Дэвид Гранн

Вейджер. Реальная история о кораблекрушении, мятеже и убийстве

Кире, Закари и Элле

Все мы – герои своих романов.

Мэри Маккарти

Может, зверь этот и есть…

Может, это мы сами[1].

Уильям Голдинг «Повелитель мух»

David Grann

The Wager: A Tale of Shipwreck, Mutiny and Murder

© 2023 by David Grann

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc.

International Rights Management: Susanna Lea Associates and The Van Lear Agency

© Мордашев Е.А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

От автора

Должен признаться, я не был свидетелем того, как корабль ударился о скалы, а команда связала капитана. И не видел своими глазами те обманы и убийства. И все же я провел годы, изучая архивы – вылинявшие бортовые журналы, рассыпающиеся в труху письма, полуправдивую прессу, уцелевшие протоколы смущающего военного трибунала. Критичнее всего я изучил рассказы участников – не просто свидетелей, но творцов событий. Я попытался собрать все возможные факты, чтобы понять, что же произошло. Однако показания участников и очевидцев разнятся. Поэтому я решил не сглаживать нестыковки, утаивая те или иные свидетельства, но представить все имевшие место точки зрения. Я оставляю за вами вынесение окончательного вердикта – приговора истории.

Пролог

Единственным беспристрастным свидетелем было солнце. Несколько дней оно наблюдало, как в океане качается на волнах странный предмет[2]. То был корабль. Пару раз он чуть не врезался в риф, и это означало бы конец нашей истории. Однако – по воле судьбы или же по глупой случайности – судно попало в бухту возле юго-восточного побережья Бразилии. Там его заметили местные жители.

Судно это имело поистине странный вид. Больше пятнадцати метров в длину и трех метров в ширину, оно казалось наспех сколоченным и обмотанным тряпьем. Паруса были разорваны, гик, к которому эти лоскутья крепились, расколот, а корпус пропускал воду. От судна исходило страшное зловоние. На борту теснилось тридцать, казалось, живых мертвецов. Полуистлевшая одежда, заросшие лица, спутанные, задубевшие от соленой воды волосы, тонкие, словно у скелетов, руки…

Пришельцы ослабли настолько, что не держались на ногах. Один вскоре испустил последний вздох и умер. Однако тот, кто, казалось, был главным, необычайным усилием воли поднялся и объявил, что они с затонувшего британского военного корабля «Вейджер».

Когда новость дошла до Великобритании, ее встретили с недоверием. В сентябре 1740 года в ходе конфликта Британской империи с Испанией «Вейджер», имея на борту 250 офицеров и матросов, в составе эскадры вышел из Портсмута с секретным заданием: захватить богатый испанский галеон, известный как «трофей всех морей». У мыса Горн, оконечности Южной Америки, эскадра попала в шторм, и считалось, что «Вейджер» со всем экипажем затонул. Однако спустя 283 дня после того, как корабль видели в последний раз, он чудесным образом появился в Бразилии.

«Вейджер» сел на мель на необитаемом острове у берегов Патагонии. Большинство офицеров и матросов погибло, но 81 человек выжил. Эти счастливцы собрали из обломков галеона некое подобие корабля и отправились искать спасение. Им едва хватило места на борту. Грозные штормы, высокие волны, снег и ветер унесли жизни еще полусотни человек. Наконец три с половиной месяца спустя немногие выжившие достигли Бразилии, преодолев почти пять тысяч километров. Это было одно из самых длинных из когда-либо зафиксированных плаваний после кораблекрушения. Команду «Вейджера» превозносили за смекалку и храбрость. А старшему группы спасшихся до сих пор не верилось, что «человеческая природа способна выдержать перенесенные нами невзгоды»[3].

* * *

Полгода спустя, на этот раз в снежную бурю, у юго-западного побережья Чили на берег выбросило еще одно судно. Деревянная долбленка под парусом, сшитым из лоскутов одеял, оказалась еще меньше своей предшественницы. На борту находилось еще трое выживших в крайне удручающем состоянии. Полуголые и истощенные, облепленные насекомыми, они с трудом понимали, где они и кто. Один был в таком бреду, «настолько впал в забытье», что, по выражению его товарища, «не помнил ни наших… ни даже собственного имени»[4].

Поправившись и вернувшись в Британию, эти люди выдвинули шокирующие обвинения против своих товарищей. Те, кто был на останках «Вейджера», не герои, а мятежники. В последовавшей полемике выяснилось, что, после того как корабль сел на мель на острове, офицеры и команда «Вейджера» изо всех сил пытались не только выжить, но и сохранить какой-никакой порядок. Однако по мере ухудшения ситуации офицеры и команда «Вейджера» – должные быть апостолами Просвещения – впали в гоббсовское распущенное состояние безвластия[5]. Люди опустились до уровня зверей, если не хуже: предательства, мародерство, убийства и даже каннибализм стали чем-то обыденным.

Британское Адмиралтейство привлекло «зачинщиков» к военно-морскому трибуналу. Суд, впрочем, грозил разоблачить не только обвиняемых, но и саму империю, чьей самопровозглашенной миссией было распространение цивилизации.

Несколько обвиняемых опубликовали сенсационные и крайне противоречивые повествования о том, что один из них назвал «темным и запутанным» делом[6]. Рассказы об экспедиции оказали влияние на философов Жан-Жака Руссо, Вольтера и Шарля Луи де Монтескьё, а позднее – на натуралиста Чарльза Дарвина и двух великих писателей-маринистов, Германа Мелвилла и Патрика О’Брайана. Обвиняемые хотели воздействовать на Адмиралтейство и общественность. Выживший из одной группы написал то, что назвал «правдивым повествованием»[7], утверждая, что «я скрупулезно проследил за тем, чтобы не допустить ни единого слова неправды: всякая ложь была бы в высшей степени абсурдной в произведении, предназначенном для спасения репутации автора»[8]. Хроникер другой стороны заявил, что его враги представили «неполное повествование»[9] и «возвели на нас страшный поклеп»[10]. Он торжественно заявил: «Нам не поможет ничто, кроме правды. Мы или победим с правдой, или погибнем»[11].

* * *

Все мы придаем некую складность – некий смысл – хаотичным событиям нашего существования. Мы перебираем наши воспоминания и каждый раз слегка их изменяем, подчищаем. Что-то и вовсе стираем из памяти. Герои своих собственных романов, мы дозволяем себе жить с совершёнными – или с несовершёнными – поступками.

Эти же люди считали, что сама их жизнь зависит от рассказываемых ими историй. Если история у них выйдет неубедительной, их вздернут на рее.

Часть первая

Деревянный мир

Глава первая

Первый лейтенант

На борту эскадры у всех, кроме рундука – ящика для хранения личных вещей экипажа, – имелась тягостная история. Любовная рана, или сокрытый тюремный срок, или оставленная в слезах на берегу беременная жена. Кто-то жаждал богатства или славы, кто-то страшился наказания или смерти. Не был исключением и первый лейтенант флагмана эскадры «Центуриона» Дэвид Чип[12]. Крепко сбитый шотландец чуть за сорок, с длинным носом и пронзительным взглядом, он пустился в бега – подальше от ссор с братом за наследство, а также долгов, из-за которых не мог найти подходящую невесту. На берегу Чип казался обреченным, неспособным справиться с коварным течением жизни[13]. Однако, всходя в треуголке и с подзорной трубой на помост-квартердек бороздящего бескрайние океаны британского военного корабля, он излучал уверенность – и даже, как сказали бы некоторые, надменность. Деревянный мир корабля – схваченный узами суровых уставов военно-морского флота и морских законов, а в первую очередь крепкого мужского братства – давал ему убежище. Чип ощущал кристально ясный порядок, наконец четко видел цели. И новое задание, несмотря на всевозможные риски (от опасности заболеть или пойти на дно до вражеского артиллерийского огня), дарило ему надежду и, что важнее, шанс овладеть настоящим богатством – стать капитаном собственного корабля, владыкой моря.

Проблема лишь в том, чтобы отчалить от этой проклятой земли. Чип оказался в ловушке – воистину окаянной – на портсмутской верфи вдоль Ла-Манша, в лихорадочной тщете стараясь подготовить к отплытию «Центурион». Его массивный деревянный корпус, сорок четыре метра длиной и двенадцать шириной, был пришвартован к стапелю[14]. Плотники, конопатчики, такелажники и столяры сновали на палубах, как крысы (коих тоже хватало). Какофония молотков и пил. Мощеные улочки за верфью были запружены громыхающими тачками и запряженными лошадьми повозками, носильщиками, коробейниками, карманниками, матросами и проститутками. Периодически боцман давал леденящий душу свисток, и из кабаков, пошатываясь, выходили матросы, прощались с давними или новыми возлюбленными и спешили – насколько это возможно – к кораблям.

Это был январь 1740 года, и Британская империя спешно мобилизовалась на войну против своего имперского соперника – Испании. А решением, внезапно открывшим Чипу перспективы, стало присвоение Адмиралтейством Джорджу Ансону, капитану, под началом которого он служил на «Центурионе», звания коммодора и назначение командующим снаряжаемой против испанцев эскадры из пяти военных кораблей[15]. Повышение было неожиданным. Ансон, сын безвестного деревенского чиновника-сквайра, не имел высокого покровителя[16], лапы – или, деликатнее выражаясь, «руки», – тащившей многих офицеров вместе с их подчиненными по служебной лестнице[17]. Ансон, которому исполнилось сорок два года, поступил на флот в четырнадцатилетнем возрасте и прослужил почти три десятилетия, ни разу не удостоившись командования крупной военной кампанией и не заполучив ни одного богатого трофея.

Долговязый, с высоким лбом, он казался немного замкнутым. Его голубые глаза были непроницаемы, и вне компании надежных друзей он редко открывал рот. Некий государственный деятель после встречи с ним отметил: «Ансон, как обычно, говорил мало»[18]. Писал Ансон еще лаконичнее, точно сомневался в способности слов передать то, что он видел или чувствовал. «Читать он любил не особо, а писать или диктовать письма – и того меньше, что, воспринимаемое как пренебрежение… навлекло на него неприязнь многих»[19], – отмечал его родственник. Позже один дипломат шутил, что Ансон настолько ничего не знал о мире, что всегда пребывал «где-то поблизости, но никогда в нем»[20]. Тем не менее Адмиралтейство разглядело в Ансоне то же, что и Чип за два года службы в экипаже «Центуриона», – превосходного моряка. Ансон научился владеть деревянным миром и, что не менее важно, собой – он сохранял хладнокровие в любых ситуациях. Родственник Ансона отмечал: «У него были высокие представления об искренности и чести, и он держался их неукоснительно»[21]. Капитан сформировал узкий круг талантливых младших офицеров и протеже, боровшихся за его расположение. Позже один из них сказал Ансону, что обязан ему больше, чем родному отцу, и сделает все, чтобы «оправдать доверие, которое вы мне оказали»[22]. Если Ансон преуспеет в своей новой роли коммодора эскадры, он сможет назначить капитаном любого, кого пожелает. А Чип, первоначально служивший у Ансона вторым лейтенантом, стал его правой рукой.

Как и Ансон, Чип провел бо́льшую часть жизни в море, хотя поначалу надеялся избежать этой мучительной судьбы. Однажды британский поэт и литературный критик Сэмюэл Джонсон заметил: «Ни один человек не выберет участь моряка, если у него есть шанс оказаться в тюрьме, потому что корабль – та же тюрьма, только еще и с опасностью пойти на дно»[23]. Отец Чипа владел большим поместьем в шотландском графстве Файф и одним из тех титулов – второй лорд Росси, – знатность скорее обозначающих, нежели дающих. Его фамильный герб украшал девиз: Ditat virtus – «Добродетель обогащает». У него были семеро детей от первой жены и еще шестеро от второй, в том числе Дэвид.

В 1705 году, когда Дэвид Чип отпраздновал восьмой день рождения, отец вышел за козьим молоком и упал замертво. По обычаю, бо́льшую часть поместья унаследовал первенец мужского пола – Джеймс, единокровный брат Дэвида. Итак, на Дэвида ополчились силы, ему неподвластные, в мире, разделенном между старшим и младшим братьями, имущим и неимущим. Раня брата еще больнее, Джеймс, уже став третьим лордом Росси, часто манкировал выплатой завещанного отцом пособия: у одних кровь явно была гуще, чем у других. В поисках работы Дэвид поступил в ученики к торговцу. Увы, долги его продолжали расти. В 1714 году, когда ему исполнилось семнадцать, он бежал в море, что, несомненно, обрадовало семью Дэвида. Его опекун даже писал старшему брату: «Чем скорее он уйдет, тем лучше будет для нас с тобой»[24].

После этих неудач Дэвид, казалось, полностью погрузился в болезненные мечтания и еще тверже решил изменить то, что называл «злой судьбиной»[25]. Один, в океане, вдали от известного ему жестокого и несправедливого мира он сможет проявить себя – поспорить с тайфунами, победить вражеские корабли, выручить из беды товарищей.

И хотя Чип несколько раз преследовал пиратов, в том числе однорукого ирландца Генри Джонсона, стрелявшего из ружья, положив ствол на культю[26], эти ранние плавания обошлись почти без происшествий. А затем Чипа направили патрулировать Вест-Индию. Пожалуй, не было на флоте задания хуже – тяжелые болезни превращали индийские экспедиции в сущий ад. Желтый Джек. Кровавый понос. Костоломная лихорадка. Синяя смерть[27].

Но Чип выдержал. Разве это ни о чем не говорило? Более того, он завоевал доверие Ансона и дослужился до первого лейтенанта. Несомненно, ему помог тот факт, что оба моряка презирали неуместные подтрунивания или то, что Чип называл «пустой болтовней»[28]. Один шотландский священник, позднее сдружившийся с Чипом, отметил, что Ансон нанял его, поскольку тот был «человеком разумным и знающим»[29]. Некогда беспросветный должник, ныне Чип стоял всего в шаге от заветного капитанского звания. И когда разразилась война с Испанией, он собирался впервые отправиться в полноценный бой.

* * *

Конфликт между двумя империями стал закономерным результатом бесконечных попыток европейских держав расширить свое влияние[30]. Каждая из них стремилась взять под контроль еще бо́льшие территории, чтобы эксплуатировать и монополизировать их природные ресурсы и торговые рынки. В процессе они поработили и уничтожили бессчетное множество коренных народов. Оправданием безжалостному корыстолюбию, в том числе постоянно растущей атлантической работорговле, служили рассуждения об особой миссии. Якобы просвещенные европейцы несли в отдаленные и темные земные царства «цивилизацию». Долгое время в Латинской Америке доминировала Испанская империя, однако Великобритания, уже владевшая колониями вдоль восточного побережья Америки, была на подъеме и намеревалась сломить власть соперницы.

В 1788 году капитана британского торгового флота Роберта Дженкинса вызвали в парламент, где он заявил, что в Карибском море испанский офицер задержал его бриг[31], а ему, обвинив в контрабанде сахара из испанских колоний, отрезал левое ухо. Говорят, Дженкинс продемонстрировал отрезанную часть своего тела, замаринованную в банке[32], и провозгласил: «Мое дело – моей стране»[33]. Инцидент еще сильнее распалил парламентариев и памфлетистов, и те немедля распалили жажду кровной мести – ухо за ухо – и заодно хорошей добычи. В историю конфликт вошел под названием Война за ухо Дженкинса.

Вскоре британские власти разработали план нападения на испанскую колониальную сокровищницу – Картахену. Южноамериканский город на Карибах, откуда в Испанию вооруженными конвоями везли добытое на перуанских рудниках серебро. Эта атака огромного, насчитывавшего 186 кораблей, флота под командованием адмирала Эдварда Вернона стала крупнейшим в истории морским десантом. В ее тени осталась другая, куда менее грандиозная операция, которую поручили коммодору Ансону.

На пяти военных кораблях и разведывательном шлюпе с примерно двумя тысячами человек Ансону предстояло пересечь Атлантику и, обойдя мыс Горн[34], «захватить, потопить, сжечь или иначе уничтожить»[35] вражеские корабли, ослабив испанские владения – от тихоокеанского побережья Южной Америки до Филиппин. Британское правительство, замыслив сию хитрость, хотело сохранить лицо, дабы не уподобляться грязным пиратам. Конечно, истинной целью было разграбление империи-соперницы: груженный серебром и деньгами испанский галеон – лакомый кусочек. Ухватить можно было и другую добычу: дважды в год Испания отправляла галеон из Мексики на Филиппины для закупки шелка, специй и других товаров, которыми впоследствии торговала в Европе и Америке. Эти «заморские богатства» играли важнейшую роль в торговой политике Испании.

Чипа и других исполнителей редко посвящали в планы власть имущих, а те и не жаловались – главное, получить свой кусок. Двадцатидвухлетний капеллан «Центуриона» преподобный Ричард Уолтер, впоследствии описавший поход[36], назвал галеон «самым желанным трофеем из всех, какие только можно встретить в любой части земного шара»[37].

В случае победы Ансона – «если Богу будет угодно благословить наше оружие»[38], как выразилось Адмиралтейство, – возращение домой разрешалось только посредством продолжения кругосветного плавания. Для переписки Адмиралтейство снабдило Ансона кодом и шифром, и чиновник предупредил, что задание надо выполнить «совершенно секретно и как можно скорее»[39]. В противном случае велик шанс, что эскадру Ансона перехватит и уничтожит испанская армада под командованием дона Хосе Писарро.

* * *

Чипу предстояла самая длинная – он мог отсутствовать три года – и самая опасная экспедиция в жизни. Впрочем, он видел себя странствующим рыцарем в поисках «величайшего трофея всех морей». А заодно мог стать капитаном. Ставки были высоки.

Чип, однако, опасался, что, не выйди эскадра быстро, ее уничтожит сила куда опаснее испанской армады – бурные воды у мыса Горн. Немногие британские моряки успешно прошли этим маршрутом – слишком сильные там дуют ветры, волны порой вздымаются почти на тридцать метров, вдобавок в водах скрываются айсберги. Считалось, что безопаснее всего отправляться к коварному мысу в летние месяцы юга, то есть в декабре – феврале. Преподобный Уолтер упомянул этот «основополагающий принцип»[40], объяснив, что зимой в Южном полушарии не только море свирепее, а температура ниже нуля, но также короче световой день, когда различима еще никем не картографированная береговая линия. Он утверждал, что все эти причины делают плавание вокруг этого неизвестного берега «самым пугающим и ужасным».

Однако с октября 1739 года, когда объявили войну, «Центурион» и другие военные корабли эскадры, в том числе «Глостер», «Перл» и «Северн», застряли на верфи в ожидании ремонта и снаряжения к следующему походу. Чип беспомощно наблюдал, как бегут дни. Наступил январь 1740 года. Потом февраль и март. С объявления войны с Испанией прошло почти полгода, но эскадра так и не была готова к отплытию.

Британский флот – грозная сила. Военные корабли были одними из сложнейших из всех доселе созданных машин – настоящие плавучие деревянные крепости, движимые чрез бурные воды попутным ветром. Отражая двойственную природу своих создателей, они замышлялись как орудия убийства и дома, где сотни моряков жили вместе, как одна семья. В летальной плавучей шахматной партии эти фигуры были расставлены по всему земному шару ради достижения провидения сэра Уолтера Рэли: «Тот, кто владеет морями, владеет мировой торговлей, тот, кто владеет мировой торговлей, владеет богатствами мира»[41].

Чип знал, сколь превосходен «Центурион». Быстрый и крепкий, почти тысячу тонн весом, и, как и другие боевые корабли эскадры Ансона, с тремя возвышающимися мачтами и перекрестьями реев – деревянных рангоутов, на которых поднимают паруса. «Центурион» мог одновременно идти под восемнадцатью парусами. Его корпус блестел лаком, а корму золотым рельефом окаймляли герои греческих мифов, в том числе властитель морей Посейдон. На носу красовалась вырезанная из дерева пятиметровая фигура льва, выкрашенная в алый. Корпус был обшит двумя слоями досок, что местами придавало ему толщину более тридцати сантиметров и обеспечивало надежную защиту при обстрелах – не всякое ядро пробьет такую обшивку. На корабле было несколько палуб одна над другой. На двух из них по обеим сторонам располагались ряды орудий – их грозные черные дула торчали из квадратных портов. Пятнадцатилетний гардемарин Огастес Кеппел, один из протеже Ансона, хвастал, что против могущественного «Центуриона» у других военных кораблей «нет ни единого шанса»[42].

Тем не менее даже в самые благоприятные времена строительство, ремонт и оснащение судов – геркулесов труд, а в период войны – и вовсе хаос. Королевские верфи[43], одна из крупнейших производственных площадок в мире, были забиты кораблями – давшими течь, недостроенными, требовавшими загрузки и разгрузки. Суда Ансона стояли на приколе в месте, прозванном «Гнилой ряд». Какими бы сложными ни были военные корабли с их парусным движителем и смертоносным артиллерийским вооружением, изготавливали их преимущественно из простых и недолговечных материалов – в первую очередь из дерева[44]. Строительство одного большого военного корабля могло потребовать до четырех тысяч деревьев и вырубки не менее сорока гектаров леса[45].

Основным видом древесины был твердый дуб, но и он не выдерживал разрушительного воздействия стихии. Красноватый, длиной до тридцати сантиметров корабельный червь – teredo navalis – проедал корпус[46]. (Колумб из-за этих тварей потерял в четвертом плавании в Вест-Индию два корабля.) Палубы, мачты и двери кают грызли термиты и жуки-древоточцы. Сердцевину корабля пожирала разновидность грибка. В 1684 году секретарь Адмиралтейства Сэмюэл Пипс в ужасе обнаружил, что многие новые военные корабли еще при строительстве прогнили настолько, что «грозили затонуть прямо у причалов»[47].

По оценкам ведущих кораблестроителей, средний военный корабль служил всего четырнадцать лет. И чтобы он так долго продержался, после каждого длительного плавания его требовалось почти полностью переделывать, устанавливая новые мачты, обшивку и такелаж. В противном случае это грозило катастрофой. В 1782 году двадцатичетырехметровый «Ройял Джордж» – в то время самый большой военный корабль в мире – со всем экипажем на борту стоял на приколе недалеко от Портсмута, и в его корпус начала проникать вода, и он затонул. Причина оспаривается, но расследование обвинило «общее состояние загнивания древесины»[48]. По оценкам, утонули 900 человек.

Чип узнал, что осмотр «Центуриона» обнаружил обычный набор нанесенных морем ран. Корабельный плотник сообщил, что деревянная обшивка корпуса «настолько источена червями»[49], что ее придется заменить. На фок-мачте ближе к носу прогнила полость глубиной в тридцать сантиметров, а паруса, как отметил Ансон в своем журнале, «сильно изгрызены крысами»[50]. Схожие проблемы возникли и у других четырех боевых кораблей эскадры. Кроме того, каждое судно следовало снабдить тоннами припасов, включая 65 километров каната, порядка 1400 квадратных метров парусов и живность как на ферму – кур, свиней, коз и крупный рогатый скот. (Таких животных доставлять на борт было очень трудно: один британский капитан сетовал, что бычки «не любят воду»[51].)

Чип умолял военно-морское ведомство закончить подготовку «Центуриона». Увы, как и всегда, хотя бо́льшая часть страны требовала битвы, платить за нее сполна никто не желал. Флот достиг предельного напряжения. Чип терял самообладание, настроение у него менялось, как ветер над морем. Угораздило же застрять тут сухопутной крысой, чернильной душой! Он уговаривал чиновников верфи заменить поврежденную мачту «Центуриона», но они настаивали на том, что полость можно просто залатать. Чип написал в Адмиралтейство, осуждая этот «очень странный способ рассуждений»[52], и чиновники в конце концов уступили. Но время опять было потеряно.

* * *

И где этот выродок флота, «Вейджер»? В отличие от других военных кораблей, его создавали не для битвы, а для торговли. «Вейджер» был так называемым ост-индцем – судно совершало коммерческие рейсы в этом регионе. Предназначенный для тяжелых грузов, пузатый и громоздкий, он был тридцативосьмиметровым оскорблением взора. После начала войны военно-морской флот, нуждающийся в дополнительных кораблях, купил его у Ост-Индской компании почти за четыре тысячи фунтов стерлингов (семьсот тысяч долларов по нынешнему курсу). Его заточили в ста тридцати километрах к северо-востоку от Портсмута, в Дептфорде, Королевской верфи на Темзе, где он претерпел метаморфозы: каюты раскурочили, в наружных стенах прорезали отверстия, лестницу уничтожили.

За работами наблюдал капитан «Вейджера» Денди Кидд. Пятидесятишестилетний, как поговаривали, потомок одиозного пирата-буканьера Уильяма Кидда, он был моряком опытным и суеверным – читавшим знамения, таящиеся в ветрах и волнах. Совсем недавно он получил то, о чем мечтал Чип, – командование собственным кораблем. По крайней мере, Чип считал повышение Кидда заслуженным, в отличие от назначения капитаном «Глостера» Ричарда Норрейса, чей отец, прославленный адмирал сэр Джон Норрейс, обеспечил сыну место в эскадре, заявив: «Выжившим будет и бой, и богатство»[53]. «Глостер» – единственное судно в эскадре, отремонтированное быстро, что заставило другого капитана посетовать: «Я три недели проторчал в доке и не забил ни единого гвоздя, потому что первым обслуживали сына сэра Джона Норрейса»[54].

У капитана Кидда была своя история. Он оставил в интернате пятилетнего сына, тоже Денди, лишившегося матери, единственной, кто мог о нем позаботиться. Что с ним станет, если не вернется отец? Капитан Кидд уже боялся предзнаменований. В своем журнале он записал, что его новый корабль едва не «опрокинулся»[55], и предупредил Адмиралтейство, что судно может быть «валким», ненормально кренящимся. Для остойчивости корпуса в темный, сырой, напоминающий пещеру трюм через люки опустили более сотни тонн балласта – чугунных чушек и гравия.

Рабочие упорно трудились всю зиму, одну из самых холодных в Британии за всю историю наблюдений, и, когда «Вейджер» уже был готов к отплытию, Чип, к своему ужасу, узнал, что произошло невиданное – замерзла Темза. От берега до берега река блистала толстыми несокрушимыми ледяными волнами. Чиновник в Дептфорде сообщил Адмиралтейству, что «Вейджер» в плену, пока лед не сойдет. Так было потеряно еще два месяца.

В мае старый ост-индец покинул наконец верфи Дептфорда военным кораблем. Военно-морской флот классифицировал свои корабли по количеству пушек, и «Вейджер» с двадцати восемью орудиями относился к шестому – самому низшему классу. Наречен он был в честь сэра Чарльза Вейджера, семидесяти четырех лет, первого лорда Адмиралтейства. Название корабля казалось подходящим: разве все они не ставили жизнь на карту?

«Вейджер» проводили по Темзе[56], и он, дрейфуя по волнам центральной торговой магистрали, отправился мимо груженных карибским сахаром и ромом вест-индцев, забитых азиатскими шелками и пряностями ост-индцев, арктических китобоев с китовым жиром для фонарей и мыла. Идя по этому потоку, «Вейджер» килем наскочил на мель. Потерпеть кораблекрушение здесь – какой позор! Тем не менее корабль вскоре сдвинули с места, и в июле он вышел из гавани Портсмута, где Чип его и увидел. Моряки беспардонно пялились на проходящие мимо корабли[57], указывая на элегантные обводы или отвратительные недостатки. И хотя «Вейджер» принял гордый вид военного корабля, полностью скрыть свою прежнюю суть он не мог, и капитан Кидд умолял Адмиралтейство, пусть и даже в последний момент, нанести на судно еще один слой краски и лака, чтобы оно засияло, как и другие корабли.

К середине июля с начала войны прошло девять бескровных месяцев. Чип не сомневался: если эскадра отправится в путь незамедлительно – она достигнет мыса Горн до конца южного лета. Однако военным кораблям все еще не хватало самого важного элемента – людей.

* * *

Вследствие продолжительности плавания и числа запланированных десантов каждый военный корабль эскадры Ансона должен был иметь на борту моряков и морских пехотинцев даже больше расчетной численности. «Центурион», обычно вмещавший четыреста человек, требовалось укомплектовать пятью сотнями, а в «Вейджер» требовалось примерно двести пятьдесят человек, что почти вдвое больше обычного.

Чип все ждал и ждал прибытия членов экипажа. Но флот исчерпал запас добровольцев[58], а призыва на военную службу в Великобритании не было. Роберт Уолпол, первый премьер-министр[59] страны, предупредил, что гибель экипажей вывела из строя треть кораблей военно-морского флота. «О, моряки, моряки, моряки!»[60] – воскликнул он на собрании.

Пока Чип вместе с другими офицерами пытался найти матросов, до него дошла тревожная весть: завербованные люди заболели. Ужасная головная боль и ломота в костях, бывало, сопровождались диареей, рвотой, разрывом кровеносных сосудов и сорокаградусной горячкой. Заболевшие бредили и, как отмечалось в одном медицинском трактате, ловили «в воздухе воображаемые предметы»[61].

Некоторые скончались еще до выхода в море. Только на «Центурионе» Чип насчитал не меньше двухсот больных и свыше двадцати пяти умерших. Среди прочего капитан взял в экспедицию младшим матросом молодого племянника Генри… А что, если он погибнет? Даже семижильный Чип страдал от того, что назвал «весьма посредственным состоянием здоровья»[62].

Эпидемия корабельной лихорадки, ныне известной как сыпной тиф[63], была поистине опустошительной. Эта бактериальная инфекция, разносимая вшами и прочими паразитами, прекрасно себя чувствовала в забитых до отказа помещениях – будь то общежития, ночлежки или каюты. Немытые новобранцы[64] оказывались орудием куда более смертоносным, чем пушки.

Ансон приказал Чипу срочно доставить больных во временный госпиталь в городе Госпорт близ Портсмута в надежде, что к отплытию они выздоровеют. Эскадре отчаянно не хватало людей. Увы, госпитали были переполнены, а потому больных размещали в окрестных тавернах, где спиртного было больше, чем лекарств, а на одной койке ютились по трое бедолаг. Как верно подметил один адмирал, «в таких жалких условиях [люди] мрут как мухи»[65].

* * *

Поскольку попытки укомплектовать судна добровольцами потерпели крах, власти прибегли к тому, что секретарь Адмиралтейства назвал «более жесткой»[66] стратегией. На охоту за моряками вышли бригады вооруженных вербовщиков. Людей буквально похищали. Бригады рыскали по городам и весям, хватая всех, у кого имелись приметы моряка: клетчатая рубашка, расклешенные от колена брюки, круглая шляпа и въевшаяся в пальцы смола, которой на кораблях для большей водостойкости и прочности пропитывали практически все. (Кстати, именно поэтому моряков прозвали «просмоленными».) Местным властям приказали «брать всех моряков, отбившихся от лодок, барж, рыболовецких и торговых судов»[67].

Позже один моряк описывал, как шел по Лондону и вдруг кто-то положил ему руку на плечо: «Какой корабль?»[68] Бедолага пытался отнекиваться, но увы, просмоленные кончики пальцев выдали его. Незнакомец дунул в свисток, и тотчас появилась ватага. «Я оказался в лапах шести или восьми сорвиголов, которые, как я вскоре понял, были отрядом вербовщиков на военно-морской флот, – писал моряк. – Пока они волокли меня по улицам, прохожие слали гневные проклятия им и выражали сочувствие мне».

Охота велась и на воде. Вербовщики выходили на лодках, высматривая на горизонте приближающиеся торговые суда – самые тучные охотничьи угодья[69]. Многие из насильственно завербованных как раз возвращались из дальних плаваний в надежде наконец увидеть своих родных и друзей. «Охотники за моряками» ставили на этих чаяниях крест.

Чип сдружился с молодым гардемарином «Центуриона» Джоном Кэмпбеллом, насильно завербованным во время службы на торговом корабле. Увидев, как вторгшиеся на судно вербовщики утаскивают плачущего пожилого мужчину, Кэмпбелл предложил себя вместо него. Глава бригады заметил: «Я предпочел бы старому плаксе бойкого молодого парня»[70].

Говорят, Ансон был настолько поражен отвагой Кэмпбелла, что сделал его гардемарином. Однако большинство моряков шли на крайние меры, лишь бы ускользнуть от «похитителей тел»[71]: прятались в тесных трюмах, записывали себя в судовых книгах учета экипажа погибшими и сбегали с торговых судов до захода в крупный порт. Когда в 1755 году бригада вербовщиков в погоне за моряком окружила лондонскую церковь, ему, как написали в газете, удалось ускользнуть, накинув «длинный плащ и головной убор старой дворянки»[72].

Пойманных матросов перевозили в трюмах небольших именуемых тендерами судов, напоминавших плавучие тюрьмы, с решетками на люках, под охраной морских пехотинцев с мушкетами и штыками. «На его борту мы провели день и следующую ночь, стоя вплотную, не было места даже сесть, – вспоминал один моряк. – Мы оказались в самом ужасном положении, потому что многие страдали морской болезнью, кого-то рвало, другие курили, и стоял такой удушливый смрад, что многие от недостатка воздуха теряли сознание»[73].

Члены семьи, узнав о задержании родственника – сына, брата, мужа или отца, – часто бросались к пристаням, откуда отчаливали тендеры, в надежде увидеть близких. Сэмюэл Пипс так описывал это: «Никогда в жизни не видел такого естественного выражения страсти, как в рыданиях женщин, их метаниях в поисках мужей в каждой из доставляемых сюда группе мужчин, и в плаче, в соображении, что те могут быть на борту, вослед каждому отходящему судну, провожаемому настолько долгими взглядами, насколько оно виднелось в лунном свете. Их скорбь разрывала мне сердце»[74].

* * *

Эскадра Ансона получила десятки насильственно завербованных людей. Чип отобрал не менее шестидесяти пяти человек для «Центуриона», и, как бы ни была капитану неприятна насильственная вербовка, ему требовался каждый хоть сколь-нибудь годный матрос. Тем не менее не желавшие служить новобранцы, как и испугавшиеся добровольцы, при первой возможности дезертировали[75]. За один день с «Северна» исчезли тридцать человек. Великое множество из отправленных в Госпорт больных воспользовались слабой охраной, чтобы сбежать – точнее, «уйти, едва обретя способность ползать»[76], как выразился один адмирал. В общей сложности с борта эскадры скрылись свыше 240 человек, в том числе капеллан «Глостера»[77]. Когда капитан Кидд отправил на поиски новых рекрутов для «Вейджера» бригаду вербовщиков, дезертировали шесть членов самой бригады.

Ансон приказал эскадре пришвартоваться достаточно далеко от Портсмута, чтобы добраться до берега было затруднительно – распространенная тактика, о которой один пойманный моряк писал жене: «Я бы отдал все, что у меня есть, будь это сотня гиней, чтобы только выбраться на берег. Каждую ночь я просто лежу на палубе… Нет никакой надежды, что я доберусь до тебя… сделай все, что в твоих силах, для детей, и дай Бог тебе и им процветания, пока я не вернусь»[78].

Чип, считавший, что хороший матрос должен обладать «честью, отвагой… стойкостью»[79], несомненно, был потрясен качеством рекрутов, которых удалось привлечь. Для местных властей было обычным делом, зная о непопулярности насильственной вербовки, сбагривать неугодных. Впрочем, добровольцы были немногим лучше. Одну группу новобранцев адмирал описал как «живое скопище оспы, чесотки, колченогости, королевской хвори[80] и всех прочих болезней из лондонских лазаретов, способное послужить единственно распространению на кораблях инфекции; в остальном большинство из них – воры, взломщики, ублюдки из Ньюгейтской тюрьмы – короче, самые настоящие подонки»[81]. Он заключил: «Ни в одной из прежних войн я никогда не видел партии новобранцев, скверных до такой степени, короче говоря, скверных настолько, что просто не знаю, как их описать».

Чтобы хотя бы частично решить проблему нехватки людей, правительство направило[82] в эскадру Ансона 143 морских пехотинца, которые в те дни были отдельным родом войск со своими офицерами. Морские пехотинцы должны были помогать при наземных вторжениях, а также оказывать содействие в море. Увы, прибывшие оказались необученными новобранцами. Они никогда даже не ступали на палубу корабля и не умели стрелять. В Адмиралтействе признали, что пехотинцы «бесполезны»[83]. В отчаянии военно-морской флот предпринял чрезвычайный шаг, набрав для эскадры Ансона пятьсот солдат-инвалидов из Королевского госпиталя в Челси – основанного в XVII веке приюта для пенсионеров-ветеранов «состарившихся, получивших увечья или потерявших здоровье на службе Короне»[84]. Многим было 60–70 лет, они страдали от ревматизма и судорог, плохо слышали, еле видели, у многих недоставало пальцев, а то и конечностей. Негодные к действительной службе, они, однако, прибыли в распоряжение Ансона. Преподобный Уолтер описал этих ветеранов как «самых немощных и жалких субъектов, которых можно было собрать»[85].

Впрочем, наиболее смышленые и здоровые (а их оказалось не менее половины) ускользнули еще по дороге в Портсмут. «Все те, у кого хватило конечностей и сил покинуть Портсмут, дезертировали»[86], – писал преподобный Уолтер. Ансон умолял Адмиралтейство заменить то, что его капеллан назвал «этим возрастным и пораженным болезнями подразделением». Однако людей было неоткуда брать, а потому, после того как Ансон уволил некоторых самых немощных, его начальство приказало бедолагам вернуться на борт.

Чип наблюдал за прибывающими инвалидами, многие из них были настолько слабы, что их приходилось поднимать на корабли на носилках. Их испуганные лица выдавали то, что втайне знали все: они плывут навстречу смерти. Преподобный Уолтер признавал: «Они, скорее всего, бессмысленно погибнут от затяжных и мучительных болезней, и это после того, как отдали энергию и силы юности службе своей стране»[87].

* * *

23 августа 1740 года после почти годичного промедления битва перед битвой закончилась, и «все было готово к отправлению»[88], как записал в своем журнале офицер «Центуриона». Ансон приказал Чипу выстрелить из орудия. Это был сигнал эскадре сниматься с якоря, и при звуке разрыва вся флотилия – пять военных кораблей и двадцатипятиметровый разведывательный шлюп[89] «Триал»[90], а также призванные их сопровождать часть пути два небольших грузовых корабля, «Анна» и «Индастри», – наконец пробудилась. Из кают вышли офицеры, боцманы надрывались криком «Свистать всех наверх! Свистать всех наверх!», матросы бросились гасить свечи, привязывать гамаки и распускать паруса. Казалось, вокруг Чипа – глаз и ушей Ансона – все пришло в движение. Корабли тронулись в путь. Прощайте, сборщики долгов, жалкие бюрократы, бесконечные разочарования. Прощайте, вы все.

Когда конвой двигался по Ла-Маншу в сторону Атлантики, его окружали корабли, всеми правдами и неправдами боровшиеся за ветер и пространство. Несколько судов столкнулись, напугав новичков на борту. А потом ветер, непредсказуемый, как воля Всевышнего, резко переменился. Эскадра Ансона, не выдержав такого балансирования на грани опасности, вернулась в пункт отправления. Еще дважды она выходила, только чтобы отступить. Первого сентября лондонская «Дейли Пост» сообщила, что флот все еще «ждет попутного ветра»[91]. После всех испытаний и невзгод – испытаний и невзгод Чипа – они, казалось, обречены остаться здесь.

Однако 18 сентября, на закате, моряки поймали попутный ветер. Даже некоторые непокорные новобранцы почувствовали облегчение оттого, что наконец-то отправились в путь. По крайней мере, им наконец будет чем заняться, вдобавок впереди маячил дьявольски привлекательный «трофей всех морей» – груженный серебром галеон. «Люди были воодушевлены надеждой стать безмерно богатыми, – писал в своем дневнике моряк с “Вейджера”[92], – и через несколько лет вернуться в старую добрую Англию нагруженными сокровищами врагов».

Чип занял свое командное место на квартердеке – приподнятой платформе на корме, служившей офицерским мостиком, где размещались штурвал и компас. Он вдыхал соленый воздух и слушал великолепную симфонию – поскрипывание корпуса, щелканье фалов[93], плеск волн, гул ветра. Корабли во главе с «Центурионом» скользили по бескрайнему морю, их паруса были расправлены, словно крылья.

Некоторое время спустя Ансон приказал водрузить на грот-мачту «Центуриона» красный вымпел, знак его звания коммодора.

Остальные капитаны тринадцать раз выстрелили из своих орудий в знак приветствия – громоподобные хлопки, тающий в небе дым. Корабли вышли из Ла-Манша, словно заново родившись, и Чип видел, как постепенно истаивает береговая полоса и остается лишь море.

Глава вторая

Джентльмен-доброволец

Джона Байрона разбудили настойчивые крики боцмана и его помощников[94]. Время нести утреннюю вахту: «Вставайте, спящие! Вставайте!» Еще не было и четырех утра, кругом темно, хотя, вообще говоря, во чреве корабля всегда темно – неважно, день сейчас или ночь. Шестнадцатилетнего гардемарина «Вейджера» разместили под квартердеком, под верхней и даже нижней палубой, – там, где в подвешенных на брусья-бимсы гамаках спали простые матросы. Байрона запихнули в кормовую часть орлопдека – первой подводной исподней палубы. Здесь было сыро, душно и темно. Под орлопдеком располагался трюм с застоявшейся грязной водой. Ее зловоние преследовало спящего прямо над водостоком-льялом Байрона.

«Вейджер» с эскадрой находился в море всего две недели – Байрон еще привыкал к новой жизни. Высота орлопдека не превышала полутора метров, а потому выпрямиться не было никакой возможности. Зловонный дубовый чулан Байрон делил с другими молодыми гардемаринами. Каждому под гамак отводилось чуть более полуметра. Соседи нередко толкались локтями и коленями, однако условия считались неплохими – все-таки на целых восемнадцать сантиметров больше, чем обычно полагалось матросам. Конечно, полметра на человека не шли ни в какое сравнение с личными кубриками офицеров или каютой капитана, в которой были спальня, столовая и даже своеобразный балкон. На корабле, как и на суше, была своя иерархия, и спальное место недвусмысленно давало понять, кто ты и из какого сословия.

Вещи Байрона и других матросов лежали в рундуках – деревянных ящиках, которые служили и хранилищами, и столами, и стульями. Некая романистка изобразила обитель гардемарина XVIII века ералашем из вороха грязной одежды и «тарелок, стаканов, книг, треуголок, грязных чулок, гребней, выводка белых мышей и попугая в клетке»[95]. Впрочем, нормальный стол все-таки имелся – длинный настолько, чтобы положить человека. Предназначался он для ампутации конечностей. Матросский кубрик служил не только спальней, но также операционной хирурга, и стол напоминал о поджидающих впереди опасностях: как только «Вейджер» вступит в бой, дом Байрона наполнится стонами, звуками костной пилы и кровью.

Боцман и сотоварищи шли по палубе с фонарями и, наклоняясь к спящим, кричали: «Вылезай или спускайся! Вылезай или спускайся!» Тому, кто не вставал, отрезали подвес гамака, и соня летел на палубу. К гардемарину боцман «Вейджера», дородный Джон Кинг, вряд ли прикоснется. Но Байрон знал, что от него следовало держаться подальше. Боцманы, которые организовывали работу экипажа и приводили в исполнение наказания, в том числе пороли непокорных бамбуковой тростью, отличались вспыльчивым нравом. И все же в Кинге было что-то особенно пугающее. Один член экипажа отмечал, что «нрав боцмана был такой порочный и буйный»[96], а «язык настолько грязный, что мы его не переносили».

Байрону нужно было быстро вставать. Не тратя времени на умывание (чистоплотность в целом не то чтобы поощрялась – запасы воды на корабле ограничены), он принялся натягивать одежду, борясь со стыдом из-за разоблачения перед незнакомцами и жизни в таком убожестве. Отпрыск одной из старейших фамилий Британии – его родословная прослеживалась до нормандского завоевания, – он по обеим семейным линиям принадлежал к знати. Его отец, ныне покойный, был четвертым лордом Байроном, а мать – дочерью барона. Старший брат, пятый лорд Байрон, был пэром[97] в Палате лордов. А младший сын аристократа, Джон, был, выражаясь языком того времени, «высокородным» джентльменом.

Насколько далеким казался «Вейджер» от Ньюстедского аббатства[98], родового поместья Байронов, с его потрясающим замком, заложенным в XII веке как монастырь. Поместье общей площадью свыше тысячи гектаров окружал Шервудский лес, легендарное пристанище Робина Гуда. Имя и день рождения сына – 8 ноября 1723 года – мать Байрона вырезала бриллиантом на стекле монастырского окна. Молодой гардемарин «Вейджера» станет дедушкой поэта лорда Байрона, часто упоминавшего Ньюстедское аббатство в своих стихах. «Монастыря старинного следы / Хранило это древнее строенье»[99], – упоминал лорд Байрон в «Дон-Жуане», добавляя к богатому описанию замка: «Когда величье поражает нас, / Правдоподобья уж не ищет глаз»[100][101].

За два года до начала похода Ансона четырнадцатилетний Джон Байрон бросил элитную Вестминстерскую школу и пошел добровольцем на флот. Отчасти потому, что старший брат Уильям унаследовал не только фамильное поместье, но и поражавшую многих Байронов манию, в итоге доведшую его до растраты семейного состояния и превращения Ньюстедского аббатства в руины. («Дом отцов, твои окна черны и пусты!»[102] – писал поэт.) Уильяма, инсценировавшего на озере вымышленные морские сражения и смертельно ранившего в дуэли на шпагах двоюродного брата, прозвали Злым лордом.

У Джона Байрона оставалось немного возможностей заработать на приличную жизнь. Он мог встать на церковную стезю, как позднее один из его младших братьев, но она навевала на юношу скуку. Он мог избрать армейскую службу, предпочитаемую многими джентльменами, ибо там нередко можно было просто элегантно гарцевать на лошади. Но Байрон выбрал флот, где приходилось много работать и марать руки.

Сэмюэл Пипс пытался побудить молодых аристократов и джентльменов задуматься о военно-морской карьере как о «почетной службе»[103]. В 1676 году он инициировал новую политику для привлечения на флот молодых людей привилегированного сословия: пройдя обучение на военном корабле не менее шести лет и сдав устный экзамен, они могли получить звание офицеров Королевского флота Его Величества. Эти добровольцы, часто начинавшие либо слугами капитана, либо так называемыми королевскими учениками, в итоге получали звание гардемаринов, придававшее им на военном корабле неоднозначный статус. Вынужденные трудиться, как простые матросы, чтобы «постичь азы», они в то же время считались офицерами-стажерами, будущими лейтенантами и капитанами, возможно, даже адмиралами, а потому им разрешалось ходить по квартердеку. Несмотря на эти соблазны, для человека с родословной Байрона военно-морская карьера считалась немного неблагопристойной – неким «отклонением»[104], по выражению знавшего семью Байрона Сэмюэля Джонсона. Однако Байрона манила стихия. Книги о моряках, таких как сэр Фрэнсис Дрейк, пленяли его настолько, что он принес их на борт «Вейджера» – рассказы о морских подвигах томились в его рундуке.

Однако молодых дворян, влекомых морской романтикой, внезапное изменение привычного уклада жизни повергало в смятение. «О боги, какое несоответствие! – вспоминал один из гардемаринов. – Я ожидал увидеть нечто вроде элегантного дома с орудиями в окнах, мужчин как на подбор – короче говоря, обнаружить подобие [роскошной лондонской улицы] Гросвенор-Плейс, только плывущее эдаким Ноевым ковчегом»[105]. Вместо этого, продолжал он, палуба была «грязной, скользкой и мокрой, запахи тошнотворны, общая картина отвратительна, а заметив затрапезный вид гардемаринов, одетых в ветхие полуфраки, засаленные шапки, некоторые без перчаток, а кто и без обуви, я забыл обо всей славе… и едва ли ни в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни достал из кармана платок, закрыл им лицо и заплакал как ребенок».

Хотя неимущим и насильственно завербованным морякам во избежание распространения «нездоровых телесных миазмов»[106] и «мерзкой непристойности» выдавали базовый комплект одежды, именуемый «робой», официальную форму военно-морскому флоту еще только предстояло ввести. Хотя большинство состоятельных людей, к которым относился и Байрон, могли позволить себе пышное кружево и шелк, их одежда обычно должна была соответствовать требованиям корабельной жизни: шляпа для защиты от солнца, куртка (обычно синяя), чтобы не замерзнуть, шейный платок (вытереть лоб) и матросские (особого кроя) брюки. Эти брюки, как и его куртка, были укорочены, чтобы не путаться в веревках, а в ненастную погоду их покрывали защитной липкой смолой. Даже в этих скромных одеждах Байрон своей бледной сияющей кожей, большими пытливыми карими глазами и вьющимися волосами производил яркое впечатление. Позже один наблюдатель описал его как неотразимо привлекательного – «украшавшего свою форму»[107].

Байрон снял гамак и вместе с постелью скатал его. Затем он торопливо взобрался по трапам между палубами, стараясь не заблудиться в корабельных дебрях. Наконец он вынырнул через люк на квартердек и вдохнул свежий воздух.

Бо́льшая часть корабельной команды, включая Байрона, была разделена на две вахты – примерно по сотне человек в каждой, – пока одна смена работала наверху, вторая отсыпалась внизу. В темноте Байрон услышал торопливые шаги и невнятный говор. Здесь были люди[108] из всех слоев общества, от денди до городских бедняков, которым приходилось из заработной платы рассчитываться с казначеем Томасом Харви за свою робу и столовые приборы. Кроме корабельных мастеров – плотников, бондарей и парусников – на корабле обитало множество представителей других профессий.

Как минимум один член экипажа, Джон Дак, был свободным чернокожим моряком[109] из Лондона. Британский флот защищал работорговлю, но нуждавшиеся в опытных моряках капитаны часто нанимали свободных чернокожих. Хотя на корабле не было такой жесткой сегрегации, как на суше, дискриминации никто не отменял. А Дак, не оставивший после себя никаких письменных свидетельств, подвергался опасности, не грозившей ни одному из белых моряков: пойманного за пределами страны, его могли продать в рабство.

Также на борту находились десятки юнг – некоторым, возможно, было всего шесть лет, – готовившихся стать обычными моряками или офицерами. Но имелись тут и старики – коку Томасу Маклину было за восемьдесят. Несколько членов экипажа были женаты, имели детей – штурман и главный навигатор корабля Томас Кларк даже взял с собой в экспедицию маленького сына. По выражению одного моряка, «военный корабль можно вполне заслуженно назвать миниатюрной моделью мира, в которой представлен образец всякого человеческого характера, как хорошего, так и плохого»[110]. Среди последних он отмечал «разбойников, грабителей, карманников, распутников, прелюбодеев, азартных игроков, пасквилянтов, множителей бастардов, самозванцев, сводников, тунеядцев, хулиганов, лицемеров, щеголей-альфонсов».

Британский флот славился умением сплотить пеструю толпу непокорных в «братьев по оружию», по выражению вице-адмирала Горацио Нельсона. Увы, на «Вейджере» было слишком много непокладистых и неуемных членов экипажа, в том числе помощник плотника Джеймс Митчелл. Байрона он напугал даже больше, чем боцман Кинг, – в нем будто клокотала необузданная ярость. Впрочем, пока что никто наверняка не знал истинной природы товарищей по плаванию: долгому опасному путешествию только предстояло обнажить их души.

* * *

Байрон занял свое место на квартердеке. Вахтенные не просто наблюдали, они принимали участие в управлении сложным кораблем, никогда не спящим и постоянно движущимся левиафаном. Ожидалось, что Байрон, как гардемарин, будет помогать во всем – от установки парусов до передачи сообщений офицеров. Он быстро обнаружил, что у каждого есть свое рабочее место, указывавшее не только на то, где он трудится, но и на то, каково его место в иерархии. На вершине – командовавший с квартердека капитан Кидд. В море вне досягаемости любого начальства он обладал огромной властью. «Капитан для экипажа становился отцом и исповедником, судьей и присяжным, – писал один историк. – Его власть над ними была большей, чем у короля – король не мог приказать выпороть человека. А капитан мог приказать и приказывал своим людям вступить в бой и тем самым властвовал над жизнью и смертью каждого на борту»[111].

Лейтенант Роберт Бейнс[112] был старшим помощником капитана «Вейджера». Ему было около сорока, во флоте он прослужил почти десять лет и представил от двух бывших начальников-капитанов аттестации, подтверждающие его профессионализм. Многие члены экипажа считали его безумно нерешительным. Хотя лейтенант происходил из знатной семьи – его дед Адам Бейнс был членом парламента, – его частенько звали Бинсом, что, осознанно или нет, казалось уместным[113]. Он и другие дежурные офицеры несли вахту и следили за исполнением приказов капитана. Штурман Кларк и его помощники прокладывали курс корабля и отдавали приказы держать верный курс рулевому старшине, рулевой старшина, в свою очередь, командовал двумя рулевыми.

Отдельной стратой были специалисты не морских ремесел: парусный мастер, латавший парусину, оружейник, затачивающий клинки, плотник, ремонтирующий мачты и затыкающий опасные протечки в корпусе, хирург, пользующий больных. (Из-за «лоблолли» – жидкой каши, раздаваемой больным его помощниками, – последних прозвали «юнги-лоблолли».)

Моряки также подразделялись по специальностям. Восхищавшие бесстрашием молодые и проворные марсовые стремительно карабкались вверх по мачтам, чтобы поднять паруса, взять рифы[114] и работать с парусами на верхних реях, паря в небе, как хищные птицы. Далее шли баковые, служившие на носовой части верхней палубы, где они управляли передними парусами, поднимали и опускали якоря, крупнейший весом под две тонны. Баковые обычно были самыми опытными, года в море изуродовали их тела: скрюченные пальцы, задубевшая кожа, шрамы от ударов плетью. На самой нижней ступеньке[115], на палубе, рядом с ревущим испражняющимся скотом, находились «шкафутские» – жалкие новички в морском деле, которым приходилось выполнять самую тяжелую, самую грязную работу.

Наконец, в отдельную категорию входили морские пехотинцы: прикомандированные из армии солдаты, жалкие сухопутные крысы. В море они подчинялись военно-морскому флоту и капитану «Вейджера», но командовали ими два армейских офицера – невозмутимый, как сфинкс, капитан Роберт Пембертон и вспыльчивый лейтенант Томас Гамильтон. Гамильтона вначале назначили на «Центурион», однако, после того как он устроил драку на ножах с другим морским пехотинцем и пригрозил ему смертельной дуэлью, перевели на «Вейджера». Морские пехотинцы в основном помогали с подъемом и перетаскиванием тяжестей… А еще с подавлением мятежей, возникни таковые.

Чтобы корабль благоденствовал, все эти разрозненные элементы – будь то пехотинцы, матросы или офицеры – требовалось сплотить. Неумелость, промахи, глупость, пьянство – все могло привести к катастрофе. Один моряк назвал военный корабль «суммой человеческих механизмов, где каждый человек служит шестерней, шкивом или кривошипом, и все они с удивительной бесперебойностью и точностью движутся покорные воле своего машиниста – всемогущего капитана»[116].

* * *

В утренние часы Байрон наблюдал за этой «суммой человеческих механизмов». Он все еще изучал искусство мореплавания, проходя посвящение в таинственное общество[117], настолько странное, что одному юнге казалось, будто он «все время спит или видит сон»[118]. Кроме того, от Байрона, как от будущего офицера и просто джентльмена, требовалось научиться рисовать, фехтовать и танцевать и как минимум сделать вид, что он понимает латынь.

Один британский капитан рекомендовал молодому офицеру, проходящему обучение, принести на борт небольшую библиотеку с классическими произведениями Вергилия и Овидия и стихами Свифта и Мильтона. «Неверно полагать, что из любого болвана получится моряк, – объяснял капитан. – Я не знаю ни одной жизненной ситуации, требующей такого разностороннего образования, как у морского офицера… Он должен быть знатоком литературы и языков, математиком и воспитанным джентльменом»[119].

Байрону также требовалось научиться рулить, вязать узлы, поворачивать реи, или на морском жаргоне брасопить, и менять галс – направление движения корабля против ветра. А еще читать звезды и приливы, пользоваться квадрантом для определения своего положения, измерять скорость корабля, бросив в воду веревку с равномерно расположенными узлами и подсчитав, сколько их проскользнуло через его ладони за определенный период времени. (Один морской узел равнялся примерно 1,6 километра в час.)

Юноше предстояло постичь загадочный морской язык, взломать секретный код – иначе он прослывет сухопутной крысой. Уборную ему нельзя было называть иначе, как гальюн, – это просто дыра в палубе, через которую экскременты погружались в океан. И не дай бог ему вместо корабля сказать «судно». «Перекрестили» и самого Байрона. Экипаж стал называть его Джеком. Джон Байрон превратился в Просмоленного Джека.

В парусную эпоху, когда суда, движимые ветром, были единственным мостом через бескрайние океаны, морской жаргон распространился настолько, что его переняли сухопутные обыватели. Выражение «стоять по струнке» происходит от того, что юнг во время поверки на корабле строили, заставляя вставать пальцами ног вдоль шва палубы. «Бросить якорь» – где-либо прочно обосноваться; «держать нос по ветру» – уметь приспосабливаться к обстоятельствам, улавливать конъюнктуру – в море означало лавировать так, чтобы с максимальной выгодой использовать силу ветра, наполняющего паруса; «на всех парусах» означало двигаться крайне быстро. И, наоборот, «без руля и без ветрил» означает отсутствие какого-либо направления, целей. А выражение «закрывать на что-то глаза» обрело популярность после того, как вице-адмирал Нельсон, игнорируя сигнальный флаг командира об отступлении, нарочно поднес подзорную трубу к своему слепому глазу[120].

Байрону предстояло научиться не только говорить – и ругаться – как матрос, но и выдерживать суровый режим[121]. Его днем управлял звон колоколов – склянок, отмечавший каждые полчаса четырехчасовой вахты. (Полчаса отмеряли песочные часы – песок сыпался из одной колбы в другую через узкую горловину – склянку.) День за днем, ночь за ночью он слышал звон склянок и карабкался на свое место на квартердеке – дрожащий, ладони в мозолях, затуманенный взор. За нарушение правил могли привязать к снастям или, того хуже, выпороть кошкой-девятихвосткой – плетью из девяти ремней, разрывающих кожу.

Байрон учился познавать и радости морской жизни. Еды – преимущественно соленой говядины и свинины[122], сушеного гороха, овсяной каши и сухарей, – что удивительно, было в изобилии, и ему нравилось обедать с товарищами-гардемаринами, Исааком Моррисом и Генри Козенсом. Матросы собирались на артиллерийской палубе, снимали свисающие на веревках с потолка доски, ставили их на козлы, собирая импровизированные столы, и рассаживались вокруг по восемь человек. Сотрапезников каждый выбирал сам, и эти компании напоминали семьи, где не просто каждый день вместе выпивали пиво или ром, но доверяли друг другу и заботились о ближнем. У Байрона начали завязываться те глубокие дружеские отношения, которые неизбежно возникают в тесноте, и особенно близко он сошелся со своим сотрапезником Козенсом. «Более добродушного в трезвом виде человека я просто не знал»[123], – писал Байрон.

Были и другие радостные моменты, особенно по воскресеньям, когда офицер мог закричать: «Всем играть!» И вот уже кто-то играл в нарды и карты, а юнги резвились на такелаже. Ансон заслужил репутацию ловкого картежника, умело скрывавшего намерения за непроницаемым взглядом. Не менее страстно коммодор любил музыку, в каждый экипаж он брал не меньше одного или двух скрипачей[124], и матросы отплясывали жигу и кружили по палубе. О Войне за ухо Дженкинса распевали одну популярную песенку:

Ему отрезали уши и вдобавок славно поколотили…

После, глумливо скалясь, ухо одно ему возвратили.

Хохотнули в спину: «Отдай своему господину».

Но наш король подданных любит и обижать не дает.

Так что, поверьте, с Испании спесь он живо собьет[125].

Возможно, самым любимым развлечением Байрона было сидеть на палубе «Вейджера» и слушать рассказы бывалых моряков – о потерянной любви, о крушениях и славных битвах. Эти рассказы дышали утверждением самой жизни – жизни рассказчика, которому удалось избежать смерти в прошлом и, возможно, повезет избежать ее в будущем.

Преисполнившись морской романтикой, Байрон начал описывать происходящее в дневнике. Все казалось «изумительным» или «поразительнейшим». Он отмечал неведомых существ, таких как экзотическая птица – «самая удивительная из тех, что я когда-либо видел» – с орлиной головой и перьями, «черными, как смоль, и блестящими, как тончайший шелк»[126].

* * *

Однажды Байрон услышал ужасающий приказ, отдаваемый, так или иначе, каждому гардемарину: «Подняться на мачту!» После тренировок на меньшей бизани теперь ему предстояло взобраться на грот, самую высокую из трех мачт, поднимавшуюся на несколько сотен футов. Его, как и любого другого моряка на «Вейджере», падение с такой высоты, несомненно, убило бы. Британский капитан вспоминал, как однажды, когда два его лучших юнги карабкались наверх, один сорвался и сбил другого. Упали оба. «Они ударились головами о дула орудий. Я шел по квартердеку и стал свидетелем этого ужаснейшего зрелища. Невозможно передать вам мои чувства или даже попытаться описать общее горе корабельной команды»[127].

Байрон обладал немалой чувствительностью (друзья замечали, что его привлекала изысканность), однако болезненно реагировал, когда его считали утонченным франтом. Как-то раз он сказал одному члену экипажа: «Я могу переносить трудности так же, как и лучшие из вас, и должен закаляться»[128]. И он начал свое восхождение. Для него было крайне важно забраться на мачту с наветренной стороны, чтобы при крене корабля его тело хотя бы прижимало к канатам. Он перелез через туго натянутый трос-леер и поставил ноги на выбленки – маленькие горизонтальные веревки, прикрепленные к вантам, почти вертикальным канатам, поддерживающим мачту. Используя эту веревочную сетку как шаткую лестницу, Байрон взбирался все выше. Он поднялся на три, пять, семь с лишним метров. От ветра мачта раскачивалась, а канаты в его руках дрожали. Примерно на трети пути Байрон оказался рядом с грота-реем, деревянным рангоутом[129], отходившим от мачты, как поперечина креста, с которого разворачивали грот. На фок-мачте могли повесить на веревке осужденного мятежника – пустить, так сказать, «прогуляться по Лестничному переулку и по Пеньковой улице».

Недалеко от грота-рея находился грот-марс – небольшая платформа, где Байрон мог отдохнуть. Самый простой и безопасный способ попасть на грот-марс – проскользнуть через отверстие в середине. Впрочем, эта «дыра для наземных крыс» считалась путем исключительно для трусов. Если только Байрон не хотел, чтобы над ним насмехались до конца плавания (не лучше ли сразу разбиться насмерть?), ему следовало перелезть через край платформы, держась за тросы – путенс-ванты. Эти тросы шли под углом, и в результате юноша оказался почти параллельно палубе. Теперь ему предстояло нащупать ногой выбленку и подтянуться на платформу.

Забраться на грот-марс было лишь первым этапом. Мачта состоит из трех больших поставленных одна на другую секций. Впереди еще две. По мере того как юноша продолжал подниматься, канаты вант сходились, а промежутки между ними становились все у́же. Новичку требовалось нащупывать опору для ног, а на такой высоте между горизонтальными выбленками уже не было места, чтобы повиснуть на локте для отдыха. Подгоняемый ветром Байрон миновал грот-стеньгу, к которой крепился второй большой брезентовый парус, и салинги – деревянные поперечины, на которых забирался впередсмотрящий для лучшего обзора. Юноша продолжал восхождение, и чем выше, тем явственнее ощущал, как качается мачта на ветру. Ванты, которые он сжимал, сильно мотало. Эти веревки были покрыты смолой – для лучшей сохранности. За состояние вантов отвечал боцман. Байрон осознал непреложную истину деревянного мира: жизнь каждого человека зависела от действий других. Экипаж напоминал клетки человеческого тела – и конечно же, всего одна злокачественная «клетка» могла погубить всех.

Наконец Байрон оказался почти в тридцати метрах над водой. Он добрался до грот-брам-рея, где крепился самый верхний парус на мачте. К основанию рея была привязана веревка, и юноше приходилось перебирать по ней ногами, грудью налегая на рей для сохранения равновесия. Затем он стал ждать приказаний: свернуть парус или только зарифить – убрать его часть, уменьшив полощущееся при сильном ветре полотно. Герман Мелвилл, служивший на военном корабле США в 1840-е, писал в «Редберне»: «Но в первый раз мы зарифляли топсели темной ночью, и сам я нависал над палубой вместе с одиннадцатью другими матросами; судно погружалось и поднималось, как бешеная лошадь. Но после нескольких повторений, наскоро сделанных, я привык к этому». Он продолжал: «Удивительно, как скоро мальчик преодолевает свою робость перед высотой. Сами мои нервы стали столь же непоколебимыми, как диаметр Земли… Я испытал большое наслаждение, сворачивая главные галантные паруса и королевское семейство в тяжелый сверток, что потребовало усилий обеих рук. Это было дико горячо – прекрасное стремительное движение крови в сердце и радостное, волнующее пульсирование целой системы – самому оказаться подбрасываемым при каждом движении в облака бурного неба и парить подобно рассудительному ангелу между небесами и землей»[130][131]. Стоя на самом верху, высоко над всеми раздорами на нижних палубах, Байрон мог видеть другие большие корабли эскадры[132]. А за ними море – пустое, как чистый лист, пространство, на котором он готов был написать свою историю.

