Самый лучший комсомолец. Том седьмой (СЛП-9)

Глава 1

Утром следующего дня, успешно пережив наполненный «охами», «ахами» и классическими «ох как ты вырос!» вечер, позавтракав и проводив деда Пашу с папой Толей на работу, отдав четверняшек на попечение няне, осев в окончательно превратившемся в швейный цех мамином кабинете, качая не успевшую забыть братика, одетую в потешный желтенький сарафанчик и шерстяные носочки (пол у нас без подогрева, все в таких ходим) Аленку на коленях, я вводил родительницу в курс дела:

— Модельеров в мире много, и им эти погромы до одного места. Америка — это круто, но так уж получилось, что моду задает Европа. Пока! — подмигнул весело хихикнувшей маме. — Так что они охотно приняли предложение министра культуры Монако переместить неделю журналистов вместе с остальными мероприятиями в Монте-Карло.

— Так оно и лучше будет, — кивнула родительница и призналась. — Страшно в Америку ехать. И в Европу страшно, — вздохнув, выбралась из-за стола и обняла нас вместе с Аленкой. — Не за себя боюсь, а за тебя. Похитят, шантажом заставят что-нибудь делать — и все прахом пойдет, — отпустив, блеснула глазами и выдала суровый наказ. — А ты не делай! Пальцы отрезанные присылать будут — не делай! Я сильная, мне все нипочем! Дети мои не пропадут — для меня это главное! И если из-за меня ты подставишься, я себя не прощу, понял⁈

Сглотнув вставший в горле ком — в карьере попаданца хватает тёмных пятен — я сморгнул выступившую слезинку и кивнул:

— Понял!

— Я — коммунистка! — продолжила рвать и метать мама. — У меня кумир — Зоя Космодемьянская, и я не слабее ее буду!

— Ты — сильнее, — с улыбкой заверил ее я.

— Пока не проверишь — не узнаешь, — хихикнув, она взяла себя в руки и погладила меня по голове. — Делай что должен, сыночек, а я буду тебе помогать.

— Спасибо. Но лучше все-такие не проверять.

— Не переживай, я им не попадусь! — рассмеялась она.

— Но американцы вроде всё поняли, — принялся я успокаивать ее и себя. — Президент сдох, директора ЦРУ стрелочником назначили и в отставку отправили, кусок Южной Америки потерян — им это еще хуже, чем наша дружба с Китаем, которую они своими санкциями укрепили до полного безобразия. Не удивлюсь, если там сейчас вкладывавшиеся в Чили богачи задушевно разговаривают с теми гениями, кто по нам торпеду пустить догадался. Как говорится — рискнули и проиграли. Еще и дед решимость показал ответку асимметричную давать за такие интересные инициативы — больше провоцировать не будут, убоятся.

— Дай-то бог, — контрреволюционно вздохнула мама.

— Можешь отказаться, но сверху просили передать, что было бы здорово на показе кубинку из Boney M применить, у нее фигура подходит, и она — черная. Черные нынче на слуху, и журналисты чернокожую модель упомянут отдельно — нам на руку.

— У Марии ноги такие, что и на каблуки ставить не нужно, — задумалась мама и подтянула к себе толстый альбом для рисования. — Где-то у меня здесь было…

— Я к Тане в гости схожу, — проинформировал я.

— Дома-то не побыл совсем, — ради приличия буркнула погрузившаяся в высокую моду родительница и спохватилась. — Ой, ты же на три дня приехал! Беги, привет передавай.

Поставив сестренку на пол, взял ее за ручку, и мы вышли в коридор. Так, о чем там с совсем маленькими детьми разговаривают?

— На горшок без напоминаний ходишь?

Сестренка покивала.

— Конфету хочешь?

— Кафета! — а вот это она сочла достаточно важным, чтобы произнести вслух. — Дай! — протянула ручку.

Милаха какая! Выудив из кармана «Мишку на Севере», помог Аленке развернуть, и мы зашли в детскую, по ковру которой, окружив сидящую в центре комнаты няню, ползали, перекатывались и иногда толкались друг с другом за право обладания машинками, кубиками и прочими сокровищами, близнецы.

— Инна Владимировна, мне погулять надо, — известил я няню.

— Атоська, моё! — пустив шоколадную слюнку, сестра бросилась отнимать у ближайшего братика-Антона невесть как оказавшегося здесь пупса.

— Алена, жадничать нельзя, — мягко принялась воспитывать Инна Владимировна. — Беги, Сережа, только маме скажи.

— Уже! — заверил ее я и пошел в свою комнату одеваться.

Виталина сегодня в Москве — пользуясь случаем, командование вызвало ее на Лубянку, чтобы в кои-то веки позадавать вопросы и получить комментарии к отчетам, которые ей самой составлять уже не приходится — вокруг хватает менее любимых, а потому — менее нагружаемых мною сотрудников. Но поговорить пять-шесть часов с моим любимым столовым прибором товарищ Цвигун счёл полезным.

Выбравшись во двор, сощурился от искрящегося на солнце, режущего глаза снега, втянул носом ледяной воздух, крякнул, подхватил лежащий на скамейке кусок линолеума и не отказал себе в удовольствии забраться на метровой высоты снежную горку, скатившись вниз и окончив путешествие у самой калитки. Удобно!

— Карр! — презрительно приложила меня сидящая на фонаре ворона.

— Сама такая! — не остался я в долгу, повесил линолеум на забор и вышел на улицу. — Доброе утро, — поздоровался с сидящими в «Москвиче» охранниками.

Мужики помахали мне в ответ, и я направился в противоположную дачам важных шишек сторону, с удовольствием глазея по сторонам. Зимой в деревне чувствуется особая атмосфера: окутавший землю и дома снег словно зовет прилечь на теплую печку, сонными глазами глядя в покрытое морозными узорами окошко, любуясь клюющими остатки рябины птичками и лениво надеясь, что по улице пройдет сосед — можно будет позвать его в гости, попить чаю за размеренной, «зимней» беседой. И никакой битвы за урожай до самой весны! Работа в деревне не кончается никогда, но зимой ее все-таки поменьше, и, если закрома полны (а при нынешней Советской власти по-другому не бывает!), можно в кои-то веки немного расслабиться и погрузиться в расслабленную полудрёму.

Из переулка выскочила лохматая, низкорослая дворняга, следом выкатилась компашка из десятка одетых в шубки и пальто, укутанных в шарфики младшеклассников — последний день коротких в эти времена зимних каникул, не учатся — и с криками «лови его, лови!» устремилась за собакой. Пара секунд на узнавание и осознание.

— Сережка!!! — с радостным визгом, напрочь потеряв интерес к мохнатому, дети бросились ко мне и повалили в снег.

Охрана из едущей за мной машины и не подумала вмешаться — и это правильно!

— А ты к нам в школу придешь? Ты насовсем вернулся? А песни новые придумал? А правда, что капиталисты в тебя ракетами стреляли? — окатила меня лавина вопросов.

Обидевшаяся на невнимание дворняга тявкнула и задрала лапу на забор, игнорируя лай обитающего во дворе, оскорбленного ее поведением цепного пса.

Со смехом сняв с себя ребят, я уселся прямо в сугроб и принялся отвечать:

— К маме погостить приехал, на три дня. В школу к вам приду, завтра. Песни новые придумал, покажу. Капиталисты стреляли, но не ракетами, а торпедами.

— Нифига себе! — восхитился пацан в лыжной шапочке.

— А я маме расскажу, что ты ругаешься! — злорадно пообещала девочка чуть младше него.

Сестра, видимо.

— «Нифига» — это не матерщинное слово! — запротестовал тот и обратился за подтверждением. — Сережка, скажи ей!

— Не матерщинное, — подтвердил я.

— Съела⁈ — с ликующим выражением лица приосанился пацан.

Девочка надулась.

— Подставляйте ладошки! — скомандовал я и раздал ребятам «Мишек на Севере».

— Спасибо! Мы пойдем Дружка искать! — от лица группы заявила самая старшая на вид девочка, и они побежали искать успевшую сбежать дворнягу.

Затянув себе под нос песенку «Пропала собака по кличке Дружок», я поднялся на ноги, отряхнул снег, помахал ухмыляющимся «дядям» — в порядке! — и в отличном настроении пошел дальше.

Просто замечательное утро!

* * *

Согласно полученным вчера инструкциям — Таня и тётя Тоня приходили на приветственный ужин в честь моего приезда — я поднялся на цыпочки и сунул руку за калитку. Нащупав крючок, открыл и прошел во двор. Слева, у забора к соседям, сугроб — сюда сгребают снег. Напротив — дом с высоким, выкрашенным зеленой краской крылечком, ведущим к обитой войлоком и дерматином, двери. Между сугробом и домом — пустое пространство, которое упирается в сарай и начинающийся за ним огород. Стайки и свинарника, равно как и курятника, у Богдановых нет — а зачем, если у мамы с дочкой суммарный ежемесячный доход под восемьсот рублей, и это не считая получаемых подружкой инвалютных чеков? Но они для «Потёмкина» скорее исключение, чем правило — совхозники охотно инвестируют резко выросшие зарплаты в кроликов, свинок и телят, чтобы потом продать их жадным до сырья кооператорам.

Из приоткрытой двери сарая неспеша выбрался толстенный, пушистый, слегка испачканный паутиной, рыжий кошак персидской породы.

— Кис-кис, Барсик, — без особой надежды позвал я Таниного любимца.

Зевнув с независимым видом, кот лениво пошел к крылечку, не забывая подозрительно на меня коситься. Не доверяет, собака такая!

Дверь дома открылась, и оттуда выглянула накинувшая поверх халатика пальто из шерсти альпаки — вчера подарил — собравшая волосы в конский хвост Таня. Феномен подруг детства — если их долго не видишь, при встрече начинаешь недоумевать: как это они успели превратиться в таких красивых девушек?

— Привет! — поздоровался я с ней.

— Привет! — поздоровалась она в ответ и подхватила на руки кота. — Фу, Барсик, опять в сарай ходил? Весь грязный, как не стыдно!

Барсику, очевидно, стыдно не было, и он ответил хозяйке ленивым мявом.

Пока мы шли по устилающему пол пустынной — не так давно переехали, не успели пригодным для определения сюда добром обзавестись — веранды, подружка успела снять с котика паутину, и в пахнущее выпечкой тепло мы вошли чистыми.

— Доброе утро, — с жизнерадостной улыбкой поприветствовала меня выглянувшая из кухни тётя Тоня.

— Доброе утро! — поприветствовал я ее в ответ.

— Валенки на батарею ставь, — напомнила Таня, поставила Барсика на пол и выдала мне мягкие тапочки.

Тётя Тоня отбывала наказание нестандартно, в камере с хорошими тетеньками-бухгалтершами, сидящими за растрату. Обильная кормежка, телевизор в камере, работа в зоновской столовой — все это прямо сказалось на ее пополневшей фигуре и облагородило некогда впалые щеки, подарив им полноту и румянец. Характерная для ее бывшего взгляда затравленность испарилось, и теперь в ней почти ничего не напоминало ту забитую женщину, застенчиво пытающуюся прятать оставленные горе-мужем синяки. Уверенность в завтрашнем дне ей даровали успехи дочери и предоставленный по выходу на свободу «соцпакет». Когда у человека всё хорошо, по нему это сразу заметно, и тётя Тоня нынче выглядит именно так.

Хозяйка скрылась на кухне, а Таня поделилась семейной тайной:

— Мама булочки печет.

— Булочки я люблю, — улыбнулся ей я.

Протопав тапочками по ковру прихожей, мимо висящих поверх импортных обоев Таниных рисунков в рамочках, мы попали в коридор. Слева у нас комнаты, справа — кухня, куда мы и отправились. Очень приличный кооперативный кухонный гарнитур и не менее приличный «мягкий» уголок у стола — в наличии, равно как и новенькие холодильник и плита, на которой как раз вовремя засвистел чайник. Таня усадила меня под висящие на стене, стилизованные под кота — глаза двигаются вправо-влево в такт маятнику — «ходики», и тётя Тоня поставила на стол поднос с румяными, поблескивающими кристалликами сахара, булочками.

А пахнет как!

— В окно видела как тебя дети в снегу валяли, — хихикнула тётя Тоня, наливая в чашки заварку.

— Соскучились, — улыбнулся я. — Плакали, когда уезжал, — вздохнул. — Трогательно.

— Любовь — не ненависть, — заметила она, поставив на стол кружки и усевшись напротив нас с Таней. — И слезы это хорошие были, светлые и от души.

— Да, — с улыбкой кивнул я. — В Москве еще хлеще было — с каникул ребят в школу на встречу выдернул, и все как один прибежали, с друзьями и родственниками.

Прошелся по бывшим школам, учителям подарки вручил, работая на репутацию и потому что так захотел.

— Надо-то тебе в такую даль уезжать было, — вздохнула Таня и с улыбкой выкатила шутливый упрек. — А мне теперь после курсов тоже туда ехать придется.

— Езжай, доченька, — благословила ее тетя Тоня. — Ехать нужно туда, где перспективы.

— Перспективы сказочные, — поддакнул я. — Но можно и здесь, в «Союзмультфильме» остаться, если на Дальний Восток не хочется.

— Нет уж, я аниме рисовать хочу! — заявила она.

Съев булочку и запив ее чаем, тетя Тоня деликатно нас оставила:

— Пойду за хлебом схожу.

— Купи «Буратино»! — попросила Таня.

— Куплю, — пообещала ей родительница и пошла одеваться.

— Как у тебя с Максимом? — воспользовался я возможностью поговорить о личном.

Четвертый состав «Ласкового мая», когда не на гастролях, живет и учится здесь.

Подружка порозовела щечками:

— А тебе зачем?

— Просто интересно, — развел я руками. — Вдруг обижает?

— Не обижает! — фыркнула она, подвинулась поближе и положила мне голову на плечо. — Ты меня всегда защищал.

— Ты же мне почти сестра, — погладив ее чистой рукой по мягким волосам, улыбнулся я. — Защищал, защищаю и защищать буду.

— Больше не надо, — хихикнула Таня, посмотрев на меня отражающими льющиеся из окон солнечные лучи глазами. — Я уже большая, сама всё могу.

— А звучит-то по-детски, — вредным тоном заметил я.

— Сам не больно-то взрослый! — убрав голову с моего плеча и сев нормально, фыркнула она.

Откусив и прожевав булочку, она все-таки поделилась личным:

— Я Максима бросила. Зазнался он, по деревне вот так ходит! — изобразила высоко задранный нос. — Все время рассказывает, как ему девочки цветы дарят, телефоны суют — он, сволочь, их в специальные альбомы наклеивает!

— Обидно было? — предположил я.

— Очень! — насупилась она. — Руки распускать начал, смелый стал — я, говорит, в любой момент от тебя уйти могу, если ты со мной не будешь это… — она залилась краской и замолчала.

— Наглец какой, — осудил я фронтмена четвертого состава.

— И не говори! — обрадовалась она тому, что не придется озвучивать такие смущающие вещи. — А мне мама всю жизнь говорила, что до свадьбы нельзя, иначе муж ценить не будет. Бабушка за собой не уследила, ее дедушка потом всю жизнь за это бил!

Такое вот общество было.

— Я тебя бить никому не позволю.

— Я сама не позволю! — насупила она бровки. — Чай не средневековье на дворе! Пусть только попробует — я как мама терпеть до последнего не буду, сразу к участковому пойду — пусть в тюрьме сидит, сволочь, может поумнеет! — встрепенувшись, проявила свою добрую сторону. — Только ты Максима не увольняй, он хорошо поет, дурак просто и зазнался.

— Не уволю, — пообещал я.

У нас на гастролях строго — пацаны все время под присмотром, шаг влево-шаг вправо — сразу в ПТУ и на завод. Ну а местные… Ну а за местных пусть родители переживают, но если дойдет до скандала, в шею выгоню без всякой жалости.

— А ты сегодня занят? — спросила Таня.

— Вечером Фурцевы в гости придут, но день свободен, — кивнул я.

— Пойдем на лыжах кататься? — предложила она.

— Пойдем! — легко согласился я.

Люблю лыжи. Вообще зиму люблю!

— А можно подружек позвать?

Покататься на лыжах в окружении милых Советских старшеклассниц? Да только свистни!

— Зови.

— Сейчас! — подскочила она со стула и ушла в гостиную, звонить.

Хорошо с повальной телефонизацией — так бы пришлось всех пешком обходить.

Пока Таня собирала подружек посмотреть на редкое зрелище — меня — я сточил три булочки и мечтательно посмотрел на четвертую. Грустно вздохнув — не влезет — допил чай и подхватил очень вовремя заглянувшего на кухню в поисках еды — на остальное котам обычно пофигу — Барсика и принялся поглаживать мягкую шерстку. Может себе кого-нибудь все-таки завести? В Хрущевске-то я надолго, а на время гастролей найдется кому присмотреть. Подумав о гастролях, немного взгрустнул — уже надоели, но деваться некуда, я и так на них последнее время забил, откупаясь от народа телеконцертами. Нехорошо — все артисты по стране с концертами ездят, а Ткачеву, получается, можно дома сидеть?

— Через полчаса на остановке «Садовая» собираемся, — появившись на кухне, поделилась новостями Таня.

— Я тогда за лыжами и переодеться сбегаю, — с сожалением отпустив зверушку, поднялся я на ноги и пошел к выходу.

— Не опаздывай! — без нужды напомнила Таня.

Я вообще никогда никуда без уважительных причин не опаздываю.

Глава 2

— Да, это трещина, — посмотрев на просвет рентгеновский снимок моей правой кисти, убедился в правильности предварительного диагноза совхозный травматолог Валерий Владимирович, тридцатипятилетний гладковыбритый мужик с пышной русой шевелюрой. — Придется наложить лангету.

Отложив рентген, он заполнил бланк «направления» и вручил сидящей на кушетке рядом со мной маме:

— Кабинет номер шесть.

Хорошо, что я озаботился импортом сюда и в Хрущевск лангет — гипс неудобный: с ним ни помыться, ни почесаться, он натирает и, чего уж греха таить, пованивает.

Кататься на лыжах было весело вплоть до того леденящего душу момента, когда я, не совладав с гормонами, засмотрелся на Танину подругу Любу — больно уж красивая — и на полном ходу влетел в дерево.

Покинув кабинет, мы вышли в коридор, запустив следующего пострадавшего от зимних забав школьника с мамой, и родительница проинформировала Виталину:

— Легко отделался, трещина в безымянном пальце, — вздохнула и задала мне классический мамин вопрос. — И как тебя угораздило?

— Занятия зимними видами спорта требуют внимания и соблюдения техники безопасности, — ответил я.

— Ну и что с ним делать? — хихикнула мама.

— Холить и лелеять, — ответила Вилочка.

Вот мне знак свыше — когда такая красота рядом почти 24/7, засматриваться на других грешно. Немного посидев в очереди — я что, особенный, чтобы вперед травмированных сверстников лезть? — мы с мамой зашли в шестой кабинет, где обменяли талончик на лангету и отправились домой.

— Теперь на гитаре фиг поиграешь, — вздохнул я.

— Найдется кому поиграть, — фыркнула мама и внезапно крепко меня обняла, нежно прошептав. — Хоть в больницу с тобой сходила как нормальная мать.

— Самая лучшая мать! — поправил ее я.

Родительница помогла мне застегнуть пальто, и мы на семейном «Москвиче» поехали домой, усадив Виталину за руль — мама села рядом со мной сзади, чтобы обнимать больного сыночка.

Наша баня пускала дым в вечерние небеса, и объяснение этому дал нашедшийся дома, успевший переодеться в рубаху, брюки и шерстяные носки дед Паша:

— Семен Кузьмич париться придет. Тебе с этим можно? — кивнул на руку.

— У ребенка перелом, а тебя только работа волнует, — надулась на него мама.

— И совершенно правильно! — заступился я за старшего Судоплатова. — Я ж не барышня кисейная, а комсомолец!

— Во-о-от! — обрадовался дед Паша моей силе духа и хлопнул меня по плечу. — И не ребенок он давно, Наташ, а мужик, который такого повидать успел, сколько не всякий наш оперативник за службу видит.

— Это еще хуже, — фыркнула мама, громко чмокнула меня в макушку, и в компании Виталины ушла в сторону детской — воспитывать тех детей, что еще можно спасти.

— Идем, — зашагал дед в гостиную.

С дедушкой поговорить я всегда рад, поэтому охотно пошел следом. Усевшись в кресло у камина — сейчас не горит, он же для понта и атмосферы, а тепло с лихвой обеспечивает батарея — дед достал из тумбочки деревянный футляр, из него — трубку и кисет…

— Ты ж не куришь, — удивился я, занимая соседнее кресло.

— А трубку и не курят, — ответил он, набивая чашу табаком. — Так, дым во рту погонять.

— Под Сталина косишь, — догадался я.

— А почему не под Шерлока Холмса? — спросил он.

— Потому что он англичанин, а ты — русский, — пожал я плечами.

— Иосиф Виссарионович был грузином, — напомнил он.

— «Я — не грузин, я — русский грузинского происхождения», — процитировал я.

— Сученок, — ласково приложил меня Судоплатов и признался. — За то и люблю.

— Приятно, — улыбнулся я и попросил. — Расскажи про конфеты.

— Да что рассказывать, — выпустив дым в потолок, пожал он плечами. — Карьера украинского националиста у меня заканчивалась, в Москву вернулся, Самому лично доложил, — лицо деда разгладилось, взгляд устремился в глубины памяти. — Решили, значит, раскол в стан врага внести, они до власти жадные, и после смерти Коновальца начали бы грызню за его должность. Так потом и получилось. Коновалец меня в лицо знал, я же не «засвеченным» в Москву уезжал, под прикрытием — радистом на флот, мол, устроился, буду им секреты сливать. План придумали с конфетами. Там знаешь какой механизм активации был?

— Не-а, — покачал я головой.

— Химия, — многозначительно поведал он. — Через полчаса после приведения коробки в горизонтальное положение должна была сработать. Пёр я эту коробку чуть ли не с транспортиром, чтобы вертикаль не нарушить, — хохотнул он. — И не за себя переживал, а за дело — в кармане «Вальтер» для себя лежал, мне живым один черт попадаться нельзя было. В ресторан зашел, улыбка — до ушей! — изобразил приветливую рожу. — К Коновальцу подсел, уже и не помню про что разговаривал — конфеты-то на стол положил, горизонтально — таймер запустил, получается. «Це вам подарунок з Києва» — «Дякую, друже», — хохотнул.

— А он конфеты не проверял? — спросил я.

— А там две коробки было, — ухмыльнулся дед. — Одну сам открыл и ему сунул — угощайся, мол, — хохотнул. — А та, что с тротилом — как бы на потом. Очень эта гнида сладкое любила.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше ушел, мне же «на корабль» торопиться надо было, — продолжил Судоплатов. — Там магазин одежды рядом был — купил плащ и шляпу, переоделся. Из магазина вышел и слышу «бах!», — попыхтел трубкой. — Ровно полчаса прошло.

— Хорошая химия, — одобрил я.

— Хорошая, — согласился он и выдал стариковскую классику. — Не те времена настали, сейчас так работать нельзя.

— Ой ли? — хмыкнул я.

— Ой ли! — передразнил он и признал. — Новый, — указал в потолок. — Пространства для маневра побольше оставляет, но все равно просит, так сказать, поделикатнее вопросы решать. И это правильно, — поддержал генеральную линию Партии в Андроповском лице. — На то она и разведка, чтобы ее не видно и не слышно было. Такие две операции нам зарубил, — горько вздохнул. — Но там очень громко получилось бы, и риск большой, — ухмыльнулся. — С Моссадом данными поделились, пусть разбираются — на Западе евреев шибко любят, всё спишут.

— Нацисты беглые? — догадался я.

— В Канаде сидят, суки, — оскалился Судоплатов. — Дон там у них новый — «с Канады выдачи нет». Сейчас самое время — хозяин занят, на границе хаос — бегут белые граждане на Север, там негров буйных нету. Жаль, конечно, что своими руками удавить не получится — коллеги там мои из ОУН, приятно было бы старые деньки вспомнить, но главное — результат. А тех, что в Аргентине осели, мы теперь и сами достанем — с Чили там граница большая, а на каждую горную тропку пограничный пост не воткнешь.

Много в инфобомбе имен и адресов нацистских было, еще на много лет хватит.

— А раньше, получается, руки связаны были? — спросил я.

— А раньше курс на мирное сосуществование двух систем стараниями покойного Никитки держали, — скривился он. — А он знаешь как работает? Они нам — провокации и подсрачники, а мы — в ООН протестуем.

— И не поспоришь, — вздохнул я.

— Лень это все и трусость, — приложил Хрущева с Брежневым дед Паша. — Нежелание упреждающие удары наносить. Хорошо, что Юра Макиавелли любит, цитирует обильно. Например — «Войны нельзя избежать, ее можно лишь отсрочить к выгоде вашего противника». Для Холодной войны тоже применимо, это Брежнев дипломатические сигналы слал, а при этом — вон, чуть больше года аккуратных толчков, и враг посыпался.

— «Умы бывают трех видов: один все постигает сам; другой может понять то, что постиг первый; третий — сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может», — процитировал Макиавелли и я.

— Скромный какой! — гоготнул дед Паша, правильно определив меня в первую категорию, а Андропова — во вторую.

— Может просто совпадение, — развел я руками. — Я с первой встречи деду Юре талдычу, что договариваться бесполезно — только давить и шатать. Там же капиталисты, у них капиталы и дети, которые эти капиталы и власть унаследовать должны. Ну какая война на взаимное уничтожение в таких условиях? Вот в Европе, в условной Англии, заборчик какой-нибудь стоит, ему — шесть веков. И никому и в голову не придет его на камни разобрать — не потому что памятник, а потому что чья-то собственность, которая там свята. А у нас в войну ДнепроГЭС взорвали при отступлении и кучу всего остального — чтобы врагу не досталось. Совсем другое отношение к материальным благам — немцы бы хер взрывать стали, пожадничали бы. Передергиваю, конечно — всякое бывало — но пример вполне репрезентативный. Дед, конечно, тоже кнопку первым жать не будет, но, если прижмет — рука не дрогнет.

— Не дрогнет, — согласился Судоплатов.

— И там это понимают, поэтому и дальше будут гадить по мелочи. Ну и мы им, соответственно!

— И у нас лучше получается, — кивнул дед. — У них там в стране «разделяй и властвуй», тут — черные, там — сектанты, вот эти вообще хиппи-пацифисты. Если факторы внешнего воздействия не учитывать — крайне удобно.

— Передачу смотрел? — улыбнулся я.

— Ни одной не пропускаю — интересно, — улыбнулся он в ответ. — Во сколько там Катька придет?

— В восемь обещала.

— К Юре сегодня ходила, — поделился он инсайдами. — Рассказывала, что все поняла и план по культурному обмену с Китаем показывала, аж на полгода вперед — думала это он тебя подослал, политинформацию провести.

— Опытная, — вздохнул я. — Привыкла сигналы эти ваши партийные считывать.

— И ты учись, — покачал на меня трубкой Судоплатов. — Тебе с этими кадрами работать, потому что других все равно нет.

— Фигня, — отмахнулся я. — Мне через аппарат карабкаться не придется, у меня параллельный путь, через любовь народа, ненависть врагов и личную преданность ближнего круга.

— Помогу, пока живой, — пообещал он. — Но сигналы ловить все равно учись — пригодится.

— Хорошо, — покладисто пообещал я. — А нам зачем в парилку с Цвигуном? Тоже сигнал подать?

— Иногда в парилки ходят для удовольствия, — усмехнулся он.

— Понимаю, — покивал я. — Может другого министерского соседа тогда до кучи позвать?

— Кольку-то? — хмыкнул Судоплатов. — А и давай! Позвонишь? Вставать не хочу.

— Конечно, — не стал я осуждать деда за лень и пошел к столику с телефоном. — А он дома?

— Я-то откуда знаю? — буркнул дед, выстукивая выкуренную трубку в топку камина. — Четыре-три-семь набери, узнай.

— Следите чтоли? — спросил я, набирая номер.

— Государство всегда обязано знать, где и в каком состоянии находятся высшие должностные лица, — назидательно ответил дед Паша.

— Да, Павел Анатольевич? — раздался в трубке вежливый мужской голос.

— А где сейчас Министр МВД? — спросил я.

— Сергей, а Павел Анатольевич знает, что ты позвонил? — проявил осторожность собеседник.

— Он меня и попросил позвонить.

— Я тут сижу! — рявкнул Судоплатов, развеяв подозрения дежурного.

— Сейчас, подожди на линии, — велел тот, и в трубке стало тихо.

— А почему на время ожидания на линии музыку не включать? — спросил я деда. — Скучно же.

— КГБ скучать не умеет, — гоготнул он. — Катьку бы до инфаркта не довести — таким составом только с должности и снимать. После ужина домой как на крыльях полетит — подумает, что тоже сигнал — простили мол.

— Неудивительно, что у нас столько заслуженных просиживателей партийных кресел от сердечных приступов мрет, — фыркнул я. — С такими эмоциональными качелями.

— Коммунист должен иметь железные нервы, — заметил дед Паша.

— Как у тебя? — подмазался я.

— Как у меня! — не смутился он.

— Николай Анисимович в своем кабинете в Министерстве, — вернулся на линию оператор. — Соединить?

— Соедините, пожалуйста, — согласился я.

Прошло полминуты.

— Щелоков!

— Здравствуйте, Николай Анисимович, — поздоровался я.

— А ты чего по «вертушке» звонишь? — удивился он, узнав меня по голосу.

— Так вышло, — исчерпывающе ответил я. — Вы сегодня в «Потёмкин» собираетесь? Дед Паша попросил вас в баню позвать.

— Погоди-ка, — попросил он и положил трубку на стол. Немного неразборчивого бормотания на фоне, и он вернулся. — Как раз работа на сегодня закончилась, приеду. Во сколько жар накопится?

— Во сколько? — шепотом спросил я деда.

— К половине седьмого зови, — велел он.

— К половине седьмого. Еще Семен Кузьмич придет.

— Буду, — пообещал Николай Анисимович и положил трубку.

— Сымитировал отсутствие рабочей нагрузки, — радостно настучал я, вернувшись в кресло.

— А куда бы он делся? — фыркнул Судоплатов. — У него теперь должность волчья, только на личных связях наверху и держится. Месяц назад наши у него из-под машины бомбу вытащили, тайком, чтобы не волновался.

— Нашли подрывников?

— Нашли, — кивнул он. — Три инфаркта в один день — генерал ментовский и два кооператора.

— Ох уж эти магнитные бури — на сердце плохо влияют, — вздохнул я.

— Ой как плохо! — заржал Судоплатов.

Товарищи министры прибыли вовремя, и мы сразу же направились в баню.

— Давай помогу, — вызвался дед помочь расстегнуть пуговицы рубахи.

— А чего это у тебя? — со свойственной главе Советской милиции наблюдательностью наконец-то заметил травмированный палец Щелоков.

Тяжело Николаю Анисимовичу — седены в волосах прибавилось, морщины углубились, но глаза — напротив, сияют решимостью и отчаянием формата «сдохну, но не сдамся! ».

— Ковырял где не надо! — гоготнул Семен Кузьмич.

Поржали.

— Да на лыжах катался — в дерево въехал, — изложил я настоящую версию событий.

— Торпеда ему как с гуся вода, а дерево достало! — гоготнул дед Паша.

Поржали снова и направились в парилку.

— Холодная в Тихом океане вода-то была? — спросил Семен Кузьмич.

— У нас холоднее, — отмахнулся я.

Старики одобрительно гоготнули демонстрации силы духа.

— Кто тут самый молодой? — спросил Щелоков и улыбнулся мне. — Ты — не в счет, раненный же.

— Я, стало быть, — крякнул Цвигун и поддал пару.

— Этот если ходит — значит не раненный, — заметил дед Паша, кивнув на меня.

— Ты на деда не обижайся, — вернулся на по́лок Семен Кузьмич. — Он сам с двенадцати лет в органах, по себе тебя равняет.

— Я не обижаюсь и изо всех сил равняюсь, — ответил я и спросил деда. — С двенадцати?

— Да какие там «органы», — отмахнулся тот. — Батя в 17 году умер, а мне самиздатовский плакат на глаза попался, из «Азбуки революции», из дома сбежал, справедливое общество строить помогать. К красноармейцам прибился, в роту связи зачислили, «сыном полка» — я читать и писать умел, по тем временам ценный специалист получился. Помогал чем мог.

— Мальчиши-Кибальчиши не на пустом месте появились, — заметил Щелоков. — Много таких «сынов полка» было, что в Гражданскую, что в Великую.

— Обогнал тебя внук-то, — подколол Цвигун Судоплатова. — Вон — стратегической важности операции образцово-показательно проводит.

— С Чили случайно вышло, — запротестовал я.

— А я не про Чили, — ухмыльнулся тот. — А про гостей твоих.

— Тоже мне операции, — поскромничал я. — По болотам через границу пробираться не надо, бомбы таскать не надо, на пулемет ходить — тоже. Катайся себе в теплом РАФике да по ресторанам гуляй.

— Вот какое поколение воспитали! — умилился Щелоков. — В болоте тонуть мечтают.

— Ты вроде тонул, Паш? — спросил деда Цвигун. — Расскажи молодому.

— Ничего приятного в этом нет, — исчерпывающе ответил Судоплатов, в его глазах мелькнула тень, и он поддал пару.

До сих пор мерзнет.

— Ловили мы как-то диверсантов, — пустился в воспоминания Щелоков. — Два дня по лесам бродили, к болоту вышли — вот они, голубчики, по пояс торчат. По осени дело было, двое уже всё, а третий — ничего, живой, зубами стучит. Много тогда полезного нам рассказал в обмен на протянутую палку.

— Протянули? — спросил я.

— А как же! — кивнул Николай Анисимович. — Слово дал — держи.

— А потом?

— А потом — военно-полевой суд, — развел тот руками. — Мы же не звери — без приговора не расстреливаем.

— Хорош мне внука портить, у него и так руки к «Маузеру» тянутся, — влез дед Паша.

— А ты не давай! — гоготнул Николай Анисимович. — И так методами военно-полевых допросов злоупотребляет. Ты поди научил?

— Сам кого хочешь научит, — фыркнул Судоплатов. — У него черновик дома лежит, Эмма показывала — про инквизитора сказка, там в первой же главе пальцы топором рубят. А название-то какое — «Кровь и железо»!

— Инквизитор, значит? — с любопытством посмотрел на меня Цвигун.

— Нет конечно, — улыбнулся ему я. — Просто Родину очень люблю.

Глава 3

Здание фонда имени меня едва ли способно привлечь внимание рядового гражданина. Не вызовет оно интереса и у интуриста, который даже не посмотрит на эту совершенно типичную двухэтажную кирпичную конторку в трех кварталах от «Эко-парка Сокольники». Вот там интересно всем — и местным, и соседям из соцлагеря, и капиталистам.

Припарковавшись рядом с парой служебных «Москвичей» старого образца и одной директорской «Волгой», мы с Виталиной выбрались под зимнее солнышко и пошли к крылечку. Окажись мы здесь летом, можно было бы полюбоваться окруженными низким деревянным заборчиком клумбами, но теперь приходится любоваться сугробами. Привычно обстучав галошные валенки, я покосился на закрепленную на двери, призванную отбить у проходящих мимо товарищей остатки любопытства табличку «Внешторг. Филиал №33» с графиком работы, и мы вошли внутрь.

— Доброе, дядь Ген, — пожал руку поднявшемуся ради такого дела дяде-вахтеру. — Как у нас дела?

— Доброе. Селиванов с Бондаревым ругаются, — в соответствии и должностными инструкциями поделился тот.

— Плохо, когда заместитель директора ругается с начальником, — вздохнул я. — Причина?

Дядя Гена не стал полагаться на профессиональную память и достал из ящика стола папочку:

— Здесь про них и еще кое-что по мелочи.

— Спасибо, — поблагодарил я, и мы с Вилочкой пошли на второй этаж, в совершенно казенного вида, обезличенный кабинет с двумя столами, печатной машинкой, картотечным шкафом и сейфом.

Табличка на двери гласит «Директор по моральной поддержке». «Обезличенность» продиктована тем, что здесь я почти не бываю — неудобно, большинство гостей водить нельзя, это же режимный объект.

Сев за стол, я развязал тесемки папки и ознакомился с докладом Первого отдела, на три четверти состоящим из подслушанных в коридоре и столовой разговоров начальника фонда со своим замом.

— Товарищ Бондарев считает начальника, цитирую, «манипулятором и бездельником», — изложил суть Виталине.

— Привести? — вызвалась она.

— Критика начальника — дело такое, — покачал я рукой в воздухе. — Выслушивать надо сразу всех, а ему — дать возможность отвечать. Организуй, пожалуйста, общее собрание.

Девушка временно покинула кабинет, а я повернулся к окну. Разгар рабочего дня, на улицах пусто, из интересного только копающаяся в мусорке расположенного через дорогу двора собака с желтой биркой в ухе.

Уже полгода по всем городам и весям Советского Союза силами солдат-срочников происходит отлов бродячих собак для последующей стерилизации. Вот этот пёсик с биркой как раз из таких. Отстреливать бродячих животных бесполезно — на их место всегда приходят новые, потому что несознательные граждане, поддавшись импульсу, заводят питомца и потом выкидывают его на улицу, осознав, что живое существо вообще-то требует ухода. Уличных животных потом подкармливают граждане сердобольные, и из-за этого популяция растет, подчиняясь биологическому закону: количество особей прямо пропорционально размерам кормовой базы. Стерильные же стаи обладают более-менее стабильной численностью и не настолько агрессивны, как «полноценные» собратья. Параллельно по стране прокатилась лавина штрафов — люди же не слепые, и точно знают, чей пес теперь бегает по району без ошейника и поводка. Это вон Петровы щеночка завели и выкинули, примените на них новый пункт Административного кодекса, товарищ участковый!

Инициатива должным образом поддерживается информационно — в телевизоре время от времени показывают репортажи о вреде халатного отношения к питомцам, рисуются плакаты, а руководители партийных ячеек вынуждены проводить тематические собрания на производствах. Но в ближайшие годы проблему бродячих животных решить совсем не получится — это как с коммунизмом, нужна долгая и планомерная работа длиной в поколения.

Пора! Я вышел из кабинета и отправился на доносящиеся из противоположного крыла топот и неразборчивые разговоры. В фойе меня встретил дядя Вова, начальник местного Первого отдела.

— Гена доложил? — спросил он меня, пожимая протянутую руку и кивнув в поглощенный суетой коридор.

— Ага, — откликнулся я и покаялся. — Пустил дела на самотек.

— Коллектив, — пожал плечами дядя Вова. — Без проблем не бывает. Но по нашему ведомству проблем нет.

— Потому и не докладывали, пока не пришел, — кивнул я. — Я понимаю — структура работает как часы, а внутренняя грызня — это заботы парторга. Кстати где он?

— В больнице лежит, с воспалением легких, — ответил КГБшник и ухмыльнулся. — Повезло.

— Повезло! — хохотнул я. — Пойдемте.

В коридоре к этому моменту уже никого не осталось — товарищи втянулись в конференц-зал, куда вошли и мы с дядей Вовой. Персонала в конторе не много — в основном бухгалтера, юристы и торговики, но присутствуют и представители класса-гегемона: электрик, дворник, две технички, повариха и ее помощница кухонная работница, два курьера и двое рабочих по обслуживанию здания. Первый отдел представлен дядей Вовой, а партийную ячейку в отсутствие Парткома будет представлять электрик — он в Партии со времен войны, потому что перед атакой написал легендарное «В случае гибели прошу считать меня коммунистом». Таких товарищей у нас много, и те из них, кто не работает на управляющих должностях, от экзамена освобождены как идеологически зрелые — делом доказали.

Нормальным директором у нас работает Игорь Викторович Бондарев, очень похожий на актера Владимира Самойлова из еще не снятого фильма «Премия», седеющий пятидесятилетний крепкий мужик, герой социалистического труда, член Партии и вообще со всех сторон положительный Советский бюрократ, ранее трудившийся во Внешторге.

Его чуть более молодой, сохранивший черную шевелюру заместитель обладает мощными чёрными бровями, массивным подбородком, роговыми очками с толстыми линзами и именем Василий Васильевич Селиванов. Регалиями тоже обладает, но героя соцтруда в Ассоциации советских юристов — оттуда к нам переведен — не заработал.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался я с народом и занял место во главе стола.

Прихваченные из кабинета чисто ради солидности папочки многозначительно кладем перед собой.

Занимающие ответственные должности сотрудники нервно сглотнули. Товарищи пролетарии во главе со старшим братом дяди Феди — завхоза честнее во всем Союзе не сыскать! — оживились: сейчас будет интересно. Но начать для порядка придется с них:

— Собрание у нас неформальное, без протокола. Повестка — свободная, с вашего позволения сначала вопросы задам я. Валентин Петрович, — обратился к завхозу. — Как наше соцсоревнование по образцовому ведению хозяйства с филиалом НИИ №17141?

Соседний режимный объект.

— Соперники пока отстают — у них на прошлой неделе случилось ЧП в виде пяти сбежавших крыс, которые попортили коммуникации, — поведал он.

— Злорадствовать не будем, но соцсоревнование — жестокий спорт, — покивал я.

Товарищи гоготнули, я задал следующий вопрос — электрику:

— Даниил Андреевич, какие у партийной организации успехи на ниве борьбы с курением?

Задрали дымить — в девяноста процентах офисных помещений СССР плотность пассивного курения просто ужасающая.

Половина работников мужского пола и две дамы синхронно скривились.

Кашлянув в кулак, и. о. парторга ответил:

— На плановом собрании единогласно (да здравствует партийная дисциплина!) принят запрет о курении в здании.

— Это, извините, кнут, — заметил я. — А пряник?

— «Пряник», — усмехнулся он. — Тоже есть, в виде десятирублевой ежемесячной премии за отказ от курения.

— Нормально, — одобрил я. — Курение — это очень вредная привычка, практически не приносящая удовольствия. Минздрав СССР рекомендует всем от нее избавляться, товарищи.

Курильщики приуныли еще сильнее.

— Далее, — продолжил я. — В связи с полученными сигналами предлагаю всем желающим товарищам покритиковать Игоря Викторовича.

Директор подобрался и натянул «покерфейс» — опытный.

Восемь поднятых рук.

— Даниил Андреевич? — начал я с завхоза.

— Игорь Викторович в обеденный перерыв курит в кабинете.

Четыре из семи рук опустились — хотели сообщить то же самое. Не исключено, что по прямому распоряжению товарища начальника, в качестве согласованной и безопасной для карьеры критики.

— Игорь Викторович, это правда? — обратился я к директору.

— Признаюсь, товарищи, — виновато повесил тот голову. — Тридцать пять лет курю, считай — всю жизнь. Тяжко после обеда держаться, а дурной пример коллективу подавать не хотел — это недостойно Советского руководителя. Прошу справедливого товарищеского суда и обязуюсь записаться в кружок легкой атлетики.

— Предложения, товарищи? Пожалуйста, Елена Сергеевна, — дал слово бухгалтеру.

— Предлагаю принять во внимание заслуги Игоря Викторовича перед народом и Партией и ограничиться общественным порицанием.

Это у нас, получается, защитница.

— Амаяк Амаитович? — дал слово торговику армянского происхождения.

— Я считаю, что Игорь Викторович не ходит со всеми в курилку не из-за нежелания подавать плохой пример, а потому что считает себя лучше других, — приложил он начальника.

— Основания? — спросил я.

— Окно кабинета Игоря Викторовича выходит во двор, — ответил он. — Прямо на курилку — из нее видно, как он с особым цинизмом курит в форточку.

— Иосиф Львович? — дал слово главе бухгалтерского отдела.

— Протестую против «особого цинизма», — вступился он за директора. — Игорь Викторович во время курения прячется за занавеской — это говорит о том, что он ощущает глубокое чувство вины перед коллективом.

— Вы не курите, Иосиф Львович, и в курилке я вас не видел, — скучным тоном парировал Амаяк Амаитович.

— Я в курилку хожу регулярно, — скрестив руки на груди, влезла Елена Сергеевна. — И сама рассказала о занавеске Иосифу Львовичу.

— Прошу высказаться остальных курящих товарищей, — пресек я начинающуюся перепалку.

После высказываний картина стала ясна — бухгалтера у нас «воюют» за директора, торговики — против, а юристы «не курят и не чуяли, поэтому не хотят вводить товарищей в заблуждение», то есть — держат нейтралитет.

— В силу невозможности установить факт цинизма предлагаю сосредоточиться на самом факте нарушения, — потерял терпение некурящий и сидящий в кабинете на другом конце коридора от директорского Василий Васильевич.

Ждет возможности покритиковать на другую тему.

— Поддерживаю, — кивнул я. — Я слишком молодой, чтобы подвергать Игоря Викторовича порицанию. Кто может взять на себя этот груз?

Высказался Амаяк Амаитович:

— Игорь Викторович, вы — почти пожилой, заслуженный Советский руководитель, а ведете себя как прячущийся в туалете школьник с папиросой. Очень надеюсь, что вам стыдно!

— Очень стыдно, товарищи! — прижав руку к груди, покаянно-мужественным тоном подтвердил директор. — Обещаю исправиться.

— Предлагаю перейти к дальнейшей критике Игоря Викторовича. Извините, Василий Васильевич, Ольга Петровна подняла руку быстрее вас, но обещаю дать вам слово после нее. Ольга Петровна, прошу вас.

Тридцатитрехлетняя мать двоих детей, жена токаря и заслуженная «торговик» Советского союза поправила утепляющий плечи платочек и поведала страшное:

— За последние полгода Игорь Викторович пропустил три субботника.

Директор защитился самостоятельно:

— Каждый раз по уважительной причине — болел.

— Однако остальные выходят на субботники даже с температурой, — подключилась коллега Ольги Петровны. — И вообще — все болеют один-два раза в год, а у вас больничных — десятая часть всего рабочего времени.

— Поддерживаю, — воспользовался возможностью Василий Васильевич. — Кроме того, почти все больничные Игоря Викторовича совпадают либо с партийно-общественными мероприятиями, либо с командировками.

— И вся нагрузка падает на вас? — спросил я.

— «Вся» — это очень точное определение, — усмехнулся он. — Товарищи, кто может вспомнить, как за эти полгода Игорь Викторович обращался к вам по рабочим вопросам?

— На то вы и заместитель, чтобы Игорю Викторовичу самому по кабинетам бегать не приходилось, — неприязненно посмотрела на него Елена Сергеевна. — Не тянете рабочую нагрузку, товарищ Селиванов, так и скажите — найдем на ваше место более компетентного товарища.

— Это я «не тяну»? — побагровел, но сумел сохранить вежливый тон Василий Васильевич. — Да я раньше всех прихожу, позже всех ухожу! В командировку кто едет? Селиванов! В Госбанк с устным отчетом кого пошлют? Селиванова! Да он мне даже печать свою отдал! — фыркнув, он достал из кармана пиджака и громко поставил печать на стол. — Документы подписал и на диване лежит, как Обломов!

— Протестую! — возмущенно перебил его Игорь Викторович. — Василий Васильевич пытается манипулировать товарищами, бросаясь общими, лишенными конкретики, эмоционально окрашенными обвинениями! Здесь — не детский сад, и я бы хотел попросить критиковать меня корректно!

— На мой взгляд некоторую конкретику мы все-таки услышали, — заступился я за заместителя. — Товарищи, кто может подтвердить слова Василия Васильевича?

Подтвердить решил Амаяк Амаитович:

— Я позволил себе присмотреться к скорости обработки документации. За последние полгода мне удалось выявить закономерность: в те дни, когда Игорь Викторович «болеет» и Василий Васильевич имеет право выполнять его обязанности официально, обрабатывая документы самостоятельно, скорость документооборота вырастает в разы.

Товарищи призадумались — пытаются вспомнить такие случаи.

— Это — из-за отсутствия секретаря! — откинувшись на стуле, сложил руки на груди директор.

— Секретаря нет три недели, а простои случались и до этого! — не принял аргумента Амаяк Амаитович.

— Возможно Василий Васильевич нарочно саботирует процесс? Часть документации проходит через него, — заступился за директора Иосиф Львович.

— Четыре месяца назад Амаяк Амаитович поделился своими наблюдениями со мной, — подключился к прениям начальник «торговиков», Александр Иванович Клюев. — И с тех пор мы отдельно отслеживали отправляемые в вашу папку «входящие» напрямую документы. Ваш секретарь, кстати, в этом нам помогал — Василий Васильевич никак не может заставить вас обрабатывать документы регулярно, а не по часу утром и часу вечером.

— А где, кстати, товарищ секретарь? — спросил я дядю Вову.

— Ногу сломал.

— Можем его привезти?

— Можем, — кивнул дядя Вова и пошел к висящему на стене конференц-зала телефону.

Я посмотрел на часы и обрадовался — как раз успею встретить ВИП-посетителя! Но сразу прерывать заседание нельзя — за перерыв товарищи успеют сговориться и пять раз сменить конфигурации, поэтому выслушать всех желающих нужно сейчас.

— Кто еще хочет высказаться, товарищи?

Юристы пошептались и решили изложить коллективное мнение через начальника отдела:

— Случаи ничем не объяснимых простоев действительно имели место быть, но судить о причине их образования мы не можем, поэтому от себя я бы хотел дать Амаяку Амаитовичу товарищеский совет в будущем привлекать к подобным наблюдениям и нас.

— Непременно, Валентин Федорович, — пообещал ему армянин.

Далее высказались пятеро сотрудников из бухгалтерии и четверо «торговиков» — первые защищали директора, списывая простои на Василия Васильевича, вторые — приводили подтверждающие слова Амаяка Амаитовича примеры.

— Товарищ секретарь согласился приехать, прибудут через двадцать минут, — поведал закончивший звонить дядя Вова.

К этому моменту фонтан критики и защиты иссяк.

— Объявляю пятнадцатиминутный перерыв, товарищи — без товарища секретаря в этом деле разобраться не выйдет, — развел я руками, и мы с Виталиной покинули кабинет.

— Не беги ты, — придержал я ее за руку. — Можно опаздывать на пятнадцать минут, у нас получается еще четыре.

— Я как-то машинально, — смутилась она.

— Динамично живем! — подмигнул я ей.

Спустились в фойе и подошли к сиротливо сидящему на диванчике под присмотром дяди Гены бывшему послу мистеру Уилсону — снят с должности без скандалов, под предлогом плановой ротации, чисто ради порядка: даже королева в той ситуации ничего бы не смогла сделать, но кто-то за Леннона ответить должен. Отказавшись от «почетной» должности посланника в Индонезию, он уволился с государственной службы и приехал повидаться со мной. Очевидная операция Ми-6 короче, но встречу одобрил лично дед, надеясь извлечь выгоду из личных связей мистера Уилсона — у англичан такого уровня их полно.

Глава 4

— Здравствуйте, мистер Уилсон. Извините, что заставил ждать.

Поручкались с экс-послом левыми руками — травма же.

— Не волнуйтесь, мистер Ткачев, у пенсионеров много свободного времени, — немного поюродствовал он. — Мисс Чугункина, вы, как всегда, просто обворожительны, — чмокнул ручку Виталине.

— Спасибо, мистер Уилсон, — поблагодарила она, и мы повели гостя в мой кабинет, по пути встречая старательно не глазеющих на нас сотрудников — часть на перерыв отправляется в пресловутую курилку.

— Живи я в капитализме, я бы очень расстроился потере должности с пятнадцатью тысячами ежемесячного дохода, — поделился я чувствами по пути. — Поэтому сочувствую вам, мистер Уилсон.

— Это очень мило с вашей стороны, мистер Ткачев, — хохотнул он. — Прошу вас — не волнуйтесь, старый добрый Дункан не умрет от голода в грязной канаве.

— И даже наскреб немножко пенсов на билет до Москвы?

— Было не сложно, — продолжил он веселиться. — Мои партнеры с радостью накидали мне полную кружку.

На обстановку кабинета мистер Уилсон немного поморщился и замаскировал реакцию вопросом:

— Так вот, значит, где находится сердце вашего фонда.

— Сердце фонда находится здесь, — поправил я, положив ладонь на грудь. — У нас одиннадцать с половиной минут, мистер Уилсон, если не успеем, вам придется подождать еще полчасика — мы находимся посреди очень важного совещания.

— Я рассчитывал на ресторан, но, раз у вас так плохо с манерами, — пожал он плечами и вытащил из «дипломата» папочку.

Не привычное «дело №», а буржуйскую.

— Ваш контракт с «плохими» немцами заканчивается двадцать второго января, верно? — уточнил он, положив папку на стол.

«Плохие» — это ФРГ.

— Целый пакет контрактов, — кивнул я. — С лейблом и с издательством. Но это касается только будущей интеллектуальной собственности — старой они будут распоряжаться еще четыре года.

— У вас ведь нет недостатка в новинках? — уточнил мистер Уилсон, вынимая из папки листочки.

— Нет, — подтвердил я. — Мы планировали собрать желающих на аукцион — мои проекты доказали свою исключительную коммерческую ценность и заслуживают настолько же исключительных условий.

— О, уверяю вас — такой аукцион будет совершенно бесполезной тратой времени, — заявил он и подвинул мне один из листочков, пояснив. — Сразу по возвращении домой я позволил себе поговорить с некоторыми влиятельными людьми, которые очень заинтересованы в ваших проектах. В частности, я имел удовольствие поужинать с генеральным директором «Pearson Longman», — он многозначительно посмотрел на меня.

— Вроде большое издательство, — улыбнулся я.

— Одно из самых больших, — подтвердил мистер Уилсон. — И, если вы в первую очередь обращаете внимание на размер, — ухмыльнулся. — Вам понравится тот факт, что на ужине присутствовали представители «EMI».

— Меня интересуют только доходы, — пожал я плечами и скользнул взглядом по выданному мне листочку. — И ровно столько же согласны дать уже проверенные в деле немцы.

— Упс! — карикатурно хлопнув себя ладонью по лбу, он сменил листочек на другой.

— Уже лучше, — кивнул я. — Но я бы остановился на варианте с аукционом — кто знает, какие цифры мы получим по его завершению?

— Боюсь, больше вам не сможет предложить никто, — развел он руками. — Потому что с таким распределением доходов, — кивнул на листочек. — Согласятся либо совсем отчаявшиеся «бизнесмены», — последнее слово он щедро сдобрил сарказмом. — Либо надеющиеся сделать себе имя новички-авантюристы. Ни в том, ни в другом случае вы не получите самого главного.

— И что в ваших глазах «самое главное»? — послушно спросил я.

— Главной роскоши производителя интеллектуальной собственности, — ответил он. — Возможности спокойно творить, не отвлекаясь на такие досадные вещи, как, например, банкротство издателя или размещение на обложках ваших книг рекламных блоков с бездарями, за счет которых ваши незадачливые партнеры будут рассчитывать покрыть затраты на вас.

— У нас уже неплохой опыт работы за Занавесом, — развел я руками. — И крайне компетентный штат юристов — мы буквально по одному собирали самых лучших по всей стране. Наши контракты максимально защищают меня от, как вы выразились, «досадных мелочей».

— От банкротства не застрахован никто, — заметил он. — Будь вы гражданином капиталистической страны, в случае разорения партнеров могли бы рассчитывать, например, на типографию, но… — он развел руками. — В вашем случае придется довольствоваться унизительной компенсацией и извинениями.

— А если обанкротитесь вы? — спросил я.

— Невозможно, — отмахнулся мистер Уилсон. — И мы можем себе позволить работать с вами и вашими артистами практически не получая прибыли, просто ради, как у вас говорят, «престижа». Вы — настоящий бриллиант, мистер Ткачев, и работа с вами очень хорошо скажется на имидже «EMI» и «Pearson», позволив договариваться с менее значимыми писателями и музыкантами на чуть более выгодных условиях.

— А какие у вас комиссионные? — спросил я.

— Достаточно хорошие, чтобы я счел нужным прилететь сюда лично, — с улыбкой ответил он и подстраховался. — При всем уважении и любви к Советскому союзу, разумеется.

— Разумеется! — хохотнул я.

— И, разумеется, я не забыл о своем обещании поговорить с вами о Столетней войне, — добавил он.

— Это хорошо, — улыбнулся ему я. — Иначе я мог бы посчитать вас болтуном. Как у вас говорят? «Bigmouth»?

— Такая идиома у нас есть, — одобрил мистер Уилсон. — Но ко мне она не относится — как у вас говорят, «мое слово тверже гороха».

— Ок, — кивнул я, подвинул листочек ближе, вынул из ящика стола печать, подышал, оставил лишенный юридической силы оттиск и нарочито-громко продиктовал сам себе. — Согласен только с этими цифрами, при попытке согласовать другие гоните мистера Уилсона в шею за попытку мошенничества.

— Оскорбительно, — заметил англичанин.

— Мы с вами — добрые приятели, мистер Уилсон, — нагло улыбнулся ему я. — А приятели на такие мелочи не обижаются. Вызвать для вас такси до Министерства культуры?

— Благодарю, но снаружи меня ждет водитель, — убрав листочек в папку, а ту — обратно в дипломат, он поднялся со стула и протянул мне руку. — Вы сделали правильный выбор, мистер Ткачев.

— Надеюсь, — пожал я. — Ну а если нет — никто не помешает нам пересмотреть соглашение через год.

— Будем надеяться, что до этого не дойдет, — выразил он нашу общую точку зрения.

— Буду признателен, если вы прибудете в Хрущевск двенадцатого февраля, — добавил я. — Снимем передачу, и я отдам вам несколько пленок с короткими музыкальными видео — их нужно будет пристроить в телевизор.

— Буду ждать с нетерпением, — соврал он.

— А Советским гражданам было бы очень приятно посмотреть на выпускника Московской консерватории и вашего зятя, — толсто намекнул я.

— Малыш Раду был очень рад предложению посетить Москву и Ленинград с концертами, — ухмыльнулся мистер Уилсон и покинул кабинет.

