от бессмертия, — говорит Великий Мученик и на Людмиле возникают кольчуга Сауруса и обруч Затора. — Мы сделаем так, как ты хочешь, но заберем артефакты, чтобы они могли пролежать до возможного появления новой Святой ведьмы, — синекожий мужчина топает ногой и артефакты осыпаются с Людмилы, словно осенние листья при сильном ветре. Они истаивают на алом ковре и вскоре от одеяния Святой ведьмы не остается и следа. Но Людмила не остается обнаженной, на теле возникает сине-коричнево-золотой сарафан. — Когда ты покинешь это бренное тело, то встанешь в один ряд с нами. К тому времени тебе уже никто не будет мешать. На прощание прими наш маленький подарок. Пусть будет так.

— Спасибо, — шепчет Людмила.

— Прощай, Людмила, — говорит Великий Мученик и грустно улыбается.

Не было ни грома, ни молний, ни налетевшего урагана — троица молча подошла к окну и синекожий человек рыбкой ныряет вниз. Через мгновение в небо взмывает синий дракон. Золотой человек подмигивает:

— До встречи, маленькая ведьма!

Он тоже прыгает в окно, а Людмила успевает заметить мелькнувший золотой хвост огромной змеи.

— Будешь купаться — навещай старика, — улыбается Кракен, и на булыжную мостовую падает огромная масса воды.

Как только первые капли касаются камня, как Фердинанд открывает глаза и глубоко вздыхает. Он ошарашенно осматривается по сторонам и останавливает взгляд на улыбающейся сквозь слезы Людмиле.

— Что случилось, милая?

— Все закончилось, любимый, — шепчет девушка и впивается в губы Фердинанда крепким поцелуем.

На этот раз губы мягкие, теплые и податливые. Губы живого человека. Сколько длится этот поцелуй? Людмила и сама не может сказать — может, мгновение, а может и целую вечность.

— У тебя пропала буква, — говорит Фердинанд, когда отрывается от губ любимой.

Людмила хватается за щеку. Действительно, привычной шероховатой кожи на месте буквы "В" нет, как будто никогда не бывало. Она бросает взгляд в окно — не видно ли там синего дракона, чтобы поблагодарить его за это. Но нет, вместо дракона на облачке видна стоящая пара.

Мама и папа!

Родители улыбаются и кивают Людмиле в ответ. Это длится недолго, до той поры, пока Людмила не смаргивает набежавшие слезы. После моргания пара исчезает, а облачко продолжает движение по синему, как кожа дракона, небосводу.

— Мне нужно многое тебе рассказать, любимый. Но не сейчас. Потом, когда уйдем отсюда, — говорит Людмила, а Фердинанд кивает в ответ.

Когда же они выходят в коридор, то вид ожившей личной охраны Властительного Иордания заставляет Фердинанда схватиться за треугольник на груди. Илья Григорьевич, а вместе с ним и остальные ожившие охранники сгибаются в почтительном поклоне:

— Добрый день, Ваше Властительное Высочество.

Эра Людского Милосердия

Сергей Павлович Геворов очнулся в тот день оттого, что какой-то наглый тип хлестал его по щекам.

Димка Малышев! Живой!

Да, его друг и товарищ смотрел на него невинными глазами и щерился во все тридцать два зуба:

— Вставай, лежебока! Опять всю ночь у ведьмочек из медкорпуса отплясывал?

— Ты же был мертв! — сказал тогда Сергей Павлович и огляделся по сторонам. Инквизиторская сотня вставала с мостовой, крутя головами и отряхивая одежду.

— Да ты никак вина упился? Какой же я мертвый? Да, заблуждался в своих верованиях и нашим властителям пришлось меня усыпить, — отвечал Малышев. — Но уж я точно не мертвый, это ты зря. Или ты хочешь долг не отдавать? Так я тебе и в лоб за это могу зарядить. Как живой.

— Какие властители? — непонимающе уставился на него Сергей Павлович.

— А вон они, на балконе стоят, — показал Малышев на здание конгрегации.

Геворов перевел взгляд на серую громадину инквизиторской власти и застыл на месте — на балконе стояла Святая ведьма, а рядом с ней махал рукой предатель- инквизитор. За ними виднелись люди из элитного инквизиторского отряда.