* * *

Утром 25 октября 1740 года, спустя тридцать семь дней после выхода эскадры из Британии, дозорный на «Северне» заметил что-то в свете зари. После того как экипаж предупредил остальную эскадру – зажег фонари и выстрелил из нескольких орудий, Байрон увидел неровный абрис на горизонте. «Вижу землю!» Это была Мадейра, остров у северо-западного побережья Африки, славящийся вечно весенним климатом и превосходным вином, «освежающим напитком, созданным Провидением для восстановления сил жителей тропиков»[133], по замечанию преподобного Уолтера.

Эскадра бросила якорь в бухте на восточной стороне острова – последняя остановка экспедиции перед почти девятью с лишним тысячами километров через Атлантику к южному побережью Бразилии. Ансон приказал экипажу быстро пополнить запасы воды и древесины, а также взять побольше ценного вина. Ему не терпелось двигаться дальше. Переход до Мадейры он хотел совершить максимум за две недели, но из-за встречных ветров на него ушло втрое больше времени. Казалось, все былые надежды на путешествие вокруг Южной Америки южным летом испарились. «Наше воображение тревожили трудности и опасности зимнего перехода вокруг мыса Горн»[134], – признавался преподобный Уолтер.

Третьего ноября не снявшийся с якоря флот потрясли еще два события: во-первых, капитан «Глостера» и сын адмирала Джона Норрейса, Ричард Норрейс, попросил собственной отставки. «Поскольку я был очень болен с тех пор, как покинул Англию, – писал он в рапорте Ансону, – я опасаюсь, что состояние моего здоровья не позволит мне отправиться в такое долгое путешествие»[135]. Коммодор его прошение удовлетворил, хотя и презирал любое малодушие, презирал настолько, что впоследствии убедил военно-морской флот добавить в устав положение, по которому любой признанный виновным в проявлении «трусости, разгильдяйства или подстрекательства» в бою «должен приговариваться к смертной казни»[136]. Даже преподобный Уолтер, которого коллега описывал как «человека скорее тщедушного, слабого и болезненного»[137], сказал о страхе: «Присмотрись к нему! Это гнусная страсть, унижающая человеческое достоинство!»[138] Уолтер резко заметил, что Норрейс «бросил» свою команду[139]. Позже в ходе войны, когда Ричард Норрейс был капитаном другого корабля, его обвинили в том, что он выказал «признаки сильнейшего страха»[140], отступив в бою, и привлекли к суду военно-морского трибунала. В письме в Адмиралтейство он утверждал, что будет рад возможности «смыть тот позор, который на меня возвели злоба и ложь»[141]. Но перед слушанием дезертировал – и никаких вестей о нем больше не было.

Уход Норрейса вызвал каскад повышений по службе среди командиров. Капитан «Перла» был назначен на «Глостер», более мощный военный корабль. Капитан «Вейджера» Денди Кидд – которого другой офицер охарактеризовал как «достойного и гуманного командира, пользующегося всеобщим уважением на борту своего корабля»[142], – перешел на «Перл». Его место на «Вейджере» занял сын аристократа Джордж Мюррей, командовавший шлюпом «Триал».

«Триал» был единственным кораблем с пустым командирским креслом. Из капитанов Ансону выбирать было больше некого, и разгорелась ожесточенная конкуренция среди младших офицеров. Один военно-морской хирург как-то раз сравнил ревнивое соперничество на кораблях с дворцовыми интригами, где каждый «пресмыкается, дабы снискать благосклонность деспота и подорвать позиции соперников»[143]. В конце концов Ансон выбрал своего упорного первого лейтенанта, Дэвида Чипа.

Удача наконец повернулась к Чипу. Пускай восьмипушечный «Триал» не был военным кораблем, но теперь это его собственный корабль. В списке личного состава «Триала» Дэвид Чип отныне значился капитаном.

Разные капитаны – разные порядки: Байрону пришлось приспосабливаться к новому командиру «Вейджера». Кроме того, из-за вахтенных смен в битком набитый кубрик вторгся незнакомец. Он представился Александром Кэмпбеллом. Ему не было и пятнадцати лет, и говорил он с сильным шотландским акцентом. Он был гардемарином, которого Мюррей привел с «Триала». В отличие от других гардемаринов, с которыми Байрон подружился, Кэмпбелл казался заносчивым и непредсказуемым. Кичась перед рядовыми матросами статусом будущего офицера, он напоминал мелкого тирана, безжалостно добивавшегося исполнения приказов капитана, иногда пуская в ход кулаки.

Если рокировка командиров выбила Байрона и других людей из колеи, второе событие было еще тревожнее. Губернатор Мадейры сообщил Ансону, что у западного побережья острова скрывается испанская армада как минимум из пяти огромных военных кораблей, включая 66-пушечник с командой почти в семьсот человек, 54-пушечник с пятьюстами бойцами и колоссальный 74-пушечник с семью сотнями комбатантов. Слухи о миссии Ансона просочились наружу – позднее разглашение подтвердилось, когда в Карибском море британский капитан захватил корабль с испанскими документами, где подробно излагались все собранные об экспедиции Ансона «разведывательные данные»[144]. Противник все знал и отрядил армаду во главе с Писарро. Преподобный Уолтер отметил, что эти корабли «предназначались для того, чтобы остановить нашу экспедицию»[145], добавив, что «они обладали над нами значительным превосходством в силах»[146].

Для ухода с Мадейры эскадра дождалась темноты, а Байрону и его товарищам приказали во избежание обнаружения погасить бортовые фонари. Охотник и жертва поменялись местами. Испанская армада жаждала крови британской флотилии.

Глава третья

Комендор

Один из морских пехотинцев «Вейджера» ударил в барабан, «отбивая сбор», и матросы и юнги, неважно, полусонные или полуодетые, бросились сквозь тьму к боевым постам. Палубы срочно освобождали от незакрепленных предметов – которые в бою могли разлететься сотнями смертоносных осколков. Служивший на британском военном корабле четырнадцатилетний юнга вспоминал, что «никогда прежде не видел убитого человека», пока во время перестрелки осколок не попал в «макушку товарища – и его кровь и мозги не брызнули на палубу»[147]. Еще страшнее была перспектива того, что деревянный мир охватит пламя. Моряки на «Вейджере» наполнили ведра водой и приготовили огромные корабельные орудия[148], эти двухтонные железные бестии с рылами, вытянутыми на два с лишним метра. Одному орудию для высвобождения его разрушительной силы требовался расчет не меньше шести человек.

Движение каждого номера в расчете имело свой смысл. Юнга, прозванный «пороховой обезьяной», бежал через орудийную палубу за картузом, который подавали из порохового погреба, где под замком и охраной морских пехотинцев держали все взрывчатые вещества. Внутри запрещалось зажигать свечи.

Юнга брал картуз с несколькими килограммами пороха и спешил к орудию, к которому был приписан, стараясь не наткнуться на сплетение людей и механизмов, дабы не произошел взрыв. Другой номер расчета брал картуз и опускал его в дуло. Затем заряжающий забивал внутрь восьмикилограммовое чугунное ядро, а сверху – фиксировавший его веревочный пыж. Каждый ствол помещался на орудийном станке с четырьмя деревянными колесами, и расчет талями[149], блоками и тросами тянул станок до тех пор, пока дуло не высовывалось из порта. Одно за другим по обоим бортам корабля появлялись орудия.

Тем временем шкотовые и матросы на реях занимались парусами. В море нет постоянной позиции: корабль всегда движется, следуя за ветром или течением. Поэтому капитанам приходится приспосабливаться к стихии, а также к маневрам коварного противника, что требует огромных тактических навыков – артиллерийских и мореходных умений. В горячке боя с летящими со всех сторон пушечными ядрами, картечью, пулями, полуметровыми осколками капитану может понадобиться поднять или, наоборот, спустить паруса, сделать галс или поворот фордевинд[150], броситься в погоню или, напротив, обратиться в бегство. Иногда и вовсе требуется протаранить неприятельский корабль, чтобы моряки с топорами, саблями и шпагами бросились на абордаж, сменив артиллерийскую перестрелку на рукопашный бой.

Люди на «Вейджере» работали молча, звучали лишь отрывистые команды: «Проколоть картуз… Навести орудие… Поднести фитиль… Огонь!»

Командир расчета, также производивший запал, вставлял медленно горящий фитиль в запальное отверстие на закрытом конце ствола, а потом отпрыгивал в сторону вместе с остальным расчетом. И вот картуз воспламенялся – гремел выстрел такой силы, что орудийный станок резко откатывался назад, пока его не останавливал трос для крепления пушек у бортов. Не отскочи вовремя, тебя попросту раздавит. По всему кораблю громадные орудия изрыгали пламя[151] и крутящиеся в воздухе восьмикилограммовые ядра, несущиеся со скоростью свыше 350 метров в секунду, глаза застилал дым, рев оглушал, а палубы содрогались будто от судорог.

Посреди этого жара и пламени стоял главный комендор[152] «Вейджера» Джон Балкли. Казалось, он один из немногих в разношерстной корабельной команде был готов к возможной атаке. Но объявленная тревога оказалась учебной – коммодор[153] Ансон, узнав о притаившейся испанской армаде, принялся с еще бо́льшим фанатизмом готовить всех к бою.

Балкли исполнял обязанности с безжалостной эффективностью одного из своих холодных черных орудий. Он отдал военно-морскому флоту более десяти лет своей жизни. Начинал он с самой грязной и тяжелой работы – по локоть в смоле откачивал трюмные воды, учился вместе с угнетенными «смеяться над мстительный злобой»[154], по выражению одного моряка, «ненавидеть притеснение, поддерживать в беде». Он пробивался наверх с самой нижней палубы, пока за несколько лет до экспедиции Ансона не предстал перед квалификационной комиссией и не сдал устный экзамен на комендора.

Если звание капитана и лейтенанта присваивала Корона и они после плавания часто меняли корабли, технические специалисты, такие как комендор и плотник, получали патент от адмиралтейского совета по военно-морскому флоту и закреплялись за одним кораблем, становившимся их домом. Стоявшие рангом ниже «королевских офицеров», именно они во многих отношениях были сердцем корабля: профессиональным командным составом, обеспечивающим его бесперебойную работу. Балкли отвечал за все орудия смерти «Вейджера». Это была решающая роль, особенно в военное время, что отражали военно-морские наставления: статей об обязанностях комендора в них насчитывалось больше, нежели у капитана или даже лейтенанта. Один коммандер[155] выразился так: «Комендор в море должен быть искусным, осмотрительным и смелым, потому что в его руках сила корабля»[156]. «Вейджер» перевозил боеприпасы для всей эскадры, и Балкли начальствовал над обширным арсеналом, пороху в котором хватило бы, чтобы взорвать небольшой город.

Набожный христианин, он надеялся однажды обрести то, что называл «Садом Господним»[157]. Хотя на «Вейджере» должны были проводить воскресные богослужения, Балкли жаловался, что «молитвой на борту совершенно пренебрегали»[158], а в военно-морском флоте «отправление религиозных обрядов с должной торжественностью совершается так редко, что за многие годы службы мне известен всего лишь один подобный пример». Он взял с собой книгу «Образец христианина, или Трактат о подражании Иисусу Христу», и казалось, что на чреватое опасностями путешествие он, по крайней мере отчасти, смотрел как на способ приблизиться к себе и, что важнее, к Богу[159]. Библия учит, что страдание может «заставить человека познать себя», но в этом мире искушений «земная жизнь человека – это война»[160].

Несмотря на свою веру, а может, благодаря ей Балкли освоил черную магию артиллерийского дела и был преисполнен решимости превратить «Вейджер», если воспользоваться одним из любимейших его выражений, «в ужас всех его врагов»[161]. Он знал точно определенную точку на гребне волны, когда команда должна открыть огонь. Он умело смешивал содержимое картузов и набивал снаряды зернистым порохом, а когда нужно, выдергивал запалы зубами. Но самое главное – он ревностно охранял доверенные ему боеприпасы, зная, что их попадание в небрежные или мятежные руки может уничтожить корабль изнутри. В военно-морском наставлении 1747 года подчеркивалось, что комендор должен быть «трезвым, осмотрительным, честным человеком»[162], и это описание – подлинный портрет Балкли, в особенности уточнение, что немало самых лучших комендоров пришли с «самой низкой должности на борту, поднявшись до высокого служебного положения благодаря чистому усердию и трудолюбию»[163]. Балкли был настолько умелым и заслуживающим доверия, что, в отличие от большинства комендоров на военных кораблях, был назначен вахтенным офицером «Вейджера». В дневнике он с оттенком гордости записал: «Хотя на корабле я и служил комендором, на протяжении всего похода я был вахтенным офицером»[164].

Балкли, по замечанию одного морского офицера, казался прирожденным лидером. Тем не менее он застрял на своей должности. В отличие от гардемарина Джона Байрона или их нового капитана Джорджа Мюррея, в его жилах не текла голубая кровь. У него не было знатного отца или могущественного покровителя, способного проложить ему дорогу на квартердек. Он мог быть выше Байрона по званию – и служить ему Вергилием в лабиринтах военного корабля, – но все равно стоял на несколько ступеней ниже в социальной иерархии. Конечно, комендоры становились лейтенантами или капитанами, однако это было редкостью. Вдобавок чересчур прямолинейный и слишком независимый Балкли к начальству не подлизывался, считая это «недостойным» поведением[165]. Как заметил историк Николас Роджер, «в освященной веками английской традиции специалисты оставались на своих местах, а командовали “королевские офицеры”, получившие исключительно морское образование»[166].

Не вызывает сомнений, что Балкли был физически силен. Однажды он подрался с приспешником тиранившего «Вейджер» боцмана Джона Кинга. «Он вынудил меня защищаться, и я его быстро приструнил»[167], – записал в дневнике Балкли. Однако никаких сведений о внешности Балкли, о том, высоким он был или коренастым, лысым или густоволосым, светло- или темноглазым, до нас не дошло. Ему было просто не по карману заказать портрет знаменитому художнику Джошуа Рейнолдсу, позируя в парадной форме и напудренном парике, как могли и позволили себе Ансон, Байрон и гардемарин «Центуриона» Огастес Кеппел. (Кеппел на портрете предстал в классическом образе Аполлона – он идет по берегу вдоль вздымающегося пеной морского прибоя.) Прошлое Балкли тоже во многом неясно, точно оно, как и его мозолистые руки, замарано смолой. В 1729 году он женился на некой Мэри Лоу. У них родились пятеро детей: старшей, Саре, было десять, а младшему, Джорджу Томасу, – меньше года. Жили они в Портсмуте. Это все, что известно о молодости Балкли. В нашем повествовании он всплывает наподобие одного из прибывших на американский фронтир поселенцев без яркой предыстории – человеком, ценимым только за свои поступки здесь и сейчас.

Тем не менее некий отблеск сокровенных мыслей Балкли нам доступен, в силу того что он умел писать – и писал хорошо. В отличие от других старших офицеров, ему не вменялось в обязанность вести бортовой журнал, но он все равно делал записи для себя. Бортовые журналы – тома[168], писанные на толстых листах бумаги гусиным пером и чернилами, а порой, когда корабль качало, смазанными или размытыми брызгами морской воды, были разграфлены на столбцы, где ежедневно отмечались направление ветра, местонахождение или курс корабля и любые «замечательные наблюдения и происшествия». Записи требовалось вести обезличенно, точно дикие стихии можно унять, кодифицируя их. Даниэль Дефо сетовал, что бортовые журналы моряков часто представляли собой всего лишь «утомительные отчеты о том… сколько лиг[169] пройдено за день, откуда дул ветер и когда он дул сильно, а когда – слабо»[170]. Тем не менее эти «дневники наблюдений» обладали некоторой повествовательной динамикой, имели завязку, кульминацию и развязку, множество сюжетных линий и неожиданных поворотов. Некоторые писари и вовсе вели весьма личные заметки. Балкли в одном из своих бортовых журналов переписал строфу стихотворения:

Отважны были первыми ушедшие в моря,

Когда страшней не знали, чем крушение корабля.

Сегодня нет ни скал таких, ни волн, ни ветра,

Чтобы пугали нас сильнее ЧЕЛОВЕКА[171].

После плавания капитан корабля передавал вахтенные журналы Адмиралтейству. Это была бесценная для ведомства информация – настоящая энциклопедия морей и неизвестных прежде земель. Ансон и его офицеры часто сверялись с вахтенными журналами тех немногих моряков, которые отважились обогнуть мыс Горн.

Более того, эти «журналы памяти»[172], как их назвал один историк, содержали записи о любых неоднозначных поступках или несчастных случаях, имевших место во время плавания. В случае необходимости журналы представляли в качестве доказательств в военно-морских трибуналах, иногда от них зависели карьеры и жизни. Трактат XIX века о практическом мореплавании советовал «каждый вахтенный журнал вести аккуратно и избегать любых вставок и подчисток, потому что оные всегда вызывают подозрения»[173]. И далее: «Записи после каждого события надо производить как можно скорее, и не следует писать ничего такого, чего вы не хотели бы придерживаться в суде».

Нередко бортовые журналы становились основой популярных приключенческих рассказов[174]. Спрос на «морские байки» все возрастал, подпитываемый развитием станочного книгопечатанья, растущей грамотностью и извечным любопытством ко всему неизведанному. В 1710 году граф Шефтсбери заметил, что рассказы о море «в наши дни – это то же самое, что рыцарские романы для наших предков»[175]. Книги, разжигавшие пылкое воображение таких юношей, как Байрон, обычно нередко были не чем иным, как переработкой бортового журнала, щедро приправленной измышлениями автора.

Балкли свой бортовой журнал издавать не планировал – подобные развлечения были в моде у высших офицеров или людей определенного положения и класса. Тем не менее, в отличие от казначея «Триала» Лоуренса Милькампа, признавшегося в своем журнале, насколько ему «не по плечу»[176] задача «написания следующих страниц», Балкли наслаждался, описывая то, что видел. Это даровало ему голос, даже если голос этот, кроме него, никто никогда не услышит.

* * *

Однажды ранним ноябрьским утром, вскоре после того как Балкли и сотоварищи вышли с Мадейры, впередсмотрящий с мачты заметил на горизонте парус. Он поднял тревогу: «Вижу корабль!»

Ансон позаботился, чтобы все его военные суда сблизились для быстрого формирования боевой линии[177] – корабли равномерно, цепью выстраивались друг за другом, консолидируя силы и защищая наиболее слабые звенья. Обычно два флота начинали бой именно в этом построении[178], однако постепенно оно менялось, апофеозом чего в 1805 году стал Трафальгар, где вице-адмирал Горацио Нельсон бросил вызов жесткой боевой линии, чтобы, по его словам, «удивить и сбить с толку противника» и «тот не понял бы моих намерений»[179]. Во времена Ансона искушенные капитаны тоже часто скрывали свои намерения, используя уловки и обман. Капитан мог подкрасться в тумане и встать с наветренной стороны от противника, перекрывая ему ветер. Или изобразить, что терпит бедствие, прежде чем напасть. Или притвориться другом, возможно, подняв иностранный флаг, чтобы атаковать в упор.

После того как наблюдатель Ансона заметил судно, необходимо было определить, друг это или враг. Один моряк с протокольной точностью описал события, последовавшие за обнаружением неопознанного корабля. Капитан бросился вперед и крикнул впередсмотрящему:

– Эй, на грот-мачте![180]

– Сэр!

– Как он выглядит?

– С прямым парусным вооружением, сэр.

Капитан потребовал тишины на носу и на корме и некоторое время спустя крикнул еще раз:

– Эй, на грот-мачте!

– Сэр!

– Как он выглядит?

– Большой, направляется к нам, сэр.

Офицеры и команда «Вейджера» изо всех сил старались разглядеть корабль, определить его государственную принадлежность и понять намерения. Но тот был слишком далеко, всего лишь грозная тень на горизонте. Ансон дал сигнал капитану Чипу, только что воцарившемуся на квартердеке быстроходного «Триала», броситься в погоню и провести разведку. Чип и его люди подняли паруса и отправились в путь. Балкли и остальные ждали и вновь готовили пушки. Люди были напряжены – все же ведение войны в огромном океане с ограниченными средствами наблюдения и связи давало о себе знать.

Два часа спустя Чип догнал корабль и произвел предупредительный выстрел. Сменив направление, он позволил Чипу приблизиться. Оказалось, это всего лишь голландское судно, шедшее в Ост-Индию. Солдаты эскадры вернулись с боевых постов на вахту – ибо враг, подобно скрытой силе моря, мог появиться на горизонте снова.

* * *

Вскоре после инцидента с голландским судном началась невидимая осада[181]. Хотя пушки молчали, многие спутники Балкли слегли. Юнгам не хватало сил, чтобы карабкаться на мачты. Сильнее прочих страдали принудительно завербованные инвалиды, в лихорадке и поту они корчились в гамаках, их постоянно рвало. Некоторые бредили, и за ними требовалось присматривать, чтобы они не свалились в море. Бактериальная тифозная бомба, заложенная в кораблях перед отплытием, взорвалась. «Наши люди стали раздражительными и болезненными», – заметил один офицер, добавив, что лихорадка «воцарилась среди нас»[182].

Когда эскадра находилась в Британии, зараженных можно было хотя бы доставить для лечения на берег, теперь же они оказались заперты в ловушке переполненных кораблей – ограничение контактов на близком расстоянии даже при понимании этой идеи было невозможно, – и завшивленные тела прижимались к ничего не подозревающим новым жертвам. Вши переползали с одного моряка на другого, и, хотя укусы этих насекомых не были опасны, оставляемые ими в образовавшейся ране фекалии кишели бактериями. Стояло моряку просто почесать место укуса – а слюна вши вызывала зуд, – как он невольно заражался. Болезнетворные микроорганизмы невидимой абордажной командой проникали в его кровь, а потом зараза распространялась вшами по крови всей эскадры.

Балкли не знал, как защититься, кроме как еще истовее молиться Богу. Хирург «Вейджера» Генри Эттрик устроил лазарет на нижней палубе, где места для подвески гамаков было больше, чем в операционной в кубрике гардемаринов. (Сама защита больных моряков под палубой от неблагоприятных погодных условий со временем стала обозначать недомогание.) Эттрик, преданный больным и умелый хирург, был способен ампутировать конечность за несколько минут. Он разработал то, что назвал «машиной для вправления переломов бедра»[183] – семикилограммовое приспособление с колесом и шестерней, которое, как он обещал, обеспечит выздоровление пациента без хромоты.

Несмотря на такие инновации, Эттрику и другим врачам его эпохи не хватало научных знаний о болезнях, и они понятия не имели, как остановить вспышку сыпного тифа. Преподаватель с «Цицерона» Паско Томас ворчал, что теории Эттрика об инфекционных заболеваниях представляли собой «поток полубессмысленных или бессмысленных слов»[184]. Понятия о микробах еще не возникло, хирургические инструменты не стерилизовали, а паранойя по поводу источника эпидемии разъедала моряков не хуже, чем сама болезнь. Распространялся ли сыпной тиф через воду? Или через грязь? Через прикосновение? Взгляд? Одна из господствующих медицинских теорий утверждала, что некоторые застойные среды, например на корабле, испускают миазмы, вызывающие болезни. Считалось, нечто поистине смертоносное буквально витало «в воздухе».

Когда члены команды эскадры Ансона заболели, офицеры и хирурги бродили по палубам, вынюхивая потенциальных возбудителей инфекции: грязный трюм, заплесневелые паруса, протухшее мясо, человеческий пот, гнилую древесину, дохлых крыс, мочу и экскременты, немытый скот, нечистое дыхание. Зловоние породило казнь песьими мухами – настолько библейскую, что, по замечанию Милькампа, было небезопасно «человеку открыть рот из страха, что они залетят ему в горло»[185]. Некоторые члены экипажа вырезали из досок импровизированные опахала. «Этим людям приказали ими размахивать, развеивая зараженный воздух»[186], – вспоминал офицер.

Капитан Мюррей и другие старшие офицеры провели экстренное совещание с Ансоном. Балкли не пригласили – в определенные места вход ему был заказан. Вскоре он узнал, что офицеры обсуждали, как впустить больше воздуха на нижние палубы. Ансон приказал плотникам вырезать шесть дополнительных отверстий в корпусе каждого военного корабля чуть выше ватерлинии. Однако это не помогло – число зараженных росло как на дрожжах.

Эттрик и другие врачи, работавшие в лазарете, были потрясены. Тобайас Смоллетт, чей плутовской роман «Приключения Родрика Рэндома» основан на опыте работы помощником морского хирурга во время войны с Испанией, писал об эпидемии: «Я подивился больше тому, что кто-нибудь из них может выздороветь, чем тому, что им предстоит отправиться на тот свет. Там я увидел, что на каждого […] приходилось не больше четырнадцати дюймов [тридцать пять сантиметров] пространства; увидел, что они лишены дневного света и свежего воздуха, дышат только зловонными испарениями собственных своих испражнений и больного тела»[187][188]. Боровшегося за жизнь в пустынных морях вдали от дома навещали товарищи, поднося к его невидящим глазам фонарь и пытаясь его подбодрить – или, возможно, «лия на него немые слезы или зовя самыми душераздирающими словами»[189], как писал один капеллан военного корабля.

В один из дней из лазарета «Вейджера» вышли несколько человек, неся длинный замотанный тюк. Это было тело одного из их товарищей. По традиции, труп, который хоронили в море, заворачивали в гамак вместе с как минимум одним пушечным ядром[190]. (Когда гамак зашивали, последним стежком иглы часто проводили сквозь нос покойного, чтобы убедиться, что он мертв.) Тело клали на доску и накрывали флагом Британии «Юнион Джек», что делало его меньше похожим на мумию. Все личные вещи покойного, одежду, книги, рундук выставляли на аукцион, чтобы собрать деньги для его вдовы или других членов семьи. Часто даже самые суровые моряки предлагали непомерные цены за вещи покойного. «Смерть всегда мрачна, но в море особенно, – вспоминал один моряк. – Человек был с тобой рядом – буквально под боком, – ты слышал его голос, а мгновение спустя он исчезал, и ничто, кроме образовавшейся пустоты, не говорило о его утрате… На полубаке, где висел его гамак, всегда было свободное место, а в ночной вахте не хватало одного человека. Одного человека не хватало взяться за руль, и одного не хватало с тобой на реях. Тебе недоставало его фигуры и звука его голоса, потому что привычка сделала их для тебя почти необходимостью, и его утрату ты ощущал всеми органами чувств»[191].

Прозвонил колокол «Вейджера» – Балкли, Байрон и их товарищи собрались на палубе, на досках-сходнях и гиках. Рядом выстроились офицеры и экипажи других кораблей, образовав своеобразную траурную процессию. Боцман крикнул: «Шляпы долой!» – и провожающие обнажили головы. Они молились за умершего, а может, и за себя.

Капитан Мюррей произнес: «Засим мы предаем его тело морским глубинам». Флаг сняли, доску подняли, и тело соскользнуло с планширя – горизонтального бруса на ограждении корабля. Тишину нарушил всплеск. Балкли и его товарищи смотрели, как их соратник уходит на дно под тяжестью пушечного ядра, исчезает в своем последнем странствии в океанских безднах.

* * *

Шестнадцатого ноября капитаны «Анны» и «Индастри», пары кораблей снабжения, сопровождавших эскадру, сообщили Ансону, что они исполнили свой контракт с военно-морским флотом и хотят вернуться домой – желание, несомненно, усиленное свирепствующей эпидемией и все более близким мысом Горн. Поскольку у эскадры не было места для хранения остававшейся на борту двух кораблей провизии, в том числе тонн бренди, Ансон решил отпустить только обладавший худшими мореходными качествами «Индастри».

На борту каждого военного корабля находилось как минимум четыре лодки для перевозки грузов и людей на берег или между кораблями. Самым большим из них был почти одиннадцатиметровый баркас, и на каждой из таких лодок можно было идти как под парусом, так и на веслах. Эти суденышки были привязаны к палубе корабля, и, чтобы начать рискованный процесс перевалки оставшихся запасов «Индастри», люди Ансона принялись спускать лодчонки в бурное море. Тем временем многие офицеры и члены экипажа в спешке писали письма в Британию для передачи через «Индастри». Могли пройти месяцы, если не годы, прежде чем у них появится возможность снова связаться с близкими. Балкли мог сообщить жене и детям, что, хотя смерть кралась за эскадрой, он чудом остался здоров. Если хирурги правы и лихорадка вызвана ядовитыми запахами, то почему одни люди на корабле пострадали, а другие нет? Многие верующие считали, что смертоносные болезни коренятся в падшей – праздной, невоздержанной, развратной – человеческой природе. Первый медицинский учебник для морских хирургов, изданный в 1617 году, предупреждал, что болезни – это кара Всевышнего, искореняющего «грешников с лица Земли»[192]. Возможно, моряков Ансона карали казнью египетской, а Балкли ради некой благой цели щадили.

В ночь на 19 ноября перевалка груза с «Индастри» завершилась. Балкли лаконично записал в своем журнале: «Транспорт “Индастри” ушел»[193]. Вскоре судно захватили испанцы, о чем ни он, ни другие люди на борту эскадры понятия не имели. Письма до Британии так и не дошли.

* * *

К декабрю в море было захоронено более шестидесяти пяти моряков эскадры[194]. Болезнь, как писал преподобный Уолтер, была «ужасна не только в своей первой острой фазе, но даже ее остаточные явления часто оказывались фатальными для считавших себя уже излечившимися», потому что она «всегда оставляла людей в очень слабом и беспомощном состоянии»[195]. Хотя средства, имевшиеся в распоряжении главного хирурга «Центуриона», самого опытного врача эскадры, были весьма ограничены, он доблестно работал, спасая жизни. Позже, 10 декабря, он тоже скончался.

Эскадра шла дальше. Балкли вглядывался в горизонт в поисках суши, Южной Америки. Увы, на многие километры вокруг расстилалось одно лишь море. Балкли был знатоком этой стихии. Поверхность моря бывала гладкой, как стекло, а иногда вскипала пеной – белыми барашками, мутноватыми, и прозрачно-голубыми, бушующими, и переливающимися в солнечном свете, сверкающими, как звезды. Однажды, писал Балкли, море было настолько багряным, что «напоминало кровь»[196]. Всякий раз, когда эскадра проходила огромную полосу водного пространства, перед ней возникала другая, будто вся Земля затоплена.

Семнадцатого декабря – через шесть недель после выхода с Мадейры и через три месяца после отправления из Британии – Балкли заметил на горизонте полоску суши. «В полдень увидели остров Санта-Катарина»[197], – записал он в своем бортовом журнале. Расположенная близ южного побережья Бразилии, Санта-Катарина принадлежала португальцам. (В 1494 году, после революционного открытия Колумба, папа Александр VI властным росчерком пера разделил мир за пределами Европы пополам, отдав западную часть Испании, а восточную, в том числе Бразилию, – Португалии.) Мыс Горн находился в трех с лишним тысячах километров к югу от Санта-Катарины, а с учетом того, что на носу была грозная зима, Ансону не терпелось двинуться дальше. Тем не менее он понимал, что, прежде чем входить в подконтрольные Испании враждебные воды, его людям нужно восстановить силы, а деревянным кораблям – встать на ремонт.

Подходя к острову, эскадра могла различить густые леса и врезающиеся в море горы. Некогда здесь процветали племена индейцев гуарани, занимавшихся охотой и рыбной ловлей, но после установления с ними в XVI веке европейскими первопроходцами первых контактов и прибытия в XVII веке португальских поселенцев индейцы вымерли от болезней и притеснений. Впрочем, эти бесконечные жертвы империализма редко, если вообще когда-либо регистрировали в бортовых журналах. Теперь остров захватили бандиты, которые, как писал преподаватель Томас, «бежали сюда из континентальной Бразилии, скрываясь от правосудия»[198].

Эскадра бросила якорь в гавани, и Ансон немедленно отправил на берег сотни больных. На ближайшей поляне разбили лагерь – соорудили палатки из старых парусов. Пока хирурги и юнги-лоблолли пытались помочь больным, Балкли, Байрон и другие охотились на обезьян и кабанов и на то, что лейтенант Филип Сумарес описал как «очень необычную птицу[199], прозванную тукан, оперение у нее красно-желтое, а длинный клюв напоминает панцирь черепахи». Моряки также обнаружили обилие лекарственных растений. «Кажется, что оказался в аптеке»[200], – удивленно заметил лейтенант. Однако болезнь хватки не ослабила, и на острове умерло не менее восьмидесяти матросов и юнг. Их погребли в неглубоких песчаных могилах[201]. В рапорте Адмиралтейству Ансон отметил, что, с тех пор как эскадра покинула Британию, из 2000 моряков погибло не менее 160 человек. А флот еще даже не начал самую опасную часть пути.

Балкли провел на острове Рождество. В тот день умерли трое моряков, что омрачило торжество, и каким бы ни было празднование, оно было настолько незначительным, что никто из участников не упомянул об этом в своих журналах. На следующее утро моряки приступили к привычным делам – пополняли припасы, ремонтировали мачты и паруса, мыли палубы уксусом. Внутри корпусов жгли древесный уголь, чтобы выкурить тараканов и крыс, – эту процедуру преподаватель Томас описал как «абсолютно необходимую, поскольку эти твари крайне отвратительны»[202]. 18 января 1741 года на рассвете эскадра двинулась к мысу Горн.

Вскоре людей захлестнул оглушающий шквал – первый намек на грядущую зловещую непогоду. На разведывательном шлюпе восемь молодых матросов поднимались наверх убрать парус, когда на ветру лопнула мачта, катапультировав их в море. Семерых, хотя все они, по словам Милькампа, были «в ужасающих порезах и синяках»[203], удалось спасти. Восьмой запутался в щупальцах такелажа и утонул.

Когда буря стихла, Балкли заметил, что нигде нет «Перла» капитана Денди Кидда. «Мы потеряли корабль из виду»[204], – записал он в своем журнале. В течение нескольких дней он и его коллеги искали «Перл», но судно исчезло вместе с людьми. Почти месяц все были уверены, что случилось худшее. Затем, 17 февраля, впередсмотрящие заметили торчащие в небе корабельные мачты. Ансон приказал матросам с «Глостера» отправиться в погоню, но «Перл» умчался прочь, как будто его команда их боялась. Наконец «Глостер» догнал «Перл», и его офицеры рассказали, почему они так осторожничали. Несколькими днями ранее, ища эскадру, они обнаружили пять военных кораблей, на мачте одного из которых развевался широкий красный вымпел, означающий, что это флагман Ансона. В волнении «Перл» помчался к флоту, но пока его команда спускала баркас, чтобы выслать отряд поприветствовать коммодора, кто-то крикнул, что вымпел выглядит не совсем правильно. Корабли принадлежали не Ансону – это была испанская армада во главе с Писарро, изготовившего копию вымпела Ансона. «Когда мы распознали обман, они приблизились к нам на расстояние выстрела»[205], – докладывал офицер «Перла».

Моряки «Перла» немедленно подняли паруса и попытались бежать. Пять кораблей пустились в погоню за одним, на «Перле» принялись выбрасывать за борт тонны припасов – бочки с водой, весла, даже баркас, – чтобы расчистить палубы для боя и идти быстрее. Вражеские корабли с заряженными орудиями приближались. Постоянно меняющееся перед «Перлом» море потемнело и покрылось рябью – люди опасались, что внизу скрывается риф. Поверни корабль назад, испанцы стерли бы его в порошок, а продолжи движение, он мог сесть на мель.

Писарро дал своим кораблям сигнал остановиться. «Перл» ушел вперед. Когда он пересекал рябь, люди на борту приготовились к удару, к крушению, но не произошло ни толчка. Даже малейшего содрогания. Воду просто-напросто взбудоражили нерестящиеся рыбы, и корабль проскользнул над ними. Армада Писарро возобновила погоню, но «Перл» ушел слишком далеко и скрылся в темноте.

Балкли и его коллеги оценивали последствия этой встречи. Как справиться с потерей провизии? Насколько далеко армада Писарро? И тут один из офицеров на «Перле» доложил Ансону, что за время их разлуки произошло еще кое-что. «Ваша честь, с прискорбием сообщаю, – сказал он, – что наш командир, капитан Денди Кидд, умер от лихорадки»[206]. Балкли знал Кидда еще со времен «Вейджера», он был прекрасным капитаном и добрым человеком. Согласно журналу одного офицера, незадолго до смерти Кидд ободрил своих людей, назвав «храбрыми парнями»[207], и умолял их быть послушными своему следующему командиру. «Я долго не проживу, – пробормотал он. – Надеюсь, я примирился с Богом». Беспокоясь о судьбе пятилетнего сына, о котором, казалось, больше некому позаботиться, он выразил свою последнюю волю и составил завещание, отложив деньги мальчику на образование и «продвижение в свете»[208].

Смерть капитана Кидда спровоцировала очередную смену капитанов. Балкли сказали, что недавно назначенный командиром «Вейджера» Мюррей вновь идет на повышение – на сей раз на должность капитана более крупного «Перла». Что до «Вейджера», у него будет еще один новый начальник, человек, никогда не командовавший военным кораблем, – Дэвид Чип. Люди задавались вопросом, а ведомо ли Чипу, как капитану Кидду и коммодору Ансону, что секрет командования заключается не в том, чтобы тиранить людей, а в том, чтобы убеждать, воодушевлять их и им сочувствовать, или же он будет одним из тех деспотов[209], что правят плетью.

Балкли редко давал волю эмоциям и на страницах своего журнала хладнокровно отметил такой поворот событий, словно очередное испытание в этой вечной «войне в земной юдоли». (Как сказано в его книге о христианстве, «как вознаградится терпение твое, если с тобой не случится беда?»[210].) И все же в его записях упомянута одна тревожная подробность: на смертном одре капитан Кидд пророчествовал об экспедиции: «Она закончится нищетой, паразитами, голодом, смертью и разрушениями»[211].

Часть вторая

Навстречу шторму

Глава четвертая

Счисление пути

Когда Дэвид Чип ступил на борт «Вейджера», офицеры и команда корабля собрались на палубе, отдавая все положенные капитану военного корабля почести. И все-таки неизбежно закрадывалось беспокойство. Пока Чип внимательно разглядывал свою новую команду, в том числе энергичного комендора Балкли и исполненного рвения гардемарина Байрона, матросы присматривались к нему. Он уже не один из них, он за них отвечал, отвечал за каждого человека на борту. Положение требовало от него, как писал другой офицер, «самообладания, целеустремленности, живости ума и самопожертвования… От него – и только от него – толпа несогласных и непокорных ждала и требовала сплочения и приведения в состояние совершенной дисциплины и послушания, дабы… можно было рассчитывать на безопасность корабля»[212]. Давно мечтавший об этом часе Чип мог чувствовать себя спокойно, зная, что многое в деревянном мире неизменно: парус есть парус, руль есть руль. Однако подстерегали в этом мире и неожиданности. Справится ли новоявленный капитан? Приходил ли Чипу, как новоназначенному капитану из рассказа Джозефа Конрада «Теневая черта», в голову вопрос: сможет ли он «соответствовать тому идеальному представлению о себе, которое каждый из нас втайне рисует в своем воображении»[213]?

Впрочем, пока было не до философствования – надо управлять кораблем. С помощью преданного стюарда Питера Пластоу Чип быстро устроился в своей большой просторной каюте, свидетельстве его новообретенного статуса. Спрятал рундук, хранивший ценное письмо Ансона, в котором коммодор назначал его капитаном «Вейджера». Потом собрал команду и встал перед ней на квартердеке. В его обязанности входило зачитать «военный кодекс»[214] – тридцать шесть статей, регулирующих поведение членов экипажа на борту. Он пустился в обычное монотонное перечисление – никаких ругательств, никакого пьянства, никакого богохульства, – пока не дошел до статьи девятнадцать. Ее слова обрели для него новый смысл, когда он произнес их со всей решительностью: «Ни одному состоящему на службе в военно-морском флоте или принадлежащему к военно-морскому флоту лицу не дозволяется произносить какие-либо слова подстрекательства или мятежа… под страхом смерти».

Чип начал готовить «Вейджер» к переходу вокруг мыса Горн[215], бесплодного скалистого острова, отмечающего самую южную оконечность Америки. Поскольку дальние южные моря – единственные непрерывно текущие вокруг земного шара воды, они аккумулируют огромную мощь, их волны, перемещаясь из океана в океан, проходят более двадцати тысяч километров. Достигая наконец мыса Горн, они оказываются сдавленными в сужающемся коридоре между самыми южными американскими мысами и самой северной частью Антарктического полуострова. Эта воронка, известная как пролив Дрейка, делает поток еще напористее. Эти течения не только самые протяженные на Земле, но и самые сильные – они переносят свыше одиннадцати миллионов кубических метров воды в секунду, что более чем в шестьсот раз превосходит сток реки Амазонки. А еще ветры. Постоянно хлещущие в восточном направлении от Тихого океана, где им не мешает суша, они разгоняются до ураганной силы и могут развивать скорость до 320 километров в час. Широты, в которых они дуют, моряки называют именами, отражающими возрастающую силу ветра: ревущие сороковые, неистовые пятидесятые и пронзительные шестидесятые.

Внезапное обмеление морского дна в этом районе – его глубина поднимается от четырехсот до едва ли девяноста метров – порождает волны пугающей высоты. Эти «валы мыса Горн» могут превосходить двадцатисемиметровую мачту. Бывает, волны приносят отколовшиеся от пакового льда смертоносные айсберги. А столкновение холодных фронтов с Антарктики и теплых с экватора порождает замкнутый круг ливня и тумана, снега с дождем и гроз.

Когда в XVI веке британская экспедиция[216] обнаружила эти воды, она потерпела крах в битве с тем, что капеллан на борту назвал «самым безумным морем»[217]. Обошедшие мыс Горн заплатили огромным количеством жизней. Погибших экспедиций – потерпевших кораблекрушение, затонувших, исчезнувших – было настолько много, что большинство европейцев вообще отказались от этого маршрута. Испания предпочитала доставлять грузы к одному побережью Панамы, а потом тащить их свыше восьмидесяти километров по душным болезнетворным джунглям к кораблям, ожидающим на противоположном берегу. Что угодно, лишь бы не искушать Горн.

Обошедший мыс Герман Мелвилл в «Белом Бушлате» сравнил этот поход с нисхождением в дантовский Ад. «На краю света летописей не ведут, – писал Мелвилл, – …поломанный рангоут и обрывки вант и корпусов лишь напоминают о древней как мир истории – о кораблях, ушедших в море и никогда уже более не вернувшихся. – И продолжал: – Недоступный мыс! Как бы вы ни подходили к нему, с оста или с веста, в фордевинд, в галфвинд или в бакштаг, – мыс Горн остается мысом Горн… Сжалься, Господи, над моряками, женами их и малыми детьми»[218],[219].

На протяжении многих лет моряки пытались найти красивое и точное название для этого кладбища в глубинах океана. Одни называют его «Ужасом», другие – «Дорогой мертвецов». Редьярд Киплинг окрестил его «слепой ненавистью Горна»[220].

* * *

Чип корпел над своими эскизными картами. Названия других мест в этом районе были не менее тревожными. Остров Запустения. Порт Голода. Скалы Обмана. Бухта Разлучения Друзей.

Как и другие капитаны эскадры, Чип подходил к этой пучине в какой-то мере вслепую. Чтобы определить свое местонахождение, ему требовалось вычислить градусы широты и долготы, полагаясь на начерченные на земном шаре картографами воображаемые линии[221]. Идущие параллельно друг другу линии широт указывают, насколько далеко на север или на юг человек находится от экватора. Широту Чип мог установить сравнительно легко, определив положение корабля по звездам. Но как пишет в «Долготе» Дава Собель, расчет положения с востока на запад был загадкой, веками ставившей в тупик ученых и моряков. Во время первого кругосветного плавания[222], совершенного в 1522 году экспедицией Фердинанда Магеллана, его участник писал: «Кормчие же довольствуются знанием широты и так гордятся собой, что о долготе и слышать не желают»[223],[224].

У линий долготы, перпендикулярных параллелям широты, нет такого фиксированного ориентира, как экватор. А потому приходится устанавливать собственную опорную точку – порт отправления или какую-то другую произвольную линию, – от которой они смогут определить, насколько далеко они ушли на восток или на запад. (Сегодня проходящий через британский Гринвич меридиан признан начальным, обозначающим нулевой градус долготы.) Поскольку долгота представляет собой расстояние в направлении ежедневного вращения Земли, измерение ее дополнительно усложняется временем. Каждый час суток соответствует пятнадцати градусам долготы. Если моряк сравнивает точное время на своем корабле со временем выбранной им контрольной точки, он может рассчитать свою долготу. Но часы XVIII века были ненадежными, в особенности в море. Как писал Исаак Ньютон, «по причине движения судна, смены холода и тепла, сырости и влажности, а также разной силы притяжения на разных широтах таковые часы до сих пор не изготовлены»[225]. Чип всегда носил золотые карманные часы, которые, несмотря на долги, хранил как зеницу ока. Увы, поскольку эти часы были неточным, помочь они не могли.

Сколько унесших жизни и грузов кораблекрушений случилось из-за незнания моряками своего точного местонахождения? В темноте или густом тумане перед ними мог внезапно появиться подветренный берег, на который несло корабль. В 1707 году четыре военных корабля англичан врезались в скалистый остров недалеко от юго-западной оконечности Великобритании – собственной родины. Погибли почти две тысячи человек. По мере того как с годами число смертей из-за неточности навигации росло, за разгадку тайны долготы взялись величайшие умы человечества. Если Галилей и Ньютон искали ее в небесной механике движения светил, посредственности один за другим рождали смелые прожекты: «поставить на службу навигации вой раненых собак»[226] или «сигнальные корабли», неведомо как закрепленные на якорях в стратегических точках посреди открытого океана. В 1714 году британский парламент принял Закон о долготе, пообещав беспрецедентную сумму в двадцать тысяч фунтов стерлингов (а это, ни много ни мало, три с половиной миллиона долларов в современных деньгах) за «осуществимое и полезное» навигационное решение.

Бывший корабль Чипа «Центурион» сыграл роль в испытании потенциально революционного нового метода. За четыре года до этого плавания на его борту находился сорокатрехлетний изобретатель Джон Гаррисон, которого первый лорд Адмиралтейства Чарльз Вейджер аттестовал как «очень искусного и здравомыслящего»[227]. На корабле Гаррисону предоставили полную свободу действий в проведении испытаний его последнего изобретения – часов высотой шестьдесят с небольшим сантиметров с компенсацией маятника стержнями. Когда Гаррисон применил устройство для измерения долготы «Центуриона», он точно установил, что корабль отклонился от курса на… почти сотню километров! Изобретатель продолжал совершенствовать свое детище, пока в 1773 году в возрасте восьмидесяти лет не получил заслуженную награду.

Однако у Чипа и его команды чудесного изобретения не было. Им приходилось полагаться на «счисление пути» – довольно сложный процесс – с применением песочных часов для оценки времени и бросанием в море веревки с узлами для приблизительного определения скорости корабля. Также капитан опирался на интуитивное понимание влияния ветров и течений, и результат сводился к сумме обоснованных догадок и слепой веры. Потому очень часто «метод счисления пути вел прямиком к смерти»[228], по выражению Собель.

Душу Чипу грел хотя бы календарь. Стоял февраль, а потому к морям у мыса Горн эскадра подойдет в марте, еще до наступления южной зимы. Они, вопреки всему, успели. Только ни Чип, ни другие моряки не ведали, что лето – отнюдь не самое безопасное время для прохождения вокруг мыса Горн с востока на запад. Действительно, в мае и в зимние в Южном полушарии июнь и июль температура воздуха ниже и света меньше, а ветры умеренные и иногда дуют с востока, что облегчает проход в Тихий океан. Конечно, в другие сезоны условия суровее. Однако в месяц равноденствия – март, – когда солнце находится прямо над экватором, западные ветры и волны, как правило, достигают своего пика. Так что Чип шел навстречу «слепой ненависти Горна» не только по счислению пути, но и в самый опасный момент.

* * *

Чип вел «Вейджер» на юг вдоль побережья нынешней Аргентины. Он шел вплотную к шести остальным кораблям эскадры, расчистив палубы для боя на случай появления испанской армады, зарифив паруса и задраив люки. «Погода у нас была капризная и бурная… с таким неистовым ветром и морем, что мы шли очень резво»[229], – писал преподаватель Томас.

Поскольку у «Триала» была сломана мачта, эскадра на несколько дней остановилась в гавани Сан-Хулиан. Посещавшие ее ранее мореплаватели рассказывали, что видели тут жителей, однако теперь все здесь казалось заброшенным. «Единственной встретившейся нам достопримечательностью были броненосцы, или “свиньи в доспехах”, как их зовут моряки, – писал казначей «Триала» Милькамп. – Величиной с крупную кошку, свиное рыло, они покрыты толстым панцирем… твердым настолько, что выдерживает сильный удар молотком»[230].

Сан-Хулиан был не просто заброшенным местом, в глазах Чипа и его людей он также являл собой жуткий памятник тому урону, который может нанести экипажу корабля долгое путешествие. Когда в день Пасхи 1520 года здесь бросил якорь Магеллан, несколько его кипящих от возмущения людей попытались его свергнуть, и ему пришлось подавить мятеж. На крошечном островке в гавани он приказал казнить одного из бунтарей – его тело четвертовали и повесили на виселице для всеобщего устрашения.

Пятьдесят восемь лет спустя, когда во время кругосветного путешествия в бухте Сан-Хулиан остановился Фрэнсис Дрейк, он также заподозрил заговор и обвинил одного из своих людей, Томаса Даути, в измене. (Обвинение, скорее всего, было ложным.) Даути умолял вернуть его в Британию для надлежащего судебного разбирательства, но Дрейк ответил, что «ловкие законники»[231] ему не нужны, добавив: «Законы меня тоже не волнуют». Даути обезглавили топором на том же месте, где казнил Магеллан. Дрейк приказал поднять все еще истекающую кровью голову перед своими людьми и воскликнул: «Вот! Таков конец предателям!»[232]

Пока Чип и другие капитаны Ансона ждали окончания ремонта мачты «Триала», один офицер определил место, где происходили казни. Оно казалось «обиталищем нечестивых духов»[233], нервно заметил лейтенант Сумарес. Двадцать седьмого февраля Чип и остальные люди с облегчением покинули остров, который Дрейк назвал островом Подлинной Справедливости и Кары, а его команда – Кровавым островом.

* * *

Течения влекли эскадру на край света. Воздух становился все холоднее, суровее, порой доски припорашивал снег. Чип стоял на квартердеке, одетый в самостийную капитанскую форму. Он сохранял бдительность, время от времени оглядывая окрестности в подзорную трубу. Он видел пингвинов, которых Милькамп назвал «полурыбами, полуптицами»[234], и южных и горбатых китов. Впечатлительный Байрон позже писал об этих южных морях: «Невероятно, сколько здесь китов, они начинают представлять угрозу кораблю, с одним мы чуть не столкнулись, а другой обдал струей воды квартердек, и они были самыми большими из всех, что нам когда-либо доводилось видеть»[235]. Еще были морские львы, которых Байрон посчитал «весьма опасными животными», отмечая: «Один из них напал на меня, когда я меньше всего этого ожидал, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы от него избавиться, они чудовищных размеров и в гневе издают страшный рык»[236].

Плаванье продолжалось. Эскадра шла вдоль побережья Южной Америки, и Чип видел горный хребет Анд, протянувшийся по всей длине континента, с заснеженными пиками, местами возвышавшимися более чем на шесть километров. Вскоре над морем, точно призрак, поплыл туман. Он придавал всему, как писал Милькамп, «маняще величественный вид»[237]. Все вокруг причудливо изменяло формы, перетекало. «Иногда земля казалась огромной высоты с колоссальными изломанными горами»[238], – писал Милькамп, а потом она волшебным образом растягивалась, изгибалась и сплющивалась. «Ту же трансформацию претерпевали корабли, то представая огромными разрушенными замками, то в своем истинном обличье, а то в виде больших плавающих по воде бревенчатых срубов». Он заключал: «Кажется, мы и вправду находились в самом средоточии колдовских чар».

Чип и его люди миновали устье альтернативного пути к Тихому океану, Магелланов пролив, которого Ансон решил избегать, как очень узкого и местами извилистого. Они миновали мыс Одиннадцати тысяч девственниц и мыс Святого Духа. Они выскользнули за пределы континентальной части материка, лишившись почти всех ориентиров. Единственным оставался остров на западе, площадью свыше 50 тысяч квадратных километров, выделявшийся множеством пиков Анд. На замерзших склонах «ни единого во всей унылой округе клочка радующей глаз зелени»[239], жаловался преподаватель Томас.

Этот остров был крупнейшим в архипелаге Тьерра-дель-Фуэго – той самой Огненной Земли, где, по свидетельству Магеллана и его людей, они видели пламя костров туземных лагерей. Конкистадоры утверждали, что жители этих мест были расой гигантов. По словам писца Магеллана, один из них был «настолько высок, что самый рослый из нас едва доставал ему до пояса»[240]. Магеллан нарек регион «Патагония». Мы не знаем, было ли такое название дано по ступням – pata по-испански «лапа» – легендарных туземных великанов или почерпнуто из средневековой саги, где фигурирует чудовищный персонаж Великий Патагон. Важнее другое – за этими выдумками таился зловещий умысел. Рисуя туземцев одновременно превосходящими обычного человека и уступающими ему, европейцы силились представить свою жестокую завоевательную миссию праведной и героической.

* * *

К ночи 6 марта эскадра находилась у восточной оконечности Огненной Земли. Для Чипа и его матросов наступило главное испытание морского мастерства. Ансон приказал ждать рассвета. Пусть путь будет хотя бы виден. «Вейджер» дрейфовал рядом с другими кораблями, склоняясь носом по ветру, раскачиваясь взад и вперед, словно отбивая некий загадочный ритм. Небо казалось таким же огромным и черным, как море. Штаги и ванты дрожали на ветру. Чип приказал произвести последние приготовления. Матросы заменили изношенные паруса новыми и закрепили орудия и все, что могло стать смертельным снарядом в бурном море. Склянки отсчитывали каждые полчаса. Мало кто спал. Несмотря на отвращение к бумажной работе, Ансон старательно выписывал Чипу и другим капитанам инструкции. Попади эскадра в руки врага, эти бумаги и другие секретные документы требовалось уничтожить. Во время перехода, подчеркивал Ансон, капитаны должны были сделать все возможное, чтобы не отстать от эскадры – или «в противном случае вы будете отвечать за то, что подвергли корабль крайней опасности»[241]. Если суда разметает, капитанам необходимо обойти вокруг мыса Горн и встретиться на чилийской стороне Патагонии и в течение пятидесяти шести дней ждать Ансона. «Если за это время я к вам не присоединюсь, вы должны будете заключить, что со мной произошло какое-то несчастье», – написал Ансон. Один момент он прояснил особенно: если он погибнет, они должны продолжить миссию и соблюдать субординацию, подчинившись командованию нового старшего офицера. С первыми лучами солнца Ансон дал залп из орудий «Центуриона», и семь кораблей отправились в путь. «Триал» и «Перл» шли в авангарде, их впередсмотрящие расположились на реях, чтобы, по выражению одного офицера, «высмотреть острова льда»[242] и «своевременно подать сигнал опасности». «Анна» и «Вейджер» – самые медленные и наименее прочные – тянулись позади. К десяти часам утра эскадра подошла к воротам к мысу Горн – проливу Ле-Мер, примерно 25-километровому водному пространству между Огненной Землей и островом Эстадос, или Землей Статен. Войдя в пролив, корабли приблизились к Эстадосу. Его вид лишил людей присутствия духа. «Хотя вся Огненная Земля выглядела чрезвычайно бесплодной и безлюдной», как заметил преподобный Уолтер, этот остров «намного превосходил ее дикостью и ужасом своего вида»[243]. Он состоял из одних лишь расколотых молниями и землетрясениями и кое-как нагроможденных друг на друга скал, возвышавшихся на 900 с лишним метров ледяными вершинами. Мелвилл писал, что эти горы «остроконечными вершинами в снежных чалмах вздымались гранью между нами и неведомым миром: сверкающие стены с хрустальными зубцами алмазных сторожевых башен на крайнем рубеже небес»[244],[245]. В своем бортовом журнале Милькамп описал остров как самое ужасное место, что он когда-либо видел, – «настоящее горнило отчаяния»[246].

В небе парил белобрюхий альбатрос, щеголяя огромным – широчайшим среди всех птиц – в три с лишним метра размахом крыльев. Во время предыдущей британской экспедиции офицер заметил у Земли Статен альбатроса[247] и, сочтя птицу плохим предзнаменованием, убил ее, а потом корабль потерпел крушение на острове. Этот инцидент вдохновил Сэмюэля Тейлора Кольриджа на создание «Сказания о старом мореходе». В поэме убийство альбатроса навлекает на моряка проклятие, и его товарищи мучительно умирают от жажды:

В гортани каждого из нас

Засох язык, и вот,

Молчали мы, как будто все

Набили сажей рот.

Со злобой глядя на меня,

И стар и млад бродил;

И мне на шею Альбатрос

Повешен ими был[248].

Тем не менее люди Ансона охотились на этих птиц. «Я помню одного, пойманного на леску с крючком… и наживкой из куска соленой свинины»[249], – писал Милькамп. Он добавлял, что, хотя альбатрос весил около тринадцати с половиной килограммов, «капитан, лейтенант, хирург и я съели его на ужин целиком».

Казалось, Чип и его спутники избежали проклятия. Несмотря на несколько опасных сближений, им удалось оторваться от армады Писарро. Небо стало ярко-синим, а море – поразительно безмятежным. «Утро этого дня в его сиянии и мягкости, – сообщал преподобный Уолтер, – было приятнее любого другого, которое мы видели с момента нашего выхода из Британии»[250]. Корабли на всех парусах неслись к Тихому океану. Это был «умопомрачительно прекрасный переход»[251], написал в бортовом журнале один взволнованный капитан. Уверенные, что предсмертное пророчество капитана Кидда оказалось ошибочным, люди начали бахвалиться своей доблестью и строить планы о том, как они распорядятся своим возможным сокровищем. «Мы не могли не начать убеждать себя, что теперь все величайшие трудности нашего путешествия позади и наши самые жизнеутверждающие мечты вот-вот осуществятся»[252], – отметил преподобный Уолтер.

Вдруг набежали черные тучи, закрыв солнце. Завыл ветер, поднялись яростные волны. Носы кораблей, в том числе окрашенный алым лев «Центуриона», ныряли в глубокие провалы, а затем молитвенно вздымались к небесам. Паруса трепетали, канаты рвались, а корпуса скрипели так, будто вот-вот расколются. Хотя другие корабли постепенно продвигались вперед, тяжелогруженный «Вейджер» подхватило яростным течением и повлекло на восток, к Земле Статен. Он едва не разбился вдребезги.

Эскадре не оставалось ничего другого, как беспомощно за этим наблюдать. Выкрикивая команды, Чип созвал на свой пост всех самых умелых людей «Вейджера». Чтобы убавить паруса, марсовые поднялись на качающиеся мачты. Один из переживших шторм матросов на реях вспоминал: «Сила ветра буквально перехватывала дыхание. Забравшись на рей, ноги на тросе-футропе, мы цеплялись за все, за что только могли. Нам приходилось отворачиваться, чтобы перевести дух, потому что ветер просто забивал воздух нам в глотки. Капли дождя обжигали наши лица и голые ноги. Было почти невозможно открыть глаза»[253].

Чип приказал матросам на реях свернуть самые верхние паруса и зарифить грот. Ему требовался идеальный баланс: достаточно парусов, чтобы отвести корабль от скал, но при этом не допустить, чтобы судно опрокинулось. Сложная задача. Но еще сложнее добиться слаженной работы экипажа. Каждый должен был действовать безупречно. К счастью, лейтенант Бейнс проявил несвойственную ему решительность, надежный артиллерист Балкли показал мастерство моряка, ребячливый гардемарин Байрон осмелел и помог своему приятелю Генри Козенсу, боцман Джон Кинг держал команду на своих постах, рулевые маневрировали зажатым в тисках течений носом, баковые управляли парусами, а плотник Джон Камминс и его помощник Джеймс Митчелл всеми силами старались предотвратить повреждения корпуса. Даже неопытные матросы на шкафуте подобрались перед лицом стихии.

В лицо стоящему на квартердеке Чипу летели ледяные брызги, а он собирал силы этих людей, пытаясь спасти корабль. Свой корабль. Всякий раз, когда «Вейджер» удавалось немного отвести от острова, течения вновь возвращали его обратно. Волны бились о высокие скалы, грохотали и пенились. Стоял оглушительный рев. По выражению одного моряка, остров, казалось, создан только для того, чтобы «раздавить жизни немощных смертных»[254]. Тем не менее Чип самообладания не утратил и взнуздывал команду до тех пор, пока мало-помалу чудеснейшим образом не вывел «Вейджер» в безопасное место.

В отличие от военных триумфов, победы над зачастую куда более опасными природными стихиями не даруют почестей и не приносят ничего, кроме того, что один капитан назвал гордостью корабельной команды за выполнение жизненно важного долга. Байрон дивился тому, что они оказались «на волосок от крушения о скалы»[255] и, тем не менее, «приложили все усилия, чтобы выправиться и восстановить положение». Видавший виды Балкли оценил Чипа как «отличного моряка», добавив: «Что касается личной отваги, никто из команды не выказал ее в большей мере»[256]. В этот момент люди испытали подлинный прилив радости. Чип стал тем, кем он всегда себя представлял, – властелином моря.

Глава пятая

Буря в сердце бури

Шторм истязал корабли днем и ночью. Джон Байрон с благоговением смотрел на бьющиеся о «Вейджер» волны, раскачивавшие 38-метровое судно точно жалкую вёсельную лодку. Вода сочилась сквозь швы корпуса, нижние палубы оказались затоплены, офицерам и матросам пришлось покинуть свои гамаки и койки, «защищенное от погоды» царство исчезло. Пальцы моряков горели от мокрых канатов, и мокрых реев, и мокрых вант, и мокрого руля, и мокрых трапов, и мокрых парусов. На теле промокшего от проливных дождей и волн Байрона не было ни одной сухой нитки. Казалось, все текло, скукоживалось, разлагалось.

В марте 1741 года, когда эскадра пробивалась сквозь воющую тьму к неуловимому мысу Горн, Байрон пытался устоять на посту. Он расставлял ноги, как ковбой-гаучо, и цеплялся за что-нибудь, чтобы его не выбросило в пенящееся море. В небе сверкнула молния – на миг все озарило светом, но тут же тьма вновь поглотила мир. Становилось все холоднее – и вот уже дожди превратились в снег с дождем, а потом и вовсе в мокрый снег. Канаты обледенели. Несколько моряков скончались от переохлаждения. «Ниже сорока градусов широты нет закона. Ниже пятидесяти градусов нет Бога»[257], – гласила морская поговорка. Байрон и остальная команда шли как раз в неистовых пятидесятых. Ветер в этих краях, отмечал юноша, дует с «такой силой, что ничто не может ему противостоять, а морские волны вздымаются так высоко, что бьют и рвут корабль на куски». Он пришел к выводу, что это было «самое тяжелое плавание в мире»[258].

Байрон знал, что эскадре нужна стойкость каждого матроса и каждого юнги. Но почти сразу после того как 7 марта «Вейджер» прошел пролив Ле-Мер, он заметил, что многие спутники не могут подняться с гамаков. Их кожа сначала посинела, а затем почернела, как уголь. То было настоящее «буйство грибковой плоти»[259], как выразился преподобный Уолтер. Вначале лодыжки страшно распухали, а затем болезнь поднималась все выше – от икр к бедрам, а потом и вовсе к плечам. Перенесший этот недуг преподаватель Томас вспоминал, что сначала он почувствовал лишь небольшую боль в большом пальце левой ноги, но вскоре заметил распространяющиеся по всему телу твердые узлы и язвенные раны. Это сопровождалось, писал он, «такими страшными болями в коленных, голеностопных суставах и суставах пальцев стопы, что до того, как я их испытал, мне казалось, что выдержать их не в человеческих силах»[260]. Позже этим ужасным расстройством страдал Байрон и обнаружил, что оно вызывает «самую сильную боль, какую только можно представить»[261].

По мере того как болезнь поражала лица матросов, некоторые из них стали напоминать порождаемых собственным воображением монстров. Их налитые кровью глаза буквально вылезали из орбит. Зубы и волосы выпадали. Дыхание было столь зловонно, будто их уже настигла смерть. Казалось, ослабли хрящи, скреплявшие тела. В некоторых случаях вновь проявлялись даже старые травмы. У участника произошедшей в Ирландии более полувека назад Бойнской битвы внезапно снова открылись старые раны. «Еще поразительнее, – заметил преподобный Уолтер, – сросшийся после Бойнской битвы перелом кости вновь разошелся, точно никакого сращения никогда не было»[262].