— Предусмотрительный какой, — поделился я мнением с Виталиной.

— Нашел себе синекуру, — фыркнула она. — Обязанностей часов на тридцать в год, а зарплата явно не меньше, чем в Форин-офис, иначе он бы и не почесался.

— Согласен, — кивнул я. — Бывший глава дипломатической службы хорошую работу всегда найдет, а значит — выбрал лучший из доступных вариантов.

— Или за него выбрали, — напомнила Вилочка.

— Или за него, — согласился я. — Но контракт в Минкульте по буковкам разобрали, с этой стороны подставы можно не ждать. Я бы поставил на попытку сыграть в долгую, бритиши просто переключили на себя финансовые потоки и документацию. Будут смотреть, думать, искать возможность надавить. Но нам-то чего, у нас начальство есть — пусть у него голова и болит.

Кивнув, Виталина посмотрела на часы:

— Пора решать кадровые вопросы.

— Идем, — быстро убрав печать на место, мы заперли и опечатали кабинет — больше сегодня не понадобится — и отправились в конференц-зал.

— Снимешь Игоря Викторовича? — спросила девушка.

— По идее надо, — кивнул я. — Но слухами земля полнится, и мы рискуем этим подать сигнал — хочешь занять директорское кресло? Собери коалицию и коллективно нажалуйся Сереже! Нам такого не надо, поэтому придется ограничиваться Соломоновым решением. И снова здравствуйте, товарищи! — поприветствовал я вновь собравшихся. — Иван Андреевич, простите, что вытащили вас с больничного, — извинился перед сидящим на стуле, рыжим очкастым тридцатидвухлетним обладателем загипсованной ноги.

— Ничего, — коротко ответил он.

Потеет, бледноват — нервничает.

— Скажите, Иван Андреевич, какое у вас мнение сложилось о непосредственном начальнике? — спросил я.

— Игорь Викторович — добрейшей души человек, — ответил секретарь. — Который всем сердцем радеет за успех порученного ему Партией дела.

— О как, — крякнул я.

— Но я позволю себе заметить, — сглотнув, продолжил Иван Андреевич. — Что радея «всем сердцем», Игорь Викторович порой забывает о прямых должностных обязанностях, предпочитая лежать на служебном диване и уклоняться от командировок и партийно-общественных мероприятий.

— Подытожим, — предложил я. — Иными словами — вы считаете товарища директора лентяем?

— Считаю! — как в омут головой бросился Иван Андреевич.

— Я протестую! — возмутился директор.

— Протест отклонен, — отмахнулся я. — Иван Андреевич, вы уволены.

— А⁈ — подпрыгнул на стуле секретарь.

— И заступаете на должность секретаря Василия Васильевича, — продолжил я. — Вы, Антон Антонович, — обратился к действующему секретарю заместителя директора. — Переводитесь на бывшую должность Ивана Андреевича. Действующая разница в окладах временно сохраняется. С завтрашнего дня объявляется эксперимент — в случае, если Игорь Викторович продолжит исполнять должностные обязанности халатно, нам придется его уволить. Товарищи, — окинул взглядом коллектив. — Прошу вас посодействовать вынесению непредвзятой и справедливой оценки компетентности Игоря Викторовича по итогам эксперимента. Ответственность за его проведение предлагаю возложить на глав отделов — вас как раз трое, товарищи. Вопросы? Замечания?

Таковых не оказалось.

— В таком случае объявляю внеплановое собрание закрытым, — решил я. — До свидания, товарищи.

И мы с Виталиной покинули конференц-зал, направившись к выходу. Одевшись в гардеробе, попрощались с дядей Геной и вышли на крылечко.

— Я за «конвасом», — проинформировал я Вилочку и быстро сбегал до машины, вернувшись с камерой. — Идем, — увлек ее во внутренний двор.

Здесь у нас гараж, пристройка для хозяйственных мелочей, подстанция — заодно питает парочку соседних домов — и пара скамеек под металлическим «грибком». Собственно курилка. Усевшись на скамейку, я включил камеру и направил ее на директорское окно.

— Понимаю, — заржала Виталина.

— Мало ли, — хрюкнул я.

Тут занавеска кабинета Виктора Игоревича зашевелилась, и высунувшаяся из-за нее рука открыла форточку.

— Время ловить с поличным! — решил я, и мы, не выключая камеру, вернулись в здание. — Скрытый захват курящего на рабочем месте директора! — скомандовал я дяде Гене.

Гоготнув, КГБшник аккуратно, чтобы не шуметь лишнего, побежал за нами. Второй этаж, левое крыло, две двери пропускаем, третья…

— Выбить!

— Есть! — шепнул дядя Гена и ударом ноги вынес замок.

— А⁈ — пойманный с поличным директор уронил папиросу на ковер.

— Нарушение правил пожарной безопасности! — квалифицировала деяние Виталина и затоптала окурок.

Дядя Гена в полном соответствии с моей неосторожной командой «скрытый захват» взял Игоря Викторовича на прием, впечатав рожей в ковер и заломав руку.

— Снято! — выключил я запись. — Игорь Викторович, вот теперь «особый цинизм» налицо — вы же обещали коллективу исправиться.

— Последний раз покурить хотел! — глухо оправдался он перед ковром.

— Последний раз в должности директора, — уточнил я. — Вы — уволены! Дядь Ген, отпустите задержанного, пожалуйста — ему нужно написать заявление по собственному желанию, мы же не звери «волчий билет» прописывать.

Пока КГБшник поднимал с ковра кряхтящего директора, я шепнул Вилке:

— Оцени «захват» по десятибалльной.

— Два из десяти, — хрюкнула она.

— Отдельно дядь Гену, — уточнил я.

— Отправь мы его одного, было бы девять, — оценила она.

— Берем на карандашик, — решил я.

Зачем так старающегося сотрудника на вахтерство переводить? Найдем должность поинтереснее.

Дяде Вадиму вот нашли — будет курировать секцию спортивной стрельбы, ему на это дело одной руки хватит, а чистить-чинить-собирать отдельного сотрудника приставим. Сам дядя Вадим с уцелевшей руки стреляет не хуже, а должность по этим временам вполне престижная — будет с ребятами по городам Родины колесить, а если будут успехи — даже за границу поедут. Ну и соцпакет никто не отменял!

Плачущий и пытающийся оправдаться директор написал заявление, мы помогли ему собрать вещи в пару коробок и посмотрели из окошка как он садится в такси.

— Позвоните, пожалуйста, в отдел кадров — начальник теперь Василий Васильевич, — попросил я подтянувшегося на кипиш дядю Вову. — Испытательный срок два месяца, с усиленным контролем. Пленку… — достал из «конваса» бобину. — Обработать и организовать для сотрудников коллективный просмотр.

Чтобы знали, за что.

— Сделаем, — пообещал он.

— Спасибо за помощь, дядь Ген, — поблагодарил «вахтера» отдельно перед непосредственным начальником.

Приравнивается к приказу «обеспечить карьерный рост».

Покинув здание, мы погрузились в машину, и Вилочка повезла меня в Академию Наук, заниматься гораздо более приятным делом — согласовывать валютные гранты ботаникам и зоологам. Процесс занял четыре часа, и у нас еще осталось время заехать в головной «Потёмкин» покушать борща с пампушками и куриных отбивных.

— Грустно, — признался я посреди ужина.

— Да ладно тебе, неделю всего, — отмахнулась Вилочка.

— Ты тоже должна грустить, — расстроился я.

— Я тебе ничего не должна! — фыркнула она. — Я — птица вольная! — показала отсутствие колечка на безымянном пальце.

— Ну это к гражданскому кодексу претензия, — фыркнул я в ответ.

— Шучу, — с улыбкой призналась девушка. — Я тоже буду по тебе скучать.

— Во, уже лучше! — одобрил я. — Уверен, ты и так стараться будешь, но все-таки — пострайся выковать из мамы матëрую светскую львицу.

Будет помогать бабушке Эмме натаскивать родительницу к загранке. Задача та еще — даже представлять не хочу, насколько напыщенные и мерзкие обезьяны собираются на высоколобые показы моды. Чуть оступится и все — будут потом до скончания века (возможно даже буквально!) плеваться и напоминать друг другу, какая мама Наташа неотесанная крестьянка.

— Верь в меня так же, как я верю в тебя, — улыбнулась Виталина.

— Верю! — с улыбкой кивнул я.

По пути в аэропорт я, как ни старался концентрироваться на хорошем, мрачнел все больше — тяжело без любимого человека на долгий срок оставаться, когда привык к обратному. Острая форма Вилкозависимости — болезнь опасная!

Долгий, смоченный слезами — к счастью, не моими — поцелуй в машине, и я в компании дяди Семена отправился на посадку на регулярный рейс до Хабаровска: погодные условия не позволяют долететь сверхзвуком, придется немного побыть как все.

На Дальний Восток мы прибыли ранним утром по местному времени, поэтому большую часть пути до опустевшей квартиры я проспал. С тоской покосившись на застеленную кровать, спать в которой мне придется одному, с еще большей тоской посмотрел на гитару и печатную машинку — пользоваться можно только вторым, и то вполсилы. Попросить временную машинистку? Не, не буду — лучше пока отложу текстовую нагрузку до возвращения любимого столового прибора и отправлю в Москву давным-давно готовые сценарий, раскадровки, чертежи костюмов и декораций первого эпизода «Звездных войн». Пусть подбивают смету и набирают персонал, уделяя особое внимание мастерам спецэффектов — мне нужны все возможные технические «Оскары»!

Глава 5

Нужных размеров помещения в Хрущевске пока нет. Нет его и в Хабаровске, если уж совсем честно. И во Владивостоке тоже нет. И в остальных городах нашей Родины с ними напряженка. Странно, но такое чувство, что кроме меня такое положение вещей не волнует вообще никого — старшие товарищи как-то не задумываются о том, что звезда из другого уголка страны в глухомань приезжает редко, а посмотреть на нее хотят все. Сами звезды об этом думают еще меньше: все вопросы к Госконцерту, он помещения выделяет. К спортивным, следовательно — повышенной вместимости — объектам наши деятели культуры относятся прохладно: там и звук не такой хороший, и акустика специфическая, и, что уж грех таить, львиную долю оборудования нужно «доставать», а главное — «доставать» под него толкового звукорежиссера, который знает как и что должно быть подключено.

Я-то заморачиваюсь, но не потому что больше всех надо, а потому что возможность есть — остальным надо отправлять наверх гору заявок, таскать коньяк по кабинетами и выбивать валюту на импортные усилители. А начнешь бегать — нарвешься на какого-нибудь партийного упыря, который обвинит как раз в том, что «кому-то больше всех надо». И, например, ставочку оплаты понизит — ты ведь был певец камерный, повышенной художественной ценности, а при перемещении на стадион «камерность» пропадает, как и повышенная художественная ценность. Словом — деятелей культуры я не виню, сам бы на их месте очень сильно задумался, стоит ли оно того, и скорее всего решил бы, что не стоит: вопреки всем моим писулькам наверх, интегрировать в тарифную сетку оплаты труда исполнителей такую простую вещь как «процент с проданных билетов», что наглухо убивает мотивацию артистов — нет, не стараться, они у нас, к счастью, товарищи в подавляющей массе идейные, и «корпоративная этика» у них не пустой звук — радеть за выделение более вместительных помещений. Банально выгоднее давать три-четыре концерта на крупный город, после чего ехать дальше.

Сегодня как раз такой случай — в Хабаровск прибыла всенародно любимая Майя Кристалинская, и ее запихали в Хабаровскую филармонию. Зал в моих глазах никакой — полтыщи посадочных мест всего. Сейчас весь зал заняли вояки со своими семьями, завтра певицу придут послушать «силовики» из МВД, КГБ и МЧС, и только послезавтра сюда пустят простой народ. Пятьсот представителей «простого народа», остальным придется ждать следующего приезда певицы. Будь готов дворец спорта, было бы гораздо лучше, но что уж теперь.

Мы с Олей и дядей Семеном сидим не в зале — и опасно, и место занимать совестно: мы-то с подружкой на «селеб» регулярно смотрим, а народ — нет — а в техническом закутке над балконом, рядом со звукорежиссером и сейчас не нужным проектором. Окошки позволяют смотреть на певицу, а звук достаточно хороший, чтобы проникаться репертуаром. Товарищ Кристалинская грянула легендарную «Колыбельную миру», и Оля, вытерев выступившую слезинку, самоуничижительно заявила:

— Я так петь никогда не смогу.

— Не сможешь — у тебя не меццо-сопрано, — неосторожно кивнул я.

— Дурак! — сразу же обиделась Оля. — Я не тембр имела ввиду!

— Каждый человек уникален, — утешил ее я. — «Так» ты петь не сможешь, но сможешь по-другому. Это не лучше и не хуже — это просто так есть.

— Все равно завидую, — вздохнув, призналась она, опустив голову на сложенные на «подоконнике» ведущего в зал окошка руки.

— Завидовать нужно учитывая множество факторов, — продолжил я успокаивать подружку. — Товарищ Кристалинская на эстраде много лет, а ты — и двух пока не набрала. Все это время она училась петь у лучших, а тебе приходится в школу ходить, время тратить.

— Устроишь мне экстерн? — ловко воспользовалась она возможностью.

— Не-а! — привычно покачал я головой. — Хочешь медаль — давай сама, но аттестат с «троечками» хоть завтра тебе нарисуем — читать-писать умеешь и нормально, тебе все равно не в НИИ работать.

— Мама не разрешает, — взгрустнула подружка. — И обидно — я всю жизнь на пятерки училась, почему тогда выпускаться троечницей должна?

— Значит терпи, — пожал я плечами.

— Терплю, — вздохнув, смирилась она и спросила. — А почему у нее косынка на шее? Ей же жарко.

— Лимфому лечила, — ответил я. — У нее на шее ожоги химические, стесняется.

— А ты почему шрамов не стесняешься? — спроецировала Оля.

— А я мужик, — развел я руками.

Майя чуть тоже в Лапинский список «опасных евреев» не угодила, притом что гражданскую лирику поет много и охотно. Тупость неимоверная! Пока в Израиль только Мондрус из всего списка свалила, пострадав за «принципиальность позиции», сиречь — нежелание петь рабочему классу о том, какой он хороший и полезный. В Израиле, говорят, карьера у нее не очень идет, но зато не в Мордоре! Остальные товарищи еврейского происхождения в правах не поражаются, но впереди война, а значит будет второй этап «борьбы», в котором кто-нибудь обязательно захочет показать кровавым совкам какой он евреистый еврей и как сильно несогласен с Партией в выборе стороны конфликта.

Настроение — восхитительное, потому что в утренней «Правде» прочитал статью о том, что конгресс США на экстренном заседании принял в работу «дорожную карту» о выводе войск из Вьетнама. Уже в апреле уйдут целиком, оставив южным марионеткам материальную часть, немножко денег и напутствие держаться изо всех сил. Надо ли говорить, чем такая инициатива закончится? Полагаю, к лету замес закончится окончательно, и можно будет полноценно браться за «расширение» и «углубление». Процесс будет долгим — там все в минах, токсинах и прочих прелестях культурного обмена с цивилизованными англосаксами — но главное ведь начать!

Пиндосы уже давно поняли, что из Вьетнама уходить так и так придется, просто немножко «пилили» напоследок, прикрываясь визгами о недопустимости потери лица. Теперь вот, очень удобный момент настал — демократы топчатся по «допустившим весь этот ужас» республиканцам, те в ответ — по «раскачивающим лодку» демократам. Все это, разумеется, шоу для податного населения и наших странных любителей демократии, а принципиальные решения принимали те, кому положено, свернув бесперспективное и в целом достигшее своих целей — пилить бюджет! — ради экономии ресурсов и переключения информационной повестки.

Черные бунты в целом закончились — иногда то там, то тут громят магазинчик-другой или линчуют попавшего под горячую руку белого, но на этом всё. Мне показывали аналитическую заметку — обошлась вся эта гулянка врагу почти в два десятка миллиардов долларов, и это только неодушевленной материей. Если добавить сюда тысячи убитых и сотни тысяч раненных, многие из которых, внезапно, работали, а не сидели на пособии, цифру можно смело масштабировать — эти люди из экономики выпали. А еще же компенсации пострадавшим белым платить, и эта процедура растянется на много лет. Все это — на фоне терпящего настоящую катастрофу сельского хозяйства и гуманитарных катастроф в городках, куда в ужасе сбежало белое население «чернокожих» штатов. Все эти толпы нужно разместить, накормить, вылечить — словом, капиталистам такие расходы хуже чумы.

Легкая дипломатическая оплеуха — напротив Американского посольства разбили пункт приема гуманитарной помощи для пострадавших американцев. Народ у нас сердобольный, так что там даже очереди собираются — по телеку показывали. Особенно радуют наши добрые Советские бабушки:

— Носочки вот связала, негритята-то мерзнут поди, чай не в Африке, а Ну-Орке!

Трогательно до полного крышесноса!

— И спать пора, и никак не уснуть… — исполняла Майя еще один «народный» шлягер.

А вот коммунистической партии США финансирование дед отрубил уже давно и целиком — ресурсы жрут, а результата никакого. Неудивительно — она на три четверти из агентуры состоит, то же мне придумали, в цитадели врага демократическими методами бороться.

Вторая большая радость — с завтрашнего дня во всех Советских телевизорах появится третья «кнопка» в виде нашего канала. Стартует в четыре часа по местному времени, чтобы целевая аудитория из школы вернуться успела. Предвкушаю заоблачные рейтинги и потенциальные непростые разговоры на самом верху — это что получается, «дурь» вся страна смотрит, а важные каналы — по остаточному принципу и избирательно: «Время» да «Международную панораму» — последнюю передачу вообще все любят, это чуть ли не единственное окошко в мир за Занавесом.

К огромному удовольствию собравшихся, Майя исполнила «мой» «Старший лейтенант, мальчик холостой», и сделала это так красиво и благородно, что я даже опешил — это же попсятина, разве ее можно вот так подавать? Оказывается, можно!

Какое-то время мои шлягеры отправлялись артистам «адресно», но, осознав как это несправедливо и провокационно — на тех артистов, кому песен не досталось, косятся с подозрением: это что же, Ткачев за него что-то нехорошее знает? — я озаботился формированием «свободного к концертному исполнению кем угодно» пулом песен, выбрав самые популярные. «Лейтенант» — из таких, его на выступлениях перед вояками почте все певицы нынче исполняют. Ну а на Кавказе теперь любой певец начинает программу с «Черных глаз», «Калыма» и «Учкудука». Порой еще до концерта к «менеджеру» артиста подходит вежливый бородатый дяденька и деликатно сует в руки толстую пачку купюр, после чего эти три песенки «крутятся» все двухчасовое выступление, позволяя гражданам насладиться шлягерами в полной мере, не отвлекаясь на ненужную хрень.

Добавляет настроения и полученный «из-за речки» цифры по «Четвероногому малышу» — сорок два чудовищных миллиона долларов, а кинотеатры до сих пол полнехоньки! Полнехоньки и у нас — деточки целыми классами ходят, и не по одному разу. Но это все в бюджет, а мне надо снова озадачиваться конвертацией валюты в деревянные — «фонду» с этого пять миллионов насыпали. Попытался было сгрузить в Госбанк по официальному курсу, просто от безыдейности и стране помочь, но меня обломали — рублей теперь и у страны не хватает, лям возьмут, но остальное трать куда хочешь. Тупо сломал Родину — столько лет «валюта стране нужна» было аксиомой, а теперь ее в кубышку складывают — тратить некуда. Немножко помогла Куба — договорились о поставках их сахара сюда, завод по отливу леденцов почти готов, скоро благотворительные сладости поедут в Корею, Китай и Вьетнам. На кино любого уровня теперь деньги тоже есть, «Звездные войны» требуют долгой подготовки, а пока снимаем павильонным способом «Большую перемену» с «идентичным натуральному» актерским составом. Георгий Садовников, автор повести-оригинала «Иду к людям», очень такому повороту рад и деятельно участвует в съемках. Будет нашему каналу эксклюзивчик.

Еще в работе находятся два полностью оригинальных телефильма: один — потешная комедия про слишком совестливого кооператора, который никак не может разбогатеть, потому что на пути ему то детдомовцы попадутся, то пенсионеры, то дом у кого-то сгорит. Приходится помогать, к огромному неудовольствию жены и коллег по кооперативу. В конце главный герой получает героя соцтруда, а окружающие приходят к мысли о том, что личное благополучие это, конечно, хорошо, но когда хорошо не только тебе, жить все-таки приятнее.

Сценарий второй — детективный сериал, Щелоков лично сценарий согласовывал, про суровые будни прокурора, которому очень нужно вычислить промышляющего в вверенном городке высокопоставленного «оборотня».

Ну и в Москве уже снимают сериал «Профессия-следователь», по подрезанному мной сценарию. Тоже наш эксклюзив будет.

Завтра с утра Акира Куросава приедет, мы с ним покушаем, и он отправится в тайгу со съемочной группой — во имя престижа СССР снимать кино про подвиг Сусанина. Сценарий написан функционерами с «Мосфильма», разбавлен сценами хардкорного таежного выживания мной — спер из фильмов будущего — и отполирован уже лично Куросавой. Получился фильм категории «на фестивале показать не стыдно», а наш народ посмотрит хотя бы потому, что снимал его прославленный япошка.

Товарищ Кристалинская тем временем отработала программу, сказала залу несколько теплых фраз о том, какие они замечательные, и офицерский состав потянулся к сцене заваливать звезду цветами. Покупают-то у Сережкиных совхозников — мы нынче в этих краях почти монополия.

Майю нам с Олей ждать не придется — эти дни она поживет в Хабаровске, а потом на целую неделю осядет в Хрущевске на подработку: с Олей вокалом заниматься. Подружка вообще, как ни странно, нынче самый занятой человек на много километров вокруг. Ходит в школу и учит уроки, занимается с репетиторами по английскому — их у нее двое, одна бабушка «из бывших» отвечает за академический английский. Второй — дяденька-«нелегал» с пятнадцатью годами жизни в Великобритании помогает ставить произношение — оно от академического сильно отличается, потому что жаргонизмы, закон речевой экономии и хреновое образование. Наша «дворянка», например, шпарит на уровне преподавателей хороших тамошних вузов, и среднестатистический работяга из английских доков рискует ее тупо не понять. Преувеличиваю, но совсем немного! Еще Оля занимается спортивной гимнастикой — для поддержания физической формы, учится играть на фортепиано и, конечно же, много занимается вокалом. Вообще у бедняжки свободного времени почти не остается, на гастроли ездит как на курорт — отдохнуть.

Сегодня вот на концерт выбралась, развеялась, но чем ближе мы подъезжаем к дому, тем мрачнее мордашка — я-то фигней пойду страдать, а у нее еще час английского перед сном. Немножко виноватым себя чувствую, но это неправильно — лучше пусть развивается, чем на лаврах единственной Советской сольной певицы-подростка почевать. Ровесниц ее по стране хватает, но те выступают в качестве солисток детско-юношеских коллективов. Оля, получается, такая одна, и времени на звездную болезнь оставлять ей нельзя. Но подружке же так не скажешь — обидится.

— Оль, ты у нас такая одна, — зашел я с другой стороны. — А когда кто-то «один», с него спрос за десятерых. Здесь ты отлично справляешься, но это потому что поешь на родном языке. На чужом — в миллион раз труднее, и там, за Занавесом, ты «одной» уже не будешь, придется конкурировать с другими женскими рок-группами. Помнишь я тебе «Джеферсон эирплейн» включал?

— Да знаю я! — отмахнулась она, вздохнула и оттарабанила девиз своей жизни на ближайшие пару лет. — Конкуренция на Западе выше, потому что это самый прогрессивный регион на текущий исторический момент. Кроме того — английский язык является общепринятым капиталистами языком международного общения, а значит рынок англоязычных творческих произведений — самый большой. В результате конкурентной борьбы наверх пробиваются либо исключительные таланты, либо отточившие навыки до автоматизма профессионалы. Третья группа — везунчики или продюсерские проекты, в раскрутку которых вложили много денег. Я не хочу быть твоим проектом, талант у меня есть, но не исключительный, — мордашка стала еще грустнее. — Значит нужно брать навыками.

— Песни — это даже не половина дела, — кивнул я. — Спрос с тебя там будет даже не в тройном, а в десятикратном размере. Наша задача — с первого же сингла снести им бошки так, чтобы на тебя и вякнуть никто не посмел.

— Вонючий английский, — буркнула она.

— Каличный язык, — согласился я. — Почему бы миру просто не выучить русский?

— Вот-вот! — покивала она.

Милаха, блин.

— Мы ведь не торопимся, — улыбнулся я ей. — Тебе все равно немножко подрасти надо, можешь так не впахивать.

— Папа же по двенадцать часов на работе сидит, почему я должна по-другому? — гордо вскинула она подбородок.

— Хозяин-барин, — пожал я плечами.

Поерзав на сиденье, Оля смущенно спросила:

— А можно мне завтра выходной?

— Сама себе можешь выходные выдавать, — напомнил я.

— Значит — выдаю! — решительно кивнула она и безапелляционно заявила. — После школы к тебе в гости приду, канал смотреть.

— Приходи конечно! — я такому повороту был только рад.

Глава 6

Сегодня я проснулся непривычно поздно — в половину десятого. Чисто от безысходности повалявшись до десяти, понял, что уснуть вновь не удастся — я свеж и полон сил. Сладко потянувшись, зевнул и встал с кровати. Так-то сейчас положено зарядку сделать, но та-а-ак лень, а рядом очень удачно нет никого, кто помог бы мне расставить приоритеты моральным пинком. Решено, сегодня пропускаю! Заглянув на кухню, поставил на плиту чайник и отправился в ванную умываться. Вернувшись обратно, раздербанил пачку японского «Chikin Ramen». Упаковка пока несовершенна — приходится вываливать лапшу в тарелку, чашка-то не прилагается. Произведена японской конторой Nissin Foods, она сейчас без пяти минут монополист. Рулит ей лично отец «бомж-пакетов», Момофуку Андо. По слухам, он придерживается принципа «мир придет, когда у людей будет достаточно еды». Это, конечно, крайне наивно и скорее всего банальный маркетинговый слоган, но дед занятный — в тяжелые послевоенные времена, еще в бытность хозяином не настолько важной для человечества конторы, он предоставлял избранным японцам студенческие стипендии, надеясь в будущем слепить из них корпоративные кадры. Правительство расстроилось — в те времена такие инициативы квалифицировались как способ уклониться от уплаты налогов — и посадило слишком доброго для этой планеты Момофуку в тюрьму на два года. На изобретение «бомж-пакета» его натолкнуло наблюдение за голодными послевоенными японцами, которые стояли в длинных очередях за бесплатной лапшой — тогда он и решил «создать такую еду, которая будет доступна всем, в любое время и любом месте».

Пакетика с приправами в комплекте нет — лапша ими пропитана заранее. Кипяток наполнил тарелку, скрыв под собой желтенький брикет, я накрыл ёмкость второй тарелкой — вместо крышки — и уселся к окошку ждать.

Письмо лапшичному деду было отправлено пару месяцев назад. Суть проста: у СССР очень удачно обнаружился патент на водонепроницаемый стаканчик из полистирола (это всё инфобомба, чего в ней только не было — сам удивляюсь, как мне все это записать терпения хватило), а у него — лапша. Давайте класть одно в другое! Требования у нашей стороны скромные — инженерная помощь в строительстве двух заводов (один под Ленинградом, второй — здесь), отгрузка нам монополии на кормление лапшой соцблока, и можно пользоваться стаканчиком в свое удовольствие. Дополнительные опции — дизайн «от Ткачева» и поедание лапши нашими звездами в гримерках на «бекстейдж-видео». Функционера в наше посольство дедушка уже отправлял — за конкретные цифры поговорить — и теперь пытается принять окончательное решение. Положительное примет, очевидно, потому что иначе мы будем делать лапшу сами, выдавив деда со всех рынков кроме родного, японского, лет за пять.

Пора!

Сняв верхнюю тарелку, вдохнул запах. Вполне куриный — не обманула упаковочка. Попробуем. Взяв вилку (я гайдзин, мне можно), намотал на нее пару лапшинок, подул и отправил в рот. Какой бледный, удручающе-натуральный вкус! Иди сюда, пакетик, покажи мне состав. Ну да — ни одной вредной, но такой вкусной «ешки» в составе нет. Так и оставлю — народ здоровее будет, все равно они хтоничный красный «Дошик» не пробовали, сравнивать не с чем. А свою порцию, пожалуй, исправлю. Сначала в тарелку отправился мелко накрошенный кусок сервелата. Затем — капелька уксуса, для придания кислинки. Пикантность придает не слишком идеологически вредный соус-чили мексиканского производства. А вот американский добавлять коммунистам нельзя — пламя Революции в душе он только приглушит. Перемешиваем. Вот теперь нормально! Итата-мать его-кимас!

Доев лапшу с колбаской и выпив бульон — слезы от остроты выступили — я горько вздохнул: стоило забрать у меня Виталину, как я пал на самое дно и начал питаться мусором. Шутка — просто никогда «протодоширак» не пробовал и не смог удержаться. Итог — нормально, в эти неизбалованные глутаматом натрия времена вполне годный перекус, не говоря уже о чисто символическом вреде организму — натуральный продукт все-таки, а не пальмовое масло с химией.

Помыв посуду, пошел в комнату и включил телевизор. Показывали новенькую передачу «Играй, гармонь любимая!». Пожилые важные «совки», по слухам, чуть ли не выли от восторга и навечно прикрепили этакую народную прелесть к Первому каналу. Терпеть эту долбанную «Гармонь» не могу, по чисто личным причинам: когда я был маленьким, с понедельника по субботу по Первому крутили утренние мультики, как правило Дисней. Но по воскресеньям, надеясь поглазеть на очередные приключения Чипа и Дейла, я неизменно находил в телевизоре лихо «бахающих» на гармошке пенсионеров. Передача и пенсионеры не виноваты, но смотреть «Гармонь» спокойно я не смогу уже никогда. Переключаем.

Второй канал показывал «Клуб кинопутешествий». Объект посещения — остров Ириомоте, Окинава, Япония, славится джунглями и Ириомотейской кошкой. Первые пять минут показывали кадры острова издалека — с парома, который привез съемочную группу и немножко туристов. Потом рассказали о жизни местных — их там мало, в основном на туристах зарабатывают.

— Но даже в этом тропическом раю ощущается зловонное дыхание капитализма, — проникновенно вещал диктор, комментируя катающего туристов на телеге с запряженным быком аборигена.

До слез умиляет, зараза! Придется смотреть дальше. Интервью с возницей:

— Здесь даже в войну было неплохо — на нас не падали бомбы, в океане полно рыбы, а в джунглях — зверей и фруктов. Последнее время приезжает много туристов, так что те, у кого есть телега, живут очень хорошо.

— А школа у вас есть? — спросил журналист.

— Нет, школы у нас нет, — с улыбкой отмахнулся он. — Но есть учитель, который учит детей читать, писать и считать — больше нам здесь все равно не нужно.

Репортер многозначительно посмотрел в камеру — видали, товарищи, какая при капитализме безграмотность? А вот и кошка — с любопытством выглядывает из-под куста. Потешная! Можно выключать.

Так, как дальше будем убивать время?

Ответом стал звонок в дверь. Открыв, узрел Олиного отца, одетого в пальто поверх «Большевички».

— Здравствуйте, Юрий Николаевич, — поздоровался я с ним.

— Доброе утро, — поприветствовал он меня в ответ.

— Случилось что-то? — дошло до меня.

— Шпион случился, — огорошил он меня. — Одевайся.

— А так все было тихо и спокойно, — вздохнул я, надевая пуховик и «лыжную» шапку с помпоном.

— Потому что мы работаем, — пояснил он. — От того и тишина.

— Бывает такая работа, где, если сотрудников не видно и не слышно, значит они работают по-настоящему эффективно, — кивнул я. — Я понимаю, Юрий Николаевич. Много навредить успел-то?

Ответ я слушал, следуя по лестнице за прихрамывающим — протез у него хороший, трость не нужна — начальником местного КГБ:

— Вчера первую радиограмму передал. Шифр там простенький, американский — мы его давно «раскололи». Содержание — прибыл, устроился грузчиком на железнодорожную станцию, готов передавать номенклатуру полученных грузов.

— Он же бесполезный, — фыркнул я.

— Он — проверочный! — поправил Юрий Николаевич.

— Проверка вашей компетентности? — уточнил я.

— Не столько компетентности, сколько технических возможностей, — поправил он. — Весь Хрущевск у нас под колпаком, ни один радиосигнал незамеченным не проскочит. Сейчас этого за жопу возьмем, а следующий будет уже посложнее — или из колхозов на связь будет выходить, или вообще «выходить» не будет, посылая, например, по праздникам открытки знакомым в другие части страны. Потом или они к нему будут в гости ездить, или он — к ним.

— Так может этого не трогать тогда? — спросил я. — Пусть рассказывает как хлопок да цемент разгружал — военные свои грузы сами встречают, а нам и прятать-то нечего.

— Это шанс сеть вскрыть, — покачал он головой. — Или хотя бы кусочек. Если во главе буржуй стоит, вообще отлично — мы его на нашего «спаленного» резидента поменяем.

— Понимаю, — кивнул я. — Я не боюсь и не ленивый, но зачем вам я?

К этому моменту мы вышли под падающий с затянутого серыми тучами неба пушистый снежок, и Юрий Николаевич улыбнулся:

— Интересно поди на настоящего шпиона-то посмотреть.

— Интересно! — хохотнул я. — Спасибо.

— Да чего уж там, — махнул он рукой.

Мы погрузились в «Волгу», за рулем которой сидел дядя Федя, и направились в сторону станции.

— У меня через полтора часа Куросава, — напомнил я.

— Успеем, — кивнул Юрий Николаевич.

— А у шпиона биография чистая, да?

— А у них почти у всех «чистая», — пожал плечами полковник. — Новое поколение в стране народилось, они даже не ради денег или грин-карты Родину предают, а ради самого процесса — интересно им, понимаешь, нервы пощекотать и с кровавым режимом побороться. Идиоты, — раздраженно развел руками. — Но что с ними еще делать? Ругать и отпускать?

— Нет конечно, — фыркнул я. — Это же естественный отбор с поправкой на этап развития человечества — критически тупая, вредящая своему племени особь никому не нужна и должна ехать валить лес, из которого сделают бумагу, на которой напечатают, например, «Тимура и его команду» — это позволить снизить количество идиотов в племени.

«Тимура» сколько ни печатай, все равно на всех не хватает — очень мощный бестселлер с нереальной выдержкой.

КГБшники гоготнули, и Юрий Николаевич пустился в размышления:

— Раньше люди не чета нынешним были. В голоде росли, а человечности не теряли. А нынешние с рождения как сыр в масле катаются, голода не знают, и все им Советская власть мало дала.

— Какая каноничная пожилая мысль, — восхитился я и процитировал. — «Были люди в наше время, не то, что нынешнее племя — богатыри, не вы». Есть и более пожилая цитата, датирована пятым веком до нашей эры, авторство приписывается Сократу: «Наша молодежь любит роскошь, она дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям».

— Сученок, — ласково приложил меня полковник.

— За то и любят! — процитировал я деда Пашу. — Ну сами посмотрите — сколько десятков миллионов молодых граждан образцово-показательно учатся и трудятся во славу Родины, и какой совершенно никчемный среди них процент предателей и тунеядцев. На Олю вон посмотрите — вкалывает как проклятая, мечтает валюту стране зарабатывать.

— Обидишь ее — удавлю, — предупредил Юрий Николаевич. — Знаем мы эти «телевизор посмотрим».

— Жесть, — расстроился я.

— Да ладно тебе, — спохватившись, хлопнул меня по плечу полковник. — Это я так, по-отцовски. Но если что, не обессудь — придется жениться.

— У меня «если что» не бывает, я слишком умный, — отмахнулся я.

Совершенно неожиданно в голове всплыла мысль о том, что в Красноярске прямо сейчас строят новый заводик — будет варить и разливать в бутылки «Пепси-колу». Договорились-таки упыри из Пищпрома, условия сделки идентичны таковым в моей реальности: нам — газировка, «Пепси» — эксклюзивные права на торговлю экспортной «Столичной». То же мне умники — кола им вредная, а водки полные магазины. Еще завод, побольше, будет под Москвой. Решение откровенно ленивое — рецептов отечественной колы я «пищевикам» отправил аж восемь штук, но решили сделать вот так. Может оно и хорошо — карго-культисты порадуются, и следующий горе-шпион задумается: настолько ли режим кровавый?

Выбравшись из машины у складов железнодорожной станции, мы усилились пятеркой «дядей» и пошли внутрь. В огромном помещении кипела работа — мужики вытаскивали из припаркованного здесь вагона ящики и складывали из в подвешенный на кран-балку контейнер — его поставят на платформу «внутреннего» поезда, который отвезет сырье к месту назначения.

Грохот стоял некислый, поэтому нам пришлось подойти к грузчикам поближе. Товарищ полковник проорал:

— Гражданин Пирогов Григорий Васильевич!

Мужики прервали процесс и опасливо покосились на молодого коллегу. Высокий кудрявый голубоглазый блондин лет двадцати двух со спортивной фигурой мог бы послужить натурщиком для иллюстраций книг «Мира полудня», но, увы, этот товарищ коммунизм строить не хочет.

— Я гражданин Пирогов, — аккуратно поставив ящик в контейнер, спокойно кивнул он.

— Пройдемте с нами, — пригласил его Юрий Николаевич.

— А вы кто? — включил он дурака.

— Накосячил — отвечай, — буркнул на него грузчик средних лет.

Товарищ полковник тем временем продемонстрировал красную корочку в открытом виде:

— Сам пойдешь или помочь?

— А на каком основании? — сложив руки на груди, спросил Пирогов.

— Ой идиот, — вздохнул грузчик средних лет.

— На основании подозрений в шпионаже, — не стал скрывать Юрий Николаевич.

Мужики отшатнулись от падшего коллеги как от прокаженного. Через пару секунд на него посыпались матюги — предателей у нас в стране ОЧЕНЬ не любят.

— Берите непонятливого, — скомандовал подчиненным товарищ полковник.

Гражданин шпион с совершенно блаженным, великомученическим выражением на лице вздернул подбородок и высокомерно заявил:

— Я — не шпион и не преступник! Я никуда с вами не пойду!

Будто его спрашивают. Дяди Толя и Вася заломали борцу с кровавым режимом руки за спину, надели наручники, и мы покинули склады. Задержанного погрузили в «Таблетку», мы с товарищем полковником и дядями залезли туда же. Водитель вырулил на дорогу и повез нас в сторону жилых районов, а полковнику вручили папочку, которую тот начал частично цитировать:

— Пирогов Григорий Васильевич, 1947 года рождения, не судим, не привлекался, закончил школу с медалью, отличник боевой и политической, грузчиком работаете по «зову души». Все верно?

— Все верно, — с отстраненным видом глядя в окно, пожал плечами задержанный.

— Как давно занимаетесь шпионажем в пользу стратегического врага?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — ушел Пирогов в отказ. — В нашей стране — принцип презумпции невиновности, и, бросаясь подобными обвинениями, будьте добры предъявить доказательства.

— Видишь какой шпион пошел, — пожаловался мне Юрий Николаевич. — Юридически грамотный, наглый и глупый.

— Я требую адвоката, — заявил на это Пирогов.

— Ногти вырвать может? — предложил я.

— Это вот такой ты на самом деле, Ткачев? — презрительно фыркнул на меня задержанный. — Пёс режима и садист, готовый пытать невиновного человека! Чего еще ждать от внука диктатора?

— О*уеть, — опешил я от такого наезда.

Может я и вправду вот такой? Да ну, полный бред — Ильич говорил, что коммунизма в белых перчатках не построишь, а метафорические весы показывают совершенно потрясающий перекос в сторону благих дел. Делаю жизнь народа лучше, делаю веселей, а значит идет этот шпион нахрен.

— Как можно спокойно жить в стране с формальным социализмом, где ребенок, — ткнул в меня пальцем Пирогов. — Непонятно почему строит города, распоряжается государственным бюджетом и самое главное — возвращает бесчеловечный институт «троек» под видом так называемых ревизоров⁈

— Жертва «голосов», — вынес я вердикт. — Светлоликий эльф, не выдержавший несовершенства государства рабочих и крестьян.

— В моих словах — правда, и я от нее не откажусь! — продолжил он юродствовать. — Эта страна построена на крови и вранье! За время правления Николая II население увеличилось на 60 миллионов человек, а Ленин выполнял задание английской масонской ложи!

— Прирост населения, очевидно, никак не связан с тем, что акушеры начали мыть руки перед родами и появился пенициллин, — кивнул я.

— Списывать достижения Империи на общечеловеческий научно-технический прогресс — это любимый иезуитский прием совков, — фыркнул он. — А ведь Эйфелеву башню строили из русского железа!

— Читай — продукта низкого передела, оно же — сырье, — пожал я плечами. — В чем заслуга-то? В том, что тендер выиграли? Так надо глубже смотреть — низкая стоимость сырья возможна либо при очень технологичном производстве, которого на Уральских заводах в те времена нихрена не было, либо при очень маленькой зарплате рабочим. Получается Эйфелева башня построена из угнетения простого русского человека.

— Ты отыгрываешь роль, — отмахнулся он. — Потому что тебе за это дают возможность делать что хочешь.

— Типа того, — согласился я, потеряв интерес.

С сумасшедшими спорить бесполезно. Замолчал и Юрий Николаевич — ждет доказательства, чтобы взяться за Пирогова уже основательно. Подъехав к рабочему общежитию номер шесть, мы выгрузились из машины, и дядя Федя оформил курящих у входа товарищей (выходной у них, видимо) в качестве понятых.

Пока поднимались, я дал понятым автограф, а они поделились мнением:

— Гришка-то и шпион? Да мы с ним на той неделе все выходные гуляли, не мог он!

— А ты думаешь шпион тебе сразу будет рассказывать, какой он нехороший? — спросил Юрий Николаевич. — Кто у вас политинформацию проводит?

— Семакин, — ответил понятой номер два. — Про бдительность все время рассказывает, это мы так, от неожиданности. Мы, если что, ему, — указал на продолжающего рассекать воздух высоко поднятым подбородком Пирогова. — Про работу ничего не рассказывали, мы же под подпиской!

— Разберемся, — пообещал полковник, заставив понятых погрустнеть.

Ничего им не будет — максимум опросят и выбросят рассказ о пьянке за ненадобностью.

В комнате Пирогов проживает один — общаг у нас много, можем себе позволить обеспечить пролетариям личное пространство — и по итогам обыска у него нашли замаскированный под утюг радиоприбор. Диск выступает регулятором частоты, а днище снимается, позволяя выдвинуть антенну и обнажая окруженный радиоэлементами микрофон.

— Спаял, — пожал плечами Пирогов. — Я — радиолюбитель, и паять рации законами СС, — усмехнулся, проговорив новое название страны, мол, символично. — Не запрещено!

Понятые расписались в протоколе, и мне пришлось покинуть сцену — время тикает, дела не ждут.

Глава 7

До Хабаровска переться не пришлось — сенсея в Хрущевск привезли почетным кортежем из «Чаек». С ним прибыл японский посол Синсеки Киния, с нашей стороны от КГБ курирует визит привычный дядя Витя, по линии МИДа — Афанасий Викторович Петряшин, сорокалетний мужик, который пять лет проработал в японском посольстве. Встретив гостей у ресторана с отечественной кухней (таково было пожелание Акиры), обменялся рукопожатиями — всех успели предупредить воздержаться от поклонов.

— Такой маленький поросенок и такой грандиозный успех! — с улыбкой похвалил меня Куросава.

— Просто повезло, Куросава-сенсей, — скромно покачал я головой. — В этом году на Рождество приготовили слишком мало семейных фильмов, поэтому у «Четвероногого малыша» не нашлось достойных конкурентов.

Детское кино вообще в эти времена недооценивают. Америка угарает по вестернам и потихоньку проникается темой Вьетнама, в Европе снимают МОЩНЫЕ ВЫСКАЗЫВАНИЯ — «Клоуны» Феллини например — в Японии вообще своя атмосфера, и толстые «пиджаки»-киноделы зачем-то пытаются делать вид, что кинематограф — это искусство, а не бизнес, не осознавая, какие чудовищные доходы могут обеспечить дети, если дать им полуторачасовое кинцо про потешных зверяток.

Пока я отвечал, мы зашли в ресторан, и предупрежденный персонал с поклонами помог высоким гостям и мне раздеться. Япошки выглядят довольными — не ожидали такого сервиса. Сев за стол, ознакомились с меню и заказали пельменей с чесночным соусом (просто раздавленный чеснок в майонезе и сметане), салат из помидоров-огурцов, пирожки с вишней и по порции ухи. В напитки для себя я выбрал какао, и, к моему удивлению, гости решили присоединиться.

А я думал водочкой наливаться начнут — в Россию приехали же!

— По пути сюда мы видели тигра, — поделился интересным сенсей в ожидании рассказа. — И я придумал сцену для фильма. Найдешь для меня не слишком кровожадного тигра?

— Найдем, — пообещал я.

— Я тоже нашел для тебя тигра, — хохотнул сенсей. — Вакаяма Томисабуро согласился сыграть главную роль в твоем фильме.

— Спасибо, Куросава-сенсей, — поблагодарил я. — Вопрос с авторскими правами почти решен, и, как только сойдут снега, мы начнем подготовку к съемкам.

В Японию поеду на пару недель — там снимать ни о чем, быстро справлюсь.

— Вопрос авторских прав — крайне важен, — одобрил Акира. — Один очень хитрый итальянец, Серджио Леоне, украл мой фильм «Телохранитель», превратив его в спагетти-вестерн, и это дорого ему обошлось.

— В воровстве нет чести, — кивнул я.

— Нет! — согласился он.

«Одинокий волк и его ребенок» — манга за авторством Кадзуо Коикэ — на данный момент только набирает популярность. С сентября прошлого года печатается, поэтому покупка прав обошлась нам в три жалкие тысячи долларов в йеновом эквиваленте. Издатели от восторга на ушах стоят — это ж какая реклама, если целый внук северного царя разглядел прелесть истории вставшего на путь мести убийцы с ребенком. На выходе получится сразу полнометражка «Убийца Сёгуна», в моей реальности смонтированная из кусочков шести других полнометражных фильмов. Их, возможно, сами япошки потом снимут вместе с сериалом, но это уже не мое дело.

— Предложенный вами сценарий мне очень понравился, — продолжил сенсей. — Преданность Ивана Сусанина, обыкновенного крестьянина, долгу, более чем достойна быть увековечена на пленке. А теперь, посмотрев на вашу природу, я доволен еще больше — заснеженный лес с волками и тиграми обеспечит фильму прекрасную визуальную составляющую.

— Я очень рад этому, сенсей! — с улыбкой кивнул я. — Могу ли я попросить вас после съемок немного задержаться в Хрущевке для съемок в моей передаче? Мы собираемся показать по новому телеканалу «Восток» все ваши фильмы (за это уплочено еще давно, у нас Куросаву и прокатывали, и по телеку показывали), и наши граждане будут очень рады, услышав ваши комментарии и рассказы о съемках.

— Пришли предложение моему агенту, — попросил сенсей денег.

Дружба дружбой, а йены — йенами. И нет, ничего плохого в этом нет — у них же там капитализм.

— Спасибо, сенсей, — поблагодарил я.

— Но если я погибну от когтей таежных зверей, наша договоренность отменяется, — хохотнул сенсей.

Посмеялись и мы с остальными.

— Юный Китано с отличием закончил курсы сценаристов, — выкатил он неизвестную мне новость.

Не очень у нас в Японии с разведкой, о выделении «топтунов» для наблюдений за интересующими меня япошками даже мечтать не приходится. Да и какой смысл? Такие не пропадут.

— Спасибо, что присматриваете за ним, сенсей, — поблагодарил я. — Я еще молод, и это прозвучит очень нескромно, но Вселенная даровала мне чутье на таланты. Китано Такеши еще покажет себя.

— Пока он «показывает себя» в пьяных драках и в комедийных выступлениях в барах для нищих, — ухмыльнулся Куросава. — Но молодости свойственны горячность и стремление нарушать общепринятые правила.

Не пырнули бы Такеши, а то неловко получится — «ночная жизнь» в Японии этих времен по-настоящему опасная, потому что экономический бум обеспечивает тучные времена и процветание многочисленным бандам якудза — им банально есть чем поживиться, а значит количество бандитов растет соразмерно «кормовой базе».

Но это уже точно не мои проблемы!

— Позвольте принести вам наши искренние соболезнования в связи с недавним инцидентом, — подключился к разговору посол. — Вся Япония переживала за вас.

— Спасибо, Синсеки-доно, — поблагодарил я. — Но соболезновать лучше тем, кто за океаном — эта торпеда стоила им очень дорого.

— Коварство американцев велико, — поддакнул Куросава. — И я бы очень расстроился, если бы им удалось лишить мир такого великого таланта, как ты.

Ух как приятно!

— Огромное спасибо за такую высокую оценку моих скромных навыков, сенсей, — не удержавшись, я отвесил благодарный поклон. — Я приложу все возможные усилия, чтобы выживать и дальше.

Народ поржал. О Кимах, естественно, ни слова — Японцы корейцев ненавидят, поэтому зачем портить такой хороший обед грустными темами?

— Мамофуку Андо вчерашним утром подписал контракт, — поделился посол приятной новостью.

— Обещаю обеспечить вашим специалистам достойные бытовые условия, чтобы они могли сконцентрироваться на работе, — кивнул я. — Спасибо за прекрасные новости, Синсеки-доно.

— Скажи, Сергей, а как у вас получилось… — и Куросава перечислил ряд сцен из фильма про поросенка.

Я рассчитываю как минимум на Оскар за лучшие визуальные эффекты — кино мы снимали на английском (пришлось переозвучивать потом с английского «советского» на английский нормальный), так что участвовать будет в общем зачете. Так же буду снимать и остальные «экспортные» фильмы, потому что статуэтки «за лучший иностранный фильм» меня не устраивают — очень шовинистический конкурс этот «Оскар», папуасы, мол, отдельно между собой конкурируют, а у нас тут серьезное кино.

— Спецэффектами занималась отдельная группа товарищей, — ответил я. — В ее главе — наш мастер Павел Владимирович Клушанцев.

— «Планета бурь»? — уточнил Куросава.

— Да, сенсей, — кивнул я. — В отличие от вас, я не могу лично вникнуть в каждую составляющую кинопроизводства, поэтому предпочитаю положиться на товарищей — только усердный труд множества людей позволяет достичь достойного результата. Устроить вам встречу с Павлом Владимировичем?

— Я был бы очень рад немного поговорить с ним, — кивнул Куросава. — Но сначала — съемки, мы ведь подписали контракт. В нарушении договоренностей нет чести.

— Когда-то за ложь и коварство приходилось платить жизнью, — кивнул я. — Но общество изменилось, породив множество падших людей, чьи слова дешевле рисовой соломы. Работать с ними — значит оскорбить память предков.

— Прекрасные слова, Сергей! — одобрил Акира и поднял стакан с какао. — Выпьем за долгое, достойное и продуктивное сотрудничество.

— С удовольствием! — поддержал я тост.

Покушав, доехали до студии и я толкнул короткую вдохновляющую речь для сидящей на чемоданах — метафорически — съемочной группы, напомнив о важности порученного им Родиной дела. Бедолаг успели заинструктировать по самое «не могу», поэтому меня они слушали с облегчением на лицах — наконец-то поедут в тайгу делом заниматься, не тратя время на опостылевшие кабинеты и скучных функционеров.

Тепло попрощавшись с сенсеем, я напросился прокатиться с послом до выезда из Хрущевска, чтобы поговорить о важном:

— Синсеки-доно, позвольте еще раз поблагодарить вас за помощь нашим съемочным группам в поездке по Окинаве и помощь с арендой земли под лагерь.

— Благодарить меня совершенно не за что, Ткачев-сенсей, — улыбнулся он. — Это ведь мои прямые должностные обязанности.

— Московский зоопарк просил меня по возможности обсудить с вами возможность приобретения японских белок, японских барсуков, японских кабанов и тануки — мы сможем обеспечить им достойные условия для жизни.

Вынув из внутреннего кармана пиджака блокнот, посол записал такую-то важную просьбу. Да, прямо не по рангу, но большими делами занимаются большие дядьки, и мне в заводы лезть смысла нет. Ну и через посла, раз уж у меня есть такая возможность, получится гораздо быстрее.

Зоопарки по всей стране потихоньку слезают с шеи государства. Схема простая — в наших крайне скудных на рекламные возможности условиях кооператоры руками и ногами вцепились в возможность взять на содержание зверька-другого. В обмен они получают установленную около вольера табличку типа: «Козел Васька опекается кооперативом „Шорты от Людмилы“, телефон и адрес такие-то».

Попрощавшись с послом, пересел в «Москвич» под управлением дяди Димы, и мы поехали к школе.

— Только остановитесь подальше, — попросил я.

Чтобы дети не заметили, а то к началу вещания «Востока» опоздаем.

— Не учи, — гоготнул дядя Дима.

— А вам не обидно, что шпиона ловить не позвали? — спросил я.

— На службу не обижаются, — пожал он плечами. — У каждого свои обязанности — кто-то шпионов ловит, а кто-то тебя бережет. Я не тунеядец, но тебя беречь мне больше нравится: по ночам спишь, днем — работаешь, по выходным отдыхаешь. Нормальный человек! — хохотнул. — Я раньше не скажу кого охранял, так там никакого режима — захотел среди ночи объект на пьянку съездить, будь добр с ним «веселиться» едь. Вот там обидно было, честно признаюсь: все в мехах, бриллиантах, коньяки буржуйские под икру хлещут — чисто бал дворянский. А у меня комната в общаге и зарплата двести тридцать рублей. Это разве социалистическая справедливость? — посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Маузер бы, — мечтательно вздохнул я.

— Ох и не говори! — хохотнул он. — Сейчас-то Юрий Владимирович погань к ногтю прижал — половина этих «меховых-бриллиантовых», кто подпольные цеха в кооперативы не переделал, сидят теперь за подпольную экономическую деятельность. А раньше — «знаем, что цеховик, но трогать пока нельзя — он же герой соцтруда и вон туда…», — указал пальцем в крышу. — «Как к себе домой ходит».

— В Сталинские времена за попытку создать кланово-мафиозную структуру просто ставили к стенке, — кивнул я. — Потому что каждая такая структура суть параллельный официальному управленческий контур. Как верные ученики Ленина, мы не должны забывать, что именно выстроенный революционными силами управленческий контур позволил свергнуть прогнившую имперскую власть. Стоило ослабить гайки, и количество клановых структур начало расти по всей стране, причем на советско-управленческой основе. По сути — сопротивление центральной власти с целью перераспределения материальных благ себе в карман. Сейчас так делать уже чревато да и смысла особо нет — экономический контур для особо пронырлевых товарищей выделили, а в контуре управленческом закрутили гайки обратно. Выбирай — либо народу служить, либо обогащаться легальными методами.

— Я не запомню, — расстроился дядя Дима и открыл бардачок, достав оттуда рекордер. — Можешь сюда повторить?

Я повторил под запись. Так-то антисоветчиной пахнет, но мне ли не все равно? Я тут самый комсомольский комсомолец!

Убрав рекордер, дядя Дима продолжил:

— А теперь — хорошо, нормальный рабочий график с дежурствами и выходными. И престижно, чего уж тут — до тебя кого попало не допускают, вон как капиталистам хвост накручиваешь, любо-дорого посмотреть. Вот и смотрю, интересно.

— Это пока стрелять не начали, — хрюкнул я.

— Как анекдоте про пожарных, — гоготнул дядя Дима. — Слышал?

Я слышал, но хороший анекдот послушать всегда приятно, поэтому покачал головой.

Дядя Дима траванул классику про «как пожар — хоть увольняйся!», и к школе мы подъехали с хохотом.

— Вообще, конечно, хреново, что цеховики теперь кооператоры и уважаемые члены общества, — в ожидании Оли развил я тему. — Прямо неправильно и противно, но альтернатива-то хуже, в виде массовых посадок и арестов. Народ нынче не тот, что перед войной был — «Голоса» слушает, привык к спокойствию и стабильности. Враги бы под шумок проблем подкидывали, вплоть до новых незаконных санкций. Нам оно не надо — пусть лучше кровопийцы честно, прости-господи, работают, налоги платят. Наверху, кстати, налогам очень рады — прямо пополняется казна родная.

— Получается выбрали меньшее зло, — кивнул дядя Дима.

— Получается так, — согласился я. — Зло маленькое, тщательно контролируемое и экономически целесообразное.

Из школьных ворот повалили дети, среди них вычленилась компашка из четырех девочек — Оля с подругами — певица осмотрелась и с улыбкой помахала подружкам рукой «пока», направившись к нам.

— Хорошая у Юрия Николаевича дочка, — заметил дядя Дима. — Вся страна любит, а она не зазналась, не разленилась — пашет побольше многих взрослых.

— Очень хорошая, — согласился я. — Лучшая моя находка, остальные-то мои артисты взрослые, и мне их, считай, сверху выдали. Это хорошо и правильно, к тому же делом доказали — справляются на твердую «отлично». Но найти что-то реально ценное самому гораздо приятнее, чем получить из чужих рук.

— Не поспоришь, — улыбнулся дядя Дима. — Я когда из армии демобилизовался, меня всей деревней сватать за всех подряд начали. Я не выдержал, в город убежал, в КГБ на работу взяли, там свою Катюшу и нашел.

— Вам же про личное рассказывать не рекомендуется, — напомнил я.

— Это же «рекомендации», а не запрет, — пожал он плечами. — Хочу, чтобы ты когда по телевизору мою фотографию показывать будешь, про Катю рассказал. Ей приятно будет.

— Лучше все-таки не показывать, — вздохнул я. — Но я запомнил, дядь Дим. Если что — сделаю.