Что интересно — площадь была полна народа и все приветственно кричали в ответ. А пара, которая завершила недавно смертельный проход, теперь стояла на балконе и улыбалась людям. Какая-то странность не давала покоя Сергею Павловичу в тот момент. Лишь придя домой он понял эту странность — среди многочисленной толпы не было ни одного человека с татуировкой…

А по телевизионным новостям уже радостно вопили о том, что властители заняли свои законные места, узурпированные Властительным Иорданией, которому удавалось долгое время обманывать людей и пользоваться служебным положением. По телевизору кричали, что милосердные властители всего лишь обезоружили бывших инквизиторов, которые тут же присягнули на верность новым повелителям. Радостные дикторы вещали, что теперь у ведьм, колдунов и обычных людей равные права и что наступает Эра Милосердия.

Но Сергей Павлович знал, что все было не так. Он видел мертвые тепа и видел прошлое, которое не изменилось в его сознании. Он не разделял общего празднования, а терпеливо ждал, когда вернется прежний порядок. Сергей Павлович так и не смог преодолеть в себе отвращение к колдунам и ведьмам. Он не понимал, почему остальные инквизиторы так легко сложили полномочия и перешли в новую веру? В веру прихода Эры Милосердия.

Тем не менее, Сергею Павловичу хватило ума не выказывать свои истинные чувства, и он радовался со всеми свержению узурпатора. Он радовался тому, что распустили корпус инквизиторов. Радовался тому, что с главных улиц убрали постаменты очистительного огня. Радовался, а по вечерам сжимал зубы и ворчал на рыбку в аквариуме.

Время шло, и он увидел перемены, которые принесло правление новых властителей. Увидел новые школы и новые университеты. Обновленные дома сел и обширные поля, на которых с радостью работали люди. Увидел, что колдовское искусство может служить на благо народа, когда колдуны вызывали дождь в ночное время на поля. Увидел искренние улыбки на лицах людей — то, чего редко можно было увидеть при правлении Властительного Иордания.

О том, что случилось с самим Властительным Иорданией, не знает никто. Кто-то говорил, что видел полусумасшедшего старика в лесу, кто-то видел его в пустыне, а кто-то упоминал про Белое море. В любом случае, о времени его правления вспоминали, как о дурном сне.

Спустя пять лет Сергей Павлович задумался: а так ли плохо правление Святой ведьмы и инквизитора-предателя? Взвесив все "за" и "против", Сергей Павлович в этот вечер не стал ничего высказывать аквариумной рыбке, а позвонил знакомой с работы и назначил свидание.

Вот так и заканчивалась обычная сказка, которую Сергей Павлович рассказывал внукам и правнукам. Дети с усмешкой поглядывали на бывшего инквизитора — по фильмам и постановкам показывалось иначе. Ведь в тот день никто не умирал, кроме одного обожженного священника, но тот сам выпал из окна, да еще в тот день бесследно исчез верховный инквизитор. Но если старику хочется так рассказывать, то пусть говорит — все равно внуки ему не верят и воспринимают как страшную сказку с хорошим концом.

Только маленькая Вера после дедушкиной сказки просила маму срезать две розы, которые меняли цвет и запах после отрывания от земли. Вера шла одна через три улицы и укладывала розы возле памятника властителям. Девочка смотрела, как ей улыбаются изображения счастливых людей. Иногда вместе с ней приходил и прадедушка, который подслеповатыми глазами взирал на постамент и вспоминал прошедшие годы.

Фердинанд и Людмила прожили долгую жизнь. Сделали много добра и ушли в один день, оставив после себя многочисленное потомство. Поговаривали, что в тот день, когда властителей провожали в последний путь, по небу пролетел синий дракон. А может, это всего лишь показалось многочисленным провожающим — ведь людям иногда свойственно ошибаться.

Content

Святая ведьма
Алексей Калинин

Я есть суд. Плеть Калиматры. Посещение

Фердинанд. "Абатисса Варвара". Пояс Ларинджины. Встреча с колдуном

Глубокие омуты

Тритоны

Секс за желание

Поездка

Ужин

Путешествие к тритонам

Великий Кракен

Красные розы

Проба сил

Вечер

Драконья гора

Золотая чешуя

Смерть

Пленение

Наказание

Помощь

Бой за любовь

Жертва

Углы треугольника

Эра Людского Милосердия