Затем начались галлюцинации. Люди погружались в видения буколических ручьев и пастбищ, а очнувшись и осознав, где находятся, впадали в полное отчаяние. Преподобный Уолтер отметил, что эта «странная удрученность духа»[263] сопровождалась «трепетом, дрожью и… ужаснейшими страхами». Один медицинский эксперт сравнил это с «распадом души»[264]. Байрон видел, как некоторые сходили с ума[265] – или, как написал один из его товарищей, болезнь «проникла в их мозг, и они погрузились в бредовое безумие»[266].

Они страдали[267] тем, что один британский капитан назвал «морской чумой»[268], – цингой. Как и все остальные, Байрон не знал, чем она вызвана. Поражавшая команду после самое малое месяца в море, она была великой загадкой эпохи парусного флота, убившей больше моряков, чем все другие опасности – бои, бури, кораблекрушения и прочие болезни – вместе взятые. На кораблях Ансона цинга появилась после того, как люди уже сильно недомогали, что привело к одной из самых серьезных вспышек заболевания в море. «Я не могу претендовать на то, чтобы описать эту ужасную напасть, – докладывал обычно флегматичный Ансон, – но ни одна чума не могла сравниться с ней по интенсивности, которая имела место у нас»[269].

* * *

Как-то ночью, во время бесконечного шторма, когда Байрон безуспешно пытался уснуть, он услышал восемь склянок и попытался подняться на палубу для очередной вахты. Он ощупью пробирался по деревянному лабиринту – лампы приказали потушить, опасаясь, что из-за шторма они могут упасть и разбиться. Даже коку запретили топить печь. Людям приходилось есть сырое мясо.

Когда Байрон поднялся на квартердек, ощутив порыв холодного ветра, он поразился, увидев на вахте всего несколько десятков человек. «Бо́льшая часть моряков, – писал Байрон в дневнике, – была выведена из строя усталостью и болезнями»[270].

Кораблям грозила опасность лишиться экипажа. Хирург Генри Эттрик, после смерти главного хирурга «Центуриона» переведенный с «Вейджера» на флагман, пытался остановить вспышку. Внизу, на орлопдеке «Центуриона», облаченный в халат, он достал пилу и вскрыл несколько трупов, пытаясь установить причину болезни. Может быть, мертвые спасут живых. Согласно его сообщениям, «кости жертв после удаления всей плоти были совершенно черными»[271], а их кровь, казалось, имела специфический цвет, как «черно-желтый раствор»[272]. После нескольких абдукций Эттрик заявил, что болезнь вызвана холодным климатом[273]. Однако когда Эттрику указали, что цинга так же распространена в тропическом климате, он признал, что причина может оставаться «полнейшей тайной»[274].

* * *

Эпидемия, эта буря в самом сердце бури, свирепствовала. После ухода Эттрика на «Центурион» на «Вейджер» перевели хирурга «Триала» Уолтера Эллиота. Байрон описал его как крупного, активного и очень сильного молодого человека, которому, казалось, на роду написано пережить всех. Эллиот был предан капитану Чипу, который теперь и сам боролся с цингой. «Это великое несчастье, – заметил Эллиот, – что капитан заболел в такое время»[275].

Доктор делал все, что в его силах, чтобы помочь Чипу, Байрону и другим больным. Но существующие лекарственные средства были так же бесполезны, как и лежащие в их основе теории. Ряд людей, думая, что нечто жизненно важное для человека содержится в природе земли, утверждали, что единственное лекарство – это закапывание больных по подбородок в землю[276]. Офицер из другого похода вспоминал диковинное зрелище: «двадцать торчащих из земли человеческих голов»[277].

Пока экспедиция Ансона была заперта в море, главным предписываемым снадобьем считались «таблетки и капли» доктора Джошуа Уорда – слабительное, если верить рекламе, приносящее «множество чудесных и внезапных исцелений»[278]. Ансон, отказавшийся подвергать своих людей тому, чего не испытал сам, принял снадобье первым. Томас писал, что у большинства его употребивших начались «сильнейшая рвота и понос»[279]. У одного матроса после единственной таблетки ноздрями хлынула кровь, и он лежал при смерти. Уорд оказался шарлатаном, его зелье содержало опасную для жизни концентрацию щелочного металла сурьма, а некоторые подозревали, что и мышьяка. Таблетки лишали больных необходимых питательных веществ, что, вероятно, привело к множеству смертей. Хирург Эттрик, позже умерший в пути от болезни, в отчаянии признал, что все доступные ему методы лечения бессильны.

Решение проблемы, однако, было элементарным. Цингу вызывает дефицит витамина C, который содержится в сырых овощах и фруктах. В результате человеческий организм перестает вырабатывать волокнистый белок, известный как коллаген, который скрепляет кости и ткани и служит для синтеза дофамина и других гормонов. Скорее всего, люди Ансона страдали от нехватки и других витаминов, таких как ниацин (его дефицит приводит к психозу) и витамин A (его недостаток провоцирует куриную слепоту). Позже лейтенант Сумарес ощутил силу некоторых питательных веществ. «Я отчетливо наблюдал, – писал он, – что в человеке присутствует нечто неуловимое, чего ни восполнить, ни сохранить без помощи определенных земных частиц, или, говоря попросту, земля – неотъемлемый элемент человека, а овощи и фрукты – единственное лекарство»[280]. Немного цитрусовых – вот и все, что требовалось Байрону и его товарищам для борьбы с цингой. Они даже останавливались для пополнения запасов продовольствия на острове Санта-Катарина, где в изобилии произрастали лаймы. Лекарство – тот самый незапретный плод, десятилетия спустя вошедший в рацион всех британских моряков, даже прозванных «лаймы», – находилось буквально у них под рукой, но так и не было найдено.

* * *

Эскадра двигалась дальше. Байрон с тоской наблюдал, как многие больные задыхались, как будто тонули на суше. Они умирали один за другим – вдали от семей и могил предков. Кое-кто из тех, кто пытался встать, как отмечал преподобный Уолтер, «умирал, не успев добраться до палубы, и никого не удивляло, что еще способные ходить по палубе и выполнять какие-то обязанности в одно мгновение падали замертво»[281]. Скоропостижно умирали даже те, кого переносили из одной части корабля в другую в гамаках. «Просто невозможно хоронить чаще, чем каждое утро, по восемь или десять человек с каждого корабля»[282], – писал в своем журнале Милькамп.

В целом почти три сотни из примерно полутысячи человек «Центуриона» в конечном итоге были занесены в список «СБ» – смерть от болезни. Сообщалось, что из примерно четырех сотен человек, отбывших из Британии на «Глостере», три четверти похоронили в море, в том числе всех рекрутов-инвалидов. Капитан, который сам был очень болен, записал в бортовом журнале: «Зрелище было настолько удручающим, что словами не передать страданий, в которых умерли некоторые люди»[283]. «Северн» похоронил двести девяносто матросов и юнг, «Триал» – почти половину экипажа. На «Вейджере» Байрон видел, как первоначальная команда из двухсот пятидесяти офицеров и матросов сократилась до менее чем двухсот двадцати, а затем до менее двух сотен. Выжившие были «настолько слабы и истощены»[284], что практически не отличались от мертвецов, и один офицер сказал, что «мы едва передвигались по палубе».

Болезнь расторгла не только узы, скреплявшие тела моряков, но и те, что связывают экипаж с судном. Некогда могучая эскадра напоминала корабли-призраки, где, согласно одному рапорту, процветали только паразиты: «Между палубами было замечено так много крыс, что любому, кроме очевидца, это показалось бы невероятным»[285]. Грызуны наводнили каюты, бегали по обеденным столам и уродовали лежавших на палубе в ожидании погребения покойников. У одного трупа выели глаза, у другого – щеки.

Байрон и другие офицеры каждый день заносили в свои дневники имена только что «ушедших из жизни» товарищей. В докладе Адмиралтейству капитан «Северна» писал, что после смерти штурмана корабля он заполнил вакансию, повысив в должности моряка по фамилии Кэмпбелл, показавшего «большое усердие и решительное поведение при всех наших трудностях и опасностях»[286]. В той же депеше капитан приписал: «Только что мне доложили, что сегодня мистер Кэмпбелл скончался». Гардемарин «Центуриона» Кеппел, чей пораженный болезнью беззубый рот напоминал темную пещеру, настолько устал от ведения списка умерших, что, словно извиняясь, написал: «Я не указал в своем мартирологе несколько человек»[287].

Одна из более поздних смертей не осталась незарегистрированной. Скупая запись стандартными аббревиатурами «М» – «матрос» и «СБ» – «смерть от болезни» уже нечетка, но все еще разборчива, словно выцветшая эпитафия. В ней сказано: «Генри Чип, М, СБ… в море»[288]. Это был юный племянник и ученик капитана Чипа. Его смерть, без сомнения, потрясла капитана «Вейджера» больше любого шторма.

Байрон пытался устроить покойным товарищам надлежащее морское погребение, но трупов было так много, а помощников так мало, что тела часто приходилось выбрасывать за борт без всяких церемоний. Как сказал опиравшийся на то, что называл «повествованьем деда моего»[289], поэт лорд Байрон: «Без слез напутственных, без урны гробовой»[290], [291].

* * *

К концу марта, после почти трех недель тщетных попыток пройти через пролив Дрейка, эскадра оказалась, по словам преподобного Уолтера, на грани «полного уничтожения»[292]. Единственная надежда заключалась в том, чтобы быстро обойти мыс Горн и дойти до ближайшей безопасной суши: архипелага Хуан-Фернандес, необитаемых островов в Тихом океане в 670 километрах от побережья Америки. «Единственным оставшимся у нас шансом избежать гибели в море было добраться туда»[293], – отметил преподобный Уолтер.

Для любителя морской литературы Джона Байрона архипелаг был не просто убежищем, но местом, овеянным легендами. Здесь в 1709 году бросил якорь британский капитан Вудс Роджерс, когда его команду скосила цинга. В дневнике, позднее опубликованном под названием «Кругосветное плавание» и жадно проглоченном Байроном, Роджерс подробно описал, как он был поражен, обнаружив на одном из островов шотландского моряка по имени Александр Селькирк, высаженного туда с корабля более четырех лет назад. Благодаря необычайной изобретательности моряк выжил: он научился добывать огонь трением, а также охотился на животных и собирал луговую репу. «Износив одежду, – объяснял Роджерс, – он сшил себе пальто и шапку из козьей шкуры, причем у него не было никакой… иглы, только гвоздь»[294]. Селькирк читал имевшуюся у него при себе Библию, «заявив, что в этом уединении был лучшим христианином, чем когда-либо прежде»[295]. Роджерс назвал Селькирка «безоговорочным правителем острова»[296]. Передаваемое от одного человека к другому повествование распространяется, пока не станет столь же необъятным и мифическим, как само море. В 1719 году рассказ Селькирка послужил Даниэлю Дефо основой для вымышленной истории о Робинзоне Крузо[297] – гимна не только британской изобретательности, но и колониальному господству страны в отдаленных землях.

Подвергаясь ударам сил природы, Байрон и его товарищи по кораблю были очарованы видениями архипелага Хуан-Фернандес, видениями, несомненно, добавлявшими обольстительности их цинготным снам. На этом «долгожданном острове»[298], как назвал его Милькамп, они найдут изумрудные поля и потоки чистой воды. Томас в своем дневнике сравнил остров с Эдемом из «Потерянного рая» Джона Мильтона.

Однажды апрельской ночью Байрон и другие члены экипажа эскадры решили, что они прошли достаточно далеко через пролив Дрейка и к западу от острова Горн, чтобы наконец повернуть на север и безопасно направиться к архипелагу Хуан-Фернандес. Но вскоре после того, как корабли повернули на север, впередсмотрящий на «Анне» заметил в лунном свете странные объекты. Скалы. Члены экипажа «Анны» сделали два предупредительных орудийных залпа, и вскоре вахтенные других кораблей также различили выступающий подветренный берег, блестящие скалы, возвышающиеся, как написал один капитан в своем вахтенном журнале, «как две необычайной высоты черные башни»[299].

В расчеты штурманов вкралась ошибка – на этот раз на сотни километров. Корабли находились вовсе не к западу от оконечности континента – ветрами и течениями их отнесло на восток и прижало к материку. Членам экипажа удалось вовремя развернуться и избежать крушения. Однако больше чем через месяц после входа в пролив Дрейка они все еще не ушли от «слепой ненависти Горна». Милькамп писал в бортовом журнале: «Наши моряки уже практически все, отчаявшись когда-либо сойти на берег, добровольно предались роковой хандре»[300]. Они завидовали «тем, кому посчастливилось умереть первыми». Настроение у Байрона было подавленным. Корабли вновь направлялись на юг, в противоположную от острова Робинзона Крузо сторону – назад в водоворот бурь.

Глава шестая

Одни

Штормы усилились, когда эскадра попыталась прорваться за край Южной Америки. Они превратились в то, что Байрон назвал «идеальным штормом»[301]. Буря сменялась бурей, и казалось, экспедиция вот-вот будет уничтожена. Из-за нехватки людей комендор «Вейджера» Джон Балкли отвечал за две последовательные вахты, подвергаясь ударам ветра и волн восемь часов подряд. «У нас была… самая большая волна, которую я когда-либо видел»[302], – записал в дневнике Байрон, что можно было бы счесть наивностью неофита. Однако и бывалый капитан «Северна» в докладе Адмиралтейству отметил, что «волнение больше, чем я когда-либо наблюдал»[303], – ту же фразу практически в точности повторил командир «Перла» Джордж Мюррей. Внезапно эти моряки точно разучились не только управлять, но даже описывать[304]. Каждый раз, когда «Вейджер» проходил волну, Балкли чувствовал, будто корабль падает в бездонную пропасть. Вокруг была только стихия – огромные валы впереди и сзади. Качка была столь сильной, что реи уходили под воду, и тогда правящие парусами – марсовые, словно пауки, цеплялись за паутину веревок. Однажды ночью, в одиннадцать часов вечера, эскадру захлестнула волна. «Бушующее море обрушилось на нас по правому борту и разбилось на носу и корме»[305], – записал в дневнике преподаватель «Центуриона» Томас, добавив, что волна ударила с такой силой, что корабль полностью лег на бок, а потом стал медленно выправляться. «Волна повалила и затопила всех людей на палубе».

Балкли выкинуло бы в море, не будь он крепко пристегнут. Одного моряка отбросило в трюм. Бедняга сломал бедро. Помощник боцмана сначала кувырнулся через голову, и он сломал ключицу, а потом упал еще раз и окончательно ее раздробил. Другой моряк сломал шею. Томас находился на квартердеке «Центуриона» и по тусклым звездам пытался определить местоположение, когда волна сбила его с ног. «Я упал и ударился головой и правым плечом с такой силой, что был совершенно оглушен»[306], – писал он. Его в полубессознательном состоянии отнесли в гамак, где он пролежал более двух недель[307] – выздоровление отнюдь не было спокойным, его койка ужасающе качалась от каждой новой волны.

Однажды утром, когда Балкли стоял у руля «Вейджера», его чуть не унесло чудовищной волной – волной, которая, как он выразился, «перетащила меня через штурвал»[308]. При затоплении одну из четырех транспортных лодок, катер, начало бросать по палубе. Боцман Джон Кинг хотел выкинуть его за борт. Однако без разрешения на то капитана Чипа ничего делать было нельзя[309].

Чип находился в большой каюте, по которой словно ураган прошелся – вещи были разметаны. В дневнике Балкли часто жаловался на офицеров «Вейджера» (боцман – скверный, штурман – никудышный, а лейтенант – еще никудышнее), зародились у него определенные сомнения и в отношении нового капитана. Чип расхаживал с тростью с серебряным набалдашником. Он казался все больше и больше одержимым победой над стихиями и выполнением своей славной миссии. Балкли не доверял Чипу, сетуя в дневнике, что капитан часто не советуется с офицерами, а на любого, кто выражал опасения, набрасывается.

После того как Балкли сообщил о ситуации с катером, Чип приказал попытаться спасти судно и подтянуть опасно раскачивавшийся утлегарь[310]. Позже Балкли с удовлетворением отметил в дневнике, что именно он спас катер и закрепил утлегарь.

Порой свирепость ветров вынуждала «Вейджер» и другие корабли сворачивать паруса. В таком состоянии суда были неуправляемы, и в какой-то момент для поворота «Центуриона» коммодору Ансону пришлось послать нескольких марсовых на реи, чтобы те, держась за канаты, ловили ветер телами. В лица, грудь, руки и ноги дул ураган, и каждый из них напоминал обветшалый парус. С необычайной отвагой люди обледенелыми, сгибаемыми ветром телами противостояли буре достаточно долго, чтобы Ансон мог маневрировать кораблем. Увы, один матрос сорвался и упал в бурлящий океан[311]. Быстро развернуться, чтобы его спасти, было невозможно, и люди беспомощно смотрели, как он плывет, лихорадочно пытаясь догнать корабль, ведя героическую, одинокую войну с волнами. Наконец бедняга скрылся из виду – слишком быстро шло судно. «Он мог еще долго продолжать понимать ужас своего безнадежного положения»[312], – заметил преподобный Уолтер.

Позже рассказ Уолтера прочитал знаменитый поэт XVIII века Уильям Купер и написал стихотворение «Смытый за борт», в котором изобразил судьбу моряка:

[…]

И целый час, совсем один,

В бессмысленной борьбе

Он средь бушующих пучин

Противился судьбе;

Потом: «Прощайте!» – прокричал —

И понял все, и замолчал.

[…]

Увы! никто не зарыдал,

Погибшему вослед,

Лишь имя занесли в журнал

И сколько было лет:

Лишь пара этих скромных строк —

Его бессмертия залог[313],[314].

Балкли и другие выжившие плыли дальше. Мало того что они страдали от цинги, у них еще и заканчивались свежие припасы. Сухари «настолько изъели черви», писал Томас, что «от них не осталось почти ничего, кроме пыли, в которую они тотчас и превращались от малейшего удара»[315]. Скот забили, а соленая «говядина и свинина тоже прогоркли и протухли настолько, что хирург запрещал нам употреблять их в пищу, утверждая, что это хотя и медленный, но верный яд». На некоторых кораблях оставалось всего несколько бочонков питьевой воды, и капитан Мюррей признался, что, «если бы Богу не было угодно» забрать так много своих людей через болезни, они все умерли бы от жажды[316]. Один матрос на «Центурионе» настолько повредился умом, что его пришлось заковать в кандалы. Сами же корабли – последняя защита людей от сил природы – начали разваливаться.

* * *

Сначала на «Центурионе» разодрался прямой парус марсель, практически разлетевшись на куски. Потом лопнули несколько вант, толстых вертикальных канатов, поддерживающих мачты, а вскоре после этого волны разрушили уборные – прямоугольные будки туалетов на палубе, – вынуждая людей справлять нужду в ведра или прямо в море, нависая над перилами. Потом в корабль ударила молния. «По нашей палубе пробежал неприметный огонь, – писал гардемарин Кеппел, – и взорвался с грохотом пистолетного выстрела, поразив нескольких наших матросов и офицеров с такой ударной силой, что все были сплошь в синяках»[317]. «Сумасшедший корабль»[318], как назвал «Центурион» преподобный Уолтер, начал крениться. Трясся разболтавшийся в креплениях гордый лев.

На других кораблях офицеры составили собственную многостраничную «ведомость поломок», где скрупулезно перечислили порванные снасти: бакштаги, гитовы, гордени, фалы, брасы, – а также кромки парусов, шкаторины, и грузоподъемники-тали, сломанные трапы-сходни, печи, ручные насосы, решетки. Капитан «Северна» сообщил, что его корабль терпит бедствие – все паруса порваны, и нужен парусный мастер, чтобы их починить.

Однажды Балкли услышал, как «Глостер» в смятении стреляет из орудий: на грот-мачте разлетелся рей. Ансон приказал капитану Чипу прислать Джона Камминса, талантливого плотника «Вейджера». Камминс был ближайшим другом Балкли, и артиллерист наблюдал, как Камминс вышел на одной из небольших транспортных лодок, подпрыгивавшей на ужасающих волнах, пока его, чуть не утонувшего, не вытащили на борт «Глостера».

«Вейджер», это оскорбление взора, стремительно дряхлел под напором стихии. Его било и колотило, шатало и крутило. Он стонал и выл – и буквально разлетался на части. После столкновения с очередной волной бизань, жизненно важная мачта, как срубленное дерево, со снастями и парусами рухнула в море. Томас предсказал, что в таком состоянии корабль в этих водах неизбежно погибнет. Преодолевая волнение в условиях сильной качки, «Вейджер» все больше отставал от эскадры. «Центурион» вернулся к «Вейджеру», и Ансон, взяв рупор, позволявший ему общаться с капитаном Чипом сквозь волны и рев ветра, закричал, спрашивая, почему он ради продвижения корабля не поставил марсель на другую мачту.

«У меня повреждены все снасти, и на носу и на корме, а почти все мои люди заболели и погибли, – крикнул Чип в ответ. – Но я в кратчайший срок его поставлю»[319].

Ансон сказал, что позаботится о том, чтобы плотник «Вейджера» Камминс, из-за непогоды оказавшийся в ловушке на «Глостере», был отправлен обратно. Когда Камминс прибыл, он сразу же принялся за работу. Прикрепленный к обломку двенадцатиметровый рангоут и новый парус позволили «Вейджеру» продолжить плаванье.

* * *

Ансон был единственным начальником, которого Балкли никогда не критиковал. Коммодор с самого начала получил на руки зловещий расклад – ужасно организованную экспедицию, – но сделал все возможное, чтобы сохранить эскадру и укрепить боевой дух людей. Игнорируя флотскую иерархию, он трудился вместе с экипажем, выполняя самые трудные задачи. Он делился личными запасами коньяка с простыми моряками, чтобы облегчить их страдания и подбодрить их. Когда на судне сломалась трюмная помпа, он прислал помпу со своего корабля. А когда его припасы, которые понемногу раздавал, подошли к концу, он подбадривал матросов и юнг словами.

Увы, для управления кораблями было слишком мало здоровых матросов и юнг. На «Центурионе», где раньше на каждой вахте служило более двухсот человек, число вахтенных сократилось до шести. Капитан Чип докладывал о «Вейджере»: «В тот несчастный момент почти вся команда моего корабля была больна… и настолько утомлена чрезмерной длительностью плавания, продолжительной плохой погодой и нехваткой пресной воды, что едва могла исполнять свои обязанности»[320]. Некоторые суда не могли даже поднять парус. Капитан Мюррей писал, что его команда противостояла стихии с «решимостью, не встречающейся больше ни у кого, кроме британских моряков»[321], однако теперь, «сильно измотанные и утомленные постоянным трудом и вахтами, измученные холодом и нехваткой воды… люди настолько пали духом, что в отчаянии легли и оплакивали свои несчастья, призывая смерть как единственную избавительницу от страданий».

* * *

10 апреля 1741 года, через семь месяцев после выхода из Британии и более чем через четыре недели после того, как эскадра вошла в пролив Дрейка, «Северн» и «Перл» начали отставать. А потом и вовсе исчезли. «Потерял из виду “Северн” и “Перл”»[322], – записал в дневнике Балкли. Некоторые подозревали, что офицеры этих кораблей сдались и, развернувшись у мыса Горн, отходили в безопасное место. Томас утверждал, что они, казалось, «отставали преднамеренно»[323].

Эскадра – в составе пяти кораблей, из которых только три боевых, – пыталась держаться вместе. Чтобы обозначить свое местонахождение, корабли вывешивали фонари и стреляли из орудий почти каждые полчаса. Балкли знал, что, если «Вейджер» отстанет от флота, не говоря уже о коммодоре Ансоне, их никто не сможет спасти. Возможно, остаток дней им придется провести, как выразился преподобный Уолтер, «на каком-нибудь пустынном побережье, без разумной надежды когда-либо снова оттуда выбраться»[324].

Первым во тьме исчез «Центурион» – еще ночью 19 апреля Балкли видел его мерцающие огни. Он записал в дневнике: «Это был последний раз, когда я видел коммодора»[325]. Вдалеке удалось разглядеть и другие корабли, однако вскоре они тоже «исчезли», а звук их орудий заглушил ветер. «Вейджер» остался один посреди неукротимой стихии.

Глава седьмая

Залив Боли

Дэвид Чип, командир корабля Его Величества «Вейджер», никогда не повернет назад. Команда продолжала чахнуть, а организм капитана был измучен тем, что он во избежание клейма цинги предпочитал называть «ревматизмом» и «астмой»[326]. Его корабль, первый военный корабль, которым он командовал, был не просто изуродован, без мачты, с порванными парусами и опасными течами, он остался один в бушующем море. И все же, несмотря ни на что, Чип плыл дальше. Он решил добраться до обговоренного места встречи. Какой же он, в конце концов, капитан, если потерпит неудачу?

Как только эта цель будет достигнута и оставшиеся люди из отряда Чипа выздоровеют, они приступят к осуществлению плана коммодора Ансона. «Вейджер» в составе эскадры нападет на Вальдивию, город на юго-западном побережье Чили. Поскольку на «Вейджере» находилась бо́льшая часть вооружения эскадры, успех первого удара по испанцам – а возможно, и всей экспедиции – зависел от того, каким чудом корабль доберется до условленной точки. Сама безвыходность придавала ситуации особую привлекательность: если Чип победит, он станет героем и в моряцких байках и балладах воспоют его подвиги. После его возвращения домой эти сухопутные крысы никогда больше не усомнятся в том, на что он способен.

Вахта за вахтой, склянка за склянкой, он продолжал плыть, пробиваться вперед, сражаться.

Так прошло три недели после отделения от эскадры. С ловкостью, отвагой и примесью безжалостности Чип провел «Вейджер» вокруг мыса Горн и теперь спешил по Тихому океану, идя от чилийского побережья Патагонии на северо-восток. Через несколько дней он прибудет на место. Какое лицо будет Ансона, когда он увидит потерянный «Вейджер» и поймет, что его бывший лейтенант успешно преодолел все невзгоды!..

Тихий океан, однако, никак не желал соответствовать своему мирному названию. Когда «Вейджер» шел на север от побережья Чили, все предыдущие штормы, казалось, объединились и утроенной силой обрушились на затерявшихся в море бедолаг. Кое-кто из моряков, казалось, был готов «рубить концы и бежать»[327], как, например, экипажи «Перла» и «Северна». Но Чип – несмотря на воспаленные глаза и шатающиеся зубы – был непоколебим. Он потребовал, чтобы команда укрепила паруса, взобралась на мачты при яростных порывах ветра и запустила ручную помпу, опуская на длинной цепи поддоны в заполненный водой трюм и вытягивая их наверх – изнурительный, требующий постоянного повторения ритуал. Добиться исполнения своих приказов Чип поручил гардемарину Александру Кэмпбеллу. «Моя преданность капитану не знала границ»[328], – признался Кэмпбелл. Позже один моряк выкрикивал проклятия в адрес гардемарина и пообещал ему отомстить. Чип безжалостно подгонял людей – даже когда за борт сбрасывали все большее количество трупов. «Неважно, какова будет судьба отдельных людей, – провозгласил Чип, – но честь нашей страны бессмертна»[329].

* * *

Пока они продвигались вперед, Джон Байрон, отмечавший «ослиное упрямство Чипа и непокорность всем трудностям»[330] и то, насколько его спокойствие не смогли поколебать «столь справедливо тревожившие всех опасения», выглянул из-за борта квартердека. Неизменно внимательный к природе, он заметил плывущие по бурлящей воде маленькие зеленые пряди. Водоросли. Он с тревогой сказал комендору Балкли: «Где-то рядом должна быть земля»[331].

* * *

Джон Балкли считал курс «Вейджера» безумием. По словам штурмана Кларка, к западу от патагонского побережья Чили они оставались в безопасности, однако его счисление пути и раньше было неверным. А если держаться северо-восточного галса, они могут попасть в ловушку неизвестного подветренного берега, не успеть вовремя развернуться и потерпеть крушение. Плотник Камминс заметил, что, учитывая «состояние корабля, он не готов подходить слишком близко к земле», в том числе из-за того, что «все наши люди больны»[332]. Балкли пошел и спросил лейтенанта Бейнса, старшего вахтенного офицера, почему они не изменили курс и не повернули на запад – обратно в море.

Лейтенант ответил уклончиво. Когда Балкли проявил настойчивость, Бейнс ответил, что поговорил с Чипом. Капитан твердо намерен как можно скорее добраться до условленного места. «Подойди к нему сам. Быть может, тебе удастся его убедить»[333], – беспомощно произнес Бейнс.

Балкли не пришлось искать встречи с Чипом. Капитан, явно услышав ворчание артиллериста, вскоре подозвал его и спросил: «На каком мы, по-твоему, расстоянии от земли?» Балкли ответил, что лигах в шестидесяти, то есть в трехстах с лишним километрах, но подчеркнул, что течения и волны быстро несут их на восток, к береговой линии, и добавил: «Сэр, наш корабль разваливается. Мы лишились бизань-мачты… Все наши люди больны или погибли».

Впервые Чип разгласил секретные приказы Ансона. Капитан не собирался подвергать угрозе военные операции. Он считал, что обязан исполнить свой долг: «Я взял на себя обязательства и полон решимости».

По мнению Балкли, это решение было «величайшим несчастьем»[334]. Впрочем, он подчинился приказу. Чип постукивал тростью – казалось, будто мертвые скребутся из-под земли.

* * *

Тринадцатого мая в восемь утра Байрон стоял на вахте, когда сломалось несколько талей фока. Плотник Камминс пошел их осмотреть, и тут закрывающие горизонт грозовые тучи немного раздвинулись, и он увидел вдали что-то темное и бесформенное. Земля? Плотник подошел к лейтенанту Бейнсу, тот прищурился, но ничего не увидел. Может быть, лейтенант страдал от куриной слепоты, а может, Камминса обманули глаза. В конце концов, по расчетам Бейнса, корабль находился еще более чем в ста шестидесяти километрах от берега. Поскольку Бейнс сам «не смог»[335] различить землю, он решил не сообщать капитану.

Когда Камминс рассказал Байрону о своей находке, небо вновь потемнело, а потому никакой земли вновь не удалось разглядеть. Байрон спрашивал себя, обязан ли он сообщить капитану, но Бейнс был помощником командира корабля, а Байрон просто гардемарином. Юноша решил, что это не его дело.

* * *

Позже в тот же день, в два часа пополудни, когда на вахте было всего три матроса, Балкли пришлось самому лезть на мачту, чтобы помочь спустить один из реев фока. Корабль швыряло из стороны в сторону, Балкли с трудом лез вверх по снастям. Ветер хлестал его, дождь выжигал глаза. Он карабкался все выше, пока не добрался до рея. Тот раскачивался вместе с кораблем – то чуть не уходил под воду, то взмывал в небо. Балкли отчаянно старался удержаться. И в этот самый момент «предельно ясно увидел землю»[336]. Впереди высились огромные скалы, и гонимый западным ветром «Вейджер» несся прямо на них. Балкли поспешил вниз, чтобы предупредить капитана.

* * *

Чип тотчас взял дело в свои руки.

«Поднимите фок-рей и поставьте фок!»[337] – крикнул он блуждавшим окрест едва напоминающим человеческие фигурам. Затем он приказал людям выполнить поворот через фордевинд[338] – развернуть корабль, отклонив его нос от ветра. Рулевой (наличествовал только один) повернул двойное колесо. Нос начал по дуге уходить от ветра, но штормовой порыв со всей силой ударил в паруса сзади, и корпус подхватили огромные волны. Чип с тревогой наблюдал, как корабль со все большей скоростью несется прямиком к скалам. Он приказал рулевому продолжать крутить штурвал, а другим матросам – заняться такелажем. За несколько мгновений до столкновения удалось отвернуть нос – на целых сто восемьдесят градусов, – и паруса яростно бросили корабль в противоположную сторону, завершив поворот.

Теперь «Вейджер» шел параллельно береговой линии на юг. Однако из-за западного ветра Чип не мог выйти в открытое море. Волны и течения тащили «Вейджер» к берегу. Открывшийся ландшафт Патагонии был изрезанным и беспорядочным, со скалистыми островками и сверкающими ледниками, стелющимися по склонам гор девственными лесами и уходящими прямо в океан скалами, Чип и его люди очутились в ловушке Гольфо-де-Пеньяс – залива Несчастья, или, как его предпочитают называть некоторые, залива Боли.

Внезапно паруса-марсели слетели с реев. Увидев, как его отчаявшиеся люди изо всех сил пытаются починить снасти на баке, Чип решил помочь им, доказать, что еще не все потеряно. Очертя голову он храбро бросился к носу – бык, несущийся прямо в бурю. И вот тут-то, раскачиваемый волной, он сделал неверный шаг (всего один маленький неверный шаг) и полетел в пропасть. Через развороченный люк он рухнул с высоты примерно шесть футов и ударился о дубовую нижнюю палубу. Ударился настолько сильно, что сломал кость в районе левого плеча. Теперь она торчала из-под мышки. Моряки отнесли его в каюту хирурга. «Я был сильно оглушен и ранен жестоким падением»[339], – отметил Чип. Он хотел встать, чтобы спасти корабль и своих людей, но боль была столь невыносимой, что ему оставалось лишь лежать. Хирург Уолтер Эллиот дал ему опиум, и Чип отбыл в мир снов.

* * *

Четырнадцатого мая в 4:30 утра Байрон, в тот момент находившийся на палубе, почувствовал, как «Вейджер» содрогнулся. Гардемарин Кэмпбелл, совсем еще юный, испуганно спросил: «Что происходит?» Байрон вгляделся в шторм, настолько непроницаемый – «ужас неописуемый»[340], по его выражению, – что невозможно было разглядеть даже нос корабля. Он спрашивал себя, быть может, это очередная волна, но нет – удар шел из-под корпуса. «Вейджер» нарвался на подводную скалу.

Плотник Камминс, проснувшийся в своей каюте, пришел к тому же выводу. Он поспешил осмотреть повреждения вместе со своим помощником Джеймсом Митчеллом, который на этот раз не был угрюм. Пока Камминс ждал у люка, Митчелл спустился по лестнице в трюм, освещая доски фонарем. «Никакого прилива воды, – крикнул он. – Доски целы!»

Однако когда по кораблю ударили волны, он рванулся вперед и вновь врезался в скалы. Разбился руль, а более чем двухтонный якорь пробил корабельный корпус. Корабль все сильнее кренился. Началась паника. Некоторые больные, два месяца не появлявшиеся на вахте, с почерневшей кожей и налитыми кровью глазами шатались на палубе, восстав с одного смертного одра ради другого. «В этой ужасной ситуации, – заметил Байрон, – “Вейджер” на миг замер, и каждый считал эту минуту последней»[341].

Корабль захлестнула еще одна громадная волна – он вновь налетел на скалы, неуправляемый, стонущий, обессиленный… Соленая вода хлынула в пробоину. Помощник плотника Митчелл воскликнул: «Два метра воды в трюме!»[342] Офицер доложил, что корабль «залит водой до люков»[343].

Байрон мельком увидел – и, что еще ужаснее, услышал – окружающие буруны, громоподобные волны, перемалывающие жалкий деревянный мир. Пелена романтики окончательно спала – остался лишь ужас перед стихией.

Многие готовились к смерти. Некоторые падали на колени, лепеча молитвы. Кто-то каялся. Лейтенант Бейнс ретировался с бутылкой спиртного. Другие, как заметил Байрон, «лишились всякого разумения, их, будто бревна, рывками и качками корабля швыряло взад и вперед, а они не прилагали никаких усилий, чтобы помочь себе»[344]. Он добавил: «Вид пенящихся бурунов был столь ужасен, что один из самых храбрых наших людей не мог не выразить свое смятение. Он сказал, что это слишком пугающее зрелище, чтобы его вынести». Кто-то попытался выпрыгнуть за борт, но его удержали. Другой моряк бродил по палубе, размахивая абордажной саблей и крича, что он король Британии.

Матрос-ветеран Джон Джонс попытался воодушевить товарищей. «Друзья мои, – крикнул он, – не будем унывать: разве вы никогда не видели корабля среди бурунов? Попробуем провести его сквозь них. Я не сомневаюсь, что мы сможем… спастись»[345]. Его мужество вдохновило нескольких офицеров и матросов, в том числе Байрона. Некоторые схватили веревки, чтобы установить паруса, другие лихорадочно качали и вычерпывали воду. Балкли попытался маневрировать кораблем, манипулируя парусами, натягивая их то в одну, то в другую сторону. Даже рулевой, несмотря на неработающий штурвал, не оставил свой пост – нельзя покидать «Вейджер», пока тот остается на плаву. Как ни удивительно, «оскорбление для взгляда» продолжало идти. Затопляемый водой, он продолжал свой путь через залив Боли – без мачты, без руля, без капитана на квартердеке. Моряки делали все возможное, чтобы спасти свой утлый челн, потому что только так можно было спасти себя.

В конце концов «Вейджер» врезался в скопление скал. Это был конец. Две оставшиеся мачты опасно накренились, и люди их срубили, прежде чем те успели полностью опрокинуть корабль. Треснул бушприт, лопнули окна, выскочили гвозди, раскололись доски, рухнули каюты, прогнулись палубы. Нижнюю часть корабля заполнила вода. Крысы бросились наверх. Больные, не способные встать с гамаков, утонули.

Лорд Байрон в «Дон Жуане» так писал о тонущем корабле:

Картин пожаров, битв и разрушенья

Не забывают люди никогда,

…рождают боль и сожаленье

Разбитые сердца и города[346],[347].

И без того на удивление долго протянувший «Вейджер» преподнес своим насельникам последний подарок. «Волею судеб мы застряли меж двух огромных скал»[348], – записал Джон Байрон. Корабль не затонул целиком – по крайней мере, не сразу. Когда Байрон взобрался на верхотуру, небо прояснилось настолько, чтобы можно было разглядеть, что лежало за бурунами. Там, окутанный туманом, был остров.

Часть третья

Потерпевшие кораблекрушение

Глава восьмая

Обломки

В операционной лежал капитан Дэвид Чип. Он не видел столкновения, но слышал жуткий скрежет корпуса корабля о скалы – звук, которого боится каждый командир. Он знал, «Вейджеру», этому утлому челну несбывшихся надежд и чаяний, пришел конец. Если Чип выживет, ему не миновать военного трибунала – и расследования причин кораблекрушения. Суду предстоит узнать, сел ли «Вейджер» на мель вследствие «умысла, небрежности или других нарушений»[349]. Признают ли Чипа виновным – в глазах суда, в глазах Ансона, в собственных глазах?.. Настанет ли конец морской карьере? Почему лейтенант не предупредил об опасности раньше? Почему хирург одурманил его опиумом, «ничего ему не объяснив», – настаивал Чип, – «говоря мне, что это средство только для профилактики лихорадки»[350]?

Бесчисленная армия волн продолжала штурм, и Чип все явственнее слышал предсмертный хрип «Вейджера». Балкли вспоминал: «Мы каждую минуту ожидали, что корабль развалится»[351], – сильные толчки «потрясали всех на борту». Хотя кость в плече Чипа в ходе почти трехчасовой операции вправили, он по-прежнему страдал от сильнейшей боли.

Байрон и Кэмпбелл подошли к двери операционной – мокрые и столь бледные, что казались полупрозрачными, точно призраки.

Гардемарины доложили о произошедшем и рассказали об острове. На расстоянии мушкетного выстрела он казался болотистым, бесплодным и продуваемым всеми ветрами, с громадами гор на горизонте. По словам Байрона, на острове не было «признаков обитаемости»[352]. Впрочем, один только вид суши вселял надежду: «Теперь мы не думали ни о чем, кроме спасения наших жизней»[353].

Чип приказал немедленно спустить на воду четыре привязанных к палубе судна: одиннадцатиметровый баркас, семиметровые катер и барку и пятиметровый ялик[354]. «Спасайте больных»[355], – велел капитан.

Байрон и Кэмпбелл умоляли Чипа сесть с ними на транспортное судно. Но он был полон решимости соблюдать морской кодекс: капитан должен покинуть тонущий корабль последним, даже если это означает, что он пойдет ко дну вместе с ним. «Не обращайте внимания на меня»[356], – настаивал он. Матрос Джон Джонс также пытался убедить капитана покинуть «Вейджер». Чип, по словам Джонса, ответил, что «сначала следует спасти команду, а его собственная жизнь не имеет значения»[357].

Байрона поразила храбрость Чипа: «В то время он отдавал приказы с таким хладнокровием, как никогда раньше»[358]. Тем не менее в его решимости было что-то тревожное, как будто он считал, что только смерть смоет «позор».

Вода была все ближе, она клокотала, поглощая свою добычу. Было слышно, как матросы и юнги карабкаются по палубе и как беспрестанно скрежещет дерево о камень.

* * *

Джон Балкли попытался помочь спустить шлюпки, но мачт, на которые их можно было бы поднять, больше не было. «Вейджер» все сильнее погружался в хаос. Как ни странно, но многие моряки не умели плавать, а потому предались мрачным расчетам: прыгать в буруны и попытаться добраться до берега или ждать гибели на корабле?

Баркас – самый большой, самый тяжелый и самый необходимый из транспортных судов – треснул и вскоре был погребен под обломками. Впрочем, матросы быстро поняли, что более легкую барку можно тащить по палубе. Давай, давай! Хватай и поднимай! Сейчас или никогда. Балкли вместе с несколькими сильными матросами поднял барку над планширем и при помощи канатов спустил ее в море[359]. Началась давка – люди отпихивали друг друга, лишь бы спастись. Некоторые и вовсе прыгнули в лодку, чуть было не перевернув ее. И вот барка отправилась к суше. Это была первая за два с половиной месяца твердая земля, на которую они ступили, и спасшиеся буквально рухнули на нее.

Балкли остался на «Вейджере» и теперь ждал, когда же барка вернется. Увы, об оставшихся на корабле словно позабыли. Пошел ливень, и задул северный ветер, взбаламучивая море. Палуба содрогнулась, еще сильнее встревожив Балкли и остальных. Смерть дышала им в спину. Наконец удалось спустить на воду ялик и катер. Первыми переправляли самых больных. Двадцатипятилетний казначей Томас Харви, отвечавший за продовольственное снабжение корабля, позаботился о том, чтобы экипаж взял все припасы, какие только мог. Это несколько килограммов муки, ружья и боеприпасы, какая-то кухонная утварь, компас, карты и хроники первых исследователей для навигации, аптечка и Библия.

Через несколько часов эвакуировалась бо́льшая часть команды, кроме помощника плотника Митчелла. Этот человек с вечно горящим взором убийцы и еще дюжина его соратников отказались покидать корабль. К ним примкнул боцман Кинг, офицер, прямо обязанный следить за дисциплиной. Они бросились к бочкам спиртного – воистину пир во время чумы. «У нас на корабле были несколько человек, настолько не задумывающихся о грозящей им опасности, настолько глупых и невосприимчивых к собственному ничтожеству, – вспоминал Балкли, – что они впали в самое вопиющее безобразие и бесчинство»[360].

Прежде чем покинуть корабль, Балкли попытался отыскать некоторые документы. Бортовые журналы следовало спасать с места крушения, дабы впоследствии Адмиралтейство получило возможность установить потенциальную виновность не только капитана, но и лейтенанта, штурмана и других офицеров. Балкли был потрясен, обнаружив, что многие документы исчезли. «У нас есть веские основания подозревать, что для их уничтожения наняли человека»[361], – вспоминал он. Некто, возможно штурман или даже офицер рангом повыше, хотел скрыть свои действия от проверки.

* * *

Прежде чем покинуть корабль, Джон Байрон попробовал забрать свою одежду. Он спустился в кубрик – повсюду плавали остатки стульев, столы, свечи, бумаги, тела погибших товарищей. Байрон попытался пробраться дальше, но корпус просел еще сильнее, и уровень воды начал стремительно подниматься. «Мне пришлось снова забраться на квартердек, я не спас ни лоскутка, кроме того, что было на мне»[362], – отметил он.

Несмотря на опасность, Байрон счел своим долгом вернуться за капитаном Чипом и вместе с несколькими офицерами добрался до операционной. Моряки умоляли капитана пойти с ними.

Чип спросил, удалось ли эвакуировать остальных. «Да, сэр», – ответили матросы и добавили, что только кучка оголтелых бандитов решила остаться. Капитан повторил, что не покинет корабля, пока вся команда не эвакуируется. С трудом его убедили в том, что этих сумасшедших невозможно переубедить – и наконец капитан с трудом поднялся с постели. Опираясь на трость, он попытался идти сам, но, увы, ему требовалась помощь. Скорбная процессия – Чип, поддерживающий его Байрон, матросы с капитанским рундуком на плечах, где среди прочего лежало письмо Ансона, в котором коммодор назначал Чипа капитаном «Вейджера», – медленно двинулась наверх. «Мы помогли ему сесть в лодку, – вспоминал Кэмпбелл, – а потом вынесли его на берег»[363].

* * *

Потерпевшие кораблекрушение притулились на пляже под холодным проливным дождем[364]. Чип высчитал, что из первоначального личного состава «Вейджера» в двести пятьдесят матросов и юнг выжило сто сорок пять человек. Изможденные, болезненные, полуголые люди, казалось, потерпели кораблекрушение уже давно. Среди них были и уже семнадцатилетний Байрон, и Балкли, и бесхребетный лейтенант Бейнс, и надменный гардемарин Кэмпбелл, неспособный удержаться от выпивки Козенс и Исаак Моррис – соседи Байрона по кубрику; искусный плотник Камминс, казначей Харви, молодой сильный хирург Эллиот, которого Чип, несмотря на разнос за опиум, считал другом, и матрос-ветеран Джонс. Были здесь штурман Кларк и его сын, восьмидесятилетний кок и двенадцатилетний юнга, свободный черный матрос Джон Дак и верный стюард Чипа, Питер Пластоу. Многие морские пехотинцы погибли, но их капитан Роберт Пембертон выжил, как и его лейтенант Томас Гамильтон, один из ближайших союзников Чипа. Спаслись и несколько инвалидов.

Чип не знал точно, где он и его люди находятся и какие опасности их подстерегают. Вряд ли европейские корабли когда-нибудь пройдут достаточно близко к острову, чтобы их обнаружить. Затерянные посреди нигде, они, казалось, лишены всякой надежды на возвращение домой. «Естественно думать, что для людей, едва не погибших от кораблекрушения, выбраться на сушу было пределом мечтаний, – писал Байрон и добавлял: – Это было великое и милосердное избавление от немедленной гибели, но все же нам пришлось бороться с сыростью, холодом и голодом, и не было никакого видимого средства против любого из этих зол»[365]. Чип считал, что единственный шанс вновь увидеть Британию – сохранить корабль и его команду. Однако он уже столкнулся с неповиновением – кучка отщепенцев на «Вейджере» могла пошатнуть его авторитет в глазах остальных… или уже пошатнула. Не зреет ли заговор? Не винят ли его люди в том, где они оказались?..

* * *

Наступила ночь, похолодало, начался дождь. Казалось, пляж продувался всеми ветрами. Хотя Байрон и его товарищи были «слабыми, окоченевшими и почти беспомощными»[366], они отправились искать убежище. Пошатываясь, они двинулись вглубь острова по спутанной болотной траве[367], а затем вверх по крутым холмам, заросшим деревьями, столь же согбенным и побитым ветрами, как потерпевшие кораблекрушение.

Вскоре Байрон заметил куполообразное строение. Около трех метров в ширину и двух – в высоту, оно было покрыто ветками и имело подобие дверного проема. Это сооружение Байрон назвал вигвамом. Он огляделся. Никаких следов обитателей, но они должны где-то быть, на острове или на материке. Внутри хранились копья и другое оружие. Моряки встревожились – они могут попасть в засаду. «Наша неуверенность в их силе и настрое тревожила наше воображение и держала нас в постоянном напряжении»[368], – отметил Байрон.

Несколько человек, ища пристанища от бури, протиснулись в убежище и расчистили место для капитана Чипа, которому пришлось помочь залезть внутрь. В его состоянии он «без такого приюта, вне всякого сомнения, лишился бы жизни»[369], писал Кэмпбелл.

Байрону места не хватило, и вместе с большинством матросов он улегся спать прямо в грязи. Звезды, которые когда-то вели их по морю, скрылись за облаками. Мир погрузился в кромешную тьму, наполненную шумом прибоя, стуком ветвей и стонами больных.

Ночью и утром бушевал шторм. Хотя Байрон и остальные потерпевшие крушение продрогли до костей, они заставили себя встать – лишь трое остались лежать. Они заснули вечным сном.

* * *

Чип оперся на трость. Над морем висел туман – плотное серое одеяло. С трудом капитану удалось разглядеть останки «Вейджера» меж скалами. Было очевидно, что Кинг, Митчелл и другие ренегаты, отказавшиеся покинуть корабль, скоро утонут. Чип решил их спасти и отправил молодого Кэмпбелла в сопровождении нескольких матросов на переговоры.

Кэмпбелл отплыл, а войдя в «Вейджер», был ошеломлен бедламом. Митчелл и его банда при содействии боцмана Кинга захватили то, что осталось от корабля. «Одни пели псалмы, – отметил Кэмпбелл, – другие дрались, третьи ругались, а некоторые, напившись, валялись на палубе»[370]. Несколько пьянчуг утонули в луже – их трупы являли собой настоящий апофеоз войны.

Кэмпбелл заметил бочку с порохом и пошел ее спасать. Но двое матросов, озлобленные жестоким обращением с ними во время плавания, набросились на него с криками: «Будь ты проклят!»[371] Третий матрос устремился на него с блеснувшим лезвием штыком. Кэмпбелл со своим отрядом ретировался, оставив ренегатов с их обреченной на погибель добычей.

В тот вечер спящего в убежище Чипа разбудил взрыв, настолько громкий, что эхом отразился от ревущего ветра. Внезапно прямо над ним пролетел металлический шар, врезался в деревья и разрыл землю. Незамедлительно последовал еще один взрыв. Чип понял, что люди на терпящем бедствие корабле, опасаясь, что он вот-вот полностью затонет, стреляли из пушки на квартердеке – сигнал, что теперь они готовы сойти на берег.

Оставшихся успешно эвакуировали. Пока они шествовали по острову, Чип не мог оторвать от них взгляда. Поверх обычных просмоленных брюк и клетчатых рубах они напялили одежду из тончайшего шелка и кружева, стащенную из офицерских рундуков.

Поскольку Кинг был боцманом, Чип возлагал на него большую ответственность. Капитан шагнул к боцману. Кинг в своем царственном наряде вел себя как верховный лорд. Левая рука Чипа безвольно болталась, но правой он поднял трость и ударил Кинга с такой яростью, что здоровенный боцман рухнул на землю. Чип поносил его последними словами. Затем он заставил Кинга и остальных, в том числе Митчелла, снять офицерскую одежду. Теперь «бравые мародеры» выглядели «как кучка этапируемых уголовников»[372]. Чип ясно дал понять, что он – капитан и не потерпит неповиновения.

Глава девятая

Зверь

Байрон был голоден. За несколько дней пребывания на острове ни он, ни его товарищи практически ничего не ели. «Большинство из нас голодало уже двое суток, а кто-то и дольше»[373], – писал Байрон. Им пока не удалось обнаружить ни одного животного, которое можно подстрелить. Казалось, тут нет даже крыс. Что еще удивительнее, у берега не водилось рыбы. «Само море, – писал Байрон, – может быть почти таким же бесплодным, как и суша»[374]. Наконец кто-то, отчаявшись, подстрелил чайку. Капитан Чип приказал разделить ее на всех. Мужчины собрали хворост и с помощью огнива принялись разжигать огонь. Наконец повалил густой дым и взметнулись языки пламени. Старый кок Томас Маклин ощипал птицу и сварил ее в большой кастрюле, сдобрив мукой, чтобы получился густой суп. Дымящееся варево разлили в несколько чудом спасенных деревянных мисок.

Байрон наслаждался пищей, но буквально несколько мгновений спустя он и все его спутники ощутили «мучительную боль в животе» и «сильные рвотные позывы»[375]. Мука оказалась заражена. Измученные долгим плаванием и кораблекрушением, теперь моряки страдали еще и от пищевого отравления. Все это вместе с, казалось бы, непрекращающимися бурями лишало всякой надежды на выживание. Спустя столетие британский капитан, чей корабль проходил мимо этого сурового края, отметил, сколь неистово бушевала здесь стихия, назвав его землей, где «в человеке умирает душа»[376].

Сколь голодна ни была команда «Вейджера», люди боялись уходить далеко от пляжа – их страхи подпитывали глубоко укоренившиеся предрассудки. «Твердо уверовав, что, уйдя, дикари притаились поблизости и только и ждут, когда мы разделимся, наши группы не совершали… никаких дальних вылазок»[377], – отметил Байрон. Потерпевшие кораблекрушение в основном жались на узкой прибрежной полосе и не решались исследовать болотистые луга и крутые холмы, поросшие изуродованными ветром деревьями. К юго-западу возвышалась небольшая гора, на севере и востоке виднелись пики пострашнее – один из них в шестьсот метров высотой, с плоской вершиной, над которой поднимался дым, как из курящегося вулкана. Моряки обшарили пляж в поисках мидий и улиток. На берег вынесло обломки: доски палубы, останки грот-мачты, цепной насос, орудийный лафет и колокол. Выбросило и несколько трупов, чей «отвратительный вид»[378] заставил Байрона отпрянуть. Впрочем, вскоре он продолжил поиски и обнаружил кое-что ценнее самого галеона – бочку с соленой говядиной.

Семнадцатого мая, через три дня после крушения, артиллерист Джон Балкли отведал мяса. В дневнике он отметил, что скоро будет Пятидесятница – седьмое воскресенье после Пасхи, когда христиане отмечают момент явления Святого Духа во время праздника урожая. Как говорит Писание, в тот день «всякий, кто призовет имя Господне, спасется».

Как и у большинства потерпевших кораблекрушение, у Балкли не было крова – он бодрствовал и спал под открытым небом. «Лил такой сильный дождь, что мы едва остались живы»[379], – записал он. Тем временем Байрон забеспокоился, что долго без крыши над головой «нам не протянуть»[380]. Температура держалась около нуля, однако из-за влажности и ветра люди буквально коченели. Этот холод убивал.

У Балкли родилась идея. Он подрядил Камминса и нескольких самых отважных моряков и с их помощью вытащил на берег катер, перевернул и поставил на опору килем вверх. Удалось «соорудить некое подобие дома»[381]. Люди сгрудились в убежище. Заметив бесцельно бродящего Байрона, Балкли подозвал его. Вскоре развели костер – люди грелись у этой искры цивилизации. Байрон записал в дневнике, что снял мокрую одежду, выжал и, вытряхнув из нее вшей, надел снова.

Люди обдумывали свое положение. Хотя Чип наказал ренегатов, они оставались источником смуты, в особенности Митчелл. Повсюду в команде Балкли слышал нарастающий «ропот и недовольство» капитаном[382]. Моряки обвиняли его во всех несчастьях и спрашивали себя, что он предпринимает для спасения.

Балкли писал, что без командовавшего ими коммодора Ансона «появилась новая грань»[383]: «всеобщая неразбериха и замешательство» воцарились «среди переставших беспрекословно подчиняться людей». В британском военно-морском флоте добровольцам и насильственно завербованным морякам после гибели их корабля жалованья не полагалось, и, как утверждали двое потерпевших кораблекрушение, большинство из них вместе «Вейджером», скорее всего, лишилось заработка и страдает задаром. А разве тогда они не вправе быть «сами себе хозяевами и больше не подчиняться командирам»[384]?

Кое-какие жалобы на Чипа зафиксировал в дневнике Балкли. Посовещайся капитан с офицерами, «возможно, удалось бы избежать нынешнего бедственного положения»[385], писал он. Тем не менее Балкли старался открыто не поддерживать агитаторов, подчеркивая, что он «всегда действовал, подчиняясь приказам»[386]. Многие недовольные продолжали к нему тянуться. Он доказал свои способности во время плавания (не он ли умолял капитана развернуться?), а теперь он казался самым сердечным среди них. Он даже соорудил для них пристанище. В дневнике Балкли процитировал поэта Джона Драйдена:

Уменье в беде отвагу и ум не терять —

Успеха залог, а не мощная рать[387].

Балкли понимал, что надо искать пропитание, иначе гибель неминуема. Вдобавок он попытался точно определить местонахождение группы, нанеся на карту звезды и произведя счисление пути. Он прикинул, что они застряли у чилийского побережья Патагонии, примерно на 47 градусе южной широты и 81 градусе 40 минутах западной долготы. Увы, эта информация не особо помогла. Что это за остров? Всегда ли он столь враждебен человеку? Некоторые моряки, поскольку за горами не было видно ничего, полагали, что они и вовсе на материке. Увы, то были домыслы. Однако подобные настроения хорошо давали понять, что знания нужны не меньше, чем пища. И если Балкли хочет отыскать обратную дорогу к жене и пятерым детям, ему надо обрести и то и другое.

Буря на мгновение утихла, и Балкли увидел непривычное солнце. Зарядив мушкет, он отправился с отрядом на разведку. Байрон пошел с другой вооруженной группой, настаивая на том, что у них нет иного выбора. Люди брели, увязая в липкой грязи, по лугам и склонам холмов. Они карабкались по вывороченным ветром с корнем гниющим стволам, а деревья, как живые, так и мертвые, были прижаты друг к другу настолько плотно, что продираться приходилось точно сквозь живую изгородь. Ноги и руки опутывали корни и лианы, шипы обдирали кожу.

Байрон, хоть и устал, продолжал восхищаться необычной растительностью. «Древесина здесь, – писал он, – в основном ароматическая: железное дерево, древесина насыщенного темно-красного оттенка, и другая – ярчайше-желтая»[388]. Видел он и разных птиц – вальдшнепов и колибри, острохвостых райадито и, как он выразился, «крупную разновидность красногрудой малиновки»[389], то есть длиннохвостого лугового жаворонка. Если не считать морских птиц и грифов, посетовал он, эти пернатые, видимо, были «единственными обитателями острова»[390]. (Спустя столетие британский капитан отмечал то же самое: «Будто довершая картину уныния и полного запустения, даже птицы, казалось, избегали его окрестностей»[391].)

Отойдя от своих спутников, Байрон заметил сидящего на вершине холма стервятника с лысой головой. Стараясь не издать ни звука – чтобы не зашелестели листья или не хрустнули ветки под ногами, – Байрон подкрался к нему. Он уже целился, как вдруг услышал вблизи громкое рычание. Байрон бросился бежать. «В лесу было так темно, что я ничего не видел, – отметил он, – но когда я бежал назад, этот рык преследовал меня по пятам»[392]. Сжимая мушкет, юноша продирался сквозь колючие ветки. Наконец он добрался до лагеря и узнал, что другие, по их словам, не только слышали рычание, но и видели «очень большого зверя»[393]. Возможно, это был просто плод воображения – разум, как и тело, ослаб от голода. А может, в зарослях и правда скрывался зверь.

* * *

Некоторое время спустя потерпевшие кораблекрушение отказались от попыток пересечь остров – он был слишком непроходим. Единственной пищей, которую им удалось добыть, была пара подстреленных вальдшнепов и немного дикого сельдерея. «Что касается еды, то на этом острове ее нет»[394], – заключил Балкли. Байрон считал, что эту местность «едва ли можно сравнить с какой-либо частью земного шара, поскольку она не дает ни плодов, ни зерна, ни даже корней для пропитания человека»[395].

Байрон с несколькими спутниками взобрался на небольшую гору над лагерем, надеясь лучше понять, где они оказались. Склон был таким крутым, что людям пришлось прорубать ступени. Когда Байрон, вдыхая разреженный воздух, добрался до вершины, вид открылся захватывающий. Не осталось никаких сомнений, что они находятся на острове. Он простирался примерно на три километра с юго-запада на северо-восток и почти на шесть – с юго-востока на северо-запад, где был разбит лагерь.

Куда бы ни бросил взгляд Байрон, местность была дикой, суровой и… пугающе красивой. На юге виднелся еще один казавшийся пустынным остров, а далеко на востоке – гряда покрытых льдом вершин, материковые Анды. Глядя на остров, где сел на мель «Вейджер», он заметил, что его со всех сторон омывает бушующее море – «место действия», как он выразился, «мрачных бурунов, которые у самых смелых отобьют охоту предпринимать попытки на маленьких лодках»[396]. Казалось, спасения нет.

Глава десятая

Новое убежище

Капитан Дэвид Чип вышел из своего соломенного убежища с пистолетом в руках. Ему казалось, что люди все чаще смотрят на него так, будто что-то замышляют. Он мог утерять доверие – в конце концов, это его корабль разбился о скалы, это он отвечает за всю команду, это у него осталось всего три небольшие спасательные лодки… Такая флотилия не выдержит сколь-нибудь долгого путешествия – да и места всем не хватит. Можно, конечно, попытаться построить какое-то подобие корабля, но на это уйдут месяцы, а люди измождены. Похоже, капитан Чип и его команда застряли на этом проклятом острове. Зима близко, еды нет… Они обречены.

Чип чувствовал, что сейчас как никогда важно сплотить команду вокруг себя. Много позже, в 1945 году, ученые исследовали важность единства в экстремальных ситуациях. В ходе одного из самых всесторонних современных исследований человеческих лишений, известного как Миннесотский эксперимент по голоданию[397], удалось оценить влияние голода на группу людей. На протяжении полугода тридцать шесть мужчин – холостые, здоровые, доказавшие свою уживчивость пацифисты – сократили потребление калорий наполовину. Мужчины лишились сил и выносливости – потеряв примерно четверть веса тела каждый – и сделались раздражительными, угрюмыми и неспособными сосредоточиться. Многие добровольцы надеялись, что в результате самоотречения они, подобно буддийским монахам, достигнут просветления, однако голод обнажил другую их сущность. Люди стали более жестокими, начали воровать и драться за еду. «Скольким людям я причинил боль своим безразличием, ворчливостью, извращенной одержимостью едой?»[398] – писал один испытуемый. Другой кричал: «Я хочу покончить с собой». Позднее он обратился к одному из ученых и сказал: «Я хочу убить тебя»[399]. Этот человек также фантазировал о каннибализме, и его пришлось исключить из эксперимента. При подведении итогов исследования отмечалось, что добровольцев шокировало, «насколько тонкой оказалась их внешняя оболочка морали и приличий»[400].

Потерпевшие кораблекрушение были истощены еще во время плавания и калорий получали гораздо меньше, чем участники эксперимента, а страданий на их долю выпало куда больше – даже погода, казалось, хотела их убить[401].

Чип еле ковылял, однако изо всех сил старался удержать власть. Чересчур гордый, капитан ненавидел советоваться с другими офицерами, а времени терять было нельзя. Он принялся разрабатывать план по созданию в этой глуши заставы – пусть они здесь застряли, но они посеют семена цивилизации, семена Британской империи здесь. Дабы избежать распущенности духа, порождающей гоббсовскую «войну всех против всех»[402], необходимо установить жесткие правила и добиться беспрекословного подчинения командиру.

Чип собрал изможденных моряков и повторно зачитал «военный кодекс», напомнив, что его статьи сохраняют действие и на суше, в особенности те, что «под страхом смерти» запрещали любые «мятежные сборища… тайные происки, замыслы»[403]. Необходимо сплотиться, каждый должен выполнять поставленные перед ним задачи, каждый остается частью «деревянного мира».

Капитан отдал приказ спасти имущество из обломков «Вейджера», пока корабль не затонул окончательно. «Первой моей заботой было добыть большое количество оружия, боеприпасов и провизии»[404], – писал он в рапорте. Для этой опасной миссии Чип выбрал артиллериста Джона Балкли, хотя и считал его конфликтным – Балкли за словом в карман не лез и всегда все знал лучше всех. Казалось, после крушения артиллерист совсем распоясался – он построил собственное убежище и переманил на свою сторону немало людей. Но Чип выбрал Балкли не наказания ради: тот был настоящим трудягой и умел заражать своим энтузиазмом других – лучшего командира для спасательной команды не найти. Чип послал с ним гардемарина Джона Байрона, верно служившего ему в плавании и помогшего спастись с тонущего корабля.

На глазах у Чипа Балкли, Байрон и небольшая группа насильственно завербованных вышли в море. Волны бились о борта их утлой лодчонки. Пришвартовавшись к «Вейджеру», люди с трудом вскарабкались на то, что прежде было кораблем. В затопленных трюмах плавали трупы, доски прогнили – одно неверное движение, и незадачливый моряк соскользнет в воду. «Трудности, с которыми нам пришлось столкнуться во время этих посещений места крушения, трудно описать словами»[405], – писал Байрон.

Среди обломков нашлась и кое-какая добыча. «Нашел несколько бочонков с вином и бренди»[406], – взволнованно отметил Балкли. Добравшись до капитанской кладовой, он взломал дверь. «Достал несколько бочонков с ромом и вином и доставил их на берег»[407].

Вскоре Чип отправил подмогу. «По приказу капитана мы работали на месте крушения каждый день, за исключением случаев, когда нам не позволяла погода»[408], – писал гардемарин Кэмпбелл. Задействовали все три лодки. Чип знал, что нужно спасти как можно больше, пока корабль полностью не уйдет под воду.