Грусть момента развеяла открывшая дверь и забравшаяся вместе с волной мороза ко мне на заднее сиденье Оля:

— Успеваем? — первым делом спросила она. — Здрасьте, дядь Дим.

— Здравствуй, — поздоровался в ответ КГБшник.

— А со мной поздороваться? — обиделся я.

— Да мы с тобой каждый день видимся, — фыркнула подружка. — Только время на эти привет-пока терять!

— Смотрите, дядь Дим, такая маленькая, а уже всей душой тянется к любимой нашими производственниками рационализации, — шутканул я.

КГБшник гоготнул и повез нас к дому.

— Охрану так использовать нечестно, — фыркнула она. — Ты — самый важный, а я — дочка полковника. Дяде Диме в наших спорах участвовать из-за этого нельзя профессионально-этически.

Нахваталась от мамы с папой.

— Извините, дядь Дим, — признал я правоту ее слов.

— Да мне-то чего, — отмахнулся он. — У нас, рабочих и крестьян, чинопочитания нет, а значит и профессиональная этика от ваших споров не страдает.

— Заедем за вкусняшками? — перевела тему на более важную подружка.

— Заедем!

Глава 8

Настроечная таблица на экране сменилась обратным отсчетом.

— Начинается! — оживилась Оля.

Мы быстро убрали Советский настольный футбол, за которым коротали время до этого, и записали — это для Оля, я-то и так запомню — счет: 7−7. Не поддаюсь — просто там, где я выучил траектории мячика, певица брала природной ловкостью — и уселись на диван. Я пододвинул журнальный столик. «Кола», печеньки, конфеты и готовый, идеологически вредный, поп-корн.

Обратный отсчет показал «ноль», и заиграла отбивка в исполнении Хабаровского симфонического оркестра, в которой многие мои современники без труда бы узнали заглавную тему «Пиратов карибского моря». На экране тем временем проносился монтаж из кадров снятой при помощи киновышки студии и интегрированных в него «бекстейджей», на которых люди суетились перед студийным оборудованием, кромсали пленку и трясли друг на друга листочками со сценариями. Меня здесь не увидишь, я буду позже. Заставка закончилась титрами «Телеканал Восток». Собратья буквы «В» померкли, а сама она пропутешествовала по окутавшей экран темноте в верхний правый угол. Снова титры: «Слово главного редактора».

Экран медленно просветлел и явил нам сидящего за столом в своем кабинете Бориса Николаевича Полевого, который нарочито громко поставил печать на какую-то бумажку, отложил ее и улыбнулся в камеру:

— Здравствуйте, дорогие товарищи телезрители! — столешницу скрыли титры: «Борис Николаевич Полевой, главный редактор телеканала 'Восток». — Советская власть в нашей стране установилась пятьдесят три года назад. За это время выросло два поколения новых, Советских людей. Огромные испытания выпали на их долю, — главред посерьезнел. — Но они доказали всему миру, что военная агрессия против СССР бессмысленна и даже вредна — это очень легко можно увидеть по изменениям политической карты мира по итогам Великой Отечественной войны. Но теперь, товарищи, перед страной стоит новая, сложнейшая задача. Мы победили в самой страшной войне в истории человечества, а теперь должны победить мирное время, — печальная улыбка. — Всех нас растили героями: воинами, космонавтами, пожарными… Каждый из нас не задумываясь отдаст жизнь за близких и Родину. В этом — величие Советского человека и его трагедия. Душа нашего человека требует героических свершений, но, к счастью, сейчас они не нужны. Сейчас, товарищи, от нас требуется спокойно жить и работать, планомерно повышая уровень культуры и благосостояния общества, своим примером показывая народам мира, насколько эффективной является власть рабочих и крестьян. Обеспечение гражданам достойного Советского человека досуга является одной из приоритетных задач Партии и Правительства Советского Союза — и мы видим результаты этой работы каждый день. Сегодня мы можем по праву заявить — ни одно государство в мире не предоставляет своим гражданам такого обилия возможностей для развития и самореализации, как наше. Подавляющее большинство наших граждан верит в наше общее дело, и далеким, полным страха и ненависти к рабочему классу «голосам» не заставить их сбиться с правильного пути. Долгое время Партия была проводником и моральным ориентиром для рабочего класса, кропотливо взращивающим новые поколения Советских граждан. Теперь, когда мы постигли, цитируя творческого руководителя канала «Восток», «базу», настало время двигаться дальше. Первый большой шаг на этом пути — телеканал «Восток», эфирная сетка которого будет состоять в большинстве своем из программ культурно-развлекательного и прикладного свойства. Надеюсь, вы по достоинству оцените плоды наших трудов. А теперь передаю эстафету вышеупомянутому творческому руководителю. До новых встреч, товарищи!

Камера повернулась от Бориса Николаевича к окошку и приблизилась к окну.

— Выпустить тебя? — раздался из-за кадра голос Полевого.

Камера «кивнула», в кадре появились руки главреда, которые открыли оконные створки. Камера «вылетела» в окно, пролетела по студии (ох на монтаже запарились!) и «влетела» в павильон номер четыре, пронеслась по коридорам и остановилась у двери с табличкой «Творческий руководитель». Дверь открылась, и камера приблизилась к печатающему на машинке, сидящему за столом мне.

— Опять выпендриваешься! — заржала Оля.

— Хороший понт дороже денег, — парировал я.

Экранный я вынул из машинки лист, аккуратно положил на стопку таких же на краю стола и «заметил» камеру:

— А, уже пора? Здравствуйте, товарищи телезрители! Прежде всего позвольте вас заверить — в «творческого руководителя» я пока только играю, потому что несовершеннолетний гражданин занимать настолько ответственные должности не может, — оп, подмигнул. — А зарплату мне платят конфетами, сейчас покажу, — достав из ящика стола пакет «Мишек на Севере», поставил его перед собой на стол и зажевал конфетку, зажмурившись от удовольствия. — Обожаю! — прожевав, отодвинул пакетик и посерьезнел. — Внимание! Даю установку! Телеканал «Восток» — это канал развлекательный, поэтому официальным источником информации не является. Вранья здесь не будет, но будет много шуток, в том числе от представителей Партии и Правительства. С вашего позволения, загрублю: если условный товарищ Косыгин выступает по Первому или Второму каналу, слушать все, что он говорит, нужно внимательно, потому что он озвучивает официальную информацию. Все, что условный товарищ Косыгин говорит по телеканалу «Восток», принимать всерьез не нужно. Приведем пример: сначала — то, что слушать нужно внимательно.

Монтажная склейка, и на экране возник сегмент программы «Время» с читающим доклад Алексеем Николаевичем. Снова склейка, переключившая картинку на меня.

— А теперь — обратный пример.

Читающий доклад Косыгин вернулся, только теперь он сидел в своем кабинете и озвучивал странное:

— Животноводам совхоза Малые Вишни удалось совершить настоящий прорыв, рационализировав совхозных коров — их научили собственными копытами заготавливать корма на зиму и доить друг дружку. Партией принято решение масштабировать этот опыт по всей стране. Призываем председателей колхозов и директоров совхозов начать привязывать литовки к копытам крупного рогатого скота и выдрессировать его на самодоение.

Подняв глаза от бумажки, он возмущенно спросил камеру:

— Что это за бред⁈

Склейка вернула на экран улыбающегося меня:

— Поблагодарим Алексея Николаевича за согласие поучаствовать в демонстрации. Для чего нам все это? Ответ прост — объем доступной для изучения гражданами информации все время растет, а сложность доступа к ней — понижается. Эта тенденция будет нарастать, а в больших массивах данных всегда есть определенная доля ошибочных и даже ложных сведений. Жизненно необходимая на этапе становления Советского государства цензура в какой-то момент физически не сможет отделять зерна от плевел, — жизнерадостная улыбка. — Поэтому нам с вами, товарищи, нужно привыкать жить в мире, где информационный шум сочится из каждой щели. Привыкать самим отличать правду от лжи, полезное от вредного. Телеканал «Восток» частично ориентирован на эту задачу, но с умом — ничего вредного здесь найти не получится при всем желании, потому что Советское телевидение придерживается высочайших морально-этических стандартов и намерено придерживаться их и далее. Но информационного шума будет хоть отбавляй! Единственной в полном смысле серьезной программой будет «Политинформация с Сергеем Ткачевым», направленная на углубление чистоты понимания окружающей нас реальности. Все остальное следует воспринимать исключительно как развлекательный продукт. Всё, давайте же уже переходить к делу! — и экранный я включил стоящий на тумбочке справа от меня телевизор. Камера взяла крупный план экрана, как бы передав эстафету телевизору.

— Нудновато, — оценила Оля. — Но Косыгин смешной, — захихикала.

— Долго уговаривать пришлось, — поделился я с ней инсайдом.

Экран тем временем показал заставку с титрами: «Коты на производстве», которая сменилась токарным цехом с трудящимися у станков пролетариями, и в кадр вошла одетая в рабочую робу, кудрявая, темноволосая, приятной полноты дама средних лет:

— Здравствуйте, товарищи. Меня зовут Зоя Александровна Вершинина, я — бригадир токарного цеха номер 4. Неделю назад в наш цех поступил на работу новый товарищ. Идемте, я вас с ним познакомлю.

Камера вслед за тетенькой прошлась по цеху в ускоренном режиме, и показала дремлющего на станке, немного запылившегося серого кошака.

— Снова дрыхнет, лентяй! — возмутилась дама. — Вам должно быть стыдно, товарищ Рыблев — совсем мышей не ловите!

Оля заржала и схватилась за живот.

— Но лапки у него, товарищи, золотые! — усилила тетенька.

Певица свалилась с дивана и принялась кататься по полу.

Хорошая реакция! Далее показали мебельный цех и его практиканта — заляпанного опилками котенка по фамилии Карпов.

— Такой молодой, а уже рационализировал обивку кресла при помощи когтей и зубов! — похвалил нового работника бригадир.

— Ой не могу! — пищала плачущая от смеха певица. — Карпов! Рыблев! Рационализация!

Далее показали НИИ — в кабинете для совещаний, за длинным столом, сидели ученые товарищи, а во главе — директор НИИ, на столе рядом с которым сидел довольно щурящийся на софиты, солидный, упитанный черно-белый кот.

— Товарищ Окунев у нас мыслитель, — отрекомендовал «сотрудника» директор. — Всю жизнь изучает способы наиболее вкусного поглощения рыбки. Недавно он совершил гениальное открытие, научно доказав, что чем свежее рыба — тем она вкуснее.

— Мыслитель! — хрюкнула Оля, схватилась за нос — сопельки выступили — и убежала в ванную приводить себя в порядок.

Что ж, начать вещание с котиков было абсолютно правильным решением!

* * *

С недавних пор Хабаровск являет собой образец законности и порядка. Потому что Сережка рядом живет, да, и регулярно убивает время «внезапными проверками». Обучаемость у нечистых на руку товарищей выработалась быстро, и кое-кто, убоявшись, даже сбежал «кооперировать» в более гостеприимные города. Сажать уклоняющихся от соблюдения социалистических законов товарищей я не рвался — может они без задней мысли так, экономические реалии-то новые, многие банально с документальной базой не дали себе труда ознакомиться. «Незнание», конечно, «не освобождает», но кровавый режим в моем лице старается по возможности быть человечным. Ну посадим кооператора, будет он казенную пайку поедать. То есть — сидеть на шее у государства, потому что, что бы там не визжали антисоветчики, ГУЛАГ — штука убыточная, ибо пригоден только для низкоквалифицированного, сиречь — порождающего очень маленькую прибавочную стоимость, труда.

Ограничиваемся воспитательными беседами и запугиваниями, а главное — штрафами. Штрафы государственному бюджету впитывать очень приятно!

Теперь настало время чистить Владивосток. Официальное прикрытие — выступление перед моряками Краснознаменного Тихоокеанского флота СССР. По случаю холодного времени года организовать мероприятие на открытом воздухе не получилось, поэтому воспользовались площадями дворца спорта «Спартак». Маловат, зараза, и от этого в зале полно больших погон с женами и детьми, но практически отсутствуют младшие чины — чисто ради приличий отдали два задних ряда «отличникам боевой и политической». Придется вернуться и выступить перед младшими чинами отдельно, во имя социалистической справедливости.

Аккомпанирующие мне музыканты вернулись с Кубы загорелыми и очень-очень довольными. Еще бы — это же почти Гавайи! Казалось бы — бери да строй лагеря, санатории и прочее тематическое, но есть две проблемы. Первая, уже решенная — функционеры. Партийным дедам просто в голову не пришло, что туризм можно и даже нужно развивать — народу солнышка не хватает, а вы фигней страдаете. Проблема вторая — в процессе: разработка и серийное производство гражданских самолетов, способных долететь до Кубы без дозаправки. Это решение долгое, поэтому пока обойдемся дозаправками в Чили — спасибо товарищу президенту за такую замечательную возможность. Конечно, можно отправлять граждан кораблями, но тогда две трети такого короткого и милому сердцу отпуска уйдет на совершенно неинтересное путешествие по Атлантике. Нет, так-то первые пару дней будет интересно, а потом надоест, и заслуживший качественный отдых пролетарий останется недоволен. Это недопустимо!

Как бы там ни было, но «спам» Кремля записками о важности заграничного туризма в теплые дружественнын страны дал свои плоды. В Египет, например, наши товарищи уже вовсю ездят, пирамиды смотреть и в море купаться. На Кубе развернулись масштабные стройки — два здоровенных пионерлагеря и три не менее здоровенные курортно-оздоровительные комплексы. Ни одного номенклатурного — номенклатура-то у нас под подписками, и так далеко от дома отпускать их нельзя. Хрень, конечно, полная, но именно такое обоснование выкатил деда Юра, а остальным, получается, придется это терпеть.

Ну а я мысленно потираю руки и хищно облизываюсь на Вьетнам — это же натурально туристический рай! Чем больше наши граждане будут путешествовать по заграницам, пускай дружественным и социалистическим, тем меньше будут ощущать комплекс неполноценности — именно на него и приходится львиная доля эффекта от гребаного Занавеса. Вывод войск — дело долгое, поэтому пока намечаем маршруты с осмотром красивостей и древностей и откладываем стройматериалы под курортные и пионерские комплексы. Через пятилетку заниматься заграничным туризмом будут десятки миллионов граждан. Какой эффект окажет Кубинский пляж на всю жизнь прожившую в условной сибирской глуши, пережившую на своем веку много такого, что никакому врагу не пожелаешь, пенсионерку? «Ой, девочки, а вода-то там какая — голубая-голубая, а в ней черти морские плавают!» — будет она рассказывать подружкам, сидя на лавочке около сельпо. А подружки в ответ: «Да что твоя Куба! Мы вот во Вьетнаме храм бесовский видели — тыща лет ему, говорят!».

Да у меня слезы от одной попытки это представить идут, и это — хорошие слезы, за такие не стыдно. И на острове Робинзона мне лагерь согласовали! Продумываются тематические ивенты, строятся аутентичные книге декорации. Хорошо там ребятам будет, интересно. Дорого? Ой как дорого! Но нафиг нужно государство рабочих и крестьян, если оно не тратит прибавочную стоимость на вот такое?

Мечты о пляжах и джунглях для соотечественников совсем не мешали мне травить анекдоты:

— В военкомат приходит молодой парень и заявляет: «Я хочу служить во флоте!». «Сынок, а ты плавать умеешь?». «А у вас что, кораблей совсем нет»?

И петь песни:

— Синее море, только море за кормой…

А еще — отвечать на вопросы, не забывая добавлять молодецкого юморка:

—…так что я бы оценил устойчивость рыбацкого катера президента Альенде к торпедным атакам на твердую единицу из десяти!

Двухчасовое выступление закончилось, я принял коллективный подарок от моряков в виде деревянного муляжа «противокорабельной парогазовой перекисно-водородной» торпеды «53–65» и повеселил всех заявлением:

— Спасибо, товарищи, теперь будет чем отбиваться!

После этого состоялся сеанс коллективного фотографирования, и я, привычно отказавшись от банкета, воспользовался душевой спорткомплекса, переоделся в чистое — пропотел, два часа по сцене скакать, что бы там кто не думал, это тяжелый труд — и погрузился в «Волгу». Компанию в рейде мне сегодня составляют дяди Петя, Дима и Семен. Дима на правах младшего по званию сидит за рулем, дядя Петя — спереди, а мы расположились сзади.

Сегодняшняя цель государству вреда не наносит, являя собой совершенно законный и «прозрачный» кооперативный магазин по торговле шмотками собственного производства. Документы в порядке, сырье честно покупается, налоги платятся. Но зайти все равно надо, потому что директор кооператива забыл о главном — человечности.

Остановившись у крылечка встроенного в «Хрущевку» магазина с подсвеченной лампочками — темно уже, половина седьмого вечера — вывеской «Текстиль для всех и каждого», выбрались на мороз и зашли в стеклянные, двустворчатые двери.

Лампы дневного света ярко освещали длинные ряды шмоток на любой вкус и цвет — от вязаных шерстяных носков (пенсионерки охотно сбывают плоды своего досуга кооператорам, получается хорошая прибавка к пенсии) до шапок с помпонами. До ширпотреба моего времени еще далеко — краски блеклые, покрой так себе — но конкуренцию Советскому ширпотребу составляют достойную. На стене — почетная грамота за образцовость и показательность. Заслуженная, чего уж тут — функционеры проверяют только документы и чуть-чуть заглядывают внутрь на рюмку чая в директорском кабинете.

— Здравствуйте, товарищи, — с усталой улыбкой подошла к нам симпатичная продавщица в довольно милой синей форме из приталенного пиджака, юбки на пол ладони выше колена и с пилоткой на черноволосой голове.

«Вероника» — прочитал я надпись на бейджике.

— Здравствуйте, — выбрался я из-за широкой спины дяди Пети.

— Ой! — узнала она меня.

— Уважаемый товарищ Вероника, соберите, пожалуйста, ваших коллег, — попросил я.

Дядя Семен тем временем вешал на дверь принесенную с собой табличку «Учет».

— Что-то случилось? — испуганно спросила она.

— Ничего такого, просто немножко поговорим, — ответил я.

Полагаю, в стране уже не осталось человека, который бы не слышал слухи о «внезапных комсомольских проверках», поэтому дяде Пете даже корочку доставать не пришлось — продавщица кивнула и побежала «собирать» занятых развешиванием шмоток и протиранием пыли коллег. Оп, кассирша покинула рабочее место и шмыгнула в «служебную» дверь, предупреждать директора.

Мы с товарищами переместились к прилавку, рядом выстроились нервничающие продавщицы. Вон та рыженькая с краю — Глаша, автор «сигнала», поэтому старательно изображает непонимание. А вот и директор — вышел из служебной двери в сопровождении кассирши. В руках — несколько объемных папок, одет в импортный костюм, на относительно молодом лице — тридцать девять лет ему — стильные очки в тонкой оправе и полная «рыжья» улыбка.

— Здравствуйте, товарищи! — жизнерадостно поприветствовал он нас. — Вы с проверкой? Вот, прошу, — положил папочки на прилавок. — Вся необходимая документация — мы образцовый, честный Советский кооператив.

— Здравствуйте, Илья Иванович. Все так и есть, — с улыбкой кивнул ему я. — Ваш кооператив — настоящая гордость славного города Владивостока, — смущенно потупил глаза. — Извините, я только с концерта, можно попросить у вас стул?

— Конечно! — сымитировал радушие директор и направился в служебную дверь.

— А вы, извините, куда?

— Так за стулом! — обернувшись, развел он руками.

— А в торговом зале не найдется? — спросил я.

— А незачем здесь стулья держать, — пожал он плечами. — Мы обувью не торгуем, а носки зачем примерять?

— А персонал, извините, с утра до вечера на ногах? — спросил я.

— Они же работают! — возмутился он. — Им сидеть некогда!

— На обеде отдыхаем, — добавила кассирша. — Там и стул, и стол, и чайник.

— Десятичасовой рабочий день на каблуках, — указал я на туфельки продавщиц. — С часом обеда. Получается — девять часов на каблуках.

— Законом не запрещено, — хмуро заметил директор.

— А если не запрещено, значит пусть милые дамы не имеют возможности присесть в свободное от покупателей и распределения товара время, — кивнул я. — Уважаемые товарищи продавщицы, — обратился я к сотрудницам. — Не сочтите, пожалуйста, за приставания, но не могли бы вы снять туфли и показать нам ваши ступни?

Дамы озадаченно посмотрели на директора.

— Это еще зачем? — фыркнул он.

— Оценить физическое состояние персонала, — развел я руками. — Выяснить, не являются ли наносящими вред здоровью установленные в вашем кооперативе порядки. Дядь Петь?

Дядя Петя продемонстрировал корочку и улыбнулся:

— Уважаемые товарищи женщины, пожалуйста, сядьте на прилавок и снимите туфли.

Сработало — корочка-то пострашнее директора.

— Колготки немножко мешают, — выразил я недовольство. — Но и без них видно обилие мозолей — у уважаемой Натальи, например, кровоточит пятка.

— Да я чего, я не жалуюсь! — поспешила откреститься от претензий она. — Да с такой получкой вообще жаловаться грех! Не закрывайте кооператив, пожалуйста, — взмолилась она.

— Не закрывайте! Не закрывайте! — подхватили остальные дамы, начиная мокреть глазами.

— Тишина! — восстановил порядок дядя Петя.

— Закрывать вас никто не собирается, — заявил я чистую правду. — Вместо этого мы проведем эксперимент! С завтрашнего утра Илье Ивановичу запрещается сидеть. Товарищ старший лейтенант, — взгляд на дядю Диму. — Прибудет сюда обеспечивать чистоту эксперимента. Через неделю «стоячих» десятичасовых рабочих дней мы приедем сюда снова, чтобы дать Илье Ивановичу возможность озвучить итоги — имеется ли необходимость обеспечить персонал стульями. До свидания, товарищи!

Все, можно ехать домой!

Глава 9

Лучи выехавшего из-за деревьев поезда заставили сиять снег, пробежались по нашим стоящим на перроне фигурам — рейс не регулярный, поэтому кроме меня и пятка «дядей» здесь никого нет — и медленно прошли мимо нас, освещая уходящие еще на километр, чтобы потом закончиться тупиком, рельсы. А нету пока смысла ветку дальше тянуть!

Поезд-«коротыш» из локомотива и двух пассажирских вагонов остановился, двери открылись, и оттуда ловко соскочил на перрон обутый в унты (не магазинные, а аутентичные), штаны с начесом — в меховых в поезде упаришься — и незастегнутую этническую меховую куртку (тоже аутентичная, прямиком из тундры) поверх толстого свитера с высоким рукавом, Леннон.

Повернувшись к поезду, он протянул руки к проходу и скомандовал:

— Быстрее!

— Тут-то зачем? — раздался смеющийся ответ Амааны. — Поезд дальше не едет, все успеем!

Ржака — травмировали Джона наши железные дороги, вон, чемоданы ловить собрался. Шутили «бурильщики», видимо, запугивали — без Леннона никто никуда не уехал бы.

— Чтобы поскорее поймать тебя! — выкрутился Джон.

Романтик. Пока певица передавала будущему мужу — чего уж тут, никуда он уже не денется — чемоданы, я зевнул и посмотрел на часы. Половина двенадцатого, блин, детям в моем лице давно спать пора. Может вообще приезжать не надо было? У Амааны все под контролем.

Чемоданы закончились, и Леннон принял со смехом прыгнувшую ему на руки Амаану. Покружившись, они поцеловались, Джон поставил нашу якутку на ножки, и, к огромному моему удивлению, крепко меня обнял:

— Друг мой! Я чертовски рад тебя видеть!

Что эти коварные оленеводы сделали с тобой, Джон?

— Фак! — отпустив меня, с предельной счастливой рожей выругался он. — Это было лучшее путешествие в моей жизни!

Понимаю. Леннон спохватился и попытался посочувствовать:

— Мы слышали по радио о том, что произошло. Как ты?

— Как сказал бы мой афроамериканский друг Фанки Фанк: «Этим ублюдкам не добраться до моей черной задницы»!

Джон совершенно расистски гоготнул и одобрительно хлопнул меня по плечу. На фоне КГБшники грузили чемоданы в РАФик, к нам подошла Амаана и чмокнула меня в щечку. Поздоровалась.

— Мы ночевали в снежной норе, — похвастался Леннон. — Нужно было сойти на какой-то богом забытой станции посреди тайги, а наши чемоданы уехали, не дождавшись нас. Без них ехать дальше было нельзя, пришлось ждать обратный поезд, мы с Амааной выкопали яму под деревом. Хорошо, что у нее нашлись спички, иначе мы бы замерзли насмерть!

«Секретка» в полусотне метров от вас этого бы не допустила!

— А потом, — когда мы забрались в автобус, продолжил Леннон. — Мы на снегоступах шли пять часов по лесу, обходя волчьи тропы, и вышли к реке, где нас встретил на лодке дедушка Амааны.

А спереди, по бокам и позади шли спецназовцы — целую роту к операции привлечь пришлось. Но Джону об этом знать не обязательно.

— Четыре часа по воде, потом — сутки на оленьей упряжке! — продолжил он делиться впечатлениями. — Но я не жалел ни секунды — я же мужик, а не какой-то золотой мальчик из Оксфорда! У меня с собой четыре толстые тетради с заметками, как только вернусь домой, я сразу же превращу их в книгу!

— Отличная идея, Джон, — одобрил я. — Если хочешь, я помогу тебе с изданием — мистер Уилсон теперь работает на меня, помогает заключать контракты с «Pearson Longman».

Леннон похлопал глазами и громко заржал:

— Этот напыщенный болван? Я и представить не мог, что он падет так низко!

Я хохотнул, показывая, что понял и не обижаюсь — целый посол у пятнадцатилетнего пацана на побегушках, это же и вправду смешно.

— Могу я воспользоваться твоей студией? — спросил он. — Я сочинил песню, и хочу записать ее как можно быстрее. Одолжишь своих музыкантов? И я бы хотел, чтобы ты сыграл на гитаре — у тебя отлично получается.

— С радостью, — с улыбкой кивнул я, радуясь, что палец зажил. — Сложная?

— Не сложнее других моих песен, — покачал он головой.

— Как назвал?

— «Imagine», — ответил он. — Она о том, каким прекрасным был бы наш мир, если бы человечество объединилось.

— Отличный посыл! — одобрил я и посмотрел на часы. — В десять?

— Не уверен, что смогу проснуться так рано — мы проделали долгий путь, — усмехнулся Леннон.

— Тогда в полдень, — кивнул я. — А теперь, извини, я вас покину — детям пора спать.

РАФик остановился, и под гогот Джона и хихиканье Амааны и покинул интуристов, пересев в «Москвич» и отправившись домой. Какая удивительная эффективность у КГБшных «ловушек».

Проснувшись субботним утром, покосился на часы — половина девятого. За окошком шел мелкий снежок, настроение — отличное! Наконец-то звезда свалит за Занавес и начнет приносить моей любимой Родине пользу. Надеюсь, «битломаны» всего мира никогда не узнают, из-за кого Леннон попросил группу немного отложить запись альбома Let it Be — в моей реальности его в январе 70-го записывали, а половину этого месяца Джон благополучно проторчал в Союзе.

Потянувшись, я сел в кровати и с улыбкой посмотрел на выключенный телевизор. Теперь эта штука гораздо полезнее! Прочапав по ковру, включил и сделал погромче, отправившись в ванную под первый в истории Советского телевидения выпуск «Музыкального ринга». Открыть передачу доверили Булату Окуджаве — мне эти мужики с гитарами не очень, но народ у нас бардов очень любит. Булат Шалвович в свое время пытался пойти на войну в семнадцать лет, но ему не удалось. Призвался после совершеннолетия, в 42-м, служил минометчиком, был ранен. Многое говорит о личностных качествах. В сентябре пластинку-гигант ему на «Мелодии» напечатали — народ расхватал стотысячный тираж за пару недель. Скоро вся страна запоет «Нам нужна одна победа», когда на экраны попадет «Белорусский вокзал», а пока подпеваем другому хиту:

— Ах, война, что ж ты сделала, подлая…

Позавтракав прибывшей аккурат к моменту моего выхода из ванной «доставкой» из местного «Потемкина», выключил телевизор, оделся и покинул квартиру ради очередного полного забот дня во имя Родины. На улице людно, и большую часть прохожих составляют радующиеся выходному дети. Торопятся заполнить катки, отдать должное пирожным из кулинарий и набиться в автобусы, которые отвезут их кататься на лыжах — комплекс еще строить даже не начали, но кататься ведь можно и без канатных дорог!

Прибыв на студию, обнаружил на репетиционной точке своих музыкантов. Без выходных пашут, трудяги, и я их об этом не просил — у нас же нормальный трудовой договор.

— Здорова! — поприветствовал я их. — Нам предстоит сложный день, товарищи, потому что Леннон вернулся из тундры с новой песней, которую ему не терпится записать. Придется помочь.

— А⁈ — подпрыгнул басист.

— Ага! — радостно подтвердил я и обратился к гитаристу. — Александр Иванович, извините, вы в сделку не входили.

— Очень жаль, — вздохнул он.

Мужики бессердечно гоготнули.

— Вы тоже, Никита Андреевич, — обломал я веселье клавишнику.

Гогот как отрезало — кто будет следующим?

— Обещаю придумать для вас соразмерную записи с Ленноном компенсацию нематериального свойства, — развел я руками. — Материальное все равно уже не влезет.

Теперь заржали клавишник с гитаристом, а остальные призадумались — это какого масштаба «компенсация» обломится, если она «соразмерна»?

— Все, — хлопнул я в ладоши, призвав к порядку. — За социалистическую справедливость порешали. У вас, Никита Андреевич и Александр Иванович, выходной, а вы, товарищи, побудьте здесь — Леннон обещал прийти к полудню. Я вернусь чуть раньше, а пока вас покидаю.

Хорошо, что мне не приходится существовать в условиях «нормальной» группы — такая штука как «запись с Ленноном, в которой участвуют не все» точно стала бы причиной проблем. А так мужики даже грустить особо не станут — так, ради порядка женам вечерам в жилетку поплачут на тему «не ценят», но нарвутся на кручение пальцем у виска и приказ «не страдать херней», потому что объективная реальность доказывает обратное: ценят, и еще как! У нас не все «народные» так живут, как мои ремесленники.

Когда я шел по коридору к двери с табличкой «Звукозапись», меня окликнул дядя Фёдор, он у нас на студии Первым отделом рулит.

— Доброе утро! — поздоровался я с ним.

— Проблема, — поведал он.

— Отстой, — расстроился я. — Большая?

— Андреев, который электромонтер, попытался японские «клавиши» спереть, — ответил дядя Фёдор.

— Идиот, — расстроился я еще сильнее. — Задержали?

— Конечно, — кивнул КГБшник.

— Спасибо, что сообщили, дядь Федь.

— Приказ же, — махнул он мне рукой и ушел.

Неприятно, но на предприятии не без «несуна». Но комбинация глупости, наглости и жадности, конечно, поражает — у тебя зарплата под три соточки, квартира, премии чеками, вокруг — толпы КГБшников и милиционеров, а ты все равно воруешь. Выкинув падшего электрика из головы, тихонько зашел в «Звукозапись». За стеклом «будки» Оля пыталась в очередной раз записать свой первый сингл. Сказать ей, что я его все равно пока в стол положу, пока она акцент не минимизирует до приемлемого уровня? А будет это очень нескоро! Не, пускай старается — это же полезно, ибо практика ведет к совершенству.

— Здравствуйте, Майя Владимировна, — шепнул я одетой в свитер с высоким воротником и брюки певице, сев рядом с ней на диванчик.

— Привет, Сережка, — улыбнулась она мне. — Проверяешь? — кивнула на будку.

— Просто время убиваю, — признался я.

И это тоже на благо Родины! Возможно.

С улыбкой покивав — не верит, блин — она поделилась мнением:

— Не девочка, а золото. Ей бы джаз петь — цены бы не было.

Приравнивается к похвале высшего ранга.

— Прогресс, — развел я руками. — Время джаза прошло. Так-то почитателей полно, и они останутся, но нам молодежь окормлять надо — хипари ведь перебесятся и станут нормальными людьми, часть из которых успешно встроится в коммерческие и правительственные учреждения, сохранив при этом любовь к Советской музыке. А если Оля будет джаз петь, ее за бугром будут считать «снежном негром» с соответствующим отношением — пожилых буржуев не переделаешь, они погрязли в снобизме и совершенно непробиваемы.

— «Снежным негром»? — хихикнула Майя. — Я запомню, — посерьезнев, продолжила. — Может в чем-то ты и прав, но джаз — живее всех живых.

— Джаз уже умер, а я еще не-е-ет, — пропел я.

Певица хохотнула, я продолжил:

— Вольно цитируя Никиту Сергеевича, земля ему пухом: «Джаз — это музыка негритянская». Во времена расцвета расовой сегрегации условный, крайне популярный Скриминг Джей Хопкинс, выступая в пафосном ресторане перед белыми людьми не мог в этом ресторане поужинать.

— Знаю, — кивнула она. — Полный абсурд.

— И в этом абсурде — вся суть актуально-царствующего поколения буржуев, — развел я руками. — А рок, несмотря на очевидные негритянские корни, популяризовали и развивают белые люди. От рока пожилые упыри тоже плюются, но он — хотя бы «белый» жанр, и, как ни странно, отношение к рокерам у них лучше, чем к джазменам. Ну и стадион джазом собрать сложнее, чем роком.

— Тоже верно, — вздохнула она. — Спасибо, что Лапина осадил.

— Это Екатерина Алексеевна, — покачал я головой. — Мне не по рангу властелинов телевизора осаживать, вон — отдельный канал пришлось строить, чтобы с ним не сталкиваться.

Майя рассмеялась.

— Вы знакомым не желающим считать себя советскими гражданами передайте, пожалуйста, что скоро в Израиль уехать не получится, — шепнул я ей. — Война там будет неизбежно. Если собираются — сейчас самое время.

— У меня таких знакомых нет, — закаменела она лицом. — Все, кто хотел, уже уехали.

Боится.

— Извините за неловкий момент, — покаялся я.

— Ничего, — простила она меня.

— Хватит, — скомандовал Оле звукореж.

Певица повесила наушники на гвоздик и вышла из будки.

— Привет! — помахал я ей рукой.

— А ты чего тут? — спросила она. — Делать нечего?

— Если будешь на меня злиться, твой английский лучше все равно не станет, — не обиделся я. — Семен Степанович, включите.

Он включил.

— Punctured bicycle On a hillside desolate… — после проигрыша полился очень хороший и мелодичный, но безбожно испорченный акцентом Олин вокал. [ https://www.youtube.com/watch?v=cJRP3LRcUFg&ab_channel=TheSmiths][The Smiths — This Charming Man].

Очень удобно воровать «глубоко гомосексуальные» песни, потому что, если заменить «бой» на «гёрл», «гомосексуальность» исчезает, а Оля получает хиты.

Я махнул рукой, звукач выключил.

— Скажешь, что из-за меня? — спросил я.

Певица потупилась — стыдно.

— Не парься, — успокоил ее я. — Все хорошо, полгода назад вообще слушать было невозможно, а сейчас просто царапается. Главное — это прогресс, и он у тебя есть.

— У меня английский еще хуже, — внесла лепту в утешение молодого дарования Майя. — А я его всю жизнь потихоньку осваиваю. У тебя вся жизнь впереди, не торопись, и однажды будешь собирать стадионы.

— Да, — грустно кивнула Оля.

Поднявшись с дивана, товарищ Кристалинская взяла певицу за руку и с улыбкой предложила:

— Пойдем, вокалом позанимаемся, — заговорщицким тоном добавила. — Я тебе такую историю расскажу!

— Нельзя такие вещи при третьих лицах говорить, — обиделся я. — Я теперь от любопытства не усну.

— Мальчикам такие истории слушать нельзя! — усилила Майя груз любопытства, и они покинули студию.

Оля на прощание не забыла обернуться и показать мне язык. Вредина!

— Затереть? — спросил Семен Степанович.

Пленки с Олиными попытками имеет ввиду.

— Конечно, — пожал я плечами. — В диапазоне от четырех до пяти часов, имею ввиду «через», приведу сюда Джона Леннона писаться.

— Интересно, — оценил предстоящую задачу звукач и ухмыльнулся. — У меня битломанов знакомых куча, от зависти изведутся.

— Карго-культ должен быть наказуем! — хохотнул я и посмотрел на часы. — Так-то успею, — поднялся с дивана и пошел в будку.

— Демо номер семь? — проехавшись на кресле — оно у него на колесиках — до шкафа с бобинами, уточнил он.

— Ага, — подтвердил я.

Решил в год по собственному «гиганту» выпускать — народу же Сережка нравится, будут рады. Отписав куплет, покинул «Звукозапись» и вернулся к музыкантам. Клавишник и гитарист успели свалить, а оставшиеся разместились за столом у окошка. Чай пьют. Под рассказ ударника о домашних делах налил себе кружечку и я:

— Пришел, значит, Васька домой вчера, че-то буркнул и в комнату шмыгнул. Люба сразу в панику — «курит!», — изобразил напуганное лицо.

Мы хохотнули.

— Ты, говорит, отец, иди поговори. Ну я постучался, ответа не услышал. Зашел, а он за столом сидит не с той стороны, где всегда. Типа уроки делает. Подозрительно!

Мы хохотнули снова.

— Говорю ему: «что с тобой, сына?». Он, понятное дело, «все нормально». Но я ж вижу, что не нормально. Подхожу, а он лицо воротит. Я его за плечо взял, выпрямил — куревом не пахнет, зато под левым глазом во-о-от такенный фонарь!

Поржали последний раз за историю. Ровесник мой у ударника сын, хороший пацан, созидательный и немножко бунтующий — не хочет по папиным стопам идти, а хочет стать математиком и программистом — в кружок изучения ЭВМ ходит.

— Говорю — откуда? А он мне, понятное дело, «о косяк ударился». Характер! — поделился отцовской гордостью. — Спрашиваю «а у косяка-то фонарь есть»? У него улыбка от уха до уха сразу: «а у него два фонаря!».

Так-то за такое на учет надо ставить, но зачем ребятам судьбы ломать?

— Я с ним, конечно, воспитательную беседу провел, — добавил ударник для меня. — Но если лезут — как сдачи не дать?

— Обязательно дать надо! — улыбнулся я. — Я с пацанами еще до всего этого за район ходил, имел успехи.

Мужики грохнули, и тут в студию зашли Леннон и Амаана.

— За работу, товарищи!

Глава 10

На студии мы проторчали весь день, и утром Амаана проводила Леннона до аэропорта. С собой он забрал пленку, свои тетрадки с записями, и, по докладам, глубокую печаль от расставания с якуткой. Ничего, уже через пару недель увидятся, на модном мероприятии в Монте-Карло. Оттуда певица в первые сольные гастроли и поедет. Как только Джон разведется, сыграют свадьбу. Степень восторга отечественных битломанов представить сложно, поэтому я и пытаться не стану!

Сегодня у Амааны выходной, заслужила, поэтому, проснувшись, я набрал КГБшную «справочную» и попросил мне отыскать номер поэта Андрея Вознесенского, который в эти времена, по собственным словам из интернета моей реальности, «молодой и наглый поэт». Меня, очевидно, это не смущает — я еще моложе и наглее. Да и где там «молодость», если Вознесенскому сейчас тридцать семь лет⁈

— Записывай… — дежурный товарищ продиктовал номер и спросил. — Ты же знаешь, что у нас здесь еще ночь?

— Ага! — заверил я его. — Спасибо.

Так, набираем полученный номер…

— Утром звони! — рявкнула на меня трубка.

Короткие гудки.

Не понял! А если, например, из Москвы-реки попёрли толпы людей-крабов, и я звонил товарищу Воскресенскому об этом предупредить? Набираем снова. Гудок. Еще один. И еще. Он что, голову под подушку спрятал?

— Вознесенский, — тоскливо ответил голос, поняв, что от назойливо трещащего телефона никуда не деться.

— Здравствуйте, — начал было я излагать цель звонка, но…

— Пошел н***й, мальчик! — поэтом мне такой возможности не дал.

Снова короткие гудки. Нет, не обижаюсь — товарищ решил, что ему не дают спать телефонные хулиганы. Можно подождать часиков пять-шесть и позвонить снова, уже бодрствующему Андрею Андреевичу, но поэты — натуры ветренные, свалит и ищи его потом по всей Москве.

Набираем, слышим короткие гудки — телефон выключил. Понять можно, прощать — не за что, но все равно обидно. Набираем другой номер.

— Здрасьте, товарищ капитан, — поприветствовал я дежурного. — Сергей беспокоит.

— А больше никакие школьники сюда и не дозвонятся, — не удивился он.

— Можете, пожалуйста, отправить пару товарищей на квартиру к поэту Андрею Андреевичу Вознесенскому? — спросил я.

— Задержать? — предложил дежурный.

— Нет, просто очень вежливо попросить включить телефон и принять короткий звонок. Жене товарища Вознесенского за беспокойство вручить коробку конфет, я потом сотрудникам их стоимость возмещу.

— Сделаем, — пообещал он. — Перезвоню.

Коротая ожидание, пожарил себе яишенку и принялся ее наворачивать, свободной рукой рисуя карикатуру о вреде курения: в условной конторе два мужика и одна дама сидят за столами с сигаретами в зубах и с возмущенными лицами смотрят на стоящего к ним спиной, высунувшегося в окно товарища. Текст такой: «Ему, видите ли, нужен свежий воздух. А мы из-за него должны простужаться, губить свое здоровье!».

Скоро утратит актуальность — ближе к лету примут новый закон, по которому курить в госучреждениях будет можно только в специально оборудованных местах, а некурящие товарищи будут получать оклад на пять рублей больше с обоснованием «ну они же на перекур не бегают». Падения акцизных сборов от табачной продукции не боимся — на общем фоне это нынче гроши. Чего, увы, не сказать об алкоголе — все еще немалая долю бюджета. Надо будет «социальный» музыкальный мини-фильм на эту тему снять, вдруг кто из-за него бухать бросит? Плюс одна счастливая семья — это уже очень много.

Телефон зазвонил как раз когда я помыл посуду и протер за собой стол. Тяжело без Вилочки — с ней этим заниматься приходилось через день, и это — самая маленькая из причин по ней скучать. Вчера вечером по телефону долго разговаривали, но это ведь совсем не то.

— Ткачёв.

— Можешь звонить, — сообщил товарищ майор.

— Спасибо, — поблагодарил его я и набрал поэта.

— Вознесенский! — в этот раз голос был гораздо бодрее.

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, это вас Ткачев Сергей беспокоит, — представился я. — Извините, что так поздно — забыл, что в Москве ночь.

После некоторой паузы Вознесенский соврал:

— Ничего, я все равно уже проснулся.

На заднем фоне послушалось женское «Кто?» и глухой — трубку рукой прикрыл — ответ: «Внучек».

Это жена Андрея Андреевича, Зоя Борисовна Богуславская. Общее место — у них тоже разница в возрасте в женскую пользу.

— Это хорошо, — проигнорировал я прозвище — а я разве не «внучек»? — и одобрил ранний подъем. — Я к вам по какому вопросу — показывали мне тут ваш «Авось», страшной силы годнота. Давайте его в рок-оперу масштабируем?

— А… — залип он и задумчиво спросил. — А так можно?

«Андрей, нужно соглашаться!» — проявилось на фоне рациональное женское начало в виде Зои Борисовны.

— Конечно можно, если дописать сцены и арии. Приглашаю вас приехать погостить в город Хрущевск, напишете либретто. Музыка, понятное дело, с меня. Зоя Борисовна, если не занята, пусть тоже приезжает — у нас тут красиво, заводов много.

Вознесенский сдавленно хрюкнул и заметил:

— У нас заводов везде много.

— Согласны? — задавил я порыв толкнуть монолог о важности производственного сектора экономики.

Мне хлеба не надо, поагитировать дайте!

— А у меня есть выбор? — не удержал он горькой иронии.

— Конечно! — возмутился я. — Соглашаетесь — будете издаваться чаще. Нет — я оформлю авторские права через Минкульт, напишу музыку и либретто сам, но тогда в программках и на пластинках первой Советской рок-оперы, — немножко надавил голосом, чтобы помочь оценить значимость. — Будет мелкая, невзрачная надпись «по мотивам поэмы А. Вознесенского». За «мотивы» вам выплатят тысячу рублей, а в печать попадать будете примерно с той же периодичностью, как сейчас.

— Я могу подумать?

— Конечно, — одобрил я. — Часа через четыре вам перезвоню, решение узнать. Билеты, размещение, питание — все за счет принимающей стороны. До свидания.

Положив трубку, потянулся и пошел в кабинет. Открыв упаковку нотной бумаги, до обеда записывал аранжировки «Юноны и Авося». Готово! Вознесенскому дам месяц времени на написание либретто. Будет прокрастинировать — полезу помогать. Ох расстроится — я бы точно расстроился, если бы малолетка в мою поэзию полез. Хорошо, что я не поэт и даже не прозаик!

Сложив листочки с нотами в папку, переместился за машинку, и, стараясь поменьше напрягать палец — играть-то уже можно, но жать на тугие клавиши немножко больно — принялся «настукивать» сценарий Пинк Флойдовского «The Wall». Сразу «бахнем» и фильм, и пластинку, потом раскадровки нарисую и напрягу мистера Уилсона съемками в Британии. «Режиссерить» не буду — нафиг, не хочу в цитадель к лайми, вдруг полонием отравят и скажут, что это дед Юра сделал. А подтяну-ка я в режиссеры Ридли Скотта, он в эти времена один черт ничем толком не занят. Хороший дед, в упор не понимаю, почему у него столько кассовых провалов.

Жаль, что не догадался «Иисус Христос — суперзвезда» спереть, но чего уж теперь. Когда за окном стемнело, я посмотрел на часы. Ага, пора.

— Вознесенский.

— Еще раз здравствуйте, Андрей Андреевич. Вы согласны?

— Согласен, — подтвердил он.

— Класс! — обрадовался я. — Зоя Борисовна с вами?

— Со мной.

— Когда сможете вылететь?

— Послезавтра. Когда билеты ждать? — отзеркалил он мой деловитый тон.

— Да ну эту бюрократию, — фыркнул я. — За вами товарищи заедут, довезут и на самолет посадят. Спасибо, Андрей Андреевич. Еще раз извините, что среди ночи разбудил.

— Ничего, — вяло откликнулся он. — До встречи.

И положил трубку. Норм, можно возвращаться к «Стене». В идеале в нее Леннона с Маккартни подтянуть было бы круто, но фиг его знает, получится ли. Но в эпизоде Джон сняться точно согласится, он как для выросшего в капитализме очень отзывчивый парень. Амаану к агитации привлекать не буду — у нее симулякр завязан на самодостаточности: ей от Леннона кроме самого Леннона ничего не надо, и пусть так остается.

Подравняв содержащую треть сценария стопочку на краю стола, выключил свет в кабинете, сходил на кухню, где сварил пельменей, щедро полил их сметаной, посыпал перцем, разрезал на четвертинки две луковицы и столько же помидорок. А че, хлеб кончился? Чертыхнувшись, прямо в майке, трусах и тапочках вышел на лестничную площадку. Постучав в дверь напротив, виновато улыбнулся дяде Семену:

— У вас чисто по-соседски пары кусочков хлеба взаймы не найдется?

Хрюкнув, он сходил вглубь квартиры и вынес мне краюху «Бородинского»:

— Можешь не отдавать.

— Спасибо за доброту, — поблагодарил я и вернулся домой.

Нарезав хлебушек, составил ужин на журнальный столик и включил телевизор. Время смотреть «Время»! В череде рекордных удоев и перевыполненных планов мелькнула внешняя политика:

— Под давлением США страны блока НАТО приняли решение увеличить военные расходы на один миллиард долларов. Эти деньги будут потрачены на закупку вооружений в США — очередная демонстрация того, как Американское оружейное лобби выжимает из своих сателлитов все соки.

А Франции норм? Да, Франции норм — а ну как проклятые коммуняки танки на Париж двинут? Расстраиваясь от несовершенства мира, доел пельмешки и скоротал время перед отбоем, нарисовав тематическую карикатуру с пожилым американским генералом, который «выжимает» отдающего ему честь генерала во французской форме, на выходе получая золотые монетки:

Документалку про де Голля во Франции по телеку крутили, причем пробивали это не социалисты, а капиталисты-центристы, которые не хотят, чтобы бюджет родной страны тратился на закупку снарядов в США, а тратился на закупку у местных капиталистов. Денег за документалки и «политинформацию» я не беру — показывайте на здоровье! В документалке, в частности, были такая цитата генерала: «Франция была душой христианского мира, или, как мы сказали бы сегодня — душой европейской цивилизации. Я сделал все, чтобы воскресить ее. (…) Я сделал все, что мог. Если надо смотреть, как умирает Европа — давайте посмотрим. Это ведь случается не каждый день.».

Вот мы с соотечественниками и будем смотреть, прямо из первых рядов — сидя на Железном Занавесе. Подбросить поленьев пока не выйдет, потому что для этого надо ввергнуть в хаос весь Ближний Восток с кусочком Африки. Жалко людей. Да и смысла нету — Европа пока беженцев принимать так охотно не станет, нужно подождать лет пятнадцать-двадцать, вот тогда может и выгореть. Но не хочу — Каддафи жалко, при нем Ливия процветала. Пофигу, за неактуальностью пока отбрасываем.

Так-то все идет неплохо — это повышение расходов продавили на фоне жутких проблем слабеющего гегемона, и всем понятно, что он так затыкает дыры в собственном бюджете. Мир-то уже изменился, и меняться продолжит, так что можно робко надеяться, что старушка-Европа в какой-то момент терпеть все подряд откажется. Не будет Афгана — не будет и повода для нового витка холодной войны, а значит дальнейшие вливания в американскую военку придется и дальше «продавливать». А скоро война и нефтяное эмбарго, что только усилит желание пиндосов доить сателлиты, которым и без этого будет плохо — трубу-то дед строить уже передумал, вместо нее в бюджет заложены конские средства на строительство катеров. Придется раскошеливаться, дорогие европейцы, тут вам не там. Словом — запасаем поп-корн и ждем.

А я ведь снова пропустил зарядку! Нехорошо — очень важно для личного душевного покоя соответствовать высоким Виталининым стандартам. Живот полный, но мне же пятнадцать и я — идеально здоров, а значит можно пойти поплавать в бассейне. Сняв трубку телефона, позвонил охране, затем — в ДК. Отыскав в шкафу плавательную шапочку — настоящая Советская резина в полсантиметра толщиной! — трусы, полотенце и сменную одежду. В ванной добавил к инвентарю мочалку, мыло и шампунь. Готов!

Короткая поездка по почти ночным, безлюдным улицам городка с неизменным любованием многочисленными сияющими окошками, и я вошел в Дом Культуры, встретив тут дядю Женю — он сегодня дежурит — и Александра Викторовича, семидесятилетнего сторожа. Пенсионеров в Хрущевске немного, поэтому на такие вот должности мы нанимаем товарищей из совхозов. Утром его и его коллег увезет по домам служебный автобус. А что поделать, если по штатному расписанию сторож положен? Комсомольцев нанимать? Так они сразу «бухичи» устраивать начнут, в детских садах и школах-то дежурных КГБшников не сажаем, смысла нет. А вот дедушки в этом плане гораздо надежнее: они же фронтовики, и после вводной лекции от настоящего КГБшного полковника — Олиного отца — о важности бдительности в особо стратегическом городке совершают настоящие подвиги, отказываясь от возлияний на рабочем месте. А дома наверстывать мешают бабушки, так что социальная значимость налицо. Я даже тут супер полезный и продуманный!

— Здравствуйте, товарищи, я чуть-чуть поплавать, — показал им авоську с инвентарем.

Дядя Женя ограничился ответным приветствием, а вот дедушка смущенно попросил:

— Только это, осторожней будь, а то сломаешь чего, а мне потом отвечай.

— Если сломаю — понесу всю полноту ответственности, Александр Викторович, — пообещал я и пошел в раздевалку.

Дом Культуры был непривычно тих, мои шаги по выложенному каменно-мраморными плитами полу гулко раздавались по коридорам, а на душе царила светлая грусть из-за долгой разлуки с любимой. Вспоминаю ее, и руки чешутся — так хочется потрогать за все интересные и особо интересные места. «Неинтересных» мест у нее нет! Подростковое либидо, уймись — у нас здесь спорт.

Переодевшись и ополоснувшись в душе, вышел к бассейну и плюхнулся «бомбочкой» в приятно-прохладную, немножко щекочущую ноздри запахом хлорки, воду. Вынырнув, крякнул от удовольствия и принялся плавать брассом туда-сюда, иногда переходя на кроль и корявый баттерфляй ради увеличения физической нагрузки. Плаванье — это огромная польза для здоровья, и при этом оно не напрягает организм. Для пожилых и лентяев лучшей физкультуры не найти.

— Купаешься?

Вопрос заставил меня растеряться и хлебнуть водички. Откашлявшись, я повернулся на звук и увидел спускающегося по лестнице, одетого в синие плавательные трусы и такую же как у меня, зеленую, с резиновыми «цветочками», шапочку деда Юру. Левая половина тела обожжена, на правом боку, сзади — зарубцевавшийся шрам. Непросто экспресс до трона и радикальные реформы Андропову дались.

— А ты как здесь? — удивился я.

Дед окунулся с головой, вынырнул, потряс головой и улыбнулся:

— Так экономическая зона. Будем с японским премьером и Эйдзи Тойодой первый камень автозавода закладывать.

Стеклянный глаз вынул — техника безопасности, надо полагать, поэтому улыбка прямо жуткая. Но это для непросвещенных, я-то точно знаю, что Андропов — добрейшей души человек.

— Прикольно, — оценил я. — А на Сахалин поедешь?

— Не, это уже Косыгина вотчина, — ухмыльнулся он и предложил. — Наперегонки?

— Давай! — я не был против и доплыл до мелкой половины бассейна.

Я на дорожке номер три, дед — на первой. Встали у бортика, он отсчитал, и я рванул вперед кролем. Дедушка поплыл брассом, естественно, оставаясь далеко позади меня.

— Притча про кролика и черепаху здесь не работает! — обернувшись, подколол я его.

— Кто знает? — философски спросил он. — Впереди еще половина дистанции.

Хмыкнув, я поплыл дальше, и тут из-за корзинки с плавательными снарядами выскочил здоровенный мужик с татуировкой Сталина на груди, в трусах и плавательной шапочке. Пробежав по бортику, он сиганул в воду и вынырнул передо мной, натянув на лицо ухмылку с посылом «не пройдешь».

Я попытался сменить дорожку, но дедов охранник деликатно схватил меня за руки.

— Так нечестно! — пожаловался я.

Проплывающий мимо меня Андропов ухмыльнулся:

— Привыкай к большой политике!

Глава 11

Дед чисто по-родственному заночевал в моей квартире и не погнушался зайти с утра, чтобы меня растолкать.

— Я рад, что ты приехал в гости, — пробурчал я и потер глаза. — Но в половину седьмого утра-то будить зачем?

— Я в твои годы вставал с петухами, — Андропов остался безжалостен.

— Ты пожилой и всю жизнь работал в органах, — простил его я. — Поэтому у тебя атрофированная эмпатия. Я это понимаю и не обижаюсь.

Махнув на меня рукой, дед ушел из комнаты. Нужно одеваться — просто так бы не разбудили. За завтраком он поделился хохмой:

— Либеральные республиканцы собираются выдвинуть для участия в досрочных выборах — они на ноябрь назначены — негра. Эдвард Брук — действующий сенатор от штата Массачусетс и бывший генеральный прокурор. Автор Акта о гражданских правах трехлетней давности.

— Какой образцово-показательный, призванный показать своим братьям, что их голоса слышат в Белом доме, чернокожий, — умилился я. — Он же первый чернокожий сенатор и генпрокурор, правильно?

— Правильно, — с улыбкой кивнул дед. — А теперь у него есть отличный от нуля шанс стать первым черным президентом. Но эти шансы невелики.

— Негры потупее может и порадуются за своего «брата», — кивнул я. — Но остальные будут понимать, что им кинули подачку вместо реальных изменений в обществе. Про белых и говорить нечего, особенно южные штаты. Как сверхдержавой может править нигер? Это же невыносимо!

— Я с тобой согласен, — хохотнул дед, поедая идеологически вредный продукт — бекон.

Диета у него теперь не такая строгая.

— Чисто ради картинки наберет процентов шесть и будет грустно вздыхать: «общество еще не готово». Я бы поставил на демократов — республиканцы за последние пару лет совершили очень много ошибок, и элиты могут попытаться, так сказать, перезапуститься.

— А чем либеральные республиканцы отличаются от других? — спросил я.

— «Неуд» тебе по политической подготовке, — осуждающе ткнул он в мою сторону вилкой.

— Несправедливо! — возмутился я. — Главное — знать базу: там сидит крупный промышленно-банковский капитал, который хочет нам зла и прячется за симулякром демократии в виде потешной борьбы двух театральных трупп, которые в свою очередь делятся на группы поменьше.

— Я тебе материалы пришлю, — пообещал дед. — Оно, конечно, симулякр, но нам приходится с ним работать.

— Ладно, — смирился я.

— Либеральные республиканцы — это группировка, обслуживающая интересы Северо-Востока и промышленных штатов Среднего Запада, — объяснил он и выжидающе посмотрел на меня.

— Значит богачи с Уолл-Стрит и промышленный капитал, — пожал я плечами. — Второе неизбежно связано с прикормленными профсоюзами. На бедствующие фермерские штаты им плевать — наоборот выгодно, потому что разорившиеся фермеры превращаются в пролетариев, увеличивая безработицу и позволяя платить рабочим поменьше.

Кивнув, Андропов продолжил:

— Их номинальный лидер — Нельсон Рокфеллер, губернатор штата Нью-Йорк. В программе у них популистский таран в виде бесплатной медицины — на этой теме еще Кеннеди к власти пришел, а воз и ныне там — и схожая с японской или французской политика государственного регулирования.