Люди попытались проникнуть глубже внутрь корпуса. Отовсюду сочилась вода, когда они, словно прогрызавшие корпус корабельные черви, исследовали полузатопленные трюмы. На то, чтобы спасти десять бочонков муки, бочонок гороха, несколько бочонков говядины и свинины, ларь овсянки и еще несколько бочонков бренди и вина, ушло множество часов. Моряки также смогли забрать парусину, столярные инструменты и гвозди, которые, как отметил Кэмпбелл, «в нашей ситуации оказали неоценимую помощь»[409]. Подняли несколько ящиков с восковыми свечами, тюки ткани, чулки, туфли и несколько пар часов.

Тем временем корпус, как выразился Балкли, «разрывался»[410], и экспедиции становились все рискованнее. Пришлось разработать новую стратегию: к длинным деревянным палкам прикрепили крюки и, перегнувшись через планширь, пытались выловить что-то вслепую.

Чип поставил палатку возле своего обиталища. В ней хранилась вся провизия. Посторонним в палатку доступ был запрещен. Как и при командовании «Вейджером», для обеспечения исполнения приказов капитан полагался на строгую иерархию. Но в постоянной угрозе мятежа он в первую очередь доверял внутреннему кругу союзников – структуре внутри структуры, – в которую входили лейтенант морской пехоты Гамильтон, хирург Эллиот и казначей Харви.

Боеприпасы и оружие Чип также спрятал в палатке. Капитан всегда носил пистолет, что дозволил также только Гамильтону, Эллиоту и Харви. Блистая оружием, они встречали подходившие к берегу лодки, удостоверяясь, что все в установленном порядке перенесено в палатку и зарегистрировано в гроссбухах казначея. Никакого воровства – еще одна запретительная статья «военного кодекса».

Чип обнаружил, что временами Балкли возмущался правилами и предписаниями. В лунные ночи артиллерист вместе с друзьями пытался продолжить спасение имущества, но Чип запретил подобное своеволие. В дневнике Балкли жаловался на Чипа и его ближайшее окружение: «Они так боялись мелких хищений, что запретили лодкам выходить и работать по ночам… Тем самым мы упустили несколько возможностей достать провизию и другие полезные вещи, в которых у нас вскоре возникнет острая нужда»[411].

Несмотря на растущую напряженность, жизнь людей приобрела хоть какой-то смысл и вновь подчинялась правилам. Чип бережливо – «с самой рачительной экономией»[412] – распределял скудные припасы. В те счастливые дни, когда капитан мог предложить команде мясо, кусок, обычно причитавшийся одному, делился на троих. И все-таки даже такая скромная пайка была больше, чем те крохи, которыми моряки довольствовались сразу после катастрофы. «Наши желудки оживают и наслаждаются»[413], – заметил Балкли. Иногда люди и вовсе получали немного вина или коньяка.

Хотя помощник плотника Митчелл и его товарищи оставались своевольными, ропот стих, и даже боцман Кинг начал сторониться «этих ренегатов», а Чип, из-за неуверенности в себе подверженный внезапным вспышкам гнева, казалось, успокоился. Вдобавок на потерпевших крушение снизошла необъяснимая благодать: цинга отступила. Лекарством стал дикий островной сельдерей. Кэмпбелл писал, что все это время Чип «проявлял величайшую заботу о безопасности людей»[414], добавляя: «Если бы не капитан, многие бы погибли»[415].

* * *

Команда «Вейджера» обнаружила новый источник пищи – люди соскребали длинные узкие нити морских водорослей со скал. Затем добычу пару часов кипятили и получали то, что Балкли назвал «хорошей и полезной едой»[416]. Иногда Байрон и его товарищи смешивали водоросли с мукой и жарили на свечных огарках. Полученную хрустящую субстанцию они называли «мясным пирогом». Кэмпбелл отметил: «Однажды вечером я имел честь ужинать [с Чипом]. У нас был приготовленный им мясной пирог, лучший из всех, что я когда-либо ел на острове»[417]. (Кэмпбелла поражало, что «даже капитану приходилось довольствоваться этим убогим блюдом!»[418])

Хотя потерпевшие крушение отчаянно пытались охотиться на бакланов, буревестников и других водоплавающих птиц, заманчиво садившихся на морские скалы, эти попытки не увенчивались успехом. Сильные волны и холодная вода – всего четыре градуса выше нуля – отпугивали даже искусных пловцов. Некоторые моряки проявляли смекалку и, согласно Балкли, мастерили «плоскодонки, плоты из бочонков, из кожи и тому подобное»[419].

Тридцатилетний моряк Ричард Фиппс сделал плот – он привязал веревкой к паре бревен часть деревянного корпуса большой бочки. Никудышный пловец, он тем не менее смело вышел в море, как выразился Байрон, «искать приключений на этом необычном и оригинальном суденышке»[420]. Чип выдал ему ружье, и, заметив птицу, Фиппс, всякий раз силясь удержать равновесие среди волн, затаивал дыхание и стрелял. Первые успехи поощрили его продвигаться дальше вдоль побережья, нанося на карту новые владения.

Однажды ночью Фиппс не вернулся. Не вернулся и на следующий день. Потерпевшие кораблекрушение оплакали потерю еще одного товарища.

На следующий день другой моряк, не устрашившись, отправился на охоту на собственном плоту. Подойдя к скалистому островку, он заметил большое животное. Он подплыл ближе, держа наготове ружье. Фиппс! Волна перевернула его плот, а ему удалось вскарабкаться на скалу.

После того как Фиппса вернули в лагерь, он тотчас принялся сооружать новое, более прочное судно. На сей раз он взял воловью шкуру, служившую на «Вейджере» для просеивания пороха, и обернул ее вокруг нескольких изогнутых деревянных шестов – получилось что-то вроде каноэ. Фиппс вновь вышел в море.

Байрон и двое его друзей тоже сконструировали утлое суденышко – плоскодонный плот, который приводился в движение с помощью шеста. В свободное от спасения имущества из обломков время моряки предпринимали вылазки. Байрон изучал попадавшихся ему на глаза морских птиц, в том числе патагонскую утку-пароход[421], с короткими крыльями и большими перепончатыми лапами. По ночам утки-пароходы издавали звуки, похожие на храп. Байрон сравнивал эту утку со скаковой лошадью из-за «скорости, с которой она двигалась по поверхности воды, в полулете, полубеге»[422].

Однажды, когда Байрон и двое его товарищей были в дальнем путешествии на своем плоту, они попали в шторм. Им удалось укрыться от бури, а вот плот унесло в море. Байрон плавал неважно и наблюдал, как уплывает их спасение. Вдруг один из моряков нырнул в воду и вытащил их суденышко.

В этих вылазках потерпевшим кораблекрушение никогда не удавалось поймать много птиц, но то, что все же удавалось добыть, казалось им очень вкусным. Байрон восхищался тем фактом, что их гордый флот патрулирует прибрежные воды.

Джон Балкли был на задании. Вместе с плотником Камминсом и другими сильными моряками он построил на берегу нечто напоминающее барак. Крышу покрыли листьями и тростником, щели в стенах законопатили спасенной с корабля верблюжьей шерстью. Внутри повесили парусину, разделив пространство на четырнадцать частей – или «кают», как их назвал сам Балкли. Что же, это жилище затмило капитанское. «Это богатый дом, и в некоторых частях мира за него можно было бы купить красивое поместье, – написал Балкли. – Учитывая, где мы находимся, лучшего жилья невозможно желать»[423].

Доски с «Вейджера» служили столами, а бочонки – стульями. У Балкли была отдельная спальня, а также место у очага, где он мог читать свою заветную книгу «Образец христианина, или Трактат о подражании Иисусу Христу», спасенную с корабля. «Провидение сделало ее средством моего утешения»[424], – отметил он. В своем новом убежище Балкли мог регулярно вести записи – ритуал, поддерживавший его умственную активность и защищавший какую-то часть его прежнего «я» от опустошающего мира. Кроме того, он обнаружил бортовой журнал штурмана Кларка разорванным на куски – еще один знак того, что кто-то был полон решимости уничтожить доказательства любых человеческих ошибок, которые могли привести к крушению. Балкли поклялся чрезвычайно «тщательно записывать события каждого дня», чтобы обеспечить «достоверное изложение фактов»[425].

По свидетельству Байрона, другие моряки тоже сооружали «прелюбопытные жилища»[426] – палатки, навесы и крытые соломой хижины, – хотя и не такие большие, как у Балкли.

То ли в силу приверженности давней классовой и социальной иерархии, то ли из стремления к привычному порядку моряки разбились на группки, как на корабле. Чип вновь делил хлеб с ближайшими союзниками, за ним присматривал стюард Пластоу. Балкли делил кров преимущественно с Камминсом и другими уорент-офицерами[427].

Байрон жил в убежище со своими товарищами-гардемаринами – Козенсом, Кэмпбеллом и Исааком Моррисом. Капитан морской пехоты Роберт Пембертон обосновался рядом с другими армейскими. Моряки, в том числе Джон Джонс и Джон Дак, жили общиной. Напарник плотника Митчелл и его банда головорезов тоже держались вместе.

В результате, как заметил Байрон, сложилась «своего рода деревня»[428] с одной улицей. Балкли с гордостью писал: «Обозревая наш новый городок, мы обнаруживаем, что в нем не менее восемнадцати домов». В одной из палаток устроили больницу. В опустевшие бочки собирали дождевую воду. Некоторые пошили из спасенной с «Вейджера» ткани одежду. Костер горел постоянно – не только для обогрева и приготовления пищи, но и, пусть и крайне малой, вероятности, что дым заметят с проходящего мимо корабля. Выброшенный на берег колокол «Вейджера» звонил так же, как и на корабле, – сигнализируя о трапезе или собрании.

Ночью некоторые мужчины сидели у костра, слушая, как старые морские волки травят байки о мире, который канул в Лету. Джон Джонс признался, что, несмотря на то что вдохновенно призывал команду спасти «Вейджер», он был уверен: моряки обречены. Возможно, спасение – это настоящее чудо.

Среди прочего удалось спасти несколько книг. У капитана Чипа был потрепанный экземпляр повести морского офицера сэра Джона Нарборо о его британской экспедиции в Патагонию между 1669 и 1671 годами, и Байрон, отправляясь в приключение, еще полный надежд и волнения, его позаимствовал.

Потерпевшие кораблекрушение давали имена всему, что видели, как бы присваивая земли. Так, залив перед своим пляжем они окрестили заливом Чипа. Возвышающуюся над их деревней вершину, ту самую, куда взбирался Байрон, – горой Несчастья. Самая большая гора позже стала известна как гора Ансон. Свой новый дом моряки назвали в честь дома старого – остров Вейджер[429].

* * *

Увы, уже через пару недель голод вновь вонзил свои острые зубы в потерпевших кораблекрушение. Не осталось ни одного моллюска, ни единой ниточки водорослей, экспедиции на затонувший корабль не приносили ничего, кроме усталости. Дневники и журналы пестрели записями наподобие этой: «Охота весь день в поисках еды… ночные скитания за едой… полностью истощенны из-за недостатка еды… не вкушали ни куска хлеба, ни какой-нибудь еще здоровой пищи в течение столь долгого времени… голодные позывы…»[430]

Байрон понял, что, в отличие от потерпевшего кораблекрушение одинокого Александра Селькирка, вдохновившего «Робинзона Крузо», ему придется иметь дело с самыми непредсказуемыми и непостоянными во всем мире существами – отчаявшимися людьми. «Дурное настроение, и недовольство трудностями, с которыми мы сталкивались при добывании пропитания, и призрачность надежды на какое-либо улучшение нашего положения быстро вырвались наружу»[431], – писал он.

Митчелл и его банда бродили по острову длиннобородые, с запавшими глазами, требуя выпивки и угрожая тем, кто пытался их обуздать. Друг Байрона Козенс умудрился раздобыть спиртного и сильно напился.

Однажды поздно вечером кто-то пробрался в продовольственную палатку рядом с жилищем капитана Чипа. «Складскую палатку вскрыли и украли бо́льшую часть муки»[432], – писал Балкли. Грабители угрожали самому выживанию группы. Байрон назвал произошедшее «гнуснейшим преступлением»[433].

В другой раз, когда Митчелл и его товарищ обыскивали «Вейджер», Байрон и еще несколько людей вышли в море, чтобы присоединиться к ним. Подплыв, они заметили, что товарищ Митчелла лежит на полузатопленной палубе. Его тело и лицо были неподвижны. Он был мертв, а на шее у него темнели странные отметины. Хотя Байрон не мог доказать, он подозревал, что Митчелл его задушил, чтобы присвоить добычу.

Глава одиннадцатая

Морские кочевники

Снег, кружась на ветру, опускался на гору Несчастья и побережье. Пейзаж исчезал в белом ничто. Джон Балкли записал в дневнике: «…подмораживает, погода кажется нам очень холодной»[434].

Зима пришла быстро, однако выживших встревожило не это. Перед снежной бурей, когда Балкли вместе с Байроном и Кэмпбеллом обыскивали затонувший корабль, из тумана показались три узких каноэ. В отличие от утлых суденышек потерпевших кораблекрушение, они были прочны, изготовлены из перекрывающих друг друга слоев коры, скрепленных китовыми сухожилиями, а их корма и нос чуть загибались вверх. Каноэ правили длинноволосые, обнаженные по пояс мужчины, вооруженные копьями и пращами. Шел дождь и дул сильный северный ветер, и мерзнущего Байрона поразила нагота аборигенов: «Вся их одежда состояла из куска звериной шкуры вокруг бедер и подобия накидки из перьев на плечах»[435], – писал он.

На каждом каноэ каким-то чудом горел костер, и холод, кажется, не беспокоил умело маневрировавших меж бурунами гребцов. При них было несколько собак, по словам Байрона, «напоминавших дворняг»[436]. Псы внимательно оглядывали море.

Потерпевшие кораблекрушение уставились на «дикарей» – те тоже не сводили глаз с тощих и заросших белокожих пришельцев. «По их величайшему удивлению, – писал Байрон, – и всей манере их поведения, а также по тому, что у них не было ни одной вещи, которую можно было бы позаимствовать у белых людей, было ясно, что они никогда такого не видели»[437].

Это была группа кавескаров – «людей, которые носят шкуры»[438][439]. Они поселились в Патагонии и на Огненной Земле тысячи лет назад. (Изыскания археологов указывают на то, что первые люди прибыли в этот регион около двенадцати тысяч лет назад, ближе к концу ледникового периода.) Численность кавескаров составляла несколько тысяч человек, однако ареал их обитания простирался на сотни километров вдоль южного побережья Чили, от Гольфо-де-Пеньяс до Магелланова пролива. Обычно кавескары путешествовали малыми семейными группами. Учитывая непроходимую местность, бо́льшую часть времени они проводили в каноэ и добывали пропитание в бушующих водах океана. Их называли морскими кочевниками.

За века кавескары приспособились к суровым условиям. Им был знаком каждый изгиб береговой линии, перед их мысленным взором всегда была карта сложных лабиринтов каналов, бухт и заливов. Они знали все убежища, кристальные горные ручьи с пригодной для питья водой, рифы, кишащие съедобными морскими ежами, улитками и голубыми мидиями, заливы, где рыба собиралась в косяки, лучшие места для охоты на тюленей, выдр, морских львов, бакланов и уток-пароходов. По кружащимся стервятникам или зловонию кавескар мог определить местонахождение выброшенного на берег или раненого кита, одарявшего бесконечными щедротами: мясом для пропитания, жиром для извлечения масла, ребрами и сухожилиями для постройки каноэ.

Кавескары редко оставались на одном месте дольше нескольких дней, стараясь не истощать продовольственные ресурсы местности. Они были искусными мореплавателями, в особенности женщины, которые обычно управляли каноэ и гребли на веслах. Шириной всего около метра, эти суда, однако, вмещали целую семью и собак – последние были верными компаньонами, надежными охранниками и непревзойденными охотниками. Плоскодонные каноэ могли огибать рифы и проходить в скалистых каналах, в качестве балласта их деревянные полы часто покрывали глиной. Деяржась у береговой линии и высматривая в небе внезапные шквалы, кавескары пробивались сквозь яростные пятидесятые и моря, сокрушавшие такие массивные корабли, как «Вейджер». (Яганы, мореходный народ, чья территория лежала южнее, на своих каноэ даже одолевали штормы на мысе Горн.)

Хотя кавескары и другие «народы каноэ» не знали металла, у них был внушительный арсенал. Долота и зазубренные наконечники для гарпунов и копий делали из китовых костей, гребни – из челюстных костей дельфина. Кожа и сухожилия тюленей и китов служили тетивой для луков, пращей, нитями для плетения рыболовных сетей. Тюленьи пузыри становились мешками. Из лоз и ветвей плели корзины. Из древесной коры мастерили лари и факелы. Раковины превращали во что угодно, от совков до ножей, достаточно острых, чтобы резать кости. Из шкур тюленей и морских львов шили набедренные повязки и наплечники.

Европейские исследователи, не понимая, как кто-то может выжить в этом регионе, и стремясь оправдать свои жестокие нападения на коренные народы, часто называли кавескаров и других туземцев на каноэ «каннибалами», но достоверных доказательств этому нет[440]. Местные жители придумали множество способов добывать пропитание в море. Женщины, преимущественно занимавшиеся рыбной ловлей, привязывали к веревке из сухожилий раковину и бросали ее в воду, подстерегая и подсекая добычу, которую хватали свободной рукой. Мужчины, охотясь, негромким пением или шлепками по воде подманивали морских львов и, когда животные высовывались из воды, били их гарпунами. Охотники ставили капканы на гусей, в сумерках бродивших по лугам, и стреляли из рогаток в бакланов. Ночью кавескары размахивали факелами перед гнездами птиц, ослепляя пернатых, – так было проще забить их дубинками.

Аборигены приспособились к суровому климату. Чтобы согреться, они смазывали кожу тюленьим жиром и никогда не гасили костров. Огонь служил не только для обогрева, но и для жарки мяса, изготовления орудий и подачи дымовых сигналов. Дрова из миртового дерева горят даже сырые, а пух птенцов и гнезда насекомых давали легковоспламеняющийся трут. Если огонь все-таки гас, его разжигали заново, ударяя по кремню минералом пиритом, который содержит сернистые газы. В каноэ костры разжигались в песчаных или глиняных очагах. Заготовкой дров частенько занимались дети.

Кавескары были настолько хорошо приспособлены к холоду, что столетия спустя НАСА в поисках способов выжить в условиях критично низких температур инициировало экспедицию в Патагонию. Один антрополог описал, как эти кочевники поддерживали жизнь: «Домом может быть галечный пляж, песчаный участок, знакомые скалы и островки, какие-то в зимние месяцы, другие долгими летними днями. Домом был и каноэ… с очагом, питьевой водой, с одной или двумя собаками, домашней утварью и охотничьим снаряжением, почти всем необходимым… Вся необходимая пища или материалы находились в воде или на берегу»[441].

* * *

Байрон, Балкли и Кэмпбелл размахивали шляпами, подзывая кавескаров ближе. Экспедиция Ансона получила от британского правителя покровительственный манифест, который следовало зачитывать всем встретившимся в путешествии туземцам. Аборигенов предлагалось спасти от якобы развращающих условий и помочь создать правительство, чтобы они стали «счастливыми людьми»[442]. Тем не менее потерпевшие кораблекрушение поняли, что те самые люди, которых англичане почитали «дикарями», могут владеть ключом к их спасению.

Кавескары подойти не решались. Пусть они никогда не видели европейцев, но, скорее всего, были наслышаны о жестоком завоевании испанцами других коренных народов на севере и знали о кровожадности приплывших на кораблях бледнолицых. Магеллан и его банда конкистадоров – первые достигшие Патагонии европейцы – подарками заманили двух молодых жителей одной из местных общин так называемых великанов на свой корабль, а потом заковали их в кандалы. «Увидев, как по засову оков, заклепывая его, чтобы не открылся, принялись бить молотком, эти великаны испугались»[443], – писал хронист Магеллана. Испанцы хвастались, что обратили одного из них в христианство и окрестили Павлом, точно какие-то искупители. Оба заложника вскоре умерли от болезни. Позже, в XIX веке, немецкий купец похитил нескольких кавескаров[444] и как «дикарей в естественном состоянии» выставил в парижском зоопарке, собрав полмиллиона зрителей.

Байрон и его товарищи пытались убедить кавескаров, что не причинят им вреда, демонстрируя то, что Байрон называл «знаками дружелюбия»[445]. Когда море заливал дождь, гребцы подходили ближе, рычали собаки, гудел ветер. Обе стороны пытались общаться[446], но тщетно: «Они не знали ни слова ни на одном языке, который мы когда-либо слышали»[447], – вспоминал Байрон.

Трое британцев подняли спасенные с затонувшего корабля тюки ткани и предложили их в подарок. Кавескары взяли подношение. Знаками их уговорили сойти на берег. Аборигены вытащили каноэ на пляж и настороженно отправились за Байроном и Кэмпбеллом в маленькую деревню причудливых убежищ. Наконец их привели к капитану Чипу, который явно расквартировался в жилище кавескаров.

* * *

Чип церемонно приветствовал аборигенов. Они были его первейшей и, возможно, единственной надеждой найти пропитание. Вдобавок эти дикари наверняка знали, где находятся враждебные испанские поселения и как можно выбраться с этого проклятого острова. Капитан подарил каждому из мужчин матросскую шапочку и красный солдатский мундир. Хотя особого интереса к ношению подобной одежды аборигены не проявляли, снимая ее всякий раз, когда кто-то ее на них надевал, красный цвет они оценили. (Кавескары часто красили свою кожу красным пигментом, приготовленным из обожженной земли.) Капитан Чип также дал им зеркало. «Новинка произвела на них странное впечатление, – писал Байрон. – Смотрящий не мог себе представить, что видит отражение своего лица, думая, что это лицо кого-то прячущегося сзади, поэтому он обходил зеркало, чтобы узнать, кто там»[448]. Кэмпбелл отметил, что кавескары вели себя «чрезвычайно вежливо»[449], а капитан Чип «обращался с ними с великой учтивостью»[450].

Вскоре кавескары вновь отправились в море – каноэ становились все меньше, пока наконец не превратились в маленькие точки, испускающие синеватый дым. Чип не знал, увидит ли аборигенов снова. Однако на третий день они вернулись, теперь прихватив с собой удивительное количество еды, в том числе трех овец.

Достать овцу явно стоило немалых усилий. Кавескары, как известно, баранину не ели, животных они, скорее всего, раздобыли, торгуя с другой группой туземцев, контактировавшей с испанцами в нескольких сотнях километров к северу. Вдобавок кавескары привезли потерпевшим кораблекрушение то, что Балкли назвал «самыми большими и лучшими мидиями, которые я когда-либо видел или пробовал»[451]. Оголодавшие матросы были чрезвычайно благодарны, Кэмпбелл писал, что аборигены явили «хороший пример для многих высокообразованных христиан!»[452]

Кавескары снова ушли, но вскоре вернулись с женами и детьми и еще несколькими семьями. Всего их было около пятидесяти человек – кораблекрушение служило одним из тех аттракционов, которые, подобно выброшенному на берег киту, собирали вместе разрозненные кавескарские группы. Казалось, «наша компания их совершено не пугала, – писал Байрон, – и мы обнаружили, что они намерены поселиться рядом с нами»[453]. Словно зачарованный, он наблюдал, как кавескары возводили жилища, которые называли «эт». Для постройки этов аборигены собирали высокие ветки и втыкали их в землю по овалу. «Концы этих ветвей они сгибают, – писал Байрон, – соединяя в центре наверху, и связывают чем-то навроде вьюнка, называемого древесным жгутом, который расщепляют, держа в зубах. Каркас, или остов, хижины защищен от непогоды покрытием из ветвей и коры»[454]. Эту кору кавескары привезли с собой на каноэ, сняв со своих прежних жилищ[455]. Каждое убежище обычно имело два низких входа, прикрытых занавесями из перистых листьев папоротников. В центре каждого жилища-эта располагался очаг, пол устилали папоротником и листьями. Байрон отметил, что эты были возведены очень быстро.

Когда один из больных британцев умер, кавескары собрались вместе с потерпевшими кораблекрушение вокруг тела. «Индейцы очень внимательно относятся к мертвым, постоянно сидя рядом с… трупом и тщательно укрывая его, – писал Балкли. – Они не спускают с лица усопшего серьезнейших взглядов»[456]. При погребении британцы бормотали молитвы, а кавескары стояли в торжественном молчании. «Увидев, как люди во время службы сняли шляпы, – писал Балкли, – они были очень внимательны и соблюдали религиозный ритуал, и так продолжалось до окончания похорон».

Зная, насколько беспомощны британцы, кавескары регулярно выходили в море, а затем волшебным образом возвращались с пищей для них. Байрон видел, как одна женщина уплыла с подругой на каноэ и, отойдя далеко от берега, схватила корзину зубами и прыгнула в ледяную воду. «Ныряя на дно, – писал Байрон, – она находилась под водой удивительно долгое время»[457]. Когда она вынырнула, ее корзина была полна морских ежей – странных подводных тварей. Байрон писал, что «из ежа во все стороны торчат колючки», под ними скрывались четыре или пять сердцевин, «напоминающих внутренности апельсина, очень питательные и вкусные»[458]. Закинув улов в лодку, женщина нырнула за новыми.

Балкли заметил, что некоторые кавескарские женщины ныряли глубже девяти метров. «Обычная для них ловкость в нырянии и столь долгое пребывание под водой покажутся невозможны людям, не видевшим этого своими глазами[459], – писал Байрон. – Похоже, будто Провидение наделило этот народ своеобразной земноводной природой»[460].

Кавескары нашли в лагуне рыбу и загнали ее в сети с помощью собак, которых Байрон назвал «очень сообразительными и легко обучаемыми»[461]. Балкли писал: «Полагаю, что этот метод ловли рыбы больше нигде не известен и очень удивителен»[462].

Аборигены буквально бросили капитану Чипу спасательный круг. Однако вскоре помощник плотника Митчелл и другие моряки вновь принялись буянить. Вопреки приказу Чипа, они воровали спиртное, пьянствовали и скрывались с оружием с места крушения, вместо того чтобы приносить его в складскую палатку. Байрон отмечал, что эти люди – «ставшие практически неуправляемыми»[463] – пытались «соблазнить» кавескарских женщин, что «сильно оскорбило индейцев».

По всему лагерю распространились слухи, что Митчелл и его мародеры сговорились украсть кавескарские каноэ и сбежать с острова. Чтобы сорвать заговор, Чип отправил Байрона и других верных людей охранять каноэ. Но кавескары увидели нарастание скрытой напряженности среди потерпевших кораблекрушение – этих заросших щетиной людей, не имевших понятия, как охотиться или ловить рыбу, носивших тесную одежду, не дававшую жару огня согревать их кожу, и находившихся на грани отчаяния.

Однажды утром Чип проснулся и обнаружил, что все кавескары исчезли. Они сняли со своих убежищ кору и ускользнули на своих каноэ, унеся с собой секреты своей цивилизации. «Окажи мы им должное гостеприимство, они бы нам очень помогли»[464], – сокрушался Байрон. И добавлял: поскольку внезапный уход спровоцировало поведение потерпевших кораблекрушение, они не ожидали еще когда-нибудь увидеть кавескаров.

Глава двенадцатая

Повелитель горы Несчастья

Байрон нашел в лесу собаку. Возможно, ее оставили уходившие в спешке кавескары. Пес плелся за Байроном до самого лагеря, а ночью лег ему в ноги. Днем собака сопровождала Байрона, куда бы он ни шел. «Это существо настолько полюбило меня и стало таким верным, что не позволяло никому приближаться… не покусав»[465], – писал он.

Байрон почувствовал облегчение оттого, что у него появился настоящий компаньон. После отплытия кавескаров деревенька «Вейджера» вновь погрузилась в хаос. Продовольствие таяло, и перед капитаном Чипом встала невыносимая дилемма: оставь он дневной рацион неизменным, гнева людей ему удастся избежать, однако приблизится и голодная смерть. В итоге капитан решил урезать и без того скудный рацион. Балкли отметил в дневнике, что «норму выдачи муки снизили до фунта на троих в сутки»[466]. Несколько дней спустя норму вновь уменьшили.

В надежде добыть пропитание Балкли с отрядом отправился в лагуну, где кавескары ловили рыбу. Увы, пусто. «Сейчас наша жизнь очень тяжела, – писал Балкли. – Моллюсков очень мало, и их трудно добыть»[467].

В преддверии зимы световой день сократился, а температура постоянно опускалась ниже нуля. Дождь все чаще переходил в град или мокрый снег. Град, писал Балкли, «так бил в лицо, что выдержать его едва в человеческих силах»[468]. Несмотря на стоицизм артиллериста, он пожаловался, что уж точно никто «не сталкивался с такой погодой, как у нас»[469], отметив, что условия «настолько суровы, что человек не сразу может решить, оставаться ли ему в палатке и голодать или отправляться на поиски пропитания»[470].

Однажды Байрон в своем укрытии пытался согреться, прижавшись к собаке. Вдруг животное зарычало. Байрон поднял голову и увидел в дверях группу моряков. Сверкая безумными глазами, они потребовали отдать собаку.

– Зачем? – спросил Байрон.

– Чтобы съесть.

Байрон тщетно умолял оставить животное в покое.

Собака рычала, лаяла, верещала, но вскоре затихла… Моряки ее прикончили, застрелили или удавили голыми руками – Байрон не записал, словно не мог сосредоточиться на убийстве. Вокруг костра в ожидании пиршества сгрудились заросшие щетиной мужчины. Убитый горем Байрон остался один. Но в конце концов и он подтянулся к костру… Жадно, урча от удовольствия, моряки пожирали то, что раньше было собакой. В сложившихся обстоятельствах, писал артиллерист Балкли, «английская баранина вряд ли показалась нам вкуснее»[471].

Байрон протянул руку и взял свою порцию. Позже он нашел несколько лоскутов кожи и останки лап и съел их. «Неотступные муки голода довели наших людей до отчаяния»[472], – признавался он.

В будущем поэт лорд Байрон, опираясь на повествование своего деда, писал в «Дон Жуане»:

А голод рос, как грозная волна.

На пятый день собачку Дон-Жуана

Убили, вопреки его мольбам,

И тут же растащили по кускам[473],[474]

Меньше чем за месяц команда, шестеренки «деревянного мира», рассыпалась и превратилась в кучки обезумевших от голода дикарей, враждующих друг с другом. Первым откололся Митчелл. Его банда из девяти разбойников основала свою базу и теперь рыскала в поисках пропитания. Возможно, для команды «Вейджера» было даже лучше, что ренегаты покинули лагерь. Однако теперь они были вооружены и «бродили, где им вздумается»[475], как выразился Кэмпбелл. Остальные моряки опасались, что, блуждая по лесам, такие люди могут совершить набег на главное поселение, утащив транспортные лодки или провизию.

Один из моряков исчез – в поисках пропитания он отправился на гору Несчастья и не вернулся. Вскоре поисковая группа обнаружила тело пропавшего в кустах. Байрон писал, что бедняге «нанесли множественные ножевые ранения и ужасно изуродовали»[476], а его жалкие съестные припасы, очевидно, украли. Байрон подозревал, что Митчелл совершил «не меньше двух убийств после потери нашего корабля»[477]. Изуродованное тело стало настоящим потрясением: получается, кто-то из команды готов пойти на все, лишь бы выжить. Вопреки старой морской традиции – похоронить умершего со всеми почестями (Байрон писал о распространенном поверье: «…духи умерших не найдут покоя до тех пор, пока их тела не предадут земле. Иначе они не перестанут преследовать и тревожить тех, кто пренебрег этим долгом по отношению к усопшим»[478]) – изуродованного бедолагу так и не погребли.

Разногласия нарастали и среди моряков в поселении. Многие из них, включая боцмана Джона Кинга, открыто выражали презрение к капитану Чипу. Они заявляли, что капитан упрям, тщеславен, затащил их в эту дыру и теперь собирается сгноить. С какой стати он отдает приказы и решает, сколько им положено еды? Какой он, к черту, капитан, если нет ни корабля, ни Адмиралтейства, ни правительства? Сохранивший верность Чипу гардемарин Кэмпбелл сетовал на то, что многие люди «постоянно возмущались капитаном и угрожали поддерживавшим его старшинам»[479].

Чип надеялся, что сможет положиться на капитана морской пехоты Роберта Пембертона. Его солдаты, думал капитан, помогут подавить любые беспорядки. Однако Пембертон сколотил собственный лагерь – хотя его люди и жили вместе с остальными моряками, власти над солдатами Чип не имел. Формально морские пехотинцы служили в армии, поэтому теперь, когда они вернулись на сушу, Пембертон заявил о своей единоличной власти над ними. Над хижиной Пембертона развевался рваный флаг – еще один символ неподчинения. Кэмпбелл зафиксировал, что команда «Вейджера» погружалась в «состояние анархии» и междоусобиц[480]. И «совершенно неясно, какие могли быть последствия» все накаляющейся обстановки[481].

Байрон, уклоняясь от того, что он назвал кликами, перебрался на окраину деревни. «Не сочувствуя ни одной из сторон, я построил маленькую хижину, где мне одному вполне хватало места»[482], – написал он.

Кораблекрушение сломало старые иерархии – и теперь на их месте неизбежно вырастали новые. Холод, голод, распри «действительно способны отбить у человека волю к жизни»[483], как точно подметил Балкли. Однако ему самому, казалось, все нипочем. Он следил за своим убежищем и фанатично добывал пропитание: охотился на птиц, соскребал со скал водоросли, выуживал из обломков все, что мог. Следуя приказу капитана, он сдавал всю съестную добычу в складскую палатку, однако доски, инструменты, обувь, полоски ткани оставлял себе. Деньги на острове не стоили ничего, но эти вещи Балкли обменивал на другие предметы первой необходимости и раздавал нуждающимся. Он также устроил тайник с оружием и боеприпасами.

Каждое утро Балкли, не теряя бдительности, выходил из своей усадьбы. Он считал, что должен быть бдителен, ибо в книге «Образец христианина» говорилось: «Будьте бдительны и бодрствуйте, потому что противник ваш дьявол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить»[484]. Все чаще «народ», как сам Балкли называл потерпевших кораблекрушение, стекался к его дому и именно к нему, Джону Балкли, за указаниями, что им делать дальше. Как-то раз капитан морской пехоты Пембертон подозвал Балкли и его друга Камминса. Убедившись, что их никто не подслушивает, Пембертон признался, что лейтенанта Бейнса, старшего помощника капитана, он рассматривал как пустое место. Более того, «того же поля ягодой»[485] он считал капитана Чипа. Казалось, отныне он предан Балкли, этому врожденному лидеру.

* * *

Капитана Чипа больше всего заботили воры. Точно крысы, по ночам они пробирались в складскую палатку и выносили драгоценные крупицы еды. Эти кражи – названные Балкли «злодейской практикой»[486] – привели потерпевших кораблекрушение в ярость. Люди косились друг на друга: кто из них вор?

Единственный командир, презираемый моряками наравне с тираном, – тот, кто не способен поддержать порядок и обеспечить благополучие людей в обмен на их лояльность. Теперь многие матросы презирали Чипа за то, что он никак не мог предотвратить кражи. Кто-то даже потребовал, чтобы еду перенесли в убежище Балкли – ему доверия больше. Сам Балкли подобного требования не выдвигал, но пришел к Чипу «посоветоваться»[487]. Он говорил так, будто представлял народ.

Чип считал, что, если не подавить беспорядки, люди обречены. И потому приказал: все офицеры и морские пехотинцы обязаны по очереди охранять складскую палатку. Среди вахтеров был и Балкли. «Строго приказали, – писал он, – быть начеку»[488]. Байрон тоже нес караул и отмечал: «изнуренному за весь день поиском пропитания» было трудно «охранять эту палатку от вторжения ночью»[489].

В одно из своих дежурств Байрон услышал шорох. Не тот ли это страшный зверь, который, как он думал, рыскал по острову?.. Однажды он записал в дневнике рассказ моряка о том, как во сне «его беспокоило какое-то животное, дышавшее ему в лицо, а открыв глаза, он сильно удивился, увидев в мерцании пламени, что над ним стоит большой зверь»[490]. Моряк с «ужасом в глазах» поведал историю своего чудесного спасения. Позже взволнованному Байрону показалось, что он обнаружил на песчаной почве странный след: «глубокий и ровный, оставленный большой круглой лапой с мощными когтями»[491].

Теперь уже Байрон рыскал в темноте. Из палатки доносился странный звук. Байрон выхватил пистолет и вошел внутрь… И увидел горящие глаза одного из своих товарищей. Тот пролез под палаткой и воровал еду. Байрон направил пистолет ему в грудь. Потом веревкой привязал руки вора к столбу и пошел предупредить капитана.

Чип поместил вора под стражу, надеясь предупредить дальнейшие инциденты. Однако вскоре после этого вооруженный казначей Томас Харви заметил, как кто-то ползет через кусты у палатки с припасами. «Кто тут?» – крикнул он. Это был морской пехотинец Роуленд Крассет. Харви схватил его и обыскал. Пехотинец, как записал Балкли, нес «суточный рацион муки более чем на девяносто душ и кусок говядины под шинелью»[492], а еще три куска говядины припрятал в кустах. Другой морской пехотинец, Томас Смит, сотрапезник Крассета, как раз охранял складскую палатку и был арестован как сообщник.

Новости об арестах пронеслись по поселению, доводя его апатичных насельников до исступления линчевателей. Чип сказал Балкли и нескольким другим офицерам: «Я действительно считаю, что ограбление складской палатки – которое в наших нынешних обстоятельствах умерщвляет голодом все население – должно караться смертной казнью»[493]. Никто не возражал. «Таково было мнение не только капитана, но и всех присутствующих»[494], – отметил Балкли.

Однако в итоге Чип решил, что на обвиняемых должно «распространяться действие законов военно-морского флота, и уцелеют они или погибнут в соответствии с ними»[495]. Обвиняемые предстанут перед военным трибуналом: если преступление совершено на острове Вейджер, там же пройдет и суд.

Даже посреди необъятной пустыни – вдали от Британии и любопытных глаз Адмиралтейства – Чип и многие потерпевшие кораблекрушение цеплялись за британские военно-морские кодексы. Они поспешно устроили открытый трибунал[496], назначив судьями офицеров[497]. В соответствии с военно-морским уставом те обязаны были быть беспристрастными, что, однако, невозможно, если речь идет буквально о выживании. Судей в лохмотьях привели к присяге и вывели подсудимых. Под аккомпанемент обуявшего их тела ветра вслух зачитали обвинения. Вызвали свидетелей, поклявшихся говорить «правду, только правду и ничего, кроме правды». Единственной защитой обвиняемых служило то, что при всей их жестокости или хитрости они лишь пытались не умереть с голоду. Суды продлились недолго: всех троих подсудимых признали виновными.

После изучения военного кодекса решили, что, поскольку данное «преступление не посягало на жизнь»[498], оно не заслуживает смертной казни. Вместо этого каждого признанного виновным приговорили к шестистам ударам плетью – количеству настолько чрезмерному, что экзекуцию следовало проводить по двести ударов в течение трех дней. В противном случае летальный исход неизбежен. Один моряк военно-морского флота, приговоренный к суровой порке, сказал: «Я уверен, что не выдержу пыток, я бы предпочел быть расстрелянным или повешенным на рее»[499].

Впрочем, многие из потерпевших кораблекрушение считали, что шестисот ударов плетью недостаточно. Они жаждали смерти.

Потом заговорил Балкли и предложил то, что он назвал «наказанием, близким к смерти» – которое «даст хорошую острастку на будущее»[500]. Он предложил после порки «сослать виновных на скалистый островок у побережья, где можно добыть немного мидий, улиток и пресной воды, и оставить там до возвращения в Британию».

Капитан Чип ухватился за эту идею. Наверняка после такого сурового наказания никто больше не посмеет ослушаться его приказов и ставить себя выше потребностей команды.

Чип приказал команде «всем присутствовать при исполнении наказания». И вот под бурей с градом собрались потерпевшие кораблекрушение. Часовые вывели одного из заключенных, Крассета. Вместе с осужденным морским пехотинцем моряки обошли полмира – стояли на вахтах, сражались с ураганами, выживали при кораблекрушении. Теперь они смотрели, как запястья их товарища привязали к дереву. Раздираемую враждой команду на мгновение объединила общая ненависть.

С Крассета сорвали рубашку, обнажив спину. Первыми его ударили ледяные градины. Потом один из моряков схватил плеть и принялся хлестать вора. От ударов плети на коже оставались кровавые полосы. Один из свидетелей порки отметил, что после двух десятков ударов плетью «исполосованная спина мало напоминает человеческую, она похожа на жареное мясо, обгоревшее почти до черноты над палящим огнем, однако это не останавливает линчевателя»[501].

Экзекутор хлестал Крассета до тех пор, пока не устал настолько, что больше не мог наносить удары. На смену пришел другой. «Когда бедолагу секут, его мучительные крики пронзают до глубины души»[502], – вспоминал другой свидетель порки.

Крассет получил полсотни ударов плетью, потом еще полсотни – и еще. После двухсотого удара его развязали и увели. На следующий день экзекуция возобновилась. Таким же образом были высечены и другие виновные. Некоторые морские пехотинцы пришли в такой ужас от вида своих страдающих товарищей, что как минимум в одном случае отказались исполнять третью часть наказания. Затем воров – истекающих кровью и практически без сознания – доставили на остров.

Чип считал, что подавил любое будущее неповиновение экипажа. «Я пытался… привести их к разуму и чувству долга»[503], – настаивал он в рапорте. Однако вскоре обнаружилось, что из складской палатки пропали четыре бутылки коньяка и четыре мешка муки. Голод оказался самой страшной пыткой.

Разъяренная толпа вихрем пронеслась по поселению – люди искали воров или остатки пищи. В палатках нескольких пехотинцев обнаружились украденные бутылки и мешки. Девятеро солдат были обвинены, пятерым удалось бежать, оставшихся четверых выпороли и отправили на островок.

Грабежи продолжались, порки усиливались. После того как еще одного человека несколько раз высекли плетью, Чип приказал Байрону и матросам отвезти вора на островок. Казалось, этот человек был при смерти. Байрон вспоминал: «Из сострадания и вопреки приказу мы смастерили ему нечто вроде хижины и разожгли для него огонь, а потом оставили беднягу управляться самостоятельно»[504]. Несколько дней спустя Байрон и несколько его товарищей отправились проведать несчастного, но обнаружили того «мертвым и окоченевшим»[505].

Глава тринадцатая

Крайности

Капитан Чип увидел длинную белую, точно из муки, дорожку, которая тянулась к его жилищу. Он присмотрелся внимательнее. Это не мука. Это порох. Что это? Случайность или заговор? Гардемарин Байрон сказал, что слышал от кого-то, что Митчелл и его банда ренегатов пробрались в лагерь, чтобы «довести до конца свой коварный замысел взорвать капитана, от чего их с трудом отговорил тот, у кого еще остались сострадание и совесть»[506].

Чип не понимал, чему верить. Слухи множились и обретали пугающее могущество. Никому нельзя верить. Ничему нельзя верить. Позиция капитана становилась все более шаткой. Признаки нелояльности он обнаружил даже среди офицеров. Командир морской пехоты Пембертон, по словам Чипа, утратил «всякое чувство чести и интересов страны»[507]. Безвольный лейтенант Бейнс, казалось, менял пристрастия с каждым дуновением ветерка, а боцман Кинг затеял столько ссор, что товарищи сами выгнали его из убежища. А Джон Балкли? Вдруг он волк в овечьей шкуре? Чип прямо спросил Балкли, верен ли тот ему, и Балкли заявил, что и он сам, и «народ»[508] – опять это словечко – «никогда не поднимут против капитана мятежа». Однако Чип знал, что артиллерист постоянно вел какие-то встречи и заключал какие-то союзы, строя свою маленькую империю.

Мрачный, всегда с тростью, Чип ковылял по берегу. Присвоенное ему звание капитана – не просто повышение по службе, нет, оно могло принести Чипу столь желанные почести и уважение. У него появился шанс покрыть себя славой. Но это чертово кораблекрушение нарушило все планы! Чип страдал. От голода, от неуверенности, от подозрительности. Мысли «о повторяющихся бедах и огорчениях, с которыми он сталкивался»[509], жрали капитана, точно крысы. Как замечал Байрон, Чип весьма ревниво охранял свою капитанскую власть – власть, которую видел «ежедневно тающей и готовой обрушиться»[510].

Седьмого июня, спустя почти месяц после кораблекрушения, капитан Чип отдал гардемарину Генри Козенсу простой приказ выкатить спасенный с затонувшего корабля бочонок с порохом на берег, а потом в складскую палатку. Спьяну нетвердо стоящий на ногах Козенс заявил, что бочонок слишком тяжелый, и отказался. Гардемарин ослушался капитана!

Чип взъярился и наорал на Козенса – тот пьян, задирист, не уважает капитана.

– Чем я мог напиться, кроме воды?[511] – ответил Козенс.

– Подлец! Собери побольше людей и закати бочонок.

Нерешительным жестом Козенс подозвал остальных, но никто не двинулся с места, и Чип ударил его тростью. Затем он приказал схватить Козенса и посадить в палатку под охраной часового. «В этот день мистер Генри Козенс, гардемарин, был задержан капитаном, – записал в дневник Балкли. – В вину ему вменялось пьянство»[512].

Вечером Чип навестил пленника. Козенс обрушил на него поток проклятий, оскорбления разнеслись по всему лагерю. Козенс кричал, что Чип хуже Джорджа Шелвока, одиозного британского пирата, чей корабль «Спидуэлл» лет двадцать назад потерпел крушение на одном из островов архипелага Хуан-Фернандес. По возвращении в Великобританию Шелвока обвинили в умышленном потоплении корабля с целью обмана своих инвесторов.

– Шелвок хоть и мошенник, но не дурак, – сказал Козенс Чипу. – А вы, богом клянусь, и тот и другой[513].

В ярости Чип замахнулся на Козенса тростью, готовый его ударить – вколотить в него повиновение, – но его удержал часовой, сказав, что капитану «не подобает бить никого из заключенных». Чип быстро одумался и внезапно выпустил Козенса из-под стражи.

Кто-то из матросов подлил гардемарину еще выпивки, и тот снова принялся буянить, на сей раз повздорив с близким союзником капитана, казначеем Томасом Харви. Трезвый, Козенс всегда был дружелюбен, и Байрон считал, что его друга подпоил кто-то из заговорщиков, сделав из него своего рода козла отпущения.

Несколько дней спустя шел особенно сильный дождь. Стоявший в очереди за раздаваемым из складской палатки казначеем Харви пайком Козенс услышал, что Чип решил сократить норму вина. Гардемарин тотчас бросился к Харви, требуя свою долю. Казначей, еще не остывший после их недавней ссоры, выхватил кремневый пистолет со стволом около тридцати сантиметров длиной. Козенс продолжал наседать. Харви взвел курок и прицелился, обозвав Козенса псом и обвинив в намерении поднять мятеж. Стоявший рядом с Харви моряк успел ударить по стволу как раз в тот момент, когда казначей нажал на курок. Пуля не задела Козенса.

Услыхав выстрел и крики о мятеже, Чип выскочил из своего жилища. Глаза у него горели, в руке зажат пистолет. Он огляделся в поисках Козенса, который, по его твердому убеждению, и произвел выстрел, и крикнул:

– Где этот негодяй?

Ответа не последовало, но Чип заметил Козенса в растущей толпе. Капитан подошел и приставил холодное дуло к левой щеке Козенса. После чего Чип, по собственному позднейшему признанию, «впал в крайность»[514].

Глава четырнадцатая

Благорасположение народа

Услышав выстрел, Джон Байрон выбежал из своей хижины. Козенс катался «в собственной крови»[515]. Капитан Чип попал ему в голову.

Большинство, боясь гнева Чипа, отступили назад, но Байрон подошел и опустился на колени рядом со своим сотрапезником. Козенс еще дышал. Он открыл рот, силясь что-то сказать, но не смог выговорить ни слова. Затем, вспоминал Байрон, он «взял меня за руку» и «покачал головой, будто хотел с нами попрощаться»[516].

Толпа забеспокоилась. Балкли заметил, что «пресловутые оскорбительные слова Козенса в адрес капитана, видимо, могли заставить Чипа заподозрить, что он замышлял мятеж»[517], однако выяснилось, что оружия у Козенса не было. Байрон подумал, что, какими бы неправильными ни были действия Козенса, реакция Чипа чрезмерна.

Волнение нарастало – Козенс умирал на глазах у команды. «Несчастная жертва… казалось, целиком поглотила их внимание, – вспоминал Байрон. – Все взгляды были устремлены на него, и на лицах свидетелей появились явные признаки глубочайшего беспокойства»[518].

Перекрикивая гвалт, Чип приказал собраться на построение. Балкли задумался, не взять ли ему и его людям, его народу с собой оружие: «Однако, поразмыслив, я решил, что лучше пойти без оружия»[519], – вспоминал он.

Некогда крепкое тело Чипа источил голод. И все же он внушал страх команде, особенно сейчас, когда сжимал в руке пистолет. По бокам от капитана стояли его союзники, в том числе хирург Эллиот и лейтенант морской пехоты Гамильтон. После того как Балкли заявил, что его люди безоружны, Чип положил пистолет в грязь и сказал:

– Я вижу, что это так, и послал за вами только для того, чтобы вы знали, что я все еще ваш командир, поэтому пусть каждый человек идет в свою палатку[520].

Волна разбилась о берег. Люди пребывали в растерянности. Балкли и его люди знали, что неподчинение – это первый шаг к мятежу, свержению капитана и нарушению военно-морского кодекса. Байрон отметил, что опрометчивый выстрел Чипа в Козенса едва не спровоцировал «открытое подстрекательство к мятежу»[521]. Однако в конце концов Балкли отступил, и остальные потерпевшие кораблекрушение последовали его примеру. Байрон, в одиночестве отправившийся в свою хижину, заметил, что негодование команды, казалось, «на сегодняшний день подавлено»[522].

Наконец капитан Чип приказал отнести Козенса в больничную палатку.

* * *

Балкли навестил Козенса в больничной палатке. Бедолагу лечил молодой человек по имени Роберт – помощник хирурга. Роберт осмотрел кровоточащую рану. Первый учебник по медицине для морских хирургов предупреждал, что огнестрельные ранения «всегда сложные, никогда не бывают простыми и труднее всего поддаются лечению»[523]. Роберт попытался проследить траекторию полета пули. Пуля вошла в левую щеку Козенса, раздробив верхнюю челюсть, но выходного отверстия не было. Свинец засел в голове Козенса, примерно в семи с половиной сантиметрах под правым глазом. Пытаясь остановить кровотечение, Роберт забинтовал рану, но, чтобы у Козенса появился шанс выжить, пулю требовалось удалить хирургическим путем.

Операцию назначили на следующий день. Однако в установленное время главный хирург Эллиот не явился. Некоторые объясняли это недавней дракой между ним и Козенсом. Плотник Камминс сказал, что слышал, будто Эллиот хотел прийти, но помешал капитан Чип. Гардемарин Кэмпбелл сказал, что не знал о каком-либо противодействии капитана, предполагая, что конфликт, возможно, спровоцирован дезинформацией – как и дошедший до Козенса слух о сокращении винных пайков. Несмотря на настойчивые уверения Кэмпбелла, что Чипа оклеветали, слухи о том, что капитан помешал хирургу лечить раненного им же самим моряка, распространялись со скоростью лесного пожара. «Это было расценено как бесчеловечность капитана, – писал в дневнике Балкли, – и во многом способствовало тому, что он потерял благорасположение народа»[524]. Балкли добавил, что Чипу благороднее было бы убить Козенса второй пулей, нежели отказывать в помощи.

Наконец Роберт, не выдержав, попытался провести операцию самостоятельно. В учебнике по медицине говорилось, что первейший долг хирурга – положиться на Господа, который «видит не так, как человек»[525] и «направит стези твои». Роберт открыл хирургический набор, где лежали ланцеты, щипцы, костные пилы и каутер. Ни один из них не был стерилизован, и операция без анестезии могла как спасти, так и убить Козенса. Эту процедуру Козенс как-то пережил. Хотя от пули отломился осколок, но Роберту удалось достать бо́льшую ее часть.

Козенс был в сознании, но ему по-прежнему грозила смерть от потери или заражения крови. Он хотел, чтобы его перенесли в дом Балкли, чтобы он был среди друзей. Когда Балкли попросил на это разрешения у Чипа, капитан отказал, заявив, что Козенс – мятежник, угрожавший всему поселению.

– Если он выживет, – сказал Чип, – я добьюсь, чтобы его передали под арест коммодору и повесили[526].

Семнадцатого июня, через неделю после стрельбы, Роберт провел Козенсу вторую операцию, чтобы удалить оставшийся осколок пули и часть раздробленной челюстной кости. Увы, Козенс, казалось, угасал. В таких случаях учебник советовал хирургам не отчаиваться – «ибо Господь милостив»[527]. Козенс попросил Роберта о последнем одолжении: доставить Балкли небольшой сверток с извлеченной пулей и кусочком кости. Улики не должны пропасть. Роберт согласился, и Балкли спрятал сверток в своем убежище.

Двадцать четвертого июня Балкли записал в дневнике: «После двухнедельных мучений ушел из жизни мистер Генри Козенс, гардемарин»[528]. Может, на острове Козенс и распоясался, но, как писал Байрон, он оставался «горячо любимым»[529], а потому потерпевшие кораблекрушение были «глубоко потрясены этой катастрофой»[530].

Замерзшие, грязные, оборванные люди выкопали в грязи яму – еще одну в ряду безымянных могил матросов и юнг, погибших, как написал в дневнике Балкли, «от разных причин с тех пор, как корабль первый раз налетел на скалы»[531]. Окоченелое тело Козенса вынесли из больничной палатки и положили на землю. Аукциона его имущества для сбора средства в пользу его семьи на родине не проводили: у него практически не было вещей, а у моряков – денег. Сотоварищи постарались присыпать тело землей, чтобы его не расклевали стервятники. «Мы похоронили его настолько благопристойно, насколько позволяли время, место и обстоятельства»[532], – вспоминал Балкли.

Они были в ловушке на острове сорок один день.

Глава пятнадцатая

Ковчег

У потерпевших кораблекрушение появилась надежда. Плотнику Камминсу пришла идея: быть может, если спасти баркас, затонувший вместе с «Вейджером», и как-то подлатать его, они смогут выбраться с острова.

В первые дни после смерти Козенса капитан Чип не сидел в своей хижине, размышляя, рассуждая логически, впадая в отчаяние. Сочтет ли Адмиралтейство его стрельбу оправданной – или его повесят за убийство? Балкли заметил, что капитан становится все более раздражительными, теряя не только «любовь команды»[533], но и «всякое душевное равновесие»[534].

Люди лихорадочно начали претворять в жизнь план Камминса. Первым шагом было срезать запутавшийся в обломках баркас. Единственный способ его освободить – проделать дыру в боку «Вейджера». Задача эта была трудной и опасной, но моряки справились, и вскоре лодку вытащили на берег. Потрескавшийся, намокший и слишком тесный, чтобы вместить остатки команды «Вейджера», баркас, казалось, не сможет не то что стать новым ковчегом, но даже обойти вокруг острова. Однако сам вид судна дарил людям надежду.

Проектированием и реконструкцией руководил Камминс. Чтобы в баркас поместилось больше людей, одиннадцатиметровый корпус требовалось удлинить как минимум вдвое. Множество досок прогнило и нуждалось в замене. Кроме того, чтобы выйти в открытое море, эту весельную лодку надлежало переделать в двухмачтовое судно.

По подсчетам Камминса, реставрация, а точнее строительство, займет несколько месяцев, и это при условии, что удастся собрать достаточно материалов, не говоря уже о том, чтобы попросту выжить. Необходима помощь каждого. Кроме того, Камминсу требовался еще один квалифицированный мастер, но оба его коллеги-плотники, Джеймс Митчелл и Уильям Орам, ушли к ренегатам. И если кандидатуру окончательно сбрендившего Митчелла Камминс даже не рассматривал, то Орам казался весьма перспективным. Капитан Чип решил подослать к нему небольшую группу, чтобы убедить плотника вернуться. Поскольку предприятие сулило множество опасностей, согласились только двое. Одним из них был Балкли.

Балкли и его напарник старались двигаться как можно тише, что было трудновато, поскольку им с мушкетами наперевес приходилось продираться сквозь непроходимые заросли. «В этом деле я был вынужден действовать очень скрытно»[535], – писал Балкли. Добравшись до лагеря дезертиров, расположенного в нескольких километрах, они затаились, выжидая, когда Орам останется один, и лишь тогда подошли к нему.

Балкли прошептал, что у капитана Чипа есть интересное предложение. Сейчас двадцативосьмилетнему Ораму грозила гибель: он либо умрет от голода вместе с другими ренегатами, либо будет казнен за неповиновение капитану и подстрекательство к мятежу. Но если Орам одумается – вернется в поселение и поможет переделать баркас, – он получит полное прощение от капитана и возможность снова увидеть родину. Плотник согласился.

К середине июля, через два месяца после кораблекрушения и через три недели после смерти Козенса, Чип наблюдал, как Балкли, Байрон и остальная команда усердно – одержимо – работали над ковчегом. Байрон отметил, что не существовало ничего «столь же необходимого, чтобы приблизить наше спасение из этого заброшенного места»[536].

Первым делом баркас установили на толстые деревянные колоды, чтобы приподнять корпус над землей. Потом Камминс распилил лодку пополам – и вот тут началась настоящая работа: предстояло не просто заново собрать баркас, но увеличить и укрепить его.

Невзирая на ветер, дождь и мокрый снег, Камминс – Балкли назвал его неутомимым – воплощал свой замысел скудным набором инструментов: пилой, молотком и напоминающим топор теслом[537]. Он отправил людей в леса на поиски прочной древесины с естественным изгибом. Определив общую форму лодки, он принялся собирать из кусков дерева ребристую раму над килем. Для изготовления досок требовался лес иного рода – длинный, толстый и прямой, – его после точной обрезки по размерам под прямым углом крепили к изогнутой раме. Металлических гвоздей не хватало, поэтому некоторые моряки отправились к обломкам «Вейджера» – вдруг удастся что-то найти. А еще плотник с помощником вытесали гвозди из дерева. Пригодились и другие припасы – холстина для парусов, веревки для такелажа, свечной воск для конопачения.

Люди усердно трудились, хотя и устали до изнеможения: исхудавшие, продуваемые всеми ветрами, страдающие от цинги, они не прекращали работ. Балкли так отзывался о потерпевших кораблекрушение: «Они испытывают сильные боли и настолько плохо видят, что им трудно ходить»[538]. Однако надежда была сильнее всего.

Однажды Чип услышал полный ужаса крик. На пляж устремилась огромная волна, вышла за линию прилива и задела каркас лодки. Люди подбежали и сумели поднять и оттащить судно, прежде чем его поглотило море. Работа продолжалась.

Тем временем план Чипа приобретал новые, скрытые измерения. Изучая карты, капитан уверовал, что команде «Вейджера» по силам не только спасти свои жизни, но и выполнить первоначальную боевую задачу. Он подсчитал, что ближайшее испанское поселение располагалось на острове Чилоэ, что у чилийского побережья и в 563 километрах к северу от их нынешнего местоположения. Чип не сомневался, что на ковчеге в сопровождении трех транспортных судов меньшего размера – яла, катера и барки – удастся туда доплыть. Как только они прибудут в Чилоэ – и это, по его мнению, была лучшая часть его гениального плана, – они совершат дерзкое нападение на ничего не подозревающее испанское торговое судно, захватят его вместе со всеми припасами и триумфально отправятся к месту встречи на поиски коммодора Ансона и всех выживших членов эскадры. Вслед за тем они выйдут на поиски галеона.

Конечно, риски велики, а потому Чип не спешил делиться своими измышлениями с командой. Однако впоследствии он все же рассказал о своей задумке: «Мы не должны отказываться от добычи, кроме того, возможно, у нас будет шанс увидеть коммодора»[539]. Он верил, что все еще существует возможность славы и – главное – искупления.

* * *

Тридцатого июля Балкли остановился у хижины Байрона на краю поселка. И увидел тощего, чумазого сына аристократа, с головой ушедшего в морские рассказы, Байрон вновь читал хронику сэра Джона Нарборо. Балкли попросил одолжить книгу, но соображения у него были исключительно прагматические. Нарборо исследовал регион Патагонии, и Балкли подумал, что его повествование – по сути, подробный судовой журнал – может содержать важные подсказки о том, как безопасно увести перестроенный баркас от острова Вейджер.

Байрон одолжил книгу, получив на то разрешение ее владельца, капитана Чипа. Балкли принялся изучать текст с не меньшим вниманием, чем «Образец христианина». Нарборо описал свое путешествие через Магелланов пролив, этот 563-километровый проход между оконечностью южноамериканского материка и Огненной Землей. Однако говорил он и о другом пути – между Тихим и Атлантическим океанами, минуя пролив Дрейка и мыс Горн. «В любое время, если у вас возникнет желание войти в Магелланов пролив со стороны Тихого океана, – писал Нарборо, – на мой взгляд, безопаснее всего держать курс на землю на пятьдесят втором градусе широты»[540]. Это место находилось примерно в 644 километрах к югу от острова Вейджер. Балкли осенило! С новым баркасом и тремя небольшими транспортными судами потерпевшие кораблекрушение смогут пересечь пролив и выйти в Атлантику, а затем направиться на север, в Бразилию, чье нейтральное правительство наверняка предоставит безопасное убежище и облегчит возвращение в Британию.

Общее расстояние от острова Вейджер до Бразилии составляло почти пять тысяч километров. И Балкли признал, что многие сочтут это путешествие «безумным предприятием»[541]. Местами пролив извилист и узок, напоминая запутанный лабиринт тупиковых ответвлений. В местных водах полно мелей и скал, а также случаются непроглядные туманы. «Тут можно сбиться с верного курса и зайти среди разбитых островов и скал так далеко, что подвергнуть угрозе корабль»[542], – предупреждал Нарборо. Хотя этот пролив безопаснее пролива Дрейка, он пользовался недоброй славой за непредсказуемые шквалы и ледяные порывистые ветры, сегодня известные как вилливо, выбрасывающие корабли на берег. Вот почему коммодор Ансон, командовавший парусным флотом больших неповоротливых военных кораблей, ведомых по счислению пути, предпочел рискнуть и обойти мыс Горн в буйном открытом море.

Однако, как заметил Балкли, «тяжелые болезни лечатся сильными лекарствами»[543]. Он считал, что этот маршрут в Бразилию – их единственный шанс. Пролив Дрейка, лежащий в 644 километрах южнее, слишком далеко, и воды его слишком опасны для маленьких лодок. Что касается препятствий в проливе, то Нарборо зафиксировал безопасный курс. Более того, он сообщал, что голодная смерть тут не грозит: помимо мидий и морских блюдечек «здесь водятся утки, белые гуси и казарки, серые и сизые чайки, тюлени и пингвины»[544].

В этом маршруте Балкли, казалось, видел и еще один, куда более сильный соблазн. Тут они сами определят свою судьбу, освободившись от своей проваленной еще на родине правительственными чиновниками и военными военно-морской миссии – миссии, обреченной с самого начала. Потерпевшие кораблекрушение теперь предпочтут выжить, а не плыть на север через Тихий океан, где испанская армада, скорее всего, сотрет их в порошок или захватит в плен. «Наш переход через Магелланов пролив к берегам Бразилии был единственным способом избежать попадания в руки жестокого, варварского и оскорбляющего человеческое достоинство врага, – заключил Балкли. – Наш баркас… невозможно применить ни для какого другого предприятия, кроме как для сохранения жизни. Поскольку мы не в силах действовать наступательно, мы должны заботиться о нашей безопасности и свободе»[545].

Балкли попросил мастера Кларка и других штурманов внимательно изучить маршрут, который он набросал на основе информации Нарборо. Они согласились, что этот план – наилучший шанс выжить. Балкли поделился своими соображениями с другими людьми, которые столкнулись с принципиальным выбором. Они устали от войны, сеющей смерти и разруху, и страстно желали вернуться домой, но повернуть назад означало отказаться от своей миссии и, возможно, от остальной эскадры. Вдобавок в этот самый момент капитан Чип заявил, что он ждет от своих людей, что они исполнят свой долг – отыщут коммодора и никогда не отступят.

Байрон наблюдал, как поселение, ненадолго сплоченное строительством ковчега, разделилось на две соперничающие группировки. С одной стороны – Чип и его небольшая, но преданная ему когорта. С другой – Балкли и его «народ». До сей поры Байрону удавалось сохранять нейтралитет, но теперь это стало немыслимым. Хотя предметом спора был простой вопрос, каким путем идти, но ответ на него затрагивал природу командирских качеств, лояльности, предательства, мужества и патриотизма. Аристократ Байрон, стремившийся сделать в военно-морском флоте карьеру и в один прекрасный день стать капитаном собственного корабля, мучился, разрываемый противоречиями. Он был вынужден выбирать между своим командиром и харизматичным артиллеристом. Зная, насколько высоки ставки, Байрон писал с некой оглядкой. Однако ясно, что чувство долга связывало его с Чипом, а Балкли, как будто наслаждавшегося новообретенным статусом, он рассматривал как человека, подрывающего авторитет капитана и подпитывающего его глубоко укоренившуюся неуверенность в себе и паранойю. Более того, составленный Чипом план апеллировал к имперскому героизму и самопожертвованию – тому поэтизированному мифу о морской жизни, который воспевали обожаемые Байроном романы.

С другой стороны, Балкли казался гораздо более уравновешенным и лучше подходил на роль командира в этих кошмарных обстоятельствах. Неуступчивый, изобретательный и хитрый, он стал неофициальным лидером благодаря личным качества. Чип, напротив, опирался лишь на закон. Субординация – вот что важнее всего. В своем отчаянном стремлении сохранить власть капитан стал еще фанатичнее. Как заметил Балкли, «потеря корабля была для него потерей себя, он знал, как управлять, пока был командиром на борту, но, когда начались путаница и беспорядок, свое командование на берегу он решил утвердить отвагой и пресечь малейшее оскорбление собственной власти»[546].

В августе Байрон узнал, что Балкли собирает людей, чтобы обсудить дальнейшие шаги. Как быть? Прийти или сохранить верность своему командиру?

* * *

На следующий день к Чипу пришла процессия во главе с Балкли. Артиллерист остановился и вытащил лист бумаги. Он сказал, что это петиция, и принялся читать ее вслух, как будто находился в зале парламента: «Мы, нижеподписавшиеся, по зрелом размышлении… пришли к выводу, что лучшим, самым надежным и наиболее безопасным способом сохранения жизни людей в сложившемся опасном положении будет прохождение через Магелланов пролив в Англию. Дата и подписи поставлены на пустынном острове в Патагонии»[547].

Несмотря на тщательно подобранные формулировки, намерения были очевидны. Накануне Балкли пригласил на встречу тех, кто хотел подписать петицию. И команда, его, Чипа, команда, один за другим поставила подписи!.. Чип узрел росчерки командира морской пехоты Пембертона, и продолжавшего заботиться о своем маленьком сыне штурмана Кларка, и все еще цеплявшегося за жизнь старого кока Маклина, и матроса Джона Дака. Подписал даже верный цепной пес Чипа гардемарин Кэмпбелл. Поставил свою фамилию и Байрон.

Теперь Балкли протянул эту грязную писульку Чипу. Петицию поддержало так много людей Чипа, что было трудно найти «первопредателя». Некого было наказывать. Ну или наказывать пришлось бы слишком многих.

Чип мог по пальцам одной руки пересчитать своих людей, не выказавших ему открытого неповиновения: казначей Харви, хирург Эллиот, лейтенант морской пехоты Гамильтон и стюард Питер Пластоу. В документе не было и еще одной фамилии, возможно, самой значимой – лейтенанта Бейнса. На стороне капитана оставался второй по рангу морской офицер на острове. Высшая командная вертикаль сохранялась без изменений.

Капитану Чипу требовалось обдумать следующий шаг. Держа петицию в руках, он отпустил артиллериста и его свиту. Капитан позовет просителей, когда изучит бумагу.

* * *

Два дня спустя Чип вызвал Балкли и Камминса. Когда они вошли в его жилище, то увидели, что он был не один. Рядом с капитаном сидел лейтенант Бейнс.

Чип изрек:

– Эта бумага меня настолько взволновала, что я не сомкнул глаз до восьми часов утра, размышляя над ней. Тем не менее я считаю, что вы неправильно оценили ситуацию[548].

По мнению капитана, Балкли соблазнял людей ложными надеждами на легкий путь домой, в то время как на самом деле маршрут до Бразилии более чем на четыре тысячи километров длиннее, чем до Чилоэ. Он призывал подумать «о расстоянии, которое предстоит пройти… при постоянном встречном ветре и отсутствии пресной воды».

Балкли и Камминс подчеркнули, что они смогут взять с собой «месячный запас воды на баркасе», а на небольших транспортных судах доберутся до берега и добудут пропитание.

– Там нам не придется сталкиваться с врагами, кроме индейцев в их каноэ, – сказал Балкли.

Чип не изменил своего мнения. По его словам, если команда направится в Чилоэ, она сможет захватить торговое судно, груженное провизией.

Камминс спросил, как они захватят судно, если у них нет ни одной пушки.

– А для чего нужны наши мушкеты, как не для того, чтобы взять на абордаж вражеский корабль? – спросил Чип.

Камминс предупредил, что перестроенный баркас ни за что не выдержит артиллерийского огня. И даже если судно все-таки не пойдет ко дну, шансы встретиться с Ансоном стремятся к нулю:

– Коммодора, возможно, постигла та же участь, что и нас, а может, и хуже.

Страсти накалялись, и Камминс не выдержал.

– Сэр, мы здесь исключительно благодаря вам, – рявкнул он.

Вот оно – это давно терзавшее душу обвинение – наконец и прозвучало. Камминс не унимался, настаивая на том, что капитан не имел права приближаться к суше, когда «Вейджер» находился в таком состоянии и все люди были больны.

– Вы не знаете, какие я получил приказы, – сказал Чип. – Никогда раньше не было такого строгого отношения к командиру.

Он повторил, что ему не оставалось ничего другого, кроме как отправиться на место встречи:

– Я был вынужден.

Балкли ответил, что капитан, независимо от полученных им приказов, всегда должен действовать осмотрительно.

Удивительно, но этот комментарий Чип пропустил мимо ушей и вернулся к обсуждаемому вопросу. В почти дипломатической манере он объявил, что может согласиться с их предложением пройти через Магелланов пролив, но ему нужно больше времени, чтобы принять решение.

Балкли, думая, что Чип пытается уклониться от ответа, сказал:

– Народ встревожен… Поэтому чем скорее вы примете решение, тем лучше.

На протяжении практически всего обсуждения Бейнс хранил молчание, предоставляя говорить Чипу. Чип дал понять, что собрание окончено, и спросил Балкли и Камминса:

– У вас есть еще какие-либо возражения?

– Да, сэр, еще одно, – ответил Балкли. Он хотел получить заверения капитана в том, что, если они действительно отправятся вместе на баркасе, он ничего не предпримет – не встанет на якорь, не изменит курс, не начнет атаку, – не посоветовавшись со своими офицерами.

Понимая, что это фактически лишит его капитанской власти, Чип не смог сдержаться. Он закричал, что он все еще их командир.

– Мы будем поддерживать вас ценой наших жизней до тех пор, пока у вас есть командные полномочия, – сказал Балкли, а затем вышел вместе с Камминсом.

* * *

Казалось, все вокруг Джона Байрона собирали оружие. Поскольку капитан Чип отвечал за складскую палатку, у него был доступ к самому большому арсеналу, и он превратил свое жилище в оружейный бункер. Наряду с пистолетами он хранил пару сверкающих абордажных сабель. Лейтенант морской пехоты Гамильтон, вооруженный ножом, часто помогал ему нести вахту. Чип, понимая, что он все еще в опасном меньшинстве, послал казначея предложить ренегатам бренди в качестве стимула к заключению союза, но мародеры оставались вольной бандой.

Балкли узнал об этой попытке и осудил ее как «подкуп»[549]. Он тем временем занимался добычей с места крушения новых мушкетов, пистолетов и пуль, превращая свой дом в оружейный склад. По ночам Байрон мог видеть, как сообщники Балкли тайком выбираются на прочесывание обломков – еще можно было спасти бочонки с порохом и ржавые ружья. Продолжавший симпатизировать Чипу гардемарин Кэмпбелл отметил, что теперь Балкли и его люди «все смогут выказать открытое неповиновение своим офицерам»[550].

Вражда между двумя фракциями обострилась настолько, что Балкли поклялся никогда больше не приближаться к Чипу, и, хотя лидеров партий разделяло несколько метров, они часто посылали друг другу эмиссаров, как дипломаты воюющих стран. Однажды Чип попросил лейтенанта Бейнса передать Балкли неожиданное предложение: почему бы в предстоящую субботу не использовать большие апартаменты Балкли как место богослужения, чтобы люди могли помолиться вместе? Это казалось предложением мира, проявлением уважения к набожности Балкли и напоминанием о том, что все они сотворены из одной глины. Но артиллерист учуял подвох и отверг предложение. «Мы считаем, что это предложение меньше всего связано с религией, – отметил в дневнике Балкли. – Нашу палатку превратят в молитвенный дом… а в разгар отправления нами религиозных обрядов смогут застигнуть нас врасплох и отнять оружие, чтобы расстроить наши планы»[551].

Байрон видел, что две фракции плетут друг против друга заговоры и строят козни. Еще больше усиливая напряженность, многие сторонники Балкли начали проводить военные учения. Пембертон строил своих изможденных морских пехотинцев в боевой порядок, а оборванные моряки упражнялись в заряжании мушкетов и стрельбе по мишеням в тумане. По острову разнеслись раскаты залпов. Во время Войны за ухо Дженкинса Байрон не участвовал ни в одном сражении, и теперь он понял, что может стать свидетелем схватки своих товарищей по кораблю.

Двадцать пятого августа Байрон услышал ужасающий гром. Он был настолько силен, что у него затряслось тело, а все вокруг, казалось, летело в тартарары: стены хижин, ветки деревьев, сама земная твердь. Это было землетрясение – просто землетрясение.

Глава шестнадцатая

Мои мятежники

Двадцать седьмого августа, через два дня после того, что Джон Балкли описал как «сильные потрясения и дрожь земли»[552], он тайно встретился со своими самыми доверенными лицами. Хотя с тех пор как Чипу передали петицию, прошло три недели, окончательного ответа капитан так и не дал. Балкли пришел к выводу, что Чип не собирался соглашаться с «бразильским планом» и никогда не отменит свои первоначальные приказы.

На встрече Балкли затронул запретную тему: мятеж. Полномасштабный мятеж не походил на другие восстания. Он происходил внутри тех самых военных сил, которые государство создало для наведения порядка, а потому представлял огромную угрозу для правящих элит и жестоко подавлялся. Именно поэтому мятежи пленяли воображение общества. Что заставило блюстителей порядка отвергнуть этот самый порядок? Быть может, они попросту головорезы? Или это что-то прогнило в самом сердце системы, что придавало бунту благородство?

Балкли доказывал остальным, что они имеют право на восстание. Он считал, что «законов военно-морского флота недостаточно, чтобы управлять нами»[553] как потерпевшими кораблекрушение. В данном естественном состоянии не было ни письменного кодекса, ни прецедентов, которыми можно было бы в полной мере руководствоваться. Чтобы выжить, нужны новые правила. Он осознанно апеллировал к праву на «жизнь» и «свободу», которые в определенные исторические периоды отстаивали британские подданные, пытаясь обуздать зарвавшегося монарха. Но Балкли, признав себя частью аппарата военно-морского флота, инструментом самого государства, выдвинул более радикальный довод. Он заявил, что подлинным источником хаоса на острове, человеком, действительно нарушавшим военно-морскую этику, был сам Чип. Однако Балкли понимал, что, узнай кто-то о его заговоре против Чипа, мятежников ждет участь Козенса. А даже если им улыбнется удача и они вернутся в Британию, их ждет военно-морской трибунал, и судьи – коллеги Чипа по офицерскому корпусу – приговорят их к прогулке по Лестничному переулку и Пеньковой улице. Как-то один историк написал: «Мятеж подобен ужасной злокачественной болезни, и вероятность мучительной смерти пациента настолько велика, что даже не упоминается вслух»[554].

Балкли приходилось действовать осмотрительно, аккуратно, подкрепляя каждый шаг группы письменным оправданием. Завзятый спорщик с начальством и умелый рассказчик, он документировал в дневнике малейшее событие, которое, по его мнению, свидетельствовало о командирской несостоятельности капитана. Теперь ему требовалось придумать неопровержимую историю – вневременную морскую байку, – способную выдержать пристальный контроль общественного внимания и изнурительную судебную тяжбу.

Первым делом Балкли требовалось заручиться поддержкой лейтенанта Бейнса. Крайне важно, чтобы второй по старшинству в командной иерархии Бейнс хотя бы номинально принял звание капитана. Так Балкли смог бы доказать Адмиралтейству, что не собирался по собственной прихоти разрушать установленный в военно-морском флоте порядок и узурпировать власть. В частной беседе Бейнс признался Балкли, что, по его мнению, переход через пролив был самым мудрым решением, но, похоже, лейтенант боялся последствий разрыва с капитаном. Возможно, Бейнс лучше других понимал, чем чреват выбор проигравшей в гражданском конфликте стороны: его дед Адам, радикальный республиканец и член парламента, выступил против роялистов, а в 1666 году после их возвращения к власти был брошен ими в лондонский Тауэр по подозрению в «государственной измене»[555].

Балкли постоянно пытался склонить лейтенанта Бейнса на свою сторону, и после очередного совещания Бейнс наконец согласился занять место Чипа, но при одном условии. Сначала они набросают официальный документ с изложением причин своего отплытия в Бразилию и предложат на подпись Чипу – дав ему последний шанс подчиниться воле народа. Если он согласится, его оставят капитаном, но с сильно урезанными полномочиями. Балкли отмечал: «Мы считали, что в случае возвращения капитану Чипу всей полноты командной власти, которой он обладал до потери “Вейджера”, он снова примется действовать, руководствуясь теми же принципами: даже в чрезвычайной ситуации не будет советоваться с офицерами, но все решать своенравно, по собственному усмотрению и с уверенностью в превосходстве своих знаний… Мы считаем его джентльменом, достойным ограниченных командных полномочий, но слишком опасным для того, чтобы доверять ему абсолютную власть»[556].

В случае отказа от этих условий Чипа ждало отстранение от власти. По их мнению, верным основанием для ареста капитана служил расстрел Козенса. Бейнс сказал, что каждый причастный к возмущению офицер сможет представить этот документ в качестве «оправдания в Англии»[557].

Балкли набросал документ на клочке бумаги. В нем говорилось, что команда страдает от краж и междоусобиц, «следствием которых неизбежно явится полное уничтожение»[558]. Поэтому люди «единогласно» согласились отказаться от продолжения похода и через Магелланов пролив и Бразилию вернуться в Великобританию.

На следующий день Балкли, Бейнс и несколько сопровождающих, прихватив мушкеты и пистолеты, отправились к капитану. Толпой они ввалились в жилище Чипа.

Балкли вынул документ, развернул и принялся зачитывать его вслух. Закончив, он попросил капитана его подписать. Чип отказался и пришел в ярость, заявив, что они оскорбили его честь.

Балкли со сторонниками вышел и направился прямо к хижине Пембертона, где капитан морской пехоты восседал на стуле в окружении своих солдат. В хижине собрались другие потерпевшие кораблекрушение, им не терпелось узнать, что произошло. Согласно своему позднейшему рассказу, Балкли сообщил, что капитан «самым пренебрежительным образом отверг все предложенное для общего блага»[559]. Пембертон объявил, что защитит народ ценой собственной жизни, и толпа взревела: «За Англию!»[560]

Чип вышел из своего жилища и спросил, из-за чего шум. Балкли и другие офицеры заявили, что они решили отстранить его от власти и передать командование лейтенанту Бейнсу.

Чип громко спросил:

– Это он примет от меня командование?

Он посмотрел на Бейнса, между ними завывал ветер, и произнес:

– Это ты?

Бейнс стушевался – или, по словам Балкли, «вид капитана вселил в лейтенанта такой ужас, что он стал похож на привидение».

Бейнс ответил просто:

– Нет, сэр.

Лейтенант предал заговор – и историю. Вскоре Балкли и его люди отступили.

* * *

В течение нескольких дней после этого капитан Дэвид Чип мог слышать, как враги производят возле его бункера перегруппировку сил. Капитана покидали малочисленные союзники. Распознав новый центр власти, Чипа оставил казначей Харви. Потом до капитана дошел слух, что его стюард Питер Пластоу, последний человек, от которого он ожидал измены, решил отправиться в пролив с артиллеристом. Чип послал за Пластоу и недоверчиво у него спросил, правда ли это.

– Да, сэр, – ответил Пластоу. – Я рискну, потому что хочу вернуться домой[561].

Чип назвал его негодяем – они все негодяи! – и велел убираться. Теперь он в полной изоляции, капитан без команды. Чип слушал, как люди, которых он окрестил «моими мятежниками»[562], строились в боевые порядки и упражнялись в обращении с оружием. Тем не менее официально Чип оставался у власти, понимая, что без Бейнса ни действовать, ни избежать в Великобритании петли Балкли не мог.

Вскоре Чип передал Балкли сообщение с просьбой о встрече, на этот раз с глазу на глаз. Хотя явился Балкли в сопровождении вооруженных людей, в жилище Чипа он вошел один, с пистолетом в руках. Чип сидел на рундуке. Справа от него лежал взведенный пистолет. Чип уставился на Балкли, который взвел курок, но затем принялся медленно, шаг за шагом, отступать, впоследствии заявив, что не хотел быть «принужденным ради собственной безопасности стрелять из пистолета в джентльмена»[563].

Балкли вышел наружу, где росла и свирепела толпа. Затем Чип, утверждая свою власть, совершил нечто еще более поразительное: он вышел из своего бункера без оружия и лицом к лицу с разъяренной толпой. «Тут капитан продемонстрировал всю выдержку и отвагу, какие только можно себе представить, – признал Балкли. – Он был один против множества, все были им недовольны, и все были с оружием в руках»[564]. И в этот момент ни один человек – ни Балкли, ни Пембертон, ни даже неистовый боцман Кинг – не посмел тронуть своего капитана.

* * *

Голод продолжал косить команду. Джон Байрон никогда не знал, кто погибнет следующим. Однажды рядом с ним товарищ упал в обморок. «Когда он падал, я сидел рядом с ним, – писал Байрон, – и у меня в кармане было несколько (пять или шесть) сушеных моллюсков, и я время от времени клал одного ему в рот… Однако вскоре, после того как мой скудный запас иссяк, его забрала смерть»[565]. На острове погибло более полусотни человек, и некоторые из спутников Байрона были настолько голодны, что начали подумывать о кощунстве – поедании мертвецов. Юнга в бреду отрезал кусок трупа перед похоронами, и его с трудом удержали от употребления человечины в пищу… Хотя в дневниках большинство даже не упоминало о каннибализме, Байрон признал, что некоторые начали разделывать и есть мертвых товарищей – то, что он называл «последней крайностью»[566]. Если в ближайшее время выжившие не выберутся с острова, еще больше людей впадут в нее.

Пятого октября, после 144 дней на острове, Байрон смотрел на то, что казалось голодным миражом. Там, на колодах, где когда-то лежали обломки баркаса, возвышался великолепный корпус. Три метра в ширину и более пятнадцати метров в длину, с досками, идущими от кормы до носа, палубой, где команда могла нести вахту, трюмом под ней для хранения вещей, румпелем для управления и бушпритом. Оставалось совсем немного – покрыть нижнюю часть корпуса воском и жиром для предотвращения течей.

И все же как им спустить переродившийся баркас на воду? Весивший тонны, ковчег был слишком тяжел, чтобы нести его или даже тащить по песку, особенно в их ослабленном состоянии. Казалось, это судно лишь усиливало муки. Тем не менее моряки нашли решение: уложив дорожку из бревен, они скатили по ней ковчег в море[567]. С помощью спасенных веревок они подняли в небо две деревянные мачты. И вот на волнах покачивается новый корабль. Его окрестили «Спидуэлл». Это имя имело особое значение: британский пират Шелвок и его люди, высадившись на берег, построили лодку из бревен своего затонувшего корабля «Спидуэлл» и вернулись в Британию. Балкли провозгласил, что Бог дал им судно для избавления.

Как и другие, Байрон очень хотел вернуться домой. Он скучал по сестре Изабелле, с которой был особенно близок. Даже старший брат, Злой лорд, уже не казался таким плохим. Однако хотя Байрон поддержал кампанию Балкли по возвращению в Британию, в заговоре с целью свержения Чипа он не участвовал и, казалось, цеплялся за последнюю мальчишескую иллюзию, что все выжившие могут мирно уплыть с острова.

* * *

Ранним утром 9 октября Балкли и его товарищи по заговору начали потихоньку собирать разношерстную армию потерпевших кораблекрушение – полуодетых, изголодавших, ослабевших людей. Балкли раздал все свое военное снаряжение: мушкеты, штыки, пистолеты, патроны, абордажные сабли и веревки. Мужчины зарядили ружья и взвели курки.

На подкрадывающемся рассвете отряд двинулся через развалины поселения. Над ними возвышалась гора Несчастья, море шумно вздыхало. Дойдя до жилища Чипа, мятежники остановились, прислушались и ворвались внутрь. Чип спал, свернувшись калачиком на земле, – худой, хрупкий, словно стеклянный, он увидел, что его люди несутся к нему. Прежде чем капитан успел дотянуться до пистолета, его схватили и обошлись с ним «грубовато»[568], как выразился один офицер. Одновременно с капитаном был задержан и Гамильтон, спавший в соседнем доме.

Потерпевшие кораблекрушение решили, что слишком «опасно позволять капитану и дальше наслаждаться свободой»[569], как писал Балкли. И на этот раз лейтенант Бейнс присоединился к восстанию.

Чип выглядел сбитым с толку и, повернувшись к Балкли и другим офицерам, сказал:

– Джентльмены, вы понимаете, что вы сделали?[570]

Балкли и его люди объяснили, что пришли арестовать его за смерть Козенса.

– Я все еще ваш командир, – ответил Чип, – я покажу вам мое назначение.

Получив возможность порыться в своих вещах, Чип достал письмо, данное ему коммодором Ансоном, в котором тот называл его капитаном корабля Его Величества «Вейджер». Он помахал листом бумаги:

– Посмотрите сюда. Посмотрите сюда! Я и подумать не мог, что вы будете мне так служить.

– Сэр, это ваша вина, – сказал Балкли. – Вы не проявили никакой заботы о людях… Вы поступили наоборот, в лучшем случае вы были к ним невнимательны и равнодушны.

Чип отвернулся от офицеров и обратился к рядовым морякам:

– Хорошо, джентльмены, вы застали меня врасплох… Вы молодцы, а мои офицеры – негодяи.

Злоумышленники связали ему руки за спиной.

– Вас я не виню, – сказал он. – Это подлость моих офицеров.

Чип добавил, что эти люди в конечном итоге ответят за свои поступки. Намек был прозрачен: их повесят.

Затем он посмотрел на лейтенанта Бейнса и спросил:

– Итак, сэр, что вы собираетесь делать со мной?

Когда Бейнс объяснил, что офицеры планировали держать его в темнице, Чип сказал:

– Я буду признателен джентльменам, если они позволят мне остаться в своем доме.

Его просьба была отклонена.

– Ну и ну, капитан Бейнс! – презрительно произнес он.

Когда Чипа, полуодетого, но в шляпе, вывели наружу, на пронзительный холод, он старался сохранять достоинство. Он сказал толпе зрителей:

– Вы должны извинить меня за то, что я не снял шляпу, у меня связаны руки.

Балкли не мог не выразить в дневнике определенное восхищение своим противником. Побежденный, связанный, униженный, Чип, тем не менее, остался невозмутимым и мужественным. Наконец-то он, как настоящий капитан, владел собой.

Мгновение спустя к Чипу подошел боцман Кинг, поднял кулак и ударил его по лицу.

– Было твое время, но теперь, черт тебя побери, настало мое! – сказал Кинг.

– Ты негодяй, потому что бьешь джентльмена, когда он связан, – сказал Чип, чье лицо было залито кровью.

Его и Гамильтона посадили в импровизированную тюрьму, под охрану группы из шести моряков и офицера. Никого не впускали без обыска. Балкли, казалось, не собирался рисковать – он не хотел, чтобы Чип сбежал или еще кто-то проник внутрь.

Как фактический командир, Балкли ощущал бремя полной ответственности. «Теперь мы смотрели [на него] как на капитана»[571], – признавался Кэмпбелл. Балкли начал последние приготовления к путешествию в Бразилию. Он приказал людям наполнить пустые бочки из-под пороха дождевой водой, нарезать и разделать несколько оставшихся порций мяса. Затем он распорядился сложить в лодки их скудные припасы, в том числе несколько мешков с мукой. Балкли положил две свои самые драгоценные вещи – дневник и книгу «Образец христианина» – в трюм «Спидуэлла», там они меньше намокнут. Байрон, все еще ошеломленный мятежом, беспокоился, что запасов продовольствия на баркасе хватит всего на несколько дней: «Наш запас муки можно увеличить, подмешав морских водорослей, однако все прочее зависело лишь от успеха наших ружей»[572].

Балкли был полон решимости подавить анархию и вместе с союзниками разработал свод правил и положений для управления группой, когда она выйдет в море:

• Любая птица, рыба или предметы первой необходимости, добытые во время плавания, подлежат разделу поровну между всеми.

• Любой человек, признанный виновным в краже продовольствия, независимо от звания, будет высажен и оставлен на произвол судьбы на ближайшем берегу.

• Во избежание беспорядков, ссор и мятежей каждый, кто угрожает жизни другого или совершает насилие, будет высажен и оставлен на произвол судьбы на ближайшем берегу.

Балкли заявил, что эти заповеди служат «общему благу»[573] и каждый человек, намеревавшийся отправиться в плавание, должен подписать этот документ, как клятву на крови.

Оставался последний насущный вопрос: что делать с Чипом? В целом из примерно двухсот двадцати моряков и юнг первоначального экипажа «Вейджера» в живых остался девяносто один человек, считая ренегатов. Чтобы втиснуться на четыре лодки, людей надо посадить щекой к щеке. Отдельное помещение для заключенного отсутствовало, а сдерживать Чипа трудно, к тому же он представлял постоянную угрозу новому порядку.

Тем не менее, по утверждению Балкли, план был доставить Чипа домой в качестве заключенного, чтобы капитан мог предстать перед судом за убийство. Но в последний момент Чип сказал Балкли, что он «скорее застрелится, чем поплывет заключенным»[574]. Он попросил, чтобы его оставили на острове со всеми, кто хочет остаться с ним, и с теми припасами, какие только можно будет выделить. Балкли написал в дневнике, что он посовещался с несколькими моряками, и те сказали: «Пусть остается и будь он проклят!»[575]

Балкли с ближайшими коллегами-офицерами подготовили важнейший на тот момент документ. Он был адресован непосредственно первому лорду Адмиралтейства Великобритании. В нем говорилось, что вследствие трудности перевозки Чипа в качестве заключенного «на таком маленьком судне и в таком долгом и утомительном плавании»[576], а также вследствие того, что он мог плести «заговоры, которые могли оказаться разрушительными для всех», они согласились оставить своего капитана на острове Вейджер. Они настаивали, что это было необходимо «для того, чтобы предотвратить убийство».

* * *

Чип был уверен, что его враги намеревались с ним покончить под предлогом расстрела Козенса. Разумеется, они знали, что его версия событий может привести к тому, что их повесят.

Когда Балкли и его люди готовились к отплытию, они сообщили Чипу, что отдадут ему пятиметровый ялик. Эта лодка, самая маленькая из оставшихся, недавно разбилась о скалы. Корпус ялика, по описанию Чипа, был «разодран в клочья»[577]. Чипа также снабдили, как он выразился, «очень небольшим количеством необычайно скверной муки и несколькими кусками соленого мяса»[578]. Ему оставили компас, пару плохоньких ружей, подзорную трубу и Библию.

При Чипе решили остаться лейтенант Гамильтон и хирург Эллиот. Байрон, Кэмпбелл и остальные поселенцы намеревались отправиться в путь. Ренегаты также планировали задержаться на острове – отчасти потому, что в лодках не было места, а отчасти потому, что привыкли жить отдельно. Эту группу тоже косил голод, а совсем недавно исчезли Митчелл и два его товарища, отправившиеся на хлипком плоту в надежде добраться до материка. Больше о них вестей не было, без сомнения, они встретили ужасную смерть. Ренегатов осталось всего семеро[579], в результате чего общее число остающихся на острове, включая Чипа, достигло десяти.

14 октября 1741 года, через пять месяцев после кораблекрушения и более чем через год после отплытия из Британии, люди Балкли начали подниматься на борт трех лодок. Им не терпелось сбежать из своего заточения, а может, и от того, кем они стали. Однако новое путешествие в неизвестность их тоже пугало.

Освобожденный из-под стражи Чип подошел к берегу и наблюдал, как вереница одетых в лохмотья людей втискивается в три лодки. Он увидел своих гардемаринов, Байрона, Кэмпбелла и Исаака Морриса. Там был штурман Кларк, следивший за тем, чтобы его сын был в безопасности. Там были казначей Харви, кок Маклин, боцман Кинг и матросы Джон Дак и Джон Джонс. В общей сложности пятьдесят девять человек втиснулись в баркас, двенадцать – в катер и десять – в барку. Балкли писал: «Мы так тесно прижаты друг к другу из-за нехватки места, что худшая британская тюрьма казалась дворцом по сравнению с нашим нынешним положением»[580].

Некоторые высказали Чипу то, что он назвал «предельной наглостью и бесчеловечностью»[581]. Они заявили ему, что он никогда больше не увидит ни англичан, ни кого-либо еще, кроме нескольких оставшихся на острове, с которыми он наверняка и умрет.

Балкли подошел к нему, и Чип уставился на своего узурпатора. Свергнутый капитан знал, что каждому из них предстояло новое мучительное испытание, и, возможно, узнавал в Балкли частичку себя – гордое честолюбие, отчаянную жестокость и остатки доброты. Он протянул руку и пожелал ему счастливого пути. Балкли записал в дневнике: «Это был последний раз, когда я видел несчастного капитана Чипа»[582].

В одиннадцать утра, когда Балкли занял место командира на «Спидуэлле», лодки отчалили от берега и двинулись в залив Чипа, команды подняли паруса и взялись за весла, чтобы преодолеть полосу грохочущего прибоя. Чип попросил Балкли об одном одолжении: если он и его группа доберутся до Великобритании, передать всю историю того, что произошло, включая сторону Чипа. Но, когда лодки скрылись из виду, Чип понял, что остров, вероятно, станет местом, где он и его история будут похоронены навсегда.

Часть четвертая

Избавление

Глава семнадцатая

Выбор Байрона

Лодки вышли в море. Джон Байрон не мог оторвать взор от капитана Чипа, одиноко стоящего на берегу в тумане. «Я все время был в неведении относительно того, какой оборот примет это дело»[583], – в глубине души Байрон был убежден, что Чипа возьмут в плавание, хотя бы как заключенного. Но вот он – призрачная фигурка, без исправной лодки, почти без пищи… Капитан обречен на гибель.

Поначалу Байрону казалось, что он сделал правильный выбор: конечно, отказ от выполнения боевой задачи и возвращение домой могли поставить крест на его военно-морской карьере, но спасали ему жизнь. Однако вовлечение капитана Чипа все меняло. Оставление в беде своего беспомощного командира – сколь бы порочен и тираничен тот ни был – грозило разрушением романтического образа самого себя, за который Байрон отчаянно цеплялся. Продолжая наблюдать за Чипом издалека, он и еще несколько человек трижды поприветствовали своего старого капитана криками «ура». Постепенно Чип скрылся из виду. Теперь Байрон не мог повернуть назад.

Не успела жалкая флотилия отойти от острова Вейджер, как налетел шквал, словно наказание за их грехи. Следом раздались страшный треск и скрежет – самодельная фок-мачта раскололась и теперь раскачивалась. Морякам срочно пришлось искать убежище в лагуне другого острова, к западу от залива Чипа. Флотилия прошла едва ли морскую милю.

На следующий день Балкли попросил добровольцев вернуться на барке на остров Вейджер и забрать выброшенную брезентовую палатку на случай, если им впоследствии понадобится дополнительная парусина. И в этом Байрон внезапно увидел шанс. Он вызвался пойти с группой, как и гардемарин Кэмпбелл, и в тот же день они с восемью другими моряками отправились в путь. Кэмпбелл разделял опасения Байрона, и, пока двух молодых гардемаринов швыряло из стороны в сторону и обдавало брызгами, они принялись сговариваться. Байрон считал, что, если они хотят избежать пятна позора, надо вернуться к Чипу. Кэмпбелл согласился, пробормотав, что сейчас самое время.

Надеясь уйти с баркой, заговорщики попытались завербовать других людей на борту, в том числе нескольких бывших сторонников Чипа. Тех тоже потрясло оставление капитана. Опасаясь, что их повесят, если они когда-нибудь вернутся домой, они примкнули к заговору.

Гребя вместе с остальными, Байрон все больше беспокоился: а если Балкли и его люди заподозрят, что они не собираются возвращаться? Дезертирство устроило бы народ – больше места в лодках и меньше голодных ртов, – но вот потеря барки… Это, вне всякого сомнения, приведет Балкли и команду в ярость.

Наступила ночь. Байрон и сотоварищи с тревогой бороздили волны в темноте, пока наконец не заметили мерцающие вдалеке огоньки. Это костры в поселении Чипа. Отряд благополучно вернулся на остров Вейджер.

Чип был поражен прибытием этих людей, а узнав, что они решили остаться, казалось, приободрился. Он пригласил Байрона и Кэмпбелла в свое жилище, и вместе с хирургом Эллиотом и лейтенантом морской пехоты Гамильтоном они засиделись допоздна, с надеждой обсуждая, какие перспективы открывались перед ними теперь, когда они избавились от бунтовщиков. На острове было два десятка человек: тринадцать в главном поселении и еще семеро – в лагере ренегатов. У Чипа и его группы теперь была как минимум одна пригодная лодка – барка, – а еще можно починить ялик.

Однако когда Байрон проснулся на следующее утро, он столкнулся с мрачной реальностью. Ему нечего было надеть, кроме шляпы, рваных штанов и ветхой жилетки. Его ботинки развалились. Но что самое печальное – у него не было никаких запасов еды – даже «мясного пирога». И у остальных вернувшихся с ним моряков тоже ничего не было. Скудные пайки хранились на «Спидуэлле» у тех самых людей, которых Байрон и сотоварищи обманули.

Чип поделился оставленным ему мясом – оно было гнилым, и его в любом случае надолго не хватило бы. Постоянно следовавший прихотям начальства Байрон попытался наконец сформулировать собственный план. Он решил, что должен вернуться к мятежникам и потребовать причитающуюся его отряду долю еды. Это было рискованно, возможно, даже безрассудно, но что еще оставалось?

Когда Байрон предложил эту идею, Чип предупредил, что его враги захотят отомстить и завладеют баркой, снова оставив их ни с чем. Обдумав слова капитана, Байрон сказал, что он, Кэмпбелл и небольшая группа могут пристать на барке к берегу на некотором расстоянии от лагуны. Потом большинство из них будут охранять лодку, а они с Кэмпбеллом пойдут к группе Балкли. Конечно, те могут им отомстить, но искушение едой было слишком сильно. При поддержке Чипа Байрон и его небольшая группа тем же утром отправились в путь.

Добравшись до острова, где расположился Балкли и команда, заговорщики спрятали барку в укромном месте. Байрон и Кэмпбелл попрощались с товарищами и пустились в трудный поход. Они брели через топкие болота и непролазные леса, пока ночью не достигли края черной лагуны. В темноте они услышали голоса. Большинство мятежников, включая предводителей, Балкли и Бейнса, обретались на берегу в поисках пищи – в этом вечном искании.

Балкли, казалось, был сбит с толку внезапным появлением двух гардемаринов. Почему они прибыли по суше и без барки? Байрон, собрав все свое мужество, заявил, что они не покинут Чипа. Балкли, казалось, был уязвлен отступничеством Байрона. Он предположил, что либо Байрона принудил Кэмпбелл, либо гардемарин-аристократ возвратился к укоренившимся порядкам класса и иерархии. (В дневнике Балкли есть такой завуалированный комментарий: «…достопочтенный мистер Байрон»[584] не может приспособиться к тому, чтобы «быть откровенным с народом».)

Когда Байрон и Кэмпбелл попросили еды для своей группы, Балкли и Бейнс потребовали сообщить, где находится барка. Кэмпбелл ответил, что они намерены оставить лодку себе – в конце концов, она предназначалась для перевозки десяти потерпевших кораблекрушение, а теперь эти самые десятеро решили остаться с Чипом. Один из мятежников рявкнул: «Будьте вы прокляты!»[585] – и добавил, что, если барку не вернут, пищи не будет.

Байрон обратился напрямую к остальным морякам, но те пригрозили расправой – они отправят за заговорщиками катер. Байрон отошел, потом, расстроенный, вернулся и попросил снова. Бесполезно. Он удивлялся, как люди могут быть столь жестоки. Когда Байрон уходил, с него порывом ветра сорвало шляпу. Матрос Джон Дак подошел к своему старому товарищу и великодушно отдал ему свою.

Байрона это проявление доброты поразило.

– Джон! – проговорил он. – Благодарю тебя[586].

Однако, уверяя, что не может оставить Дака без шляпы, Байрон вернул ее.

Затем Байрон вместе с Кэмпбеллом поспешил обратно на барку. Заговорщики вышли в море, время от времени оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не преследует ли их сверкающий пушками катер.

Глава восемнадцатая

Порт Божьего Милосердия

Когда ветер стих, Балкли и его народ на двух оставшихся лодках отправились в путь. Поселение капитана Чипа было неподалеку, но Балкли проигнорировал просьбы захватить барку и вместо этого повел своих людей в другом направлении – на юг, к Магелланову проливу. Больше оглядываться назад нельзя.

По мере того как лодки продвигались вперед, даже таким старым морским волкам, как Балкли, стало ясно – нынешнее путешествие не похоже ни на что из того, что им когда-либо доводилось испытывать. «Спидуэлл» ненамного превосходил оригинальный баркас, рассчитанный на двадцать гребцов и транспортировку припасов на короткие расстояния. Теперь «Спидуэлл» был забит бочонками с водой, которой им должно было хватить на месяц, а также оружием и боеприпасами для отражения нападения. Больше всего на судне было людей – они теснились на носу, вокруг мачт, у румпеля, в трюме под палубами. Лодка выглядела так, словно ее наскоро оснастили человеческими конечностями.

У пятидесяти девяти человек на борту не было места, чтобы лечь, с трудом получалось передвигаться, и такие тривиальные задачи, как поднять парус, требовали значительных усилий и недюжинной ловкости. Матросы с трудом протискивались, чтобы сменить товарищей на вахте. Трюм был темным, промозглым и напоминал гроб. Чтобы помочиться или испражниться, приходилось наклоняться за борт. Одно лишь зловоние мокрой одежды заставило Балкли написать: «Воздух, которым мы дышим, до такой степени тошнотворен, что человеку кажется, что жить невозможно»[587].

Отягощенный человеческим грузом и припасами корпус сидел в море настолько низко, что корма возвышалась над ватерлинией всего на десять сантиметров. Даже небольшие волны перехлестывали через планшири и окатывали людей, а при неспокойном море команду на палубе едва не смывало за борт при каждом крене.

Двадцати пассажирам катера, включая казначея Томаса Харви, приходилось еще хуже. Лодка была семь с небольшим метров в длину и еще менее устойчива на волнах, которые во время сильных штормов поднимались намного выше ее единственной мачты. Сгрудившись на жестких узких досках, люди буквально подпрыгивали на каждой волне. Внизу не было места, где члены экипажа могли бы укрыться, и по ночам они иногда забирались на «Спидуэлл», чтобы поспать, в то время как катер тащили на буксире сзади. В такие моменты на баркас набивался семьдесят один человек.

Мало того что утлые суденышки пересекали одни из самых бурных морей на земле, так еще и многие из людей на борту находились при смерти. «Большинство людей на борту настолько равнодушны к жизни, что им действительно кажется совершенно неважным, будут ли они жить или умрут, – писал Балкли, – и уговорить любого из них выйти на палубу, чтобы помочь выживанию, можно только мольбой»[588]. Для Балкли руководство людьми в таких обстоятельствах было чрезвычайно сложной задачей. Усугубляла ситуацию и необычная расстановка сил – хотя бо́льшая часть капитанских обязанностей легла на плечи Балкли, официально командиром оставался лейтенант Бейнс.

Тридцатого октября, через две недели после начала путешествия, люди попали в очередной шквал. Когда над Тихим океаном проносились ветры, а над ними разбивались волны, Балкли заметил на гористой береговой линии на востоке узкий канал. Он подумал, что тот может привести к безопасной гавани, но его окружали скалы – точь-в-точь как те, что проделали дыру в «Вейджере». Балкли часто советовался с Бейнсом по причине их договоренности и с плотником Камминсом. Вдобавок такие консультации казались хорошим способом подчеркнуть разницу между Балкли и Чипом.

Балкли оказался перед лицом своего первого важного тактического решения: оставаться в открытом океане или попытаться проскользнуть между скалами. «Перед нашими глазами нет ничего, кроме смерти, если мы останемся в открытом море, и такая же перспектива при столкновении с сушей»[589], – отметил он. Корабли бросало все сильнее, и в итоге он выбрал канал: «Вход в него настолько опасен, что ни один смертный не решился бы им воспользоваться, не будь его случай столь же безнадежным, как наш».

Приблизившись к протоке, люди услышали угрожающий рев – буруны разбивались о рифы. Одна ошибка – и они пойдут ко дну. Наблюдатели всматривались в глубь в поисках подводных камней, а другие члены экипажа управлялись с парусами. Балкли, собравшись с духом и выкрикивая приказы, вел команду через лабиринт утесов. Наконец они очутились в защищенной скалами гавани с кристально чистыми водопадами. Места было так много, хвастался Балкли, что тут мог расположиться весь британский флот.

Однако наслаждаться триумфом было некогда. Несколько человек на катере отправились набрать пресной воды и любых моллюсков – или, как выразился Балкли, «то, что Провидение посылает нам в пути»[590]. А затем матросы вновь отправились в бушующее море.

В ноябре во время сильного ливня Балкли подал команде катера сигнал держаться поближе. Вскоре после этого на катере сломался грот, а сама лодка пропала. Балкли и его спутники лавировали взад и вперед, высматривая катер всякий раз, когда «Спидуэлл» поднимался над волнами. Увы. Должно быть, лодка затонула вместе с экипажем – двенадцатью моряками. Наконец, когда сам «Спидуэлл» зловеще закачался, Балкли и Бейнс сдались и нырнули в бухту на побережье.

Балкли пережил горе от потери людей, фактически находившихся под его командованием, и, несмотря на стесненные условия, достал свой журнал и скрупулезно записал их имена. Среди погибших были Харви, казначей, и Ричард Фиппс, искусный строитель плотов.

Из-за низкого киля и тяжелого корпуса «Спидуэлл» нельзя было подвести слишком близко к скалистому берегу, а без катера невозможно было отправить людей на берег на охоту за пропитанием. Мало кто из них умел плавать. «Сейчас мы находимся в самом плачевном состоянии»[591], – признался Балкли.

Пятого ноября они попытались выйти в море, но были отброшены штормом. Снова пойманные в ловушку на лодке и терзаемые голодом, они с тоской глядели на мидий на скалах. В конце концов боцман Кинг схватил несколько весел и пустые бочонки, скрепил их вместе веревкой и спустил странного вида приспособление в воду.

Боцман и еще двое мужчин направили импровизированный плот к берегу. Они прошли всего несколько метров, и тут волна подкинула плот и выбросила людей в море. Они боролись за жизнь. Двоих вытащил из воды экипаж «Спидуэлла», самому Кингу удалось ухватиться за свое неказистое плавсредство и пробиться к берегу. В тот же вечер он вернулся с тем, что смог раздобыть, и рассказал, что видел на пляже пустой бочонок из-под провизии, похоже, брошенный британским флотом. Потерпевшие кораблекрушение посерьезнели, спрашивая себя, не затонуло ли другое судно, возможно, даже флагман коммодора Ансона «Центурион», подобно «Вейджеру».

На следующее утро, когда Балкли со спутниками возобновили путешествие, они заметили в бесплодном океане белую полоску, то опускающуюся среди волн, то снова поднимающуюся. Это был парус катера! Лодка была цела, и в ней находилась дюжина членов экипажа – промокшие и замершие, но живые. Чудесное воссоединение, как писал Балкли, вдохнуло в них всех «новую жизнь»[592].

Направившись в бухту и задействовав катер для сбора моллюсков, они попытались немного отдохнуть. Катер привязали канатом к корме «Спидуэлла», а вся его команда, за исключением матроса Джеймса Стюарта, забралась на «Спидуэлл», чтобы поспать.

В два часа ночи канат оборвался, и катер унесло. Балкли и несколько человек выглянули в промозглую тьму – Стюарт был в лодке, мчащейся к рифам. Его окликали, но тщетно – он был слишком далеко, чтобы услышать крики. Вскоре катер – на этот раз, без сомнения, – сгинул навсегда, разбившись о скалы.

Моряки потеряли не только еще одного товарища, но и средство, позволяющее сойти на берег за пропитанием. Более того, семьдесят потерпевших кораблекрушение теперь должны были день и ночь тесниться на «Спидуэлле». «Сильное беспокойство среди людей, многие из них отчаялись обрести избавление»[593], – писал Балкли.

На следующий день одиннадцать человек, в том числе Фиппс, вместо продолжения плавания на казавшемся обреченным «Спидуэлле» попросили высадить их в этой пустынной части света. Балкли и Бейнс, всегда отдававшие себе отчет в юридических последствиях, составили акт для лордов Адмиралтейства, в котором говорилось, что одиннадцать человек добровольно приняли решение и освободили «всех лиц от ответственности за то, что они высадили нас на берег»[594]. Балкли записал в дневнике, что эти люди уходят, чтобы «сохранить себя и нас»[595].

Балкли подвел лодку как можно ближе к берегу, и одиннадцать человек спрыгнули с нее. Он наблюдал, как они подплывают к безжизненному участку суши. «Спидуэлл» продолжал свой путь.

* * *

Десятого ноября, почти через месяц после того, как они вышли с острова Вейджер и преодолели свыше шестисот километров, Балкли заметил цепочку маленьких бесплодных островов. Ему показалось, что это те самые острова, которые сэр Джон Нарборо описал как находящиеся в северо-западном входе Магелланова пролива. К югу, на противоположной стороне, располагался еще один унылый остров с темными скалистыми зубчатыми горами. Балкли предположил, что это, должно быть, остров Запустения, которому Нарборо дал такое название потому, что это была «такая пустынная земля, какую только можно представить»[596]. Основываясь на этих наблюдениях и своих расчетах широты «Спидуэлла», Балкли практически не сомневался, что они достигли Магелланова пролива.

Повернув «Спидуэлл» на юго-восток, стоя в шаге от реализации своего плана, Балкли испытал чувство, которое он редко признавал, – абсолютный страх. «Такого моря, как здесь, я никогда в жизни… не видел»[597], – заметил он. Ветер дул с силой тайфуна, а воды, казалось, воюют сами с собой. Балкли полагал, что наблюдал впадающий в пролив Тихий океан и вытекающий из пролива Атлантический океан – находясь в том самом месте, где британский пират Фрэнсис Дрейк попал в «невыносимую бурю», как назвал ее капеллан на борту его корабля. (Капеллан писал, что Бог, видимо, «настроен против нас» и «не отменит Своего приговора, пока не похоронит наши тела, а также корабли в бездонной глубине бушующего моря»[598].) Волны начали поглощать «Спидуэлл» от кормы до носа, от корпуса до верхушек мачт. Одна развернула «Спидуэлл» более чем на двадцать градусов, потом – на пятьдесят, потом – на восемьдесят, пока он не вышел из ветра – полностью лежа на боку, с мачтами и парусами, прижатыми к воде. Когда лодка заскрипела, прогнулась и ее залило, Балкли подумал, что им не выплыть. После всего, через что он прошел, после всех жертв и грехов он лицом к лицу столкнулся с перспективой напрасной смерти – утонуть, так и не увидев больше семью. Тем не менее «Спидуэлл» медленно выправлялся, паруса поднимались по мере того, как вода выливалась с палубы и трюма.

Каждая кратковременная передышка, казалось, усиливала мессианский пыл Балкли. Он писал о шторме: «Мы искренне молились о том, чтобы он прекратился, ибо ничто другое не могло спасти нас от гибели»[599]. В том, что он описал как «благодать света», они мельком увидели бухту и попытались до нее добраться, прорвавшись сквозь буруны. «Мы были окружены камнями, причем так близко, что человек мог бы бросить на них галету», – заметил он. Они проскользнули в бухточку, спокойную, как мельничный пруд. «Мы назвали эту гавань портом Божьего Милосердия, считая наше сегодняшнее спасение чудом, – писал Балкли. – Самые оставленные из нас больше не сомневаются во Всемогущем и пообещали изменить свою жизнь»[600].

* * *

С каждым новым днем испытаний люди становились все мрачнее и неуправляемее. Они постоянно требовали дополнительных пайков… Балкли и Бейнс оказались в том же безвыходном положении, что и Чип. «Если мы не будем чрезвычайно предусмотрительны в отношении выдачи провизии, неизбежно умрем с голоду»[601], – заметил Балкли. Люди, которые когда-то шли за ним с таким рвением, с такой преданностью, теперь, по его же выражению, казалось, «созрели для мятежа и разрушения»[602]. Он добавил: «Мы не знаем, что делать, чтобы подчинить их какому-либо командованию, они настолько нас истерзали, что жизнь нам не мила».

Вместе с Бейнсом и Камминсом он изо всех сил старался поддерживать порядок. Подписанные членами группы статьи устава санкционировали оставление на произвол судьбы всех зачинщиков волнений. Однако Балкли придумал угрозу совсем иного рода: если неподобающее поведение продолжится, он вместе с Бейнсом и Камминсом потребует, чтобы на берег высадили их, а остальных предоставят своей судьбе на лодке. Экипаж знал, что Балкли незаменим – никто другой не мог так одержимо прокладывать курс и сражаться со стихией, – поэтому его угроза подействовала отрезвляюще. «Народ пообещал подчиняться власти, и, похоже, ему стало намного легче»[603], – писал Балкли. Чтобы еще больше умиротворить команду, он выдал еще немного муки из запасов, отметив, что многие едят ее «в сыром виде, как только получили»[604].

Тем не менее люди умирали. Среди жертв был шестнадцатилетний юноша Джордж Бейтман. «Этот бедолага голодал и погиб, буквально превратился в скелет, – писал Балкли, добавляя: – Еще несколько человек в таком же жалком состоянии, и без скорейшего подкрепления их ждет та же участь»[605].

Он старался утешить страждущих, но они больше всего хотели есть. Один двенадцатилетний юнга умолял близкого товарища дать ему немного муки, говоря, что иначе он не доживет до Бразилии, но его сослуживец по кораблю был непреклонен. «Те, кто не испытал тех трудностей, с которыми столкнулись мы, – писал Балкли, – удивятся, сколь бессердечными могут быть люди. Даже видя, как у них на глазах товарищи умирают от голода, они не помогают им. Голод лишает всякого сострадания»[606]. Мучения юнги закончились только тогда, когда «небеса послали ему на помощь смерть».

Четырнадцатого ноября «Спидуэлл» попал в загадочный лабиринт каналов и лагун. Бейнс обвинил Балкли в том, что он ошибся с входом в пролив. Неужели они потратили впустую две недели, идя не по тому пути? Балкли возразил, что «если и есть такое место в мире, как Магелланов пролив, то мы сейчас находимся в нем»[607].

Однако столкнувшись с растущими возражениями, он развернул лодку и направился обратно тем же путем, которым они пришли. Один морской пехотинец повредился рассудком, принялся истерически смеяться, пока не затих и не упал замертво. Вскоре после этого умер еще один человек, а затем еще один. Их тела бросили в море.

Выжившим потребовалось почти две недели, чтобы повторить свой путь, и только тогда они поняли, что с самого начала нашли пролив. Теперь им предстояло снова плыть на восток.

Возможно, Чип был прав – похоже, следовало идти на север.

Глава девятнадцатая

Преследующий

Чип не отказался от своего плана воссоединиться с коммодором Ансоном и эскадрой. Он заключил союз с последним из ренегатов – и отчаяние может породить единство. Пережившая очередную смерть объединенная группа насчитывала девятнадцать человек, включая Байрона, Кэмпбелла, лейтенанта морской пехоты Гамильтона и хирурга Эллиота. Прошло два месяца с тех пор, как остальные покинули остров, а Чип и оставшиеся люди жили в поселении и добывали морские водоросли, а иногда морских птиц.

Чип, избавленный от того, что Байрон назвал «мятежными поползновениями, угрозами и волнениями неуправляемой команды»[608], казался обновленным, увлеченным, живым. «Сейчас он очень приободрился, – заметил Кэмпбелл, – ходил повсюду за дровами и водой, разводил костры и оказался превосходным поваром»[609]. Чип и остальные люди, пользуясь навыками, которые они приобрели при ремонте баркаса, смогли починить разбитый ялик и укрепить потрепанную барку. Тем временем из затонувшего «Вейджера» выловили три бочонка говядины, и Чипу удалось сохранить часть мяса для предстоящего путешествия. «Тогда я начал питать большие надежды»[610], – писал Чип в дневнике. Теперь все, что требовалось ему и другим людям, – это чтобы утих шторм, тогда они смогут отправиться в путь.

Пятнадцатого декабря Чипа разбудил проблеск света – сквозь тучи пробивалось солнце. Вместе с Байроном и еще несколькими людьми он поднялся на гору Несчастья и оглядел горизонт. Вдалеке виднелись бурные волны. Но людям не терпелось бежать с острова. Многие из них, напуганные бесконечным невезением, были убеждены, что, поскольку никто не похоронил моряка, которого Джеймс Митчелл убил на горе Несчастья, его дух преследует их. «Однажды ночью нас встревожил странный вопль, похожий на крик утопающего, – писал Байрон. – Многие из нас выбежали из хижин к берегу, откуда доносился шум, и мы разглядели, но смутно (ибо в лунном свете) нечто напоминающее человека, плывущего наполовину высунувшись из воды. Звук, который издавало это существо, был настолько не похож ни на одно животное, которое доводилось слышать раньше, что он произвел на людей большое впечатление, и они часто вспоминали об этом привидении во время своих бедствий»[611].

Потерпевшие кораблекрушение начали укладывать немногочисленные припасы в семиметровую барку и пятиметровый ялик. Эти суда представляли собой открытые лодки с поперечными досками вместо скамеек. У каждого была единственная короткая мачта, позволявшая идти под парусом, но главным движителем должны были служить весла. Чип втиснулся в барку вместе с Байроном и еще восьмерыми. В путанице тел, веревок, парусов, бочонков с едой и водой у каждого из них не было и полуметра свободного пространства. Кэмпбелл, Гамильтон и еще шестеро точно так же втиснулись в ялик, толкая соседей локтями и коленями.

Чип взглянул на поселение. Все, что осталось, – это несколько разбросанных, продуваемых ветром убежищ – свидетельства борьбы не на жизнь, а на смерть, которые вскоре будут сметены стихией. Капитану не терпелось уйти – как он выразился, тоска наполнила «все мое сердце»[612]. По его сигналу Байрон и остальные отчалили с острова Вейджер, пустившись в долгое и опасное путешествие на север. Им предстояло пройти больше ста пятидесяти километров по заливу Боли, а затем – свыше четырехсот вдоль побережья Тихого океана до острова Чилоэ.

Вскоре начался проливной дождь, с запада подул холодный и пронизывающий ветер. Лавины волн накрывали лодки, и Чип приказал Байрону и остальным помешать потопу, сформировав живую стену спиной к морю. Вода продолжала прибывать, заливая суда. Моряки не успевали достаточно быстро вычерпывать воду шляпами и руками, и Чип знал, что, если они не облегчат и без того перегруженные лодки, те затонут во второй раз у острова Вейджер. И людям пришлось совершить немыслимое: выбросить за борт почти все припасы, в том числе драгоценные бочонки с продовольствием. Изголодавшиеся, они смотрели, как прожорливое море поглощает их последние припасы.

К ночи моряки добрались до бухты. Они сошли на берег и поднялись в горы, надеясь найти укрытие для сна, но в конце концов рухнули спать прямо под открытым небом. Многие, прежде чем заснуть, думали о своих убежищах на острове Вейджер. «Здесь у нас нет другого дома, кроме огромного мира, – писал Кэмпбелл. – Ударил такой сильный мороз, что к утру некоторые из нас чуть не умерли»[613].

Чип знал, что нужно продолжать плавание, и поторапливал людей вернуться в лодки. Они гребли час за часом, день за днем, иногда останавливаясь, чтобы счистить водоросли с подводных скал и приготовить блюдо из того, что они называли «морской кашей». Когда ветер сменился на южный, они поплыли по ветру, расправив паруса из сшитых вместе полотнищ.

За девять дней после выхода с острова Вейджер они прошли на север больше полутора сотен километров. На северо-западе виднелась вершина мыса с тремя огромными выступающими в море утесами. Они были почти в конце залива, самое худшее в путешествии они, несомненно, выдержали.

Чип и его люди остановились на берегу, чтобы поспать, а когда проснулись на следующее утро, поняли, что на дворе декабрь. Они отпраздновали Рождество минимумом «морской каши» и чашками свежей речной воды – «адамова вина», как они ее называли, потому что это было все, что Бог дал Адаму для питья. Чип выпил за здоровье короля Георга II.

Путешествие продолжалось. Через несколько дней люди спустились на мыс, самую критическую точку маршрута. Сходящиеся здесь моря бурлили от непреодолимых течений и колоссальных волн с пенистыми вершинами, которые Кэмпбелл называл белоснежнейшими. Чип приказал матросам спустить паруса, пока они не перевернулись, и налечь на весла.

Чип подгонял людей. Спустя несколько часов они поравнялись с первым из трех утесов, но вскоре волны и течение отбросили утлые суденышки назад. Попытка засветло отойти в ближайшую бухту тоже провалилась – матросы слишком устали, поэтому все заснули в лодках, лежа на веслах. После восхода солнца люди отдыхали в бухте, пока Чип не приказал снова попытаться добраться до мыса. Нужно налечь на весла ради своего короля и страны. Ради жен, сыновей и дочерей, матерей и отцов, возлюбленных и друг друга. На этот раз потерпевшие кораблекрушение достигли второй скалы, однако их вновь отбросило назад, и они вернулись в бухту.

На следующее утро условия были столь суровы, что у Чипа не оставалось сомнений: никто не рискнет обходить мыс, поэтому он приказал отправиться к берегу на поиски пищи. Нужно набраться сил. Один из потерпевших кораблекрушение наткнулся на тюленя, поднял мушкет и застрелил его. Моряки приготовили его на костре, отрывая и пережевывая куски жира. Ничего не пропало впустую. Байрон даже сделал обувь из шкур, обмотав ими свои почти обмороженные ноги.

Шлюпки стояли на якоре недалеко от берега, и Чип назначил по два человека на каждое судно для несения ночной вахты. Байрону выпало дежурить на барке. Но и он, и другие были разморены едой и заснули в блаженном предвкушении: может быть, завтра они наконец обойдут мыс.

* * *

Что-то с глухим стуком ударило в барку. «Я был… разбужен необычным движением лодки и ревом бурунов со всех сторон вокруг нас, – писал Байрон. – В то же время я услышал пронзительный крик»[614]. Как будто снова появился призрак с острова Вейджер. Крики доносились с ялика, стоявшего на якоре в нескольких метрах от них, и Байрон успел вовремя обернуться и увидеть, как лодку с двумя моряками на борту переворачивает волна. Ялик затонул. Одного человека прибоем выбросило на берег, другой утонул.

Байрон ожидал, что в любой момент перевернется его лодка. Вместе со своим спутником он поднял якорь и греб, направив нос барки к волнам, стараясь не подставить под удар борт и ожидая, когда уляжется буря. «Здесь мы провели весь следующий день, в огромном море, не зная, какова будет наша судьба»[615], – писал он.

* * *

Добравшись до берега, они собрались с Чипом и другими выжившими. Теперь группа насчитывала восемнадцать человек, но без ялика уже не было места, чтобы перевезти их всех. На барке с трудом поместятся еще трое, но четверым придется остаться – иначе погибнут все.

Выбор пал на четверых морских пехотинцев. Солдаты, они не обладали навыками плавания под парусом. «Морские пехотинцы были помешаны на том, что не несут никакой службы на борту[616], – признался Кэмпбелл, отметив: – Это было печально, но нас вынудила необходимость»[617]. Он записал фамилии всех морских пехотинцев: Смит, Хоббс, Хертфорд и Кросслет.

Чип дал им ружья и сковороду. «Наши сердца обливались кровью от сострадания к ним», – написал Кэмпбелл. Когда барка отплыла, четверо морских пехотинцев стояли на берегу, трижды прокричав им приветствие: «Боже, благослови короля!»

* * *

Через шесть недель после того как Чип и его группа покинули остров Вейджер, они в третий раз добрались до мыса. Море бушевало сильнее, чем когда-либо, но капитан поманил людей вперед, и они проплыли мимо одного утеса, потом другого. Оставался последний. Они почти миновали его. Но экипаж рухнул, измученный и разбитый. «Поняв, что ни одна лодка не может обогнуть мыс, люди упали на весла, пока лодка не оказалась очень близко к бурунам, – писал Байрон. – Я думал, что они хотят сразу покончить со своими жизнями и страданиями»[618]. Какое-то время никто не шевелился и ничего не говорил. Они были почти у самых бурунов, рев прибоя оглушал. «Наконец капитан Чип сказал, что люди должны либо немедленно погибнуть, либо упорно грести».

Моряки взялись за весла, напрягаясь ровно настолько, чтобы не налететь на камни и развернуть лодку. Как заметил Байрон, «теперь мы смирились со своей судьбой»[619], отказавшись от «всех мыслей о дальнейших попытках обогнуть мыс»[620]. Многие моряки объяснили свои неудачи тем, что не похоронили товарища на острове Вейджер. Потерпевшие кораблекрушение вернулись в бухту в надежде найти хотя бы морских пехотинцев. Почему-то они решили, что втиснут их на борт. Как писал Кэмпбелл: «Мы считали, что если лодка утонет, то нам до́лжно освободиться от той жалкой жизни, которую мы влачили, и умереть всем вместе»[621].

Но кроме лежащего на берегу мушкета, от морских пехотинцев не осталось и следа. Они, несомненно, погибли, но где их тела? Потерпевшие кораблекрушение искали способ почтить память четырех товарищей. «Эту бухту мы назвали бухтой Морской Пехоты»[622], – написал Байрон.

Чип хотел предпринять последнюю попытку обогнуть мыс. Они были так близко, и капитан был уверен: его план увенчается успехом, стоит им только преодолеть это испытание. Но моряки больше не желали терпеть его всепоглощающую одержимость и решили вернуться туда, откуда давно пытались сбежать: на остров Вейджер. «Теперь мы утратили всякую надежду когда-либо вернуться на родину»[623], – писал Кэмпбелл, и они предпочли провести свои последние дни на острове, ставшем «своего рода домом».

Чип неохотно согласился. Потребовалось почти две недели, чтобы вернуться на остров. Вся эта катастрофическая вылазка длилась уже два месяца. За время путешествия они доели последние остатки провианта, Байрон съел даже прогорклую, дурно пахнущую тюленью шкуру, которой обматывал ноги. Он услышал, как несколько потерпевших кораблекрушение перешептывались о жеребьевке и «предании одного человека смерти ради выживания остальных»[624]. Это было посерьезнее уже имевшего место ранее поедания отдельными моряками трупов. Это было убийство товарища ради пропитания – ужасный ритуал, позже нарисованный живым воображением поэта лорда Байрона:

Пришла минута жребии тянуть,

И на одно короткое мгновенье

Мертвящую почувствовали жуть

Все, кто мечтал о страшном насыщенье[625],[626].

И все же потерпевшие кораблекрушение не смогли зайти так далеко. Вместо этого они, шатаясь, взобрались на гору Несчастья и нашли разложившееся тело своего товарища – человека, чей дух, как они верили, их преследовал. Они вырыли яму и похоронили его. После этого вернулись в поселение и затаились, прислушиваясь к ровному шуму моря.

Глава двадцатая

«День нашего спасения»

Балкли и еще пятьдесят восемь потерпевших кораблекрушение, вернув «Спидуэлл» на прежний курс, медленно дрейфовали по Магелланову проливу к Атлантике. Разбитый, протекающий «Спидуэлл» не мог идти круто к ветру, и Балкли изо всех сил старался держать курс. «Любому мыслящему человеку одного лишь зрелища того, что лодка не поворачивает в наветренную сторону, достаточно, чтобы прийти в уныние»[627], – написал он, добавив, что судно продолжало «столь жалкое плавание».

Балкли исполнял обязанности главного штурмана – без подробной карты региона он собирал воедино подсказки о ландшафте из отчета Нарборо и сопоставлял их с собственными наблюдениями. Ночью с кружащейся от голода и усталости головой он «читал» по звездам, определяя широту судна, в течение дня оценивал его долготу счислением пути, а после сравнил эти координаты с приведенными Нарборо – еще одним элементом головоломки. Типичная запись в его дневнике гласила: «В восемь часов увидел два скальных выступа, отстоящих на две лиги [девять с лишним километров] от напоминающего старый за́мок участка суши»[628].