Еще один проверяющий взгляд.

— Давать кому надо денег из бюджета, — расшифровал я.

Ухмыльнувшись, дед кивнул:

— Еще одним популистским тараном выступает бесплатное профессиональное и высшее образование. Эдвард Брук уже вовсю раздает интервью о том, что никаких погромов не будет, если каждый чернокожий будет иметь образование и работу — со вторым помогут государственные инвестиции в рабочие места.

— А где тут «либерализм»? — удивился я. — Если это социализм.

— Это вранье, — поправил дед. — Предлог для перераспределения финансовых потоков другой части элит. Популизмом для более разумных избирателей является обещание сбалансировать бюджет.

— Не осилят, — пожал я плечами.

— Не осилят, слишком велики аппетиты, — согласился Андропов. — И после выборов первый чернокожий президент в истории под благими предлогами отвяжет доллар от золота, предупредив заранее всех, кого нужно.

— И не предупредив сателлиты, — кивнул я. — У них у всех долларов очень много, и им придется это терпеть, — убрав со стола, я потянулся. — Хорошо, что соцблок живет в рублях!

— Пока не живет, — хохотнул дед, и мы пошли одеваться.

В подъезде нынче людно — на каждой площадке по паре КГБшников, на улице — две «буханки», две милицейских и две КГБшных «Волги». Все набиты сотрудниками. А вот эта «буханка» — наша студийная, с телевизионщиками.

— За мной тоже такая толпа будет ходить, когда подрасту? — поморщился я.

— А тебе зачем? — пожал плечами Андропов. — Ты же заговоренный.

— Сплюнь, — попросил я.

— Мракобесие зашевелилось? — он с хохотом потрепал меня по плечу. — Поехали, а то у колхозников каравай стынет.

— Агитку снимать? — догадался я.

— Генеральному секретарю коровники да свинарники без внимания оставлять никак нельзя, — подмигнул он уцелевшим глазом, и мы забрались в «Волгу». — Вези через промзону, Вась, — скомандовал водителю и посмотрел на меня. — За хозяйство-то краснеть не придется?

— Вся суть чинуш, — ехидно ощерился я. — По стране проблем непочатый край, а агитки снимать мы в образцово-показательные места ездим.

— Жалеешь, значит, дедушке образцовости и показательности? — изобразил он печаль.

— Все твоё, царь-батюшко, — налегая на «о» ответил я. — И поля, и леса, и речки, и рыба в них. Народ у нас тут трудолюбивый, набожный, провокаторов сам на вилы подымает. Живем мирно, хлеб маслом мажем, да с соседями через Амур торговлишку множим.

— Не аутентично, — оценил Андропов.

— Просто стилизация, — улыбнулся я.

— Это что тут будет? — спросил он, указав на бывший пустырь, которой ныне обнесли забором и забивают в землю сваи.

Американцы, после оглушительного успеха кино про поросенка подмахнули договор на производство кукол и пообещали подогнать оборудование не позднее лета, поэтому пришлось инициировать строительство корпусов.

— Куклы «Барби» будут лить, — ответил я. — Не знал?

— Я за Хрущевском не слежу, — развел он руками. — Это же твоя вотчина, а значит можно быть за нее спокойным. Рассказывай, какие у вас тут прорывы.

— Научная группа под руководством доктора (недавно докторскую защитил) Синицына почти доделала прототип Видеомагнитофона Домашнего — 1. Прототип кассеты уже давно готов, в лабораторных условиях аудиовизуальная дорожка записывается и воспроизводится в очень приличном качестве. С прототипом пойду к япошкам из JVC.

— Иди, — благословил дед.

— Приставка новая, считай, готова, — продолжил я делиться новостями науки. — Завод остановили на переделку конвейерных линий на новые задачи, давненько уже, по плану должны в апреле новую продукцию начать штамповать.

— В конце марта, значит, — улыбнулся Андропов.

— Запустят с классическим коммунистическим опережением плана, — улыбнулся я в ответ. — Еще компактный проигрыватель аудиокассет в Японии штамповать начали, вот такого размера, — показал деду размеры оригинального «Волкмена». — С прищепкой, чтобы вешать на ремень. Исполняется в желтом, оранжевом и синем цветах, потому что позиционируется в качестве придающего индивидуальности, стильного молодежного аксессуара.

— Не больно-то много индивидуальности в трех цветах, — хмыкнул дед.

— Главное потребителям об этом не говорить, — хрюкнул я. — Японцы предлагали сделать солидный серый корпус — типа как у диктофонов, позиционируя плеер как серьезную технику для взрослых людей. Какую-то часть партии для внутреннего рынка они серой все равно — японцы очень закомплексованные, многие побоятся вешать на ремень легкомысленно-желтый предмет.

— Ты в том направлении лучше разбираешься, — выразил доверие Андропов. — Игорь второго февраля приедет, введешь его в курс дела.

— Обязательно! — обрадовался я скорому появлению родственника.

Чуть спокойней на душе будет.

— Из крупного — всё, — закончил я хвастаться. — Развиваемся, масштабируемся, запускаем протуберанцы по всему Дальнему Востоку.

— Запускай и дальше, — одобрил дед. — Мы тобой довольны — одно подшефное фонду село обеспечивает экономическое процветание всему району, очень удобно.

— Вся страна на мне держится! — иронично заявил я. — А вы там в Кремле чаи гоняете и ждете, пока я все за вас сделаю.

— Скорее так — гиперактивный внучек ураганом проносится по стране пребывания, а мы потом перевариваем прибавку к Соцблоку, — хохотнул он.

— Какие-нибудь глобальные документы планируются? — спросил я.

— Чисто экономические, — кивнул дед. — В сентябре саммит проведем, название товарищ Бяо предложил: «Один пояс — один путь», от Шанхая до Берлина, мол, как когда-то Великий Шелковый путь. В Варшавский блок китайцев с корейцами брать нельзя — у них нерешенные территориальные вопросы, а вот Вьетнам в свое время примем.

— Японцы от этого расстраиваются? — спросил я.

— Шлют осуждающие попытки СССР устанавливать свои порядке в Тихоокеанском регионе дипломатические сигналы, — ухмыльнулся дед. — Когда свободные экономические зоны начнут давать продукцию, японские партнеры начнут выражать свое недовольство тем, что часть продукции их заводов экспортируется на закрытые санкциями рынки и брезгливо покупать у нас корейско-китайские товары.

— Понимаю, — хохотнул я.

— Они же понимают, что им азиатских колоний никогда не видать, — добавил обоснования дед. — Варианта тут два — либо дождаться, пока регион ляжет под США и конкурировать с ними за рынки, либо — как сейчас, демонстрировать недовольство, но торговать практически на монопольной основе через наше посредничество.

— Прагматично, — оценил я и спросил. — А соцблоку можно будет нефтью из «Дружбы» после введения эмбарго торговать?

— Конечно, — пожал плечами дед. — Здесь жадничать смысла нет — рынок огромный, на всех хватит.

За окном машины медленно светлело покрытое обещающими снегопад тучками небо, едущие впереди нас машины кортежа поднимали с дороги снежную пыль, мешая разглядеть прячущиеся в сумраке деревья, но подсвеченный указатель «совхоз „Красный амурец“ 1 км» было видно четко. Хороший выбор, потому что неделю назад закончилась его «реновация» — все жители переехали в кирпичные, центрально отапливаемые, оснащенные водопроводом и канализации домики «Потёмкинского» образца. ДК подвергли ремонту фасада, а тамошнее свиноводческое хозяйство начало работать почти с моментом начала строительства Хрущевска и ныне поставляет в государственные и кооперативные точки края до тысячи «вьетнамских тушек» в месяц. Еще там у нас теплицы с помидорами и огурцами — тоже центрально отапливаемые.

— Про важность увеличения мяса рассказывать будешь? — предположил я.

— Достигло пятидесяти одного килограмма на душу населения, — похвастался Андропов.

— Это хорошо, — порадовался я за народ. — Я килограмма три в неделю сжираю, повышаю статистику как могу.

Хохотнув, дед для порядка пояснил:

— Что твое обжорство, что твои поросята — это статистическая погрешность на общем фоне комплексной, государственного масштаба работы.

— Я понимаю, — так же для порядка кивнул я.

Любят эти пожилые поучать.

Въехав в совхоз, миновали пару улочек…

— Пустые палисадники режут глаза, — выкатил мне претензию дед.

— Растения пали жертвами насильственного перехода в достойные пролетария второй половины двадцатого века бытовые условия, — не смутился я. — Оп — и из без пяти минут палеолита в «золотой миллиард»! — хохотнул. — Прикольно же!

— Прикольно, — улыбнулся Андропов.

Совхозники встретили нас у новенькой, трехэтажной, кирпичной конторы. Типовой двухэтажки нам не хватает — слишком велика торговая нагрузка. Бабушки с караваем «фальстартанули», и камерам удалось застать только концовку приветственного ритуала. Ругаться никто не на кого не стал — в эфир пойдет минуты три, а снимать будут еще много.

Андропов откусил каравай, повеселил бабушек парой шуток, поручкался с совхозной верхушкой, и нам пришлось пересесть в РАФик — директор, парторг и главный местный торговик поехали с нами, а значит пришлось посадить в салон и парочку охранников.

На фоне свинарников дед действительно поговорил на камеры о пятидесяти одного килограмма на душу населения — «приналяжем и к 75-му поднимем до шестидесяти пяти!», после чего наградил персонал медалями «За трудовое отличие», а директора — медалью «За трудовую доблесть». Не забыл Андропов и прогуляться по свинарникам, немного запачкав лакированные туфли и демонстративно дыша полной грудью, показывая насколько комфортно себя здесь чувствует. И даже свинку с улыбкой почесал наш кровавый диктатор!

После этого мы отправились к тепличному комплексу.

— Количество теплиц по всей стране за последний год увеличилось почти в двадцать раз! От лица Партии и Правительства ЦК КПСС я бы хотел поблагодарить откликнувшихся на призыв Родины колхозников и совхозников…

После вручения наград посетили образцово-показательное домохозяйство многодетной семьи Ивановых.

— А здесь, Юрий Владимирович, у нас кролики.

— Кролиководство нынче в моде — куда не приеду, везде мохнатые уши торчат, — подпустил шутку с КГБшным оттенком Андропов.

— Так они и на мясо, и на мех, — пояснил глава семьи. — Димка-кооператор шкурку по три рубля забирает, а мясо мы сами едим — на семерых суп сварить тушка как раз и уходит. А пойдемте я вам мотоцикл покажу — нам как многодетной семье транспорт положен…

Закинув совхозное начальство в контору, мы доехали до соседнего населенного пункта. Здесь Андропов поговорил на фоне овцеводческого хозяйства:

— Втрое выросло количество овцеводческих хозяйств, на двести четыре процента увеличилась выработка изделий из овечьей шерсти…

Специализирующейся на индейках птицефабрики:

— Разведение птиц мясных пород станет одним из приоритетных направлений в плане развития сельского хозяйства на 1971-й год…

И заглянул в красующийся сносящим башню неподготовленному туристу ассортиментом сельмаг:

— Обеспечение товарного изобилия в колхозных и совхозных магазинах всех уголков нашей большой Родины — одна из важнейших задач!

По пути в третий совхоз я спросил:

— А ты разве не мог это все где-то ближе к Москве отснять?

— Мне просто интересно посмотреть на то, что ты тут наделал, — улыбнулся он. — А съемки, так сказать, побочная задача для экономии времени.

Основой процветания здесь служат молочные фермы и здоровенный молокозавод, который варит сыры, масла, сгущенку, карамель, сливки, кефир и все остальное:

— Потребление молока и молочной продукции достигло трехсот двенадцати килограммов на человека…

По совхозам мы мотались добрую половину дня, в целом неплохо проведя время за разговорами наедине и с совхозными товарищами. По пути в Хрущевск, глядя на начавшие сыпаться с неба снежинки, я сочувственно вздохнул:

— Какая у тебя скучная работа!

— Передумал в Генеральные секретари идти? — хохотнул он.

— Нас свинарниками не запугаешь! — заявил я. — Тем более что я по деревням и сейчас дай боже сколько мотаюсь.

— Поедешь со мной первый камень закладывать? — спросил дед. — Послезавтра.

— Ко мне послезавтра поэт Вознесенский приезжает, — расстроился я.

— Подождет, не маленький, — успокоил меня Андропов. — Но извиниться потом не забудь. Поэты — они обидчивые, сочинит потом эпиграмму про тебя.

— А сейчас у нас какие планы?

Дед приоткрыл окно, и с морозом ворвался громкий звук вертолетного двигателя. Кортеж синхронно остановился, и на дорогу приземлился армейский Ми-8.

— Полетели, с Владимиром Федоровичем чаю попьём в штабе округа, — пригласил меня Андропов.

— Небезопасно в снегопад-то, — заметил я.

— Меньше десяти покушений, а ты уже про безопасность задумываться начал! — хохотнул он. — Взрослеешь, Сережка!

Глава 12

«Чаепитие» с генералитетом шло отлично: хитрые Андроповы пили сильно разбавленную водку — актуально для деда — и сок — это для меня! — а генералитет синячил как положено. Ивент происходил в головном Хабаровском «Потёмкине», за счет принимающей стороны — служивые товарищи на самом деле скинулись и как положено заказали очень специальное обслуживание на целый вечер. Восемь тысяч семьсот два с половиной рубля депозита получилось, по категории «тяжелый совковый люкс»: под песнопения фольклорного цыганского кружка товарищи генералы наливались «Столичной», закусывая ее ложками черной икры, осетром, отрезали куски от запеченного целиком вьетнамского поросенка и прибывших из Италии сыров.

По атмосфере — что-то среднее между свадьбой и корпоративом: народ веселится, пляшет с женами — своими и соседних генералов — и соревнуется в длине и красивости тостов во славу Красной армии и товарища Генерального секретаря. В «президиум» — за стол Андропова, стоящий в глубине зала, мне нельзя, поэтому сижу в середине зала. По правую руку от деда сидит Владимир Федорович Толубко, по левую — Самые Важные местные генералы.

Рядом со мной сидят начальник нашей воинской части — Виталий Андреевич Сучков — и приехавший по каким-то международно-военным делам корейский генерал Чхун Сим. Первый нервничает и старается пить поменьше — он-то полковник, а тут всё в непосредственном и опосредованном начальстве, а главное — САМ. Второго мне, подозреваю, подсадили потому что я знаю язык, а еще это очень почетно. Хорошо накатив, поначалу старавшийся молчать и вежливо улыбаться Чхун Сим раздухарился, ослабил галстук, повесил фуражку на спинку стула и принялся влажно мечтать о захвате южной части страны:

—…прорвав оборону предателей у Чхорвона и уничтожив дальнобойной артиллерией ПВО противника, мы сможем сбросить десант на оккупированный проклятыми капиталистами Сеул!

Довольно душный сосед на самом деле, но придется это терпеть. Стоящий за спиной корейского генерала корейский полковник — даже не кушает, бедолага, уделяя все внимание помощи начальнику — наклонился и что-то шепнул на ухо Чхун Симу.

— Я знаю, дурак! — отмахнулся тот от него. — К моменту, когда мы двинем наши войска через проклятую 38-ю параллель, план успеет измениться тысячу раз!

Ясно, он мне немножко секретные вещи рассказывает.

— И это — сам внук товарища Андропова! — добавил Чхун Сим. — И его доверенные товарищи. Ты сомневаешься в их способности сохранить секрет?

Корейский полковник извинился перед нами низким поклоном, и мы его простили.

— У капиталистов только один путь удержаться у власти, — поддержал я разговор. — Как можно глубже погрузить свой пролетариат в общество потребления, выставляя в качестве витрины безликих идолов и мертвое сияние неона. Американцы помогут южным предателям, и ваши оболваненные пропагандой соотечественники начнут мягчать: сытая жизнь, в которой главным стремлением становится увеличение личного уровня потребления, делает человека слабым. Это — долгий процесс, но после того, как мы получим пару поколений чистых потребителей, освободить и перевоспитать их будет гораздо легче, чем сейчас, когда еще жива память о прошлой войне. Однажды ваш сын, товарищ Сим, будет в числе тех, кто поднимет флаг Истинной Кореи над Сеулом.

— Выпьем за это! — возрадовался корейский генерал.

Мы выпили, и тут в зал быстрым шагом зашел один из охраняющих деда КГБшников. Аккуратно огибая танцующих медленный танец людей, он подошел к Андропову и с полминуты шептал ему на ухо.

Поблагодарив сотрудника кивком, дед успокаивающе кивнул на мой вопросительный взгляд — все нормально, мол. Проводив взглядом идущего к выходу «дядю», я не совладал с любопытством, извинился перед корейцем и догнал КГБшника у входа, поймав его за рукав.

— У меня допуск как у деда! — с улыбкой похвастался я ему. — Что случилось?

— Евреи четыре «Фантома» вглубь Египта отправили, — поделился он новостями. — Три ПВО сбили, четвертый по командному пункту у Каира отработал.

— Наши? — спросил я.

— ПВО — наше, — с улыбкой кивнул он. — Командиры — арабские.

— Там же «прекращение огня»?

— Так это оно и есть, — хмыкнул КГБшник. — Когда меньше сотни снарядов в день летит.

— Спасибо, — поблагодарил я и вернулся за стол, тут же и с огромным удовольствием растрепав соседям о победе русского оружия над американским.

Новость разлетелась по залу в мгновение ока, и через пару минут к деду начали подходить группки по три-четыре генерала за подтверждением. Осуждающе посмотрев на меня, Андропов был вынужден объявить это во всеуслышание, заодно пообещав награды расчётам ПВО.

Так-то дежурная ситуация — наши все время то тут, то там что-то вражеское сбивают: СССР же нормальный империалистический хищник с соответствующими геополитическими интересами, за которые, увы, иногда погибают и наши соотечественники. Ничего не поделаешь — неизбежное зло.

Кореец воспользовался возможностью и принялся травить байки о том, как командовал зениткой во время Гражданской войны. Не меньше чем на звание Самого Великого Героя, если верить его рассказам, насбивал — натурально сотни.

Чаепитие закончилось глубоким вечером, и ночевать пришлось остаться в Хабаровске — дед хочет потаскать меня за собой еще немного. Может это сигнал такой — вот, мол, дела всего региона — Дальневосточный округ теперь на карте называется — внуку передаю, если что — к нему обращайтесь? Я не против — мне страной и ее кусочками рулить нравится!

* * *

С утра мы сели в самолет и полетели аж в Магадан.

— Можно мне фотосалон «Заря» посетить? — попросил я. — Там порнограф глухонемой из Одессы работает, исправляется.

— Первый охотничий трофей? — улыбнулся дед.

— Немножко ностальгии, — подтвердил я. — Насколько забогатели наши нелегалы?

— До личного острова пока не доросли, — развел он руками. — Но уже заметны и обрастают связями.

— Рекомендую прибегнуть к опыту англосаксов по подсаживанию китайских товарищей на опиум, — предложил я. — На качественно новом и циничном уровне. Могут ли наши ученые запихнуть таблеточный морфий в оболочку, обеспечивающую пролонгированное действие?

— Не знаю, — покачал головой дед. — Но озадачу. Продолжай.

— Оболочке нужно торговое название. Я бы предложил «Contin» — типа продолжительный. Очень хорошо будет смотреться на упаковке: зацени с точки зрения потребителя — страшный «Сульфат морфина пролонгированного действия» или загадочное и совершенно не сочетающееся с антинаркотической пропагандой: «MS Contin». Кровь из носу нужно так сделать и запатентовать на нелегала, причем такого, чтобы к нам его притянуть не смог никто и никогда, потому что не отмоемся, — продолжил я. — С этим патентом нужно отправить товарища к какой-нибудь не очень большой, но очень амбициозной фармкомпании. Желательно, чтобы ее владельцами были евреи, по очевидным причинам.

Дед ухмыльнулся и кивнул — понимает.

— Еще желательно, чтобы стоящие во главе люди имели медицинское — хотя бы в области психологии — образование и имели в своей репутации свидетельствующие о повышенном гуманизме моменты. Например, хорошо подойдет кто-то из тех, кто лоббировал замену электрошока и лоботомии медикаментозным лечением.

— Погоди, — прервал меня дед, обернулся на сидящих в салоне товарищей, призвав к нам «дядю» с блокнотом и ручкой. — Продолжай, — велел мне.

— Просто еще один опиоидный препарат на рынке — это такое, у американцев они есть, и их назначают очень больным людям, как, в принципе, и должно быть. Но мы сделаем круче, начав агрессивную кампанию в СМИ под условным названием и основным лозунгом: «Боль — главный бич человечества».

— Боль — это симптом, — проявил здравомыслие дед.

— Конечно, — подтвердил я. — Самый яркий, неприятный и очевидный симптом. А когда симптом очевиден самому больному, то, что его нейтрализует, считается реально эффективным. Наша задача — отделить болевой симптом от того, что его вызывает, оформив во что-то вроде отдельного, требующего медикаментозного лечения, как бы заболевания. Кампания должна быть масштабной, подкрепленной со всех сторон: нужна потешная международная ассоциация по изучению боли со штаб-квартирой в Америке, и основать ее должен американский гражданин. Нужно навести связи с Администрацией здравоохранения ветеранов — эта организация давно есть, а сейчас, когда Вьетнам кончился, на родину вернутся сотни тысяч людей с нормальными и душевными ранами. Гнусно, но упыри в Вашингтоне могут очень помочь инициативе, итогом которой станет превращение травмированных и потенциально проблемных ветеранов в сидящих на аптечных опиатах овощей. Они ведь не наркоманы, они просто лечат боль.

— Понравится — канализировать отработанный материал американцы любят, — кивнул дед.

— Международная организация, при поддержке Администрации здравоохранения ветеранов, должна будет сделать самое важное: к четырем общепринятым жизненно важным показателям: температура тела, давление, пульс и частота дыхания — нужно добавить пятый: боль. Это позволит нам вывести опиоидные болеутоляющие как бы в отдельную категорию, «препараты для лечения боли». Именно так наши ручные фармакологи будут позиционировать «долгоиграющий» морфий. Пока идет накачка через СМИ, нужно организовывать семинары и банкеты для семейных врачей, рассказывая им об ужасах боли и том, что медицина, вообще-то, призвана улучшать качество жизни людей.

— Спасать жизни и здоровье, — поправил дед.

— У вас очень консервативная точка зрения, мистер Андропов, — удрученно покачал я головой. — У моей жены болит спина, но ни один доктор не смог обнаружить причину страданий моей ненаглядной. Вы предлагаете оставить все как есть, хотя существует чудо-препарат, способный исцелить боль?

— Понял, — хрюкнул дед.

— Это у нас план на первую пятилетку. Наши фармакологи посмотрят на продажи, оценят потенциал и неизбежно придут к выводу о том, что морфий — штука старая, всем знакомая, а потому имеет немало коммерческих ограничителей. Выход — разработать новый опиат, покруче, не настолько зарегулированный и обладающий неиспорченной проклятыми наркоманами-морфинистами репутацией. Они его сделают, пойдут к прикормленному товарищу из Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами, и он нарисует новинке заключение о том, что препарат не вызывает зависимости и передозировок. Что, конечно, будет враньем, но, когда дело дойдет до суда, пройдет много лет, и в США к тому времени развернется настоящая опиоидная эпидемия. Таблетки — дорогие, а уличное дерьмо — дешевое, и к нему приобщатся даже те люди, которые в нормальных условиях держались бы от наркотиков подальше — например, белые воротнички. Таблетки ведь им выписал добрый семейный доктор, эти таблетки одобрены государством, а значит — совершенно безопасны. А когда он окажется на улице в обоссанных штанах и со шприцем в гнилой вене, будет уже слишком поздно.

— И фармкомпанию прикроют, — предположил дед.

— Нужно учитывать специфичность судебной системы врага, — покачал я головой. — «Зависимость» — понятие растяжимое, юридически мутное, — приосанившись, положил ногу на ногу и изобразил оправдывающегося корпората. — Называя наших пациентов «зависимыми», ваша честь, вы правы только отчасти. Они не зависят от препарата, они зависят от лечения боли! Почему вы так хотите обречь добрых американских граждан на ужасные старания, лишив их нашей продукции?

Андропов вздохнул:

— И откуда в тебе столько цинизма?

— Мой духовный наставник — Остап Бендер, — сослался я на классику. — Теперь с передозировками, которые неизбежно будут: здесь нам на помощь придет предусмотрительно оформленный прецедент. Нужно найти самого пропащего наркомана в Америке и с иглы пересадить его на таблетки. У него же толерантность, — развел руками. — А значит таблетки он сможет жрать горстями, что мы и зафиксируем на бумагах: вот, смотрите, мистер Джонсон поедает полкило таблеток в неделю, однако жив и здоров, а значит наш препарат АБСОЛЮТНО безопасен с этой точки зрения.

Андропов поджал губы и укоризненно покачал на меня головой. Осуждает.

— Вся кампания будет сопровождаться воплями: «эти таблетки убили моего сына/дочку и разрушили семью», — кивнул я. — Мы обрекаем миллионы людей на животное, мучительное существование и бесславную смерть. Но парадокс в том, что капиталисты от фармацевтики и сами до такого однажды дойдут, потому что на пролетариев им насрать. Если капиталистам насрать, почему нам должно быть не? Выход прост — свергайте прогнившие элиты и присоединяйтесь к соцлагерю. Не можете? — пожал плечами. — Нафиг вы такие нужны? Не сомневайся и не рефлексируй — оставь муки совести мне, автору этой инициативы. Не сделаешь ты сейчас — сделаю я в свое время, заодно масштабировав на совсем людоедские вещи — например, гормональные препараты для смены пола, подкрепив это кампанией по популяризации этой самой смены пола. Капиталистам понравится — на горизонте будет маячить новый технологический рывок, и население придется сокращать всеми подручными способами.

— Все записал? — спросил дед секретаря.

— Все, Юрий Владимирович, — стараясь на меня не смотреть — и я его хорошо понимаю — ответил тот.

— Не все, — влез я. — Актуальные экономическому моменту тезисы для прикормленных журналюг запишите, пожалуйста: «После гражданской войны получилось так, что сельскохозяйственные штаты кормили штаты промышленные. Но когда у фермеров начались проблемы, промышленные элиты положили на них большой и толстый. Так ли сельскохозяйственным штатам нужно быть в одной стране с северными жадинами?».

— Пойдет, — оценил деда Юра.

Чудак-человек: опиоидная эпидемия ему противна, а форс гражданской войны — «пойдет».

— Второе — нужно поиграть цифрами и высчитать среднюю стоимость ликвидации одного коммунистического вьетнамского солдата. Насчитать нужно не меньше сотни тысяч долларов, чтобы народ впечатлился.

— Всё? — уточнил Андропов.

— Не-а, — покачал я головой. — Подкинем проблем датчанам, просто потому что я придумал блистательнейшую хуцпу, которую грех не использовать: на острове Гренландия живет коренное население — инуиты. Среди них нужно отыскать пяток бесплодных дам, которые дадут интервью о том, как сильно хотят иметь детей, но в свое время они посетили датских врачей, которые тайком их стерилизовали, как и многих других инуитов. Цель — не давать коренному населению плодиться, выдавливая с острова понаехавших датчан.

— Полнейшая дичь! — оценил дед. — Зачем?

— А просто, — развел я руками. — Потому что можем — ложечки однажды, может, и найдутся, но осадочек останется. С нами же как — вбрасывают придурошные тезисы, а мы оправдываемся. Оправдываешься — виноват и слаб. Нужно время от времени делать так, чтобы оправдываться приходилось всем. Можно и масштабировать — например, с бесплодными ирландцами, коренным населением Канады, а главное — с нашими добрыми друзьями-афроамериканцами. Пока всё.

Дед кивком отослал секретаря, и я спросил.

— Кстати о неграх — как погода в Нигерии?

Там уже много лет гражданская война идет, с миллионами погибших как в боевых действиях, так и от сопутствующего таким штукам голода. Жалко.

— Почти всё, — ответил дед. — За неделю, думаю, сепаратистов дожмут и объявят единую и неделимую Нигерию.

— Пионерлагерь обломится? — спросил я о главном.

— Не обломится, — покачал головой дед. — Неспокойно там и разруха.

— Куда не ткни, везде разруха и неспокойствие, — вздохнул я. — С людоедом дружишь?

— Бокасса? — хмыкнул Андропов. — Нам с готовящимися к коронации Императорами не по пути — уступили это чудо французам, они — представь — про гастрономические пристрастия Бокассы не знают, вон, на днях в Париж поедет, с президентом Помпиду лобызаться. Папочки с фотографиями и интервью с поварами уже готовы, на второй день визита выкатим. В Африке правители меняются часто и неожиданно, и ЦАР однажды придет к нам не за деньгами, а влиться в дружную семью социалистических народов.

Глава 13

Магадан встретил нас как положено — порывы ледяного ветра пытались сбить с ног и раздували полы пальто, вонзаясь мириадами невидимых осколков в неприкрытую шарфом часть лица. Этот же ветер заставил немного понервничать — на посадку удалось зайти только с третьей попытки. Даже не представляю, сколько седины поднял дедов пилот — а если бы Генсека угробил? Или у него наоборот — профессиональное хладнокровие и абсолютное спокойствие до самого последнего, фатального, момента?

Спускаясь по трапу — для разнообразия никаких камер, мы тут типа без предупреждения — думал о грустном: за последний год в СССР случились две воздушные катастрофы. Первая — «профессиональная», у военных, с тремя погибшими. Вторая — грустнее, упал пассажирский вертолет в Якутии, восемь человек, из них двое — дети. Грустно, но кто на полном серьезе будет учить ВСЕ аварии, учитывая, что части из них в условной Википедии нет, потому что засекречено или просто забыто? Тем не менее ощущаю легкую вину и оправдываюсь тем, что не знал, что меня занесет в СССР, иначе готовился бы гораздо лучше. С другой стороны — очень много в голове нашлось такого, о чем я даже и не подозревал. Хорошо быть разносторонне развитой личностью с широким кругозором.

Население Магадана в эти времена меньше ста тысяч человек. Да и в будущем не сильно-то оно изменится: сюда едут либо проштрафившиеся товарищи, либо корящая судьбу за такое распределение молодежь. Часть из них оседает, обзаводится семьями и надеется, что их детям с распределением повезет больше. Что поделать — жизнь штука несправедливая, а город Магадан для страны очень важен. Радуйтесь северным надбавкам товарищи, ведь могло быть хуже — можно распределится в жуткую глухомань со средним по стране окладом. Разве это лучше? Не распределять совсем? Ну это даже рассматривать не стоит — кто из Москвы и Ленинграда поедет в деревни? Вот то-то же!

— Здравствуйте, Михаил Петрович, — поприветствовал дед местного владыку, худого, высокого — выше деда, а он, вообще-то, на фоне Политбюро настоящий великан — мужика лет пятидесяти, одетого по погоде — в шубу, бобровую шапку и валенки.

Вот бы и мне шубу — минус 32 в воздухе, прямо зябко.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — сняв варежку, пожал мэр протянутую руку.

Пока дед здоровался с другими городскими шишками, Михаил Петрович поручкался со мной:

— В четвертый раз видимся, может того, насовсем к нам?

Хохотнув немудреной шутеечке, я ответил:

— Лучше и дальше с гастролями, а то надоем!

Трижды в Магадан ездил — один раз проездом, когда с Вилочкой по Колыме бродили (ах какие приятные воспоминания!), и два — гастролями: четыре концерта совокупно дал — на один все не влезут, поэтому в каждый приезд по две штуки. Это, в целом, вообще для большей части посещенных городов актуально — у меня концертный директор над душой с плотным гастрольным графиком не стоит, могу себе позволить.

— Он и так от меня на другой конец страны сбежал, — переключил внимание дед, приобняв меня за плечо.

Советские функционеры образцово-показательно заржали, и мы с дедом, Михаилом Петровичем и охраной погрузились в «Волгу», а остальные всосались в автобус марки «Газ». Низкое, вот-вот обещающее скрыться за домами северное солнышко освещало нам путь. Что ж, кооперативное движение докатилось и до Магадана, но город от этого сильно краше не стал. Как бы не силилась Советская власть сделать жизнь северян лучше, окрашивая дома в яркие краски и спуская сверху рекомендации (в местных реалиях приравнивается к приказу) по благоустройству общественных пространств ледовыми скульптурами. Север — он такой, и хорошо выглядят северные города только при малоэтажной — чудовищно нерациональной при местных температурах — застройке. Но когда я приезжал сюда летом, Магадан выглядел прямо хорошо. Особенно — в отсутствие монумента жертвам сталинских репрессий. Нет уж, свою православную страсть к покаянию оставьте в другой реальности.

По пути Михаил Петрович рассказывал нам о хозяйстве — город живет, город в целом процветает, известная доля проблем, конечно, есть, но их оперативно решают. За два предыдущих визита я посадил десяток человек, а остальных нечистых на руку от греха подальше «вытравили» местные, и теперь здесь в этом плане относительно чисто. Это по его словам, но я совершенно уверен: где-то в этих домах найдется притон курирующей воровство с приисков «малины». Эх, ладно, не в этот раз.

— У нас тут инициативу один товарищ проявил, — после доклада поведал Михаил Петрович. — На базе областного дома культуры кукольные спектакли проводят.

— Интересно, — оценил дед.

— Но ДК — один, и площадей там на всех не хватает, — развел руками «мэр», на всякий случай приняв виноватый вид.

— Можно я здание построю? — влез я. — У меня дома как раз проектик лежит архитектурный, под театр кукол — самое оно!

— На ходу подметки режет, — с улыбкой пожаловался на меня Андропов. — Товарищи жалуются — все строительные предприятия «группы А» ГДРовские, считай, на него одного пашут и пахать еще два года будут.

— Страна большая, кирпича много надо! — и не подумал я ощущать вину.

— Еще и нашим станками да запчастями помогает, — добавил дед.

— Социализм подразумевает дружескую выручку и «подтягивание» отстающих, — важно заметил я.

— В общем, Михаил Петрович, — свернул клоунаду Андропов. — До Москвы далеко, бюрократии много, все тресты на год вперед загружены — у нас курс на массовое улучшение жилищных условий и строительство спортивных сооружений взят, так что, как бы удивительно это не прозвучало, с вопросами, запросами и предложениями лучше к Сережке обращайтесь — он молодой, на подъем легкий, что нужно — сделает.

— Не я, а структуры «фонда»! — запротестовал я. — Восемь тысяч девятьсот два замечательнейших товарища по всей стране. Смотрите, Михаил Петрович, стоило Генсеком стать, и тут же единоначалие разводит.

Градоначальник очень так сдавленно и нервно хихикнул — а ну как САМ обидится? Обернувшись с переднего сиденья, дед отвесил мне символический щелбан, как бы продемонстрировав работающую вертикаль власти.

— Я вам сейчас номера напишу, Михаил Петрович, — я залез во внутренний карман за блокнотом и карандашиком. — По вопросам, которые надо решать «еще вчера» лучше все-таки в Москву звоните, а то меня найти может быть сложно. Вот этот номер мой домашний, доступен в основном по ночам. Это — студийный, там я бываю днем, но не каждый день. Это — номер рабочий, я в кабинете по вторникам и четвергам бываю, с двух до пяти. Блин! — хлопнул себя по лбу, оторвал и скомкал листочек, написав на следующем единственный номер. — Вот это номер дежурного по моей охране, представитесь, и вам расскажут, где меня искать. Если там есть телефон — продиктуют номер.

— Спасибо, — поблагодарил Михаил Петрович, очень аккуратно убрав листочек во внутренний карман обнаружившегося под шубой пиджака.

«Клоун», — смеющимся взглядом приложил меня дед.

«Скучно», — так же невербально ответил я ему.

Ха, гигаидея! Домой вернусь и сразу начну воплощать ее в жизнь — глупо иметь такие возможности и не использовать их на максимум. Нет, дефициты от этого не исчезнут, как и другие мешающие Советским гражданам строить коммунизм неприятные вещи, но лично мне будет просто офигеть как приятно. Можно же что-то и для себя иногда делать, верно?

* * *

С утра дед выдал мне сорок минут личного времени и одно задание — сам он отправится в местное КГБ, слушать отчеты «опального» генерала Андрея Викторовича Федина. Я там не нужен — борьба с хищениями золота пока не моя проблема, и это несмотря на лично вскрытую ячейку контрабандистов. Несправедливо, но придется это терпеть. Позавтракав котлетами из оленины — так себе — я забрался в машину и отправился к фотоателье, проведать глухонемого порнографа.

На улице еще темно, и фонари освещают спешащих на работу пролетариев и их бредущих на учебу потомков. Вот и искомое ателье, уже открыто, и через светящуюся ветрину виден Лёня Вейцман — объективы за стойкой полирует.

Совершив пробежку по морозу, вошел в тепло. Лёня поднял на меня взгляд и совершенно неожиданно широко улыбнулся.

— Не обманул, — прожестикулировал он мне.

Вот она причина — не верил в Ткачевское слово.

— Не обманул, — кивнув, прожестикулировал я в ответ, подошел к стойке и спросил жестами. — Как тут у тебя дела?

Вместо ответа Лёня показал правую руку с обручальным кольцом.

— Поздравляю! — прожестикулировал я. — Порнографию снимаешь?

— Только жену и для себя, — скромно потупив глаза, признался он.

— Это личное дело, — хохотнув, прожестикулировал я. — В Одессу обратно хочешь?

— Очень, — кивнул он. — Холодно здесь.

— Закрывайся и иди собирай вещи, — выдал я ему ЦУ. — У тебя билет на вечерний рейс в Хабаровск. Оттуда в Москву и дальше — в Одессу.

— Спасибо, — просветлел он.

— Больше не нарушай законы Родины, — выдал я ему напоследок ценный наказ и поехал в упомянутый вчера «мэром» областной ДК, на базе которого проведу встречу со вчерашними выпускниками профильных милицейских училищ.

Немножко песен, немножко «тематических» анекдотов и много «базы»:

— Вы находитесь на передовой самой настоящей войны — войны с преступностью, которая, как известно — бич общества. Наши предшественники и учителя верили, что с наступлением коммунизма преступность отомрет как рудимент, но они были воодушевлены шагающим по планете семимильными шагами прогрессом. Сейчас он замедлился в ожидании технологического прорыва — такими для наших предков стали электричество и двигатели внутреннего сгорания. Для нас им станет ЭВМ, но коммунизм наступит еще нескоро, товарищи — это работа для многих поколений, а нам надлежит готовить для них почву. Главной проблемой преступности в наших краях я считаю подпольный институт так называемых «воров в законе». Среди Советских интеллигентов существует удивительный в своей нелепости метафорический культ поклонения живущим по так называемым «понятиям» людям. Надеюсь, все вы четко понимаете пагубность существования внутри государства параллельных официальным управленческих контуров. «Воры в законе» — это наш вариант организованной преступности, приносящий как материальный, так и нематериальный урон обществу. Например, насаждают презрение к так называемым «стукачам», что выходит за пределы мест лишения свободы. Вред от этого очевиден — гражданское общество возможно только тогда, когда каждый его член соблюдает законодательство и справедливо требует того же от других. Когда товарищ проникается вредными уголовными идеями, он стыдится слать сигналы — он ведь «не стукач». В итоге гражданское общество начинает сбоить. Первого января Министр Внутренних дел Николай Анисимович Щелоков подписал акт «О ликвидации криминального института 'Воров в законе»«. Суть его проста — так называемый 'вор» обязательно должен, используя жаргонизм, «объявлять» себя таковым. Механизм следующий: ставится камера, перед ней сажают вора и следователя. Следователь задает один-единственный вопрос: «Гражданин такой-то, являетесь ли вы так называемым 'вором в законе»?«. В случае, если гражданин это подтверждает, он получает десять лет 'одиночки». Если нет — лишается уважения других уголовников, потому что эти видео будут показывать по всем местам лишения свободы СССР. Начало кампании вызовет ответную реакцию — вплоть до бунтов, поэтому, товарищи, вышесказанное мной о том, что вы находитесь на передовой — не пустые слова…

* * *

Клеть с лязгом остановилась, ворота открылись, и мы вышли в тоннель. Полсотни метров матушки-землицы над головой немного давили, и каска от этого не спасала. По тоннелю разносился гул работающей техники и звуки бьющих по камню кирок. Не в этом туннеле — работы в нем в связи с приездом деда остановили, но шахтеры (вольнонаемные товарищи, зэков сюда не пускают) здесь имеются: вон они стоят, у стеночки, с подозрительно-чистыми лицами. Оно, конечно, не уголь здесь из недр выгрызают, а золото, но кожа через пару часов работы все равно покрывается пылью. Шахтер бывает чистым только во внерабочее время или перед «неожиданной» проверкой! Осмотревшись, я попытался представить, сколько труда сюда вложено и не смог. Просто поразительно, на что стали способны лысые обезьяны, когда осознали мир вокруг себя огромной строительной площадкой.

Дед с пожилым директором шахты — Иваном Матвеевичем, моим старым знакомым генералом Андреем Викторовичем Фединым, парочкой охранных «дядей» и телевизионной «тройкой» — оператор, осветитель, чувак с рекордером — вышли за мной следом.

Телевизионщики тут же принялись за дело, начав снимать стены тоннеля, тележку на рельсах и идущего к шахтерам деда. Я тем временем с любопытством крутил головой — никогда в шахте не был, интересно — и пытался ковырять пальцами кажущимися золотыми прожилки.

— Здесь все уже выработано, — не удержался от комментария усатый жилистый шахтер с продолговатым лицом и бритым подбородком.

— Просто интересно, — улыбнулся ему я. — А я вас на концерте видел, с ребенком и кудрявой дамой. Никитой вашего сына зовут, правильно?

— Ничего себе у тебя память! — восхитился он. — В прошлом году дело было, а ты до сих пор помнишь.

Тут к шахтерам подошел дед, помешав развить диалог, а я задумчиво посмотрел на усатого. А ведь прямо подходит! Профессионального актера с нужной мне фактурой в стране нет, а подтягивать зарубежных я не хочу. Вот этот товарищ подойдет идеально — у него очень правильная, отдающая социопатией рожа и предельно шахтерское телосложение. Дело осталось за малым — уговорить на радикальную смену жизненного уклада и в течение пары лет «прокачать» на актерских курсах повышенной интенсивности. Здесь может возникнуть проблема — на исполнителе главной роли будет держаться весь фильм, и товарищ может банально не потянуть. Ладно, найду еще троих, чтобы потом выбрать лучшего.

Дед немного поговорил на камеры с шахтерами, вручил им медали «за трудовое отличие», телевизионщики отправились немного поснимать глубины шахты, а Андропов поговорил с народом уже без камер, что заставило директора понервничать — вопросы задавались в основном о его компетентности. Вывод — Иван Матвеевич хороший мужик и профессионал, никаких претензий у персонала к нему нет. Когда мы засобирались обратно в клеть, я подошел к усатому:

— Извините, а как вас зовут?

— Матвей Федорович Грудинин, — ответил он.

— Матвей Федорович, хотите в кино сняться? — спросил я.

— Тю-ю, кто ж не хочет! — не подвел он и выразил сомнение. — Но я же не актер, я всю жизнь в шахте. А! — «догадался он». — Шахтера сыграть, киркой постучать на фоне?

— Нет, в главной роли, — покачал я головой. — У вас идеально подходящая внешность для фильма об американском нефтянике начала XX века. Да, вы не актер, но актерами никто не рождается. С шахты вам придется уволиться и переехать в Москву всей семьей. Зарплату вам сохраним нынешнюю, но придется без выходных и отпусков два года учиться играть в кино. Потом мы снимем фильм с вами в главной роли, а дальше как захотите: или дальше снимайтесь, или сюда возвращайтесь.

— А мужики? — посмотрел он на свою бригаду.

— Могу взять вас всей бригадой, — пожал я плечами. — У вас по сценарию она все равно будет. Но вам, товарищ, — повернулся к упитанному шахтеру. — Придется посидеть на диете — в те времена шахтеры жили впроголодь и вкалывали четырнадцать часов в день.

Народ грохнул:

— А я тебе говорил, Виталя, что скоро рожа в забой не пролезет!

— А вам, товарищ, — обратился к другому. — Наоборот — придется набрать килограммов пятнадцать, будете играть бухгалтера Матвея Федоровича.

— Юрий Владимирович! — вклинился жалобный голос директора шахты. — Это же лучшая бригада! Да они стабильно полтора плана дают! Ни одной поломки за два года! Ни одного ЧП!

— Искусство требует жертв, Иван Матвеевич, — философски ответил дед. — Если без одной бригады шахта не тянет вполне щадящий план, значит работа на ней поставлена плохо. У вас же не такая шахта?

— Конечно нет! — поспешил заверить его директор. — Жалко просто.

— А вы не жалейте, Иван Матвеевич, — улыбнулся ему Андропов. — Радоваться за товарищей нужно — не на расстрел идут, а в кино сниматься, вся страна их увидит. У вас сейчас смена, товарищи? — спросил он шахтеров.

— У нас выходной, — ответил бригадир.

— Идемте тогда, — велел дед, мы погрузились в клеть и отравились на поверхность.

Позвонив из здания конторы, договорился за дальнейшую судьбу товарищей, временно с ними попрощался, и мы с дедом погрузились в вертолет, который отвез нас в Магадан.

Глава 14

Дед таскал меня за собой еще неделю, и я невольно начал задумываться — а так ли много у Генерального секретаря работы, если мы, в целом, нифига полезного за это время не сделали? Да, Андропов временами звонил в Москву, по утрам разбирал доставленные фельдъегерями отчеты, ставил на них печати…

— Смотри, эта — официальная, ставлю после подписания приказов, рекомендаций и прочего, — сидящий за столом в майке и трусах в цветочек деда Юра оставил на чистом листе оттиск. — Эта — для входящих документов. Смотри — «в архив». Третья — для документов, которые нужно отправить кому-то еще: «для направления». Четвертая — моя любимая, — ухмыльнулся и оставил оттиск: «Читал. Ю. Андропов».

— А народ потом гадай, что ты после чтения подумал! — заржал я.

— Правильно! — заржал и дед.

В целом неделя получилась замечательная: столько времени рядом с Андроповым я не проводил никогда и многому научился. Надеюсь, что он тоже что-нибудь полезное для себя извлек. Много говорили о Родине и мире, об истории, о сущности врага, обсуждали «текучку». Словом — эту неделю дедушка Юра подготовил специально для того, чтобы я немного посмотрел на его работу «изнутри». Понял, принял, стал лучше. Спасибо, товарищ Генеральный секретарь! И никакой иронии — я же, блин, получивший читы прол, и всё это «биг полиси» видел только издалека. Читай — наблюдал показываемый податному населению театр. Что тут сказать? В целом примерно так я себе «кухню» и представлял, только, кроме этого, приходится иногда заседать с Политбюро, проводить чудовищно нудные съезды и встречаться с иностранными коллегами. Так-то последнее я уже освоил на твердую пятерку — вон как мир перетряхнул, любо-дорого посмотреть! И моя теория о том, что Андропов передает мне Дальневосточные дела оказалась верной — во всех посещенных городах дед говорил начальникам то же, что и Михаилу Петровичу: я, мол, далеко, а внучек — вот он, к нему и обращайтесь. Работы прибавится, но я рад — у меня-то ограничителей почти никаких, а значит улучшать Родину в масштабах региона получится гораздо эффективнее.

Ну и разумеется я не забыл, что где-то там, в Хрущевске, сидит брошенный и никому ненужный Андрей Андреевич Вознесенский — позвонил ему из Магадана:

— Здравствуйте, Андрей Андреевич. Ради бога извините, что так получилось, я в Хрущевск через пять дней вернусь, дедушка, блин, вмешался, а я отказаться не могу — он мне уши надерет.

Выслушав мою «тараторку», поэт решил, что не обиделся:

— Доброе утро, Сергей. Ничего, я понимаю.

— Вас встретили? Разместили? Абонемент в рестораны выдали? — спросил я.

— Встретили. Разместили. Выдали, — по порядку ответил он.

«Абонемент» — это право на кормежку за счет заведения.

— Отлично! — порадовался я.

— С кем разговариваешь? — нарочито громко, чтобы слышал собеседник, спросил Андропов.

— С Андреем Андреевичем Вознесенским, — ответил я. — Поэтом.

— Знаю, что с поэтом, — громко «пробурчал» дед. — Вознесенский у нас такой один.

— Какой «такой»? — с любопытством спросил Андрей Андреевич.

У него весь страх выгорел еще когда товарищ Хрущев его за границу выгнать грозился, лично и при свидетелях.

— А тебе его стихи нравятся? — перевел я для Андропова.

— Нравятся, — подтвердил он.

— В позитивном смысле «такой», — перевел и для Вознесенского. — Бежать пора. Еще раз извините, что так вышло.

— Ты же не нарочно! — совсем другим тоном успокоил меня Андрей Андреевич и повесил трубку.

Еще по телеку показали сорокаминутное интервью с Ленноном за авторством канала BBC — нам его у них покупать пришлось, благо не дорого и того стоило, потому что я вообще не представляю, почему его в принципе пропустили в эфир. Жара пошла с самого начала:

— Сегодня в нашей студии вернувшийся из долгой поездки по Советскому Союзу Джон Уинстон Оно Леннон, — представил комфортно развалившегося в кресле гостя ведущий. — Добрый день, мистер Леннон.

Пожимая руку ведущему, певец сразу же «набросил»:

— Добрый день, Рональд. Скажи — почему BBC врет, рассказывая ужасы про русских?

Дальше было еще веселее:

— Британский шахтер со своей зарплатой в сто двадцать фунтов стерлингов может себе позволить 480 пинт пива. Русский шахтер, получая минимум пятьсот рублей, может себе позволить 5000 стандартных кружек пива — русские пользуются литрами, в одной кружке — половина литра. Это больше четырех тысяч пинт! И в это время нашим шахтерам рассказывают о том, насколько русские — нищие!

— Быть забастовкам, — предположил сидящий рядом со мной на диване дед.

— Кинут пролам кость, — кивнул я.

Какие тут нафиг революции? Революция возможна только когда жрать нечего.

Еще интересное:

— Меня даже пригласили на свадьбу. Илья, Юля, привет! — помахал Джон в камеру.

— Вам не приходило в голову, что это — инсценировка КГБ? — спросил ведущий.

— Судя по тому дерьму, которое британцам льет в уши BBC, в России нет никого, кто не работал бы на КГБ! — фыркнул Леннон. — Знаешь, что самое удивительное в русских, Рональд?

— Что? — без особого энтузиазма спросил ведущий.

— Через несколько минут они забывают, кто перед ними — суперзвезда, посол или кто-то из их верхушки, и общаются так, словно все выросли в одном районе! Когда на свадьбе я забылся и потрогал девушку одного из русских, он сразу же мне врезал, и ему было совершенно плевать на последствия!

— К вам применяли насилие, Джон? — оживился ведущий.

— И я применял его в ответ, — гоготнул Леннон. — Точно так же, как делал это в молодости. Может ты не знаешь, Рональд, но, когда во время пьянки в пабе кто-то тебя бьет, ты просто бьешь его в ответ, а потом вы вместе продолжаете весело проводить время. В тот момент я испытал просто потрясающее чувство ностальгии.

Про меня тоже было:

— Сергей — самый странный человек из всех, кого я знаю. С его беспрецедентными возможностями он мог бы делать все, что угодно, но он предпочитает жить в маленькой квартире на окраине России — в тамошних лесах даже не медведи водятся, а настоящие тигры! — а все заработанные творчеством деньги вкладывает в студийное оборудование, строительство мест для отдыха детей и жилых домов.

— И немножко в производство! — добавил я.

— «Немножко»! — гоготнул дед.

— Однако почему-то не все русские звезды делают так же, — заметил ведущий. — Например, виртуоз-виолончелист Ростропович предпочитает жить в Париже.

— Сергея это смешит, — кивнул Леннон. — Он рассказал мне о такой штуке, как «карго-культ». Это… — Джон объяснил значение термина. — Когда-то, во времена Российской Империи, русская знать предпочитала жить за границей, возвращаясь домой только за деньгами, и нынешние русские звезды им подражают.

Так этих гастарбайтеров, Джон!

— Да, я был далеко на Севере. Настолько далеко, что добираться туда пришлось на лодке и оленьей упряжке. Сидя у костра посреди тундры под северным сиянием, я испытал такой покой, который не способны подарить даже индийские места силы. Там — настоящее безвременье, и весь остальной мир со всеми его проблемами словно исчезает. Меня приняли в свое племя якуты — одни из представителей малых народов, населяющих Север России. Часть из них живет в городах, ничем не отличаясь от русских, а те, кто остался в тундре, пасут оленей. Принявшее меня племя, например, владеет огромным стадом. Это — чертовски выгодный бизнес, Рональд: мне показывали выписку с банковского счета, на нем было четыре с половиной миллиона. И с такими деньгами они живут так же, как их предки много веков назад, а государство совсем не стремится поступать с ними так же, как мы обошлись с индейцами. О якутах пишут книги, поют песни, рассказывают об их культуре в музеях и выделяют деньги из бюджета на изучение и сохранение их истории и культуры.

— Нет, лично познакомиться с мистером Андроповым мне не удалось, но я ведь простой музыкант, а он — Генеральный секретарь, что-то вроде президента.

— Не по рангу! — согласился я.

— Может потом, если на Орден Дружбы наработает, — предположил дед.

И, конечно, про Йоко и Амаану.

— Я считал, что Йоко любит меня таким, какой я есть, но она просто использовала меня, чтобы прославиться, манипулировала и угрожала убить себя! Она и сейчас это делает, но мое решение развестись не изменится. Больше всего я корю себя за то, что послушал ее и перестал видеться с сыном. Малыш, если ты видишь это, прости меня — папа был ужасным дураком, и я клянусь наверстать все упущенное время с тобой.

— Амаана — необыкновенная, — на лице Леннона появилась мечтательная улыбка. — Возможно впервые в своей жизни я встретил женщину, которая не играла со мной в «горячо-холодно», вместо этого испытывая мою силу духа. Когда мы ехали к ее племени, нам пришлось заночевать в снежной норе. Я понимаю, о чем все подумали, — хохотнул. — Но греть друг друга теплом тел нам не пришлось — она выросла в тундре и умеет выживать в самых жутких условиях, поэтому развела костер и при помощи ловушки поймала зайца. Раньше я никогда не видел, как красивая женщина одним движением сдирает шкуру с животного, и именно тогда понял, что по-настоящему влюбился.

— Вас привлекла жестокость? — попытался зацепиться ведущий.

— Меня привлекло отсутствие страха запачкать руки и испортить маникюр! — хохотнул Леннон.

— Самый опасный момент, — прокомментировал дед. — Не ночевка в поле, а промежуток между отъездом нашего «жука» и следующей встречей в Монте-Карло. Будь дело в гормонах, Леннон бы пришел в себя и открестился от Амааны. Хорошо, что она настолько крепко запала ему в душу. Майора дадим после свадьбы.

Через пару дней после показа интервью Англия натурально встала — заводы, шахты, доки погрузились в забастовки и требовали повышения зарплат. Само собой, не обошлось без стычек с полицией и банальных грабежей. Разгромили три полицейских участка, вызволяя своих задержанных товарищей, а работа Парламента оказалась парализованной — протестующие тупо заблокировали здание. Находящийся в должности меньше года премьер Эдвард Хит, само собой, обвинял коварную Советскую агентуру и призывал протестующих разойтись дальше пахать за гроши во славу Британской Короны. Ждем развития ситуации, а пока возвращаемся в милый сердцу Хрущевск, к не менее милым делам.

* * *

Сидя за столом в ресторане азиатской кухни, Андрей Андреевич Вознесенский заканчивал читать свежее, написанное в Хрущевске, стихотворение:

— Прости ему. Он до гроба

Одиночеством окружен.

Пошли ему, Бог, второго —

Такого, как я и как он.

— Круто! — оценил я. — Как назовете?

— «Песня Акына», — ответил он.

— Это хорошо, дружбонародно, — покивал я и спросил. — А вам нравится в телевизор ходить?

— А кому не нравится? — хохотнул Андрей Андреевич.

— Приглашаю вас на «Парный прогон» тогда, — улыбнулся я. — Поаукаемся через степь немножко.

— Поаукаемся, — кивнул он и спросил. — Может мне тоже стихи на музыку начать читать попробовать?

— Это не «чтение», а «читка», — поправил я. — Симбиоз чтения и пения. Нужно попадать в ноты и выстраивать как бы речевой поток. Можем попробовать, у вас, я слышал, очень хороший слух, а это половина дела.

Рэп-альбом Вознесенского, ну не ржака ли?

— Я вам бобину с мелодиями дам — у меня много. Называется «биты́», текст нужно писать так, чтобы слоги попадали в такт. Лучше всего подходят куплеты в 12, 16 или 20 строчек. Стандарт строчки — половина такта размерности четыре четверти. Но творчество под стандарт подгонять необязательно, можно и повыпендриваться — лишь бы на бит хорошо ложилось и речевой поток был гладенький: этому способствуют полисиллабические рифмы — у вас они получаются замечательно.

Поэт важно кивнул — любят они похвалу, тем более — заслуженную.

— Но это — после того как с оперой разберемся. Мы, как ни крути, наследники Мусоргского и Чайковского, должны хотя бы пытаться соответствовать. Я вашему предложению очень рад — сейчас «хип-хоп», так я назвал этот музыкальный жанр, практически моя монополия. В США пожаром лесным вспыхнул — мне пленки кустарные присылают, неграм очень нравится, они ритм, метафорически говоря, генетически чувствуют.

— Я уже начал, товарищи со студии твою мелодию наиграли, — порадовал Вознесенский новостью. — Романс, настоящий шлягер будет.

— Сейчас на студию поедем, — пообещал я. — Продемонстрируете и сразу передачу заснимем. Извините, позвоню пойду — надо зрителей собрать.