По мере продвижения по проливу, иногда под парусом, иногда на веслах, он и его люди проходили мимо сероватых лесистых холмов и голубых ледников, а вдали виднелись Анды с их бессмертными снежными шапками. Как позже писал Чарльз Дарвин, именно при взгляде на эту береговую линию «сухопутного человека неделю преследовали видения кораблекрушений, опасностей и смерти»[629]. На одном из утесов потерпевшие кораблекрушение заметили двух индейцев в головных уборах с белыми перьями, туземцы лежали на животе и смотрели на них сверху вниз до тех пор, пока не скрылись из виду. Балкли и его народ миновали мыс Фроуард, самую южную точку континентальной части материка, где два рукава пролива – один из Тихого океана, другой из Атлантики – сходятся воедино. Отсюда водный путь резко поворачивает на северо-восток. Пройдя по нему более тридцати километров, Балкли и его люди наткнулись на порт Голода – еще одно проявление имперской гордыни. В 1584 году испанцы, полные решимости взять под контроль доступ к проливу, попытались основать здесь колонию с тремя сотнями поселенцев: солдат, францисканских монахов, женщин и детей. Однако морозной зимой у них закончилась еда. Прибывшая через три года новая экспедиция обнаружила, что большинство колонистов «умерли, как собаки, в своих домах»[630], а вся деревня, по словам очевидца, «провоняла трупами и мертвечиной».

Когда 7 декабря 1741 года Балкли и его отряд миновали развалины порта Голода, прошло почти два месяца с тех пор, как они покинули остров Вейджер. Без еды и пресной воды им тоже грозила гибель.

Спустя два дня на лесистом берегу они заметили стадо гуанако. Обладавший острым взглядом хищника Балкли описал это животное – дикого родственника ламы – как «не уступающее размером любому английскому оленю, длинношее, а головой, ртом и ушами напоминающее овцу»[631]. У существа, добавил он, «очень длинные стройные ноги, раздвоенные, как у оленя, копыта, короткий пушистый хвост красноватого цвета». Отметив, что эти животные очень «проворны, с прекрасным зрением, крайне пугливы, и их трудно подстрелить», он все же попытался подвести «Спидуэлл» достаточно близко, чтобы некоторые из моряков с ружьями могли вброд добраться до берега. Но ветры, дувшие с гор, вынудили его отступить. Стадо унеслось прочь, люди продолжили свой путь.

Как и описывал Нарборо, пролив начал сужаться. Балкли понял, что они вошли в так называемое первое сужение. В самом широком месте пролив достигал примерно тридцати километров, но здесь убывал до двух. Идти по самому узкому месту пролива было опасно. Из-за приливов и отливов уровень воды менялся на без малого сорок футов, здесь часто дули встречные ветры, а течения достигали скорости восемь узлов. Потерпевшие кораблекрушение начали плыть по протоке длиной в четырнадцать километров ночью и напряженно всматривались в темноту. Несколько часов они маневрировали между окутанными тьмой берегами, пытаясь обойти отмели и уменьшить постоянный дрейф лодки в подветренную сторону, пока на рассвете не выбрались из протоки.

Одиннадцатого декабря, когда они шли на веслах дальше, Балкли заметил вдалеке отвесный берег с несколькими величественными белыми утесами. Его пронзила дрожь узнавания. Это был мыс Одиннадцати тысяч девственниц, который он миновал с эскадрой Ансона почти год назад по пути к мысу Горн. Балкли и его отряд достигли восточного устья пролива и вышли в Атлантику. Они не только преодолели 563-километровый внутренний канал на посудине, которая чудом держалась на воде, но и благодаря замечательному трепету Балкли перед навигацией, даже с учетом первоначального фальстарта, потратили всего тридцать один день – на неделю быстрее, чем Фердинанд Магеллан и его армада. Однако порт Рио-Гранде, ближайший бразильский населенный пункт, находился более чем в 2570 километрах к северу, и, чтобы туда добраться, им придется идти вдоль контролируемого Испанией (ныне аргентинского) берега, а это означало, что они столкнутся с дополнительной опасностью пленения. Кроме того, из еды у них оставалось только немного отсыревшей муки.

Моряки решили, что им ничего не остается, кроме как рискнуть высадить охотничий десант, и взяли курс на залив, где Нарборо увидел и описал островок с тюленьей лежкой. Шестнадцатого декабря они вошли в бухту, известную как порт Желания. Балкли заметил на берегу «остроконечную, очень похожую на гребца скалу, выглядящую как произведение искусства, установленное в качестве ориентира»[632]. Не увидев никаких признаков испанцев, он направился вглубь гавани. Вскоре они нашли маленький остров: на нем, словно недвижимые со времен Нарборо, развалились многочисленные тюлени. Балкли удалось бросить якорь достаточно близко к берегу, чтобы самому и остальным морякам, включая не умевших плавать, можно было с ружьями перелезть через борт и зайти в воду по шею. Едва ступив на остров, они начали в исступлении стрелять тюленей. Мясо коптили на костре – «народ ел с жадностью»[633], как выразился Балкли.

Вскоре многие попадали с ног от таинственной болезни. Вероятно, их поразил недуг, сегодня известный как синдром возобновления питания, при котором голодный человек после внезапного приема большого количества пищи может потерять сознание и даже умереть. (Этот синдром ученые позднее обнаружили у бывших узников концлагерей.) Несколько порций тюленины убили казначея Томаса Харви, и еще как минимум один потерпевший кораблекрушение умер, съев то, что считал своим спасением.

Выжившие продолжили плавание вдоль побережья на север. Запасы тюленины стремительно таяли. Балкли не смог помешать многим из моряков расправиться с последними крохами. Вскоре еда закончилась. «Уйти отсюда без еды и питья – верная смерть»[634], – писал Балкли.

В очередной раз они попытались высадить охотничий отряд. Но море было настолько неспокойным, что им пришлось встать на якорь вдали от берега. Чтобы добраться до суши, надо было переплыть через буруны. Большинство потерпевших кораблекрушение, не умевших плавать и парализованных истощением, не двинулись с места. Балкли тоже плавать не умел и должен был управлять судном. Но боцман Кинг, плотник Камминс и еще один человек, движимые отвагой или отчаянием, а может, и тем и другим, прыгнули в воду. Воодушевленные их примером, за ними последовали еще одиннадцать человек, в том числе Джон Дак, свободный черный моряк, и гардемарин Исаак Моррис. Один морской пехотинец устал и начал захлебываться. Моррис попытался до него добраться, но тот утонул в шести метрах от берега.

Остальные пловцы рухнули на песок, а Балкли выбросил за борт четыре пустые бочки, которые прибой вынес на берег. Их требовалось заполнить пресной водой. Балкли привязал к этим бочкам несколько ружей. Моряки принялись за охоту. Они обнаружили лошадь с клеймом «AR». Испанцы были рядом. Потерпевшие кораблекрушение, испытывая все бо́льшую тревогу, застрелили лошадь и нескольких тюленей, разделали их, а затем поджарили мясо. Камминс, Кинг и четверо других поплыли обратно к лодке, захватив с собой немного еды и пресной воды. Но шквал вынес «Спидуэлл» в море, и восемь человек, включая Дака и Морриса, остались на суше. «Мы все еще видим людей на берегу, но не можем их забрать»[635], – написал Балкли.

В ту ночь лодку потрепали волны, и отломилась часть руля, что еще больше затруднило маневрирование. Балкли обсудил с Бейнсом, Камминсом и другими, как им поступить. Свое решение они подытожили в другом подписанном документе. В бумаге, составленной на борту «Спидуэлла» – «на побережье Южной Америки, на 37:25 южной широты от меридиана Лондона, 65:00 западной долготы 14 января сего года»[636], – говорилось, что после поломки руля «каждую минуту ожидалось, что судно пойдет ко дну», и «все считали, что мы должны выйти в море или погибнуть». Они положили оружие и боеприпасы, а также письмо с объяснением своего решения в бочку и бросили ее за борт, чтобы волны прибили ее к берегу. Они подождали, пока Дак, Моррис и остальные шестеро его получат. Когда люди прочли письмо, они упали на колени и смотрели, как «Спидуэлл» уплывает.

Бог видел, что творилось? Балкли продолжал искать утешение в «Образце христианина», но отрывок из него предупреждал: «Будь у тебя чистая совесть, ты мог бы не бояться смерти. Лучше бежать от греха, чем бежать от смерти»[637]. Но грех ли хотеть жить?

Сломанный руль заставил лодку рыскать, как будто она следовала своим собственным загадочным курсом. Через несколько дней у команды закончились еда и практически вся вода. Встревоженный Балкли отметил: «Среди нас не более пятнадцати здоровых (если можно назвать здоровыми людей, которые еле ползают). Сейчас я считаюсь одним из самых сильных людей в лодке, но едва могу устоять на ногах десять минут кряду… Мы, находящиеся в наилучшем состоянии здоровья, делаем все, что в наших силах, чтобы подбодрить остальных»[638].

Лейтенант Бейнс, сам больной, писал о «наших беднягах, которые умирают ежедневно с мукой на изможденных лицах и глядят на меня в ожидании помощи, но оказать ее – не в моих силах»[639]. Двадцать третьего января умер штурман Томас Кларк, так преданно оберегавший маленького сына, а на следующий день умер и его сын. Два дня спустя кок Томас Маклин – самый пожилой человек на борту, переживший ураганы, цингу и кораблекрушения, – испустил последний вздох. Ему было восемьдесят два года.

Балкли все еще что-то записывал в дневнике. Если он писал с мыслью о будущем, то должен был верить, что каким-то образом его дневник однажды прочтут. Но его разум угасал. Однажды ему показалось, что он увидел слетающих с неба бабочек.

28 января 1742 года лодку принесло к берегу, и Балкли привиделись странные очертания. Не очередной ли это мираж? Он посмотрел еще раз. Он был уверен, что очертания были деревянными постройками – домами, – и стояли они на берегу крупной реки. Это должен был быть порт Рио-Гранде на южной границе Бразилии. Балкли позвал остальных членов экипажа, и те, кто еще был в сознании, схватились за веревки и попытались развернуть то, что осталось от парусов. Проведя в море три с половиной месяца, преодолев почти пять тысяч километров, потерпевшие кораблекрушение достигли берегов безопасной Бразилии.

Когда «Спидуэлл» вошел в порт, собралась толпа горожан. Они, разинув рты, уставились на потрепанное, залитое водой судно с выгоревшими на солнце, изодранными в клочья парусами. Затем они увидели почти утративших человеческий облик людей, в беспорядке валявшихся на палубе и друг на друге в трюме. Полуобнаженные тела с торчащими костями, с обгоревшей, облупившейся от солнца кожей словно прошли сквозь обжигающее пламя. Спутанные гривы просоленных волос ниспадали с подбородков и струились по спинам. Балкли написал в дневнике: «Я думаю, что ни один смертный не испытал больше трудностей и страданий, чем мы»[640].

Многие люди не могли пошевелиться, но Балкли, пошатываясь, поднялся на ноги. Когда он объяснил, что это остатки экипажа корабля Его Величества «Вейджер», затонувшего восемь месяцев назад у берегов Чили, зеваки изумились еще больше. «Их удивляло, что тридцать душ, то есть все выжившие, помещались на таком маленьком судне, – писал Балкли. – Но то, сколько оно вмещало людей, отправившихся с нами изначально, было для них ошеломляющим и невероятным»[641].

Навстречу им вышел градоначальник и, узнав о перенесенных ими тяжких испытаниях, перекрестился и назвал их прибытие чудом. Он пообещал им все, что могла предложить его страна. Больных отвезли в госпиталь, где вскоре скончался помогавший строить «Спидуэлл» и прошедший до конца всю одиссею помощник плотника Уильям Орам. Отряд в составе восьмидесяти одного человека, отправившийся с острова Вейджер, сократился до двадцати девяти.

Для Балкли тот факт, что выжил хотя бы один из них, был доказательством существования Бога, и он считал, что любой человек, который еще может сомневаться в этой истине, «справедливо заслуживает гнева разъяренного божества»[642]. В дневнике он отметил, что день их прибытия в Бразилию следует назвать «днем нашего спасения, и таковым его и надлежит запомнить»[643].

Балкли и еще нескольких моряков разместили в теплом удобном доме, где они могли восстановить силы, и принесли им хлеб и мясо. «Мы считаем, что мы весьма благополучно устроились»[644], – писал он.

Со всей Бразилии начали приезжать люди, которые хотели отдать дань уважения этой группе моряков под командованием артиллериста, совершившей одно из самых длительных среди потерпевших кораблекрушение плаваний. «Спидуэлл» вытащили на сушу, и он сделался объектом паломничества – «чудом», как выразился Балкли, на которое «люди постоянно стекаются посмотреть»[645].

Балкли узнал, что Война за ухо Дженкинса затянулась, и отправил письмо британскому военно-морскому офицеру в Рио-де-Жанейро, чтобы сообщить о прибытии своей группы. А еще он упомянул о том, что капитан Чип «по собственной просьбе задержался»[646].

Часть пятая

Вердикт

Глава двадцать первая

Литературный бунт

Однажды вечером Джон Балкли вышел с приятелем прогуляться по бразильской деревне. Вернувшись домой, они обнаружили, что замки сломаны. Друзья осторожно вошли. В спальне Балкли все было разбросано, как будто кто-то там рылся.

Балкли услышал шум и обернулся как раз в тот момент, когда двое незваных гостей бросились на него. Один ударил Балкли, и тот нанес ответный удар. После ожесточенной схватки нападавшие скрылись в темноте. Одного из них Балкли узнал. Это был подручный Джона Кинга – боцмана, который во время мятежа на острове Вейджер ударил капитана Чипа по лицу. Злоумышленники явно обыскивали жилище Балкли. Но что они хотели найти у нищего артиллериста?

Балкли почувствовал себя настолько неуютно, что вместе с ближайшими товарищами переехал в другой дом в рыбацкой деревне. «Здесь мы считали себя в безопасности»[647], – заметил он.

Несколько ночей спустя появилась банда и принялась барабанить в дверь. Балкли отказался открывать, заявив, что сейчас «неподходящее время суток»[648]. Но они продолжали стучать, угрожая взломом. Балкли со сторонниками бегали по меблированным комнатам в поисках оружия, но не нашли ничего, чем можно защититься. Они выскользнули через черный ход и перелезли через стену, чтобы спастись.

Один из бандитов сказал Балкли, что им нужно – его дневник. Балкли был единственным человеком, ведшим отчетность прямо на острове Вейджер, и Кинг и некоторые из его союзников, очевидно, боялись того, что может стать известно об их роли в свержении капитана Чипа. Жизни бывших потерпевших кораблекрушение вновь оказались под угрозой – только теперь она исходила не от природных стихий, а от историй, которые они расскажут Адмиралтейству. До сих пор о Чипе и его группе не было ни слуху ни духу, и казалось маловероятным, что они когда-нибудь явятся и смогут поведать свою версию. А если все-таки явятся? Но даже если они не вернутся никогда, кто-то из группы Балкли, выгораживая себя, мог начать противоречить показаниям своих сообщников.

Балкли писал, что слышал, как Кинг поклялся «либо заставить нас выдать дневник, либо убить»[649]. Один чиновник в Бразилии отметил: «Странно, что люди, перенесшие столько лишений и трудностей, не смогли договориться друг с другом полюбовно»[650]. Силы, выпущенные на волю на острове Вейджер, напоминали ужасы из ящика Пандоры – их стало невозможно унять.

Лейтенант Бейнс, как старший офицер в группе, был особенно обеспокоен. До Балкли дошли слухи, что лейтенант нашептывал чиновникам в Бразилии, что вся вина за произошедшее с капитаном Чипом лежит на Балкли и Камминсе. Ответ Балкли был в его стиле: взяв перо, он нацарапал записку. В доставленном Бейнсу послании он обвинил его в распространении ложных и гнусных слухов и заметил, что, как только они вернутся в Британию, каждый из них должен будет «дать отчет о своих действиях, и справедливость восторжествует»[651].

В марте 1742 года Бейнс бежал на корабле в Британию. Он хотел прибыть раньше остальных и первым задокументировать свою историю. Балкли и Камминсу потребовались месяцы, чтобы добраться на другом судне, и, когда они по пути остановились в Португалии, британские торговцы сообщили, что Бейнс уже выдвинул обвинения. «Некоторые из наших тамошних друзей даже посоветовали нам не возвращаться на родину, чтобы нас не постигла смерть за мятеж»[652], – писал Балкли.

Балкли стоял на своем – Бейнс не заслуживает доверия и, что характерно, никогда не вел на острове дневник. Вслед за тем артиллерист раскрыл, словно Священное Писание, свой объемистый журнал. Ознакомившись с ним, торговцы, по выражению Балкли, «обнаружили, что если в этом деле и имел место какой бы то ни было мятеж, то его зачинщиком был тот самый человек, который нас обвинил»[653].

Балкли и Камминс продолжили свой путь домой. Балкли увлеченно вел дневник. «Мы были уверены в своей невиновности и полны решимости во что бы то ни стало увидеть родину»[654], – писал он.

1 января 1743 года их корабль бросил якорь в Портсмуте. Вдалеке виднелись их дома. Балкли больше двух лет не видел жену и пятерых детей. «Все наши мысли были только о том, как немедленно сойти на берег к нашим семьям»[655], – писал Балкли. Но военно-морской флот запретил им покидать корабль.

Бейнс представил Адмиралтейству письменное заявление, в котором утверждал, что Чипа свергла банда мятежников во главе с Балкли и Камминсом. Они якобы связали капитана и бросили его на острове Вейджер. Адмиралтейство приказало держать обоих под охраной до суда военно-морского трибунала. Они были пленниками в собственной стране.

Балкли доклад Бейнса назвал «неполным повествованием»[656], аргументируя тем, что история, которая, по собственному признанию Бейнса, была составлена им по памяти, имеет меньшую доказательную ценность, нежели летопись Балкли. Когда артиллериста попросили представить Адмиралтейству собственный отчет, Балкли предложил весь свой журнал-дневник, ради защиты которого, как он отметил, рисковал собственной жизнью. Хотя дневник велся от первого лица, в качестве соавтора Балкли добавил Камминса – видимо, чтобы придать рассказу бо́льшую авторитетность и оградить своего лучшего друга от наказания.

Среди прочего в журнале говорилось, что капитан Чип впал в помешательство и убил Козенса, выстрелив ему в голову.

«Если бы дела не велись с тем порядком и регулярностью, которые строго соблюдаются на военно-морском флоте, нужда выбила бы нас за рамки дозволенного, – писал Балкли. – Наш случай был исключительным: после гибели корабля наша главная забота заключалась в сохранении наших жизней и свобод»[657]. В конце концов, у них не было выбора, кроме как действовать «в соответствии с велениями природы».

Передав журнал, Балкли сопроводил его составленными на острове подтверждающими юридическими документами – документами, под которыми красовалась подпись самого Бейнса. Казалось, Адмиралтейство завалено материалами, и журнал, от которого зависела судьба людей, какое-то время пылился в его кабинетах. В конце концов, как писал Балкли, ведомство вернуло ему журнал с приказом «сделать реферат в виде повествования, чтобы он не был слишком утомителен для прочтения Их Светлостями»[658].

Балкли и Камминс быстро извлекли из отчета самое существенное, сдав его с запиской, в которой говорилось: «Мы строго исполнили желание несчастного капитана Чипа, последним распоряжением которого было предоставить Вашим Светлостям правдивый рассказ»[659].

Совет Адмиралтейства был сбит с толку конкурирующими версиями событий и решил отложить расследование как минимум до тех пор, пока Чип не будет официально признан умершим. Балкли и Камминса после двухнедельного заключения освободили. «Наши семьи уже давно считали нас пропавшими, – писал Балкли, – и смотрели на нас как на сыновей, мужей и отцов, чудесным образом им возвращенных»[660].

Тем не менее, пока судебное дело не было закрыто, Балкли со сторонниками оставались в своеобразном чистилище. Им отказали в выплате жалованья за экспедицию и лишили их возможности снова поступить на службу Его Величества. «Пережив потерю корабля и борясь с голодом и бесчисленными трудностями, некоторые из нас возвращаются в родную страну, – писал Балкли, – но и здесь мы все еще несчастны, без работы, почти без поддержки»[661].

Отчаянно нуждавшийся в деньгах Балкли получил предложение привести из Плимута в Лондон торговое судно. Он направил в Адмиралтейство письмо с просьбой разрешить ему рабочую поездку. Он писал, что считал своим долгом согласиться, но не может без дозволения – «чтобы Ваши Светлости не подумали, что я сбежал от правосудия»[662]. Артиллерист добавлял: «Я готов и желаю подвергнуться строжайшему судебному разбирательству моего поведения по отношению к капитану Чипу и надеюсь дожить до встречи с ним лицом к лицу, но одновременно я надеюсь, что меня не оставят на земле погибать». Адмиралтейство дало разрешение, однако Балкли по-прежнему оставался лишенным средств к существованию и жил в постоянном страхе, что его и других выживших в любой момент могут привлечь к суду и приговорить к смертной казни.

Потерпев кораблекрушение, Балкли перестал ждать указаний вышестоящих. Спустя месяцы после возвращения на родной остров он решил поднять другой вид бунта – литературный. Он замыслил издать собственный журнал. Балкли сформирует общественное мнение и – как уже было на острове – привлечет народ на свою сторону.

Предвидя, что некоторые сочтут публикацию журнала скандалом – обнародовать рассказы о своих плаваниях было обычным делом для старших офицеров, но не для простого артиллериста, – Балкли, предупреждая критику своего решения, написал предисловие. В нем среди прочего утверждал, что было бы несправедливо полагать, что он и Камминс, учитывая их общественное положение, не способны выполнить такую сложную работу. «Мы не выдаем себя за натуралистов и высокообразованных ученых, – писал Балкли и далее отмечал: – Люди с общепринятыми представлениями способны ежедневно записывать на бумаге заметки о заслуживающих их внимания фактах, в особенности о делах, в которых они сами принимали столь большое участие. Мы рассказываем только о том, что никак не могло не стать нам известным, и о том, что мы действительно считаем правдой»[663]. Он также отверг возможную жалобу на то, что он и Камминс не имели права разглашать секреты произошедшего с ними и их командой: «Нам намекнули, что публикация этого журнала оскорбит некоторых видных деятелей. Мы не можем себе представить, что какие-либо действия, связанные с “Вейджером”, хотя и преданные широкой огласке, могут оскорбить любого большого человека дома. Разве оскорбление сказать миру, что мы на “Вейджере” потерпели кораблекрушение, когда всем уже об этом известно?.. Разве не известно также, что мы отправились за границу в надежде обрести богатство, но вернулись домой нищими, как попрошайки? – И продолжал: – …Людям, преодолевшим большие трудности, доставляет удовольствие рассказать свою историю, и если мы доставляем себе это удовольствие, то у кого есть повод обижаться? Должны ли мы, столкнувшиеся со смертью в стольких обличьях, бояться оскорбить бог знает кого?»[664]

В таком же популистском тоне Балкли защищал свое и Камминса поведение на острове. Он писал, что многие осуждали их за то, что они «излишне предприимчивы и активны для людей нашего положения»[665], но только благодаря их действиям кто-то вернулся в Британию. Он утверждал, что после прочтения журнала люди смогут сами судить, заслуживают ли они с Камминсом какого-либо наказания: «Арест нами капитана почитается дерзким и беспрецедентным поступком, куда худшим почитается то, что мы не привезли его с собой домой, однако читатель увидит, что поступить так, как мы поступили, нас заставила непреложная необходимость»[666].

Балкли признавал, что авторы морских рассказов любили поднимать свое реноме, приукрашивая действительность. Однако артиллерист настаивал на том, что он и Камминс «постарались строго держаться правды»[667].

Повествование было чем-то поразительным для своего времени. Хотя этот дневник едва ли можно назвать литературным произведением, в нем было больше сюжетных и личных подробностей, чем в традиционном бортовом журнале, а история была рассказана вдохновляюще новым голосом – голосом волевого моряка. В отличие от часто цветистой и запутанной прозы того времени, она была исполнена в лапидарном, отражавшем индивидуальность Балкли и во многих отношениях актуальном времени стиле. Артиллерист подчеркивал – журнал написан «простым матросским языком»[668].

К тому времени, когда Балкли и Камминс были готовы продать рукопись, почти все выжившие матросы «Вейджера» вернулись в Британию, и общественность требовала любой информации о кораблекрушении и предполагаемом мятеже. Двое мужчин за издание журнала получили от лондонского книготорговца, по их словам, значительную сумму. Размер гонорара не разглашался, более того, эти деньги не могли положить конец финансовым затруднениям, однако для людей в том ужасном положении, в котором пребывали Балкли и Камминс, сумма была достаточной. «Деньги – большое искушение для людей в наших обстоятельствах»[669], – признал Балкли.

Опубликованный через полгода после возвращения Балкли и Камминса в Британию дневник назывался просто «Путешествие по Южным морям в 1740–1741 годах». Впрочем, длинный подзаголовок был призван привлечь читателей: «Достоверное повествование о гибели корабля Его Величества “Вейджер” у пустынного острова на 47 градусах южной широты, 81 градусе 40 минутах западной долготы; о действиях и поведении офицеров и экипажа, а также о трудностях, которые они пережили на упомянутом острове в течение пяти месяцев; об их смелой попытке обрести свободу, обогнув южную часть обширного региона Патагония; выход в плавание более чем 80 человек на лодках; потеря катера; прохождение через проливы Магеллана; рассказ о… невероятных трудностях, которые им часто приходилось испытывать из-за недостатка какой-либо пищи…»

«Путешествие» продавалось по три шиллинга шесть пенсов и публиковалась приложением к журналу «Лондон мэгэзин». Некоторые представители Адмиралтейства и аристократии выразили возмущение по поводу двойного, как им казалось, нападения артиллериста и плотника на своего командира: сначала они арестовали Чипа, а теперь подвергли его критике в печати. Один из лордов – членов совета Адмиралтейства сказал Балкли: «Как вы посмели столь публично порицать характер джентльмена?»[670] Морской офицер сказал популярному еженедельнику «Юниверсал Спектейтор»: «Мы со своей стороны готовы обвинить экипаж “Вейджера” и защитить капитана… Мы даже склонны считать, что, если капитан Чип вернется домой, он отметет порицание, брошенное его упрямству, и заклеймит им непослушание своих подчиненных»[671]. Балкли признал, что вызывающий поступок – публикация журнала – подогрел в некоторых кругах призывы к казни.

Однако книга, которую один историк позже похвалил за «подлинное изображение моря на каждой странице»[672], вскоре была переиздана и склонила бо́льшую часть общественности принять сторону Балкли и его людей. Историк отметил, что «смелая задиристость», похоже, даже вызвала «невольное восхищение дворянства в золотых эполетах».

Балкли боялся письменного возражения – опровержения, – но его не последовало. Он не только опубликовал первый набросок истории, похоже, он изменил будущее. Его и его последователей можно изгнать из военно-морского флота и держать в нищете, но они будут живы и свободны.

Как уяснил Балкли из своего путешествия, передышка редко длится долго. Вскоре пресса запестрела радостными сообщениями о том, что коммодор Джордж Ансон, человек, возглавлявший экспедицию, смело идет через Тихий океан.

Глава двадцать вторая

Трофей

Ансон стоял на квартердеке «Центуриона», глядя на бескрайний водный простор у юго-восточного побережья Китая. Был апрель 1743 года – прошло два года с тех пор, как он последний раз видел «Вейджер». И он до сих пор не ведал, что сталось с кораблем. О «Перле» и «Северне» он знал, что при обходе мыса Горн их офицеры повернули свои потрепанные штормом суда с измученными цингой экипажами обратно – решение, из-за которого капитан «Перла» видел себя не иначе как «в позорном свете»[673]. Преподаватель «Центуриона» и еще некоторые иногда роптали на то, что эти офицеры бросили Ансона, однако сам коммодор не произнес ни слова осуждения в их адрес[674]: испытав на себе «слепую ненависть Горна», он, казалось, считал, что офицеры отступили во избежание полного уничтожения.

Хотя три других корабля эскадры Ансона – «Глостер», «Триал» и небольшое грузовое судно «Анна» – чудом обогнули мыс и присоединились к флагману на месте встречи у живописных островов Хуан-Фернандес, они тоже сгинули. Сожранную стихиями «Анну» разобрали на запчасти. Потом забросили обезлюдевший и больше не пригодный для плавания «Триал». В конце концов, «Глостер» дал настолько сильную течь, что Ансону ничего не оставалось, как похоронить свое последнее вспомогательное судно в море.

Три четверти из примерно четырехсот человек на «Глостере» уже погибли. Оставшихся перевели на «Центурион» – больных настолько, что многих приходилось буквально заносить на борт. Ансон приказал поджечь корпус «Глостера», чтобы тот не попал в руки врага. Он смотрел, как его деревянный мир охватывают языки пламени, порождая то, что один из его лейтенантов, Филип Сумарес, назвал «самым печальным зрелищем из всех, которые мне когда-либо доводилось наблюдать с тех пор, как я поступил на службу в военно-морской флот»[675]. Находившийся на борту «Центуриона» бывший казначей «Триала» Лоуренс Милькамп писал о «Глостере»: «Он горел всю ночь – картина грандиозная и ужасная. Его пушки, все до одной заряженные, стреляли с регулярными интервалами… точно траурный салют»[676]. На следующий день, когда пламя достигло порохового погреба, корпус взорвался: «Так погиб “Глостер”, корабль, по праву считавшийся красой британского флота».

Несмотря на бедствия, Ансон был полон решимости сохранить на плаву хотя бы часть экспедиции и выполнить приказ обогнуть земной шар на единственном оставшемся у него корабле. Прежде чем пересечь Тихий океан, он попытался ослабить испанцев, захватив несколько их торговых судов и совершив набег на крошечный колониальный городок в Перу. Но эти победы имели мизерное военное значение. Пробираясь в Азию, экипаж пережил еще одну вспышку цинги, причинившую еще больше страданий, чем прежняя. Люди знали, что их ждет (боли, отеки, выпадающие зубы, безумие), и знали, скольких скосит смерть. Один офицер написал, что тела разили «протухшей овчиной»[677], и вспомнил, как «выбрасывал за борт по шесть, восемь, десять или двенадцать [трупов] за день». Удрученный смертями и провалом миссии, Ансон признавался: «Мне было бы очень больно возвращаться на родину после всех невзгод и опасностей, которым я подвергся, пытаясь ей служить, с мыслью о том, что я лишился… уважения общества»[678]. Его команда сократилась с 2000 до 227 человек, и многие из них были просто юнгами. У него была только треть экипажа, необходимого для нормального управления боевым кораблем размера «Центуриона».

Несмотря на многочисленные страдания, члены экипажа оставались на удивление преданными своему командиру. При периодически возникавшем недовольстве он мог зачитывать им вслух правила и предписания, удостоверяясь, что они знают о наказании за неповиновение, но ни разу не прибег к порке. «У нас был образец храброго, гуманного, уравновешенного, благоразумного командира, – говорил об Ансоне офицер “Центуриона” и добавлял: – Характер у него был настолько сдержанным и невозмутимым, что все матросы и офицеры смотрели на него с удивлением и восхищением и стыдились выказать сколько-нибудь сильное уныние перед лицом самой неотвратимой опасности»[679].

Однажды, после того как Ансон поставил «Центурион» на якорь у необитаемого острова в Тихом океане, он со многими людьми сошел на берег. Разразилась буря, и «Центурион» исчез. Ансон и его группа, как и их собратья по «Вейджеру», оказались потерпевшими кораблекрушение на пустынном острове. «Почти невозможно описать овладевшие нами печаль и тоску, – писал Милькамп. – Горе, недовольство, ужас и отчаяние, казалось, читались на лицах каждого из нас»[680].

Прошло несколько дней, и Ансон, опасаясь, что «Центурион» потерян навсегда, задумал превратить имевшуюся у них на острове крошечную транспортную лодку в достаточное по величине судно, чтобы доставить их в ближайший безопасный порт – на побережье Китая, в двух с лишним тысячах километров. Ансон сказал матросам:

– Если только мы не хотим окончить наши дни здесь, в этом диком месте, мы должны работать изо всех сил, и каждый должен трудиться как ради себя, так и ради своих товарищей по кораблю[681].

Коммодор подключился к тяжелому труду, встав, как вспоминал один из матросов, на один уровень с «самым последним матросом в своей команде»[682]. Милькамп отметил, что вид Ансона, который вместе с другими старшими офицерами выполнял самые трудные задачи, заставил всех «стремиться к совершенству, и, действительно, мы вскоре обнаружили, что наша работа продвигалась с большим воодушевлением и энергией»[683].

Три недели спустя после исчезновения «Центурион» появился вновь. Унесенный в море корабль получил повреждения, и все это время его экипаж прилагал все силы, чтобы вернуться к коммодору. После радостного воссоединения Ансон продолжил кругосветное путешествие.

Теперь, когда они шли по Южно-Китайскому морю[684], Ансон созвал людей на палубе и, забравшись на крышу своей каюты, обратился к ним. Команда недавно остановилась в Кантоне, где произвели ремонт и пополнение запасов «Центуриона» и где Ансон дал понять, что намерен наконец вернуться домой, положив конец их обреченной затее. Губернатор Манилы, Филиппины, передал королю Испании донесение о том, что «англичане, ничего не добившись, устали от своего начинания»[685].

Глядя вниз с крыши каюты, Ансон крикнул:

– Джентльмены и все вы, мои доблестные ребята, прежде всего я созвал вас сейчас, когда мы снова отошли от берега… объявить вам, куда мы идем… – Он выдержал паузу, а затем воскликнул: – Не в Англию![686]

Ансон, этот умевший скрывать свои намерения опытный карточный игрок, показал, что все его разговоры о возвращении домой были уловкой. Он изучил сроки и закономерности, по которым исторически следовал по маршруту испанский галеон, и получил дополнительные сведения от источников в Китае. На основании всей этой информации он заподозрил, что галеон вскоре окажется у берегов Филиппин. И он планировал попытаться его перехватить. После всей пролитой ими крови это был их шанс нанести удар по врагу и заполучить трофей всех морей. Он отмел страшные рассказы о том, что корпуса испанских галеонов были столь крепкими, что их невозможно пробить артиллерийским огнем. Тем не менее он признал, что их противник будет грозным. Глядя на свою команду, он заявил, что духа, который занес их так далеко и который помог им пережить штормы, мыс Горн и разрушительное воздействие Тихого океана – этого «духа в вас, мои ребята»[687], – хватит, чтобы одержать победу. Один военно-морской историк позже описал смелый ход Ансона как «акт отчаяния командира, которому грозит крах, последнюю попытку игрока, который все проиграл»[688]. Команда замахала шляпами и трижды громко прокричала «ура», обещая разделить с ним победу или смерть.

* * *

Ансон повернул «Центурион» к острову Самар, третьему по величине на Филиппинах, более чем в полутора тысячах километров к юго-востоку. Он заставлял людей постоянно проводить учения – стрелять из мушкетов по предметам, подвешенным, как бестелесные головы, к реям, выдвигать и задвигать пушки и упражняться с абордажными саблями и шпагами на случай, если дело дойдет до ближнего боя. А когда все эти упражнения были выполнены, Ансон заставлял повторить их еще раз – быстрее. Его приказ был прост: готовься или умри.

Двадцатого мая впередсмотрящий заметил мыс Эспириту-Санту, самую северную оконечность острова Самар. Ансон немедленно приказал экипажу убрать верхние паруса, чтобы корабль было труднее заметить. Он хотел добиться эффекта внезапности.

В течение нескольких недель под палящим солнцем он и его команда курсировали взад и вперед в надежде обнаружить галеон. Один офицер писал в дневнике: «Тренируем наших людей в их каютах в великом ожидании»[689]. Позже он добавил: «Остаемся на своих постах и наблюдаем за происходящим»[690]. Однако после месяца изнурительных тренировок и поисков в условиях невыносимой жары люди теряли надежду увидеть добычу. «Вид у всей команды сделался очень кислый»[691], – записал в своем бортовом журнале лейтенант Сумарес.

Двадцатого июня рассвет забрезжил в 5:40 утра. Когда солнце поднялось над морем, впередсмотрящий крикнул, что далеко на юго-востоке что-то приметил. Ансон на квартердеке поднял подзорную трубу и посмотрел на горизонт. Там, на зубчатой кромке моря, виднелось несколько белых пятнышек – паруса-брамсели. На судне, находившемся в нескольких километрах от него, не было испанского флага, но по мере приближения стало ясно – это галеон. И он был один.

Приказав всему экипажу расчистить палубы для боевых действий, Ансон бросился в погоню. «Наш корабль тотчас превратился в бродильный чан, – отметил Милькамп. – Каждый был готов помочь, и каждый думал, что дело не может быть хорошо сделано без его участия. Что касается меня, я думал, что они все сошли с ума от радости»[692].

Были снесены перегородки кают, чтобы освободить место для артиллеристов, выброшен за борт весь попавшийся на пути скот, а также ненужная древесина, которая под огнем могла расколоться и разлететься смертоносными обломками. Палубы посыпали песком, чтобы меньше скользили. Артиллеристам выдали снаряжение для пушек: прибойники, банники, затравники, рога и пыжи и – на случай пожара – бадьи с водой. Внизу, в погребе, комендор и его помощники раздавали порох «пороховым обезьянам»[693], которые затем несли его вверх по лестницам и по всему кораблю, стараясь не споткнуться и не вызвать взрыв до начала боя. Фонари и камбузную плиту погасили. В недрах орлопдека Джордж Аллен, начавший путешествие двадцатипятилетним помощником хирурга и за счет естественной убыли персонала ставший главным хирургом, вместе со своими юнгами-лоблолли тоже готовился: он соорудил операционный стол из рундуков, разложил бинты и костные пилы и расстелил на полу парусину, чтобы его люди не поскальзывались на крови.

* * *

Галеон испанцы назвали «Богоматерь Ковадонга». И его команда понимала, что корабль преследуют. Однако испанцы даже не думали бежать, то ли преисполнившись отваги, то ли решив, что «Центурион» не в состоянии сражаться. Командиром был опытный офицер Херонимо Монтеро, прослуживший на «Ковадонге» четырнадцать лет. Ему приказали защищать корабль с сокровищами до последнего, а при необходимости взорвать, чтобы судно не попало в руки врага.

Монтеро развернул «Ковадонгу» и смело направился к «Центуриону». Корабли стремительно сближались. Ансон смотрел в подзорную трубу, пытаясь оценить силу противника. Длина орудийной палубы галеона составляла порядка 38 метров – на шесть метров короче, чем у «Центуриона». И по сравнению с 60 пушками «Центуриона», из которых многие стреляли одиннадцатикилограммовыми ядрами, на галеоне было всего 32 орудия, самое крупнокалиберное – всего шесть килограммов. По огневой мощи «Центурион» обладал явным превосходством.

Но у Монтеро имелось важное преимущество. На борту его корабля находилось 530 человек – намного больше, чем на «Центурионе», – и на «Ковадонге» в целом все были здоровы. Несмотря на более мощную артиллерию, матросов для задействования всего ее арсенала Ансону не хватало, поскольку много людей требовалось для управления кораблем. Из орудий «Центуриона» он решил развернуть только половину – те, что по правому борту; теперь, зная, что второго испанского корабля для атаки другого его фланга нет, он мог сделать это без опасений. Но и для обслуживания всех орудий одного только правого борта экипажа ему не хватало, поэтому вместо положенного минимума в восемь человек к каждой пушке он придал всего двоих. И каждая такая пара получила приказ только на заряжание и прочистку ствола банником. Одновременно несколько расчетов, по десять – двенадцать человек каждый, должны будут бегать от орудия к орудию, выдвигая их и производя запал. Ансон надеялся, что такой подход позволит ему поддерживать непрерывность огня. Коммодор принял еще одно тактическое решение. Заметив, что дощатые борта галеона над планширями на удивление низки, из-за чего офицеры и команда на палубе оставались незащищенными, десяток своих лучших стрелков Ансон разместил на верхушках мачт. Расположившись высоко над морем, они без труда могли уничтожать неприятелей.

По мере сближения кораблей командиры повторяли действия друг друга. После того как палубы очистили люди Ансона, то же самое проделала команда Монтеро, выбросив за борт ревущий скот и другую визжащую живность: как и Ансон, Монтеро разместил несколько своих людей со стрелковым оружием на верхушках мачт. Монтеро поднял алый, украшенный замками и львами испанский королевский флаг. В ответ Ансон поднял британский.

Оба командира открыли орудийные порты и выдвинули черные дула. Монтеро выстрелил, Ансон ответил. Выстрелы предназначались исключительно для запугивания противника: низкая точность орудий того времени не позволяла попасть по врагу с такого расстояния.

Вскоре после полудня, когда два корабля находились в пяти километрах друг от друга, поднялся шторм. Хлынул дождь, задул ветер, и море подернулось дымкой тумана – поле битвы самого Бога. Временами Ансон и его люди теряли галеон из виду, хотя и знали, что он где-то неподалеку. Опасаясь внезапного бортового залпа, они рыскали по морю. Затем раздался крик: «Вот он!» – и люди мельком увидели корабль, прежде чем он снова исчез. При каждом новом появлении галеон приближался. Три километра, два, один… Ансон, не желая вступать в бой с врагом, пока тот не окажется на расстоянии пистолетного выстрела, приказал не открывать огня: каждый снаряд должен достичь цели.

После возбуждения погони воцарилась пугающая тишина. Экипаж знал, что кому-то из них вскоре может оторвать руку или ногу, а то и как-то страшнее изуродовать. Сумарес, лейтенант, отметил, что надеялся «с радостью встретить смерть»[694] всякий раз, когда от него требовал долг. Некоторые люди Ансона настолько разволновались, что у них свело живот.

Дождь прекратился. Ансон и его команда ясно увидели черные жерла пушек галеона. Корабль находился менее чем в девяноста метрах. Ветер стих, и Ансон попытался сохранить достаточно парусов для маневра, но не настолько, чтобы сделать корабль неуправляемым или дать врагу множество крупных целей, которые в случае попадания могли вывести «Центурион» из строя.

Коммодор вел корабль по кильватерному следу галеона, а потом быстро поравнялся с «Ковадонгой» с подветренной стороны, чтобы Монтеро было труднее уйти в подветренную сторону.

Оставалось сорок метров… двадцать…

Люди Ансона умолкли в ожидании приказа коммодора. В час дня два корабля оказались так близко, что их реи почти соприкасались, и Ансон наконец дал команду:

– Огонь!

Люди на мачтах начали стрелять. Затрещали и засверкали мушкеты, дым защипал глаза. Когда стволы дали отдачу и мачты «Центуриона» закачались вместе с колеблющимся кораблем, они обвязались веревками, чтобы не погибнуть бесславной смертью. После выстрела из мушкета стрелок брал другой патрон, откусывал бумажный комок сверху и высыпал немного черного пороха на пороховую полку ружья. Затем он шомполом вставлял в ствол новый патрон – в котором было больше пороха и маленький свинцовый шарик – и стрелял снова. Первыми целями стали стрелки на такелаже галеона, которые пытались убить офицеров и команду «Центуриона». Обе стороны вели бой с неба, пули со свистом прорезали воздух, разрывая паруса и канаты, а порой и человеческую плоть.

Ансон и Монтеро пустили в ход пушки. В то время как люди Монтеро могли вести огонь бортовыми залпами – стреляя из всех орудий одной стороны одновременно, – команда Ансона полагалась на его нетрадиционную систему быстрого приведения орудий в действие одного за другим. После выстрела из пушки команда «Центуриона» сразу возвращала орудие обратно и закрывала порт, защищаясь от входящего огня. Затем двое заряжающих чистили шипящий ствол и заряжали орудие, а расчет тем временем мчался к другому заряженному орудию – наводя и запаливая, а потом отпрыгивая в сторону, чтобы не стать жертвами собственного двухтонного орудия. Пушки ревели, натягивались тросы-брюки, сотрясались палубы. Моряки глохли от убийственного грома, а их лица были черны от пороха. «Кроме огня и дыма, ничего не было видно, слышен был только грохот пушек, стрелявших так быстро, что все сливалось в один непрерывный рокот»[695], – отметил Милькамп.

Ансон наблюдал за разворачивающимся сражением с квартердека, сжимая в руке шпагу. Сквозь удушливый дым он различил на корме галеона мерцание: загорелся участок абордажной сети. Пламя распространялось, добравшись до середины бизань-мачты. Это повергло людей Монтеро в замешательство. Однако два судна находились достаточно близко, чтобы пламя угрожало охватить и «Центурион». Люди Монтеро топорами рубили горящую массу сети и дерева, пока она не упала в море.

Канонада продолжалась, шум был настолько оглушительным, что Ансон отдавал приказы жестами. Пушки галеона обстреливали «Центурион» зловредной смесью гвоздей, камней и свинцовых пуль и соединенными цепями кусками железа – изобретениями, «очень хорошо приспособленными для смерти и убийства»[696], как выразился преподаватель Паско Томас.

Паруса и ванты «Центуриона» рвались в клочья, а несколько пушечных ядер попали в корпус. Плотник и его команда спешили заделать пробоины деревянными пробками. Четырехкилограммовый чугунный снаряд обезглавил одного из людей Ансона, Томаса Ричмонда. Другой моряк был ранен в ногу, и, когда из его артерии хлынула кровь, товарищи отнесли его вниз на орлопдек, где его положили на операционный стол. Корабль содрогнулся от взрывов, доктор Аллен взялся за свои инструменты и без анестезии принялся отрезать мужчине ногу. Один военно-морской хирург описал, как сложно было работать в таких условиях: «В тот самый момент, когда я ампутировал конечность одному из наших раненых моряков, мне почти постоянно мешали остальные его товарищи, находившиеся почти в таких же удручающих обстоятельствах, одни пронзительно кричали, требуя, чтобы о них позаботились, а другие хватали меня за руки в искреннем желании получить помощь, даже когда я вводил иглу для скрепления лигатурой разделенных кровеносных сосудов»[697]. Пока Аллен работал, корабль непрерывно трясло от отдачи больших пушек. Врачу удалось отпилить ногу чуть выше колена и прижечь рану кипящей смолой, но вскоре пациент скончался.

* * *

Битва бушевала. Ансон понял, что орудийные порты противника очень узки, что затрудняет движение стволов. Он развернул корабль почти перпендикулярно галеону, тем самым лишив многие орудия противника возможности прицельного выстрела. Пушечные ядра «Ковадонги» проносились мимо «Центуриона» и падали в море, взметая брызги. Орудийные порты «Центуриона» были шире, и расчеты Ансона ганшпугами и ломами направляли пушки прямо на галеон. Коммодор дал сигнал стрелять самыми тяжелыми – одиннадцатикилограммовыми – ядрами по корпусу противника. Одновременно некоторые из людей Ансона по цепочке обстреляли паруса и такелаж «Ковадонги», парализовав подвижность корабля. Галеон содрогался под безжалостным шквалом металлического града. Снайперы Ансона с реев уничтожили противников на такелаже противника и расстреливали одного испанца за другим на палубе.

Монтеро призывал своих людей сражаться за своего короля и страну, крича, что жизнь без чести бессмысленна. Мушкетная пуля отскочила от его груди. Он был контужен, но оставался на квартердеке, пока осколок не поразил его ногу, после чего его отвели вниз к другим раненым. Командовать он оставил сержант-майора, которому тут же прострелили бедро. Командир находившихся на борту солдат попытался сплотить экипаж, но ему оторвало ногу. Как заметил преподаватель Томас, испанцы, «напуганные тем, что каждое мгновение перед ними падало замертво множество людей… начали выбегать из своих отсеков и кучами падать в люки»[698].

После полутора часов неослабевающего огня галеон застыл неподвижно, его мачты треснули, паруса были разорваны в клочья, а корпус испещрен дырами. Прослывший непобедимым корабль оказался смертным. На его палубе среди разбросанных тел и клубов дыма британцы увидели человека, который, пошатываясь, направлялся к грот-мачте с разорванным в клочья испанским флагом. Ансон подал знак прекратить огонь, и мир на мгновение погрузился в тишину. Изможденный боем британский коммодор и его люди с облегчением наблюдали, как человек на галеоне принялся спускать лохмотья, бывшие флагом. Испанцы капитулировали.

Монтеро, который все еще находился внизу и не знал о том, что происходит на палубе, приказал офицеру быстро взорвать пороховой погреб и потопить корабль. Офицер ответил: «Уже слишком поздно»[699].

Ансон отправил лейтенанта Сумареса с отрядом, чтобы завладеть галеоном. Когда Сумарес ступил на борт «Ковадонги», он содрогнулся, увидев ее палубы, «беспорядочно покрытые телами, внутренностями и оторванными конечностями»[700]. Один из людей Ансона признался, что война ужасна для любого человека с «гуманным характером»[701]. Британцы потеряли всего троих человек, испанцы же – около семидесяти убитыми и более восьмидесяти ранеными. Ансон послал своего хирурга, чтобы помочь в лечении их раненых, в том числе Монтеро.

Сумарес и его спутники взяли под охрану испанцев, заверив их, что с ними будут обращаться хорошо, поскольку те сражались с честью, а потом британцы, взяв фонари, спустились в дымный трюм галеона. После боя мешки с припасами, деревянные сундуки и другие емкости были в беспорядке разбросаны, сквозь пробоины сочилась вода.

Моряки открыли мешок, но увидели только сыр. Однако после того как кто-то сунул руку поглубже в мягкую жирную субстанцию, он нащупал нечто твердое. Отряд осмотрел большую фарфоровую вазу – она была наполнена золотым песком. Другие мешки были набиты серебряными монетами, десятками, нет, сотнями тысяч! А сундуки были полны серебра – утварью и просто чистым серебром. Отряд находил все больше богатств. Драгоценности и деньги были спрятаны под половицами и в двойном дне рундуков. Награбленное Испанией колониальное добро теперь принадлежало Британии. Это был самый впечатляющий трофей, когда-либо захваченный британским флотоводцем, – в пересчете на сегодняшние цены британцам досталось порядка восьмидесяти миллионов долларов. Воистину, Ансон и его люди захватили трофей всех морей.

* * *

Год спустя, 15 июня 1744 года, Ансон и команда, изъяв сокровища и обогнув земной шар на «Центурионе», наконец вернулись домой. Другие британские военные наступательные операции во время Войны за ухо Дженкинса по большей части завершились ужасными неудачами, и конфликт зашел в тупик[702]. Даже захват галеона не мог этого изменить. Впрочем, газеты пестрели заголовками: «ТРИУМФ ВЕЛИКОБРИТАНИИ»[703]. В Лондоне Ансона и его людей встречали ликующие толпы. Офицеры и матросы возглавили процессию, неся чаши, наполненные серебром и золотом. Захваченные сокровища перевозили в тридцати двух хорошо охраняемых фургонах. Каждому моряку достались «призовые»[704]: около трехсот фунтов, что равнялось двадцатилетнему жалованью. Ансона, вскоре произведенного в контр-адмиралы, наградили примерно девяноста тысячами фунтов стерлингов – что сегодня эквивалентно двадцати миллионам долларов.

Когда оркестр заиграл на валторнах, трубах и литаврах, матросы прошли маршем по Фулемскому мосту и по городским улицам, мимо Пикадилли и Сент-Джеймс. На улице Пэлл-Мэлл Ансон стоял рядом с принцем и принцессой Уэльскими, вглядываясь в обезумевшую толпу – представление, которое один наблюдатель сравнил с гладиаторскими боями. Историк Н. А. М. Роджер заметил: «Именно сокровища галеона, триумфально пронесенные по улицам Лондона, кое-что сделали для восстановления подорванного самоуважения нации»[705]. Позже написали морскую балладу[706], где были такие строки:

Фургон с деньгами приезжает,

И храбрый Ансон их берет[707].

Среди всей этой шумихи скандальная история с «Вейджером», казалось, благополучно канула в Лету. Однако почти два года спустя, мартовским днем 1746 года, в Дувр прибыла лодка, на борту которой находился худощавый суровый мужчина с пронзительным взглядом. Это был давно пропавший капитан Дэвид Чип, а сопровождали его лейтенант морской пехоты Томас Гамильтон и гардемарин Джон Байрон.

Глава двадцать третья

Щелкоперы с Граб-стрит

Пять с половиной лет. Именно столько времени трое мужчин отсутствовали в Британии. Их объявили умершими, их оплакали, и вот они здесь – словно три воскресших Лазаря.

Эти трое заговорили. У них была собственная версия событий. Через несколько дней после неудавшейся попытки покинуть остров Вейджер к побережью подошла небольшая группа патагонских туземцев на двух каноэ. В то время Чип, Байрон и Гамильтон оказались на мели вместе с десятью другими потерпевшими кораблекрушение, включая гардемарина Кэмпбелла и хирурга Эллиота. К ним подошел патагонец и обратился на испанском, который Эллиот понимал. Он сказал, что его зовут Мартин и он из племени мореплавателей, известного как чоно. Они жили севернее, чем приходившие ранее кавескары. Мартин сообщил, что он был на острове Чилоэ, где находилось ближайшее испанское поселение. Потерпевшие кораблекрушение взмолились о помощи: они предлагали барку в обмен на возможность попасть на Чилоэ.

Мартин согласился, и 6 марта 1742 года они вместе с еще одним чоно отправились в путь, держась побережья и идя на веслах на север. Вскоре после этого, пока многие из группы искали на берегу еду, шестеро потерпевших кораблекрушение скрылись вместе с баркой, и о них больше ничего не было слышно. «Что, кроме трусости, могло спровоцировать злодеев на такой гнусный поступок, я сказать не могу»[708], – вспоминал Чип в своем отчете. Однако гардемарин Кэмпбелл слышал, как дезертиры шептались о желании освободиться от своего одержимого капитана.

Чоно продолжал вести группу через Гольфо-де-Пеньяс к острову Чилоэ. Без барки они продолжили путь на каноэ чоно, периодически останавливаясь, чтобы собрать на берегу еду. Во время путешествия один потерпевший кораблекрушение умер, осталось всего «пятеро бедолаг»[709]: Чип, Байрон, Кэмпбелл, Гамильтон и Эллиот.

Байрон всегда думал, что Эллиот переживет их всех, но этот некогда неукротимый человек с каждым днем становился все слабее и наконец лег на бесплодном прибрежном пляже. Его тело усохло, а голос угас. Он нащупал единственную свою ценную вещь – карманные часы – и отдал их Кэмпбеллу. Затем, как отметил Кэмпбелл, Эллиот «ушел из этой жалкой жизни»[710]. Байрон, сетуя на то, что они «вырыли для него ямку в песке»[711], казалось, тяготился неисповедимостью их судеб. Почему погибло так много его товарищей и почему должен жить он?

Пока четверо потерпевших кораблекрушение продолжали путь через залив, они следовали советам своих проводников-чоно о том, когда грести, а когда – отдыхать, как найти моллюсков. Тем не менее рассказы потерпевших выдавали присущий им расизм. Байрон обычно называл патагонцев «дикарями», а Кэмпбелл жаловался: «Мы не находим ни малейшего изъяна в их поведении, они считают себя нашими хозяевами, а мы считаем себя обязанными подчиняться им во всем»[712]. Однако чувство превосходства с каждым днем подвергалось все более радикальному пересмотру. Когда Байрон сорвал несколько ягод, собираясь их съесть, один из чоно выхватил их у него из рук, показывая, что они ядовиты. «Таким образом, эти люди, скорее всего, спасли мне жизнь»[713], – писал Байрон.

Пройдя около сотни километров, потерпевшие кораблекрушение увидели на северо-западе мыс залива, который им ранее не удалось обойти. К их удивлению, проводники их туда не повели. Вместо этого они вытащили каноэ на сушу и приступили к разборке лодок, каждая из которых состояла из пяти частей. Все, кроме Чипа, взвалили на себя части каноэ и понесли. Капитан же, лишившись каких-либо поддерживающих его мечтаний, казалось, деградировал не только физически, но и умственно. Припрятывая крохи еды и бормоча что-то себе под нос, он с самого начала путешествия нуждался в помощи при ходьбе.

Потерпевшие кораблекрушение шли за Мартином и его отрядом по суше по тайной тропе – двенадцатикилометровому проходу-волоку через пустошь. Они брели по болоту, погружаясь в грязь по колено, а иногда и по пояс. Байрон понял, что похищение барки упростило задачу: ее они никак не смогли бы перетащить по суше. Но даже без нее Байрон обессилел и через несколько километров рухнул под деревом, где, по его словам, «предался печальным думам»[714]. Он видел, что и другие его товарищи все чаще думают навсегда укрыться в мире ином. По крайней мере, чтобы туда добраться, не требовалось усилий. Однако Байрон заставил себя встать: «Этим думам не было бы конца и края».

Наконец чоно снова собрали каноэ и спустили их на воду в проливе, который вился между мелкими островами у берегов Чили. На протяжении нескольких недель отряд продвигался на север, гребя от канала к каналу, от фьорда к фьорду, пока в июне 1742 года потерпевшие кораблекрушение не заметили вдалеке мыс. Это, как объявил Мартин, был остров Чилоэ. Однако, чтобы туда попасть, нужно пересечь залив, никак не защищенный от Тихого океана. Этот залив был столь опасен, что служил естественной преградой для дальнейших испанских вторжений на юг. «Там были высокие крутые волны, действительно опасные для любой открытой лодки»[715], – заметил Байрон, но «в тысячу раз опаснее» для их крошечных каноэ. Гамильтон с одним из чоно решил выждать несколько дней, прежде чем осмелиться продолжить путешествие. Но трое других потерпевших кораблекрушение отправились в путь на каноэ вместе с Мартином, который соорудил небольшой парус из обрывков одеял, чтобы они могли двигаться. Пошел снег, и лодка дала течь. Байрон отчаянно вычерпывал воду, а Чип что-то бормотал на ветру.

Они шли всю ночь, лодка раскачивалась. К восходу солнца, однако, удалось пересечь пролив и достичь южной оконечности острова Чилоэ. Прошло три месяца с тех пор, как они покинули остров Вейджер, и почти год после кораблекрушения. Как писал Байрон, он и другие его товарищи по несчастью «едва походили на людей»[716]. В самом тяжелом состоянии был Чип. «Его тело я мог бы сравнить только с муравейником, по которому ползают тысячи насекомых»[717], – отметил Байрон. Капитан не пытался избавиться от мучений, ибо был совершенно потерянным, не помнил ни имен окружающих, ни даже своего. «У него была длинная, как у отшельника, борода… Ноги огромные, как ветряные мельницы, хотя тело представляло собой кожу да кости».

Они прошагали несколько километров под сильным снегопадом к туземной деревне, обитатели которой дали им тепло и кров. «Они устроили постель из овечьих шкур рядом с огнем для капитана Чипа и уложили его на нее, – писал Байрон, – и если бы не их любезная помощь, он бы не выжил»[718].

Хотя Байрон и Кэмпбелл устали от буйного командования Чипа, они цеплялись за представление о том, что первоначальный план капитана мог увенчаться успехом, не покинь Балкли и его народ остров. У Чилоэ не скрывалась испанская армада, и, возможно, им удалось бы прокрасться в незащищенную гавань и захватить беззащитное торговое судно – оказав «значительную услугу нашей стране»[719], как выразился Кэмпбелл. Или, возможно, это была фантазия, просто оправдывавшая сделанный ими выбор.

Вскоре к отряду присоединился Гамильтон. Однажды ночью, после того как все начали приходить в себя – даже Чип немного приободрился, – они лакомились свежим мясом и пили спиртной напиток, сваренный из ячменя. «Мы все веселились»[720], – написал Кэмпбелл. Позднее он добавил: «Мы снова почувствовали себя в стране живых»[721]. Байрону, у которого с тех пор, как он покинул Британию, было два дня рождения, в тот день исполнилось восемнадцать.

Через несколько дней выжившие отправились в другую деревню. В пути на них внезапно напала фаланга испанских солдат. Пережив бури, цингу, кораблекрушение, затерянность и голод, потерпевшие кораблекрушение попали в плен.

* * *

«Теперь я был доведен до постыдной необходимости сдаться»[722], – отметил Чип, назвав это «величайшим несчастьем, которое может постигнуть человека». Когда ему в самом начале вручили документ, подтверждающий его подчинение испанской короне, и велели подписать в обмен на еду, он с негодованием швырнул его на землю, сказав: «Офицеры короля Великобритании могут умереть с голоду, но побрезгуют просить милостыню»[723].

И все же его подпись не имела значения. Деваться было некуда, и Чипа и его товарищей доставили на корабле в Вальпараисо, город в материковой части Чили. Их бросили в так называемую «яму для осужденных»[724], где было столь темно, что они не видели лиц друг друга. «Не было ничего, кроме четырех голых стен»[725], – писал Байрон. И роя блох. Когда приезжали местные, чтобы поглазеть на ценных заключенных, охранники вытаскивали их из ямы и выставляли напоказ, как цирковых животных. «Солдаты неплохо заработали, потому что за это зрелище с каждого брали деньги»[726], – отметил Байрон.

Спустя семь месяцев четверых пленных снова перевели, на этот раз в Сантьяго, где они встретились с губернатором. Он считал их не только военнопленными, но и джентльменами, а потому относился мягче. Он даровал им освобождение от тюремного заключения при условии, что они не будут пытаться ни с кем связаться в Британии.

Однажды вечером Чипа и товарищей пригласили отобедать с доном Хосе Писарро, испанским адмиралом, который в течение нескольких месяцев преследовал эскадру Ансона после ее отплытия из Британии. Как оказалось, армада Писарро пыталась обогнуть мыс Горн впереди британских кораблей, надеясь перехватить их в Тихом океане, но была почти полностью уничтожена бурями. Один военный корабль с пятью сотнями человек исчез. Другой, с семью сотнями, затонул. В результате задержек вследствие непогоды на трех оставшихся военных кораблях закончилось продовольствие – матросы принялись ловить крыс и продавать их друг другу по четыре доллара за штуку. Большинство моряков умерло от голода. А Писарро, подавив мятеж и казнив троих заговорщиков, приказал немногим уцелевшим повернуть назад. Трудно сказать, чей флот – Ансона или Писарро – понес более сокрушительные потери.

Хотя Чип и другие больше не были заключены в тюрьму, они не могли покинуть Чили, и их жизнь текла медленно: «Каждый день здесь кажется мне веком»[727], – сокрушался капитан. И вот через два с половиной года им наконец разрешили вернуться домой. Хотя Война за ухо Дженкинса так формально и не завершилась, Великобритания и Испания прекратили крупные наступательные операции и достигли соглашения об обмене пленными. Чип сел на корабль вместе с Байроном и Гамильтоном, которых он называл «двумя моими верными спутниками и товарищами по несчастью»[728]. Однако Кэмпбелл остался. После стольких лет, проведенных в плену, он сблизился со своими испанскими захватчиками, и Чип обвинил его в том, что он обратился в католицизм и от Британии переметнулся к Испании. Если это правда, то теперь члены команды «Вейджера» совершили практически все тяжкие грехи, предусмотренные статьями военного кодекса, включая государственную измену.

Когда Чип, Байрон и Гамильтон возвращались домой, они прошли мимо острова Вейджер и обогнули мыс Горн, как будто совершили путешествие по своему растерзанному прошлому. Тем не менее в предвечной тайне моря на сей раз переход был относительно спокойным. Когда они добрались до Дувра, Байрон немедленно отправился в Лондон на взятой напрокат лошади. Двадцатидвухлетний, одетый в лохмотья, без гроша в кармане, он несся мимо блокпостов. Позже он вспоминал, что ему «пришлось обманывать, проезжая через них что было мочи, не обращая ни малейшего внимания на людей, кричавших, чтобы я остановился»[729]. С грохотом проносясь по грязным вымощенным булыжником дорогам, он мчался через поля и деревушки, разросшиеся пригороды Лондона, крупнейшего города Европы с населением, приближающимся к семистам тысячам человек. Город – это «великое и чудовищное творение»[730], как назвал его Дефо, разросся за годы отсутствия Байрона: старые дома, церкви и лавки терялись среди новых кирпичных и многоквартирных зданий и магазинов, улицы были запружены каретами и повозками, толпами дворян, торговцев и лавочников. Лондон был пульсирующим сердцем островной империи, построенной за счет моряков, рабства и колониализма.

Байрон добрался до Грейт-Мальборо – улицы в фешенебельном районе в центре Лондона. Он нашел дом, где жили его ближайшие друзья. Окна были заколочены досками. «За годы отсутствия и за все это время ни разу не получив ни весточки из дома, я не знал, кто умер, кто жив и куда идти дальше»[731], – писал Байрон. Он остановился у галантерейного магазина, куда часто ходила его семья, и расспросил о своих братьях и сестрах. Ему сказали, что его сестра Изабелла вышла замуж за лорда и живет неподалеку на Сохо-сквер, в аристократическом районе с большими каменными домами, построенными вокруг буколического сада. Байрон направился и постучал в дверь дома своей сестры, но привратник посмотрел на чужака косо. Байрон уговорил слугу впустить его к Изабелле. Худощавая элегантная женщина, позже написавшая книгу по этикету, растерянно глянула на своего посетителя, потом поняла, что это не кто иной, как ее покойный брат. «С каким удивлением и радостью моя сестра приняла меня»[732], – писал Байрон. Шестнадцатилетний юнец возмужал, стал закаленным моряком.