Выбравшись из-за стола, позвонил на студию. Комсомол обещали собрать через два часа — нормально, как раз успеем.

— Удобно у тебя тут, — признал Вознесенский, когда я вернулся за стол.

— Экосистема! — глубокомысленно ответил я. — Спасибо Партии — предоставляют средства производства. На заводы ходили?

— Конечно! — кивнул он. — У нас без встреч с рабочими коллективами никак — там вкусно кормят.

— Опасный путь, — хохотнул я. — Там ведь и наливают.

— Когда болеешь с похмелья, стихи писать не получается, — хохотнул Вознесенский в ответ. — Стараюсь лишнего себе не позволять — что это за поэт, если он стихов не пишет?

— Говно, а не поэт! — согласился я.

— Говно! — с удовольствием плюнул в злоупотребляющих коллег Андрей Андреевич и спросил. — А ты у нас, значит, сталинист?

— Я Родину люблю, — пожал я плечами. — Пастернака мне жалко, но что такое страдания одного, пусть и гениального человека, по сравнению с тем, что аграрное, рыхлое, полуколониальное дерьмо при Сталине превратилось в сверхдержаву? Государство всегда кого-то гнобит, это плохо, но это — объективная реальность, и с этим ничего не поделать — зашоренные пожилые упыри так лояльность демонстрируют. Теперь это в прошлом, сейчас сборник готовят из бывших «самиздатовцев». Ваш персональный хейтер Всеволод Некрасов там тоже будет. Недоволен, говорят — с появлением в сборнике он потеряет ауру гнобимого кровавым режимом мученика. Это дедушка все — он Макиавелли любит, вот, принялся активно возглавлять то, что запретить нельзя.

— Гнида этот Некрасов, — поморщился Андрей Андреевич. — В работе на КГБ меня обвинял.

— Я папочку на вас видел, — кивнул я. — Агентом не являетесь.

Вознесенский поперхнулся китайским пельменем.

— Да ладно вам! — хохотнул я. — В папочке ничего такого нету — вы образцово-показательно держитесь, чести Советского поэта не роняете. На других там такое, что челюсть отпадает — такие затейники, в однокомнатной квартире оргии на двадцать тел устраивают.

Вознесенский прокашлялся и спросил:

— Кто?

— Извините, я под очень большим количеством подписок, — покачал я головой. — Да и зачем вам?

— Незачем, — подумав, согласился Андрей Андреевич.

Выпив через край тарелки остатки том-яма, я предложил:

— Идемте?

— Идем!

На студии Вознесенский, который, как оказалось, знает ноты и активно пользовался оставленным ему планом оперы и аранжировками, напел под рояль «Я тебя никогда не забуду».

— Страшной силы вещь! — сымитировал я радость.

Потому что по-другому получиться и не могло.

— Шлягер! — важно кивнул поэт.

— Успех неминуем, — подытожил я, посмотрел на часы. — Пойдемте.

— А что читать? — спросил он по пути в павильон для съемок телеконцерта.

— Без мата, если можно, — попросил я.

Ввалившись внутрь под ржач Вознесенского, прошлись через набитый комсомольцами зрительный зал, пожимая руки и иногда обнимаясь. Музыканты уже на сцене, куда забрались и мы.

— Концепцию передачи знаете? — спросил я Андрея Андреевича.

— Смотрел, — кивнул он.

— Я вас представлю, выйдете из-за кулис и прочитаете первое стихотворение. Дальше — по очереди.

— Понял, — кивнул он и ушел за кулисы.

Я подошел к микрофону:

— Мотор! Здравствуйте, товарищи!

Зал привычно ответил аплодисментами.

— С огромной радостью представляю вам своего сегодняшнего напарника, одного из лучших поэтов-«шестидесятников» и замечательного человека — встречайте, Андрей Андреевич Вознесенский!

Поэт вышел на сцену, поклонился, занял место у микрофона и объявил:

— Посвещается АТЕ-36–70, автомашине Олжаса Сулейманова, на которой мы попали в аварию. «2 секунды 20 июня 1970 г. в замедленном дубле».

Андрей Андреевич изобрел текстовое слоу-мо. Ну разве не гений?

Глава 15

Сидя в студии «Политинформации», я подводил итог стандартному рассказу об агрессивном американском империализме:

— Итак, считаем: Греция в 47-м году, Корея в 50-м, Иран в 53-м, Гватемала в 54-м, Египет в 56-м, Ливан и Китай в 58-м, Куба в 59-м и 61-м, Лаос, Бразилия, Вьетнам и Боливия в 64-м, Доминикана и Камбоджа в 65-м. Пятнадцать актов преступной, обоснованной исключительно желанием доминировать во всем мире, военной агрессии со времен Великой Отечественной войны. Сколько стран за это время подвергала военной агрессии Красная армия? Вопрос сугубо риторический, потому что ответом служит сияющий гуманизмом и миролюбием нолик. Ну а американские капиталисты, — пожал плечами. — Потерпев унизительное поражение во Вьетнаме и еще более унизительные неудачи в покушении на вашего покорного слугу, — скромная улыбка. — Будут вынуждены на какое-то время залечь на дно, позволив более здравомыслящим капиталистам — лучше эти кровопийцы от этого не становятся — начать разгребать чудовищные внутренние проблемы. В ближайшие годы, может даже десятилетия, они будут воздерживаться от прямой военной агрессии, имитируя очередную «разрядку». Обольщаться не надо — это просто тактическая пауза, от которой и они, и мы возьмем все возможное. Другого выбора, кроме как улыбаться нашим врагам, у нас нет, но обманываться нельзя — рано или поздно Холодная война выйдет на новый виток напряженности. Очень грустно, но я рекомендую держать это в голове, товарищи. За фальшивыми улыбками прячется хищный оскал — капиталисты не меняются, но иногда им приходится умерять аппетиты ради сохранения власти и капиталов. Сохраняйте чистоту понимания, товарищи, до новых встреч! Стоп!

Выбравшись из-за стола, потянулся, сошел с подиума, поблагодарил съемочную группу за работу, надел пальто и шапку и вышел под зимнее солнышко, направившись к выходу со студии.

Январь доживал последние дни. Вознесенский с женой убыли в Москву вчера вечером, с ними отправились готовая опера и бобина с битами для Андрея Андреевича. Кое-что он уже насочинял, и мне жутко интересно посмотреть на итоговый результат. Следом ведь неминуемо потянутся другие, и русский рэп в этой версии реальности станет благородным, очень высокохудожественным и одобряемым жанром. Кандидатуру лучше Вознесенского, пожалуй, не найти — его стихи изначально ориентированы на чтение вслух, он прекрасно играет голосом, обладает замечательным слухом, поэтому суть уловил почти моментально.

Британия успокоилась за пару недель — пролетариям ожидаемо кинули подачку в виде повышения зарплат и ряда социальных льгот, и этим они удовлетворились. Двести фунтов теперь шахтерский «мрот», это ли не победа над капитализмом? Все в паб, товарищи, как следует отметим это дело и будем эксплуатироваться дальше! Через пару лет, когда инфляция догонит подросшие доходы, пролетарии снова побухтят, получат двадцать фунтов к мроту и разойдутся. И так — до победы социализма во всем мире.

Еще у меня появился друг по переписке. Не абы какой, а сам товарищ Бяо — дедушка разрешил ему письмо написать и понеслась. Он у нас конфуцианец, а Конфуций торговлю любил, так что мы много рассуждаем на тему экономической модели. После Мао в китайских верхах осталось много радикалов, и тупо скопировать придуманное китайцами моей версии реальности товарищ Бяо не может, потому что нужно сначала укрепить вертикаль — в китайских условиях это займет лет десять, а пока мы с ним чиним китайское сельское хозяйство. Это попроще — три-четыре года потребуется, чтобы каждый китайский товарищ получал заслуженную миску вкусного риса.

Ну а пока китайские, корейские и вьетнамские дети получают двадцать тонн «кубинских» леденцов ежемесячно. Мало, но лучше делать мало, чем не делать вообще ничего. Второй леденцовый завод уже строится!

Ширится и «лагерное» движение — в пионерлагерях теперь очень много узкоглазых мордашек, и это — не в ущерб детям своим. Помимо новых санаториев — Оля на открытие своего съездила, песни пела и подарки раздавала, вернулась прямо довольная и затребовала у меня стройматериалы на постройку еще одного — масштабируем старые, пристраивая новые корпуса.

В магазинах крупных городов появились авокадо и киви, чуть в больших количествах — виноград и черника, а в алкогольных отделах иногда можно найти чилийское вино. Цены кусаются, но спрос стабильный — как минимум разок попробовать экзотику товарищи себе позволяют. Скоро подвезут и остальное. Президент Альенде радуется твердой валюте и всячески способствует расширению фруктовых плантаций — мы гарантированно купим всё! По этому поводу записали кулинарную передачу на тему: «Как готовить жирный авокадик», а участвовавший я немного поговорил о ценообразовании и дефиците:

— Рубль за фрукт — это дорого, товарищи, но авокадо приезжает к нам с другой половины земного шара. На данный момент я бы классифицировал его как «лакомство». Со временем, когда братские чилийский и Советский народы наладят логистические цепочки и нарастят объемы торговли, цена снизится, как и «дефицитность» чилийских товаров. На низкую доступность чилийских фруктов и ягод так же влияет тот факт, что семьдесят процентов поставок распределяется по пионерским лагерям и санаториям. Дефицит — это ужасно, но сейчас, когда Партия и Правительство Союза успешно разобрались с доступностью товаров первой, второй и даже третьей необходимости, страна может его себе позволить. В конце концов, как говорил персонаж Аркадия Исааковича Райкина: «Пусть будет изобилие, пусть будет все! Но пусть чего-то не хватает!».

Этот монолог я еще года полтора назад «написал», так что разойтись по стране он успел.

— И напоследок небольшая цитата о том, как с дефицитом столкнулся Владимир Ильич Ленин: «Вообще покупать в Минусинске очень нелегко: выбор самый жалкий, магазины сельского типа (всякая всячина; товар приходит периодически, и я как раз попал в такое время, когда товар старый вышел, а новый еще не пришел), так что привыкшему к столичным магазинам трудновато искать в них. Впрочем, эти столичные привычки давно пора бросить: здесь они совсем не к месту и надо привыкать к местным. Я уже привык, кажется, достаточно, только вот насчет закупок все еще рассуждаю иногда по-питерски: стoит, дескать, зайти в лавку и взять…».

В «Потемкинской деревне» тем временем штамповался мой второй «гигант», печатались полноценный второй том «Наруто» и сборник «Юные голоса», куда по итогам годовой длительности конкурса отобрали рассказы и повести школьников от четырнадцати до семнадцати лет. Нужен он в первую очередь для того, чтобы показать — не Ткачевым единым живет детская литература, но парочку по-настоящему талантливых ребят мы, так сказать, «открыли» — если не забьют, в свое время вступят в Союз писателей и будут творить дальше.

Телеканал «Восток» за это время так полюбился Советским гражданам, что нам поступила настоятельная просьба прерывать вещание на «технические работы» на часок по вторникам и пятницам, чтобы граждане от безысходности смотрели хотя бы программу «Время». Я торговался как мог — изначально просили о «технических работах» каждый день.

Добравшись до дома, я, горько вздыхая — в пустую квартиру возвращаться уже надоело, в ней скучно, одиноко и неуютно — побрел вверх по лестнице. Четвертая неделя без Вилочки пошла — это же уже почти невыносимо!

Открыв дверь ключом, почти запищал от восторга — в квартире пахло жаренной курочкой. Неужели?.. Разувшись, я прокрался на кухню. Сидящая за столом, одетая в короткий китайский халатик Виталина повернулась от окна ко мне и согрела сердце улыбкой:

— Я скучала, Сережа.

* * *

Программа «Время», которую мы с Виталиной решили посмотреть в целях передышки — накопившуюся скуку в похоть перерабатываем — началась с кадров сгоревшего барака на фоне стены с колючей проволокой и вышкой охраны.

— 29 января в ИТК №32/51 так называемые «воры в законе» — пользующиеся авторитетом среди криминальных элементов граждане — подняли бунт с целью противодействия принятому Министерством Внутренних дел акту «О ликвидации института „воров в законе“». Провокациями, запугиваниями и ложью они убедили обычных заключенных напасть на сотрудников Внутренних Войск с целью захвата последних в заложники. Согласно плану, заложников планировалось использовать для выставления ультиматума Министерству внутренних дел. Во время бунта погибло трое охранников, пятеро попали в плен к бунтовщикам, остальным удалось запереться в арсенале и успешно отбить нападение вооруженных ножами, заточками и арматурой заключенных. На место происшествия незамедлительно выдвинулись сотрудники Отряда милиции специального назначения…

— Щелоков тоже себе «Альфу» захотел, — пояснила для меня Виталина.

—…для которых бунт в ИТК №32/51 стал боевым крещением. После не увенчавшихся успехом переговоров, сотрудники ОМС перешли к силовому методу освобождения заложников. К сожалению, один из охранников погиб — в бессильном отчаянии грязная тварь, именующая себя «вором в законе», перерезала двадцатилетнему парню, комсомольцу и спортсмену, горло. В ходе операции было убито десять бунтовщиков, четыре охранника успешно освобождены. Нам удалось получить комментарий Министра внутренних дел Николая Анисимовича Щелокова.

На экране появился сидящий за столом в своем кабинете, сложивший руки перед собой в замок, демонстрируя костяшки кулаков, Николай Анисимович. Глядя в камеру исподлобья, он начал вещать:

— Так называемые «воры в законе» достались нам в наследство от Империи. Тогда их называли «Иванами», но суть от этого не изменилась: эти граждане — паразиты, тунеядцы и неисправимые преступники. Один такой упырь заражает так называемыми «понятиями» и блатной романтикой — ничего романтичного в преступной жизни нет, товарищи — других заключенных. Многие из заключенных способны исправиться и вернуться в общество нашими товарищами. Каждый может ошибиться, и, если он доказал свое раскаяние делом, мы простим его оплошность. Так называемые «воры в законе» лишают их такой возможности, обрекая на криминальное существование до конца жизни. Украл, выпил — в тюрьму. Украл, выпил — в тюрьму…

— Это из фильма, Данелия снимает, — пояснил я для Вилочки.

— Таково их существование. Жизнью это назвать я не рискну. Так называемых «воров в законе» мы будем давить без жалости. Тридцать четыре наиболее активных бунтовщика предстанут перед судом по обвинениям, предусмотренным статьей 58 УК РСФСР. Они — террористы и враги всего Советского народа. Отказавшиеся принимать участие в бунте заключенные ИТК №32/51 могут подать прошение об условно-досрочном освобождении. Эти граждане доказали свое стремление к исправлению и возвращению в общество, и мы пойдем им навстречу.

— Жалко ВВшников, — вздохнул я. — Но если ничего не делать, годам к восьмидесятым мы получим полные дворы приблатненных придурков.

— После Гражданской, говорят, как чума «понятия» расползались, — поддержала разговор Виталина. — Шпионам очень нравилось — ему-то «стучать не западло», он же не «красный».

— Я слышал, что и дворяне поздней Империи увлекались. Типа фронда такая. Представь какой там был ад? Здесь — фрондёры, там — масоны, вот тут — жутко вредные и непоседливые социалисты, а царь среди всего этого лавируй, пытаясь как-то вести государство вперед. Неудивительно, что многие и не пытались — тут и с позиции послезнания фиг разберешься.

— Может в послезнании и дело? — предположила Виталина. — Это ты сейчас знаешь, кто — масон, кто — социалист, а там, изнутри, видно не так, — ухмыльнулась. — А еще табакерка на столе больно тяжелая.

— Поэтому дед и не курит! — хохотнул я.

Информационная составляющая следующего репортажа разворачивалась под нарезку кадров, снятых во время облав в квартирах и деревенских домах. На полах, как правило, лицами вниз лежали закованные в наручники, красующиеся характерными татуировками на голых спинах и «перстнями» на пальцах, граждане. Контролировались задержанные одетыми в городской камуфляж, одетыми в броники и балаклавы, здоровенными мужиками с АПБ.

— МВД пистолет-пулемет заказало, — поделилась Вилочка. — На базе Scorpion Vz.61 образца 61 года. Сводишь меня из прототипа пострелять, когда сделают?

Какая трогательная девичья просьба!

— Конечно.

Закадровый голос репортера тем временем рассказывал о сути происходящего на экране:

— Подготовка к операции «Склад», проведенная сотрудниками Министерства внутренних дел и Комитета государственной безопасности, заняла четыре месяца. На ваших экранах — ее результаты. Долгая, кропотливая работа оперативников и следователей наконец-то закончилась, и силам МВД и КГБ удалось ликвидировать восемь крупных криминальных банд, которыми руководили так называемые «воры в законе».

На экране появилась более интересная «нарезка» — с обысками тайников под плитами, вентиляций, сливных бачков, батарей и даже «зондирование» металлоискателями приусадебных участков и огородов:

— В ходе обысков были обнаружены крупные суммы наличных денег, большие объемы драгоценностей, краденные меховые изделия, иностранные валюты и облигации государственного займа. Суммарная ценность конфискованного составляет более семи миллионов рублей.

— Наша преступность, несмотря на экономические реформы, все еще нищая, — хохотнул я. — Но по сравнению с попадавшимися раньше «общаками» уже лучше. Так, глядишь, и до семизначных сумм дойдем.

— Материальные ценности после завершения расследования и суда будут возвращены законным владельцам, — добавил репортер.

Дальше, по классике, телевизор перешел к позитиву:

— Крымским селекционерам удалось вывести три новых вида маслины — эти сорта адаптированы под наш климат и обладают повышенной урожайностью…

— Я сейчас! — хохотнул я, поднялся с кровати и ушел в другую комнату.

Открыв шкаф, надел широкие, блестящие штаны с подтяжками, огромные, нелепые ботинки, рыжий кучерявый парик, белую футболку и накладной нос из фиолетового поролона. Прочапав на кухню, взял из холодильника три мандаринки и выпрыгнул в проход комнаты:

— Оп-ля! — начал жонглировать.

— Смирился со своей сущностью? — стебанула меня Виталина.

— Давно! — заверил ее я, подкинул мандарины в воздух и ловко поймал все в одну руку.

Поклон, ироничные аплодисменты.

— Завтра велосипед трехколесный привезут, — поделился я с ней. — Вот такой, — показал руками где-то треть от полноразмерного трехколесного велика. — Нужно будет освоить.

— К Никулину с Карандашом пойдешь? — с улыбкой догадалась она.

— Юрий Владимирович сказал, что, если завалю репетицию, на манеж меня не выпустит, — кивнул я. — Две недели на тренировки выдал, нужно соответствовать высоким стандартам цирка на Цветном бульваре. И я, блин, буду соответствовать!

— Стоило на три недели уехать! — заржала Вилочка. — Лучше бы любовницу завел, как нормальный человек!

— Фу! — осудил ее я. — Ты же комсомолка. Капитан Госбезопасности. Что это за искаженные критерии «нормальности»?

— От жертвы педофилии слышу, — отмахнулась она.

— В средние века, начав «карьеру» лет в двенадцать, я уже был бы граф, а ты — сидела в замке и воспитывала одного наследника и одну дочь для политического брака с экономическими интересами. И при этом — беременная еще одним наследником, чтобы династии ничего не угрожало.

— А если младший захочет подсидеть старшего? — заинтересовалась она.

— А ему незачем, — развел я руками. — Будучи сыном семьи очень рьяных католиков, а может даже почти святого, — нескромно указал я на себя. — Он будет очень занят строительством карьеры Папы в Римской империи.

— В Восточной или Западной?

— В единой и неделимой — я бы годам к двадцати пяти отреставрировал! — хохотнул я. — Если бы не помер, конечно.

— А почему не коммунизм? — подозрительно прищурилась она.

Блин!

Глава 16

Если в цирке на Цветном не случилось аншлага, значит это — очень необычный день. Сегодня день стандартный, с полнехоньким зрительным залом. Только что закончили выступать воздушные акробаты, а значит пришло время уборки натянутых под куполом канатов и страховочной сети. Это занимает минуты три, и, чтобы зрители не скучали, на помощь приходят клоуны. На манеже уже находится Юрий Владимирович Никулин — раздает шарики счастливчикам из первых рядов.

— Из далеких краев прибыл к нам клоун Сережа, — объявил конферансье. — Не просто так, а с изобретением!

Заиграла веселая музыка, и я, на нормальном, «полноразмерном» трехколесном велосипеде, жонглируя тремя мячиками, под музыку выкатился на манеж. Остановившись в центре, не прекращая жонглировать, поднялся на ноги и ловко поймал мячики в одну руку. Поклон, аплодисменты, конферансье с микрофоном подошел ко мне:

— Ты изобрел велосипед?

Народ грохнул, я тем временем чисто для динамики покрутил «колесо» вокруг ведущего, оттолкнувшись руками, приземлился на ноги и ответил в микрофон:

— Велосипеда я не изобретал — это слишком просто! Я изобрел машину, которая все увеличивает!

— Как интересно! — похвалил конферансье. — Но где же она?

— Товарищи, заноси! — махнул я рукой в сторону выхода с манежа. — Только осторожней, умоляю вас — это ценнейшее научное оборудование!

Работники сцены под музыку внесли самую обыкновенную тумбочку с приделанным на нее сверху ручным насосом. Народ разулыбался, предвкушая смешное.

Тумбочку поставили возле нас, и к репризе подключился Никулин, двинувшись к нам:

— О, холодильник принесли!

Народ заржал.

— Юрик, это не холодильник! — запротестовал я. — Это — машина!

— Стиральная? — предположил он, с любопытством осматривая «научное оборудование».

Еще залп хохота.

— Нет, это машина, которая все увеличивает! — открыл я назначение техники.

Конферансье достал из-за пазухи расческу-гребешок:

— А вот расческу увеличить может?

— Расческу? — принял я предмет. — Очень хорошо! — пошел к тумбочке.

— Отдал? — спросил Никулин конферансье.

— Отдал, — подтвердил тот.

— Расческу?

— Расческу.

— Пропала, — разочарованно махнул рукой клоун Юрик.

Народ заржал.

Я тем временем при помощи насоса поднял крышку:

— Итак, берем расческу, — показал ее залу. — Опускаем, — положил внутрь. — Закрываем, качаем! — начал качать под барабанную дробь. — Раз! Два! Три! Готово! — достал из тумбочки заранее положенную туда бутафорскую, полуметрового размера расческу.

— Вот это расческа! — уважительно цокнул языком конферансье, получив обратно увеличенную собственность.

Никулин подошел к нему, снял шляпу-канотье и расчесал волосы с крайне удивленным лицом. Зрители хлопают и смеются — нравится.

— Вот это машина! — похвалил конферансье.

Клоун Юрик тем временем вернул ему расческу, надел котелок обратно и побежал за кулисы.

— Юрик? Куда ты, Юрик? — бесплодные вопросы конферансье разбились о спину сбежавшего Никулина.

Пожав плечами, ведущий вернулся к «машине»:

— А вот, допустим, велосипед увеличить сможет?

— Велосипед? — переспросил я.

— Велосипед, — подтвердил тот.

— Этот? — указал я на привезший меня сюда транспорт.

— Этот! — подтвердил конфераньсе.

Никулин высунулся из-за кулис и выдал панчлайн:

— Пропадёт! — и под гогот зрителей скрылся обратно.

— Можно и велосипед! — я подхватил велик. — Открываем! Кладем! Закрываем! Качаем! Раз! Два! Три! Готово! Открываем… — посмотрел внутрь, окинул зрителей озадаченным взглядом — смеются, все хорошо — и попросил конферансье. — Для чистоты эксперимента нужно, чтобы ты отвернулся.

— Странно, — решил конферансье, но выполнил просьбу.

Под гогот народа я достал из тумбочки комично маленький велосипед, убежал с ним на край манежа, поставил на бордюр и поехал по нему к огромному удовольствию зрителей, не забывая хлопать по протянутым ко мне маленьким и большим ладошкам.

— Велосипед уменьшился! — когда я въехал в поле зрения конферансье, заметил тот.

— Это вам кажется, потому что вы далеко! — парировал я.

Народ грохнул, и конферансье начал пытаться меня изобличить, нарочито неуклюже «догоняя» велосипед.

Тут из-за кулис, с бутылкой «Столичной», выбежал Никулин и под ржач сразу все понявшего народа сунул ее в «машину», принявшись изо всех сил «накачивать».

— Юра, хватит, лопнет! — заорал я ему.

Не тут-то было — самый любимый клоун Союза только ускорил темп. Решив, что достаточно, открыл крышку и расстроенно спросил:

— А где моя бутылка?

— Пропала! — злорадно заметил конферансье.

Народу все еще очень весело.

Я подошел к «машине», залез в нее рукой и достал муляж крохотной бутылочки:

— Машина нуждается в доработке!

И мы с Никулиным и реквизитом ушли за кулисы.

— Спасибо за «крещение», Юрий Владимирович, — поблагодарил я.

— Молодец, не подкачал, — похвалил он меня. — Велик нам оставишь? Смешной.

— С радостью!

* * *

Дни с Вилочкой летят незаметно — это аксиома. Погружение в работу ускоряет процесс кратно — это тоже аксиома. А работы у меня теперь ух! Спасибо дедушке, конец января и февраль, посвященные проблемам «родного края», миновали как один день, и, выглянув в окно в первых числах марта, я с удивлением обнаружил падающие с сосулек капли.

— Весна! — с восторгом заявил я Виталине.

— Проснулся! — рассмеялась она.

Пластинку с «Юноной и Авосем» записали в кратчайшие сроки. Актерский состав от такового из моей реальности отличался почти полностью. Исключением стал Геннадий Трофимов, исполнивший роль Резанова. Аранжировки пришлось записывать в Хрущевске, потому что другие студии, во-первых, расписаны на полгода вперед, а во-вторых, нужное «электронное» оборудование нашлось только у нас. Пришлось тряхнуть валютой на «Ямаху», чтобы нивелировать технологическое отставание остальной Родины от моего города-сказки.

Товарищ Вознесенский с головой окунулся в новый жанр, время от времени присылая мне «демки», которые мы обсуждали по телефону. Прилетал и лично, на пару дней, записали адаптированный им под нынешние реалии совместный трек «Культуре посвящаю», изначально принадлежащий группе «Ю. Г.» [ https://www.youtube.com/watch?v=LwxqaqwyRpo&ab_channel=dainisp]. Где-то к апрелю поэт накопит текстов на альбом и приедет записываться сюда. Позвонившая на днях баба Катя была очень довольна:

— Хорошо, что ты над Андреем шефство взял — он, конечно, для поэта прямо образцово-показательно приличный, но некоторые стихи у него «с душком».

Ну а главным событием февраля, конечно, стал запуск модного дома «Наташа», совмещенный с жутко пафосным мероприятием в виде показа мод. По телевизору показывали — мама ничем не выдавала своей «швейной» сущности и выглядела так, словно каждый день общается с селебами и журналюгами. Отчасти этому помогала взявшая на себя труд переводчика Амаана, отчасти — Вилочкины уроки по поведению на светских раутах. Ну а на фоне пару раз мелькнул Леннон, который признался, что в моде ни шиша не разбирается, но мамина одежда понравилась ему больше остальных. Неудивительно — часть ее показывала на себе та самая Амаана. Ну а кубинка из первого состава «Бони Эм» стала настоящей звездой мероприятия, появившись на целой куче обложек профильных журналов. За деньги появилась! После «недели журналистов», когда наш магазинчик открылся, его опустошили в первый же день. На второй день — я же предусмотрительно потребовал набить полные склады — опустошили снова. И на третий. И на четвертый. На данный момент ажиотаж немножко стих, но приезжающие в Монте-Карло богачи ежедневно закупаются обновками. Доходы с мехов и брюликов забирает государство, со шмоток в полном размере — я. На данный момент, при вложениях примерно в полтора миллиона долларов, получилось «наварить» восемьсот тысяч, чему мама очень рада — она до последнего боялась, что ее продукция будет никому не нужна. А верить в Сережу надо!

С долларом, кстати, получилось здорово — еще перед негритянскими бунтами «фонд» и парочка нелегалов (потому что если так сделают все, будет подозрительно) конвертировали доллар в японские йены, избежав тем самым проблем с падением грязной зеленой бумажки — линчевание президента на курсе валюты сказалось ОЧЕНЬ плохо. СССР в валютных запасах долларов держал не очень много, отдавая предпочтение европейским деньгам, так что потерял что-то в районе статистической погрешности. Через неделю после линчевания часть йен обернулась обратно в доллары, который с наведением порядка снова растет. К концу года «скину», там «отвязывание» впереди маячит. Фунты тоже выгодно прокрутили, скинув запасы в день отъезда Леннона и закупившись на пике падения — на вторую неделю забастовок.

На «Хьюго» я, очевидно, не поехал — награды за «Каролину», «Нейроманта» и «Имя Розы» получала светящаяся от гордости за такого хорошего меня Екатерина Алексеевна. По этому поводу пришлось дать пресс-конференцию, где я повторил свой девиз: «На территорию стран-членов блока „НАТО“ — ни ногой». Сигнал сугубо потешный — ну какой выход из «НАТЫ» ради приезда Ткачева? — но в качестве отмазки очень хорош: с таким количеством покушений никто меня не осудит.

«Война на истощение» между Египтом и Израилем в этой реальности не закончилась: евреи, обвинив арабов в провокациях, попытались интенсифицировать боевые действия, потеряли семь «Фантомов» и кусок Синайского полуострова, на котором арабы создали плацдарм для будущих операций по возвращению исторических — без всякого сарказма, им еще фараоны древние правили — территорий. Я немного от этого напрягаюсь — если арабы выиграют, никакого нефтяного эмбарго не видать. «Обезглавленные», подвергнутые рукотворному кризису американцы любимому восточному форпосту в меру сил помогают, перебрасывая из Вьетнама технику и боеприпасы, тем самым обрекая южных вьетнамцев на еще более скорый проигрыш коммунистам. Ну а как иначе — такова империалистическая сущность капитала: попользовал и выбросил.

Полезный орган под названием ООН призывает к переговорам, трясет документами о важности создания Палестины, но что толку? Пока наблюдаем за ситуацией и тайком крестимся за нефтяное эмбарго — иначе я папе Толе пирожное проспорю, а это недопустимо!

* * *

В кооперативном музыкальном магазине было людно, и это не из-за меня: просто на всю Москву всего два таких: в Сокольниках и на Юго-Западе. Еще по одному — в Ленинграде, Красноярске и Владивостоке. Товарищи милиционеры к ним даже не приближаются, а сотрудники КГБ присматривают 24/7, но при этом никого не задерживают — смысла нет, сюда ходит либо номенклатурная «золотая молодежь», либо дети кооператоров. Сами кооператоры, впрочем, тоже ходят — среди них много молодежи, они на подъем легче.

Суть проста — структуры Фонда покупают пластинки за рубежом и переправляют сюда, с целью конвертации валюты в старые добрые рубли. Народу прямо нравится — в то время как «с рук» условный альбом «Битлов» можно купить за сотню — и это если повезет! — у нас он стоит стабильные тридцать рублей, как и все остальные англосаксонские «диски». Пластинки представителей Соцблока идут по пятнадцать, испанские, итальянские и прочие условно-нейтрально-европейские — по двадцать два пятьдесят. Присутствуют и японские — по двадцать семь, но спрос есть только на джаз и то не от молодой ЦА, а от «тридцать+» любителей джаза. Работаем даже на заказ, но придется доплатить «пятерик», три из которых уходят в премию дипломату-«бегунку», который будет искать потребные пластинки. Потешно, но нередко заказывают экспортные пластинки «Цветов», «Ласкового мая», «Boney M» и «АББЫ» — и это при том, что англоязычный их репертуар штампуют и в СССР. Да даже обложка не отличается! Странный народ все-таки эти карго-культисты.

После раздачи автографов и совместных фоток — некоторые Советское неформалы приходят сюда чисто пофотаться, так что оборудование нашлось — я подошел к прилавку и запросил у одетого в джинсы, футболку с гербом СССР и джинсовку патлатого черноволосого продавца (Иван Николаевич Жмилёв, отчислен из МГИМО за разврат, устроен продавцом по просьбе товарища Громыко — отец этого молодого человека его личный друг):

— Привезли Black Sabbath?

— Привезли! — кивнул он и полез под прилавок. — За день все тридцать дисков разобрали, но я тебе отложил, как просил.

— Ништяк, — одобрил я исполнительность Вани.

Он выложил пластинку на прилавок.

— Сам-то слушал? — спросил я.

— Херня какая-то, — поморщился он. — Типа как у тебя в некоторых песнях запилы, но не так прикольно.

— Заценим, — пожал плечами я, сунул диск под мышку, отсчитал тридцать рублей, и мы с Виталиной вышли на улицу.

Весна в столице — это когда под ногами серенькая каша, сосульки грозятся рухнуть на голову с крыш, небо хмурится, а лицо обдувает неуютный, холодный ветер.

— Не готов народ к хард-року, — поделился я выводами с Виталиной. — Но ценность вот этого для жанра, — похлопал пальцами по конверту с пластинкой. — Рано или поздно поймут, и альбом станет культовым. У нас есть «Битлы», «Ролинги», «Цветы», но никто из них не играет реально жесткую музыку — я специально ее Стасу не даю, потому что мир объективно не готов. Мы возьмем все, что можно от статус-кво, а потом я запущу новый коллектив, потяжелее. Потом еще тяжелее и так раз в пятилетку. Но это я отвлекся. Так вот — у нас есть все эти мелодичные, танцевальноориентированные коллективы, и тут приходят чуваки и говорят: все это — соевая хрень.

— Соевая? — не поняла Вилочка.

— Яиц нету, — расшифровал я. — Тестостерона. Какое-то нытье на абстрактные темы и про любовь.

Мы сели в безликий черный «Москвич», и я кинул пластинку на заднее сиденье:

— А вот здесь яйца есть. Во-о-от такенные! — показал руками размер. — Но нужны они далеко не всем, и это не хорошо и не плохо — просто так есть. Black Sabbath — первопроходцы, им свойственны ошибки и несовершенство, но сам факт, что ребята придумали новый жанр — это, блин, достойно уважения. Против них вообще все — и неготовность общества, и несовершенство технологий: помнишь сколько человеко-часов НИИ на мои примочки убило? А им — хер, сиди сам в гараже паяй.

— Послушаем, — нейтрально ответила Вилочка.

— Хочешь — послушай, — улыбнулся я. — Но я не буду — у меня покруче песни есть.

Под любимый хохот мы привычно понеслись по радикально преобразившимся после моего появления в этой реальности улочкам, и в голове всплыла конспирологическая теория, которую я читал в интернете. Согласно ей, при Брежневе СССР где-то в кулуарах договорился с Западом особо друг другу не гадить, а Андропов по этой теории имел связи с английской разведкой. Ничего такого — просто Кремлевские старики до последнего верили в мирное сосуществование с капиталистами. И фиг бы с ним, но отсутствие жизненно необходимых реформ и банальная лень, из-за которой бреши в теле страны затыкали «нефтедолларами» привело к известным мне последствиям. В этой реальности Андропов точно не такой. Возможно я повлиял, возможно в деде Юре сидел потенциал хорошего правителя, но раскрыться из-за запоздалого усаживания на трон он в моей реальности не смог. Ай, чего уж теперь гадать — результат-то офигенный, а это — главное.

В Кремлевском концертном зале я уже себя чувствую как рыба в воде, но путь наш сегодня лежит не в зрительный зал, а за кулисы, в гримерку. Будем снимать концерт к Восьмому марта, в таком замечательном мероприятии поучаствовать я рад. Немного печалит отсутствие Оли, но она на 23-к февраля аж три песни пела, а теперь мой черед.

На прошлых концертах я пел песни про маму. Может и нескромно, но я нынче на ребенка совсем не похожу, поэтому «мамин» репертуар отдал детским хорам, а себе выбрал песни «повзрослее».

Потупив в гримерке чуть больше часа — пока других снимают — выбрался на сцену к липовым музыкантам и толкнул речь:

— В Войне наша страна лишилась миллионов мужчин, и груз восстановления страны пал на плечи наших дам. До сих пор в стране женщин больше, чем мужиков, и многие из них этим пользуются, обижая доверившихся им дам. Не надо так, мужики!

Зал похлопал.

— Эта песня посвящается всем дамам, которые еще не нашли свою любовь. Если любовь не сбудется… [ https://www.youtube.com/watch?v=C2TwS7−5wew&ab_channel=%D0%A1%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D1%82%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B5%D1%82%D0%B5%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D0%B4%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5.%D0%93%D0%9E%D0%A1%D0%A2%D0%95%D0%9B%D0%95%D0%A0%D0%90%D0%94%D0%98%D0%9E%D0%A4%D0%9E%D0%9D%D0%94].

Ненавижу фонограмму, я бы лучше в живую отработал, но нельзя — у нас тут Большое Взрослое телевидение. О, Марина Влади в зале сидит — Владимир Семенович, похоже, на Родину жену привез. Надолго ли? Но хорошо, что привез — ее у нас любят.

«Фанера» доиграла, и я объявил следующую песню:

— Даже самая темная ночь однажды обернется днем. Сколько нам с тобой, неба синего… [ https://www.youtube.com/watch?v=1M_k7b1cAxM&ab_channel=ChernikovskayaHata-Topic].

Как же хорошо звучит в пост-панковом миноре!

Глава 17

— Первое большое наводнение на Амуре российские поселенцы увидели еще в 1861 году, — стоя на пригорке лицом к трем десяткам переселенных колхозников и спиной к разлившемуся, залившему заброшенные домики по самые окна, Амуру, вещал я. — Следующее наводнение случилось через одиннадцать лет, в 1872 году. Следующее — в 1897. А в 1928 году наводнений было аж четыре штуки! Но рекордным стало наводнение 1958 года. Аркадий Ионович, вы тогда здесь жили, верно? — обратился к колхозному дедушке.

— Ниже по течению, — кивнул он. — Смыло нас тогда, вот, сюда переехать пришлось.

— Спасибо, — поблагодарил я его. — Ну а теперь мы с вами наблюдаем наводнение образца 1971 года, — указал за спину. — Точнее — его робкие первые шаги. Сейчас его причиной стали вешние воды, но летом Амур еще не раз покажет себя: причиной станут выходившие на Приморский и Хабаровский края тайфуны и обостренные фронтальные разделы в верховьях реки. Надеюсь, товарищи, теперь вы понимаете, что переезд в новые дома подальше от реки был единственным верным решением.

— Тю, да что мы, не понимаем, что ли? — поспешила меня успокоить бабушка Агафья Лукинична, которая в начале зимы, когда мы уведомили жильцов затапливаемой зоны о том, что им придется переехать, больше всех возмущалась и подбивала соседей писать на меня жалобы.

Не виню — крестьяне уже много веков с властью общаются, держа фигу в кармане на всякий случай. Ну и вообще с обжитого места срываться, бросая все, никто в здравом уме не захочет. Если, конечно, выбор есть. Но нервов колхозники мне тогда потрепали знатно, вот я их сюда и собрал, моральную компенсацию получить. Вон руины курятника плывут — нравится? Не нравится? А надо Сережу слушать!

— Как бы там ни было, Советская власть, товарищи, гражданам желает только добра, и, если ученые говорят о неизбежном затоплении, значит их нужно слушать, — закруглился я. — До свидания, товарищи, извините, что потратил ваше время этим замечательным утром.

Погрузившись к Виталине в «командирский» УАЗик — легковой транспорт по размокшей и слегка подмерзшей снежной «каше» не проедет — и мы поехали в совхоз «Васильковый», расположенный в семи километрах на Северо-Запад от Хрущевска. По пути я разбирал доклады из Благовещенска, Хабаровска, Амурска и Комсомольска-на-Амуре, посвященные подготовке к летнему наводнению — то, что мы наблюдаем сейчас, это так, ягодки. Советская власть, к радости моей, после наводнения 58-го года некоторые выводы сделала, что вылилось в расширение пропускной способности канализаций и увеличение количества «ливневок». Это они молодцы, но меры прямо символические, поэтому я решил взяться за дело покрепче.

Первым делом, конечно же, дамбы — строить их в этом году начать не получится: ни свободной техники, ни свободных рабочих рук нет. Нет, землю копать да камни таскать я сколько угодно китайско-корейско-вьетнамских товарищей выпишу, но дамба — это высокотехнологичное сооружение, а все спецы сейчас или на Сахалине, или на БАМе, или служат там, откуда их перевести не получается. Можно наложить лапку на выпускающуюся из профильных учебных заведений этим летом молодежь, и они, возможно, даже справятся, но я так делать не буду — нафиг, речь о жизни и имуществе людей идет, рисковать нельзя. Генеральный план строительства тем не менее составили и отправили куда следует: дамба в поселке Молодежный, две — в Хорпинском и Менделеевом. Еще одна — у поселка Мылки. Все рассчитаны на нагрузки по формуле *наводнение 58-го года умноженное на три*. Для себя же строим, а значит нужно строить как можно выше, крепче и круче!

Второй пункт «антинаводнительной кампании» в жизнь приводился и без меня — углубление русла Амура. Чисто ради облегчения навигации, но приносит и дополнительную пользу. Заказанные грузоперевозками работы вчерне закончены, поэтому удалось задержать технику и спецов в наших краях — будут углублять русло и дальше. На эту задачу мужиков с лопатами нужно много, и вот здесь гастарбайтеры пригодились по полной.

Пригодились они и для осуществления третьего пункта — рытья обводных каналов около городов. Где копать нам показали товарищи ученые, и мы немедленно взялись за дело. Не только ручным трудом, конечно — два десятка новеньких экскаваторов в помощь!

Профилактика — это главное, но матушка-природа ждать окончания работ не станет, у нее свои планы, поэтому канализационные системы городов подвергаются беспощадному масштабированию, ширятся штаты МЧС, а за бугром на Сережины (то есть реально народные!) деньги закупаются насосы, помпы и цистерны. Увы, отечественная продукция Госпланом расписана от и до, но Дальневосточный завод по производству помп уже заложен, а ЗиЛ в меру сил (хех) расширяется, и в следующем году начнет давать на 10% больше грузовиков с цистернами — пять процентов оттуда зарезервировано за Дальневосточным округом.

Не забываем и о населении — проводятся учения, регулярно проверяются системы оповещения, штампуются тематические плакаты Гражданской обороны, а еще мной получены предварительные согласия на помощь пострадавшим от армии и флота.

По ту сторону Амура работы тоже ведутся, но чисто символические — китайские товарищи как бы показывают, что мои сигналы с предупреждением они приняли со всем уважением, но наводнения намерены терпеть. Что ж, понять можно — в Китае проблем навалом, и сухость приамурских районов едва ли входит даже в топ-10 списка приоритетов. Пофигу, от нашей деятельности им тоже польза будет — углубленное русло Амура ведь общее — а дальше пусть сами думают.

— Вроде бы все, что мог, сделал, — отложил я бумаги.

— Если ты так говоришь, значит так и есть, — улыбнулась мне Вилочка.

Совхоз «Васильковый», равно как и остальные, подвергается активной реновации, но до улицы Калинина она еще не добралась — как стояли здесь три десятка лет назад избы-пятистенки, так и стоят. У дома номер четыре скопился народ, с любопытством глазеющий на съемочную группу. Хозяева дома позавчера получили ключи от дома нового, поэтому совсем не расстроились тому, что декораторы поскоблили покрашенные в прошлом году ставни, вырвали из забора и штакетника новые элементы и заменили их гнилушками, а еще немного наклонили столбы забора. Наклонили и сарай со стайкой — нам здесь нужна картинка запустения и деградации: хозяин-то бухает, чинить некому.

Окинув взглядом улицу, остался доволен: «скорая» в наличии, машина милиции — тоже. Присутствует и ЗиЛ с операторской вышкой — это вместо коптера, которых в этой реальности нет и еще долго не будет — гражданских модификаций с соответствующими малогабаритными камерами, конечно. Так-то «барражирующий боеприпас» вояки разрабатывают, на базе мопедных двигателей внутреннего сгорания. Работать пока не будут — оно и ОЧЕНЬ секретно, и ГЛОНАССа у Родины пока нет. Второй тоже разрабатывается: теоретическая база уже готова, ее с 67-го года сотрудники НИИ-9 ВМФ под руководством товарища Максюты прорабатывали. Ждем с нетерпением!

В главной роли у нас актер Хабаровского театра, Петр Степанович Бридов. Типаж прямо подходит — сними с него пальто и шапку-ушанку, одень в майку-алкоголичку с кепкой и получится квинтэссенция пропитого пролетария. Во второй главной роли — лопоухий русоволосый большеглазый пацан из Хрущевска по имени Ромка, он у нас в театральный кружок ходит, по словам педагога — наша гордость. Вот он, судя по жестам и важной рожице объясняет совхозным детям, чего это тут будет происходить. Третья и последняя роль чисто по блату отошла дочери директора нашего ДК по имени Люда, ее мы особо показывать не будем, так что все равно кого брать, даже робот Терешкова с ВДНХ справится.

— Здравствуйте, товарищи! — выбравшись из УАЗика, поприветствовал я народ. — Мы сейчас здесь будем снимать короткий музыкальный фильм о вреде алкоголизма.

Народ резко потерял интерес, и через пару минут улицу покинули все, кто непричастен к съемкам — а чего на социальную рекламу смотреть? А ну как в массовку затянут, на лыжах бегать, демонстрируя прелести здорового образа жизни? Или даже еще страшнее — сейчас эти городские снимут что им надо, а потом загонят всех в ДК, где нудный парторг будет рассказывать о том самом вреде алкоголизма. И это — в субботу, тратя в никуда драгоценное «выходное» время.

Поздоровавшись со съемочной группой и актерами, я пробежался по дому и участку — планы выставлены, декорации приведены в полную боевую готовность. Сначала засняли «уличные» кадры — поснимали крупным планом курящего на фоне машины фельдшера «скорой», поснимали выходящего из дома на крыльцо печального милиционера, поснимали завернутого в одеяло, печально глядящего в кадр Ромку. Поставив рядом магнитофон с бобиной, попросили пацана подвигать губами под текст, глядя наверх, в улетающую в небеса камеру операторской вышки. Фельдшер — на заднем плане, курит, облокотившись на «Буханку».

Получив сцены в трех дублях — чтобы было из чего выбирать — загнали исполнителей главных ролей в дом и засняли несущую в дом авоськи с продуктами Люду — по плечи, лицо нам не нужно.

Переместившись в дом, поснимали пролившую накипь на плиту кастрюльку, разбитую свадебную фотографию — осколки мешают разглядеть Людино лицо — лакающую молоко из блюдца кошечку, сидящего на кровати с плюшевым медведем в руках, безэмоционально глядящего в камеру Ромку. Далее поснимали его же, но на входе в родительскую комнату.

— Молодец! — похвалил я его. — Всё, теть Сонь, — обратился к Ромкиной маме, которая его одного на съемки не отпустила. — Можете домой ехать, спасибо большое.

— Мам, я хочу посмотреть! — не захотел уходить пацан.

— Ром, мы же в доме будем снимать, — развел я руками. — Долго и только Петра Степановича. Ты нам не помешаешь, но ведь нечестно получится, если мы всех выгоним, а тебя — оставим. Я тебя через два дня на студию свожу, смонтированный вариант самый первый посмотришь. Идет? — протянул руку.

— Идет! — важно кивнул пацан, пожав ее.

Они с мамой покинули съемочную площадку, а я улыбнулся — хороший пацан, надо будет его в Большое Экспортное кино подтянуть.

Три следующих часа мы снимали, как Петр Степанович бухает «Столичную», закусывая ее квашенной капусткой и курит папиросы, открывая рот под фонограмму и сопровождая текст нарочито-мерзкой, «алкашной» мимикой. В процессе пьянки он успевает приложить жену, после чего Люда уже не встала, а Петр плакал над ее трупом и предлагал апельсин — она сама их в авоське в начале клипа принесла. В конце поснимали забирающиеся на табуретку ноги в тапочках и упавшие тапки с ног висящих.

Согласовать подрезанный из будущего клип Нигатива «Медленно» [ https://www.youtube.com/watch?v=RkSx-M-wbaM] было сложно даже мне. Пришлось заручиться поддержкой Министерства здравоохранения и полчаса промывать мозги бабе Кате, которая поступила как настоящий Советский руководитель, свалив конечное решение на функционеров из худсовета. Четыре часа невероятно скучных обсуждений, и я наконец-то получил штамп «одобрено».

Не нравится мне нынешнее положение дел. Народ бухает! Нет, не больше и не меньше, чем в других странах — никакого «гена алкоголизма» у русских нет, что бы там не визжали специально обученные люди. Чтобы народ бухал поменьше, в стране существует сатира на алкоголизм. Реально смешная — вот, например, Никулинский «гиммик» клоуна-алкаша вгоняет народ в юмористический экстаз. Увы, работает это так себе: люди видят, что алкаш — это такой смешной безобидный мужик, а потом, когда глава семьи (пол здесь не важен) начинает терять человеческий облик, становится че-то нифига не смешно. Задача — показать самую что ни на есть бытовую историю. Может кто и задумается — даже один вылеченный алкаш стоит потраченных ресурсов.

Ну а у меня еще осталось время снять «Политинформацию» стандартного формата — это где я немножко конкурирую с «Международной панорамой», комментируя поступающие «из-за речки» новости. Переместившись в Хрущевскую студию и усевшись на привычное место, принялся за дело.

— «В отсутствие президента вице-президент Спиро Теодор Агню направил в Конгресс ежегодное правительственное бюджетное предложение, резко сократив американскую космическую программу с экипажем и увеличив сумму, которая будет потрачена на социальные программы», — отложив газетку, принялся рассуждать. — Мы наблюдаем попытку снизить уровень недовольства американских граждан действующим правительством. Проще говоря — подачку. Замечу, что урезать военные расходы никому и в голову не пришло — вместо этого режут работающую во благо всего человечества космическую программу. Оружейное лобби довольно, а человечество перебьется — приоритеты капиталистов очевидны. Сначала личные доходы и власть, потом — все остальное. С огромным удовольствием отмечу, что космические программы Родины никто не «режет» — у нас достаточно ресурсов и на обеспечение взятого Партией и Правительством Союза курса на планомерное улучшение уровня жизни граждан, и на содержание лучшего в мире ВПК, и на освоение космического пространства.

Следующая новость касалась моей любимой нефти и изрядно порадовала меня самого:

— По итогам переговоров между странами-экспортерами нефти, состоявшихся в Тегеране двенадцатого января, капиталистам-нефтяникам нанесен сильнейший удар: все добывающие нефть частные компании обязаны платить стране, в которых работают, 55-типроцентный налог. В случае нарушения против компании будет введено полное эмбарго — то есть капиталисты не получат вообще ничего. Второй удар по капиталистам от нефти еще сильнее: 24 февраля Алжир национализировал 51 процент французских нефтяных концессий. Колониальное наследие теряет силу, бывшие колонии поднимают головы и предпринимают действия, направленные на улучшение уровня жизни собственного народа. Не знаю как вы, товарищи, но я этому очень рад! А теперь поговорим о том, во что выльется новая политика стран-экспортеров нефти. На данный момент баррель — это общепринятый стандарт нефтяного объема, примерно 159 литров — на международном рынке торгуется примерно по 2,5 доллара. Потребность в нефтепродуктах растет с каждым днем, потому что энергоносители — основа индустриального мира. Капитализм учит нас, что спрос прямо влияет на цену товара, и теперь страны ОПЕК будут руководствоваться именно этим принципом. Цена на нефть будет расти, и для нашей страны это хорошо — мы ее экспортируем много, а гражданам капиталистам придется раскошелиться. Здесь же кроется и опасность — резко выросшие валютные доходы от нефтяного экспорта позволят нам прибегать к ленивым решениям: если представить нашу Родину кораблем, можно будет затыкать течи в нем валютой. К счастью, товарищи из Правительства хорошо понимают пагубность подобных решений, и, когда цены на нефть в будущем упадут — а они обязательно упадут, потому что в капитализме постоянства не бывает — мы будем к этому готовы. Ввожу термин — «нефтедоллары». Нефтедоллары станут для нас хорошим подспорьем для развития, обернувшись новыми заводами, агрокультурами, научными разработками и, конечно же, приятными бонусами для граждан: в частности, часть сырьевых доходов будет потрачена на субсидирование туристических путевок для Советских рабочих и крестьян.

И следующая новость:

— «Британский производитель автомобилей класса „люкс“ и реактивных двигателей „Rolls-Royce“ объявил о банкротстве после того, как понес финансовые потери при разработке двигателя для большого реактивного самолета по контракту с неверно оцененной ценой». Может показаться, что капиталисты надорвались, но я вижу здесь два варианта махинаций. Первый — капиталист решил избавиться от высоконаучного, трудоемкого направления реактивных двигателей, сосредоточившись на дорогущих машинках. Воспользовавшись моментом, он запустил процедуру банкротства, прекрасно понимая, что британское правительство без них обойтись не сможет, поэтому выкупит «двигательное» направление в бюджет. Старый принцип: присвоение доходов — национализация убытков. Британский пролетарий заплатит за все! Второй вариант махинации: государство решило, что стратегической важности разработки не достойны находиться в частных руках, поэтому надавило на капиталиста, чтобы под предлогом банкротства отжать двигатели себе. Помните об этом примере, когда «голоса» снова начнут читать мантры о свободном рынке и эффективности предпринимательской инициативы. Когда дело касается реально важных вещей, государство не может себе позволить отдать их на откуп частному капиталу — приходится вмешиваться, регулировать и брать под контроль. Помните основу: капитализм — это лицемерие, двойные стандарты и манипуляции.

Глава 18

— Куда поехал? — переспросил я.

— К Иркутским золотодобытчикам. Через одного бывшие зэки, — повторила Виталина.

— И жену повез? — хохотнул я.

— Не повез — она в Париж улетела.

— Что ж, сейчас Владимир Семенович наслушается деклассированных элементов и начнет петь реквиемы ворам, — предположил я. — Но нам-то чего? У нас свои дела.

И с новыми силами накинулся на вылепленные любимыми ручками манты, старательно обмакивая их в сдобренную чесноком смесь кетчупа и майонеза.

—…Таким образом, Лихтенштейн стал единственной областью западного мира, где женщины не могут голосовать, — пробубнил новость оставшийся включенным телевизор.

— В Лихтенштейне женщина — не человек, — хохотнул я. — А в Швейцарии дамы избирательное право тоже только на днях получили. И при этом мы — первая на свете страна с полным равноправием, на секундочку — являемся для так называемого цивилизованного мира тоталитарной парашей. Просто руки опускаются от такого лицемерия.

— Будет нужно — я помогу поднять, — улыбнулась Виталина. — Но вообще это такое себе равноправие — у нас женщины и на работу ходят, и хозяйство ведут, и детей в садики-школы водят, а мужик после работы домой вернулся и на диван с пивом.

— Нечестно, — подтвердил я. — Можно, конечно, на нее ответственность и переложить — надо было, мол, нормального, помогающего и понимающего выбирать, но реальность так не работает, а задним умом все сильны. Извини, не полезу — семейная жизнь штука специфическая, тем более в настолько демографически травмированной стране. Да и смысла нет — кто пи*дюка слушать будет? Геополитика с экономикой — это, как ни странно, штуки попроще, чем донести до горе-«кормильцев» тот факт, что в случае наличия полноценной работы у обоих супругов домашние обязанности было бы неплохо распределить, типа как у нас, — указал на висящий на стене у окошка разлинованный лист с заголовком «график дежурства».

— Я за эти два года отдохнула больше, чем за всю прошлую жизнь, — вздохнула Виталина.

— Это с улыбкой и гордостью говорить надо, причем — перед подружками! — назидательно заметил ей я.

Рассмеявшись, Вилочка заверила:

— О, не переживай — все, кто в курсе, мне просто образцово-показательно завидуют.

— Равно как и мне! — хохотнул я. — Видишь, какая у нас гармония.

— Посуду помой, гармонист, — хихикнула довольная девушка и ушла наводить красоту.

Ликвидировав последствия обеда, прошел в комнату и аккуратно сложил в папочку две ценнейшие бумаги. Одевшись, дождался Виталину, помог ей надеть легкую «шубку» из шерсти редкой зверушки викуньи, сам ограничился пальто, и мы вышли в солнечный, звенящий капелью, день. Сев в «Москвич», добрались до социологического НИИ и посигналили.

— Нашего Владимира Васильевича научные функционеры не любят, — коротая ожидание, поделился инфой с Вилочкой. — Он в подпольном марксистском кружке диссидента Краснопевцева состоял, за что лишился аспирантуры и был вынужден работать токарем на заводе. Прикинь какая злая ирония — на тридцать девятом году Советской власти существовали подпольные марксистские кружки, направленные на подрыв авторитета товарища Хрущева.

— Диссидента как не назови, — пожала плечами Виталина.

— Так, — согласился я. — Нефиг тут лодку раскачивать от большого ума.

В моей реальности Краснопевцев с 90-х годов был организатором и главным идеологом музея предпринимателей, меценатов и благотворителей в Москве. Это что, марксист? Фигня это, а не марксист.

На крылечко института вышел одетый в пальто, кепку и держащий в руке портфель товарищ Крылов. Миновав короткую дорожку, он забрался на заднее сиденье. Обернувшись, я пожал ему руку:

— Готовы?

— Готов! — подтвердил он.

Виталина повезла нас к выезду из города — вот бы мне собственный аэропорт, чтобы в Хабаровск не кататься!

— А я тут Виталине рассказываю о вашем диссидентском прошлом, — похвастался я.

— Молодой был, — пожал он плечами.

— Получается так, — кивнул я. — А еще рассказываю, что научные коллеги вас не любят.

— Не любят, — согласился он. — А за что научным импотентам меня любить? Таких как я — эксплуатируют и обобществляют. А теперь меня, даже не кандидата наук, на НИИ поставили. Да они меня стрихнином отравят, если возможность будет! Выскочка! Неуч! Контра!

— Ученые? — удивилась Виталина.