* * *

Дэвид Чип тоже отправился в Лондон. Ему было под пятьдесят, и за долгое время пребывания в плену он, казалось, постоянно прокручивал в голове каждое несчастье, что с ним случалось. Теперь он узнал, что Джон Балкли обвинил его – прямо-таки в книге – в том, что он некомпетентный и кровожадный командир. Это обвинение могло положить конец не только его военной карьере, но и жизни. Чип в письме чиновнику Адмиралтейства осудил Балкли и его сообщников как лжецов: «Ибо чего можно ожидать от таких трусов… после того как они самым бесчеловечным образом бросили нас и уничтожили при своем уходе все, что, по их мнению, могло нам хоть как-то пригодиться»[733].

Чип горел желанием рассказать собственную версию. Однако изданию книги он предпочел кое-что получше. Он решил приберечь свои показания – и ярость – для более решительного процесса: военно-морского трибунала, составленного из коллегии судей, и все они будут такими же облеченными командными полномочиями офицерами, как и он сам. Он подготовил показания под присягой с подробным изложением своих обвинений и в письме секретарю Адмиралтейства настаивал на том, что, как только судебное слушание будет завершено, «я льщу себя надеждой… что мое поведение будет выглядеть безупречным как до, так и после нашего кораблекрушения»[734]. В одном из своих немногочисленных публичных комментариев капитан заметил: «Мне нечего сказать против злодеев до дня суда»[735] – и добавил, что никто и ничто не спасет этих людей от повешения.

* * *

История – или истории – об экспедиции продолжала захватывать воображение людей. Газетные публикации[736] множились в геометрической прогрессии, чему способствовало ослабление правительственной цензуры и повышение уровня грамотности населения. И для удовлетворения ненасытной жажды публики к новостям возник целый класс профессиональных литературных поденщиков, зарабатывающих на хлеб насущный продажей сенсационных историй. Этих людей литературные круги называли щелкоперами с Граб-стрит – на этой улице в одном из беднейших районов Лондона теснились ночлежки, публичные дома и издательские конторы-однодневки. Конечно же, на Граб-стрит ухватились за «дело “Вейджера”».

Газета «Каледониан Меркьюри» писала, что Балкли и взбунтовавшаяся команда применили физическое насилие не только к Чипу и Гамильтону, но и ко всем их сторонникам – «связали по рукам и ногам»[737], прежде чем оставить их «на произволение оказавшихся более милосердными варваров». В другом рассказе излагалось мнение Гамильтона: мол, поведение Чипа бывало «часто загадочным и всегда заносчивым и самонадеянным», однако теперь, оглядываясь назад, он, Гамильтон, понял, что капитан «всегда действовал, ведомый прозорливым предвидением»[738].

За газетами подтянулись книгоиздатели. Все хотели откусить от сочного куска, коим, вне всякого сомнения, была предстоящая тяжба между Балкли и Чипом. Вскоре после возвращения в Британию Чипа из Чили на другом судне прибыл Кэмпбелл. Он опубликовал собственный рассказ объемом более ста страниц под названием «Продолжение путешествия Балкли и Камминса по Южным морям», где защищался от обвинений в государственной измене. Впрочем, Кэмпбелл вскоре бежал из страны и вступил в испанскую армию.

Джон Байрон считал, что Балкли пытался оправдать то, что «невозможно рассматривать никак иначе, кроме как прямой мятеж»[739]. И хотя Байрон мог опубликовать собственную версию произошедшего, он, похоже, не хотел плохо отзываться о вышестоящих офицерах и предаваться «эгоизму»[740]. Между тем отчеты множились. В одной выпущенной писакой с Граб-стрит книге, под названием «Впечатляющее повествование о неудачном путешествии и катастрофе на корабле Его Величества “Вейджер”», отмечалось, что она «составлена из подлинных журналов и передана письмом лондонскому торговцу от очевидца всего этого дела». Однако, как указал ученый Филип Эдвардс, это повествование представляет собой тенденциозный пересказ – местами дословный – журнала Балкли, где каждая подробность переиначена в поддержку Чипа и устоявшейся иерархии. Дневник артиллериста превратился в оружие против него самого.

Из-за огромного количества версий, в том числе сомнительного происхождения, восприятие истории «Вейджера» разнилось. Писаки продолжали растаскивать журнал Балкли, и он разъярился, поняв, что и к его дневнику все чаще относятся с подозрением, как будто он тоже мог быть фальшивкой.

* * *

Через несколько дней после возвращения Чипа Адмиралтейство направило всем выжившим офицерам, старшинам и матросам «Вейджера» повестку – им надлежало явиться в Портсмут для предания военно-морскому трибуналу. Судебному процессу, который должен начаться всего через несколько недель, предстояло пробиться сквозь туман повествований – противоречивых, затушеванных, даже вымышленных, – дабы понять, что случилось на самом деле, и свершить правосудие. Писательница Джанет Малкольм однажды заметила: «Закон является хранителем идеала не опосредованной истины, истины, лишенной повествовательных украшений… История, которая лучше всего может противостоять измору правилами доказывания, – это история, которая побеждает»[741]. Тем не менее независимо от того, какая версия возьмет верх, судебный процесс, несомненно, выявил бы, как офицеры и моряки – часть пресловутого авангарда Британской империи – скатились к анархии и дикости. Прискорбное зрелище даже могло затмить славную историю о захвате Ансоном галеона.

Глава двадцать четвертая

Возбуждение дела

После того как Балкли прочитал в газете о вызове в военный трибунал, адвокат сообщил ему, что Адмиралтейство выдало ордер на его арест. Находившийся в это время в Лондоне артиллерист отправился на поиски пристава, который, в свою очередь, разыскивал его. Выследив пристава, Балкли выдал себя за родственника одного из потерпевших кораблекрушение, приплывшего на баркасе в Бразилию. Он осведомился, что будет с этими людьми теперь, когда вернулся капитан Чип.

– Повесят[742], – ответил пристав.

– Ради Бога, за что? – воскликнул Балкли. – За то, что не утонули? А убийца наконец вернулся домой, чтобы стать их обвинителем?

– Сэр, они виновны в таких вещах по отношению к капитану Чипу, пока он был в плену, что, я думаю, комендора и плотника, если не кого-нибудь еще, повесят.

В конце концов Балкли признался, что он «несчастный артиллерист “Вейджера”».

Ошеломленный пристав заявил, что ему ничего не остается, кроме как взять его под стражу. Балкли пробыл в тюремном заключении до тех пор, пока не были задержаны еще несколько офицеров «Вейджера», в том числе лейтенант Бейнс, плотник Камминс и боцман Кинг. Затем их всех под конвоем перевезли в Портсмут – пристав предупредил «особо позаботится о том, чтобы не сбежали комендор и плотник». В порту транспортное судно доставило их к девяностопушечному военному кораблю Его Величества «Принц Джордж», стоявшему на якоре на внешнем рейде гавани. Их изолировали на борту, их тюремщиком снова стало море. Балкли жаловался, что ему не разрешают получать письма от семьи или друзей.

Байрона тоже вызвали, как и других членов экипажа. Чип прибыл на корабль по собственному желанию, но ему, скорее всего, пришлось сдать шпагу. После экспедиции он страдал подагрой и одышкой, но все же казался весьма грозным: этому способствовали элегантный офицерский камзол, пронзительный взгляд и поджатые губы.

Впервые за много лет эти люди вновь встретились. Теперь каждый из них должен был, как выразился Балкли, «дать отчет о своих действиях» и позволить «свершиться правосудию». Британское военно-морское законодательство XVIII века имело репутацию драконовского, но на самом деле оно зачастую было достаточно гибким и снисходительным[743]. Военный кодекс за многие проступки, в том числе за засыпание на вахте, карал смертной казнью, однако обычно присутствовала важная оговорка: суд мог вынести более мягкий приговор, если сочтет целесообразным. И хотя низвержение капитана считалось тяжким преступлением, понятие «мятежное поведение» часто применялось к незначительным нарушениям субординации, которые не считались достойными сурового наказания.

И все же дело против команды «Вейджера» казалось ошеломляющим. Людей обвиняли не в незначительных проступках, а в полном нарушении законов военно-морского флота, причем обвиняли всех – от высшего командования до рядовых. И хотя каждый матрос пытался написать свою историю так, чтобы оправдать собственные действия, правовая система была направлена на то, чтобы свести эти истории к сухим, лишенным эмоций фактам. В «Лорде Джиме» Джозеф Конрад пишет об официальном военно-морском расследовании: «Им нужны были факты, факты! Они требовали фактов»[744]. Все истории бывших потерпевших кораблекрушение содержали некоторые неопровержимые факты. Ни одна из сторон не оспаривала, что Балкли, Бейнс и их сторонники связали своего капитана и оставили его на острове или что Чип застрелил безоружного человека без каких-либо судебных разбирательств или даже какого-либо предупреждения. Это были факты!

Балкли и его сторонники явно нарушили большинство статей военного кодекса. Например, статью 19, запрещавшую «под страхом смерти любые мятежные собрания под каким бы то ни было предлогом»[745]; статью 20, предусматривавшую трибунал за недонесение о «любых предательских или мятежных действиях, замыслах или словах»; статью 21, запрещавшую препирательства с вышестоящим офицером или его избиение; статью 17, постанавливающую, что любой дезертировавший моряк «наказывается смертной казнью». Строгий прокурор мог бы выдвинуть дополнительные обвинения, инкриминируя трусость за игнорирование приказов Чипа преследовать испанских противников и прийти на помощь Ансону, кражи, захват транспортных лодок и других предметов снабжения и даже «кощунственные действия в умаление почитания Бога и оскорбление благонравия». Более того, Чип обвинил Балкли и его группу не только в полномасштабном мятеже, но и в покушении на убийство, поскольку они бросили его самого и его сторонников на острове.

И все же самому Чипу наверняка предъявили бы самое тяжкое обвинение из всех – убийство. Это был один из немногих законов, который не предусматривал снисхождения к нарушителям. В статье 28 недвусмысленно говорилось: «Убийства караются смертной казнью».

Даже Байрон не мог спать спокойно. Он сам ненадолго взбунтовался, когда сначала покинул Чипа на острове и ушел с Балкли и его отрядом. Он вернулся, но было ли этого достаточно?

Хотя многие подсудимые дали письменные показания, пытаясь обелить себя, они изобиловали вопиющими упущениями, в изложении Чипа никогда прямо не говорилось о расстреле Козенса – капитан просто отмечал, что ссора привела к «впадению в крайности». В дневнике Балкли так описывал оставление Чипа на острове, будто это было пожелание самого капитана.

Хуже того, многие юридические документы, составленные подсудимыми во время экспедиции, доказывали осознание ими своей вины. Эти люди знали правила и предписания, точно понимали, что они делают, и после каждого нарушения пытались создать документальное подтверждение, которое помогло бы избежать последствий.

Военно-морской трибунал предназначался не только для вынесения решения о невиновности или виновности подсудимых, он был предназначен для поддержания и укрепления служебной дисциплины. Как выразился один эксперт, система была «придумана, чтобы показать величие и силу государства»[746] и гарантировать, что наказание тех немногих, кто был виновен в серьезных преступлениях, станет предостережением на будущее: «Лежащая в основе теория заключалась в том, что простые моряки, став свидетелями этих зрелищ, дрожали бы от мысли, что такая огромная сила – власть над жизнью и смертью – однажды, в случае если они нарушат закон, может быть применена против них».

После знаменитого мятежа на корабле Его Величества «Баунти» в 1789 году[747] Адмиралтейство направило в Тихий океан корабль, чтобы поймать подозреваемых и предать их суду в Британской империи. После военного трибунала трое были приговорены к смертной казни. На корабле, пришвартованном в Портсмуте, их подвели к полубаку, где с рея до уровня шеи свисали три петли. Стоящий на палубе экипаж корабля с мрачной торжественностью смотрел на происходящее. Был поднят желтый флаг – сигнал смерти, – и другие суда в гавани собрались вокруг корабля, их команды тоже были обязаны смотреть. То́лпы зрителей, в том числе детей, наблюдали с берега.

После того как осужденные помолились, им дали последнее слово. Свидетель казни вспоминал речь одного из них[748]: «Братья моряки, вы видите перед собой трех крепких молодых парней, которых ждет позорная смерть за ужасное преступление – мятеж и дезертирство. Внемлите предупреждению на нашем примере: никогда не изменяйте своим офицерам и, если они по отношению к вам будут плохо себя вести, помните, что вы не их дело обязаны отстаивать, а дело вашей страны»[749].

Каждому мятежнику на голову надели мешок. Потом накинули петлю на шею. Незадолго до полудня при звуке выстрела несколько матросов потянули за веревки, поднимая мятежников высоко над морем. Петли затянулись[750]. Приговоренные хватали воздух, их руки и ноги конвульсивно дергались… Наконец все было кончено. Тела бедолаг еще два часа раскачивались на ветру – в назидание остальным.

* * *

Однажды в воскресенье заточенным на «Принце Джордже» людям с «Вейджера» довелось присутствовать на проводившемся на палубе богослужении. Капеллан сказал, что выходящий в море человек часто спускается в неспокойные глубины, где «его душа испаряется». Он предупредил встревоженных прихожан, что им не стоит цепляться за «тщетные упования или надежды на отсрочку или помилование»[751]. У выживших с «Вейджера» были все основания ожидать, что их повесят, или, как выразился Балкли, они «падут от насилия власти»[752].

Глава двадцать пятая

Трибунал

15 апреля 1746 года на одной из мачт «Принца Джорджа» был поднят британский флаг и произведен выстрел из пушки. Начинался военный трибунал. Морской романист Фредерик Марриет, поступивший на службу в Королевский флот в 1806 году в возрасте четырнадцати лет и дослужившийся до капитана, однажды написал, что помпезность таких мероприятий была рассчитана на то, чтобы «внушить благоговейный трепет даже самому капитану», и добавил: «Корабль приведен в порядок с величайшей тщательностью, палубы белы, как снег, гамаки тщательно уложены, канаты натянуты, реи ровны, орудия выдвинуты, а караул морских пехотинцев под командованием лейтенанта готов встретить каждого члена суда с подобающими его званию почестями… Уже подготовлена большая каюта с длинным столом, покрытым зеленой скатертью. Ручки, чернила, бумага, молитвенники и военные кодексы разложены перед местами каждого члена судейской коллегии»[753].

Тринадцать судей, назначенных для рассмотрения дела «Вейджера», появились на палубе. Все были офицерами высокого ранга: капитанами и коммодорами, а главным судьей, так называемым президентом, был сэр Джеймс Стюарт, почти семидесятилетний вице-адмирал, главнокомандующий всеми кораблями Его Величества в Портсмуте. Эти люди явно больше походили на старших товарищей Чипа, нежели Балкли и его сторонников, однако известно, что судьи наказывали и коллег-офицеров. В 1757 году адмирала Джона Бинга казнили после того, как признали виновным в неспособности «сделать все, что в его силах»[754] в ходе сражения, дав Вольтеру повод пошутить в «Кандиде», что англичане считают полезным «время от времени убивать какого-нибудь адмирала, чтобы взбодрить других»[755][756].

Стюарт сел во главе стола, а остальные судьи расположились по обе стороны от него в порядке убывания старшинства. Судьи поклялись исполнять свой долг по отправлению правосудия беспристрастно. Присутствовал прокурор, а также судья-адвокат, который помогал руководить трибуналом и давал юридические консультации.

Джорджа Ансона на суде не было, однако годом раньше, в ходе его неуклонного продвижения по служебной лестнице, он был назначен в могущественный Совет Адмиралтейства, курировавший общую политику военно-морской дисциплины. Капитан, несомненно, глубоко интересовался делами своих бывших людей, в особенности своего протеже Чипа. С годами Ансон показал себя настоящим знатоком людей, и многие из моряков эскадры, которых он повысил, впоследствии стали одними из самых прославленных флотоводцев – среди них лейтенант «Центуриона» Чарльз Сондерс, гардемарин Огастес Кеппел и гардемарин «Северна» Ричард Хау. Однако человеку, которого Ансон выбрал командовать «Вейджером», угрожала опасность быть осужденным как убийце.

Ранее Чип отправил Ансону письмо, в котором поздравил его с победой над «Ковадонгой» и повышением по службе, «которого вы в глазах всего человечества по праву заслуживаете»[757]. Он писал: «Я беру на себя смелость заверить вас, что ни один человек на Земле не желает вам процветания с большей сердечной теплотой, чем я», а затем добавил: «Я должен просить вас о благосклонности и защите, которые, как я льщу себе надеждой, я получу, пока буду вести себя подобающим образом, а когда я поведу себя иначе, я не буду ожидать ни того, ни другого». Ансон сказал родственнику Чипа, что по-прежнему поддерживает своего бывшего лейтенанта.

Чип и другие обвиняемые предстали перед судом. По принятому в то время обычаю, их интересы не представляли адвокаты: защищаться следовало самостоятельно. Впрочем, получить юридическую консультацию от суда или коллеги не возбранялось. Но еще важнее другое: разрешалось вызывать свидетелей и подвергать их перекрестному допросу.

Перед слушанием от каждого ответчика требовалось предоставить изложение обстоятельств дела, которое затем представлялось в качестве доказательства. Когда Балкли вызвали для записи его показаний, он запротестовал, заявив, что до сих пор точно не знает, какие обвинения против него выдвинуты. Неизменно сознающий свои права, он сказал: «Я всегда думал – или по крайней мере об этом говорят законы моей страны, – что находящемуся в заключении человеку должны быть выдвинуты обвинения»[758]. Балкли пожаловался, что у него не было возможности должным образом подготовить защиту. Ему сказали, что сейчас ему просто нужно дать показания о причине кораблекрушения. Каждый раз, когда случалась потеря одного из кораблей Его Величества, проводилось расследование с целью установить, несет ли за нее ответственность кто-либо из офицеров или членов экипажа.

Капитан Чип был первым, кто дал показания. В ответ на вопрос, касающийся исключительно крушения «Вейджера», он выдвинул только одно обвинение: лейтенант Бейнс пренебрег своими обязанностями, среди прочего не сообщив, что плотник Камминс заметил землю за день до того, как корабль налетел на скалы.

Судья спросил Чипа:

– Обвиняете ли вы кого-либо из офицеров, кроме лейтенанта, в какой-либо степени соучастия в потере «Вейджера»?[759]

– Нет, сэр, за все это[760] я их оправдываю, – ответил он.

Вскоре настала очередь Балкли. Его тоже допрашивали только о потере «Вейджера». Судья спросил его, почему, до того как корабль сел на мель, он не пытался вместе с другими поставить его на якорь.

– Трос был непригоден, – ответил Балкли.

– У вас есть возражения по поведению капитана или офицеров или по его действиям во всем остальном, что направленно на благо и сохранение корабля и экипажа?

На этот вопрос Балкли уже ответил, опубликовав свой журнал – на его страницах он явно обвинил Чипа в крушении, утверждая, что капитан отказался изменить курс из упрямства и слепого повиновения приказам. Эти недостатки характера, по мнению Балкли, только усугубились в ходе пребывания на острове. Поведение капитана подпитывало хаос, кульминацией которого стало убийство Козенса. Однако теперь, когда Балкли выступал перед тринадцатью судьями, он, казалось, почувствовал в судебном разбирательстве некую фундаментальную неправильность. Ему не предъявили обвинений в мятеже – да и вообще ни в чем. Ему словно предлагали негласную сделку. И вот Балкли, хотя и дал клятву говорить всю правду, да и вообще был не из тех, кто держит язык за зубами, решил кое о чем умолчать.

– Ни одного офицера я не могу ни в чем обвинить, – сказал он.

Так оно и шло. Плотника Камминса, которого считали одним из зачинщиков мятежа, спросили:

– Можете ли вы обвинить капитана или кого-либо из офицеров в пренебрежении сохранностью корабля?

– Нет, – ответил он, умолчав, что однажды прямо назвал Чипа виновником крушения.

Вызвали боцмана Кинга. Среди потерпевших кораблекрушение он был одним из самых непокорных – украл спиртное и офицерскую одежду, даже ударил Чипа. Впрочем, Кингу не было предъявлено ни единого обвинения, его просто спросили:

– У вас есть в чем обвинить вашего капитана… в связи с потерей корабля?

– Нет, капитан вел себя очень хорошо. Мне не в чем обвинить ни его, ни любого другого офицера.

Когда настала очередь Джона Байрона, его не спросили об ужасах, свидетелем которых он стал, – темных деяниях, на которые, как он узнал, способны люди, почитавшиеся джентльменами. После нескольких технических вопросов о работе корабля его отпустили.

Лейтенант Бейнс был единственным, кому вообще предъявили какие-либо обвинения. Он настаивал на том, что не сообщал Чипу о появлении земли, поскольку принял точку на горизонте за облака.

– В противном случае я бы непременно сообщил капитану, – сказал он.

После небольшого перерыва суд возобновил заседание. Судьи вынесли единогласный вердикт. Бумагу передали судье-адвокату, и тот зачитал решение вслух:

– Капитан Дэвид Чип исполнил свой долг и использовал все доступные ему средства, чтобы сохранить корабль Его Величества «Вейджер», вверенный под его командование.

Всех офицеров и членов экипажа, кроме Бейнса, по этому пункту также оправдали. Впрочем, он получил лишь выговор.

Балкли был в восторге от приговора. Он хвастался, что «почетно оправдан»: «В сегодняшнем происшествии мы увидели великую и славную силу Всемогущего, отстаивавшего наше дело и защищавшего нас от несущего нам гибель насилия людей»[761]. Чипа, должно быть, заранее предупредили об ограниченной направленности суда, поскольку он никогда не выдвигал обвинений против Балкли и его людей. Хотя Чипу было отказано в долгожданном возмездии, он также был избавлен от какого-либо наказания. Его даже не лишили заветного капитанского звания.

* * *

Дальнейших разбирательств не проводили – не было вынесено решения о том, виновен ли капитан Чип в убийстве, действительно ли Балкли поднял мятеж, попытался ли убить своего командира. Не было даже слушания о том, виновен ли кто-либо из моряков в дезертирстве или препирательстве с вышестоящим офицером. Британские власти, похоже, не хотели победы версии ни одной из сторон. А для оправдания такого исхода они сослались на неясный аспект закона: поскольку военно-морские инструкции гласили, что после кораблекрушения моряки на борту больше не имеют права на жалованье, предполагалось, что на острове потерпевшие кораблекрушение не подпадают под действие военно-морского законодательства. И все же это была бюрократическая аргументация, названная историком Глиндуром Уильямсом «оговоркой, освобождающей от ответственности»[762], которая откровенно игнорировала дополнение к закону: если моряки могли добывать припасы с затонувшего судна, они продолжали получать жалованье военно-морского флота. Позднее британский контр-адмирал и авторитет в деле «Вейджера» К. Х. Лейман пришел к выводу, что в решении Адмиралтейства не возбуждать дело о явном мятеже был «неприятный привкус оправдания»[763].

Точно узнать, что происходило за кулисами, невозможно, но у Адмиралтейства определенно были причины желать закрытия дела. Выявление и документирование всех неопровержимых фактов произошедшего на острове – мародерства, воровства, убийства – подорвало бы основополагающее утверждение, которым Британская империя пыталась оправдать свое господство над другими народами: а именно, что ее имперские силы, ее цивилизация являются заведомо превосходящими. Что ее офицеры – джентльмены, а не дикари.

Более того, надлежащее судебное разбирательство могло напомнить, что Война за ухо Дженкинса была бедствием – еще одной постыдной главой в долгой и мрачной истории государств, отправивших свои армии на непродуманные военные авантюры. За пять лет до военного трибунала адмирал Вернон, как и планировалось, возглавил массированное нападение британцев силами почти двух сотен кораблей на южноамериканский город Картахена. Но вследствие бесхозяйственности, столкновений между военачальниками и эпидемии желтой лихорадки это предприятие унесло жизни более чем десяти тысяч человек. После 67 дней неудачных попыток захватить город Вернон заявил выжившим, что они «загнаны в западню смерти»[764]. Затем он отдал приказ на унизительное отступление.

Даже экспедиция Ансона во многом обернулась катастрофой. Из почти двух тысяч человек, отправившихся в плавание, погибло более тринадцати сотен – шокирующая смертность даже для такого длительного плавания. И хотя Ансон вернулся с добычей примерно на 400 тысяч фунтов стерлингов, война обошлась налогоплательщикам в четыре миллиона фунтов стерлингов. В одной из британских газет даже были напечатны едкие стихи:

Обдуренные бритты! Много ль смысла,

Сокровище втрое дороже купив, хвалиться?

Разве может оно, попавши к магнатам,

Обнищавшей стране помочь стать богатой?

А коль вспомнить, что его оплатили сторицей,

Что обильных несчастий оно же вина…

И сынов Альбион без числа потерял задарма,

Тотчас болью хвальба обратится[765].

Мало того что британских матросов и юнг отправили на смерть, еще и сама война[766], по крайней мере отчасти, зиждилась на обмане. Капитан торгового флота Роберт Дженкинс действительно подвергся нападению испанцев, но это произошло в 1731 году, за восемь лет до начала конфликта. Инцидент изначально не привлек особого внимания. Однако в дальнейшем британские политики и деловые круги вытащили его на свет. Когда Дженкинса в 1738 году вызвали для дачи показаний в Палату общин, широко распространились слухи о том, что он держал ухо в банке с рассолом и произнес пламенную речь о самопожертвовании во славу Британии. И хотя его, безусловно, вызвали для дачи показаний, стенограммы того, что произошло, не существует, и некоторые историки предполагают, что в то время он находился за пределами страны.

У британских политических и экономических кругов были свои мотивы для войны. Хотя британским купцам повсеместно запрещалось торговать в контролируемых Испанией портах Латинской Америки, они нашли зловещий способ туда проникнуть. В 1713 году Британская компания Южных морей получила от Испании так называемое «королевское согласие», или «асьенто», – лицензию на продажу почти пяти тысяч африканцев в год в качестве рабов в испанских латиноамериканских колониях. Благодаря этому отвратительному новому соглашению британские купцы смогли использовать свои корабли для контрабанды таких товаров, как сахар и шерсть. Поскольку испанцы все чаще принимали ответные меры и захватывали суда с запрещенными товарами, британские купцы и их политические союзники начали искать предлог, чтобы сплотить общественность для войны за расширение британских колониальных владений и торговых монополий. Ну а «басня об ухе Дженкинса»[767], как позже назвал ее Эдмунд Берк, служила отличным оправданием. (Историк Дэвид Олусога отметил, что неподобающие аспекты происхождения войны были в значительной степени «вычеркнуты из основного повествования британской истории»[768].)

Ко времени трибунала по «Вейджеру» зашедшая в тупик Война за ухо Дженкинса уже превратилась в другую, более масштабную – известную как война за австрийское наследство. Теперь за господство боролись все европейские державы. В течение следующих нескольких десятилетий британские морские победы превратят маленькое островное государство в империю, обладающую морским превосходством, которое поэт Джеймс Томсон назвал «глубинной империей»[769]. К началу 1900-х годов Великобритания станет крупнейшей империей в истории, она распространит свое влияние на более чем 400 миллионов человек и четверть поверхности земной суши. Однако тогда, в 1746 году, правительство было озабочено сохранением общественной поддержки после стольких ужасных потерь.

Мятеж, в особенности в военное время, представляет столь серьезную угрозу существующему строю, что зачастую факт восстания замалчивают. Так, в Первую мировую французские военнослужащие в различных подразделениях на Западном фронте отказались воевать. Однако в официальном правительственном отчете инцидент назван просто «беспорядками и восстановлением морального духа»[770]. Военные архивы были засекречены в течение полувека, и только в 1967 году во Франции опубликовали авторитетный отчет.

Официальное расследование дела «Вейджера» закрыли навсегда. Показания Чипа с подробным изложением его обвинений в конечном счете исчезли из материалов военно-морского трибунала. А беспорядки на острове Вейджер стали, по словам Глиндура Уильямса, «мятежом, которого никогда не было»[771].

Глава двадцать шестая

Победившая версия

В спорах вокруг дела «Вейджера» остался позабыт еще один мятеж, свидетелями которого были самые последние из добравшихся домой потерпевшие кораблекрушение[772]. Спустя три месяца после военного трибунала трое давно пропавших без вести членов экипажа из группы Балкли, в том числе гардемарин Исаак Моррис, чудом прибыли на корабле в Портсмут.

Прошло более четырех лет с тех пор, как они вместе с небольшой группой высадились со «Спидуэлла» на побережье Патагонии, чтобы пополнить запасы продовольствия, но так и не смогли вернуться на корабль. Балкли и другие выжившие на борту лодки рассказали свою версию случившегося: бурное море и сломанный руль не позволили подойти к берегу. После того как команда Балкли отправила на берег бочку с оружием и боеприпасами и записку с объяснением, Моррис и его спутники, видя, как уплывает «Спидуэлл», опустились на колени. Позже Моррис назвал дезертирство товарищей «актом величайшей жестокости»[773]. В ту пору в группу Морриса входили еще семь человек. Они были потерпевшими кораблекрушение уже восемь месяцев, а в тот момент, как писал Моррис, оказались в «дикой пустынной части мира, измотанные, больные и лишенные провизии»[774].

Четверо из них погибли, но Моррис и трое других цеплялись за жизнь. Они попытались добраться до Буэнос-Айреса, расположенного в нескольких сотнях километров к северу, но в изнеможении сдались. Однажды после восьми месяцев блужданий в глуши Моррис увидел скачущих к нему всадников: «Я не представлял себе ничего, кроме приближающейся смерти, и готовился встретить ее со всей решимостью, на которую был способен»[775]. Вместо нападения его тепло встретила группа патагонцев. «Эти люди отнеслись к нам очень гуманно: зарезали для нас лошадь, разожгли костер и зажарили ее часть, – вспоминал Моррис. – Они дали каждому из нас по куску старого одеяла прикрыть наготу».

Потерпевших кораблекрушение переводили из одной деревни в другую, часто они месяцами оставались на одном месте. А в мае 1744 года, через два с половиной года после того, как их бросил «Спидуэлл», трое моряков благополучно добрались до столицы – только для того, чтобы испанцы взяли их в плен. Под стражей их продержали более года. Наконец испанцы позволили бедолагам вернуться домой и в качестве пленных перевезли в Испанию на 66-пушечном военном корабле под командованием дона Хосе Писарро, офицера, некогда преследовавшего эскадру Ансона. Помимо экипажа из почти пятисот человек, на борту находились одиннадцать туземцев, в том числе вождь Орельяна, которого продали в рабство и заставили работать на корабле.

Сохранилось очень мало свидетельств, подробно описывающих жизнь обращенных в рабство людей, а те, что есть, искажены восприятием европейцев. Согласно наиболее подробному рассказу, основанному на показаниях очевидца Морриса и его товарищей по несчастью, туземцы происходили из племени, обитавшего в непосредственной близости от Буэнос-Айреса, которое долгое время сопротивлялось колонизации. Примерно за три месяца до возращения Писарро на родину туземцев захватили испанские солдаты. На корабле их, как сказано в отчете, «варварски третировали»[776].

Однажды Орельяне приказали взобраться на мачту. Когда он отказался, офицер избивал его до тех пор, пока тот не потерял сознание от кропотери. В отчете говорилось, что офицеры неоднократно избивали вождя и его людей «самым жестоким образом, по малейшему поводу и часто только для того, чтобы продемонстрировать свое превосходство»[777].

На третью ночь плавания Моррис был внизу, когда услышал шум, доносившийся с палубы. Один из его товарищей подумал, что это упала мачта, и бросился вверх по лестнице. Когда он вышел, кто-то ударил его по затылку, и он упал, ударившись о палубу. Затем рядом с ним упало тело – это был мертвый испанский солдат. По кораблю пронеслись крики: «Мятеж! Мятеж!»[778]

Моррис тоже поднялся на палубу и был поражен увиденным: Орельяна и десять его соплеменников штурмовали квартердек. Они были в значительном меньшинстве, и у них не было ни мушкетов, ни пистолетов – лишь несколько подобранных ножей и несколько пращей из деревяшек и шнуров. Тем не менее туземцы убивали одного человека за другим. Писарро и несколько его офицеров забаррикадировались в каюте. Одни матросы скрылись среди перевозимого на борту скота, другие поспешили подняться по такелажу и укрылись на верхушках мачт. «Эти одиннадцать индейцев с решимостью, возможно беспрецедентной, почти в одно мгновение овладели квартердеком корабля с 66 орудиями и командой из 500 человек»[779], – отмечалось в отчете.

Мятеж Орельяны – одно из сотен задокументированных восстаний рабов и коренных народов, имевших место в Северной и Южной Америке. Как отметила историк Джилл Лепор, порабощенные народы «восставали снова, и снова, и снова», задавая «неуступчиво один и тот же вопрос: “По какому праву над нами господствуют?”»[780]

Орельяна и его отряд контролировали корабль, блокируя трапы и отражая атаки. Увы, управлять судном они не могли, и спустя час с небольшим Писарро и его силы начали перегруппировку. В рубке какие-то люди нашли ведро и привязали его к длинной веревке, которую через иллюминатор опустили в пороховой погреб, где артиллерист наполнил его боеприпасами. Офицеры тихо потянули ведро наверх. Уже во всеоружии они открыли дверь каюты и краем глаза увидели Орельяну. Он снял западную одежду, которую его заставили носить, и стоял почти голый со своими людьми, вдыхая вечерний воздух. Офицеры высунули стволы пистолетов и открыли огонь – внезапные вспышки в темноте. Пуля попала в Орельяну. Он пошатнулся и упал, кровь потекла по палубе. «Так восстание было подавлено»[781], говорилось в отчете, «и владение квартердеком было восстановлено после того, как он целых два часа пребывал во власти этого великого и смелого вождя и его доблестных и несчастных соотечественников». Орельяна был убит. А его люди, чтобы вновь не оказаться в рабстве, вскарабкались на перила корабля и, пронзительно вскликнув, прыгнули за борт – навстречу своей смерти.

* * *

После возвращения в Британию Моррис опубликовал рассказ на сорока восьми страницах, пополнив постоянно растущую библиотеку повествований о деле «Вейджера». Авторы этих произведений редко изображали себя или своих соратников агентами империалистической системы. Они были поглощены ежедневной борьбой – работой на корабле, продвижением по службе и зарабатыванием денег для своих семей… Одним словом, выживанием. Но именно такое бездумное соучастие позволяет империям существовать. Действительно, имперские системы требуют «недуманья»: тысячи и тысячи простых людей служат – в том числе жертвуя собой – системе, которую большинство из них редко подвергает сомнению.

Поразительно, но был один выживший потерпевший кораблекрушение, у которого так и не было возможности записать свои показания в какой-либо форме. Ни в книге, ни в показаниях под присягой. Даже в письме. И это был Джон Дак, свободный чернокожий моряк, сошедший на берег с отрядом Морриса.

Дак выдержал годы лишений и голода, и ему удалось с Моррисом и двумя другими отправиться в поход на окраину Буэнос-Айреса. Но там его стойкость оказалась бесполезной, и он пережил то, чего боялся каждый свободный чернокожий моряк: его похитили и продали в рабство. Моррис не знал, куда увезли его друга, в шахты или на поля, – судьба Дака была неизвестна, как и в случае со многими людьми, чьи истории никогда не будут услышаны. «Я думаю, что он закончит свои дни»[782] в рабстве, писал Моррис, «у него нет никаких шансов когда-нибудь вернуться в Великобританию». Хотя истории помогают империям сохранить власть, не меньшей силой обладает и вымарывание – стирание тех рассказов, что могут навредить имперскому облику.

* * *

В Британии уже разгорелось соперничество за публикацию окончательного описания кругосветной экспедиции Ансона. Ричард Уолтер, капеллан «Центуриона», дал понять, что он пишет такую хронику, а корабельный преподаватель Паско Томас пожаловался, что Уолтер пытался отговорить других от публикации собственных версий, чтобы «монополизировать это путешествие»[783]. В 1745 году Томас опередил Уолтера, опубликовав «Правдивый и беспристрастный дневник путешествия в Южные моря и вокруг земного шара на корабле Его Величества “Центурион” под командованием коммодора Джорджа Ансона». Еще одна хроника, скорее всего, прошедшая горнило Граб-стрит, восхваляла путешествие Ансона как «несомненно, имеющее величайшую ценность и важность»[784].

В 1748 году, через два года после военного трибунала, преподобный Уолтер опубликовал наконец свое «Путешествие Джорджа Ансона вокруг света в 1740–1744 годах». Объемом почти в четыреста страниц, это было самое длинное и подробное из всех повествований, с иллюстрациями, сделанными во время экспедиции лейтенантом «Центуриона». Как и многие рассказы о путешествиях того времени, повествование чересчур высокопарно и тонет в море утомительных подробностей бортового журнала. И все же эта хроника успешно передает пульсирующую драму Ансона и его людей, сталкивающихся с одной катастрофой за другой. В кратком обсуждении дела «Вейджера» автор сочувствует Чипу, утверждая, что он «сделал все возможное»[785], чтобы спасти команду, и утверждает, что капитан застрелил Козенса только потому, что тот был «главарем»[786] банды жестоких подстрекателей. Уолтер также подтвердил, что ни один из потерпевших крушение никогда не был привлечен к ответственности, утверждая, что «люди поняли, что с гибелью корабля власть офицеров подошла к концу»[787]. В конце концов в изложении Уолтера потеря «Вейджера» становится очередным препятствием на пути «Центуриона» к захвату трофея всех морей. Книга завершается волнующими словами: «Хотя сочетание благоразумия, бесстрашия и настойчивости не избегает ударов неблагоприятной судьбы», в конце концов, они «редко терпят неудачу в достижении успеха»[788].

В повествовании Уолтера есть некоторая странность[789]. Для труда священнослужителя в ней откровенно мало упоминаний о Боге. И хотя поединок «Центуриона» с галеоном написан от первого лица, Уолтер там не присутствовал – он отбыл из Китая в Британию незадолго до сражения. Позже историки-расследователи обнаружили, что Уолтер был не единственным автором книги, бо́льшую ее часть за него как «литературный негр»[790] написал памфлетист и математик Бенджамин Робинс.

В действительности за книгой стояла еще одна скрытая сила – не кто иной, как сам адмирал Ансон. По его собственному признанию, у него было «отвращение к писательству»[791], и в донесении после захвата галеона он сообщил немногим больше, чем «я увидел его и бросился в погоню»[792]. Однако именно Ансон разработал книгу Уолтера – предоставил материалы, выбрал преподобного для ее составления, по слухам, заплатил Робинсу тысячу фунтов за то, чтобы тот вдохнул в нее жизнь, и убедился, что на каждой ее странице отражена «правильная точка зрения».

Экспедиция преподносилась как «предприятие очень необычного характера»[793], а сам Ансон повсюду изображался командиром, «постоянно прилагавшим все усилия»[794] и «всегда сохранявшим свое обыкновенное самообладание»[795] – человеком, «известным своей мягкостью и гуманностью»[796] и «своей решимостью и мужеством». Более того, книга Уолтера – Ансона – один из немногих отчетов, авторы которых, кажется, глубоко осознают имперские интересы Великобритании. Неслучайно уже на первой странице Британия восхваляется за то, что в очередной раз продемонстрировала свое «явное превосходство» над врагами, «как в торговле, так и в славе». Этот рассказ – версия Ансона, призванная очистить и отполировать и его репутацию, и репутацию всей Британской империи. Даже на иллюстрации боя между «Центурионом» и галеоном, ставшей культовым изображением, так изменены размеры судов, чтобы галеон казался больше и опаснее.

Книга пережила множество изданий и была переведена на множество языков – настоящий бестселлер, говоря современным языком[797]. Чиновник Адмиралтейства отметил: «Все слышали, и многие читали “Кругосветное путешествие Ансона”»[798]. Книга повлияла на Руссо, который в одном из своих романов писал об Ансоне: «…капитан, солдат, навигатор, мудрец, великий человек!»[799] Монтескьё написал снабженный комментариями реферат книги на сорок с лишним страниц. Капитан Джеймс Кук, назвавший преподобного Уолтера «гениальным автором путешествия лорда Ансона»[800], взял книгу в свою первую кругосветную экспедицию. Так же поступил Дарвин – «Путешествие» было с ним на «Бигле». Этот отчет признали «классическим рассказом о приключениях»[801], «одной из самых приятных книжек во всемирной библиотеке»[802] и «самой популярной книгой о путешествиях своего времени»[803].

Как люди приспосабливают свои истории к своим интересам – пересматривая, стирая, приукрашивая, – точно так же поступают и народы. После всех мрачных и тревожных рассказов о катастрофе «Вейджера», после всех смертей и разрушений империя наконец нашла свой мифологический военно-морской нарратив.

Эпилог

В Британии моряки с «Вейджера» продолжили жить, как будто этого грязного дела никогда не было. Дэвид Чип при поддержке адмирала Ансона стал капитаном сорокачетырехпушечного военного корабля. В Рождество 1746 года, спустя восемь месяцев после военного трибунала, он вместе с другим британским кораблем отошел от Мадейры и заметил тридцатидвухпушечное испанское судно. Чип и другой британский корабль бросились в погоню, и на мгновение он стал похож на того командира, каким всегда хотел быть: взошел на квартердек с оружием наизготовку, отдавая приказы своим людям. Позже он доложил Адмиралтейству, что для него «честь» сообщить, что его группа настигла противника «примерно за полчаса»[804]. Более того, он сообщил, что обнаружил на борту судна более сотни сундуков с серебром. Наконец-то Чип захватил то, что позднее назвал «ценным трофеем». Получив значительную часть денег, он уволился из военно-морского флота, купил большое поместье в Шотландии и женился. Но даже после победы он так и не отмылся до конца от пятна «Вейджера». Когда в 1752 году капитан умер в возрасте пятидесяти девяти лет, в некрологе не преминули упомянуть, что он застрелил человека «насмерть на месте»[805].

Джон Балкли бежал в страну, где эмигранты могли отбросить свое тягостное прошлое и снова обрести себя, – в Америку. Он переехал в колонию Пенсильвания, этот будущий очаг восстания, и в 1757 году опубликовал американское издание своей книги. В него включен отрывок из рассказа Исаака Морриса, хотя и с купюрами – «под нож» ушла часть, в которой Моррис обвинял артиллериста в том, что он безжалостно бросил людей на берегу. После американской публикации Балкли исчез из истории так же внезапно, как и появился, в последний раз его голос можно услышать в новом посвящении к его книге, в котором он упоминает, что надеется найти в Америке «Сад Господень».

Джон Байрон женился, стал отцом шестерых детей и остался во флоте. За два с лишним десятилетия он дослужился до вице-адмирала. В 1764 году его назначили главой кругосветной экспедиции, и один из его приказов был смотреть в оба на тот маловероятный случай, если кто-либо из потерпевших кораблекрушение на «Вейджере» выжил на берегах Патагонии. Он завершил плавание, не потеряв ни одного корабля, но куда бы он ни шел в море, его преследовали ужасные бури. Его прозвали Джек Непогода[806]. Морской биограф XVIII века писал, что Байрон имел «всеобщую и справедливо приобретенную репутацию храброго и превосходного офицера, но человека крайне неудачливого»[807]. Тем не менее в замкнутом деревянном мире он, казалось, нашел то, чего так жаждал, – чувство товарищества. Его высоко ценили за то, что один офицер назвал нежностью и заботой о своих людях.

Связанный военно-морскими традициями, Байрон хранил молчание о деле «Вейджера», нося в себе мучительные воспоминания: как его друг Козенс после выстрела схватил его за руку, как зарезали и съели найденную им собаку и как кое-кто из его товарищей в качестве последнего средства прибегнул к каннибализму. В 1768 году, спустя два десятилетия после военного трибунала – и долгое время после смерти Чипа, – Байрон наконец опубликовал собственную версию событий. Она называлась «Повествованье достопочтенного Джона Байрона… содержащее отчет о великих бедствиях, перенесенных им самим и его товарищами на побережье Патагонии с 1740 года до их прибытия в Англию в 1746 году». Поскольку Чипа уже не было в живых, он мог откровенно рассказать об опасно «опрометчивом и необдуманном»[808] поведении своего бывшего капитана. Лейтенант морской пехоты Гамильтон, который продолжал яростно защищать поведение Чипа, обвинил Байрона в «огромной несправедливости»[809] по отношению к памяти капитана.

Книга получила высокую оценку критиков. Один из них назвал ее «простой, интересной, трогательной и романтичной»[810]. Хотя этот труд так и не получил широкой славы, она очаровала внука Байрона. В «Дон Жуане» поэт писал:

Он отсыпался как бы за века

Страданий (про такие же страданья

Писал мой дед в своем «Повествованье»)[811],[812].

Также однажды он написал:

Гул непогоды дед встречал на море,

А я на суше – непокой и горе[813],[814].

Адмирал Джордж Ансон одержал еще больше морских побед. Во время войны за австрийское наследство он захватил французский флот. И все же наибольшее влияние он оказал не как командир, а как администратор. На протяжении двух десятилетий работая в Совете Адмиралтейства, он помог реформировать военно-морской флот, решив немало проблем, которые вызвали так много бедствий во время Войны за ухо Дженкинса. Изменения включали профессионализацию службы и создание постоянного корпуса морской пехоты под контролем Адмиралтейства, что позволило избежать отправки в море инвалидов и той невразумительной структуры командования, которая способствовала беспорядкам на острове Вейджер. Ансона провозгласили «отцом британского военно-морского флота». В его честь были названы улицы и города, в том числе округ Ансон в Южной Каролине. Джон Байрон назвал своего второго сына Джорджем Ансоном Байроном.

С течением десятилетий слава старого коммодора Байрона начала угасать, затмеваемая последующими поколениями командиров, такими как Джеймс Кук и Горацио Нельсон, у которых были собственные мифологические морские нарративы. «Центурион» списали и разобрали на части, и в 1769 году его пятиметровое носовое украшение – деревянную львиную голову – подарили герцогу Ричмонду. Тот приказал установить ее на пьедестале и снабдить табличкой, гласившей:

Помедли, путник, обрати глаза

На странствовавшего более тебя:

Вокруг Земли чрез каждый градус

Моря бороздили Ансон и я[815].

Позднее голову по приказу короля перевезли в Гринвичскую больницу в Лондоне. Ее поместили перед палатой для моряков, названной в честь Ансона. В течение следующего столетия значение артефакта померкло, и его в конце концов выбросили в сарай, где он и сгнил[816].

Сага о «Вейджере» привлекала одного великого рассказчика морских историй. В своем романе 1850 года «Белый бушлат, или Мир военного корабля» Герман Мелвилл отмечает, что «замечательные и наиболее интересные рассказы»[817] о страданиях потерпевших кораблекрушение – «это самое подходящее чтение в бурную мартовскую ночь, когда ветер стучит оконными рамами, а дым из труб прибивает к мостовой, пузырящейся от дождя»[818]. В 1959 году британский писатель Патрик О’Брайан опубликовал роман «Неизвестный берег», вдохновленный катастрофой «Вейджера». Хотя это была ученическая, менее совершенная работа, она послужила О’Брайану образцом для последующей мастерски выполненной серии морских исторических романов, действие которой разворачивалось во время Наполеоновских войн.

Однако, несмотря на эти случайные напоминания, публикой дело «Вейджера» практически забыто. Карты Гольфо-де-Пеньяс содержат обозначения, ставящие в тупик большинство современных моряков. Рядом с самым северным мысом, мимо которого Чип и его группа безуспешно пытались пройти на веслах, четыре небольших острова названы Смит, Хертфорд, Кросслет и Хоббс – в честь четырех морских пехотинцев, оставшихся здесь, когда для них не нашлось места на последней наличествовавшей транспортной лодке. Они выкрикнули «Боже, храни короля», прежде чем исчезнуть навсегда. Есть пролив Чипа и остров Байрона – место, где последний решил вернуться к своему капитану.

Из прибрежных вод исчезли морские кочевники. К концу XIX века чоно в результате контактов с европейцами были уничтожены, а к началу XX века осталось всего несколько десятков кавескаров, которые поселились в деревушке примерно в полутора сотне километров к югу от Гольфо-де-Пеньяс.

Остров Вейджер остается местом диким и пустынным[819]. Сегодня он выглядит не менее неприступно – его берега по-прежнему терзают безжалостные ветры и волны. Деревья узловаты, искривлены, многие почернели от ударов молний. Земля насквозь пропитана влагой. Вершина горы Ансон и другие пики почти всегда окутаны туманом, и иногда он по склонам сползает к скалам к воде, и тогда весь остров оказывается в белесой пелене. Кажется, в дымке не движется ни одно существо, за исключением белогорлого буревестника или другой летящей над полосой прибоя водоплавающей птицы.

Рядом с горой Несчастья, где потерпевшие кораблекрушение построили свое поселение, все еще пробиваются несколько стеблей сельдерея, можно найти разбросанных повсюду моллюсков, подобных тем, которыми питались люди Чипа. А недалеко от берега, частично погруженные в ледяной поток, лежат несколько гнилых досок, которые сотни лет назад выбросило на остров[820]. Эти скрепленные гвоздями-нагелями доски около пяти метров в длину из каркаса корпуса XVIII века корабля Его Величества «Вейджер». Никаких других следов ни от происходившей там некогда жестокой борьбы, ни от разрушительных мечтаний об империях не осталось.

Благодарности

Написание книги порой напоминает управление кораблем в долгом плавании сквозь шторм. И я благодарен стольким людям, которые поддерживали меня в этом путешествии.

Выдающийся британский военно-морской историк Брайан Лавери терпеливо давал мне учебные пособия по всем интересующим меня темам – начиная с кораблестроения XVIII века и заканчивая мореходным искусством – и великодушно отрецензировал мою рукопись перед публикацией. Я благодарен за его мудрые замечания. Даниель А. Бо, ведущий военно-морской историк, предоставил огромные аналитические данные и руководил моим исследованием. Я также благодарен множеству других историков и экспертов, любезно откликнувшихся на мои докучливые звонки, в том числе Денверу Брансману и Дугласу Пирсу. Контр-адмирал К. Х. Лейман, который провел значительное исследование дела «Вейджера», ответил на мои вопросы и позволил изучить несколько иллюстраций из своей коллекции.

В 2006 году полковник Джон Блашфорд-Снелл, возглавляющий Общество научных исследований, организовал совместную британско-чилийскую экспедицию для обнаружения обломков «Вейджера». Он поделился со мной важной информацией, как и Крис Холт, один из лидеров группы, который также разрешил мне изучить несколько своих фотографий.

Йолима Сипагаута Родригес, исследовательница вихрей, посодействовала мне в организации трехнедельного путешествия на остров. Мы отплыли с острова Чилоэ на маленькой лодке, которая отапливалась дровяной печью. Судном управляли опытный и знающий свое дело капитан Ноэль Видаль Ландерос и два его чрезвычайно одаренных члена экипажа, Эрнан Видела и Соледад Науэль Арратиа. Благодаря их замечательным способностям и помощи Родригес я смог добраться до острова Вейджер, найти обломки затонувшего судна и лучше понять, что пережили потерпевшие кораблекрушение.

Я также в долгу перед многочисленными архивистами, которые сделали эту книгу возможной, в том числе сотрудниками Британской библиотеки, Национального архива Великобритании, Национальной библиотеки Шотландии, Орегонского исторического общества, специальных коллекций библиотеки Сент-Эндрюсского университета и Национального морского музея в Гринвиче.

Несколько человек внесли в этот проект особенно ценный вклад. Лен Барнетт неустанно помогал находить и копировать военно-морские записи. Кэрол Маккинвен оказала помощь в области генеалогических исследований. Сесилия Маккей нашла множество фотографий и иллюстраций. Аарон Томлинсон увеличил резкость нескольких моих фотографий острова Вейджер. Стелла Герберт любезно поделилась со мной информацией о своем предке Роберте Бейнсе. А Джейкоб Стерн, Джерад В. Александер и Мадлен Баверстам – все одаренные молодые репортеры – помогли найти многочисленные книги и статьи.

Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить Дэвида Кортаву. Выдающийся журналист, он не только неустанно проверял факты в книге, но и был неиссякаемым источником информации и поддержки. Я, как всегда, задавал слишком много вопросов своим друзьям и коллегам-писателям Буркхарду Бильгеру, Джонатану Кону, Теду Френду, Илону Грину, Дэвиду Гринбергу, Патрику Рэддену Кифу, Раффи Хачадуряну, Стивену Меткалфу и Нику Паумгартену.

Каждая страница пропитана мудростью Джона Беннета, редактора и друга, который трагически погиб в 2021 году. Я никогда не забуду уроки, которые он преподал мне как писателю, и надеюсь, что эта книга останется малой частью его огромного наследия.

С тех пор как я в 2005 году присоединился к «Нью-Йоркеру», мне посчастливилось работать с Дэниелом Залевски, редактором, почитаемым среди писателей. Без его советов и дружбы я чувствовал бы себя брошенным на произвол судьбы. Он придал законченность предложениям, убрал неточности и заострил мои мысли.

Меня всегда поддерживали мои агенты Кэти Роббинс и Дэвид Халперн из «Офиса Роббинс» и Мэтью Снайдер из «Криэйтив артист эдженси». Мне также очень повезло, что меня поддерживают Нэнси Ааронсон и Николь Клетт-Энджел из «Ли бюро».

Не было лучшего руководителя, чем Билл Томас, мой давний издатель и редактор в «Даблдэй». Он сделал эту и другие мои книги возможными. Невероятно умный и непоколебимый в своей поддержке, он помог мне не только найти правильные истории, но и то, как лучше всего их рассказать. Он, и Майя Мавджи, президент и издатель «Кнопф Даблдэй груп», и Тодд Даути, мой выдающийся рекламный агент, обладают писательским даром, как и вся команда «Даблдэй». Особенно я хочу поблагодарить Джона Фонтану, оформившего обложку книги, Марию Карелла, занимавшуюся внутренним оформлением, соредактора Патрика Диллона, ведущих редакторов Вими Сантохи и Кэти Хуриган, выпускающего редактора Кевина Бурка, помощника редактора Кари Докинза, Джеффри Л. Уорда, составившего карты, и невероятных маркетологов Кристин Фасслер, Милену Браун, Энн Джейконетт и Джуди Джейкоби.

Нина и Джон Дарнтоны остаются самыми любящими родственниками со стороны жены. Они читают каждую черновую главу, помогают ее улучшить и подбадривают меня. Брат Джона, Роберт Дарнтон, один из величайших историков, нашел время, чтобы прочитать рукопись и высказать замечательные предложения. Моя сестра Элисон и мой брат Эдвард – мои опоры, как и моя мать Филлис, которая больше, чем кто-либо другой, пробудила во мне любовь к чтению и письму. Моего отца, Виктора, больше нет в живых, но наши многочисленные удивительные совместные приключения под парусом вдохновили меня на создание этой книги. Он всегда был воплощением милосердия и доброты.

Наконец, есть три человека, значащие для меня все: Кира, Закари и Элла. Мою благодарность им невозможно выразить никакими словами, и на этот раз я, как писатель, должен закончить в благоговейном молчании.

Примечание об источниках

Однажды, несколько лет назад, я посетил Национальный архив в Кью в Лондоне, где подал запрос. Несколько часов спустя я получил коробку, внутри была пыльная, покрытая плесенью рукопись. Чтобы не повредить документ еще сильнее, я осторожно приоткрыл крышку маркером. Каждая страница была разлинована на колонки с такими заголовками, как «месяц и год», «курс корабля» и «замечательные наблюдения и происшествия». Записи пером и чернилами с течением времени расплылись, а почерк был таким мелким и неразборчивым, что расшифровать его представлялось почти невозможным.

6 апреля 1741 года, когда корабль пытался обогнуть мыс Горн, офицер записал в журнале наблюдений: «Все паруса и такелаж были в плохом состоянии, а люди очень больны». Несколько дней спустя офицер отметил, что «потерял из виду коммодора и всю эскадру». С каждым днем заметки становились все мрачнее – корабль разваливался на части, у людей заканчивалась питьевая вода. Запись 21 апреля гласила: «Тимоти Пиказ, моряк, ушел из жизни… Томас Смит, инвалид, ушел из жизни… Джон Патерсон, инвалид, и Джон Фиддикс, моряк, ушли из жизни».

Книга была всего лишь одним из многих журналов, сохранившихся от экспедиции, возглавляемой Джорджем Ансоном. Даже по прошествии более чем двух с половиной столетий еще жива удивительная коллекция подлинных документов, в том числе с подробным описанием катастрофического крушения «Вейджера» на пустынном острове у берегов Патагонии. Эти записи включают в себя не только бортовые журналы, но и переписку, дневники, журналы учета, свидетельские показания в трибунале. Отчеты Адмиралтейства и другие правительственные документы. К ним добавляются многочисленные газетные репортажи того времени, морские баллады и зарисовки, сделанные во время путешествия. И конечно же, яркие морские рассказы, опубликованные самими участниками.

Книга, которую вы держите в руках, во многом основана на этих богатых материалах. Описания острова Вейджер и окружающих морей дополнены моими собственными впечатлениями от трехнедельного путешествия туда. Это путешествие дало мне минимальное представление о том, что испытали потерпевшие кораблекрушение.

Чтобы изобразить жизнь внутри деревянного мира в XVIII веке, я также опирался как на опубликованные, так и на неопубликованные дневники других моряков. Я извлек пользу из работ нескольких превосходных историков. Бесценной остается книга Глина Уильямса «Трофей всех морей» (Glyn Williams, The Prize of All the Oceans), как и его отредактированная коллекция подлинных документов, «Документы, относящиеся к кругосветному путешествию Ансона» (Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World). Другие важные источники включали новаторскую работу Даниеля Бо «Британская военно-морская администрация в эпоху Уолпола» (Daniel Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole), поучительную книгу Денвера Брансмана о насильственной вербовке «Жестокая необходимость» (Denver Brunsman, The Evil Necessity). Блестящие исследования Брайана Лавери о кораблестроении и военно-морской жизни, в том числе «Вооружение и оснащение британских военных кораблей, 1600–1815 годы» (Brian Lavery, The Arming and Fitting of English Ships of War, 1600–1815), и отредактированная им коллекция подлинных документов «Корабельная жизнь и организация, 1731–1815 годы» (Shipboard Life, Organisation, 1731–1815), и монументальная работа Н. А. М. Роджера «Деревянный мир» (N. A. M. Rodger, The Wooden World). Контр-адмирал К. Х. Лейман также опубликовал несколько ключевых документов в своей отредактированной коллекции источников «Катастрофа “Вейджера”» (C. H. Layman, The Wager Disaster). Кроме того, я опирался на множество обширных интервью с этими и другими экспертами.

В библиографии я указал все важные источники. Если я был особенно обязан какой-либо книге или статье, я старался также процитировать ее в примечаниях. Все цитаты взяты непосредственно из бортового журнала, записной книжки, дневника, письма или какого-либо иного источника. Для ясности я модернизировал архаичное правописание и пунктуацию. Все источники цитат приводятся в примечаниях.

Принятые сокращения

ADD MSS – Additional Manuscripts – дополнительные рукописи.

ADM 1 – Admiralty official correspondence and papers – официальная переписка и документы Адмиралтейства.

ADM 1/5288 – Admiralty court-martial records – протоколы трибунала Адмиралтейства.

ADM 106 – Navy Board: in letters – Военно-морской совет в письмах.

ADM 3 – Admiralty board minutes – протоколы Военно-морского совета.

ADM 30 – Navy Board: Navy Pay Office – Военно-морской совет: финансовая служба.

ADM 33 – Navy Board pay books for ships – расчетные книжки для кораблей Военно-морского совета.

ADM 36 – Admiralty muster books for ships – адмиралтейские списки личного состава кораблей.

ADM 51 – Admiralty captains’ logs – адмиралтейские журналы капитанов.

ADM 52 – Admiralty masters’ logs – адмиралтейские журналы штурманов.

ADM 55 – Admiralty supplementary logs and journals of ships on exploration – адмиралтейские дополнительные журналы и журналы судов в разведке.

ADM 6 – Admiralty service records, registers, returns, and certificates – Служебные записки, реестры, статистические отчеты и сертификаты Адмиралтейства.

ADM 8 – Admiralty list books – адмиралтейские книги списков личного состава.

ADM B – Letters from the Navy Board to the Admiralty – письма совета Адмиралтейства в Адмиралтейство.

ADM L – Admiralty: Lieutenants’ Logs – Адмиралтейство: журналы лейтенантов.

BL – British Library – Британская библиотека.

CC8 – Wills and testaments – Завещания и завещательные распоряжения.

ERALS – East Riding Archives and Local Studies – архивный и краеведческий центр Ист Рединга.

HALS – Hertfordshire Archives and Local Studies, Hertfordshire – Хартфордширский архивный и краеведческий центр.

HCA – High Court of Admiralty records – архивы Высокого суда Адмиралтейства.

HER – Heron-Allen Collection, containing letters and engraved portraits of naval officers – коллекция Герона-Аллена, содержащая письма и гравированные портреты морских офицеров.

HSR – Manuscript documents – рукописные документы.

JC26/135 – Court records – судебные протоколы.

JOD – Journals and diaries – бортовые журналы и дневники.

JS – Joseph Spence papers in the James Marshall and Marie-Louise Osborn Collection, Beinecke Rare Book and Manuscript Library, Yale University – документы Джозефа Спенса из коллекции Джеймса Маршалла и Мари-Луизы Осборн, Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке, Йельский университет.

LBK – Letter books of naval officers – записные книжки морских офицеров.

LOC – Library of Congress, Washington, DC – Библиотека Конгресса, Вашингтон, округ Колумбия.

NLS – National Library of Scotland, Edinburgh – Национальная библиотека Шотландии, Эдинбург.

NMM – National Maritime Museum, Greenwich, London – Национальный морской музей, Гринвич, Лондон.

NRS – National Records of Scotland, Edinburgh – Национальный архив Шотландии, Эдинбург.

OHS – Oregon Historical Society, Portland – Историческое общество Орегона, Портленд.

PAR162/1 – Personal collection of Sir William Parker, Admiral of the Fleet, 1781–1866 – личная коллекция сэра Уильяма Паркера, адмирала флота, 1781–1866.

POR – Portsmouth Dockyard letters and reports – письма и доклады Портсмутской верфи.

PROB11 – Copies of wills from the Prerogative Court of Canterbury – копии завещаний из суда, рассматривающего завещания Кентербери.

RLSA – Rochdale Local Studies and Archive, Rochdale, England – Рочдейлский архивный и краеведческий центр, Англия.

SIG1 – Land records – поземельные книги.

SL – State Library of New South Wales, Australia University of St. Andrews – Библиотека штата Новый Южный Уэльс, Австралия, Сент-Эндрюсский университет.

SP – Records assembled by the State Paper Office, including papers of the Secretaries of State – документы, собранные Государственным архивом, включая документы государственных секретарей.

TNA – The National Archives, Kew, Surrey – Национальный архив, Кью, Суррей.

USASC – Special Collections, Scotland – Специальные коллекции, Шотландия.

WSRO – West Sussex Record Office, England – Архивное бюро Западного Суссекса, Англия.

Об авторе

Дэвид Гранн – автор научно-популярных бестселлеров «Убийцы цветочной луны» и «Затерянный город Z». Книга «Убийцы цветочной луны» стала финалистом Национальной книжной премии США и получила премию Эдгара Аллана По, а в 2023 году экранизирована Мартином Скорсезе с Леонардо Ди Каприо в главной роли. Автор книги «Белая тьма» и сборника «Дьявол и Шерлок Холмс». Расследовательская журналистика Гранна получила несколько наград, в том числе премию Джорджа Полка. Вместе с семьей живет в Нью-Йорке.

Карты

Примечания

1

Пер. Е. Суриц.

2

Мое описание прибытия судов основано главным образом на дневниках выживших, депешах, опубликованных повествованиях и частной переписке. Подробнее см.: Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas; John Byron, The Narrative of the Honourable John Byron; Alexander Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas»; C. H. Layman, The Wager Disaster; записи в TNA-ADM 1 и JS.

3

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 31. Джон Камминс, плотник с «Вейджера», указан как соавтор журнала, но на самом деле Балкли – единственный автор.

4

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 170.

5

Томас Гоббс (1588–1679) – английский философ, один из основоположников современной политической философии. Автор трактата о государственном устройстве «Левиафан». Среди прочего полагал общественный договор способом завершить естественную для общества «войну всех против всех», или распущенное состояние безвластия. (Здесь и далее прим. ред.)

6

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 24.

7

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 1.

8

Там же. С. 7–8.

9

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 72.

10

Там же.

11

Там же. С. 24.

12

Опубликованных сведений о предыстории Дэвида Чипа немного. Я составлял его портрет преимущественно на неопубликованных записях. Среди них документы его семьи, личная переписка, бортовые журналы и депеши. Я также использовал несколько дневников и отчетов, составленных его друзьями и врагами. Подробнее см. записи JS, TNA, NMM, USASC, NLS, и NRS; а также Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas; Byron, The Narrative of the Honourable John Byron; Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South-Seas»; Alexander Carlyle, Anecdotes and Characters of the Times.

13

Традиционное написание фамилии было Cheape. Но как в тогдашних, так и в современных отчетах о путешествии обычно пишется Cheap, и во избежание путаницы я использовал это написание везде.

14

Стапель, или стапельный помост, – сооружение для постройки, ремонта и спуска судна на воду.