— Вы же из КГБ, Виталина Петровна, — удивился в ответ Крылов. — Человек остается человеком вне зависимости от профессиональной деятельности. Со всеми вытекающими.

Вилочка неловко поерзала — у нее специфическое обучение было, не настолько профессионально деформирующее.

— Кланы, — важно заметил я. — Их можно встретить везде, где существует человеческий коллектив. Кланы маскируются под номинально отсутствующую в Союзе корпоративную солидарность. «Клановость» не отменяет и не подменяет традиционные Советские научные коллективы, а существуют как бы параллельно, охватывая часть такого коллектива или части нескольких. Эти неформальные структуры становятся своеобразной надстройкой, занимая социальное пространство между коллективом и вышестоящим официальным начальством.

С интересом выслушавший Крылов кивнул:

— Крайне метко. У нас в «Африке» так и было — один начальник «государственный», другой — неформальный. Первому на все плевать — институт работы выдает, значит все хорошо. А второй окружает себя бездарностями и эксплуатирует светлые головы. «Володя, ну зачем ты так?», — начал нарочито-противно кого-то передразнивать. — «Это же коллективная работа, ну какие авторские права?». О том, что за коллективную работу платят на 180 рублей меньше, никто и пикнуть не смел — мы же коллектив! Почти семья! Так и получается — неофициальный начальник на работу на «Волге» ездит, а я — в дырявых ботинках по лужам иду, — откашлявшись, он продекламировал. — Стремимся к цели, нас ею сплотили. Кто босиком, а кто в автомобиле.

— Стихи пишете? — обернувшись, улыбнулся я.

— Так, немножко, — скромно ответил он.

— Вот почему на макете первого сборника нашего НИИ треть обложки фамилиями покрыта, — хохотнул я. — Не хотите никого обобществлять.

— Не хочу, — подтвердил Крылов. — Научная работа для ученого — это самое главное. Я не хочу, чтобы мои коллеги при защите диссертаций ссылались на свои же, но опубликованные от имени «коллектива», работы.

— Справедливо, — одобрил я.

— Есть еще стихи? — спросила Виталина.

— Скорей бы, что ли, одурачиться! Начальник — умный, я — дурак. И тихо, тихо очервячиться: Ты — червечиха, я — червяк. Что б в упоеньи пресмыкательством Без рук, без ног На животе за их сиятельством Я б ползать мог. Откуда какаю, чем лопаю, Не разберусь никак. Где голова моя, где-попа? Я — человек-червяк.

Просмеявшись, я вытер слезинку:

— Хоть в «Крокодил» отправляй. Отправим?

— Отправляй, — поощрил Крылов.

— А пьете зачем? — спросила Виталина. — Раньше-то, теперь понимаю, не ценили и эксплуатировали. А теперь?

— По привычке, — отвел глаза Владимир Васильевич. — Но завязал! Больше двух месяцев уже держусь и держаться буду.

— Не склоняли азиатские товарищи? — спросил я.

Семнадцать дней в Китае провел Крылов, лекции по университетам на тему производительных сил читал. Одну из них посетил сам Линь Бяо. Потом еще семнадцать дней мой личный теоретик марксизма провел в Северной Корее, где занимался тем же самым. Старший Ким приходил вместе с сыном.

— Не, это же не наши, — хохотнул он. — Никаких попоек после лекций — все очень прилично, — вздохнул. — Но нервов очень много потратил — до последнего думал, что меня камнями закидают, а они ничего — хлопают да вопросы интересные задают.

Совершив перелет до Москвы, поехали в самую цитадель отечественной высоконаучной мысли и одновременно в самое бесполезное здание страны (такой вот парадокс) — Институт марксизма-ленинизма, на базе которого Крылов сегодня будет защищать кандидатскую диссертацию.

— Как-то неловко, — когда мы шагали к кирпичному, переменной этажности зданию, поделился ощущениями Крылов.

— Идет такой внук Генсека, под ручку придворного ученого ведет, — кивнул я. — Кандидатскую авторитетом продавливать.

— Да, — фыркнул Владимир Васильевич. — А там мои бывшие коллеги, которые сам знаешь, меня ненавидят.

— Зависимость от чужого мнения — признак «плавающей» самооценки, — пожал я плечами. — Характерная для склонных к употреблению нехороших веществ людей черта, кстати. Мы же материалисты, Владимир Васильевич. У вас — чудовищной мощности голова, ваши и ваших коллег работы издают в журналах по всему Соцблоку и теперь еще в Азии будут, что вам осуждение этих безликих функционеров? Я вам сейчас ультимативную мантру подскажу: «Кто меня не любит — тот просто мне завидует». Повторяйте!

— Кто меня не любит — тот просто мне завидует, — ухмыльнувшись, повторил Крылов.

— Три раза утром, раз пятнадцать в течение дня и трижды перед сном повторяйте, — снабдил я его инструкцией. — Через полгодика вам вообще на всех будет пофигу. Расчервячивайтесь, товарищ Крылов: быть придворным ученым — это большая честь и ответственность, вас же Генеральный из телека пару раз цитировал, сколько ваших коллег могут таким похвастаться?

— Все равно начальство, хоть и побольше, — тоскливо вздохнул он.

— А без начальства никак, — развел я руками. — Природа человеческая — это тоже материя, и с ней придется смириться. Под внуком Генерального, как говорят у нас на зонах, «ходить не в падлу» — вот вам еще одна мантра.

Под смех Крылова мы зашли в здание, спросили дорогу у бабушки-вахтера, миновали длинный, увешанный плакатами с цитатами Маркса, Энгельса и Ленина коридор и на лифте поднялись на третий этаж. Еще один коридор — этот используется прагматичнее, для плакатов гражданской обороны и доски почета с очкастыми дяденьками — и мы вошли в аудиторию.

Научные товарищи образцово-показательно бросились здороваться и рассказывать о том, как они рады:

— Владимир Васильевич — самый многообещающий теоретик в стране. И как у тебя получилось разглядеть в «Африке» такой бриллиант, Сергей?

Много в интернете сидел.

— Извините, подписка, — улыбнулся я задавшему вопрос бородатому академику.

— Разумеется! — не стал он меня осуждать. — Начнем, или, может, в столовую? Она у нас очень приличная.

— Даже не сомневаюсь, — улыбнулся я. — Спасибо за предложение, Вадим Карпович, мы в самолете перекусили. Ну и, извините, это не мне решать, я здесь исключительно ради саморазвития, это же научное, строго регламентированное мероприятие, командовать которым у меня нос не дорос. Мы с товарищем машинисткой вон там тихонько посидим, мешать не будем, можно? — указал на стол в дальнем углу аудитории.

— Разумеется, — разрешил академик.

Мы с Вилочкой перебрались в уголок, и академик дал отмашку стартовать мероприятие. Владимир Васильевич вышел к трибуне и начал излагать суть своей работы. Ученая братия записывала тезисы в блокноты для будущих вопросов, а Виталина достала из сумочки блокнот с карандашом и написала мне вопрос:

— А разве здесь не должен присутствовать рецензент?

Взяв карандашик, я написал ответ:

— А он не может — непосредственно в Африке сейчас, неграм про Маркса рассказывает, как древний христианский миссионер про Библию.

Девушка успешно подавила контрреволюционный смешок.

Спустя два с половиной высоконаучных часа настало время вопросов.

— То есть, товарищ Крылов, вы утверждаете, что тезис Маркса о том, что для построения социализма нужен развитый экономический базис, неверен?

— Ни в коем случае! — заверил Крылов. — Но этот тезис неприменим для современных развивающихся стран — колониальное наследие и близость капитализма не позволяют им обрести мощный экономический базис и прийти к социализму, так сказать, естественным путем.

Через полтора часа я даже зауважал ученую братию — настолько сильно им хотелось утопить «придворного ученого». А по идее должны подмахивать, улыбаться и хвалить — я же прямо тут сижу, совсем, чтоли, страх потеряли⁈ Приятно, блин — после первого шока, когда про меня ходило много нехороших слухов, народ успел отрефлексировать, прислушаться к слухам другим — это где Сережа принципиально никому палки в колеса не ставит — и осознать, что наследный принц им нифига не угрожает.

Еще через час, когда Владимир Васильевич уже откровенно устал, я поднял руку.

— Да, Сергей? — тут же отреагировал Вадим Карпович.

— Извините, могу я процитировать вслух пару интересных документов? — спросил я. — Разумеется, прямо относящихся к делу.

Демонстративно посмотрев на часы — тратит тут наше ценное время нехороший сопляк — академик кивнул:

— Разумеется.

Я развязал тесемки папочки и достал первый листочек:

— Это — письмо от действующего председателя Коммунистической партии Китая, товарища Линь Бяо, в котором он оказал мне честь, поделившись выводами о прочитанной Владимиром Васильевичем в Пекинском университете лекции. Цитирую: «Острота ума молодого товарища Крылова поразила меня: отвергнув догматизм, но продемонстрировав глубочайшее понимание трудов великого Маркса, он заставил меня переосмыслить существующий взгляд на природу производительных сил в развивающихся странах. От лица всего китайского народа, я выражаю тебе, мой дорогой друг Сергей, глубочайшую благодарность за организацию визита товарища Крылова. Уверен, в скором времени он защитит свою блестящую диссертацию и получит заслуженное звание кандидата наук».

Ученая братия прямо приуныла.

— Второе письмо — от товарища Ким Ир Сена, любимого вождя корейского народа, — достал второй листочек и процитировал: «Идеи товарища Крылова были высоко оценены нами. Его научное мастерство неоспоримо, и мы будем очень рады пригласить его в Пхеньян снова, когда он получит заслуженное звание кандидата наук», — отложив письмо, я улыбнулся. — Извините, просто решил, что данные цитаты будут небесполезными.

Откашлявшись, академик возразил:

— Мы очень рады, что гастроли товарища Крылова увенчались успехом, но, при всем моем глубочайшем уважении к товарищам Линь Бяо и Ким Ир Сену, позволю себе заметить, что они не являются членами комиссии.

— Что нисколько не умоляет их заслуг перед мировым социализмом, — пожал плечами я. — Кроме того, будучи лидерами огромных стран, они не могут себе позволить хвалить бездарность. Отличать зерна от плевел им помогает огромное количество высокообразованных теоретиков Марксизма-Ленинизма. В данных цитатах изложено не личное мнение товарищей Линя и Кима, но результат многочасовых научных диспутов. Еще раз прошу прощения за нарушение регламента.

Демонстративно теряем интерес и завязываем тесемочки.

— Ничего страшного, Сергей, — простил меня академик. — Пусть многоуважаемые товарищи Ким и Линь и не являются членами комиссии, но мы постараемся учесть их мнение. Вы согласны, товарищи? — запросил подтверждение у научной братии.

Товарищи, очевидно, согласились «учесть».

Последующие четыре вопроса сильно потеряли в энтузиазме и остроте, и Владимир Васильевич легко на них ответил.

— Полагаю, достаточно, — решил закругляться Вадим Карпович. — Выношу на голосование вопрос о присвоении Владимиру Васильевичу Крылову звания кандидата наук. Кто «за»? Единогласно! Поздравляю, Владимир Васильевич.

Жиденькие аплодисменты.

Так-то голосовать тайно положено, но заслуженный Советский академик воспользовался случаем продемонстрировать коллективную лояльность. Запомню, и, может быть, шепну про Вадима Карповича деду — мне не жалко.

— С нетерпением будем ждать ваших новых научных свершений, — благословил «придворного ученого» академик.

— Спасибо, товарищи, — поблагодарил Крылов.

Покинув цитадель отечественного Марксизма, я грустно вздохнул на успевшее потемнеть небо. Весь день убил вот на это! Придется добивать.

— Предлагаю отметить получение заслуженного научного звания в «Пингвине», а потом посадим вас в такси до аэропорта. Нам с Виталиной, к сожалению, придется остаться в Москве.

Немножко оглушенный научными «пытками» Владимир Васильевич устало улыбнулся:

— С радостью!

Глава 19

Просыпаться под детский смех и радостные возгласы — что может быть лучше? Нет, когда ты, например, пришел с долгой и тяжелой ночной смены, такие моменты раздражают и вызывают желание забиться в звуконепроницаемый бункер — это в лучшем случае — но здесь ситуация совсем другая. Во-первых, и так пора вставать — будильник прозвенел меньше минуты назад, но я его выключил в надежде подремать еще пару минут, прежде чем меня гораздо более приятным образом разбудит Виталина. Во-вторых — я же сам построил эко-парк «Пруд», и именно оттуда щедрым потоком льются жизнерадостные звуки.

Открыв глаза, увидел деревянный «потолок». Давненько в старой квартире не ночевал! Потянувшись, ощутил «чмок» в щеку и дуновение ветра — Вилочка выбралась из-под одеяла и пошла в ванную. Встав с дивана, подошел к окну и с удовольствием понаблюдал катающихся с горок — весна до них еще не добралась — и бегающих друг за другом, детей. А вон там на поняшке катают девочку — это уже платная услуга, пять копеек за маленький круг, десять — за большой. У меня по всему Союзу почти тысяча лошадок — из Монголии привезли, там пони исторически обитают — примерно на такого же размера лошадях на мою многострадальную, но неизменно богоспасаемую Родину набегали монголо-татары и прочие половцы. Вот еще хорошая сценка: семья из четырех человек попросила прохожего сфотографировать их у ледовой фигуры жар-птицы. За эту птицу студент-скульптор главный приз выхватил, пятьсот рублей, которые, по слухам (то бишь по сведениям из папочки) они всей общагой пропили за четыре дня. Экономные!

— Любуешься делом рук своих? — спросила вернувшаяся в комнату Виталина.

— Интеллекта и кошелька! — обернувшись и запрыгнув задницей на подоконник — холодный, блин! — поправил я. — Новый халатик?

— Новый, — улыбнулась Виталина и повернусь вокруг своей оси, дав полюбоваться нежно-розовым атласным халатиком и немножко белыми трусиками — подол-то короткий. — Нравится?

— Главное, чтобы тебе нравилось, — неосторожно ответил я.

— Сегодня не дам, — лязгнула она металлом в голосе и ушла из комнаты.

Шутит. Или нет? Пойду-ка на всякий случай расскажу, как ей этот халатик идет.

Через сорок минут мы вышли из подъезда.

— Серега! — раздался знакомый голос.

Повернувшись направо, я с широкой улыбкой пошел навстречу рыжему Вовке. Вырос мой первый в этом мире друг, мне до подбородка достает уже. Выглядит зачетно — в джинсах, импортном пальто и супер-модной лыжной шапочке с помпоном. На ногах — чешские ботинки, аж бликуют на солнце — видно, что хозяин о них заботится. Поручкались, обнялись.

— Здрасьте, — смущенно поздоровался он с Виталиной.

— А, внештатный агент! — сымитировала она узнавание. — Здравствуй. Как твои дела?

— Да я нормально, — пожал он плечами. — Гулять вот иду, а тут — вы.

— Это ты хорошо нас разглядел! — одобрил я. — Соскучился по тебе ужасно, — поведал чистую правду. — У тебя же каникулы скоро?

— Две недели осталось, — подтвердил он.

— А давай ко мне в Хрущевск на каникулы? — предложил я. — Погуляем, поговорим нормально, на Китай в бинокль посмотрим. В «Одиссею-2» поиграем, — последний аргумент заговорщицки шепнул на ухо.

— Уже сделали? — обрадовался он.

— В целом — ага, — подтвердил я. — И еще пару прикольных штук, секретных.

Давно нормальным ребенком не был, а хочется! Вот с Вовкой в компании и оторвусь. Может и в неприятности какие без долгоиграющих негативных последствий влипнем.

— Я бы поехал, — улыбнулся он. — Правда давно не виделись. Тебе Артем пишет?

— Пишет, — подтвердил я. — Районные соревнования армейские выиграл, теперь на округ метит.

— И мне пишет, — покивал Вовка. — А фотки-то какие! И раньше здоровый был, а теперь вообще!

— Тяжеловес! — цокнул я языком. — О, а ты вечером сегодня занят? Мне пленку привезут с боксом американским, Мухаммед Али против Джо Фрейзера.

— Али знаю! — просветлел Вовка. — Во сколько? — не дожидаясь ответа, отвел глаза и смущенно спросил. — А можно я не один приду?

— Можно, — первым делом разрешил я. — С девушкой?

— С Наташкой, — вылезла на его лицо широченная улыбка. — Ты ее не знаешь — она подруги маминой дочка, в гости к ним ходили, познакомились. Дружим теперь.

— Это хорошо, — одобрил я. — С меня торт, с вас — газировка.

— Идет! — хлопнул по протянутой руке рыжий. — Это, бежать надо, а то она меня у метро ждет, — начал уходить. — Так во сколько?

— В семь, — ответил я. — Если ее мама волноваться будет, что поздно, скажи, что Наташу потом до дома КГБ довезет.

— Офигенно! — обрадовался отмазке Вовка. — Все, увидимся!

— Увидимся! — подтвердил я ему в спину и начал поднимать руку.

— Сейчас вытрешь воображаемую слезинку и скажешь что-то вроде: «как быстро растут дети», — ехидно предположила Виталина.

— Просто глаз чешется, — сориентировался я, «почесал» глаз, и мы сели в заранее заведенный охраной «Москвич», который понес нас в Министерство Культуры.

Первым делом, конечно же, едем на самый верх и приземляемся в коридоре на скамейку, ожидая назначенного времени. Скоротать его поможет знакомое лицо:

— Здравствуйте, Василий Петрович.

— Здравствуй, Сергей, — пожал мне руку хороший (потому что делает все, о чем я прошу) кинофункционер. — Здравствуйте, Виталина Петровна, — приложился к ручке.

— Как у вас дела? — спросил я.

— Дела идут замечательно, — улыбнулся он. — Дочка в седьмом классе уже, она у меня отличница, в актрисы метит, в кружок театральный ходит.

— Это очень хорошо, — покивал я. — Есть фотография?

— А как же! — оживился он, извлек из портфеля бумажник и вынул из него фотографию улыбающейся девочки с висящими по бокам симпатичной большеокой мордашки косичками.

— Кинематографичная, — похвалил я. — А сами вы как?

— Грех жаловаться, — признался он, убирая фотографию на место. — Повышение на прошлой неделе с товарищами обмывали, на днях в новую квартиру переедем, три комнаты.

А я ведь не просил — вот, что Сережа животворящий делает!

— Поздравляю, — от души порадовался я за него.

— Спасибо, — благосклонно кивнул он. — «Москва», говорят, на «Оскар» едет?

— Едет! — подтвердил я. — Пятнадцатого апреля церемония, будем по каналу «Восток» показывать. Не прямой эфир, к сожалению, но задержка в один день не так уж и страшна. Предвкушаю статуэтку за «Лучший иностранный фильм». В Госкино СССР фиг отдам, пусть у Владимира Валентиновича стоит — заслужил.

— Если получит — значит заслужил, — не рискнул спорить Василий Петрович, но рискнул заметить. — Он молодой, не испортился бы от такой высокой награды.

Такие люди не портятся — настоящий человек Владимир Валентинович.

— А мы его в деревню сошлем, — хохотнул я. — Комедию из сельской жизни снимать, я сценарий написал уже. Называется «Любовь и голуби».

— Красиво! — оценил функционер.

— Давайте вашу дочь на роль младшей дочери возьмем? — предложил я.

— Да я же без задней мысли, — смутился он. — Просто отцовской гордостью поделился.

— Я понимаю, — улыбнулся я. — Просто у нее фактура прямо подходящая.

— Постараюсь жену уговорить, — пошутил он.

— Следующий, — выпустив «отработанного» функционера, пригласила секретарша.

Василий Петрович поднялся на ноги и заговорщицки прошептал:

— Если время есть, после Михаила Александровича ко мне зайди, в четыреста седьмой кабинет.

— Зайду, — пообещал я.

Не просто так же зовет, интересно!

* * *

— Нобелевским лауреатам — комсомольский салют! — сунув голову в кабинет Шолохова, с улыбкой отвесил ему салют.

— И Хьюгистам на хворать, — постучав стопкой бумаги по столу, хмыкнул он. — С чем пожаловал?

— Три бумажки подписать, — ответил я, входя в кабинет.

— Ух, красивая! Как с тебя Аксинью писал, — отвесил вошедшей следом Вилочке комплимент Шолохов.

— Спасибо, Михаил Александрович, — поблагодарила она.

Мы сели напротив Министра культуры, и девушка достала из сумочки папку.

— Что там у тебя? — подвинул ее к себе, начал развязывать тесемки Щелоков.

— Товарищи документалисты зажали Павла Владимировича Клушанцева, — пожаловался я. — А я без него кино про космос снять не смогу. Хотят его запрячь на съемки кино про производство. Ну зачем там спецэффекты? Вот, запрос на Павла Владимировича составил, по которому он навечно прикрепляется к моим проектам, а в свободное время обучает молодежь, смену себе готовит.

— Давай, подмахну, — он подписал первую.

— Второе — «одобрямс» на мультипликационный фильм «Остров сокровищ».

— Одобряю, — расписался Шолохов.

— Третье — направление на рассмотрение в ЦК КПСС закона о введении возрастных ограничений на книжки с последующим ослаблением цензуры.

Заржав, Шолохов покачал на меня пальцем:

— Э, нет, такое я подмахивать не стану!

— Надо было вечером приходить, — вздохнул я.

— Хоть среди ночи подними — не стану! — ухмыльнулся он. — Наша культура всем принадлежать должна, от мала до велика, и пошлости с грязью в ней не место.

— Когда я «Тихий Дон» прочитал, я неделю спать не мог, — насупился я. — Сифилис снился.

Чистая правда — в прошлой жизни я был очень впечатлительным.

— И правильно! — не смутился Михаил Александрович. — На то и расчет — страшная болезнь, смертельная, ее бояться и надо!

— Что ж, — я сложил подписанные и неподписанный листочки обратно в папку. — Попробовать стоило.

— Стой, — он пришлепнул папку ладонью.

— Стою! — обрадовался я.

Шолохов достал неподписанный листочек и положил в ящик стола.

— Обоснование твое читал — капитализм, мол, ругать неудобно. Приспособленец ты, Сережка, постоянно классовой борьбой свои хотелки прикрываешь, — укоризненно посмотрел на меня.

— А что я сделаю, если дубьё партийное без полировки теорией вообще ничего не воспринимает? — пожал я плечами. — Шаг влево-шаг вправо, сразу визги «КОНТРА!!!». А сами-то че для страны сделали, кроме получения спецснабжения и перекладывания бумажек с места на место? Я, извините, настолько приспособленец, что меньше чем за три года активной деятельности больше миллиарда человек к Союзу намертво геополитически привязал. Валюты в бюджет как треть нефти приношу. Полторы тысячи жилых многоквартирных домов и частных домиков без счета наставил. С дефицитом в меру сил бороться помогаю, фрукты, б*ядь, экзотические в пионерлагеря вожу, туристов за бугор гоняю, чтобы комплекса неполноценности у сограждан не было — из-за него наши предатели «свободу» и выбирают. Плохо?

— Оправдываешься, значит совесть не чиста, — заметил Михаил Александрович.

— Ага, — подтвердил я. — Грешен и порочен.

— Таких хитрожопых как ты в тридцатые бы даже на производство не пустили, — добавил он. — Только лес валить, и то если пулю пожалеют.

— Хорошо, что я родился попозже, — нагло улыбнулся я. — Спасибо, что ругаете, от земли оторваться не даете.

— Клоун! — фыркнул Шолохов.

— С Никулиным выступал! — похвастался я.

— Слышал, — улыбнулся Михаил Александрович и посерьезнел. — Значит так, я этот год доработаю и на пенсию. Болею я.

— Жаль, — вздохнул я.

— Не жалей, помирать пока не собираюсь, — отмахнулся он. — Знаю, зачем поставлен — Федина сковырнуть. К осени сделаю, а за месяц до увольнения бумажку твою подпишу — как раз в ЦК рассмотреть успеют. Подарок тебе на Новый год будет.

— Спасибо вам большое и за то, и за это, — поблагодарил я.

— Был у нас Генсек-охотник с ружьем, а теперь Генсек-паук с карандашиком, — добавил он.

— Так лучше? — спросил я.

— Человек с карандашом там, — ткнул Шолохов в потолок. — Гораздо органичнее смотрится, чем человек с ружьем. Но карандаш опаснее — одним росчерком миллионы судеб поломать может. Хорошо, что паук сам мошек ловить не любит, а слушает сигналы. Внимательно на деда смотри, учись — мы уйдем, ты останешься. Понял?

— Понял, — подтвердил я.

— Все, беги, дел много.

— До свидания, Михаил Александрович.

Покинув кабинет, мы отправились на четвертый этаж.

— Благословил меня живой классик на царство, — поделился я радостью с Вилочкой. — Приятно прямо.

— Не любит он тебя, — заметила девушка.

— Я ж не рубль, чтобы меня все любили, — пожал я плечами. — Полезность признает и хорошо. Повезло, что Федина еще больше не любит.

Двери лифта открылись, мы прошлись по коридору, и я постучал в четыреста седьмой кабинет.

— Да!

Зашли.

— Хороший кабинет, — похвалил я актуальную обитель Василия Петровича.

Квадратура увеличилась раза в два, прибавилось шкафов, на подоконнике — горшки с геранью, на стене — благодарственное письмо за подписью товарища Фурцевой. У стены же нашелся прикрытый для сохранности тряпочкой кинопроектор и сложенный белый экран на подставке.

— Не жалуюсь, — улыбнулся он. — Про Тарковского поговорить хотел.

— Про Тарковского поговорить я всегда рад! — хохотнул я, усаживаясь напротив. — «Солярис»?

— Снимает «Солярис», — кивнул функционер. — Тебе словами объяснить или посмотришь? — кивнул на проектор.

— Посмотрим, — решил я.

Василий Петрович подошел к шкафу, достал оттуда бобину…

— Помогу! — вызвался и пошел раскладывать экран.

— Угу, — одобрил он и «расчехлил» проектор, подкатив его к противоположной стене.

Вилочка тем временем задернула портьеры.

Функционер заправил пленку:

— Сцена планировалась, в зеркально-стеклянных декорациях. Семьдесят тысяч рублей на них угрохали.

— Солидно, — оценил я.

Не помню такой сцены в оригинальном фильме.

— Перерасход? Давайте покрою, — предложил я.

— Нет перерасхода, — покачал головой Василий Петрович. — Но сцена — замечательная, а он ее вырезать хочет.

Проектор затарахтел, и Василий Петрович кратко объяснил, что происходит на экране — я же типа не в курсе. Когда сцена закончилась, я подытожил:

— Жесть красиво получилось. Причины вырезания?

— Андрей Арсеньевич у нас противник «слишком красивого» в кино, — саркастично ухмыльнулся Василий Петрович.

— Надавлю оставить — обидится, — вздохнул я.

— Обидится, — подтвердил он.

— Феллини совковый, — приложил я культового кинодела. — Кино ж блин на три четверти визуал, что это вообще за придирка такая — «слишком красиво»?

Василий Петрович пожал плечами.

— Значит так, — выкатил я решение. — В кинопрокат пусть идет как Тарковский хочет. Мне, пожалуйста, копию вот с этой сценой в Хрущевск пришлите. Я до поры до времени на полочке подержу, а потом покажу по телеку, так сказать, «полную версию».

Она же пойдет на видеокассеты, когда технологию освоим.

— Обидится, — заметил Василий Петрович.

— Предварительно согласую по принципу «не нравится — отключим газ», — пожал я плечами. — Пряник тоже будет — я ему за отсутствие обиды денег на следующую высокохудожественную поделку дам. И на следующую, и на следующую. Если захочет ремесленником поработать — тоже добро пожаловать, работы непочатый край, а моих любимых Григория Николаевича Данелии и Владимира Валентиновича Меньшова сверхэксплуатации подвергать плохо. Пусть хоть три фильма в год клепает, благо награды приносят. Комедии не потянет — «низкий» жанр же, фу такое снимать, но какой-нибудь средней руки детектив, если над душой постоять, снимет. Он же невозвращенец потенциальный, причем титулованный и типа значимый. Настоящая идеологическая, блин, бомба — нам такого не надо. Если после карт-бланша на высокохудожественные высказывания все равно сбежит, мне будет чем перекрывать, с конкретными цифрами: столько-то миллионов на Андрея Арсеньевича ушло, а он не ценит. На Западе разочек денег на киношку подкинут, чисто ради приличий, оно неминуемо провалится, потому что такое нахрен никому кроме эстетов и сектантов от кинематографа не нужно, и больше не дадут — смысл?

— Хорошо, сделаю, — кивнул Василий Петрович.

— Спасибо, что рассказали, Василий Петрович. Я это ценю, — протянул я руку функционеру.

— Мы же здесь ради культуры, — пожав, улыбнулся он. — Сцена замечательная, мне за нее обидно.

— Обидно, — согласился я. — Гении порой, извините, себе в портки сами гадят. С этим ничего не поделаешь, придется нам стирать.

Под смех функционера мы вышли из кабинета и покинули Министерство культуры.

— К Носову? — спросила Виталина.

— К Носову, — подтвердил я.

Глава 20

В квартире Носовых было интересно: за долгую жизнь Николаю Николаевичу успели надарить много всякого, и он не отказал нам в небольшой экскурсии. С нами по квартире бродил его восьмилетний (но скоро девять!) внук Игорь, оказавшийся поклонником «Гриши Добрина» — до других произведений пока не дорос, но все впереди. По завершении экскурсии мы осели в столовой, и Татьяна Федоровна — жена Носова — принялась угощать нас булочками с повидлом собственного, очень вкусного, изготовления.

— Для детей сочинять — лучшая работа, — рассказывал Николай Николаевич. — Но знаний много требует, и не только литературных. Меня вот кое-кто в занудстве обвиняет, — улыбнулся, как бы показав, что этих «кое-кого» прощает. — Но а как по-другому? Пишешь про пчеловодство — будь добр пасеку посетить, с пчеловодами поговорить. Детям врать нельзя — они ложь лучше взрослых чувствуют, фальши не терпят.

— Я с вами согласен, — прожевав булку, кивнул я. — Очень вкусно, Татьяна Федоровна.

— Кушай на здоровье, — улыбнулась она.

— Не поэтому ли ты из детской литературы с концами ушел? — подозрительно прищурился на меня Носов. — Ленишься?

— Так про лиса сказка, — отмазался я.

— Учит сопереживать воришкам, — приложил он меня.

— Рассчитана на подростковую аудиторию, — парировал я. — Которая на классике выросла — ваших рассказах и условном «Тимуре и его команде», поэтому обладает уже сформированными моральными нормами. И там лис, который ведет себя как ему природой положено.

— «Каролина» вообще ни в какие ворота, — продолжил ругаться Носов. — Страшно, даже меня пробрало, что уж про детей говорить?

— Потому что одинокий ребенок — это и есть страшно, — не смутился я. — У нас в стране много людей туда-сюда по экономическим причинам переезжает, детям на новом месте прижиться сложно, и они могут влиться в дурные компании. «Каролина» — о том, что так делать не надо. Ну и может кто-то взрослый прочитает и задумается о том, что ребенку нужно внимание уделять и направлять его созидательные порывы.

— Смотри как изворачивается, — обратился к жене Николай Николаевич.

— Ты, Сережа, на Колю не обижайся, — проигнорировав мужа, улыбнулась она мне. — Характер у него такой — нудит и нудит. Он твои передачи все время смотрит, гордится — вот, мол, не зря рекомендацию в Союз писал.

— И в мыслях обижаться не было, — с улыбкой покачал я головой. — Николай Николаевич отца миллионам детей заменил, как на такого человека обижаться?

— Это как так? — заинтересовался Носов.

— Колька, — пожал я плечами. — Типаж «маленького взрослого». Разберем на примере «Бенгальских огней». Вот идут они в лес, Колька со взрослой решимостью себе быстро ёлку выбирает, а Мишка — настоящий ребенок — капризничает и время тянет. Стемнело, заблудились, Мишка винит объективную реальность — «Я ведь не виноват, что так рано наступил вечер». Колька ворчит в ответ, объясняя читателю неправоту Мишки: «А сколько ты ёлку выбирал? А сколько дома возился?». Потом Мишке опасности чудятся, а Коля по-взрослому, с точки зрения реализма, эти опасности критикует. Дальше — кульминация в виде падения с обрыва. Колька злится: «Горе мне с тобой!». Мишка чисто по-детски на это буркает «Можешь не пропадать!». Кажется — всё, уйдет Колька, но он же «маленький взрослый», поэтому относится к происходящему с пониманием: да, Мишка не прав, но что с ребенка взять? «Вместе приехали, вместе и вернуться должны» — в этой фразе заключена взрослая непререкаемость, унылая детерминированность взрослого мира, взрослая обреченность на правоту. Ребенок набил шишек, осознал, стал лучше, можно сажать его на ёлку и везти домой. В итоге читатели хотят быть как Коля — взрослыми и рассудительными, а не как Мишка — импульсивными, не думающими о последствиях, шалопаями. Колька — это вы, Николай Николаевич, коллективный отец и модель поведения. Вот вы меня ругаете, а я Колькой во плоти стать пытаюсь, вливаю в уши детей и ровесников знания о том, как работает объективная реальность. И, извините, по «занудству» я вам сто очков вперед дам — если бы песенок не сочинял, под молотки международные не попадал, «Политинформацию» бы мимо ушей пропускали, потому что материал неинтересный. А так — очень даже впитывается.

— Я тоже маленький взрослый! — разрядил атмосферу Игорь.

— Ну конечно! — умилился Николай Николаевич. — Ты у нас очень прилежный.

— Не ругай Сережу, деда, — заступился тот за меня. — Его капиталисты убить хотят, враги наши, значит он правильно все делает.

Какой хороший малыш.

— Да никто его не ругает! — поспешил заверить его Носов. — Я же Сережке в Союз писателей вступить помог, имею право одергивать, чтобы не зазнавался.

— Я к вам в гости пришел «Незнайку на луне» обсудить, — поделился я с Игорем «секретом». — Мультфильм будем рисовать.

— Деда, соглашайся — у Сережи хорошие мультики получаются, — без нужды попросил дедушку пацан.

— А я уже давно согласился, — улыбнулся внуку Носов и переключился на меня. — Сценарий прочитал — отличный, даже менять ничего не буду. Показывай эскизы.

— Сейчас, — поднявшись из-за стола, сходил в прихожую и достал из Виталининой сумочки папку с рисунками.

Вернувшись, вручил их Николаю Николаевичу.

— Генрих Оскарович? — поднял он взгляд от Незнайки.

— В его стиле, — кивнул я. — Согласился на Дальний Восток на время приехать, творческую группу курировать.

— У него замечательный стиль, — одобрил Николай Николаевич. — Сдержанный, лаконичный, но очень живой.

— Потому на нем и остановились, — улыбнулся я.

— Что ж, дерзай, — благословил Носов.

— Спасибо, Николай Николаевич, — поблагодарил я, убрав рисунки в папку. — Извините, идти нужно.

— Беги, — с улыбкой кивнул он. — Дел поди немеряно.

— Сегодня почти все, но надо в рабочее время в Госкино успеть, — признался я. — Кино про войну с космической империей прорабатываем, нужно руку на пульсе держать.

— Про космос — это хорошо, — одобрил Носов. — До встречи тогда, — поднявшись на ноги, протянул руку.

— До свидания, Николай Николаевич, — с удовольствием пожал я. — До свидания, Татьяна Федоровна. До свидания, Игорь, — пожал руку пацану.

— Возьми булочек-то, — достав из шкафчика упаковочную бумагу, Татьяна Федоровна завернула в нее четыре булочки. — Чайку вечером попьете.

— От такой вкуснятины отказываться грех, — охотно принял я сверток. — Спасибо большое.

Хозяева проводили нас до прихожей, и Носов попрощался традиционным:

— Заходите еще.

— Мы таких интересных гостей любим, — добавила Татьяна Федоровна.

— Обязательно! — пообещал я. — Будет время и желание — прилетайте к нам в Хрущевск, встретим со всей душой.

Когда лифт повез нас вниз, Вилочка заметила:

— А вот Николай Николаевич тебя очень любит.

— Да, — с невольно выползшей на рожу улыбкой кивнул я. — И у меня слов не хватит выразить, насколько мне это приятно. Николай Николаевич же почти святой.

* * *

Все идет отлично! Вот они, «копирайтики»: на название, сценарий (все три части!), крутой логотип, а музыка давным-давно готова. Очень жалко Лукаса, но что поделать? Мне такая хорошая франшиза прямо нужна, потому что на ней вырастут натурально десятки миллионов человек — это в каждом поколении. Ну и «Диснею» отдавать, чтобы они превратили сагу в «кинопродукт инклюзивный, Мэри Сью содержащий» не надо было — вот мне моральное оправдание.

Смету насчитали более чем подъемную — восемь жалких миллионов рублей плюс три «на всякий случай». Костюмы роботов изготовят в том же НИИ, где делали симулякр робота «Терешкова». Лилипута попрошу в цирке, чтобы был гибкий и выносливый. За декорации будет отвечать сборная команда Советских мастеров фантастического кино — рисунки, примерные чертежи и бумажно-деревянные макеты у них есть.

В роли Татуина выступит, разумеется, пустыня Кара-Кум. Павильонные съемки будем производить в Хрущевске. Логистика просто жесть, если бы снимали в Москве, сэкономил бы почти половину миллиона. Но мне ли «на спичках» экономить? Я, вообще-то, космическую программу содержу, так чего мелочиться?

Завтра у нас состоится кастинг, в котором примет участие четыреста семь выпускников кино- и театральных учебных заведений со всей страны. Билеты и трехдневную «вписку» — пусть по столице погуляют товарищи — иногородним предоставляет Сережа.

Для пошива и сборки костюмов придется построить мини-фабрику в Хрущевске. Потом масштабирую, будем ширпотреб гнать. Еще заводик — под игрушки. Второй и третий — в Китае и Корее, укреплять то самое.

Не обошлось и без острожных и непрошенных советов пожилых функционеров из Госкино:

— Но почему они борются за республику, а не коммунизм?

— Потому что я это кино хочу продать всему миру за валюту, которая превратится в заводы, животноводческие питомники и пионерские лагеря. Космических коммунистов самые платежеспособные страны показывать запретят. Будучи материалистами, мы не должны ставить идеологию впереди экономики. Это — наш вариант «мягкой силы»: если СССР способно снимать самое технически совершенное кино на планете, значит мы круче Голливуда. Додумаете сами, какой идеологический эффект произведет осознание этого факта?

— Но ведь это же оппортунизм! Коллектив первичен, а твой герой, извини, «избранный»!

— Переоценивать роль личности в истории не стоит, но, извините, разве без кропотливого труда Владимира Ильича Ленина пролетариат и крестьянство смогли бы придать революционному импульсу масс созидательное направление?

Словом — матёрый «приспособленец» успешно отбрехался. Интересно, когда-нибудь пожилые партийцы наберутся смелости написать на меня ОЧЕНЬ коллективную кляузу? Я бы сходил на «разбор полетов» в роли жертвы, чисто ради непривычного досуга.

— Время осталось, поехали до дедушки, — предложил я Виталине, когда мы покинули здание Госкино.

— До которого? — уточнила она.

— Который с короной, — конкретизировал я.

— Без согласования? — выразила сомнения девушка.

— Да в топку, товарищи защитники все равно доложат.

— А может его на рабочем месте нет?

— Блин, вот это уже аргумент, — признал я. Подумав, решил. — Все равно делать нечего, поехали на «авось».

Пожав плечами, Вилочка поехала к Кремлю. Очень удобное время, надо признать — наш 76-й бензин стоит 75 копеек за десять литров. Почему за десять? А потому что меньше на заправках не наливают! Вот это я понимаю «энергетическая сверхдержава» — можно двигатель сутками не глушить. Ладно, немного лукавлю — на самом деле хотелось бы подешевле, но личный транспорт до сих пор рассматривается как предмет роскоши, поэтому и топливо дороговато. Но все равно гораздо справедливее, чем в моем времени, когда доблестные нефтяные атланты, дрожа от груза социальной ответственности, поднимали цены под любым возможным предлогом. Прикольная схема: нефть дорожает — бензин дорожает, потому что эффективный собственник в противном случае станет гнать весь объем за рубеж. Нефть дешевеет — бензин дорожает, потому что нужно компенсировать эффективному собственнику потери от уменьшения валютной выручки. Превосходное подтверждение Советской карикатуры «этот господин заплатит за всё!».

— Вот смотри как интересно получается, — пустился я в размышления по пути. — В нашей стране главной книгой о капитализме начиная с 65-го года стала «Незнайка на луне». На ней натурально поколения вырастут. Если вдруг в будущем на территории СССР произойдет контрреволюция с реставрацией капитализма, любовь к этой замечательной книге выйдет всем боком, потому что строить капитализм будут именно по «Незнайке», как по главному источнику капиталистической мудрости.

Виталина мелодично рассмеялась. Думает шучу.

— Второе, что выйдет боком — это наш любимый материализм, благодаря которому начинающему капиталу и зарождающимся, прости-господи, элитам будет плевать на все, кроме бабла. Может показаться, что так капитализм и работает, но вот, например, в Японии есть корпоративная солидарность и понятие «чести». Угнетать пролетариев им это не мешает, но хотя бы вид делают. Капитализм же отечественного разлива получится совершенно людоедским, а типа-элитами станут те же самые партийные функционеры и пережившие эпоху первоначального накопления капитала бандиты. Далее эти замечательные товарищи будут насаждать потребительскую идеологию и наращивать классовое неравенство до полной потери обратной связи с податным населением. Да и хрен бы с ним, на самом деле, но они ведь сами уверуют в свою исключительность и будут выводить капиталы на Запад, притворяясь такими же аристократами, как тамошние. В слепоте своей они не увидят главного: они в глазах настоящих элит будут колхозниками, которым тупо повезло оказаться в нужное время в нужном месте, получив в кормление кусок руин великой красной империи. Пока на Западе поколениями выстраивали банковские, промышленные, юридические и прочие институты, наши типа-элиты получили все буквально с неба. Отношение будет соответствующим: как к индейцу, которому дали цилиндр и смокинг, и он за это предает свое племя — он ведь теперь белый человек.

— Как в Империи? — предположила Виталина.

— Даже не рядом, а гораздо хуже, — покачал я головой. — Имперская знать была плотно интегрирована в общеевропейскую движуху, обладала родословными и имела неподдельное уважение. А мы, если вернется капитализм, на долгое время станем колонией. Даже если получится вернуть полноту суверенитета и вырастить по-настоящему национально ориентированные типа-элиты, народ все равно ничего хорошего не ждет. Да весь мир ничего хорошего не ждет: без сдерживающего фактора в виде СССР капиталисты начнут плавно закручивать гайки обратно, возвращая пролов туда, где они находились вплоть до середины XX века — в стойло.

Дед на рабочем месте нашелся, но пришлось посидеть в приемной сорок минут времени, потому что к Генеральному не только мне надо. Время коротал с пользой — попросив у секретаря в свое распоряжение кусочек стола и стопку чистой бумаги, засел стряпать «Dungeons Dragons». В моей голове — четыре редакции, на пятую уже забил, потеряв к ролёвкам интерес. Но на первые сорок лет хватит! Вилочка тоже не скучала — устроившись на стуле, читала роман «Искушение Анжелики». На оригинальном французском, конечно же. А не сделать ли мне из моей девочки писательницу? Вот, например, «Поющие в терновнике» можно спереть, он даже если сейчас оригинальным автором пишется, то находится на стадии очень приблизительного черновика. Хо, надо брать — это усилит личную крутизну моей будущей жены. Секретарь-машинистка, пусть и жутко красивая — это одно, а вот автор дамских бестселлеров (причем обладающих неоспоримой художественной ценностью!) — совсем другое! Сейчас с дедом за внешнюю политику порешаю и по пути домой попробую обсудить с Виталиной эту идейку.

Функционер вышел из кабинета, секретарь указал на дверь рукой — иди, я попросил его посторожить настолочку, улыбнулся Виталине — у нее на грядущий разговор допуска не хватает — и вошел в венчающее вертикаль власти помещение.

— Две минуты, — с порога выставил ограничитель сидящий за столом дед. — Не уложишься, придется еще час в приемной посидеть.

— Там уютно, — улыбнулся я, прошел по ковру и сел напротив него. — Как оно?

— Твоими молитвами, — ухмыльнулся Андропов. — В деревню поедешь?

— Завтра, до вечера, — кивнул я.

— Привет от меня всем передай, — попросил он и демонстративно посмотрел на часы.

— Обязательно передам, — пообещал я. — Товарищ Шолохов через полгода Федина убрать пообещал.

— Знаю, — не удивился дед. — Позавчера с ним общались, — вздохнул. — Подводит Михаила Александровича здоровье, преемника теперь искать придется.

— Третий Министр культуры за время твоего правления увольняется, — вздохнул и я. — Злой вы, товарищ Андропов, превратили должность в собачью.

Деда Юра на такой откровенно несправедливый наезд ответил презрительным фырканьем и снова посмотрел на часы.

Пятьдесят семь секунд осталось.

— Сейчас важное скажу, — предупредил я.

Андропов опустил руку под стол и щелкнул тумблером, отрубив прослушку и запись:

— Говори.

— Страна из Южной Америки по имени Гайана — наша? — спросил я.

— Такая же «наша», как Чили — до первого удачного покушения, — пожал плечами дед. — Но интереса для врага не представляет — ресурсы есть, но овчинка выделки не стоит.

— Надо океанский шельф на тему нефти проверить, и тогда острота политической борьбы в Гайане сильно возрастет, — толсто намекнул я. — Вплоть до военной агрессии.

— Откуда знаешь? — спросил он.

— Жопой чую, — пожал я плечами.

Гоготнув, дед махнул на меня рукой:

— Всё, иди, провидец.

Глава 21

— Хочешь стать большой и важной писательницей? — спросил я Виталину по пути домой.

— Это меня как ширму использовать будешь? — спросила она.

— Дам сеттинг, персонажей, краткий сюжетон, — покачал я головой. — А ты будешь вдыхать в это жизнь. Это на первое время, чтобы навык набить, а дальше войдешь во вкус и будешь сочинять с нуля и до конца сама.

— Да ну, какая из меня писательница, — отмахнулась девушка.

— Две сценки и ряд диалогов для «Каролины», — начал перечислять я Виталинины заслуги.

— И восемь отвергнутых под формулировкой «неинтересные», — перебила она.

— Гораздо более проработанный, чем я изначально хотел, характер для миссис Фокс, — не смутился я. — Три годных экшн-сценки для «ТАССа», полноценная побочная сюжетная линия в «Нейроманте»… Короче — голова у тебя куда надо работает, на это накладываются природное чувство языка и общий уровень начитанности. Ну и я помогу.

— Зачем тебе? Комплексуешь, что у тебя жена будет простая машинистка? — подозрительно прищурилась она.

— Простоты вам, конечно, не занимать, товарищ майор, — фыркнул я. — Мы в очень патриархальные времена живем, женщина в глазах подавляющего большинства мужиков — это либо многофункциональный биоробот, либо статусный атрибут. Ты обоим критериям отвечаешь на привычные одиннадцать из десяти, а еще — здоровая, с хорошими генами, значит родишь мне здоровых и симпатичных детишек. Но меня гложет уходящий впустую потенциал. Сама подумай — для наших целей что лучше: обычное красивое дополнение к Сереже или полноценная творческая единица мирового литературного масштаба? Это же дополнительные возможности — жены богачей будут тебя презирать за благородную профессию машинистки, типа сами дофига аристократки.

— А с книгами за плечами станут ненавидеть и завидовать, — хмыкнула она. — И через это будут строить глазки и набиваться в подружки, чтобы показать, будто и сами не промах.

— Вот видишь, — развел я руками. — Можно найти КГБшницу с зачатками литературных навыков и протолкнуть в качестве писательницы ее, но это потребует много времени и усилий. А ты со мной целыми днями, и у нас по-прежнему удручающе много свободного времени. Вот и будем его тратить на твою литературную карьеру.

— Давай попробуем, — смиренно пожала она плечиками.

— Хорошая девочка, — похвалил ее я и получил в ответ привычный щелбан.

Дома обнаружили на столе торт — «Московское суфле», неизменный хит продаж — и бобину с пленкой с красноречивым названием «бокс», переоделись в неформальные джинсы с футболками, и я отнес журнальный столик в почти пустую комнату с диваном, проектором и гладко заштукатуренными, белыми стенами — типа кинозал. Вилочка принесла торт, блюдца с ложками и стаканы.

Время еще оставалось, поэтому пошли в кабинет:

— Смотри, твой первый роман будет называться «Поющие в терновнике».

— Красиво, — оценила девушка.

— Очень, потому что мы интегрируем в него вымышленную, но известную всем персонажам «старинную кельтскую», — показал пальцами кавычки. — Легенду о том, что существует некая «колючая птица», которая ищет терновые деревья прямо с момента вылупления. Когда она находит идеальный, по ее мнению, шип, она нанизывается на него и, пока умирает, поет самую прекрасную песню из когда-либо слышанных.

— Мораль книги в том, что мужики — козлы? — ухмыльнулась Виталина.

— Отчасти, — хохотнул я. — Мораль — в том, что наша полная боли, разочарований и страха неизбежной смерти жизнь все-таки прекрасна.

— Это так на интервью отвечать? — с улыбкой спросила она.

— С максимально одухотворенным и неземным видом, — подтвердил я.

Девушка выпрямила спину, сложила ногу на ноги, и, глядя в окно со скучающим лицом, прорепетировала:

— Каждый день я думаю о том, насколько много в нашем мире зла, лжи и несправедливости. Все мы однажды уйдем отсюда, поэтому нужно ценить каждый миг, каждый вдох, каждое биение сердца!

— Идеально! — показал я ей большой палец. — А еще ты любишь дождь.

— Почему? — улыбнулась она.

— Потому что в нем можно спрятать слезы, — прошептал я.

— Какая же ты свинья, Ткачёв! — положив подбородок на ладони, приложила меня Вилочка. — Откуда в тебе столько цинизма?

— «Двенадцать стульев», — пожав плечами, сослался я на классику. — Не отвлекаемся, заправляй листочек, краткое сочетание набьем.

Виталина «заправила», я надиктовал.

— А почему Австралия? — закончив, спросила она.

— Экзотично, — пожал я плечами. — Знаешь какую-нибудь популярную книгу, действие которой происходит в Австралии?

— Нет, — признала Виталина.

— Ну вот, — развел я руками. — Эффект новизны недооценивать нельзя. И для очистки совести спрошу — возьмешься? Не хочу заставлять.

— Возьмусь, — решила она. — В самом деле — у училки получилось, значит и у меня получится.

— Вид делаешь? — спросил я.

— На «слабо» меня не поймаешь, — улыбнулась она. — Но чем-то же надо время убивать, почему бы не попробовать? Глядишь и заведу десяток-другой скучающих при важных мужьях заграничных подружек, милыми девичьими секретами делиться.

Тут раздался звонок в дверь, и мы пошли встречать гостей. Наташа, одетая в пальто и «лыжную» шапку, румяная с мороза симпатичная голубоглазая девушка лет шестнадцати, обладательница собранных в хвост длинных каштановых волос и весело вздымающегося в потолок кончика тонкого носика, стеснительно прятала глаза.

— Газировку отобрали, — пожаловался с порога Вовка. — Сказали через полчаса принесут.

— Извини, забыл предупредить, — покаялся я. — Не обижайся — у них работа такая.

— Я что, травить тебя буду? — насупился он.

— Проходите-раздевайтесь, — посторонился я. — А я буду объяснять.

Закрыв за гостями дверь, ногой подвинул им мягкие тапочки:

— Ты меня травить не будешь — это знаю и я, и товарищи из охраны. Но враги у нас умные и сильные. Вот мы у подъезда стояли, нас много откуда было видно. Дальше варианты: либо направленный микрофон, который поможет нас подслушать, либо умение читать по губам и бинокль. Но даже если этого не было, когда я тебя в гости приглашал, на дом вот так рукой махнул, — продемонстрировал. — Догадаться почему — несложно. В гости у нас принято ходить с гостинцами, зная мои привычки — а их враги знают — либо с тортом, либо с газировкой. Около моего дома есть кулинария — для торта — и есть гастроном — для газировки. Дальше дело техники: немножко за тобой проследить, и за пару минут до твоего захода в магазин отправить туда шпиона, который отвлечет продавщиц и подменит торт или газировку на отравленные. Ты их без задней мысли купишь, как много раз до этого, и принесешь сюда.

— Офигеть, — оценил Вовка.

— Страшно, — поежилась Наташа.

— Сережа преувеличивает, — принялась успокаивать ее Виталина, взяла за руку. — Пойдем, чайник поставим пока, познакомимся.

Они с Наташей ушли на кухню, а я виновато улыбнулся рыжему:

— Вот такая у меня жизнь теперь, брат.

— Да ладно тебе, — улыбнулся он и хлопнул меня по плечу. — Я понимаю.

— Наташа не испугается? — шепотом спросил я. — Извини, не надо было мне это все рассказывать.

Вовка широко улыбнулся, покачал головой, и так же, шепотом, ответил:

— Наоборот, хорошо, что рассказал, Наташке так даже интересней — у нее отчим из КГБ, полгода назад на ее маме женился, Наташка его уважает — он хороший, «дочкой» ее называет, а она его — «папой». Она и со мной гулять стала, когда я сказал, что в КГБ пойду, а до этого с Федькой дружила, у него батя кооператор. Говорит — «в КГБ настоящие мужики работают, а кооператоры — торгаши!».

Ой, Контора! Охренеть работают, конечно — приставили к Рыжему куратора, да так, что комар носа не подточит, еще и довольны все.

— Ну слава богу, — свернул я тему.

Не хотелось бы от Вовки такую симпатяжку отпугнуть — видно же, что у пацана первая любовь.

— А я в секцию записался, — поделился он новостью по пути на кухню. — На самбо, два месяца уже хожу, Виктор Анатольевич посоветовал. Тренер хороший, раньше в милиции работал, теперь на пенсии.

— Виктор Анатольевич — это… — намекнул я.

— Отчим Наташ…ин, — в этот момент мы достигли цели, где сидящая за столом напротив падчерицы КГБшника Виталина с улыбкой слушала что-то вещающую Наташу, поэтому Вовка сглотнул суффикс «к».

—…Зверей лечить, как Айболит! — закончила фразу Наташа.

— Ветеринар — очень хорошая и нужная профессия, — одобрила Виталина. — Но могут в колхоз распределить, в свинарник или коровник.

— А мне все равно! — заявила девушка. — В колхозе жить веселее — что я в городе не видела? — мечтательно вздохнула. — Приеду в колхоз, молодая специалистка буду, все меня будут ценить и уважать — в кино все время так.

Вовка едва заметно поморщился — у него план на жизнь с колхозом не очень сочетается. Но это фигня — им еще полтора года в школе учиться, потом он в армию пойдет, а она — в институт. Хочется верить, что образцово-показательно его дождется. С другой стороны — как часто подростковая любовь в семейную жизнь перетекает? То-то и оно. Ай, нафиг такие мысли: поживем — увидим. Но тезис Наташа выдала хороший — работают киноагитки про колхоз.

— И правильно, мы с Сережей год в деревне прожили, интересно было, — одобрила Виталина. — И сейчас по деревням много ездим — там люди хорошие, чистые.

Не согласен — процент мудаков везде примерно одинаковый, просто в деревне все всех знают, поэтому им приходится маскироваться. Но влезать не буду. Забавно смотреть, как Вилочка с девочками-подростками общий язык находит, сама как будто младше становится — архетип «старшей сестры» подключает.

— Вот и я так думаю! — с улыбкой кивнула Наташа. — У меня сестра двоюродная в институте учится, говорит как с ума люди посходили, одни кооперативы да деньги на уме.

Грустно, но что поделаешь — либо так, либо демонтаж страны. Да и преувеличивает — не на идеологический вакуум элементы капитализма ложатся, а на социалистическую «подушку безопасности». Вот он, пример, за столом сидит — коров в деревне лечить собирается. И сестра ее двоюродная, получается, «не такая», раз ровесников осуждает. И таких — десятки миллионов. И вообще юношеский максимализм никто не отменял — один мажор к Наташиной сестре подкатил, потом другой, она обоих послала, и они переключились на условную падкую на подарки — не как что-то плохое, разумеется — бывшую подругу. Вот и готово мнение «одно бабло на уме». Нормально, короче.

Мы с Вовкой уселись на свободные места.

— А кем у тебя мама работает? — спросила Виталина.

— Учительницей биологии, — ответила Наташа. — В конкурсе педагогическом участвовала, район выиграла!

— Ничего себе! — восхитилась Вилочка. — А ты, наверное, отличница?

— Конечно! — приосанилась девочка. — Мне учиться легко, я — умная! А ты кем работаешь?

— Сережке помогаю, — ответила та. — Машинистка и водитель.

Засвистел чайник, и мы с подносом переместились в «кинозал».

— Нифига себе, даже кино смотреть можно! — оценил Вовка.

— А мы с Вовой позавчера на «Волшебную силу» ходили, с Райкиным, — похвасталась Наташа. — Смешной!

— Надо будет посмотреть, — намекнула мне Вилочка.

Я тем временем воткнул вилку проектора в розетку, незаметно чертыхнулся и пошел в коридор — в дверь звонят. Приняв из рук дяди Димы две бутылки «Пепси», поблагодарил за заботу и вернулся, поставив бутылки на стол.

— А у вас всю еду проверяют? — спросила Наташа.

— Всю, — подтвердил я. — И в столовые ходить просто так нельзя — нужно, чтобы на кухне охранник присутствовал, следил, чтобы не подсыпали чего.

— Кошмар, — прониклась подруга Рыжего. — По телевизору на тебя смотришь и даже в голову не приходит, что у тебя такая жизнь страшная.

— Нормальная жизнь! — хохотнул я. — Просто привыкнуть надо.

И оборвал разговор явочным порядком — запустив бокс. Звука нет, но я могу и сам:

— Восьмого марта бой проходил, самый интересный и популярный вес — супертяжелый. Джо Фрейзер — вот этот, нынешний чемпион, защищает свой титул. А это Мухаммед Али, он бывший чемпион. Титул у него отобрали, потому что Али протестовал против войны во Вьетнаме.

— Вот сволочи! — оценил несправедливость Вовка. — Это у них свобода слова такая?

— Враги даже спорт превращают в средство политического давления, — кивнул я. — Лицемерные твари. Джо Фрейзер не протестовал, но спортсмен хороший — олимпийский чемпион 64-го года. В зеленых трусах, — ответил на незаданный Наташин вопрос. — И человек он хороший, честный — Никсону письма писал в защиту Мухаммеда, во всех интервью говорил, что пока Али не побьет, лучшим себя считать права не имеет. Словом — оба достойные люди. У обоих ноль поражений за плечами. Али в целом сильнее, но из-за протеста давно не дрался — у него же не только пояс, но и лицензию отобрали. Фрейзер, кстати, ему деньги присылал, чтобы Мухаммед мог тренироваться — на таком уровне в форме себя держать обходится дорого, а накопления спортсменам делать сложно, потому что менеджеры, продюсеры и прочие паразиты обирают их как липку, эксплуатируют.

— Я за Мухаммеда болеть буду, — решил Вовка. — Из-за Вьетнама.

— И я! — поддакнула Наташа.

— И я! — поддержала Виталина.

— А я буду болеть за Фрейзера, чтобы интересней было, — пошел я наперекор коллективу.

А еще потому что результат знаю. Так-то я некоторые спортивные события помню, можно через нелегалов ставки попробовать делать. Бой был отличный — Али старался работать сериями и джебами, Фрейзер — наоборот, вкладывался в силовые удары и пер вперед как бык. И у него получалось — к третьему раунду Мухаммед начал уставать и пытаться «сушить» бой обильными клинчами. Доминация Фрейзера росла от раунда к раунду, и к восьмому раунду достигла кульминации — Али зажался в углу, вяло «откидываясь» джебами.

— Проиграет, — вздохнул Вовка.

— Давай, покажи ему! — аж подскакивала втянувшаяся в зрелище Наташа.

— 2–6 по раундам, — заметила хладнокровно считающая очки Виталина.

Фрейзеру такая доминация не понравилась, и он очень унизительно для Мухаммеда вытащил того из угла — мол, дерись.

— Пропал тестостерон, — грустно вздохнул я.

Эрекции поди после такого позорного проигрыша не будет — психика в клочья разлетается.

— Что такое «тестостерон»? — спросила Наташа.

— Воля к победе, — подсуетилась Виталина.

Нафига ребенку врать? Она теперь этот термин неправильно применит в неудачный момент и сделает всем неловко. А, пофигу, не мат же, а научный термин — мама-биолог дома объяснит.

Девятый раунд вернул ребятам надежду на благополучный исход дела — Али оживился и неплохо настукал Фрейзера, забрав раунд.

— 3–6, — прокомментировала Виталина. — Если пары нокдаунов или вообще нокаута не будет — Али проиграет.

Десятый раунд остался за Фрейзером. Забрал он и одиннадцатый, с чудовищным преимуществом — после пропущенного крюка в челюсть Мухаммеда зашатало, и только канаты спасли его от падения на настил. К счастью, до конца боя оставалось совсем чуть-чуть, и Али удалось «засушить» их клинчами. Вовка и Наташа совсем приуныли.

Двенадцатый раунд прошел более-менее ровно, тринадцатый Мухаммед смог забрать в свою пользу.

— Два раунда осталось, — прокомментировала Виталина. — Фрейзер устал, но Али напропускал много — благо череп крепкий, другой бы уже валялся.

— Артем даже рядом не валялся, — вздохнул Вовка. — Если вот такой бокс усталые показывают, то ему там и ловить нечего.

— Годы тренировок, — пожал я плечами. — Сразу так боксировать никто не может. Негры от природы выносливее белых, но это такое — история знает много удивительно сильных белых боксеров. У Артема потенциал хороший, можно и до Олимпиады дорастить. Но профессиональный бокс — это другое, это огромная медийная машина, в которой крутятся миллиарды долларов. Вот этим товарищам, например, за этот бой по два миллиона долларов отвалили.

— Сколько⁈ — полезли у Вовки шары на лоб.

— Это — вершина вершин, — успокоил его я. — Такие бои один-два раза в поколение встречаются. Обычно несоизмеримо меньше — многие долларов за двести-триста дерутся. А мозг-то не железный, перчатка кинетическую энергию внутрь черепа перегоняет. Каждый бой — десятки микросотрясений. И этот урон накапливается — боксер годам к тридцати уже как правило очень сильно «пробит», у него от этого все время голова болит, речь ломается и куча других проблем.

Тем временем начался пятнадцатый раунд, Фрейзер уже привычно зажал Али в углу и вдруг, совершенно неожиданно для меня — потому что такого в этом бою быть не должно! — Мухаммед засадил Фрейзеру правый крюк, от которого тот рухнул как подкошенный. Рефери даже не стал отсчитывать, вместо этого констатировав «аут» и вызвав на ринг врачей с нашатырем.

— Ура-а-а!!! — захлестнула ребят волна ликования, и Рыжий под шумок обнял Наташу.

Ловок. Ну а я, пожалуй, ставок делать не буду — мир все-таки сильно изменился.

Глава 22

— Здравствуйте, Андрей Антонович, — поздоровался я с сошедшим с «закрытого» трапа — потому что секретность — и погрузившимся ко мне в «Таблетку» Министром обороны.

В «гражданке» прилетел, с тремя незнакомыми мне крепкими товарищами возраста «чуть за сорок» — не полетит же Гречко один, по регламенту запрещено.

— И тебе не хворать, — пожелал он, пожав мне руку.

Вилочки с нами нет — допуск не дорос, поэтому осталась дома книжку сочинять.

— Здравия желаю, товарищ Министр обороны, — поприветствовал Самого Главного начальника полковник Сучков.

— Вольно, Виталий Андреевич, — разрешил ему Гречко и начал хвалить. — Ну орлы твои РЛСники!

— Орлы, — не стал скромничать командир нашей воинской части.

— Представление написал? — спросил Министр.

— Так точно, — ответил товарищ полковник и взглядом попросил помощника в чине «старлея» достать из портфеля украшенные печатями листочки, перекочевавшие в портфель помощника Гречко.

— Город Хрущевск, в благодарность за образцово-показательное обеспечение мирного неба над головой выделил товарищам лейтенантам четырехкомнатные квартиры и автомобили марки «Волга», — поведал я. — Дети записаны в первую смену «Пионерского лагеря им. Робинзона Крузо» вне очереди, а пока в «Орленок» поедут.

— Виталий Андреевич, возьмешь к себе РЛСником? — оценил обилие благ Министр.

— Только если погонами махнемся, — застенчиво потупился товарищ полковник.

Поржали. А чего нам не ржать? Враг опять опозорился, а мы — с прибытком в виде практически не пострадавшего разведывательного беспилотника «Lockheed D-21B».

— Когда вашу часть разворачивали, — поведал нам с полковником Гречко. — Кое-кто советовал ее экспериментальными средствами радиоперехвата не комплектовать — не Байконур, мол, а промышленный городок, какой смысл прикрывать? Но я-то знаю, — хлопнул он меня по плечу. — Что Серега для американцев что магнит — очень им интересно за ним подглядывать.

— Ковбои хреновы, — приложил я стратегического противника. — Знают же, что проблемы есть — вон, в 69-м нам один «подарили» уже, а теперь вообще по площадям сработали: один китайским товарищам вручили, второй — нам. Причем целенький — аккурат в сугроб упал, хоть заправляй и пользуйся!

— Потому и «вручили», что мы прошлый уже вдоль и поперек изучили, — заметил Гречко. — Решили, что терять нечего, остатки утилизировать с толком попробовали. Да ты не расстраивайся — у прошлого много поврежденных и частично самоуничтожившихся модулей было, а здесь красиво получилось — «заглушили» сразу и намертво, правильно говоришь — хоть заправляй и пользуйся. Не буквально — одноразовый он. Технология, конечно, опережающая, — подмигнул мне. — Но в таких делах лишних трофеев не бывает.

«Опережающая», потому что проекта «Ворон», нашего ответа «Lockheed D-21», в этой реальности не будет — смысла нету, сложно и дорого, вместо этого приказано сконцентрироваться на космической разведке, системе ГЛОНАСС и развитии батареек с ЭВМ, чтобы понапрасну не тратить деньги и — что гораздо более ценно на самом деле — высоконаучные человеко-часы. Потом сразу нормальные БПЛА сделаем — и разведывательные, и «барражирующие боеприпасы».

— А может нам для того «Локхеды» и скармливают, чтобы мы, все в мыле, начали аналоги собирать, от реально полезного отвлекаться? — предположил я. — Американцам-то что: они бюджет освоили, осознали бессмысленность, слепили еще десяток — опять-таки чисто в целях освоения бюджета и создавая видимость массовости — а потом «слили» нам, развлекайтесь, мол.

— Враг хитер и силён, но переоценивать его не стоит, — отмахнулся Гречко. — Все ошибаются, а принимать ошибки за комбинации — чревато. У «Локхед» лоббистов больше всего, вот и выбивают себе в карманы бешенные миллиарды под всё подряд — правильно говоришь, «им-то чего?». Но по оптике мы отстаем, по двигателям — вот, изучим, переосмыслим и на опережение сработаем.

— Самооблучился своей же пропагандой, — самокритично вздохнул я. — Казалось бы — у вас президент о Союз в моем лице самоубился, экономика скукоживается, весь рот в проблемах — сиди, чини, а они вон — как исполняли, так и исполняют.

— Мы с товарищами из Политбюро тебя прощаем, — улыбнулся Гречко. — Но урок запомни — пока мы живы, враг не успокоится.

— Или пока враг живой, — добавил я.

— Так лучше, — признал Министр.

Добравшись до воинской части, въехали в ворота здоровенного «склада» — так-то складом эта постройка тоже служит, вон у стен ящики стоят, и в них даже что-то лежит — и по трапу спустились на десяток метров под землю. Катакомбы невелики — три просторных помещения: первое служит бомбоубежищем, во втором — оборудование слежения, перехвата и прочего, а третье предназначено для хранения секретных или опасных элементов. Именно сюда наши вояки со всей аккуратностью прошлой ночью привезли так удачно свалившийся с небес в трех километрах от Хрущевска вражеский беспилотник.

Аппарат покоился на прицепе «ЗиЛа» в центре помещения, в набитом соломой ящике. Крышка отсутствует — Министр должен принять трофей у товарища полковника под роспись. Рядом с ящиком, по стойке «смирно», выстроился осуществивший перехват расчет в количестве восьми лейтенантов.

Мы покинули машину, «Здра-жла, трщ Министр обороны!», Виталий Андреевич скомандовал «вольно», и Гречко принялся жать руки и обильно хвалить служивых, а я пошел посмотреть в ящик. Ну и бандура — это я про беспилотник: метров тринадцать длиной, размах крыльев — метров шесть, весит, по словам полковника, тонн пять. Но выглядит, собака, прямо круто: обтекаемый — сверхзвуковой потому что — «хищный», матово-черный.

— Можно постучать? — спросил я.

— Постучи, — умилился Гречко.

«Бум-бум-бум».

— Титан, — пояснил товарищ полковник.

— Три четверти мира — нищая параша, — вздохнул я. — Зато одноразовый сверхзвуковой титановый фотоаппарат за пять миллионов баксов есть.

— Насмотрелся? — не стал сокрушаться вместе со мной Министр.

— Насмотрелся, — кивнул я.

Набив в ящик еще соломы, заколотили и опечатали. Один из прибывших с Гречко товарищей сел за руль ЗиЛа и повез трофей наружу. Мы поехали следом.

— На ядерные испытания посмотреть хочешь? — предложил мне Андрей Антонович.

— Запрещены договором же? — удивился я.

— А мы для ландшафтных работ применять будем, — ухмыльнулся он. — Ты же обмелением Каспия интересовался? Вот, есть идея канал проложить от Печоры до притоков Камы — Колвы и Вишеры.

Точно! Это же проект «Тайга» из моей реальности! Провальный проект, к сожалению.

— Очень хочу посмотреть!

Кто вообще на ядерный взрыв не хочет посмотреть? Естественно, без летального исхода, но и на такое, уверен, желающие найдутся — мало чтоли в мире странных личностей?

— На двадцать третье марта назначили, — конкретизировал Гречко. — Невесту можешь взять. Двадцать второго, с утра, из Москвы вылетаем, двадцать первого, стало быть, у Паши заночуй — он с нами полетит.

— Запомнил, — кивнул я. — А в тех краях люди живут? Их эвакуировали?

— Незачем, — отмахнулся Андрей Антонович. — Из домов на всякий случай выйдут и хватит. Заряды чистые, 94% энергии приходится на реакцию термоядерного синтеза, долгоживущих изотопов — минимум.

— Советский человек боится цезия-137 так же, как и любой другой. «Минимум» — это не ноль. Там же километров тридцать радиусом все, извините за выражения, засрет. Земля во все стороны, ветер, воды грунтовые. Извините, Андрей Антонович, но я сейчас буду Юрию Владимировичу звонить, за эвакуацию договариваться. Шесть процентов радиоактивного дерьма это уже слишком много.

— Не доверяешь ученым нашим? — расстроился Гречко.

— А им насрать, — пожал я плечами. — У них эксперимент, и, если что-то пойдет не по плану, они просто запишут его в «неудачные». А народу потом радиацией питайся. Фигово по весне с насиженных мест народ сгонять, но лучше так, чем они радиоактивные грибы потом все лето собирать будут, заболевая раком и рожая мутантов. У меня здесь нехватка рабочих рук по всем направлениям и свободные общаги есть — давайте сюда переселим. Поможете с логистикой?

— А их самих спросить не хочешь — надо им на Дальний Восток или нет?

— Им, очевидно, не надо, — развел я руками. — Приедут — разъяснительную работу проведу и из общаг по совхозам расселю, в комфортные домики с горячей водой, канализацией и тыщей рублей «подъемных» на семью — поможет с муками совести справиться.

— Черт с тобой, переселяй, — махнул рукой Гречко. — Рома, займешься, — делегировал заботы оставшемуся с нами подчиненному.

— Так точно.

* * *

Усевшись за стол и скомандовав «мотор!», я отказался от стандартной улыбки в начале:

— Здравствуйте, товарищи. Арабо-израильский конфликт вышел на новый виток напряженности — военные действия интенсифицировались, и Египет продолжает отвоёвывать Синайский полуостров. На данный момент примерно 53% территории освобождено от израильских захватчиков. «Захватчиков», потому что этими землями владели еще древние фараоны. В связи с этим возникла потребность поговорить. Внимание, товарищи — всё, что я сейчас скажу, не относится к гражданам Советского Союза еврейского происхождения. Все, кто хотел сменить Родину на так называемую «землю обетованную», уже уехали, а оставшиеся дома товарищи к проживающим на территории Израиля империалистам отношения не имеют, и я горд называть их своими соотечественниками. Не относится сказанное и к здравомыслящим еврейским гражданам других государств, а относится исключительно к высокопоставленным еврейским националистам — именно они принимают решения. Второй важный момент — националистом я не являюсь, равно как и весь Советский народ. Однако националистами являются апологеты сионизма. Тысячи лет, проживая на территории других государств, озабоченные своим еврейством семиты принципиально отказывались ассимилироваться. Времена раньше были несоизмеримо менее гуманными, а с точки зрения государственного строительства любая общность людей, не желающих вливаться в единый социум — не важно, по какому признаку — является диаспорой, то есть — параллельной и иногда даже альтернативной государственной структурой. Говоря проще — вредным для жизни общества элементом. В Российской Империи, например, любой еврей мог покинуть черту оседлости, получив всю полноту гражданских прав — для этого было достаточно отказаться от мракобесных пережитков в виде сионизма. История знает достаточно примеров, когда поступившие так граждане еврейского происхождения добивались неплохого положения в обществе. Однако сионистам гораздо ближе другой путь — демонстративно угнетаться, дорого продавая свою боль сердобольным гражданам. Прозвучит очень цинично, но с этой точки зрения Холокост является самым крупным активом Израиля. Теперь любой, кто не закрывает глаза на злодейства сионистов, автоматически записывается так называемым цивилизованным миром в антисемиты, националисты и сторонники идей Гитлера. Никем из вышеперечисленных я не являюсь, зато смотрю на реальность объективно. Израиль — главный империалистический хищник в тех краях. Пользуясь покровительством Запада, они игнорируют призывы ООН к созданию Палестинского государства. Это пол беды. Вторая половина — стремление к экспансии и территориальным приобретениям. Понять можно — евреи слишком долго не имели своего национального государства, и теперь стремятся его укрепить и расширить, в чем им активно содействуют сионисты из капиталистических стран. Но делают они это за чужой счет, ничем, в сущности, не отличаясь от пресловутой нацистской Германии — цель ведь оправдывает средства. В частности, в ежедневном режиме в жилые, совершенно мирные районы Египта прилетает что-нибудь опасное. В ответ на справедливые вопросы — «а это, уважаемые граждане израильтяне, вам зачем?» — израильские должностные лица делают рожу кирпичом и заявляют, что там находился замаскированный военный объект, после чего немедленно записывают автора вопроса в антисемиты. А теперь перейдем к Сектору Газа. Формально он является кусочком Палестинского государства. Контролируется он Израилем, однако его жителям не предлагается получать гражданства. Фактически, жители Сектора Газа поражены в правах по национально-территориальному признаку. Кроме этого, в нем активно создаются еврейские поселения. Переведу с приемлемо-дипломатического языка на человеческий: израильские евреи держат палестинское население Газы в гетто, параллельно занимая его территории явочным порядком. Это — медленный, но неотвратимый геноцид.

Сделав паузу на осознание, я продолжил:

— Действие всегда приводит к противодействию. Еврейская экспансия приводит к всплескам национализма и радикализма среди палестинского населения. Последние выливаются в теракты — то есть убийства мирного населения с целью запугивания. Мы, выросшие на великом наследии Революции, точно знаем, что терроризм — не работает и вреден для общего дела, потому что бросает тень на нормальных людей. В данном конкретном случае каждый теракт используется Израилем на полную — к их распоряжению вся мощнейшая в мире пропагандистская машина, которую выстроил Запад. Когда я говорил о том, что евреи «дорого продают свою боль», я имел ввиду именно это: палестинцы выставляются террористами и кровожадными чудовищами. А ведь в Секторе Газа очень много еврейской агентуры, и я совсем не удивлюсь, если радикалы и террористы воспитываются непосредственно Моссадом — ведь чем больше терактов и смертей среди мирного населения Израиля, тем больше красочных картин о борьбе еврейского государства с кровожадными соседями можно нарисовать, выгодно впарив их «гоям». Напоследок еще раз позволю себе напомнить: все вышесказанное никак не касается наших сограждан еврейской национальности. В Советском Союзе национализма нет, товарищи. Сохраняйте чистоту понимания. До свидания. Стоп!

— Готовься, теперь у тебя все иностранные награды отберут, — прокомментировала Виталина.

— Что станет очень хорошим подтверждением моих слов, — улыбнулся я.

Покинув павильон, мы погрузились в машину, и я добавил:

— А еще — проверка на вшивость для оставшихся в Союзе высокопоставленных граждан еврейской национальности. Будут проблемы создавать — поедут валить лес. Не будут — запишем в «наши» и пусть себе живут спокойно. В мире крайне много конспирологов, и антисемиты среди них доминируют. Тоже боль буду продавать — награды отобрали, значит евреи меня ненавидят. Значит — свой в доску, и веса у моих слов прибавится. В идеале еще покушение Моссада пережить надо, но подстраивать не будем — чревато.

— Нет уж, лучше без покушений, — погладила меня по руке Виталина.

— Все равно выживу, — фыркнул я. — Назло врагам, на радость маме. Поехали к переселенцам.

Прибыв во двор между двумя общежитиями — сюда временно разместили переселенных с Печоры жителей тамошних, теперь упраздненных, колхозов — выбрался из машины. Парторг дал отмашку, и его подчиненные разбежались по подъездам собирать народ. Через десять минут я забрался в кузов ЗиЛа и при помощи мегафона обратился к очень грустному народу:

— Здравствуйте, товарищи. Меня зовут Сергей Ткачев — это псевдоним. Настоящая фамилия — Андропов. Не буду притворяться, будто понимаю ваше горе: поспешный переезд на другой конец страны — это стресс и горе. К великому сожалению, ваше прежнее место жительства нужно Родине для эксперимента. Клянусь, никому не придется мыкаться по общагам до конца жизни — каждая семья получит либо собственный благоустроенный дом с горячим водоснабжением, центральным отоплением и канализацией, либо квартиру — это решать только вам. Процесс расселения закончится не далее, чем к сентябрю этого года — за это я отвечаю головой. От лица Партии и Правительства приношу вам свои извинения, — поясной поклон. — Помимо уже выданной вам по прибытии денежной компенсации, мы постараемся трудоустроить всех вас в ближайшие недели — работы хватит на всех. С понедельника в школах начнет работать вторая смена — это временное решение, корпус новой школы сдадут второго апреля. Отдельно прошу прощения у вас, ребята — переезжать под конец учебного года, это ужасно, но выбора у нас нет. Детские сады в нашем городе строились с запасом — в них места хватит всем. Новый Дом Культуры с широким выбором кружков и спортивных секций будет сдан десятого апреля. По окончании учебного года каждый школьник получит путевку в пионерские лагеря. На этом у меня все, товарищи. Есть ли у вас вопросы?

Вопросы, разумеется, были, и отвечать на них мне пришлось больше часа. Совестно, блин, но разве я в качестве полигона попользовать обжитые районы решил?

Глава 23

Наблюдательный пункт разместили в двадцати километрах от взрыва. Конструкция простая — бетонный куб с окнами из свинцового стекла. И эти люди мне про «чистые» заряды будут рассказывать — себе-то вон че отгрохали, а народу предлагали дышать живительным цезием. Общее место, к сожалению — в любом государстве верхушка во имя своих масштабных планов кладет на народ то самое. Ученые же сказали, чего париться?

Ученой братии в бункере раза в три больше, чем людей в форме. Ниже полковника никого нет. Научные дядьки, как им и положено, сидят у экранов и пультов с лампочками, оживленно рассказывают что-то друг другу, потрясая выползающими из сейсмографов бумажками — линии пока ровные, даже не представляю, что они там разглядеть пытаются. Военные ведут себя спокойнее — выстроились вдоль стен, всем видом демонстрируя невозмутимость.

Мы — я, Виталина, дед Паша и товарищ Гречко с тремя пожилыми генералами — сидим на раскладных стульях у показывающего покрытую снегом тайгу окна. Скорее бы это все растаяло — зиму я люблю, но у нас все настолько готово к посевной, что не терпится начать!

Время до приезда сюда мы с Вилочкой провели с толком: я закончил DD и через поселившегося в Хрущевске англичанина отправил ее мистеру Уилсону — в нашей стране игру печатать пока не на чем, но оборудование из США уже выписано. Обожаю строить новые заводы! Вместе с игрой отправились сценарии, раскадровки и музыка для трех рекламных роликов — снимут в Англии, с английскими детьми. Снимать будет Риддли Скотт, проверим его актуальные навыки — он же не сразу стал классным.

Пока я занимался игрой, Виталина писала книгу. Наблюдать за тем, как работает нормальный писатель мне было интересно — я-то сразу выстроенный «поток» выдаю, а девушке приходится лепить на стены схемы взаимодействия персонажей, обмазываться кучей черновиков и переводить горы бумаги. Я помощь не навязываю — влезаю только когда просит, но все чистовые кусочки с удовольствием читаю — от оригинала отличается, но, как ни странно, в лучшую сторону — язык приятнее. Может потому, что я в прошлой жизни перевод читал, а девушка сочиняет сразу на английском? Как бы там ни было, процесс идет, и этому рады мы оба — Виталине писательство понравилось, и я уже вынашиваю планы по приглашению в гости какой-нибудь пожилой гейши, которая надиктует нам мемуары. Так итог и назовем — «Мемуары гейши»!

— Минута, Андрей Антонович, — доложил министру пожилой лысый ученый в толстых очках.

— Спасибо, Венедикт Варфоломеевич, — поблагодарил Гречко и предложил мне вот такенную конфету. — Хочешь нажать?

— Очень-очень хочу, — признался я.

— Порой мне кажется, что мой шибко умный внучек мечтает превратить планету в радиоактивный пепел, — заметил дед Паша.

— Поэтому жопу рву, дома с заводами строю, — кивнул я. — Чтобы было что в пепел превращать. А песни с книжками — это для инопланетян, прилетят такие и в пепле пластиночку найдут. Послушают и вздохнут так тоскливо: эх, какой талант был!

Бункер дружно грохнул и испуганно затих — у нас тут, вообще-то, крайне серьезное мероприятие!

— Тридцать секунд, — доложил Венедикт Варфоломеевич.

— Пошли, — поднялся на ноги Гречко.

— Пошли вместе, любовь моя, — протянул я руку Виталине.

— Эх, молодость! — умилился Андрей Антонович.

— Балуешь ты его, Андрей Антонович, — заметил дед Паша.

Пока мы шли к пульту, Гречко успел ответить:

— Да ладно тебе, таких не разбалуешь — готовый коммунист.

В отличие от пульта военного назначения, здесь кнопка была. Увы, не красная — черненькая. Министр воткнул ключ в одну скважину, Венедикт Варфоломеевич — в другую:

— Поворот, — скомандовал Гречко, и ключи синхронно повернулись.

Меня начало немножко дергать — нифига себе петарда, девяносто килотонн подорвать доверили! Мы с Виталиной — пальчики немножко дрожат, тоже волнуется — коснулись кнопки, и Венедикт Варфоломеевич начал отсчет:

— Три, два, один. Пуск!

— Активация! — не удержался я, и мы утопили тугой пластик в металл пульта.

Ну и где?

— Десять секунд задержки, — с ухмылкой пояснил Гречко. — Сейчас ка-а-ак…

Земля под ногами загудела, в небо над тайгой взмыли птицы, и я немного расстроился: там же сейчас зайчики, лисички, белочки и остальные ёжики перемрут. Что же ты за скотина такая, человек? Такой большой, прекрасный мир, но обезьяна упорно херачит других обезьян всеми возможными способами, чтобы отжимать ресурсы и демонстрировать коллективную удаль племени. Но наше племя все-таки намного лучше.

Следующие события оказались гораздо страшнее: до нас добрался глухой, словно издаваемый самой матушкой-Землей, гул, а в воздух над тайгой ударило три толстых, черных земляных «фонтана». Столпившиеся у окон ученые жадно фиксировали происходящее записывающей аппаратурой, личными органами чувств и карандашиками в блокнотах. Нет, нисколько не осуждаю — благодаря этим и многим другим умным товарищам стратегический противник не может грабить и убивать мой любимый народ. Если из этого эксперимента они вынесут хоть что-то, что поможет укрепить ядерный щит, значит смерть флоры и фауны того стоила. А цезий… Цезий однажды выветрится. Немного жаль товарищей, которые, игнорируя запрещающие знаки, будут ходить в эти края по грибы, на рыбалку и охоту, но это тот случай, когда сам себе злобный Буратино.

«Фонтаны» и не думали останавливаться, набухая гигантским, очень каноничным «грибом» из мелкодисперсной землицы. Гриб ширился и пугающе быстро рос, погрузив лес и наш бункер в сумрак. Виталина до боли сжимала мою руку, широко открытыми глазами глядя на последствия подрыва девяноста килотонн ядерного дерьма, зарытого на стометровую глубину. В ее глазах я видел пылающие города и оставляющих после себя лишь тени людей. Не хочу больше жать на «кнопку».

* * *

До самого конца марта я чувствовал себя немного оглушенным. Даже представить не мог, что увиденное и услышанное так меня проймет. Что ж, если мой предел прочности лежит по ту сторону атомного взрыва, значит я не такой уж и слабак. Делами заниматься это не мешало — достойным оправданием не работать может считаться только физическая болезнь, а вот эти вот депрессии, меланхолии и рефлексии лучше оставить на потом. Протусивший в Хрущевске целую неделю Вовка ничего не заметил, и это хорошо — не хотелось бы друга расстраивать.

Виталина «испытание кнопкой» выдержала гораздо лучше, вернув душевный покой к вечеру того же дня. Проявив понимание, вопросам типа «ты чего такой грустный?» меня не задалбывала, и я был ей за это благодарен — толком объяснить, в чем дело, я бы все равно не смог.

Весна за окном набирала обороты: крыши домов перестали радовать душу капелями, под ногами зачавкала «каша», потемнели прямо на глазах уменьшающиеся сугробы, на Амуре почти не встречалось льдин, народ обильно потел, но продолжал чисто ради понта носить меха, а деточки были вынуждены переключиться на обыкновенные горки, попрощавшись со снежными до следующей зимы. Не страшно — детских площадок на любой вкус у нас тут не меньше, чем «каши».

Поначалу старавшиеся держаться своих «переселенцы» постепенно ассимилируются и рассасываются по районам города и совхозам в соответствии с трудовыми назначениями и получением жилья. Велено распределять товарищей так, чтобы никто в одиночку не остался — особенно это касается семей с детьми, ребятам ведь на новом месте и так непросто, так пусть рядом будут знакомые лица. Конфликтов среди детей удалось избежать: в этом помог небольшой «чес» по школам на тему: «помните, как вам первое время было непривычно и сложно? А им еще хуже, потому что их переселили неожиданно и под конец учебного года. Хотите — дружите, хотите — нет, но с теми, кто примется задирать „новичков“, я дружить не буду и запрещу ходить на концерты». С «новичками» тоже разъяснительную работу проводил — они ведь в иерархию будут пытаться встроиться, в том числе — кулаками. Так делать нельзя, потому что отберу путевки в пионерлагерь и тоже запрещу приходить на концерты. Со взрослыми сложнее — их на такой простой «понт» не возьмешь, поэтому четверо любителей заложить за воротник с деструктивными последствиями получили «административку» и были принудительно записаны на программу «двенадцати шагов», которую в нашем городе ведет молодой специалист-психиатр — у меня времени нету.

Программа, кстати, масштабируется и открывает филиалы по городам Родины. Специалистов прямо не хватает, поэтому спустили методички парторгам и комсомольским вожакам. Со временем движение обретет законченную форму. Статистика собирается неплохая — больше трети «выпускников» программы исправно держатся, отказавшись от вредной привычки в пользу кружков. Первое время после Революции алкоголизм считали «пережитком» — от стресса и безысходности, мол, пролетарии бухают, но бухать от скуки или просто потому что очень нравится не менее приятно. Здесь тоже системная проблема есть — Партия, конечно, строит школы и ДК, но во многих рабочих районах и городках кроме этого нихрена нет. С кооперативами стало получше — открываются коммерческие качалки (государство помогает с оборудованием и налоговыми льготами) и секции, в местах общего пользования добавилось развлечений, а программа по трудоустройству пенсионеров-силовиков позволила расширить вместимость кружков. Алкоголизма становится меньше — этот факт очень радует и меня, и Партию.

Начало апреля ознаменовалось изданием за рубежом графического романа «В значит вендетта». У нас в продажу поступит в июне, в немножко цензурированном виде и с обширным предисловием на тему «почему главный герой нифига не революционер». Зарубежную критику мне присылают, в ней — полный восторг как от сюжетной составляющей, так и от графической. Если меня не «отменят» агрессивные сионисты — передачу пока в эфир не пускаю, жду, пока товарищ Меньшов благополучно вернется со статуэткой домой, а то мало ли — на следующее «Хьюго» поедут Таня и Надя, на правах художниц.

Как только снега спадут окончательно, на базе наших совхозов начнут снимать сразу три фильма: собственно «Любовь и голуби», «Ночь председателя» и «Рогатый бастион». На Алтае, с участием старообрядцев, снимут «Крутое поле». В городе тоже не без контента — фильм «Новоселье». После «Любовь и голуби» зафорсим Владимира Валентиновича сняться в главной роли в фильме «Человек на своем месте» — сценарий авторства Валентина Константиновича Черных мы застолбили.

В этом году диплом ВГИКа получит Никита Сергеевич Михалков, после чего отправится служить в армию. Верно — прямо сюда, в нашу воинскую часть, которая не так уж и далеко от студии. Хороший режиссер, пусть у нас тут творчески растет ко всеобщей пользе.

Апрель почти целиком посвятил подготовке к посевной — проверял все подряд, контролировал поставки, «выбивал» запчасти для норовящей сломаться в самый неподходящий момент техники, проверял зернохранилища и семена, играл совхозникам песни, перемежая их рассказами о важности продовольственного суверенитета — им оно побоку, но работать так и так будут хорошо: изгоняться за тунеядство из «Ткачевоассоциированных» поселений дураков нема!

Ближе к маю, когда от снегов остались только редкие, спрятавшиеся под деревьями очаги, во время поездки в совхоз «Очаг цивилизации», увидел подозрительно большое количество суетящихся на чьем-то участке детей среднего школьного возраста.

— Тимуровцы такими толпами не ходят, — поделился я размышлениями с везущими меня дядями Семеном и Димой. — И вообще утро, в школе должны быть. Чей дом?

Виталина дома сидит, книжкой занимается — она же не я, чтобы в неделю по роману выдавать. Дядя Дима остановил УАЗик, а дядя Семен достал из портфеля папочку. Пролистав, вынес неутешительный вердикт:

— Директриса школы, Мария Антоновна Фонина. Сорок четыре года, разведена, детей нет.

— Проверим, — решил я, открыл дверь и сошел кирзовыми сапогами в грязюку.

Ну нету мощностей везде дороги сделать — большие, потребные для логистики-то протянули, но улицы еще добрую пятилетку асфальтом покрывать придется.

Дом у учительницы «старого» образца — реновация до сюда еще не добралась, собой представляет относительно новый бревенчатый сруб-«пятистенку». Приусадебный участок большой — в жизни за пределами черноземья есть свои плюсы. Забор крашен синей краской — отлично гармонирует с огораживающим палисадник штакетником и ставнями такого же цвета. К штакетнику я и подошел, к огромной радости двоих белящих ствол черемухи девочек лет четырнадцати, одетых в резиновые сапоги, черные штаны с начесом — еще прохладно — старенькие курточки и белые платочки.

Милахи.

— Ой, Сережка! Привет, а ты к нам в ДК выступать? — спросила правая — Таня, помахав мне кисточкой.

— Привет, Таня, привет, Люда, — поздоровался я в ответ.

Всех детей в округе по именам знаю!

— А вы почему не в школе?

Ответила Люда:

— А у нас физкультура сдвоенная.

Охренеть!

Тут подтянулись остальные ребята, пару минут пришлось жать просовываемые над штакетником руки и напоминать, что выступал у них неделю назад, поэтому теперь придется подождать. Хе, а занавесочка-то на окне шевелится — Мария Антоновна наблюдает, и, скорее всего, увиденное ей не нравится. Совсем совесть и страх потеряли?

— Ребята, а у вас часто физкультура вот так проходит, на хозработах? — спросил я.

— Каждый год — сначала Иосифу Викторовичу помогаем, физруку, потом — завучу, Андрею Федоровичу, — ответила Таня. — И Марии Антоновне тоже — как сейчас.

Понимаю. Хорошие дети у нас в Союзе — пашут на учителей и даже не понимают, в чем подвох. Да, школьники на колхозных полях помогают в битве за урожай побеждать, но это-то совсем другое.

— Спасибо, ребята, — поблагодарил я, сместился к калитке, и, прихватив с собой дядей, зашел во двор и поднялся на крылечко.

Заперто. Тук-тук. Не открывают.

— А Мария Антоновна дома? — спросил я с интересом наблюдающих за нашей бравой тройкой, низведенных до бесплатной рабочей силы, ребят.

— Дома конечно! — ответил мой тезка-Сергей.

— Постучите, пожалуйста, кто-нибудь в окошко, — попросил я.

Ребята радостно затарабанили по стеклу — весело же!

По ту сторону двери раздались шаги — директриса поняла, что отсидеться не выйдет, и решила-таки открыть.

— Здравствуйте, Мария Антоновна, — поздоровался я с худой, очень характерно «учительского» вида брюнеткой в толстых очках. — Можно с вами немножко поговорить внутри?

— Здравствуйте, — отвесила она в ответ, нервно теребя лежащую на плечах шаль. — У меня не прибрано.

— Какие нерасторопные крепостные, — понизив голос, удрученно покачал я головой. — Будем директорский авторитет на глазах учеников ронять или все-таки в доме поговорим? Альтернатива — наш УАЗик.

В УАЗик Марии Антоновне, судя по брошенному на транспорт опасливому взгляду, не хотелось, поэтому она посторонилась, и мы вошли в сени. У стен — старые шкафы и серванты, на потолке висит лампочка в плафоне, под ногами — ведущий ко входу в дом палас.

— Мариа Антоновна, а почему дети, которые сейчас должны в условный волейбол играть, занимаются хозработами в вашем дворе? — решив не ходить дальше, спросил я.

— Это — новая, экспериментальная методика, — всплеснув руками, отмазалась она. — Иосиф Викторович разработал, — перевела стрелки на физрука.

— И этот эксперимент, конечно, одобрен Районо и соответствующим образом оформлен документально? — спросил я.

— Мы только начали, — не сдалась она. — Решили опробовать на практике, чтобы прийти в Районо, имея на руках конкретные результаты.

Я посмотрел на дядю Семена, и он применил моральное давление:

— Маша, ты совсем о*уела?

— Пакуем? — спросил дядя Дима, вынув из кармана пальто наручники.

Директриса тяжело задышала, картинно приложила руку ко лбу:

— Ах!

И аккуратно «упала» на паласик.

— Совсем за идиотов держит, — вздохнул я. — Дядь Дим, вызовите с хозяйкиного телефона участкового и кого-нибудь из Районо, будем оформлять злоупотребление служебным положением.

Глава 24

Часы на стене моего расположенного в администрации Хрущевска кабинета отсчитывали секунды, им вторил шум печатной машинки — «Поющие в терновниках» перевалили за финальную треть, и Виталина не собирается останавливаться. Я же проводил время более технологично — сидя перед личной ЭВМ, набирал в текстовом процессоре книгу для ОЧЕНЬ служебного пользования под рабочим — а нормального и не будет — названием «Наступательный реализм». За основу взяты работы довольно здравомыслящего американца Джона Миршаймера — в эти времена ему двадцать три года, в университете учится — в которые я интегрировал большой сегмент о глобализме и транснациональных корпорациях, а в «наступательные возможности», помимо очевидной военной мощи, добавил культуру, экономику и «видение проекта будущего» — это вместо идеологии, прости, дедушка Ленин.

Дам почитать дедушке Юре, а он, в свою очередь, поделится с кем сочтет нужным. Ряд тезисов в книжке я уже озвучивал в «Политинформации» и личных разговорах со многими товарищами, так что ее без проблем припишут мне. А я буду открещиваться — мало ли в нашей стране умных людей? Вот дремал в человеке потенциал международного аналитика, и тут раз — Сережку послушал и понял, что вот этой мелочи для написания монографии ему и не хватало!

Технологии хранения информации несовершенны, поэтому раз в полчасика приходится «заливать» результаты на магнитную пленку — в ЭВМ в любой момент может сделать грустный «пух!» лапочка или транзистор, и все полетит насмарку. Но пока держится — второй день ни одной аварийной ситуации, крепнет гордость за отечественную технологию! Гудит, зараза, страшно, но от этого спасает «серверный шкаф» из толстого плексигласа — на столе только дисплей и клавиатура. Ну и геймпад формата «джойстик с кнопкой», в мой ЭВМ встроена возможность играть в «Одиссею-2», но сейчас он не нужен.

Мысли о геймпаде заставили меня улыбнуться — ой у Вовки восторгов было! Настоящие, цветные игры! Настоящая интерактивность! Да в эти времена банальная возможность наблюдать, как твой персонаж прыгает при нажатии на кнопку приравнивается к божественному откровению. С собой пацан увез пяток «Тетрисов» по типу китайских поделок из 90-х: собственно «Тетрис», «Гоночки», «Арканоид» и стрелялка — такой вот набор игр, и столько же прототипов «ЭП-1» — «Электронный питомец-1», который на японском, американском и европейском рынках будет называться «Тамагочи», для необычности. Один комплект останется самому Рыжему, второй — в подарок Наташе, для укрепления отношений, а оставшиеся три велено «забыть» и «потерять» в указанных КГБ местах в указанное время. Ловушка — штуки пока секретные, склады набиваем к старту продаж, а значит, как бы глупо и несерьезно не прозвучало, с ними можно попробовать сходить в посольства вражеских государств. Нам плевать — патенты имеются, но проверяемые таким образом на вшивость товарищи могут об этом и не подумать.

Стук машинки прервался.

— Нужно ехать.

Посмотрев на часы — без пятнадцати три — я кивнул:

— Нужно.

С утра здесь сидим. Вилочка может и дома работать, но у меня там ЭВМ нету — это придется стену в соседнюю квартиру ломать, чтобы влезла. Воткнув очередную бобину, скопировал результат и убрал в сейф. Пока я закрывал и опечатывал замок, Виталина позвала дядей Диму и Колю. Вооружены «Стечкиными» и очень опасны — будут сейф с секретной книгой охранять. Дверь кабинета тоже закрываем и опечатываем — санузел и запас продуктов внутри есть, хоть до утра сиди. Но до утра не придется — через пару часиков вернемся.

Путь наш лежит в НИИ, где пройдет редкое для меня и уникальное для мира мероприятие — пожилые партийцы, определенные в худсовет, будут пытаться трепать мне нервы, придираясь к видеоиграм. Нужно это для создания прецедента — язык программирования уже много кто освоил, и, когда ученая братия поймет, что за игрульки, во-первых, много платят, во-вторых — ушедшая в печать игра приравнивается к коллективной научной работе, молодые и не очень товарищи непременно захотят попробовать свои силы. Нужны готовые решения худсовета — для оптимизации и выработки идеологических «методичек».

Снега в городской черте уже не осталось, воздух пах оттаивающей землей, а висящее в безоблачном небе солнышко приятно грело лицо. Хорошо! Забравшись в машину, послушали по радио подробности о запуске китайскими товарищами спутника «Шицзянь-1». Событие это старое, по «Времени» даже кадры пуска показывали — союзники поделились — поэтому основное время в репортаже уделили комментариям приглашенного в студию безымянного — ох уж эта секретность — космического ученого. Порадовавшись за китайскую космическую программу, прошествовали в НИИ и добрались до комнаты для собраний. ЭВМ здесь нет — старые партийцы все равно в этих мельтешениях на экране нихрена не понимают, потому что они из тех времен, когда «лампочка Ильича» заставляла народ биться в экстазе. Не как что-то плохое — будь я хроноаборигеном тех времен, я бы тоже впечатлился.

К каждой нашей игре будет прилагаться краткое — или подробное, при необходимости — руководство. В него помещаются сюжет, описание спрайтов и инструкция — вот этими пока непринявшими форму ярких брошюрок материалами худсовет руководствоваться и будет. Осмотрев собравшихся, я незаметно вздохнул — я же просил отправлять товарищей помоложе, но все рассевшиеся за столами минимум пятидесяти лет от роду. Исключение — сотрудники НИИ во главе с Максимом Петровичем, которые будут отбрехиваться вместе со мной.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался я и демонстративно посмотрел на часы — прибыл на минуту раньше назначенного срока.

Это как бы пояснил, почему не буду извиняться за опоздание — его ведь нет.

Народ в хаотичном порядке поздоровался в ответ, и я не поленился обойти помещение, пожав всем руки. Уважаю вас, политические аксакалы. Никакой иронии — почти все эти дедушки нацистов били, без них меня бы и на свете не было. Как таких людей не уважать? Во главе стола сидит Максим Петрович, на правах «хозяина» НИИ. Напротив — Иван Илларионович, глава прибывшей делегации, член Партии с тридцать первого года.

— Извините, что не смог встретить вас лично, — заняв свое место — скромное, сбоку от Максима Петровича — покаялся я. — Как вам город? Бытовые условия?

— Город замечательный, — одобрил Иван Илларионович. — А на бытовые условия в командировке у нас не жалуются — койко-место есть и хорошо.

Юродствует — всех по одному в «двушки» поселили, с выдачей абонемента в рестораны, а вчера вечером водили в вип-баню и потом в массажные салоны — их у нас в городе три, в каждом по четыре китайских молодых специалиста работают, класса «достойные ученики прославленных мастеров». К ним приставлены молодые специалисты отечественные — учатся. Как только в один из салонов сходила первая бабушка-колхозница, работы стало хоть отбавляй: спины пожилым товарищам китайцы вправлять умеют прямо сказочно, а берут совсем недорого — пенсионер платит рубль за сеанс, а остальные четыре доплачиваю я — тайком, понятное дело.

— Тогда давайте переходить к делу, — предложил я и уселся поудобнее.

— Василий Андреевич, начинайте, — велел Иван Илларионович.

Функционер справа от него развязал тесемки папочки, Марфа Андреевна — секретарь — приготовилась настукивать протокол.

— Почему в игре «Оператор ПВО» — экспортное название «Missile Command» в качестве одного из восьми «уровней» представлен Вашингтон? — мощно начал он. — Вы предлагаете нашим гражданам защищать столицу стратегического противника от наших ударов?

— Валентин Романович? — переадресовал Максим Петрович вопрос ответственному за разработку ученому.

— Согласно сюжету игры, ракеты выпускают прилетевшие из глубин космоса галактические империалисты, — ответил он. — Главным героем игры — собственно «оператором ПВО» — является Иван Иванович Иванов, отличник боевой и политической подготовки, член Коммунистической Партии и герой Советского Союза. Благодаря высочайшему уровню подготовки, ООН поручает ему защиту планеты от иноземных агрессоров. Когда он блестяще справляется с миссией, в седьмом уровне уничтожив ответным ударом флот пришельцев и с почестями возвращается домой, американские империалисты наносят вероломный удар по Москве, и Ивану Ивановичу вновь приходится занять рабочее место — этот уровень будет доступен только в отечественной версии игры. Мораль заключается в вероломстве империалистов. Экспортная же версия игры прославляет умения Красноармейцев и демонстрирует всему человечеству необходимость сплотиться для преодоления потенциальной внешней угрозы.

— Принимается, — устроил ответ Ивана Илларионовича.

— «Сплачивание» так же актуально для игры «Космические захватчики», — добавил я.

— К «Космическим захватчикам» у нас вопросов нет, — отмахнулся глава худсовета. — Следующий пункт на повестке — игра «Приключение». Семен Поликарпович?

— Главным героем игры является вор, — озвучил претензию функционер. — Воровство является уголовно наказуемым, вредным для общества явлением.

— Юрий Федорович, — «пасанул» Максим Петрович.

— Действие игры происходит в вымышленном мире, где социально-экономическим базисом является капитализм. Игра призвана продемонстрировать, насколько бесчеловечной и сводящей с ума является эта система: персонаж игры настолько жаден, что готов подвергать свою жизнь многочисленным опасностям ради сокровищ. После финальной битвы с драконом игроку будет предложен выбор: потратить награбленное на борьбу с капитализмом, либо оставить всё себе. Во втором случае персонаж превратится в дракона, вынужденного охранять не принесшие ему счастья сокровища.

— А в первом? — не отстал Юрий Федорович.

— А в первом будет показана сценка, на которой взявшиеся за руки товарищи смотрят на уходящую в небеса ракету с космонавтом.

— Принимается, — решил Иван Илларионович. — Последний пункт повестки: «Венерианский шахтер» — экспортное название «Dig Dug». Вызывает опасение способ расправы с врагом — на наш взгляд, использование насоса для их «накачки» с последующим взрывом является избыточно жестоким. Мы рекомендуем заменить насос на бластер.

— Здесь нам крыть нечем, Иван Илларионович, — признался я. — Но такой способ убийства врагов требует от игрока тщательного планирования своих действий, то есть — развивает дарованное нам эволюцией абстрактное мышление. Кроме того — бластеры банальны, в то время как «накачка» врагов, в силу своей необычности, привлечет аудиторию. «Одиссея-2» призвана решить две задачи: заработать для страны валюту, которая прямо скажется на уровне жизни наших граждан, и показать техническую доминацию первого в мире государства рабочих и крестьян. Это — наша «мягкая сила», которая бьет по самому важному направлению — по молодежи. Взращенная на наших играх, она пронесет через годы симпатию к Советскому Союзу, и, достигнув определенных высот в обществе, станет подспорьем для нашей идеологической войны с капиталистами. Это, извините, война, и, если для победы в ней нужно «надувать» картинки на экране, а не идти на пулеметы, я считаю такую игровую механику приемлемой. Финальное решение о выпуске игры на внутреннем рынке, разумеется, остается за вами, но разве дети не надувают лягушек и не суют спички бабочкам в жопы и без всяких «Венерианских шахтеров»?

— Сергей, я не могу записать в протокол слово «жопа», — поделилась сложностями своей работы Марфа Андреевна.

— Предлагаю опустить бабочек, ограничившись лягушками, — ответил я. — Вы не против, товарищи?

Товарищи были не против.

— Что ж, полагаю, осуществить на практике расправу при помощи насоса крайне сложно, поэтому данный вопрос предлагаю считать решенным, — вынес вердикт Иван Илларионович. — Заседание закрыто, желаем вам дальнейших успехов в освоении новых технологий.

* * *

На следующий день к нам в гости приехал «космический академик». Отчет о потраченных средствах штука настолько секретная, что заслушивать его пришлось на минус втором этаже того же НИИ. Три нуднейших часа Егор Львович рассказывал мне, на что именно улетели две сотни миллионов рублей. После этого он посмотрел на меня фанатично горящими глазами и вкрадчиво спросил:

— Сережа, поговаривают, что ты хотел строить в этих краях атомную электростанцию?

— И сейчас хочу, — кивнул я. — Но товарищи из Министерства среднего машиностроения говорят, что потребные мощности пока выделить не в силах.

— Это если, так сказать, в сугубо гражданской конфигурации — энергию давать, — заговорщицки улыбнулся он. — Но, если помимо энергии она станет давать стране плутоний, уверен, мощности найдутся — были бы средства.

— Спасибо за лайфхак, Егор Львович, — испытав прилив энтузиазма, кивнул предвкушающий новые возможности ребенок.

— «Слом жизни»? — удивленно поднял он бровь.

— Взлом, — поправил я. — Способ добиться желаемого результата нестандартным путем.

— Есть же в русском языке слово «совет», — буркнул он. — А ты англицизмы странные пользуешь.

— Пользую, — подтвердил я и перевел тему. — А вам плутоний нужен?

— Плутоний всем нужен, — развел руками Егор Львович. — И коллегам, и армии, и союзникам экспортировать. И нам, само собой — без плутония космического аппарата не сделаешь. Вот, страница 731, — пролистал оставшуюся на столе стопку бумаг с отчетом. — Заказали двадцать три килограмма плутония-238 за девять миллионов рублей.

— Думал он дороже, — признался я. — Но, кажется, я вас понимаю, Егор Львович. Дефицит?

— Ждать придется минимум год, — кивнул он. — И это — максимум, который я смог выбить, задействовав все свои и твои связи и унизившись до банального взяточничества!

— Страница 462, три ящика французского коньяка? — грустно улыбнулся я.

Жалко деда — он, блин, в эмпириях летать должен, а приходится коньяк по кабинетам разносить.

— Хорошая память, — вздохнув, похвалил меня космический академик, взбодрился и развил мысль. — Строительство АЭС — дело не быстрое, но мы же планируем на десятилетия. Собственный плутоний нам нужен, Сережа. Всем нужен — на такую станцию мощности найдутся.

— Семнадцатого апреля в Москву лечу, — кивнул я. — Зайду к товарищам, поговорю.

— Обязательно поговори, — одобрил он и улыбнулся. — Хочешь на запуск АМС «Марс-3» посмотреть?

— Очень! — честно ответил я. — Когда?

— На двадцать восьмое мая назначен, — ответил Егор Львович. — Аппарат получился изумительный — четвертого с половиной, так сказать, поколения, с экспериментальной электроникой. Тут тебе спасибо нужно сказать, кибернетика в стране семимильными шагами развивается, — подмигнул и вооружился листочком и карандашом. — Состоит из орбитальной станции, которая останется на орбите Марса — связь обеспечивать — и спускаемого аппарата. Коллеги собираются осуществить мягкую посадку станции — первую в историю — и при помощи орбитальной станции принимать передаваемые аппаратом с поверхности данные, — объясняя, он набросал на листочке рисунок аппарата. — Смотри, основой орбитальной станции является блок баков главной двигательной установки цилиндрических блоков…

Через полтора часа, когда я легко смог бы защитить кандидатскую еще и по «марсианским» аппаратам — в дополнение к освоенным при первой встрече «венерианским» — Егор Львович попросил:

— Чертежик сожги.

— Обязательно, — понимающе кивнул я.

— Слабым местом в ходе экспериментов шестимесячной давности была навигационная система, — начав собирать отчет в оборудованный кодовым замком дипломат, поведал он. — Новая автоматика эту проблему теоретически решила — есть все шансы, что миссия будет успешной.

— Пока до Марса не долетит радоваться нельзя — а ну как сглазим? — улыбнулся я.

— Мы же материалисты! — погрозил мне пальцем космический академик.

— Из богоспасаемой страны! — хохотнул я.

Глава 25

Попался! На «потерянный» Вовкой «Тетрис» клюнул целый лейтенант КГБ, который с завидным простодушием понес игрушку не в бюро находок, а в английское посольство. Идиота поймали на выходе, пришили государственную измену и отправили в спецзону, лес валить до конца его дней. Такие вот нынче предатели — все тяжеловесы были упомянуты в «инфобомбе», поэтому и Поляков, и Резун, и Гордиевский уже давным-давно гниют в земле. Но и то хлеб — если у человека есть склонность к предательству, рано или поздно он предаст. Ну а «Тетрис» англичане с ехидными ухмылками — «ох уж эти пытающиеся выбрать свободу совки» — вернули в тот же день, у них в посольстве «база данных» имеющих интерес патентов имеется, проверили.

Виктор Беленко — угонщик МИГ-25П — тоже в «инфобомбе» был, поэтому его аккуратно подставили и отстранили от полетов навсегда. Где он сейчас — не знаю, но явно там, где никак навредить не сможет. С такими «товарищами» и врагов не надо — предал, семью бросил, и ради чего? Чтобы в «Волмарт» иметь возможность ходить? Да, в «СССР каноничном» изъянов столько было, что, если выстроить их в рядок и забить на достижения, грустно становится до тошноты, но вот такие вещи отмачивать может только полнейший мудак.

Ну а в реальности этой, где все идет привычно здорово, семнадцатого апреля я прибыл в Москву. Задач много, и в первую очередь, конечно, браться нужно за большое: идти выбивать АЭС. В прошлый свой визит я общался с высокоранговыми функционерами, но в этот раз решил пойти к самому главному — непосредственно Министру среднего машиностроения Ефиму Павловичу Славскому.

По пути я листал папочку и делился ее содержимым с Виталиной:

— Карьера у дедушки — он, кстати, аж прошлого века выпуска, 1898 года — невероятная. Вкалывать начал в четырнадцать лет, и не на одобренных для детей необременительных должностях, а от всей души — в шахтах Донбасса. В 18 году вступил в Партию и Красную армию. Гражданскую войну провел в Первой Конной армии, после чего, очень правильно разглядев башковитого парня, его отправили учиться на инженера. Дальше были заводы и «молотки» — в 36-м за дружбу с троцкистом вылетел из Партии, но вскоре товарищи из НКВД одумались и заменили «вылет» строгим выговором — такими кадрами, конечно, в те времена разбрасывались (что очень печально, но история вообще наука грустная), но здесь обошлось. В 45-м Ефим Павлович стал заместителем наркома цветной металлургии СССР, потом — замом начальника Первого главного управления при Совете Министров СССР. Параллельно, с 47-го по 49-й был директором и главным инженером комбината №817 — тот самый «Маяк».

— Один из столпов нашего атомного щита, — выразила Вилочка «респект».

— И с тех пор темпов не сбавляет — развивает «ядерку» нашу во всех направлениях, за что Родина заслуженно одаривает его наградами, — закрыл я папочку и бросил на заднее сиденье. — Во человечище, а! Надо воевать — будет воевать. Надо учиться — будет учиться. Куда поставь — везде справится наилучшим образом. Самый, блин, настоящий Коммунист с вот-такенной заглавной «К»!

— Как в одноименном фильме, — с улыбкой кивнула Виталина.

— Именно! — хохотнул я. — Фильм замечательный — герой в нем в кои-то веки не агитка на ножках, а живой человек с железной волей и стремлением жить во имя Родины и населяющих ее людей. Кому-то из нынешней молодежи…

— Пф!

Проигнорировав фырканье вредины-Вилки, я продолжил:

—…Может показаться, что таких людей не бывает, но их ведь, блин, натурально миллионы из горнила Революции выходили! Сверхдержаву на дерьмовом человеческом материале без ограбления всего мира не выстроить — вот такие мастодонты, как Ефим Павлович потребны, — ощутил, как намокают глаза. — А потом х*уяк — европейские твари пришли, и эти миллионы лучших на планете людей полегли в первые годы войны.

— Хочешь в «Пингвин» заедем? — тихонько спросила девушка.

— Это — слезы восхищения, — улыбнулся ей я. — Осознания великого подвига предков! Они — напитывают решимостью не сбавлять обороты и укрепляют веру в нашу правоту!

— У тебя неплохо на предков равняться получается, — сделала мне очень-очень приятно девушка.

— Высшего ранга комплимент! — возрадовался я.

Притворяюсь — внутри неискоренимое чувство вины сидит: я же на все готовенькое пришел, с читами и послезнанием. А еще — внук Генерального. Ну какой из меня коммунист? Так, симулякр. Но на Виталину это выливать не стану — я же не нытик, меня утешать и жалеть не надо. Ай, долой бессмысленную рефлексию — каждую приятную секунду в этом мире отработаю в тройном размере! И так-то «дебет» уже гораздо солиднее «кредита»!