15

Мой портрет Ансона основан на неопубликованных записях, которые он оставил после себя, в том числе на его переписке с Адмиралтейством и бортовых журналах его путешествий. Я также полагался на его описания в письмах, дневниках и других сочинениях, составленных членами его семьи, товарищами-моряками и современниками. Кроме того, я воспользовался несколькими опубликованными отчетами. В их числе: Walter Vernon Anson, The Life of Admiral Lord Anson: The Father of the British Nav, 1697–1762; John Barrow, The Life of Lord George Anson; статья Н. А. М. Роджера об Ансоне в Oxford Dictionary of National Biography, а также в Peter Le Fevre, Richard Harding (eds), Precursors of Nelson; Andrew D. Lambert, Admirals: The Naval Commanders Who Made Britain Great; Brian Lavery, Anson’s Navy: Building a Fleet for Empire 1744–1763; Richard Walter, A Voyage Round the World; S. W. C. Pack, Admiral Lord Anson: The Story of Anson’s Voyage and Naval Events of His Day; Glyn Williams, The Prize of All the Oceans. Наконец, я благодарен историку Лавери, который поделился со мной своим неопубликованным эссе об Ансоне.

16

Хотя у Ансона не было родственных связей, которые помогли бы вскарабкаться по карьерной лестнице, сказать, что он абсолютно всего добился сам, нельзя. Его тетя была замужем за графом Макклсфилдом. Позже благодаря примерной военно-морской службе у Ансона появилось несколько влиятельных покровителей, в том числе Филип Йорк, первый граф Хардвик.

17

Письмо, которое один капитан отправил коллеге, прекрасно демонстрирует, насколько важна была «рука»: «Я должен просить вас задействовать все ваши связи с вашими великими и благородными друзьями, чтобы я мог в данный момент получить повышение до флаг-офицера».

18

Цит. по Barrow, The Life of Lord George Anson. С. 241.

19

Цит. по Rodger, «George, Lord Anson» // Precursors of Nelson. С. 198.

20

Там же. С. 181.

21

Там же. С. 198.

22

Thomas Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 172.

23

Цит. по James Boswell, The Life of Samuel Johnson. С. 338.

24

Неопубликованная автобиография Эндрю Мэсси, которую я перевел с латыни на английский, NLS.

25

Письмо Чипа Ричарду Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

26

Один капитан, под началом которого служил Чип, написал рапорт, в котором рассказал, как банда пиратов штурмовала его корабль в Карибском море. «Враг яростно атаковал с копьями и абордажными саблями и рубил меня и моих людей самым варварским образом, – доложил капитан. – Помимо двух мушкетных пуль, которые я получил в середине боя в правое бедро, у меня была рассечена голова в трех местах».

27

То есть желтая лихорадка, дизентерия, лихорадка денге и холера соответственно.

28

Carlyle, Anecdotes and Characters of the Times. С. 100.

29

Там же. С. 99.

30

Подробнее о войне см. Craig S. Chapman, Disaster on the Spanish Main; Robert Gaudi, The War of Jenkins’ Ear: The Forgotten War for North and South America.

31

Бриг – двухмачтовое судно с 6–24 орудиями, с прямыми парусами на фок- и грот-мачтах (первая и вторая мачты от носа корабля соответственно) и косым – на гафеле (полурей, поднимаемый на мачте под определенным углом) грота.

32

Поэт Александр Поуп увековечил эту историю, написав, что «испанцы созорничали», когда «обрезали нам уши и отправили их королю».

33

Цит. по Philip Stanhope Mahon, History of England: From the Peace of Utrecht to the Peace of Versailles. Vol. 2. С. 268.

34

В инструкциях также упоминалось, что в качестве альтернативы можно пройти через Магелланов пролив, коварный проход между оконечностью материковой части Южной Америки и Огненной Землей. Но коммодор Ансон планировал обогнуть мыс Горн.

35

Инструкции коммодору Ансону (1740) цит. по Glyndwr Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 35.

36

Для простоты я далее буду называть это повествование рассказом преподобного Уолтера.

37

Walter, A Voyage Round the World. С. 246. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света, которое в 1740–1744 годах совершил адмирал лорд Ансон, будучи главным командиром над эскадрою военных кораблей его великобританскаго величества, отправленною для поисков в Южное море. Спб.: 1751, 1789.

38

Там же. С. 37.

39

Выдержка из «A Journal of My Proceedings» автора Sir John Norris, 1739–1740, напечатано в Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 12.

40

Walter, A Voyage Round the World. С. 95–96. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света.

41

Цит. по Luc Cuyvers, Sea Power. С. 14.

42

Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. C. 155.

43

Нет более важного исследования управления военно-морским флотом того периода, чем книга Даниеля Бо – Daniel Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole. Я опирался на нее, а также на его отредактированную коллекцию документов из первоисточников – Naval Administration, 1715–1750. Я также опирался на обширные интервью Бо.

44

О том, как строились и оснащались военные корабли, см. работы Брайана Лавери, прежде всего Brian Lavery, Building the Wooden Walls: The Design and Construction of the 74-Gun Ship Valiant; и Lavery, The Arming and Fitting of English Ships of War, 1600–1815. Лавери щедро помогал мне с бесчисленными интервью и проверкой фактов в этих разделах книги.

45

Стволы дубов, в том числе компасного дуба, который имел естественные изгибы для каркаса, достигали зрелости примерно за сотню лет. Корабелы рыскали по Земле в поисках древесины. Многие мачты – «большие палки» из более гибких пород дерева, таких как сосна, – везли из американских колоний. В 1727 году подрядчик военно-морского флота в Новой Англии сообщал, что только за одну зиму «было срублено не менее тридцати тысяч сосен» и что через семь лет, если так будет продолжаться, «во всех этих провинциях не останется и тысячи стоящих мачтовых деревьев». Это первое проявление обезлесения.

46

Спустя несколько десятилетий военно-морской флот стал обшивать днища своих судов медью, а не деревом.

47

Samuel Pepys, Pepys’ Memoires of the Royal Navy, 1679–1688. С. 11.

48

Julian Slight, A Narrative of the Loss of the Royal George at Spithead. С. 79.

49

Письмо Джейкоба Акворта секретарю Адмиралтейства Джосайе Берчетту, 15 августа 1739 года, NMM-ADM B.

50

Бортовой журнал капитана Джорджа Ансона на «Центурионе», NMM-ADM L.

51

Anselm John Griffiths, Observations on Some Points of Seamanship. С. 158.

52

Письмо Чипа в Адмиралтейство от 17 июня 1740 года, TNA-ADM 1/1439.

53

Выдержка из «A Journal of My Proceedings» Джона Норриса, 1739–1740, цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 12.

54

Цит. по Sarah Kinkel, Disciplining the Empire: Politics, Governance, and the Rise of the British Navy. С. 98–99.

55

Бортовой журнал капитана Денди Кидда на «Вейджере», TNA-ADM a/1082.

56

Подробнее о том, каково было идти вниз по Темзе, см. G. J. Marcus, Heart of Oak.

57

Гардемарин «Центуриона» Огастес Кеппел, который позже дослужился до адмирала, заметил о проходящем мимо корабле: «Его задница по-прежнему очень большая».

58

О чрезвычайном кадровом кризисе и военно-морской администрации в то время см.: Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole и сборник документов под его редакцией, Naval Administration, 1715–1750.

59

Хотя тогда слово «премьер-министр» не употребляли, сегодня историки обычно считают его первым премьер-министром страны.

60

Цит. по Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole. С. 186.

61

Thomas Gibbons Hutchings, The Medical Pilot, or, New System. С. 73.

62

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

63

Подробнее о влиянии эпидемии тифа на Королевский флот см. Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole; James Lind, An Essay on the Most Effectual Means of Preserving the Health of Seamen in the Royal Navy.

64

Джеймс Линд, военно-морской хирург, который произвел революцию в методах гигиены на службе, писал, что один больной новобранец мог заразить корабль, который становился «рассадником заразы для всего флота».

65

Цит. по Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole. С. 181.

66

Там же. С. 148.

67

Меморандум Адмиралтейства королю на совете 23 января 1740 года цит. по Baugh (ed.), Naval Administration, 1715–1750, 118.

68

Robert Hay, Landsman Hay: The Memoirs of Robert Hay. С. 195.

69

Офицер «Центуриона» записал в своем журнале: «Второй лейтенант и двадцать семь человек отплыли отсюда, чтобы насильственно завербовать моряков».

70

Цит. по Marcus, Heart of Oak. С. 80.

71

Иногда во время насильственной вербовки доходило до кровопролития. Один капитан сообщил, что сопротивляющиеся открыли огонь по его группе, когда те попытались взойти на борт корабля. «Затем я приказал своим людям войти с абордажными саблями», – написал он. Пять человек погибли.

72

Цит. по Denver Brunsman, The Evil Necessity: British Naval Impressment in the Eighteenth-Century Atlantic World, 184.

73

William Robinson, Jack Nastyface: Memoirs of an English Seaman. С. 25–26.

74

Pepys, Everybody’s Pepys: The Diary of Samuel Pepys. С. 345.

75

Если дезертиров ловили, их могли повесить – или, как однажды выразился обратившийся в Адмиралтейство с петицией капитан, придумать «наказание пострашнее смерти», однако казнили дезертиров редко. Военно-морской флот не мог позволить себе убить так много моряков, поскольку отчаянно в них нуждался. И те немногие, кого задерживали, обычно возвращались на свои корабли. Но в одном случае в эскадре Ансона офицер доложил, что дезертир «соблазнил нескольких наших людей сбежать и сделал все возможное, чтобы помешать другим вернуться», и после того, как его поймали за это и другие правонарушения, его пришлось приковать цепью к одному из рым-болтов – «для него это было большим наказанием».

76

Цит. по Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole. С. 184.

77

Эта цифра основана на моем анализе журналов учета пяти военных кораблей эскадры и разведывательного шлюпа «Триал».

78

Цит. по Peter Kemp, The British Sailor: A Social History of the Lower Deck. С. 186.

79

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

80

То есть наружного туберкулеза и/или экссудативного диатеза, в просторечии – золотухи.

81

Цит. по Baugh, British Naval Administration in the Age of Walpole. С. 165.

82

В своем описании морских пехотинцев и инвалидов я опирался на свидетельства участников экспедиции из первых рук. Я также извлек пользу из великолепной исторической работы Глина Уильямса «Трофей всех морей». Согласно обнаруженным им больничным записям, один из инвалидов ранее был «ранен в правое бедро», а его левая нога и живот «повреждены бомбой». Другой указан как «парализованный и очень немощный».

83

Цит. по Williams, The Prize of All the Oceans.

84

Michael Roper, The Records of the War Office and Related Departments. С. 71.

85

Walter, A Voyage Round the World. С. 7–8.

86

Там же.

87

Там же.

88

Anon., A Voyage to the South-Seas. С. 12.

89

Шлюп – парусный корабль с 24 и меньше орудиями, а потому не требующий командира в корабельном чине «капитан».

90

В старом написании название корабля часто выглядело как Tryal или Tryall, но я использовал современное написание Trial.

91

London Daily Post, 5 сентября 1740 года.

92

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 1.

93

Фал – снасть, предназначенная для подъема и спуска парусов.

94

Мой портрет Байрона основан преимущественно на его дневниках, переписке с семьей и друзьями, его докладах Адмиралтейству, бортовых журналах, рассказах его коллег-офицеров и моряков, газетных статьях. Также я опирался на такие книги, как Emily Brand, The Fall of the House of Byron: Scandal and Seduction in Georgian England; Fiona MacCarthy, Byron: Life and Legend; A. L. Rowse, The Byrons and Trevanions.

95

Doris Leslie, Royal William: The Story of a Democrat. С. 10.

96

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 135.

97

Пэрство – британская система дворянских титулов. Все британские почести, в том числе пэрское достоинство, происходят от суверена – держателя верховной власти в государстве. У пэров пять рангов: герцог, маркиз, граф, виконт, барон.

98

Вашингтон Ирвинг описал семейное поместье Байронов как «один из лучших существующих образцов тех причудливых и романтических зданий, наполовину замок, наполовину монастырь, что остаются памятниками британской старины».

99

George Gordon Byron, The Poetical Works of Lord Byron. С. 732. На русском языке см.: Байрон Дж. Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда. М.: Эксмо, 2013.

100

Там же. С. 378. На русском языке см.: Там же.

101

Пер. Т. Гнедич.

102

Пер. Г. Шенгели.

103

Pepys, The Diary of Samuel Pepys. Vol. 2. С. 114.

104

Цит. по N. A. M. Rodger, The Wooden World: An Anatomy of the Georgian Navy. C. 115.

105

Frederick Chamier, The Life of a Sailor. С. 10.

106

Цит. по N. A. M. Rodger, The Safeguard of the Sea. С. 408.

107

John Bulloch, Scottish Notes and Queries. С. 29.

108

Женщинам служить во флоте запрещалось. Впрочем, некоторые делали это тайком, а офицеры и вовсе приводили с собой жен.

109

Подробнее о черных моряках в этот период см. W. Jeffrey Bolster, Black Jacks: African American Seamen in the Age of Sail; Olaudah Equiano, The Interesting Narrative and Other Writings.

110

Цит. по Henry Baynham, From the Lower Deck. С. 116.

111

Dudley Pope, Life in Nelsons Navy. C. 62.

112

Лейтенант «Вейджера» Роберт Бейнс оставил после себя скудную переписку и мало свидетельств, и многое из того, что известно о его поведении, почерпнуто из рассказов других людей на корабле. О его семье информации много. Среди других источников см. Derek Hirst, «The Fracturing of the Cromwellian Alliance: Leeds and Adam Baynes»; John Yonge Akerman, Letters from Roundhead Officers Written from Scotland and Chiefly Addressed to Captain Adam Baynes, July MDCL – June MDCLX; Henry Reece, The Army in Cromwellian England, 1649–1660. Я также взял интервью у Дерека Хёрста о семье Бейнс и поговорил с потомком Бейнса, Стеллой Герберт, любезно поделившейся со мной информацией, которую она собрала о своем родственнике.

113

Игра слов: одно из значений «bean» на английском языке – «монета».

114

Рифы – устройства для управления парусом посредством изменения его площади.

115

Была также третья группа моряков, которая состояла из людей ютовой команды. Хотя они находились на квартердеке, они исполняли, а не отдавали приказы. Они занимались закреплением парусов на бизань-мачте, драили палубу мелкой пемзой – похожими на кирпичи «святыми камнями», перед которыми моряки преклоняли колени, словно в молитве.

116

Samuel Leech, Thirty Years from Home, or, A Voice from the Main Deck. С. 40.

117

Мой портрет корабельной жизни составлен из многочисленных опубликованных и неопубликованных источников. Я особенно обязан Rodger, The Wooden World; Adkins, Adkins, Jack Tar; Lavery, Shipboard Life and Organisation, 1731–1815; задокументированным рассказам, журналам и дневникам моряков, в том числе тех, кто путешествовал с Ансоном. Мне также были полезны интервью с экспертами в этой области, среди которых были Лавери, Роджер, Бо и Брунсман.

118

Процитировано в Rodger, The Wooden World. С. 37.

119

Edward Thompson, Sailors Letters. Vol. 1. С. 155–156.

120

В английской версии крылатого выражения дословно упоминается «слепой глаз»: «to turn a blind eye».

121

В эссе, опубликованном в 1702 году, автор жаловался, что офицеры костерили матросов «сыновьями беспросветных шлюх» и «отродьем беспросветных сук», добавляя, что они также «хулят Господа Иисуса Христа… употребляют многие другие нечестивые выражения, которые не стоит упоминать».

122

Без холодильника, этого чудесного изобретения XIX века, единственный способ сохранить пищу – это высушить ее, засолить или замариновать.

123

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 39.

124

Байрон вспоминал, как во время одного похода офицер «играл на скрипке, а некоторые из наших людей танцевали».

125

Charles Harding Firth, Naval Songs and Ballads. С. 112.

126

Robert E. Gallagher (ed.), Byron’s Journal of His Circumnavigation, 1764–1766. С. 3.

127

Thompson, Sailors Letters. Vol. 2. С. 166.

128

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 77.

129

Рангоут – общее название устройств для постановки парусов, выполнения грузовых работ, подъема сигналов и т. д.

130

Пер. Р. Каменского.

131

Herman Melville, Redburn: His First Voyage: Being the Sailor-Boy Confession and Reminiscences of the Son-of-a-Gentleman, in the Merchant Service. С. 132–133. На русском языке см.: Мелвилл Г. Редберн: Его первое плавание. Признания и воспоминания сына потомственного джентельмена о службе. М.: Издательство Российского Союза писателей, 2019.

132

После многих повторений подъема на грот-мачту Байрон с холодной небрежностью писал, что «поднялся тотчас».

133

Walter, A Voyage Round the World. С. 17. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света.

134

Там же. С. 11.

135

Письмо капитана Норриса Ансону от 2 ноября 1740 года, TNA-ADM 1/1439.

136

N. A. M. Rodger, Articles of War: The Statutes Which Governed Our Fighting Navies, 1661, 1749 and 1886. С. 24.

137

John Nichols, Literary Anecdotes of the Eighteenth Century. С. 782.

138

Berkenhout, «A Volume of Letters from Dr. Berkenhout to His Son, at the University of Cambridge». С. 116.

139

Walter, A Voyage Round the World. С. 18. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света.

140

«An Appendix to the Minutes Taken at a Court-Martial, Appointed to Enquire into the Conduct of Captain Richard Norris». С. 24.

141

Письмо капитана Норрейса в Адмиралтейство от 18 сентября 1744 года, TNA-ADM 1/2217.

142

Anon., A Voyage to the South-Seas. С. 18.

143

W. H. Long (ed.), Naval Yarns of Sea Fights and Wrecks, Pirates and Privateers from 1616–1831 as Told by Men of Wars’ Men, 86.

144

Эндрю Стоун – Ансону, 7 августа 1740 года цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 53.

145

Walter, A Voyage Round the World. С. 19. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света.

146

Там же. С. 20.

147

Цит. по Adkins, Adkins, Jack Tar. С. 270.

148

Подробнее о том, как экипажи британских военных кораблей готовились к бою, см. Adkins, Adkins, Jack Tar; Patrick O’Brian, Men-of-War: Life in Nelson’s Navy; Tim Clayton’s Tars: The Men Who Made Britain Rule the Waves; G. J. Marcus, Heart of Oak; Lavery, Shipboard Life and Organisation; Rodger, The Wooden World. Также см. множество рассказов моряков, в том числе повествования Уильяма Диллона и Сэмюэля Лича.

149

Таль – подвесное грузоподъемное устройство, состоит из подвижного и неподвижного блоков и проходящего через их кольца-шкивы троса.

150

Галс, фордевинд – курсы корабля относительно ветра. При левом или правом галсе ветер дует в борт; фордевинд – движение по ветру.

151

Во время учений многие орудия стреляли холостыми для экономии боеприпасов.

152

Комендор – матрос-артиллерист, старший артиллерийский прислужник во флоте.

153

Коммодор – в британском флоте звание выше звания капитана (1-го ранга) и ниже контр-адмирала.

154

Chamier, The Life of a Sailor. С. 93.

155

Коммандер – на период описываемых событий звание, промежуточное между лейтенантом и капитаном.

156

William Monson, Sir William Monson’s Naval Tracts: In Six Books. С. 342.

157

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 21.

158

Там же. С. 45.

159

Thomas Kempis, The Christian’s Pattern, or, A Treatise of the Imitation of Jesus Christ. С. 19.

160

Там же. С. 20.

161

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 21.

162

William Mountaine, The Practical Sea-Gunner’s Companion, or, An Introduction to the Art of Gunnery. С. 2.

163

Там же.

164

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 5.

165

Там же. С. 23.

166

Rodger, The Wooden World. С. 20.

167

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 136.

168

Своим пониманием бортовых журналов и морских повествований я особенно обязан двум превосходным источникам: Philip Edwards, The Story of the Voyage: Sea-Narratives in Eighteenth-Century England; Paul A. Gilje, To Swear Like a Sailor: Maritime Culture in America, 1750–1850.

169

Лига – историческая единица длины, равная примерно 4,8 километра.

170

Daniel Defoe, The Novels and Miscellaneous Works of Daniel Defoe. С. 194.

171

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. Титульный лист.

172

Gilje, To Swear Like a Sailor, 66.

173

R. H. Dana, The Seaman’s Friend: A Treatise on Practical Seamanship. С. 200.

174

Подробнее о растущем интересе к морским повествованиям в эту эпоху см. Edwards, The Story of the Voyage.

175

Цит. по Edwards, The Story of the Voyage. С. 3.

176

Lawrence Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

177

Подробнее о тактике морского боя см. Sam Willis, Fighting at Sea in the Eighteenth Century: The Art of Sailing Warfare.

178

Военно-морской историк Сэм Уиллис пишет, что эта линия боевого построения считалась «Святым Граалем эффективности флота».

179

Цит. по Willis, Fighting at Sea in the Eighteenth Century. С. 137.

180

Leech, Thirty Years from Home. С. 83.

181

Подробнее об эпидемии сыпного тифа, охватившей экспедицию, см. Heaps, Log of the Centurion; Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1; Pascoe Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas; Boyle Somerville, Commodore Anson’s Voyage into the South Seas and Around the World; Walter, A Voyage Round the World; Williams, The Prize of All the Oceans. Также см. различные бортовые журналы и журналы учета, которые вели на каждом корабле эскадры Ансона. Они содержат яркие и пугающие записи об огромных потерях.

182

Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 24.

183

Henry Ettrick, «The Description and Draught of a Machine for Reducing Fractures of the Thigh» // Philosophical Transactions 459, XLI (1741). С. 561.

184

Pascoe Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 142.

185

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

186

The Spectator. 25 августа 1744 года, 1 сентября 1744 года.

187

Пер. А. Кривцовой.

188

Tobias Smollett, The Works of Tobias Smollett: The Adventures of Roderick Random. Vol. 2. С. 54.

189

Цит. по H. G. Thursfield (ed.), Five Naval Journals, 1789–1817, С. 35.

190

Подробнее о ритуалах захоронения в море см. Adkins, Adkins, Jack Tar; Baynham, From the Lower Deck; Joan Druett, Rough Medicine: Surgeons at Sea in the Age of Sail; Pope, Life in Nelson’s Navy; Rex Hickox, 18th Century Royal Navy; Thursfield, Five Naval Journals, 1789–1817.

191

Dana, Two Years Before the Mast, and Twenty-Four Years After. С. 37.

192

John Woodall, De Peste, or the Plague, предисловие.

193

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 2.

194

Подсчет смертей основан на изучении журналов учета судов «Перл», «Центурион», «Северн» и «Глостер». Поскольку многие записи «Вейджера» были утеряны во время крушения, невозможно указать точное количество смертей от тифа. Я также не включаю смерти на шлюпе «Триал» и двух грузовых кораблях, «Индастри» и «Анне». В результате приведенная мною цифра является консервативной, но даже в этом случае она показывает, что потери были намного больше, чем сообщалось обычно.

195

Walter, A Voyage Round the World. С. 42. На русском языке см.: Уолтер Р. Путешествие около света.

196

Bulkeley and Cummins. A Voyage to the South Seas. С. 4.

197

Там же. С. 3.

198

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 12.

199

Цит. по Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 26.

200

Там же.

201

Тиф был не единственной причиной страданий. Некоторые из моряков, вероятно, заразились желтой лихорадкой и малярией. Хотя люди жаловались на ядовитых комаров, они не понимали, что эти насекомые переносят потенциально смертельные заболевания. Вместо этого многие офицеры приписывали лихорадку атмосферным условиям – тому, что преподаватель Томас назвал «сильной жарой климата и плохим воздухом». Само название «малярия» отражает это заблуждение: оно происходит от итал. mala и aria – «плохой воздух».

202

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 10.

203

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

204

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 3.

205

Lieutenant Salt’s report to the Admiralty, July 8,1741, TNA-ADM 1/2099.

206

Somerville, Commodore Anson’s Voyage into the South Seas and Around the World. С. 28.

207

Anon., A Voyage to the South-Seas. С. 19.

208

Последняя воля и завещание Денди Кидда, TNA-PROB11.

209

Деспотичные капитаны встречались гораздо реже, чем кажется. Когда капитан зарабатывал репутацию чрезмерно жестокого человека, он быстро обнаруживал, что мало кто согласится выйти с ним в море. Адмиралтейство также пыталось искоренить подобных субъектов, если не по гуманным, то по практическим соображениям: у несчастной команды корабль был неэффективным. Один из баковых матросов заметил, что экипажи, с которыми хорошо обращались, всегда показывали лучшие результаты, чем те, кто чувствовал себя «настолько униженным из-за того, что их беспричинно и жестоко избивали, что их дух был подорван».

210

Kempis, The Christian’s Pattern. С. 41.

211

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 4.

212

Scott, Recollections of a Naval Life. С. 41.

213

Joseph Conrad, Complete Short Stories. С. 688. На русском языке см.: Конрад Дж. Сердце тьмы. Повести о приключениях (сборник). М.: Эксмо, 2014.

214

Подробнее об этих правилах и положениях см. Rodger’s Articles of War: The Statutes Which Governed Our Fighting Navies, 1661, 1749, and 1886.

215

Описывая условия вокруг мыса Горн, я опирался на подлинные дневники и вахтенные журналы моряков, особенно тех, кто участвовал в плавании Ансона. Я также воспользовался различными опубликованными повествованиями, такими как Adrian Flanagan, The Cape Homers Club: Tales of Triumph and Disaster at the World’s Most Feared Cape; Richard Hough, The Blind Horn’s Hate; Robin Knox-Johnston, Cape Horn: A Maritime History; Dallas Murphy, Rounding the Horn: Being a Story of Williwaws and Windjammers, Drake, Darwin, Murdered Missionaries and Naked Natives – a Deck’s Eye View of Cape Horn; William F. Stark, Peter Stark, The Last Time Around Cape Horn: The Historic 1949 Voyage of the Windjammer Pamir.

216

Фрэнсис Дрейк в своей экспедиции прошел через Магелланов пролив, но у западного побережья Патагонии его корабль попал в шторм, и его отнесло к мысу Горн. Хотя Дрейк не обогнул Горн, он нашел маршрут, который позже был назван проливом Дрейка.

217

Цит. по David Laing Purves, The English Circumnavigators: The Most Remarkable Voyages Round the World. С. 59.

218

Пер. И. Лихачева.

219

Melville, White-Jacket. С. 151–53.

220

Rudyard Kipling, The Writings in Prose and Verse of Rudyard Kipling. С. 168.

221

Подробнее о навигации и долготе см. Dava Sobel, Longitude: The True Story of a Lone Genius Who Solved the Greatest Scientific Problem of His Time; Lloyd A. Brown, The Story of Maps; William J. H. Andrewes, The Quest for Longitude.

222

Сам Магеллан не завершил кругосветное плавание. В 1521 году он был убит во время драки с жителями нынешних Филиппин, которые сопротивлялись обращению в христианство.

223

Пер. В. Баканова.

224

Цит. по Sobel, Longitude. С 13.

225

Там же. С. 52.

226

Там же. С. 7.

227

Цит. по Lloyd A. Brown, The Story of Maps, С. 232.

228

Sobel, Longitude, 14.

229

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 18.

230

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

231

Цит. по Samuel Bawlf, The Secret Voyage of Sir Francis Drake, 1577–1580. 104.

232

Там же. С. 106.

233

Цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 165.

234

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

235

Gallagher (ed.), Byron’s Journal of His Circumnavigation, 1764–1766. С. 62.

236

Там же. С. 59.

237

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

238

Там же.

239

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 19.

240

Antonio Pigafetta, R. A. Skelton, Magellan’s Voyage: A Narrative of the First Circumnavigation. С. 46.

241

Orders from Anson to Captain Edward Legge on Jan. 18, 1741, TNA-ADM 1/2040.

242

Цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 165.

243

Walter, A Voyage Round the World. С. 79.

244

Пер. А. Лихачева.

245

Melville, White-Jacket. С. 183.

246

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

247

Samuel Taylor Coleridge, The Rime of the Ancient Mariner. С. 18.

248

Пер. Н. Гумилева.

249

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

250

Walter, A Voyage Round the World. С. 80–81.

251

Бортовой журнал капитана Мэтью Митчелла с «Глостера», 8 марта 1741 года, TNA-ADM 51/402.

252

Walter, A Voyage Round the World. С. 80.

253

William F. Stark, Peter Stark, The Last Time Around Cape Horn: The Historic 1949 Voyage of the Windjammer Pamir. С. 176–177.

254

John Kenlon, Fourteen Years a Sailor. С. 216.

255

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 4.

256

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 73.

257

Los Angeles Times, 5 января 2007 года.

258

Gallagher (ed.), Byron’s Journal of His Circumnavigation, 1764–1766, 32.

259

Walter, A Voyage Round the World. С. 109.

260

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 142.

261

Gallagher (ed.), Byron’s Journal of His Circumnavigation, 1764–1766. С. 116.

262

Walter, A Voyage Round the World. С. 109.

263

Там же. С. 108.

264

Цит. по Lamb, Scurvy. С. 56.

265

Как заметил лейтенант Сумарес, у некоторых больных проявлялись «идиотизм, сумасшествие, судороги».

266

Anon., A Voyage to the South-Seas. С. 233.

267

Подробнее о цинге см. Kenneth J. Carpenter, The History of Scurvy and Vitamin C; David Harvie, Limeys: The Conquest of Scurvy; Stephen R. Bown, Scurvy: How a Surgeon, a Mariner, and a Gentleman Solved the Greatest Medical Mystery of the Age of Sail; Lamb, Scurvy – эти работы сосредоточены на психическом аспекте цинги; James Watt, The Medical Bequest of Disaster at Sea: Commodore Anson’s Circumnavigation, 1740–1744; Eleanora C. Gordon, Scurvy and Anson’s Voyage Round the World, 1740–1744: An Analysis of the Royal Navy’s Worst Outbreak. Чтобы понять, как воспринималась эта болезнь в эпоху паруса, я также обратился к медицинским текстам, напр. James Lind, An Essay on the Most Effectual Means of Preserving the Health of Seamen in the Royal Navy; Richard Mead, The Medical Works of Richard Mead; Thomas Trotter, Medical and Chemical Essays. О цинге в эскадре Ансона рассказано в дневниках, переписке и бортовых журналах членов экипажа.

268

Цит. по Kenneth J. Carpenter, The History of Scurvy and Vitamin C, 17.

269

Письмо Ансона Джеймсу Нейшу, декабрь 1742 года цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World, 152.

270

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 8–9.

271

Anon., A Voyage to the South-Seas. С. 233.

272

Richard Mead, The Medical Works of Richard Mead. С. 441.

273

Были и другие теории возникновения цинги. Кто-кто предполагал, что цинга появлялась из-за испорченных продуктов. А некоторые офицеры и вовсе считали, что виноваты сами больные моряки – их вялость не симптом болезни, а ее причина. Этих находящихся на грани смерти бедолаг пинали и избивали, называя праздными, ленивыми собаками и симулянтами.

274

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 143.

275

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 6.

276

Другое безосновательное лекарство от цинги было еще более странным. Пациентов погружали, как рекомендовалось в учебнике для морских хирургов, «в хорошую ванну с кровью животных, будь то коров, лошадей, ослов, коз или овец».

277

A. Beckford Bevan, H. B. Wolryche-Whitmore (eds.), The Journals of Captain Frederick Hoffman, R.N., 1793–1814. С. 80.

278

Marjorie H. Nicolson, “Ward’s ‘Pill and Drop’ and Men of Letters,” Journal of the History of Ideas 29, no. 2 (1968), 178.

279

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 143.

280

Цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 166.

281

Walter, A Voyage Round the World. С. 110.

282

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

283

Бортовой журнал Митчелла, TNA-ADM 51/402.

284

Капитан Эдвард Легг секретарю Адмиралтейства, 4 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2040.

285

John Philips, An Authentic Journal of the Late Expedition Under the Command of Commodore Anson. С. 46.

286

Капитан Эдвард Легг секретарю Адмиралтейства, 4 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2040.

287

Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 31.

288

Список личного состава «Центуриона», TNA-ADM 36/0556.

289

George Gordon Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 720. На русском языке см. схожее упоминание в «Дон-Жуане»: Байрон Дж. Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда. М.: Эксмо, 2013.

290

Пер. В. Левика.

291

Там же. С. 162. На русском языке см.: Байрон Дж. Паломничество Чайльд-Гарольда. Дон-Жуан. М.: Художественная литература, 1972.

292

Walter, A Voyage Round the World. С. 107.

293

Там же. С. 113.

294

Woodes Rogers, A Cruising Voyage Round the World. С. 128.

295

Там же. С. 126.

296

Там же. С. 131.

297

Отголоски историй о Селькирке и Крузо звучат и в наше время – см., напр., фильм «Марсианин» (реж. Ридли Скотт, 2015).

298

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

299

Бортовой журнал Митчелла, TNA-ADM 51/402.

300

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

301

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 9. Преподобный Уолтер также писал об «идеальном шторме».

302

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 5.

303

Капитан Легг секретарю Адмиралтейства, 4 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2040.

304

Один офицер эскадры сказал об этих условиях просто: «Никогда еще с небес не дул более сильный штормовой ветер».

305

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 24.

306

Там же. С. 25.

307

Увы, боли от полученной травмы сопровождали Томаса всю жизнь: «С тех пор у меня всегда была сильная боль в этом плече, часто сопровождавшаяся неспособностью самостоятельно натянуть одежду, завести руку за спину или даже поднять ею что-то тяжелее полукилограмма», – написал он в своем дневнике.

308

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 6.

309

Там же.

310

Утлегарь – добавочное рангоутное дерево, продолжение бушприта (горизонтальное или наклонное рангоутное дерево, выступающее вперед с носа парусника и предназначенное для вынесения вперед центра парусности).

311

Та же участь постигла и многих других. Среди прочего гардемарин «Центуриона» Кеппел записал в вахтенном журнале: «Мартин Инаф, бойкий моряк, поднимаясь по грот-вантам, упал за борт и погиб – его очень искали и о нем сожалели».

312

Walter, A Voyage Round the World. С. 85.

313

Фрагмент стихотворения, пер. Г. Кружкова.

314

Eva Hope (ed.), The Poetical Works of William Cowper. С. 254. На русском языке см.: Кружков Г. (сост.). Избранные страницы английской поэзии. М.: Текст, 2022.

315

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 145.

316

Отчет капитана Мюррея Адмиралтейству, 10 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2099.

317

Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 32.

318

Walter, A Voyage Round the World. С. 114.

319

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 6.

320

Рапорт Чипа Ричарду Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

321

Отчет капитана Мюррея Адмиралтейству, 10 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2099.

322

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 5.

323

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 24.

324

Walter, A Voyage Round the World. С. 106.

325

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 7.

326

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

327

Выражение «рубить концы и бежать» отсылает к ситуации, когда кораблю спешно надо скрыться от противника: для этого капитан приказывает «рубить» якорный трос и «бежать» по ветру.

328

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 20.

329

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

330

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 7.

331

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 9.

332

Там же. С. 39.

333

Здесь и далее цит. по Там же. С. 9–10.

334

Там же. С. 8.

335

Там же. С. 10.

336

Там же. С. 11.

337

Там же.

338

Также моряки использовали термин «увалиться», когда речь шла о повороте фордевинд.

339

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

340

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 18.

341

Там же. С. 10.

342

Показания Джона Камминса в трибунале от 15 апреля 1746 года. TNA-ADM 1/5288.

343

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

344

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 12.

345

Там же. С. 13.

346

Пер. Т. Гнедич.

347

George Gordon Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 695. На русском языке см.: Байрон Дж. Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда. М.: Эксмо, 2013.

348

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 14.

349

Rodger, Articles of War, 17.

350

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

351

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 13.

352

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 17.

353

Там же. С. 14.

354

Приблизительный размер см. в Laxman, The Wager Disaster. Подробнее об изготовлении и конструкции этих лодок см. Lavery, The Arming and Fitting of English Ships of War, 1600–1815.

355

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 13.

356

Там же.

357

Свидетельские показания Джона Джонса в трибунале, 15 апреля 1746 года, TNA-ADM 1/5288.

358

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 15.

359

Балкли писал, что барка была спущена на воду первой, но другие источники указывают, что это был ялик.

360

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 13.

361

Там же. С. 14.

362

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 16.

363

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas» 14.

364

Балкли и плотник Камминс присоединились к группе чуть позже, поскольку они на корабле собирали припасы.

365

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 17–18.

366

Там же. С. 18.

367

Мои описания острова основаны на рассказах потерпевших кораблекрушение и на моем собственном путешествии на остров.

368

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 18.

369

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 14.

370

Там же.

371

Там же. С. 15.

372

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 14.

373

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 19.

374

Там же. С. 6–7.

375

Там же. С. 20.

376

P. Parker King, Narrative of the Surveying Voyages of His Majesty’s Ships Adventure and Beagle. Vol. 1. С. 179. Сам Кинг цитирует поэта Джеймса Томсона.

377

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 21.

378

Там же. С. 26.

379

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 14.

380

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 25.

381

Bulkeley and Cummins A Voyage to the South Seas. С. 15.

382

Там же. С. 18.

383

Там же. С. 28.

384

Там же.

385

Там же. С. 21.

386

Там же. С. 24.

387

Там же. С. 212.

388

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 53.

389

Там же. С. 51.

390

Там же.

391

Anne Chapman, European Encounters with the Yamana People of Cape Horn, Before and After Darwin. С. 104–105.

392

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 52.

393

Там же. С. 53.

394

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 15.

395

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 6.

396

Там же. С. 32.

397

Подробнее об эксперименте см. Ancel Keys, Josef Brozek, Austin Henschel, Henry Longstreet Taylor, The Biology of Human Starvation; David Baker Natacha Keramidas, «The Psychology of Hunger» // American Psychological Association 44. № 9 (October 2013). С. 66; Nathaniel Philbrick, In the Heart of the Sea: The Tragedy of the Whaleship Essex и Todd Tucker’s The Great Starvation Experiment: Ancel Keys and the Men Who Starved for Science.

398

Цит. по Todd Tucker, The Great Starvation Experiment: Ancel Keys and the Men Who Starved for Science. С. 139.

399

Там же. С. 102.

400

Цит. по Philbrick, In the Heart of the Sea. С. 171.

401

Позднее, когда Чарльз Дарвин посетил Патагонию, он был поражен тем, что «неодушевленные творения природы – камень, лед, снег, ветер и вода, все друг с другом враждующие, но объединившиеся против человека, – царили тут в абсолютном единовластии».

402

Thomas Hobbes, Leviathan, or, The Matter, Forme, & Power of a Common-wealth Ecclesiasticall and Civil. С. 91.

403

Rodger, Articles of War, 16–17.

404

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

405

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 27.

406

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 19.

407

Там же. С. 17.

408

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 21.

409

Там же. С. 29.

410

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 18.

411

Там же. С. 16.

412

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 27.

413

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 58.

414

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 19.

415

Там же. С. 21.

416

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 95.

417

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 31.

418

Там же.

419

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 47.

420

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 48.

421

По мнению Чарльза Дарвина, эти птицы так же стремительно движутся по морю, как «убегает обыкновенная домашняя утка, когда ее преследует собака».

422

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 51.

423

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 30.

424

Там же. С. 174.

425

Там же. С. 14.

426

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 99.

427

Уорент-офицер – военное звание в Великобритании и ряде англоязычных стран. Уорент-офицеры занимают промежуточное положение между сержантами и младшими офицерами. В армии Российской империи этому званию соответствовал чин зауряд-офицера, в настоящее время примерным аналогом является звание прапорщика.

428

Там же.

429

Так остров называется и поныне. Этот необитаемый остров входит в состав архипелага Гуаянеко, который находится в Тихом океане, у юго-западного побережья Чили.

430

Цит. по дневникам Байрона и Балкли.

431

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 35.

432

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 27.

433

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 67.

434

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 17.

435

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 33–34.

436

Там же. С. 137.

437

Там же. С. 33.

438

Подробнее о кавескарах и других обитателях региона см. Junius B. Bird, Travels and Archaeology in South Chile; Lucas E Bridges, Uttermost Part of the Earth: Indians of Tierra del Fuego; Arnoldo Canclini, The Fuegian Indians: Their Life, Habits, and History; Chapman, European Encounters with the Yamana People of Cape Horn, Before and After Darwin; John M. Cooper, Analytical and Critical Bibliography of the Tribes of Tierra del Fuego and Adjacent Territory; Joseph Emperaire, Los Nomades del Mar; Martin Gusinde, The Lost Tribes of Tierra del Fuego: Selk’nam, Yamana, Kawesqar; Diego Carabias Amor, «The Spanish Attempt Salvage» // Layman, The Wager Disaster; Samuel Kirkland Lothrop, The Indians of Tierra del Fuego; Colin McEwan, Luis Alberto Borrero, Alfredo Prieto, Patagonia: Natural History, Prehistory, and Ethnography at the Uttermost End of the Earth; Omar Reyes, The Settlement of the Chonos Archipelago, Western Patagonia, Chile; Julian H. Steward, Handbook of South American Indians. Также я изучил информацию о кавескарах и яганах в Антропологическом музее Мартина Гусинде и Чилийском музее доколумбового искусства.

439

На протяжении многих лет иностранцы часто называли этих людей и другими именами, например алакалуфы. Однако потомки своим подлинным считают название кавескары.

440

Яганы даже не ели стервятников, поскольку эти птицы относятся к падальщикам, и люди боялись отравиться трупным ядом.

441

Chapman, European Encounters with the Yamana People of Cape Horn, Before and After Darwin. С. 186.

442

Инструкции коммодору Ансону, 1740 год цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 41.

443

Pigafetta, Skelton, Magellan’s Voyage. С. 48.

444

В 2008 году останки пяти из этих жертв похищения были обнаружены в коллекции Антропологического института и музея Цюрихского университета. Их вернули в Чили и похоронили по обряду кавескаров – кости смазали маслом, поместили в защитные шкуры морских львов и тростниковые корзины и положили в пещеру. Подробнее см. «Remains of Indigenous Abductees Back Home After 130 Years», Spiegel, 13 января 2010 года.

445

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 33.

446

Подробнее о самобытном кавескарском языке см. Jack Hitt, «Say No More» // The New York Times Magazine, 29 февраля 2004 года. Он отмечает, что у кавескаров было множество тонких различий для обозначения прошлого: «Можно сказать: “Пролетела птица”. А под употреблением разных времен вы можете подразумевать несколько секунд назад, несколько дней назад, так давно, что вы не были первоначальным наблюдателем полета птицы (но вы сами знаете наблюдателя), и, наконец, мифологическое прошлое, время, которое кавескары используют, чтобы предположить, что история настолько стара, что в ней больше нет свежей описательной правды, а скорее та другая правда, возникающая из историй, которые сохраняют свою повествовательную силу, несмотря на постоянное повторение».

447

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 34.

448

Там же. С. 33.

449

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 20.

450

Там же. С. 19.

451

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 16.

452

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 20.

453

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 45.

454

Там же. С. 125–126.

455

Кавескары также часто использовали шкуры тюленей для покрытия крыш и стен своих жилищ.

456

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 17.

457

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 133.

458

Там же. С. 134.

459

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 28.

460

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 133.

461

Там же. С. 100.

462

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 58.

463

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 45.

464

Там же.

465

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 36.

466

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 29.

467

Там же. С. 54.

468

Там же. С. 56.

469

Там же. С. 30.

470

Там же. С. 46.

471

Там же. С. 55.

472

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 47.

473

Пер. Т. Гнедич.

474

George Gordon, Lord Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 715. На русском языке см.: Байрон Дж. Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда. М.: Эксмо, 2013.

475

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cumminss «Voyage to the South Seas». С. 20.

476

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 40.

477

Там же. С. 38.

478

Там же. С. 102–103.

479

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 20.

480

Там же. С. 17.

481

Там же. С. 20.

482

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 36.

483

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 57.

484

Thomas a Kempis, The Christian’s Pattern, or, A Treatise of the Imitation of Jesus Christ. С. 20.

485

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 44.

486

Там же. С. 47.

487

Там же.

488

Там же. С. 20.

489

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 28.

490

Там же. С. 53.

491

Там же. С. 56.

492

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 44.

493

Там же.

494

Там же.

495

Там же. С. 60.

496

Подробнее о том, как действовали военные трибуналы, см. John D. Byrn, Crime and Punishment in the Royal Navy; Markus Eder, Crime and Punishment in the Royal Navy of the Seven Years’ War, 1755–1763; David Hannav, Naval Courts Martial; John M’Arthur, Principles and Practice of Naval and Mili-tary Courts Martial; Rodger, Articles of War; Rodger, The Wooden World.

497

Чип и другие военно-морские офицеры руководили трибуналами над моряками, а Пембертон и его офицеры председательствовали на любых судебных процессах над морскими пехотинцами.

498

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 44.

499

Цит. по Henry Baynham, From the Lower Deck, 63.

500

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 44.

501

Leech, Thirty Years from Home. С. 116.

502

Цит. по H. G. Thursfield (ed.), Five Naval Journals, 1789–1817. С. 216.

503

Рапорт Чипа Линдси, 26 февраля 1744 года, JS.

504

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 67.

505

Там же. С. 68.

506

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 36–37.

507

Рапорт Чипа Линдси, 26 февраля 1744 года, JS.

508

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 20.

509

Рапорт Чипа Линдси, 26 февраля 1744 года, JS.

510

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 41.

511

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 19.

512

Там же. С. 18.

513

Там же. С. 19.

514

Рапорт Чипа Линдси, 26 февраля 1744 года, JS.

515

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 40.

516

Там же.

517

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 22.

518

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 42.

519

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 21.

520

Там же. С. 22.

521

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 41.

522

Там же. С. 42.

523

John Woodall, The Surgions Mate. С. 140.

524

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 23.

525

Woodall, The Surgions Mate. С. 2.

526

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 24.

527

Woodall, The Surgions Male. С. 139.

528

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 25.

529

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 42.

530

Там же. С. 41.

531

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 25.

532

Там же.

533

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 28.

534

Там же. С. 52.

535

Там же. С. 20.

536

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 43–44.

537

Я опирался на рассказы Брайана Лавери, ведущего военно-морского историка и авторитета в области судостроения, он терпеливо руководил мной в процессе.

538

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 46.

539

Там же. С. 66.

540

Narborough, Tasman, Wood, and Martens, An Account of Several Late Voyages and Discoveries to the South and North. С. 116.

541

Bulkeley, Cummins, А Voyage to the South Seas. С. 28.

542

Narborough, Tasman, Wood, and Martens, An Account of Several Late Voyages and Discoveries to the South and North. С. 118.

543

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 28.

544

Narborough, Tasman, Wood, and Martens, An Account of Several Late Voyages and Discoveries to the South and North. С. 119.

545

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 31.

546

Там же. С. 73.

547

Там же. С. 33.

548

Там же. С. 36–40.

549

Там же. С. 48.

550

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 17.

551

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 45.

552

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 48.

553

Там же. С. 60.

554

Цит. по Elihu Rose, «The Anatomy of Mutiny» // Armed Eorces & Society. С. 561.

555

David Farr, Major-General Thomas Harrison: Millenarianism, Fifth Monorchism and the English Revolution, 1616–1660. С. 258.

556

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 61.

557

Там же. С. 49.

558

Там же.

559

Там же. С. 67.

560

Здесь и далее цит. по Там же. С. 51–52.

561

Там же. С. 56.

562

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

563

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 52.

564

Там же.

565

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 111.

566

Там же. С. 30.

567

По словам Брайана Лавери, авторитета в области судостроения, именно этот метод они должны были использовать.

568

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 23.

569

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 62.

570

Для этой и последующих цитат в сцене, Там же. С. 63–64.

571

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 26.

572

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 60–61.

573

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 67.

574

Там же. С. 66.

575

Там же. С. 67.

576

Там же. С. 74.

577

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

578

Там же.

579

Балкли отмечает, что ренегатов было восемь, но остальные отчеты, в том числе рассказы Чипа, Байрона и Кэмпбелла, указывают на то, что их было семеро.

580

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 76–77.

581

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

582

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 72.

583

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 59.

584

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 76.

585

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 28.

586

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 77.

587

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 81.

588

Там же. С. 84.

589

Там же.

590

Там же. С. 107.

591

Там же. С. 84.

592

Там же. С. 85.

593

Там же. С. 97.

594

Там же. С. 88.

595

Там же. С. 87.

596

Narborough, Tasman, Wood, and Martens, An Account of Several Late Voyages and Discoveries to the South and North. С. 78.

597

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 89.

598

Francis Drake, Francis Fletcher, The World Encompassed by Sir Francis Drake, Being His Next Voyage to That to Nombre de Dois. С. 82.

599

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 90.

600

Там же.

601

Там же. С. 87.

602

Там же. С. 86.

603

Там же.

604

Там же. С. 95.

605

Там же. С. 93.

606

Там же. С. 94–95.

607

Там же. С. 96.

608

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 65.

609

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 31.

610

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

611

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 102–103.

612

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 35.

613

Там же. С. 37.

614

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 82.

615

Там же. С. 83.

616

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 46.

617

Там же. С. 45–46.

618

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 88.

619

Там же. С. 90.

620

Там же. С. 89.

621

Campbell, The Sequel to Bulkeley und Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 48.

622

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 89.

623

Campbell, The Sequel to Bulkeley und Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 47.

624

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 103.

625

Пер. Т. Гнедич.

626

George Gordon Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 623. Байрон Дж. Паломничество Чайльд-Гарольда. Дон-Жуан. М.: Художественная литература, 1972.

627

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 98.

628

Там же. С. 105.

629

Darwin, Amigoni, The Voyage of the Beagle. С. 230.

630

Цит. по Richard Hough, The Blind Horn’s Hate. С. 149.

631

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 101.

632

Там же. С. 106.

633

Там же.

634

Там же. С. 109.

635

Там же.

636

Там же. С. 112–113.

637

Thomas à Kempis, The Christian’s Pattern, or, A Treatise of the Imitation of Jesus Christ. С. 33.

638

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 108.

639

Письмо лейтенанта Бейнса брату от 6 октября 1742 года, ERALS-DDGR/39/52.

640

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 120.

641

Там же.

642

Там же. С. 103.

643

Там же. С. 120.

644

Там же. С. 121.

645

Там же. С. 120.

646

Там же. С. 124.

647

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 137.

648

Там же. С. 137–138.

649

Там же. С. 138.

650

Там же. С. 136.

651

Там же. С. 127.

652

Там же. С. 29.

653

Там же.

654

Там же. С. 29.

655

Там же. С. 151.

656

Там же. С. 72.

657

Там же. С. 152.

658

Там же. С. 153.

659

Там же. С. 158.

660

Там же. С. 151–152.

661

Там же. С. 23–24.

662

Там же. С. 161.

663

Там же. С. 29.

664

Там же. С. 30.

665

Там же. С. 29.

666

Там же. С. 28.

667

Там же. С. 31.

668

Там же. С. 23.

669

Там же. С. 159.

670

Там же. С. 172.

671

The Universal Spectator. 25 августа, 1 сентября 1744 года.

672

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 6.

673

Рапорт капитана Мюррея в Адмиралтейство, 10 июля 1741 года, TNA-ADM 1/2099.

674

Брат капитана «Северна» был благодарен Ансону за то, что тот поддержал его родственника и защитил от «придирок тех беззаботных детей, которые сидят дома и, не рискуя собой, обвиняют каждого человека в поведении, которого они не понимают».

675

Leo Heaps, Log of the Centurion: Based on the Original Papers of Captain Philip Saumarez on Board HMS Centurion, Lord Anson’s Flagship During His Circumnavigation, 1740–1744. С. 175.

676

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

677

The Gentleman’s Magazine. Июнь 1743.

678

Письмо Ансона лорду Хардвику от 14 июня 1744 года, BL-ADD MSS.

679

The Universal Spectator. 25 августа, 1 сентября 1744 года.

680

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

681

Somerville, Commodore Anson’s Voyage into the South Seas and Around the World, 183–184.

682

The Universal Spectator. 25 августа, 1 сентября 1744 года.

683

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

684

Мое описание погони за галеоном и последовавшей за ней сцены сражения основано главным образом на многочисленных свидетельствах из первых рук и рассказах присутствовавших. Подробнее см. письма и донесения Ансона, Heaps, Log of the Centurion; Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1; Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World; Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas; С. Walter, A Voyage Round the World; Williams, Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. А также несколько превосходных работ по истории, в том числе Somerville, Commodore Anson’s Voyage into the South Seas and Around the World; Williams, The Prize of All the Oceans.

685

Разведывательное донесение, отправленное губернатором Манилы, цит. по Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 207.

686

Somerville, Commodore Anson’s Voyage into the South Seas and Around the World, С. 217.

687

Там же.

688

Williams, The Prize of All the Oceans. С. 161.

689

Walter, A Voyage Round the World. С. 400.

690

Там же. С. 401.

691

Цит. по Williams (ed.), Documents Relat-ing to Anson’s Voyage Round the World. С. 197.

692

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

693

«Пороховая обезьяна» – термин, который обозначал члена экипажа корабля, управлявшего артиллерийскими орудиями на корабле. Обычно ими были мальчики 12–14 лет.

694

Keppel, The Life of Augustus, Viscount Keppel, Admiral of the White, and First Lord of the Admiralty in 1782–1783. Vol. 1. С. 115.

695

Millechamp, A Narrative of Commodore Anson’s Voyage into the Great South Sea and Round the World, NMM-JOD/36.

696

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 289.

697

Цит. по Brian Lavery, Anson’s Navy: Building a Fleet for Empire, 1744–1763. С. 102

698

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas. С. 282–283.

699

Juan de la Concepcion, Historia General de Philipinas, выдержки в Williams (ed.), Documents Relating to Anson’s Voyage Round the World. С. 218.

700

Heaps, Log of the Centurion. С. 224.

701

The Universal Spectator. 25 августа, 1 сентября 1744 года.

702

В ноябре 1739 года, в самом начале войны, адмирал Эдвард Вернон и его войска захватили испанское поселение Портобело на территории современной Панамы, но вскоре за этой победой последовала череда катастрофических поражений.

703

Daily Advertiser, 5 июля 1744 года.

704

Подробнее об оценке долей призовых, присужденных морякам и офицерам, включая Ансона, см. Williams, The Prize of All the Oceans.

705

Rodger, The Command of the Ocean: A Naval History of Britain, 1649–1815. С. 239.

706

Эта песня об Ансоне прославляет не только захват галеона, но и еще одного богатого трофея четыре года спустя.

707

Firth, Naval Songs and Ballads. С. 196.

708

Рапорт Чипа Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

709

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 55.

710

Там же. С. 63.

711

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 150–151.

712

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 58.

713

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 167.

714

Там же. С. 158.

715

Там же. С. 172.

716

Там же. С. 169.

717

Там же. С. 169–170.

718

Там же. С. 176.

719

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 77.

720

Там же. С. 70.

721

Там же. С. 78.

722

Рапорт Чипа Ричарду Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

723

Carlyle, Anecdotes and Characters of the Times, 100.

724

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 214.

725

Там же.

726

Там же.

727

Рапорт Чипа Ричарду Линдси от 26 февраля 1744 года, JS.

728

Quoted in Layman, The Wager Disaster, 218.

729

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 262.

730

Defoe, A Tour Through the Whole Island of Great Britain, 135.

731

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 263.

732

Там же. С. 264.

733

Цит. по Layman, The Wager Disaster. С. 217.

734

Там же. С. 216.

735

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 170.

736

Подробнее об издательской деятельности в эту эпоху см. Bob Clarke, From Grub Street to Fleet Street: An Illustrated History of English Newspapers to 1899; Robert Darnton, The Literary Underground of the Old Regime; Pat Rogers, The Case of Alexander Pope, Esq., of Twickenham versus Edmund Curll, Bookseller in Grub Street; Howard William Troyer, Ned Ward of Grub Street: A Study of Sub-Literary London in the Eighteenth Century.

737

Caledonian Mercury, 6 февраля 1744 года.

738

Carlyle, Anecdotes and Characters of the Times. С. 100.

739

Byron, The Narrative of the Honourable John Byron. С. 10.

740

Там же. С. ix.

741

Janet Malcolm, The Crime of Sheila McGough. С. 3.

742

Здесь и далее цит. по Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 169–170.

743

Подробнее о военно-морском праве и трибуналах см. Byrn, Crime and Punishment in the Royal Navy; Markus Eder, Crime and Punishment in the Royal Navy of the Seven Years’ War, 1755–1763; David Hannay, Naval Courts Martial; John M’Arthur, Principles and Practice of Naval and Military Courts Martial; Rodger, Articles of War; Rodger, The Wooden World.

744

Joseph Conrad, Lord Jim. С. 18.

745

Эту и другие цитаты из законов см. Rodger, Articles of War. С. 13–19.

746

Byrn, Crime and Punishment in the Royal Navy, С. 55.

747

Книг об этом мятеже достаточно, чтобы собрать обширную библиотеку. Я особенно полагался на отличный отчет Caroline Alexander, The Bounty: The True Story of the Mutiny on the Bounty. Также см. Edward Christian, William Bligh, The Bounty Mutiny.

748

Существуют разные версии того, что говорили осужденные перед казнью.

749

Цит. по Christian, Bligh, The Bounty Mutiny. С. 128.

750

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 170.

751

Капитан или другой офицер, приговоренный к смертной казни, обычно имел выбор: быть повешенным или расстрелянным.

752

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 171.

753

Frederick Marryat, Frank Mildmay, or, The Naval Officer. С. 93.

754

The Trial of the Honourable Admiral John Byng, at a Court Martial, As Taken by Mr. Charles Fearne, Judge-Advocate of His Majesty’s Fleet. С. 298.

755

Пер. Ф. Сологуба.

756

Voltaire, David Wootton, Candide and Related Texts. С. 59.

757

Чип Ансону, 12 декабря 1745 года, напечатано в Layman, The Wager Disaster, 217–218.

758

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 171.

759

Это и другие цитируемые свидетельские показания трибунала взяты из TNA-ADM 1/5288.

760

Курсив мой.

761

Bulkeley, Cummins, A Voyage to the South Seas. С. 172–173.

762

Williams, The Prize of All the Oceans. С. 101.

763

Из моего интервью с контр-адмиралом Лейманом.

764

Цитата по Gaudi, The War of Jenkins Ear. С. 277.

765

London Daily Post, 6 июля 1744 года.

766

Подробнее об истоках войны см. Chapman, Disaster on the Spanish Main; Gaudi, The War of Jenkins’ Ear; David Olusoga, Black and British: A Forgotten History.

767

Цит. по Justin McCarthy, A History of the Four Georges and of William IV. С. 185.

768

Olusoga, Black and British, 25.

769

Цит. по P. J. Marshall, The Oxford History of the British Empire: The Eighteenth Century. С. 5.

770

Цит. по Rose, «The Anatomy of Mutiny» // Armed Forces & Society. С. 565.

771

Williams, The Prize of All the Oceans. С. 101.

772

Моррис и два других потерпевших кораблекрушение обнаружили на борту корабля нежданного гостя: гардемарина Александра Кэмпбелла, который возвращался в Британию после того, как его бросил Чип.

773

Morris, A Narrative of the Dangers and Distresses Which Befel Isaac Morris, and Seven More of the Crew, Belonging to the Wager Store-Ship, Which Attended Commodore Anson, in His Voyage to the South Sea. С. 10.

774

Там же.

775

Там же. С. 27–28.

776

Там же. С. 42.

777

Там же.

778

Campbell, The Sequel to Bulkeley and Cummins’s «Voyage to the South Seas». С. 103.

779

Morris, A Narrative of the Dangers and Distresses Which Befel Isaac Morris. С. 45.

780

Jill Lepore, These Truths: A History of the United States. С. 55.

781

Morris, A Narrative of the Dangers and Distresses Which Befel Isaac Morris. С. 47.

782

Там же. С. 37.

783

Thomas, A True and Impartial Journal of a Voyage to the South-Seas, and Round the Globe, in His Majesty’s Ship the Centurion, Under the Command of Commodore George Anson. С. 10.

784

Philips, An Authentic Journal of the Late Expedition Under the Command of Commodore Anson. С. 2. На борту «Центуриона» не было никого по имени Джон Филипс, но отчет, похоже, основан на реальном бортовом журнале офицера.

785

Walter, A Voyage Round the World. С. 155.

786

Там же. С. 158.

787

Там же. С. 156.

788

Там же. С. 444.

789

Подробнее о возможном авторе A Voyage Round the World см. Barrow, The Life of Lord George Anson; Williams, The Prize of All the Oceans.

790

Биограф Ансона пришел к выводу, что Уолтер «нарисовал холодный и обнаженный скелет», в то время как Робинс «одел его плотью и мышцами и согрел теплотой своего воображения… заставив кровь бежать по жилам».

791

Цитата по Lavery, Anson’s Navy, 14.

792

Письмо Ансона герцогу Ньюкаслскому от 14 июня 1744 года, TNA-SP 42/88.

793

Walter, A Voyage Round the World. С. 2.

794

Там же. С. 218.

795

Там же. С. 342.

796

Там же. С. 174.

797

В Российской империи книга издавалась дважды – в 1751 и 1789 годах, под названием «Путешествие около света, которое в 1740, 41, 42, 43, 44 годах совершил адмирал лорд Ансон, будучи главным командиром над эскадрою военных кораблей его великобританскаго величества, отправленною для поисков в Южное море».

798

Barrow, The Life of Lord George Anson. С. 3.

799

Цит. по Mahon, History of England. Vol. 3. С. 33.

800

James Cook, Captain Cook’s Journal During His First Voyage Round the World Made in H. M. Bark Endeavour, 1768–1771. С. 48.

801

Введение Глиндура Уильямса к отредактированной им версии A Voyage Round the World. С. 9.

802

Thomas Carlyle, Complete Works of Thomas Carlyle. Vol. 3, 491.

803

Bernard Smith, Imagining the Pacific: In the Wake of the Cook Voyages. С. 52.

804

Письмо Чипа в Адмиралтейство от 13 января 1747 года цит. по в Layman, The Wager Disaster, 253–255.

805

Derby Mercury, 24 июля 1752 года.

806

О Джоне Байроне и его невезучести говорили так: «Он, конечно, очень смелый, / Но с удачей не в ладах, / Джеком Непогодой кличут, / Штормы ловит только так».

807

John Charnock, Biographia Navalis, or, Impartial Memoirs of the Lives and Characters of Officers of the Navy of Great Britain, from the Year 1660 to the Present Time. С. 439.

808

Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 41.

809

Carlyle, Anecdotes and Characters of the Times, 100.

810

Цит. по Emily Brand, The Vail of the House of Byron. С. 112.

811

Пер. Т. Гнедич.

812

Byron, The Complete Works of Lord Byron. С. 720. Также см. на русском: Байрон Дж. Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда. М.: Эксмо, 2013.

813

Пер. Б. Лейтина.

814

Byron, The Collected Poems of Lord Byron. С. 89. Также см. на русском.: Байрон Дж. Избранное. Том 1. Стихотворения. Поэмы и драмы. М: Терра, 1998.

815

Barrow, The Life of Lord George Anson. С. 419.

816

От львиной головы не сохранилось ничего, кроме фрагмента резной подпорки, которая была спасена потомком Ансона.

817

Melville, White-Jacket, or, The World in a Man-of-War. С. 155–156. На русском см. Мелвилл Г. Белый Бушлат: Роман. Л.: Изд-во «Наука», Ленинградское отделение, 1973.

818

Пер. И. Лихачева.

819

Описание основано на моем посещении острова.

820

Останки корпуса, часть из которых я наблюдал во время своего посещения острова, были впервые обнаружены в 2006 году экспедицией, организованной Обществом научных исследований при поддержке ВМС Чили. Подробнее о ее результатах см. отчет The Quest for HMS Wager Chile Expedition 2006, опубликованный Обществом научных исследований, и работу участника экспедиции майора Криса Холта – Chris Holt, «The Findings of the Wager, 2006» // Layman, The Wager Disaster.

Content

Дэвид Гранн
Вейджер. Реальная история о кораблекрушении, мятеже и убийстве

От автора

Пролог

Часть первая Деревянный мир

Глава первая Первый лейтенант

Глава вторая Джентльмен-доброволец

Глава третья Комендор

Часть вторая Навстречу шторму

Глава четвертая Счисление пути

Глава пятая Буря в сердце бури

Глава шестая Одни

Глава седьмая Залив Боли

Часть третья Потерпевшие кораблекрушение

Глава восьмая Обломки

Глава девятая Зверь

Глава десятая Новое убежище

Глава одиннадцатая Морские кочевники

Глава двенадцатая Повелитель горы Несчастья

Глава тринадцатая Крайности

Глава четырнадцатая Благорасположение народа

Глава пятнадцатая Ковчег

Глава шестнадцатая Мои мятежники

Часть четвертая Избавление

Глава семнадцатая Выбор Байрона

Глава восемнадцатая Порт Божьего Милосердия

Глава девятнадцатая Преследующий

Глава двадцатая «День нашего спасения»

Часть пятая Вердикт

Глава двадцать первая Литературный бунт

Глава двадцать вторая Трофей

Глава двадцать третья Щелкоперы с Граб-стрит

Глава двадцать четвертая Возбуждение дела

Глава двадцать пятая Трибунал

Глава двадцать шестая Победившая версия

Эпилог

Благодарности

Примечание об источниках

Принятые сокращения

Об авторе

Карты

Примечания