Министерство среднего машиностроения занимало средней этажности — иронично! — здание. Миновав украшенный колоннами главный вход и показав бабушке-вахтеру документы, на лифте поднялись на последний — двенадцатый — этаж. Ефим Павлович обитал в по рангу большом кабинете, где, помимо привычных картотечных шкафов, нашлась полка со стоящей на ней моделью атома.

— Прямо как в школе! — прокомментировал я. — Здравствуйте, Ефим Павлович, спасибо, что приняли — даже представить боюсь, насколько много у вас дел.

Седой, сохранивший остатки седых волос, обладающий добродушным на вид лицом дедушка в очках с улыбкой поднялся из-за здоровенного стола и протянул мне руку:

— Здравствуй, Сергей. Ты же не просто так пришел, а по делу, значит можно и послушать. Здравствуйте, барышня, — пожал ручку Виталине. — Очарован!

— Спасибо, Ефим Павлович, — поблагодарила девушка.

— Ну-с, присаживайтесь, — указал на стулья для посетителей и вернулся в кресло, взяв со стола ручку и перелистнув толстенный блокнот на чистый лист.

Пока он выводил: «С. А., 13.15 17.04.1971», я кратко изложил цель визита:

— Мы с академиком Егором Львовичем Дерябиным космическую программу затеяли.

Подняв взгляд от блокнотика, Ефим Павлович кивнул — продолжай.

— И наткнулись на дефицит плутония.

— Больше дать не можем, — пожал он плечами. — Плутоний всем нужен, а ваша программа, уж прости, приоритетным направлением не является.

— Я понимаю, Ефим Павлович, — улыбнулся я. — Я по другому вопросу пришел — хочу построить на Дальнем Востоке АЭС, которая будет давать плутоний — и нам, и более приоритетным направлениям.

— Неужто сам собрался? — с улыбкой стебанул он меня и не глядя начертал в блокноте «Дальний Восток. АЭС. Плутоний-238».

— А хоть бы и сам! — вскинул я подбородок. — Котлован выкопаю, цемент замешаю — году к восьмидесятому фундамент будет готов. А по ночам физику изучать буду — реактор самому построить трудно, но буду стараться изо всех сил.

— Молодец! — одобрил мою решимость Ефим Павлович. — Половину миллиарда за четыре года потянешь?

— Потяну!

Кивнув, министр перевернул страничку блокнота, написал на чистом листочке: «Выдай юноше АЭС», расписался, вырвал и вручил мне со словами:

— Иди в 908-й кабинет. Еще чем-нибудь помочь могу?

— Пока нет, — покачал я головой, приняв листочек. — Спасибо вам большое, Ефим Павлович.

— Не за что, — отмахнулся он. — До свидания.

— До свидания.

Когда лифт вез нас на девятый этаж, я спросил Виталину:

— Может сразу надо было к нему идти?

— Может, — хохотнула она. — Представь — ты же с самого начала сразу к самым главным за помощью ходишь, а тут — к заместителю заместителя.

— Такие люди не обижаются, — покачал я головой. — Тем более — на подростков.

— Обида здесь не при чем, — с улыбкой пояснила Виталина. — Вывод товарищи атомщики сделали другой: если к главному не пошел — значит не сильно-то и нужно, а значит ресурсы можно приберечь для более приоритетных направлений.

— Понимаю, — вздохнул я.

Сложная штука эта физика.

* * *

Прихватив с собой дядей Сашу, Женю и привычного Семена — первые двое москвичи, а Виталина осталась в «Потемкинской деревне», где мы ночевали после посещения Министерства среднего машиностроения — я добрался до здания Государственного комитета Совета министров СССР по кинематографии и зашел внутрь.

— Здравствуйте, — поздоровался с бабушкой-вахтершей. — Вы не подскажите, где здесь наградами полюбоваться можно?

— Здравствуйте, — поздоровалась она в ответ. — На «Оскар» пришел посмотреть?

— В том числе, — улыбнулся я.

— Это на второй этаж, в выставочный зал, — ответила она. — По лестнице поднимешься, сразу направо — там не пропустишь, табличка висит.

— Спасибо, — поблагодарил я и повел дядей к лестнице.

Поднимаясь по ней, приветливо здоровался с идущими навстречу функционерами — кое с кем даже шапочно знаком. Здание у Госкино маленькое, поэтому до цели в виде двустворчатой деревянной двери с табличкой «Выставочный зал» добрались быстро. Открываем, заходим. Жесть народу — человек тридцать столпилось у застекленного шкафа. Ух накурено-то! Окно открывать не пробовали?

— Проход, товарищи, — попросил я КГБшников.

Дяди Женя и Саша начали аккуратно расталкивать функционеров. Внимание эта процедура, очевидно, привлекает.

— Извините, товарищи! — виновато улыбнулся я, продолжая движение. — И здравствуйте. Такая высокая награда — настоящий триумф отечественного кино! От лица Советской молодежи благодарю всех за усердный труд во имя воспитания Советского человека! Ура, товарищи!

Пока озадаченные функционеры на чистых рефлексах подхватили и начали скандировать «Ура!», я добрался до цели. Три полочки — на первой и второй снизу — награды европейские, они же находятся в других шкафах. Промытые антисоветчиками граждане из моего времени считают, что СССР — воистину окруженный Занавесом Мордор, но кинонаград у Родины реально много. На третей полке — два «Оскара», один из них, полученный Сергеем Фёдоровичем Бондарчуком, меня не интересует, а вот второй — очень даже.

— Дядь Жень.

КГБшник достал из внутреннего кармана плаща очень предусмотрительно заготовленную мной, полностью идентичную оригиналу, реплику статуэтки.

— Дядь Семен.

Товарищ майор — очень хорошо рядом с Сережей кадры повышаются — достал из кармана брюк отмычку и принялся вскрывать замок.

— Сергей, а что здесь, собственно, происходит? — пришел в себя один из функционеров.

— Происходит восстановление социалистической справедливости, — честно ответил я.

Замок щелкнул, и я открыл дверцы шкафа.

— Сергей, мы понимаем, что фильм был снят по твоему сценарию, но…

— Но мне статуэтка не нужна, товарищ, — перебил я его, взяв с полки «Оскар» и заменив его репликой. — По традиции награда за «лучший иностранный фильм» вручается режиссеру. С Сергеем Федоровичем разбирайтесь сами, но товарищ Меньшов проделал потрясающую для вчерашнего студента работу. Отбирать у него заслуженную награду — несправедливо и бесчеловечно.

Спрятав «Оскара» во внутренний карман дяди Жени, я аккуратно закрыл дверцы шкафа.

— Дядь Сём.

КГБшник при помощи отмычки закрыл шкаф обратно.

— Это — моя личная инициатива, — заявил я на прощание. — И я готов ответить за нее по всей социалистической справедливости. То есть — никак, потому что я целиком и полностью в этой ситуации прав. Расступитесь, товарищи, иначе придется пачкать моими грязными сапогами ваши замечательные импортные ботинки.

Лучше резиновых сапог для наших широт по весне обуви не сыщешь!

Функционеры расступились, из дальних рядов пара товарищей ломанулась в двери. Начальству жаловаться.

Председатель Госкино, Алексей Владимирович Романов, догнал нас у главного входа. Совестно немного — он седьмой десяток разменял, а приходится за мной бегать.

— Сергей, что случилось? — правильно сформулировал он вопрос.

Неправильно — это когда «что ты себе позволяешь»? Даже немного грустно, что такой формулировки я не слышал уже очень давно.

— Здравствуйте, Алексей Владимирович. «Москва слезам не верит» снималась без участия Комитета, сценарий согласовывала Екатерина Алексеевна. Я бы понял, если бы статуэтку забрали на «Мосфильм» — они ведь мощности предоставляли, но лишать очень талантливого молодого режиссера настолько важного приза ради того, чтобы на статуэтку любовались ваши сотрудники я считаю несправедливым, при всем уважении к работникам Комитета. Все они, и вы в том числе — замечательные, преданные Советской культуре, высокопрофессиональные товарищи. Извините за беспокойство, Алексей Викторович. До свидания.

— До свидания, — сипло отвесил он нам в спину.

— Жалко деда, — поделился чувствами дядя Женя. — Инфаркта бы от такой физкультуры не получил.

— Да он Брежневу и Юрию Владимировичу лично кино показывал, — успокоил напарника дядя Саша. — Была бы склонность к инфаркту — до таких лет бы не дожил.

— Я тоже так считаю, — хохотнул я.

Погрузившись в машину, направились к расположенному в Сокольниках неприметному кафе «Борька-обжорка», которое пользуется любовью пенсионеров за пятидесятипроцентную скидку по предъявлению пенсионного удостоверения. В целом — одна из самых вялых «моих» точек общепита, но такие тоже должны быть — в «Потёмкиных» теперь даже в вип-зале не спрячешься: эта франшиза нынче самая популярная, и новорожденный класс Советских охотниц на богатых мужиков лишь презрительно фыркает на приглашения пожилых кооператоров посидеть в старой-доброй «Праге». «Это же клоповник для совков, папик, ну ты чего?».

В кафешке нашлись двое лакомящихся пирогом-сметанником (с учетом скидки — пятьдесят копеек за шестьсот граммов вкуснятины) под душистый китайский чай (две копейки чашка, шесть — литровый чайничек) бабушек лет семидесяти.

— А я ему и говорю — у нового БХСС, или как там оно щас называется, не забалуешь: каждый день кого-то за налоги сажают, а он мне «не боись, теть Клав, я аккуратно»… — рассказывала обладательница вязанного коричневого свитера и черной юбки своей одетой в белую блузку и серую юбку подруге.

Увидев меня, осеклась, и обе расплылись в приветливой улыбке:

— Ой, Сереженька! Здравствуй, хороший, а ты чего здесь? Садись, чаю попьем. И вы тоже, товарищ, садитесь, — это для дяди Семена. — Сметанник здесь хороший, мы с Зиной каждую неделю приходим.

«Осеклась» не потому, что я такой страшный и сейчас начну карать кого-то за налоги (что очень хочется на самом деле — ишь че удумал, «аккуратно» он), а потому что не найдется в стране бабушки, которая такого хорошего мальчика не любит.

— Здравствуйте, товарищи дамы, — я приложился к пожилым, распухшим и затвердевшим от многолетнего труда, ручкам. — С радостью! — уселся к ним за столик. — Только я с товарищем здесь встретиться хотел, поэтому, извините, недолго. Это Семен Иванович, он из «Девятки», меня бережет.

Дядя Семен сел рядом, мы познакомились с дамами, подошла официантка, и я «уговорился» на пустые кружки — очень бабушки меня угостить хотят. Они налили нам чай, отрезали по кусочку пирога и расстроились, потому что дядя Семен достал из внутреннего кармана коробочку с колбами и лакмусовыми бумажками, принявшись проверять и то, и другое.

— Простите, Зинаида Игоревна, Зоя Алексеевна, я совершенно уверен, что вы меня травить не собираетесь, но вы же сами знаете, насколько меня капиталисты ненавидят — вот, даже перекусить как человек не могу, все проверять приходится. У Семена Ивановича работа такая, и, если я буду мешать, ему попадет.

Бабушки заверили, что все понимают, и Зоя Алексеевна спросила:

— А какого товарища ждешь, если не секрет?

— Не секрет, — улыбнулся я. — Владимира Валентиновича Меньшова, он «Москву слезам не верит» снимал. Смотрели?

Бабушки смотрели и им очень понравилось, поэтому я «уговорился» при появлении режиссера остаться за их столиком. Далее, под ожидаемо оказавшийся «чистым» сметанник и не менее «чистый» чай поговорили о жизни: старушки новые экономические реалии одобряют, потому что пенсии повышаются, криминал — давится, а жить стало лучше и веселее. Приятно такое слушать! Поговорили и о новом канале — шоу «Жди меня» трогает дам до слёз.

А вот и Владимир Валентинович, молодой и еще совсем не лысый. Натурально секс-символ! Компания в виде пенсионерок его не смутила, он с улыбкой отвесил дамам пару комплиментов и предложил угостить нас всех еще одним сметанником — старый-то кончился. Когда официантка, записав заказ, ушла, я выставил на стол «Оскара»:

— Добыл! Владейте, Владимир, по праву ваш.

Товарищ Меньшов с загоревшимися глазами цапнул награду:

— Как?

— А это чего? — спросила Зоя Алексеевна. — Приз какой-то?

— Ты чего? Это ж «Оскар», главная киношная награда, — авторитетно пояснила Зинаида Игоревна.

— Представляете, Владимир Валентинович за «Москву» «Оскар» выиграл, в номинации «лучший иностранный фильм», — заодно отвечая режиссеру, доверительным шепотом поведал я бабушкам. — На Родину вернулся, а у него козлы из Госкино застуженную награду отобрали, у себя в здании в сейф заперли, чтобы самим смотреть, а другим — не давать. А Владимиру Валентиновичу говорят — это чтобы не зазнался. Представляете, какая несправедливость?

— Да ты что⁈ — поразились дамы. — Вот же ж суки!

Меньшов сдавленно хрюкнул.

— Самые настоящие! — поддакнул я. — А мы с дядей Семеном сегодня ночью аккуратненько в окно взлезли, он сейфы взламывать умеет — из КГБ же, их там учат — и статуэтку сперли, подменив копией — чтобы тревогу никто не поднял. Только вы не говорите никому, хорошо?

Бабушки сделали «вот те крест» и засобирались домой, рассеянно с нами попрощавшись и забыв оплатить счет.

— К вечеру вся Москва гудеть будет, — хохотнул Владимир Валентинович.

— Ага! — радостно подтвердил я. — Так мифы и создаются. Вы теперь и так кумир миллионов, а будете еще и мученик. Но нужно, извините, отработать с пользой для всех нас: на Дальнем Востоке у меня один фильм снять — комедию сельскую, а во втором — в главной роли молодого энергичного председателя колхоза сняться. Договор? — протянул хорошему режиссеру и настоящему человеку руку.

— Договор! — с улыбкой пожал он.

Глава 26

Бабушка-зенитчица, которая в свое время помогла мне залегендировать «А зори здесь тихие», живет почти в центре, в новенькой «Брежневке». Я здесь не при чем — квартиру получила еще пять лет назад, вместе со званием Героя Соцтруда. По образованию она учительница биологии, и ныне заведует Районо — это уже я постарался. О Евгении Викторовне я все это время не забывал — присылал книжки и пластинки с благодарственными подписями, намекал функционерам из Министерства образования, что вот есть такая хорошая дама-фронтовик с безупречным послужным списком, тесно ей в завучах школьных ходить. Ну а теперь настало время зайти в гости. Для этого нужны: первое — букет хризантем, второе — торт «Московское суфле», и третье — очень возмущенная, одетая в юбочный костюм собственного изготовления, мама. Тоже не с пустыми руками — платье, сумочку и туфельки подарит: по телефону размеры уточнила, так что подойдет. Мужу Евгении Викторовны — новый костюм. Тут уже не свое производство, а импорт.

Поднявшись на лифте, временно попрощались с остающимся в подъезде дядей Семеном и позвонили в звонок.

— Дай поправлю, — мама поправила мне галстук.

У меня-то руки подарками заняты.

— Да и так ровно висит — я эти костюмы без продыху ношу! — чисто ради традиции возмутился я.

— Я — модельер, мне виднее! — с улыбкой придавила она меня авторитетом.

Дверь открылась, и мы увидели одетую в серое платье и собравшую волосы в классический бублик Евгению Викторовну.

— Здравствуйте, Евгения Викторовна! — первой поздоровалась мама.

— Здравствуйте, — поздоровался и я.

— Здравствуйте-здравствуйте, — с улыбкой поздоровалась хозяйка. — Очень рада, проходите.

Мы прошли, оказавшись в прихожей-коридоре. Слева — двери в раздельный санузел, прямо перед нами проход на кухню. Правее — оснащенный дверью проход в зал. Дальняя часть коридора ведет в спальню. В воздухе вкусно пахнет жаренными котлетками.

Из кухни выглянул сохранивший черный цвет волос, гладковыбритый подтянутый дедушка в синей рубахе с коротким рукавом и брюках. Поздоровались-познакомились: муж Евгении Викторовны, маме можно называть его «просто Валера», а мне — «дядя Валера». Даже непривычно как-то «дядя» применять не к сотрудникам Комитета!

После процедуры знакомства вручили подарки. Торт и цветы были приняты хорошо, а вот от шмоток хозяева некоторое время отнекивались, а мы с мамой с удовольствием их уговаривали. Когда и этот ритуал закончился, решили оставить примерку на потом, помыли руки в ванной и прошли на кухню. Новенький кооперативный гарнитур — в наличии. Стол и стулья производства ГДР, но такое почти приравнивается к отечественному производству. На стене — круглые часы, обои — в цветочек, свет, помимо окна, обеспечивается упакованной в белый плафон лампочкой. Словом — самая обычная по этим временам кухня.

Когда картошечка с котлетами и салат из яиц, лука, кукурузы и колбасы были съедены, освободившееся на столе место заняли торт и чай. Параллельно дамы разговаривали о детях — у Евгении Викторовны и дяди Валеры их четверо, двое распределились в Сибирь, один — в бывший Узбекистан, который теперь входит в состав Среднеазиатского округа, и последний сейчас в Москве, аспирант-геолог. Надо будет папочку и характеристики на него попросить, если толковый — к себе распределю, у нас там работы непочатый край.

Когда дамы обменялись подробностями жизни потомства, настало время выкатывать предложение.

— А у нас проблема есть, — начал я издалека. — Ехал я как-то по совхозу, а там ученики вместо физкультуры у директрисы на личном участке пашут, представляете?

— Какой кошмар! — по достоинству оценила злоупотребление Евгения Викторовна.

— В шею гнать! — припечатал дядя Валера.

— Выгнали, — кивнул я. — И проверку провели — такая практика существует уже очень давно, почти по всему краю и дальше — по стране. Все об этом, как оказалось, знали, но Районо на это плевать — они все время от времени в ресторанах кутили, подарки дарили друг другу. Тридцать два человека с «волчьим билетом» выгнали, десять условный срок. Выписали молодых специалистов, но гарантии, что они в схему не встроятся, нет. Евгения Викторовна, вы — замечательный, заслуженный педагог и честный человек. Предлагаю вам в город Хрущевск переехать, на такую же, как сейчас должность с расширением жилплощади до трех комнат — вам ведь кабинет нужен. Эта квартира за вами сохранится, вернетесь, когда захотите. Понимаю, что из Москвы уезжать не больно-то хочется, но мне на таком ответственном направлении без надежного человека никак.

Евгения Викторовна растерялась, а дядя Валера посоветовал:

— Соглашайся, Женя.

— А ты? — спросила она мужа.

— А я, понятное дело, за тобой, как муж декабристки, — хохотнул он. — Мне какая разница — здесь на пенсии куковать или там. Рыбалка в ваших краях хорошая? — спросил меня.

— Амур, рыболовецкие пруды, речки, озера и даже Тихий океан рядом, — с улыбкой перечислил я. — Хотите — через границу вас порыбачить отправим, в Корею или Китай.

— А у тебя, Сережа, откуда такие полномочия — и кадры, и через границу? — осторожно спросила Евгения Викторовна.

Хохотнув, я ответил:

— Вы — первая, кто мне за этот год такой вопрос задал, представляете? Я же, извините, внук, — указал пальцем наверх. — А у нас тут азиатчина со всеми вытекающими — есть хан, есть его внук в моем лице. Автоматически приравниваюсь к младшему соправителю.

Хозяева грохнули.

— Можно мне подумать? — спросила Евгения Викторовна. — Очень неожиданно это все.

— Конечно! — кивнул я. — Лето скоро, каникулы — до августа можете думать. Если откажетесь — я на вас ни капельки не обижусь, потому что вы мне путевку в жизнь дали, и я этого никогда не забуду.

Допив чай, мы с мамой воссоединились с дядей Семеном и поехали в Кремлевский концертный зал — концерт Первомайский записывать. Послезавтра туда же надо, на запись Девятимайского. Придется остаться и на мероприятия — на Первомай пройдусь со всеми, а на День Победы посижу на трибуне, обещались товарищи Ким и Бяо прибыть, вот рядом с ними меня и посадят — чего скромничать? Заслужил — это уже все соотечественники от мала до велика поняли.

* * *

После записи дед Юра повел нас с мамой и дедом Пашей — тоже на концерт посидеть приехал — перекусить в кремлевскую столовую. Официальных приемов на сегодня не назначено, поэтому работает главный общепит страны в стандартном режиме шикарного ресторана для избранных. Посуда обычная, фарфоровая, скатерти — белые. Во время торжественных обжираловок это все заменяется украшенными гербами аналогами, что, на мой взгляд, нафиг не нужная суета и колхозанство, но меня не спрашивали.

Не спеша поглощая щи из кислой капусты с курочкой, деда Юра рассказывал про космическую станцию «Салют-1»:

— Хотели к Дню Космонавтики запуск подгадать, но ученая братия запретила — со шлюзом какие-то проблемы. И модули стыковочные — экипаж перевозить — не вполне готовы: существует риск на обратном пути угробить всех космонавтов. Ну их, эти гонки, — отпил компотика.

— Спешка хороша только при ловле блох, — поддержал начальника дед Паша, проглотив очередную ложку супа-харчо с говядиной.

— Страшно и обидно, если на «обратном пути», — поделилась мама, которая выбрала суп с лапшой и индейкой.

Макающий в бульон гренку я промолчал — к правильным решениям добавлять нечего.

— Теперь придется народу объяснить, почему от «космической гонки» мы перешли к планомерному освоению этого самого космоса, — толсто намекнул Андропов.

Выпив остатки бульона через край тарелки, я издал довольный вздох и пообещал:

— В лучшем виде сделаем, Царь-батюшка.

Мама хихикнула, дед Паша отвесил едва ощутимый подзатыльник, снабдив советом:

— Не юродствуй, у стен уши есть.

— Потребуется специально подпущенный академик, который расскажет о неудачах венерианской программы, — выкатил я конкретику. — Посыл: если бы не торопились, не пришлось бы столько аппаратов сжигать. Посыл второй: финансирование, вслед за американцами, не режется, но расходуется более бережно.

— Распоряжусь, — пообещал дед.

— И хватит замалчивать проблемы, — добавил я. — Космос — штука сложная, это все давным-давно поняли, а выпячивание побед однажды приведет к фрустрации от несоответствия демонстративной легкости и обилия неудач.

— Распоряжусь, — кивнул дед и на это.

На второе я выбрал антрекот с пюре, мама — котлету из индейки под гречку, дед Паша — бифштекс с гарниром в виде зеленого горошка, а Андропов — вареники с творогом.

— Французы деньги с Наполеоном из обращения вывели, — поделился новостью дед.

— Стремительно деградируют, — оценил я успехи президента Помпиду.

— Глобализируются-европеизируются, — кивнул дед Паша.

— Уроды, — припечатала мама. — Так все хорошо шло, дружили, а теперь это Помпиду вылезло.

Мы с мужиками хохотнули.

— В Гаити президент новый, — сменил тему дед Юра. — Молодой, энергичный, девятнадцатилетний. Рекорд!

— Предлагаю перенять передовой гаитянский опыт и перебить рекорд при помощи меня! — подсуетился я.

— Успеешь еще, — хрюкнув, отмахнулся Андропов. — К командировкам морально готов? Товарищи по Соцблоку дуются, гастролей просят, хотя бы ограниченных — по столицам.

Мама грустно вздохнула, но влезать не стала — всё понимает.

— Не раньше осени, — покачал я головой. — У меня съемки всё лето, параллельно с отдыхом в «Орленке» с Нарухитой и личной свадьбой.

— Совсем большой стал, — умилилась «свадьбе» родительница.

Они с Виталиной платье свадебное уже потихоньку шить начали — бабушка Эмма нашептала, по очень большому секрету.

— Но а так-то съездить не против, — пожал я плечами. — Олю с собой возьму, на правах опытной гастролерши по союзным странам.

— Возьми, — одобрил дед Юра.

Доев, попрощались, и мы с дедом Пашей и мамой отбыли в родной совхоз.

Утром на позицию водителя вернулась Виталина, и мы поехали в Москву, продолжать вершить великие и не очень дела. Радио от музыки перешло к новостям:

— В ходе весеннего наступления, состоящего из трех наступательных операций: Тэйнгуенской, Хюэ-Данангской и «Хо Ши Мин», северовьетнамской армии удалось разгромить лишенных поддержки капиталистов коллаборантов. Большая часть территории Южного Вьетнама, включая столицу — Сайгон — была занята Вьетнамской народной армией. Многолетняя кровавая война наконец-то закончилась! Ура, товарищи!

— Ура! — охотно гаркнул я. — Во деды, а — такая новость, а они — ни слова.

— Профессиональная деформация, — хихикнула Вилочка.

— Ставленник капиталистов, так называемый президент Нгуен Ван Тхиу, сбежал на Тайвань, прибежище китайских националистов, как только товарищи из Народной армии смогли пробиться к Сайгону. Очередная демонстрация трусости империалистических марионеток. Вместе с ним были эвакуированы остатки американского персонала. Огромное количество коллаборантов и предателей цеплялись за эвакуирующие американцев вертолеты, до последнего надеясь, что империалисты снизойдут до их спасения. Надежды оказались тщетными: предатели никому не нужны, и американцы открыли по ним огонь. Двадцать шестого апреля северовьетнамский танк Т-54, произведенный в СССР и переданный вьетнамским товарищам для помощи в защите от агрессивных империалистов, протаранил ворота резиденции президентов Южного Вьетнама и встал на лужайке перед дворцом. Брошенному заокеанскими хозяевами марионеточному правительству хватило остатков совести подписать капитуляцию. О ней было объявлено по радио и системам гражданского оповещения. Через час последние коллаборанты сложили оружие.

— Жесть там сейчас плохо, — вздохнул я. — Сначала чистки, потом — партизан, бандитов и сумасшедших давить, дальше миллионы мин и неразорвавшихся снарядов обезвреживать, а самое гнусное — напитываться дефолиантами. Поколениями бедолаги мутантов рожать будут. Какие же пиндосы суки, зла не хватает. В прошлом году, помнишь, пентагоновский х*есос хуцпы поддал, мол, эти проклятые русские изобрели танковую броню, которую обычными НАТОвскими снарядами не пробить, нужно что-то покруче разрабатывать. Варианта два: либо вольфрам — он дорогущий, и его из недоступного пиндосам Китая надо завозить, либо обедненный уран. Вот из него сейчас снаряды клепают — этого дерьма за время работы атомной промышленности тысячи тонн накопилось, и девать его в целом некуда. Раз «некуда», значит дешевый. Экономически целесообразно не закапывать его в могильники, а использовать для производства бронебойных снарядов. Им-то че: не у Белого дома же ими стрелять будут. Провокация заодно — давай, коммуняка, сделай так же, а мы потом по всему миру про это визжать начнем: вот какие плохие совки, атомными бомбами из танка стрелять готовятся.

— Та еще рационализация, — оценила Виталина.

— Та еще, — подтвердил я. — Надо будет передачку про это как домой вернемся записать, французским здравомыслящим силам понравится — их Министерство обороны такой же херней занимается, подмахивает хозяину.

А где-то там, в Камбодже, продолжает кипеть гражданская война. Американцы на регион решили забить, а без их помощи «красные кхмеры» поставят раком всю страну. Это не проблема — Пол Пот пару месяцев назад не смог пережить покушение (ЦРУ организовало, какие тут могут быть сомнения⁈), и новый тамошний социалистический лидер Ху Юн гораздо более здравомыслящий — как по личным качествам, так и благодаря «внешнему контролю» с нашей стороны. Нам строители гор из черепов в союзники не нужны — мы, вообще-то, силы добра, а каждый дегенерат уровня Пол Пота наносит всему красному «движу» чудовищную репутационную оплеуху.

Существует мнение, что камбоджийским товарищам нужно помочь — у товарища Бяо руки чешутся опробовать свою могучую армию в деле, а вьетнамские войска сейчас на страшном моральном подъеме. Пока обсуждается, но, полагаю, скоро «введут» как положено, получив еще одно радующее душу красное пятно на карте мира. Ну а дальше все вместе будем дружить, торговать и развиваться назло врагам и на радость Сереже.

Продолжающее тарахтеть радио тем временем порадовало еще одной новостью:

— Группа Советских астрономов под руководством Романа Ильича Киладзе, три месяца назад теоретически предсказавшая наличие естественного спутника у Плутона, подтвердила эту теорию практическим методом. В этом им помогли снимки, сделанные экспериментальной обсерваторией, специализирующейся на изучении дальних уголков Солнечной системы. Открытое небесное тело получило имя «Харон», в соответствии со сложившейся традицией нарекать объекты Солнечной системы в честь героев Древнегреческих мифов. Харон — это…

Пока диктор просвещал народ экскурсом в античную мифологию, я поделился радостью с Виталиной:

— Обсерватория на фондовские деньги построена. Роман Ильич в нашей программе нынче трудится, я его еле выпросил. А смысл ему в Грузии учительствовать? Педагогов-астрономов хватает, лучше пусть сто процентов времени нашей программе помогает. Страшной силы умище, универсальную формулу для определения длительности суток на дальних планетах вывел, массу Плутона математически определил, толщину колец Сатурна рассчитал фотометрическим методом — и это все еще до нашего с Егором Львовичем вмешательства. Государственную премию в том году по совокупности заслуг получил, а вот Харон уже на Ленинскую тянет.

— Я горжусь тобой, Сережа, — выдала позитивное подкрепление Виталина.

На этой двухэтажной типовой конторе в двух километрах от Красной площади таблички пока нет, но она давно заготовлена. Перед входом меня ожидало сорок человек персонала — бывшие студенты-художники, журналисты и поэты, решившие не ваять соцреализм (хотя и он в их портфолио имеется — без соцреализма в наши времена диплома не получить), а укреплять личное благополучие. Никакого осуждения — дело будем делать нужное и высокодоходное.

Выбравшись из машины, я прошелся через толпу, не забыв пожать всем руки, и остановился на крылечке.

— Великий день, товарищи! — начал толкать речь. — Сегодня утром ЦК приняло закон «о рекламе», а значит мы наконец-то можем начать работать по-настоящему! — обернувшись к открытой двери, дал отмашку. — Выноси!

Директор и замдиректора вынесли симпатичную табличку, на которой стильным шрифтом было выведено: «Рекламное агентство „Двигатель торговли“».

Народ похлопал.

— Начиная со следующего месяца наше агентство переходит с твердого двухсотрублевого оклада на новую тарифную сетку: минимальный размер оплаты труда плюс тридцать процентов от заказа. Расстраиваться по этому поводу не стоит: весь сегодняшний день нанятые мной товарищи будут расклеивать по всей Москве объявления с адресом и телефоном нашего агентства, аналогов которому пока нет. Советский кооператор очень хочет, чтобы о его товарах и услугах знало как можно больше людей, и мы охотно в этом стремлении его поддержим. Отныне все зависит от вас, товарищи: готовьтесь принимать клиентов, рисуйте плакаты, разрабатывайте шрифты, организуйте направленные на продвижение Советских товаров мероприятия, и будете кататься как сыр в масле.

Далее мы дружно повесили табличку, и я вернулся в машину.

— Они же глотки друг другу за заказы грызть будут, — заметила Виталина.

— Будут! — подтвердил я. — Но маркетинг штука максимально людоедская, и без естественного отбора в ней никак.

Глава 27

— А Ленин всех погнал на Первомай… — напевая себе под нос, я надел джинсы. — И сам пошел на Первомай… — надел черную футболку с принтом в виде одетой в комиссарскую форму лолеобразной анимедевочкой, с решительной мордашкой вытянувшей перед собой катану вперед и вверх. — А там он взял бревно, взял бревно… — надел джинсовку, на спине которой был вышит профиль Ильича. — И поволок! И поволок! — продемонстрировал дарованный «выросшими» и старательно тренируемыми голосовыми связками харш-вокал.

Одевшая скромный юбочный костюмчик Виталина рассмеялась и обняла меня со спины. Глядя в наше отражение в большом зеркале на двери шкафа, заметила:

— Смотри, мы уже одного роста.

— Но по-прежнему шикарно смотримся вместе, — улыбнулся я ее отражению.

Обернувшись, поцеловал любимый столовый прибор, и мы пошли грузиться в машину. На выходе из дома дядя Дима вручил папочку.

— Не едь пока, — попросил я, забравшись на переднее сиденье и развязав тесемки.

— Мог бы и до вечера подождать, — заметила Виталина, заглушив заведенный было двигатель.

— Если тут плохое, это вытряхнет из головы Первомай, — пояснил я. — А если прочитаю вечером…

— Будешь всю ночь плакать? — иронично спросила Виталина.

— Спрятавшись в шкафу от злого мира, — гоготнул я. — Лист первый — вежливое недоумение товарища Цвигуна по поводу переименования одной из совхозных улиц.

Виталина мелодично рассмеялась. И чем им не нравится «Улица Политбюро»? Ладно, вечером в гости схожу, расскажу про «глубокую ироничность». На данный момент в составе Политбюро пятнадцать человек — недавно расширили, «добрали» бывших глав бывших республик — пряник так сказать. Меня такая практика расстраивает — чем больше народу обсуждает критически важные для страны решения, тем меньше скорость реагирования на вызовы. Ай, ладно, все равно все решает большая четверка: дед, Громыко, Косыгин, Гречко. Остальные так, симулякр. На нашей улице живут девять из пятнадцати — чем не повод переименовать?

— Далее привычная выдержка рассуждений Советских деятелей культуры о Сереже Ткачеве. Листочек второй, стенограмма экстренного собрания деятелей Госкино.

— Ну-ка, — устроилась поудобнее Вилочка.

— К. Г.: «Алексей Владимирович, ну как же так? Мы — один из главных органов Советской культуры, а получается проходной двор: приходи, кто хочешь, бери, что хочешь!».

— В. И.: «Товарищ Г… вы преувеличиваете — это не прецедент, а инцидент. Кроме того, нельзя забывать, что „внучек“ используется Генеральным для передачи сигналов. Как он там говорил? „С Сергеем Федоровичем решите сами“?».

— А. Р… Алексей Романович, видимо, председатель: «И нам нужно что-то решить, товарищи. Прежде всего я бы попросил всех воздержаться от уничижительного „внучек“, молодой человек, между прочим, неоднократно жизнью рисковал за наше общее дело. Нельзя забывать, что „Госкино“ в первую очередь призвано способствовать делу строительства коммунизма, а значит личные обиды и личное мнение нужно оставлять за порогом». Сразу видно опытного Советского деятеля! — хохотнул я. — Знает за КГБ и прослушку, перестраховывается.

— Или говорит то, что действительно думает, — поспорила Виталина.

— Было бы замечательно, — кивнул я. — Я тут который год жопу рву, улучшаю окружающую действительность, а пожилая х*ита, которая всю жизнь страниц пятьдесят текста другой пожилой х*ите пересказывает и коньяк кому надо заносит меня «внучком» погоняет. Несправедливо.

— Читай дальше, — велела девушка.

— Есть, товарищ майор, — охотно подчинился я. — Опущу, с твоего позволения, пять следующих строчек, в которых функционеры поддерживают распоряжение начальства. Далее: Ю. Д.: «Алексей Владимирович, а что Сергей сказал вам перед уходом?».

— А. В.: «Высоко оценил наши с вами профессиональные умения и намекнул, что мы с вами, товарищи, сами кино не снимаем, выполняя экономические и цензорные функции». Далее три с половиной минуты тишины, которую прерывает К. Г.: «Товарищи, позволю себе выразить личное мнение: Сергей совершенно прав! Да-да, не удивляйтесь — разве мы с вами пишем сценарии? Строим декорации? Играем роли? Выстраиваем свет?».

— В. И.: «Мы вас поняли, товарищ Г… Я с вами согласен — наш Комитет управляет экономической составляющей кинопроизводства. С точки зрения материализма — выполняем крайне важную, почетную, и даже, я не побоюсь этого слова — системообразующую роль! Без нас Советского кино не будет, но верно и другое — без наших замечательных деятелей культуры наша деятельность бессмысленна!».

— Б. К.: «Что было раньше — курица или яйцо?».

— К. Г.: «Не ёрничайте, товарищ К…! Товарищ И… говорит о серьезнейших вещах! И я с ним согласен — мы с вами, товарищи, всего лишь скромные пролетарии от кинематографа. А наши деятели культуры, извините, порой ведут себя как дети: капризничают, плачут, истерят и банально спиваются! Если для осознания собственной состоятельности им так важно видеть зарубежные награды в своих квартирах, значит мы должны обеспечить им такую возможность».

— А. Р.: «Выношу инициативу товарища Г… на голосование. Один воздержавшийся, принято большинством голосов. Предлагаю выслушать воздержавшегося товарища Л…».

— А. Л.: «Инициативу товарища Г… я считаю в целом правильной, но искусство, как известно, должно принадлежать народу. Международные награды являют собой оценку нашими союзниками и врагами заслуг нашего кинематографа перед всем человечеством. Если народ будет иметь возможность посмотреть на эти награды, он будет испытывать совершенно справедливую гордость за страну. Прежде чем отдать оригиналы наград нашим киноделам, предлагаю изготовить точные реплики, снабдив каждую развернутым описанием, и выставить их в доступном для посещения гражданами и иностранными туристами помещении.»

— А. Р.: «Выношу предложение товарища Л… на голосование. Принято большинством голосов. Товарищ З… почему вы воздержались?».

— Л. З.: «Предложение товарища Л… я полностью поддерживаю, но считаю недостаточным. Наша страна огромна, и не у всех будет возможность посетить Москву для ознакомления с наградами. Предлагаю увеличить количество реплик и создать специальную группу, которая будет возить экспозицию по городам, колхозам и совхозам, демонстрируя гражданам Советского Союза мощь их кинематографа, так сказать, на местах».

— А. Р.: «Выношу предложение товарища З… на голосование. Принято единогласно. Предлагаю назначить товарищей Л… и З… ответственными за практическое…»

— Л. З.: «Самоотвод!».

— А. Р.: «Причина?».

— Л. З.: «Я в отпуск завтра ухожу, Алексей Владимирович! Четыре года верой и правдой, не щадя себя! Да от меня жена уйдет — я ей море обещал!».

— А. Р.: «Предлагаю проявить понимание и отпустить товарища З… в заслуженный отпуск. Кто, так сказать, подхватит выпавшее?».

— Б. К.: «Предлагаю назначить добровольцем товарища У… — он ездит на море каждый год».

— С. У.: «В полном соответствии с трудовым договором!».

— Б. К.: «Я никоим образом не хотел укорить вас, товарищ У… Просто как так получается, что мы с товарищами регулярно жертвуем личным отпуском ради служения великой Советской культуре, а вы — нет?».

— С. У.: «Вы обвиняете меня в тунеядстве, товарищ К…?»

— Б. К.: «Предлагаю вам доказать делом преданность нашему общему делу, товарищ У…».

— А. Р.: «Предлагаю назначить товарища У… ответственным за организацию экспозиций в единственном лице. Товарищ З… тоже давно не был в отпуске. Вы не против, товарищ З?..»

— Л. З.: «Не против».

— А. Р.: «Выношу на голосование. Единогласно!».

— С. У.: «Товарищи, но ведь для организации выставки нужны фонды! Нужно здание, нужны сотрудники и ювелиры для изготовления реплик. Наш бюджет на этот год уже расписан. Я с удовольствием внесу сколько могу личных средств — всю тысячу четыреста рублей с моей сберкнижки, но этого ведь недостаточно!».

— А. Р.: «Ни в коем случае, товарищ У!.. Рекомендую вам обратиться в фонд Ткачева — они, как правило, не отказывают в выделении средств на подобные инициативы. Объявляю заседание закрытым».

— Они придумали, а я — плати! — восхитился я.

— По-моему хорошая инициатива, — заметила Виталина.

— Хорошая, — кивнул я. — На такое денег дать — святое дело.

Взяв из бардачка карандашик и блокнот, написал записку в Фонд с повелением помочь товарищу «У…». Не обломавшись выйти из машины, отдал записку дяде Диме и вернулся обратно.

— Лист третий, разговор Георгия Данелии с Любовью Соколовой — женой.

— Д.: «Вот почему так, Люба — мне детское кино про Электроника и комедию про грузина, а вчерашнему студенту — фильм на „Оскар“?».

— Л.: «Жора, ну откуда мальчику было знать, что „Москва“ „Оскар“ возьмет? Не пил бы ты, я понимаю, что в съемках перерыв, но второй день водку глушишь».

— Д.: «Это, Люба, не „мальчик“, а настоящее чудовище. Из хитрожопости сделан. Ты видишь, как мир трясет? Пятнадцать лет пацану! Представляешь, что дальше будет?».

— Л.: «Дальше ты снимешь Мимино и получишь за него „Оскар“».

— Д.: «Хрена с два! На него нынче вон, целый Куросава пашет. Где я, и где он?».

— Л.: «Куросава в 72-м году будет. А „Мимино“ — в 73-м».

— Д.: «Да он за этот год еще десять фильмов наштамповать успеет!».

— Л.: «Все! Хватит! Это я забираю! Я тут, значит, образцовую жену изображаю, от работы отказываюсь, измены твои терплю, блюда грузинские готовлю, а ты сидишь и ноешь!».

— Д.: «Как ребенок?».

— Л.: «Раз уж ты об этом заговорил — да, именно как ребенок! В руки себя возьми! Ты — гений, и у тебя большое будущее! Сам говоришь — Сергей из хитрожопости состоит, и, если он тебе сценарии доверяет, значит уважает и ценит!».

— Д.: «Нужно мне его уважение!».

— Л.: «Если два дня голову пеплом посыпаешь — значит нужно. Я, Жора, тебя люблю, но сейчас ты откровенно жалок».

— Две минуты тишины в стенограмме, дальше снова Л.: «Приглашение принесли, на свадьбу — тридцатого августа, в городе Хрущевске».

— Д.: «Кто?».

— Л.: «Так Сергей. На машинистке своей женится. *смеется* Тоже женщин постарше предпочитает».

— Д.: «Чем старше жена — тем вкуснее борщ. Что ж, съездим, поздравим. Забери это. Вылей. Всё, завязал».

— Л.: «Вот и хорошо».

* * *

Вздохнув, я перевернул листочек:

— Хороший человек Георгий Николаевич. И режиссер замечательный.

— «Мимино» правда «Оскар» возьмет? — спросила девушка.

— Я же не пророк, — пожал я плечами. — Фильм хороший, колоритный, про мечту, но гарантий в таких случаях никто не даст. Лист три, стенограмма заседания руководства «Союзмультфильма», посвященного соцсоревнованию со «Студией мультипликации имени Н. Н. Носова».

— А у вас соцсоревнование? — спросила Виталина.

— Я же рассказывал, — пожал я плечами.

— Ну извини, не у всех память абсолютная, — фыркнула она. — Сам меня книгой загрузил, а я взяла и втянулась — с тобой сейчас сижу, а думаю о том, что сценку вчера не дописала, спать пошла. Совестно.

— Виноватым себя не чувствую, — пожал я плечами. — Потому что вижу у тебя на лице улыбку, когда ты за машинкой сидишь. Улыбаешься, значит нравится.

— Нравится, — призналась она. — Но больше «я же рассказывал» не говори — мне обидно.

— Не буду, — пообещал я. — Итак…

— Р. Р.: «Что будем делать, товарищи?».

— Л. И.: «Роман Андреевич, протокол!».

— Р. Р.: «Любовь Юрьевна, подождите с протоколом, не до него сейчас, у нас здесь дилемма!».

— Ф. Т.: «Дилемма серьезнейшая: проигрывать обидно, а если выиграем — Сергей может обидеться и начать мстить».

— Р. Р.: «Товарищ Т… выразился в целом верно, но бояться нам нужно не Сергея — в конце концов, как только мальчика приняли в Союз писателей, первым делом он пришел к нам. Более того — именно ему мы обязаны новым зданием и выросшими в пятнадцать раз фондами. Какая здесь, извините, „месть“? Опасаться нужно другого: на данный момент нас спонсирует государство, а „Студию им. Н. Н. Носова“ — фонд Ткачева. Если мы провалим соцсоревнование, Министерство культуры может решить, что наша славная студия уже не та и перераспределить ресурсы в пользу конкурентов. Решат, что мы расслабились, и, извините, зажрались!».

— С. Д.: «В таком случае нам просто нужно поднажать».

— Р. Р.: «Получается так».

— Всё, чтоли? — расстроился я, осознав, что стенограммы закончились.

— А что за соцсоревнование? — спросила Виталина.

— Игра в поддавки, — улыбнулся я. — Критерий — получение за этот год международных наград. В «Союзмультфильме» новые способы мультипликации время от времени изобретают, заслуженно выигрывая за это фестивальные награды. Мы такой фигней не страдаем — просто рисуем приятные глазу мультики. Какие-то награды нам обломятся, но «Союзмультфильм» победит без вариантов.

— Зачем тогда вообще в соревнование влезать? — спросила девушка.

— Прецедент, — пожал я плечами. — Потешные схватки по отказу от курения и отсутствия ЧП — это замечательно, но мне и их буквально навязывать приходится. Нехорошо. Попытался в Хабаровске на завод сунуться — посостязаться в выполнении плана, так меня полтора часа чаем с конфетами кормили и рассказывали, как у них окна для еще одного соцсоревнования нету — все, мол, расписано. Боятся, — развел руками. — Сейчас «Союзмультфильм» нас победит, народ осознает отсутствие пагубных последствий и перестанет трястись. Больше товарищ Цвигун ничего не положил. Поехали.

Вилочка завела двигатель, и мы доехали до Таниного дома. Сигналить не пришлось — бывшая сводная сестра явно сидела в готовности номер один — у окошка — поэтому выскочила почти сразу. «Дресс-код» мы обговаривали, поэтому прикид на ней такой же, как у меня. На голове — косичка с вплетенным красным бантиком. В руках — самодельный плакат на палке с прибитой фанеркой с текстом: «Больше мультфильмов хороших и разных».

Выбравшись из машины, получил в лицо справедливое:

— Почему опаздываете?

— Извини, КГБшные дела, — покаялся я.

— Тогда ладно, — смилостивилась Таня, и мы по-дружески обнялись.

Дальше я открыл багажник — в нем лежит мой плакат, с текстом поофициальнее: «Такой молодежи, как у нас, во всем мире не сыскать». Цитата деда Юры — по телеку озвучивал, во время спича о важности работы с молодежью. Моего авторства, да! Еще там были пассажи: «У каждого поколения своя любимая музыка, свои любимые книги, свои любимые фильмы — они не хуже и не лучше тех, что любим мы, они просто другие» и «Если государство не поддерживает созидательные порывы своей молодежи, эти порывы будут извращаться и использоваться нашими врагами во вред нам».

Положив Танин плакатик, забрались в машину и поехали дальше, к дому Нади Рушевой. К ней приклеился «бонус» в виде полуказаха Феди, которого я когда-то забрал из японского посольства вместе с семьей. С тех пор его отец завязал с дипломатической карьерой и открыл кооперативную мастерскую по ремонту и изготовлению часов на заказ, его жена нормально себя чувствует на работе в МИДе, а сам Федя после переезда и установления в семье гармонии переквалифицировался в круглые отличники, ходит в кружок ЭВМ и налегает на математику — последнее по моему совету, подкрепленному разговором на тему: «Надя у нас мирового уровня художница, ей троечник не нужен. А вот толковый программист — другое дело, потому что к моменту окончания пацаном МГУ ЭВМы будут стоять по всей стране, и программист будет очень перспективной и уважаемой профессией. Особенно если этот программист — кандидат или даже доктор наук».

Обнялся с Надей, поручкался с Федей, погрузил в багажник их свернутый транспарант из кумача на двух палках, на котором в Надином коронном стиле был нарисован профиль товарища Косыгина и его изречение: «Планомерное улучшение уровня жизни граждан — неотъемлемая составляющая строительства коммунизма».

Все в сборе, можно ехать в Москву.

— Сережа, можно я пока комиксы рисовать не буду больше? — спросила Надя.

— Ты же сама решаешь, — обернувшись, с улыбкой развел я руками. — Можешь делать, что хочешь.

Кивнув, Надя пояснила:

— К нам Екатерина Алексеевна в гости приходила. Комиксы ей нравятся, но она меня немножко ругала за то, что своих картин мало рисую и на выставки не езжу. Нужно наверстывать.

— Правильно, — поддержал я генеральную линию партии. — С твоим талантом на комиксы размениваться все равно что гвозди микроскопом забивать.

— Но было интересно! Сейчас годик своими картинами позанимаюсь, а потом с Таней какую-нибудь мангу нарисуем. Да, Тань?

— Конечно!

Глава 28

На Красную Площадь попасть было затруднительно: все окружающие улицы и дворы были плотно набиты народом, и маршевым колоннам приходится ждать своей очереди гораздо дольше, чем обычно. В организаторах мероприятия нашелся предусмотрительный человек, поэтому на фонари навесили громкоговорители, а маршруты следования колонн укрепили металлическими заграждениями, милиционерами и дружинниками.

Хлещущая от толп народа положительная энергетика оглушала.

— Слава человеку труда! — задавал тон коллективному скандированию громкоговоритель.

Прошлый московский Первомай я пропустил, но, судя по удивленным мордашкам посещавших его Тани и Нади, народу в том году было все-таки поменьше.

— Водрузим над землею Красное знамя труда!

Причину отыскал (или надумал) не сильно напрягаясь: в прошлом году было много разговоров о предательстве идеалов коммунизма в связи с обилием экономических реформ. Кухонных разговоров, понятное дело, но недооценивать их нельзя — многие товарищи проигнорировали Первомай (а на него, вопреки расхожему мнению, силой никого не загоняют), как бы выражая свой протест элементам капитализма. А теперь, во-первых, привыкли, во-вторых — череду поразительных научных, культурных и геополитических побед проигнорировать невозможно: страна переживает очередной моральный и материальный подъем, уютно устроившись на пике своего могущества и не собираясь оттуда слезать.

— Заветам Ленина верны!

Не запуск товарища Гагарина в космос, конечно, но порадоваться объективно есть чему!

— Каждый, кто честен, встань с нами вместе!

А погода-то какая! Прохладно, конечно, но «движуха» и ласковое солнышко с небес согревают как надо.

— Да здравствует свободный Вьетнам!

Азиатские товарищи по небольшой делегации прислали, тоже пред очами пока не взошедшего на Мавзолей деда пройдут. Даже япошки два десятка человек отправили, полагаю чисто с целью шантажа гегемона, чего-нибудь выгодного себе выторговать. Проведут и «внутреннюю» демонстрацию, под тем же предлогом. Капиталисты любят считать себя самыми хитрыми — веками сидя на денежных и властных потоках очень легко уверовать в собственную исключительность. На руку им играет и тамошний менталитет, но рано или поздно они доиграются, и угнетенный японский пролетарий снесет уцелевших на Токийском процессе мразей к чертям. Я подожду — исторический процесс штука долгая.

Нас с Таней и Надей определили в сводную колонну Советских «контентщиков». Большая часть соседей по колонне ограничилась приветствиями — Высоцкий, который в колонне тоже есть, не удостоил и этого — обижается, а вот товарищи Рождественский и Вознесенский уселись к нам на огораживающий детскую площадку двора заборчик. Поздоровались-поручкались, и Таня воспользовалась возможностью приобщиться к светочам родной культуры, попросив почитать новинки. Роберт разыграл небольшую комедию, достав из кармана монетку и предложив Андрею выбрать сторону. Последнему не повезло, и начал Рождественский:

— Звезды высыпали вдруг необузданной толпой… [ Разница во времени]

Моим девочкам, само собой, очень понравилось, равно как и имеющим возможность подслушать окружающим — таких нашлось много, поэт голоса не жалел.

— Можно я в тетрадку запишу? — попросила Таня. — Блин, не взяла, — тут же расстроилась.

— А ты мне адрес оставь, я письмом пришлю, — нашел выход Рождественский.

— Ты меня не оставляй… — переключил на себя внимание Вознесенский. [ Ты меня не оставляй]

— Красиво! — зажмурилась от удовольствия Надя.

— Андрей Андреевич, можно и у вас письмо попросить? — прониклась и Таня.

— Конечно, — одобрил Андрей.

Оба поэта выжидающе посмотрели на меня. Понимаю. Максимальный рэп-мод вкл, скорость речевого аппарата — 120%!

— Эта тречара попадет по-любому в чей-то мафон, под эгидой пулемета пое*оту порешит и это поёт, И снова замалёванные стены нами наберут шарма и тон, В грязи потонут, как и мы, но гетто поет! Вы ждали мяса? Я дам не просто филе…

— Хватит! — закрыв уши руками, жалобно попросила Таня.

Народ заржал. Неплохо сидим!

— А если серьезно? — запросил челленджа Роберт.

— Про любовь, — уточнила Надя.

— Ты опоздал — не заметил Всю теплоту ее взгляда… [Дора — Быть с тобой] [ https://www.youtube.com/watch?v=HItREVJJ-XI&ab_channel=%D0%B4%D0%BE%D1%80%D0%B0]

— Это Оля петь будет? — догадалась Таня и, не дожидаясь ответа — и так очевидно — спросила. — А почему она не приехала?

— Гастроли, — развел я руками. — Аж в Норильск поехала.

— Если Ольге в репертуар, значит пойдет, — оценил текст на «троечку» Роберт.

— А мне про «эгиду пулемета» понравилось, — оценил лирику будущего мой рэп-брат Вознесенский.

— Респект, хоуми! — вытянул я кулак.

Стукнулись костяшками, потом, по очереди стукнули сверху вниз, пожали руки нормально, потом пожали одними пальцами.

— Что это? — заржал Рождественский.

— Американско-негритянское поэтическое приветствие, — пояснил я.

— Покажи еще раз, — заинтересовался тот и вытянул кулак.

Пока я обучал Роберта быть «правильным нигером», во двор въехала черная «Волга», немного порыскала в поисках парковки и не очень вежливо встала напротив подъезда — больше некуда, все занято. Дверь открылась, и оттуда выбрался одетый в костюм и кожаную кепку замечательный человек Василий Макарович Шукшин. Он достал из багажника плакат из фанерки и черенка со стандартным: «Мир! Труд! Май!» и огляделся, оценивая диспозицию.

Встав на ноги, я с улыбкой помахал рукой. Нет, не «давай к нам», а здороваясь — таких аксакалов маханиями звать воспитание не позволяет.

Василий Макарович улыбнулся в ответ и пошел к нам. Сделав вежливый шаг на встречу, я пожал огромную лапищу:

— Безумно рад с вами познакомиться, Василий Макарович.

Шукшин отвесил Вилочке комплимент, Тане, Наде и Феде сунул по нашедшейся в кармане пиджака карамельке, пожал руки поэтам, и мы уселись обратно на забор.

— Как ваше кино про Разина, Василий Макарович? — спросил я.

— Удачно встретились, мне как раз товарищи тебе звонить насоветовали, — улыбнулся он, сдвинув кепочку на затылок. — В Сибири снимать собирался, но там инфраструктура… — развел руками. — Может у тебя, на Дальнем Востоке?

— Природа похожа! — с улыбкой кивнул я. — Приезжайте, конечно, поможем всем, чем можем.

В моей реальности кино про Стеньку «зарубили», велев концентрироваться на Советской действительности. В итоге у товарища Шукшина обострилась язва. «Печки-Лавочки» и «Калину красную» он, конечно, после этого снял, но длительности жизни перенесенный стресс не добавил. В этой версии страны историческое кино про всех подряд подмахивают образцово-показательно, в рамках борьбы с политической шизофренией. Кстати…

— Извините, если не в свое дело лезу, но как ваше здоровье?

— Боишься помру у тебя там в тайге? — хохотнул он.

— И тиграм амурским поперек горла встанете, — хохотнув, кивнул я.

— А они и так вымирающий вид, — усилил Вознесенский.

Посмеялись, и Шукшин ответил классическим:

— Не дождетесь!

Не будет подробностей, но у меня они и так есть, из папочек: язву ему в Кремлевке прооперировали. Сверху — правильная диета, отказ от алкоголя — это он сам, давно в завязке — и комплекс лекарств во главе с Омепрозолом. Выглядит товарищ Шукшин замечательно — розовощек, бодр, и я питаю надежду, что хоронить его придется не в 74 году, а попозже.

— В цвете снимать будете? — спросил я.

— С цветом сложно, — поморщился он.

— Госкино жадничает, или вы сами не хотите?

— Да как сказать, — развел он руками. — С одной стороны хорошо бы в цвете было, вторая половина века как-никак заканчивается, но с другой — дефицит. Я-то и монохромное кино интересное сниму, а вот у кого руки кривые — тем цвет поможет.

Посмеялись. Не хочет Василий Макарович жаловаться, отшучивается.

— Историческое полотно на фоне красивой природы в цвете смотрелось бы лучше, — мечтательно вздохнул я. — У нас на складе пять с половиной километров без дела лежит — для себя брал, я же неуч, обсчитался сильно. Давайте вам отдам, а то мне совестно — дефицит же, чего добру пропадать?

— А у тебя же космическая фантастика планируется? — спросил он. — На нее поди и пяти километров не хватит.

— Космическую фантастику на новые камеры снимать буду, — развел я руками. — Эта пленка к ним не подходит.

— Что ж, если тебе не нужна, возьму, — решил Василий Макарович.

— У нас там Куросава кино снимал, домой монтировать уехал, а декорации и матчасть остались, — продолжил я. — Тоже жаба душит, если не брезгуете, посмотрите, пожалуйста, может вам что-нибудь пригодится?

— Посмотрю, — пообещал Шукшин. — Рачительный ты, Сергей, это хорошо.

— Спасибо, ваша похвала очень много для меня значит, — улыбнулся я.

С прошлой жизни творческое наследие Василия Макаровича люблю, поэтому очень приятно.

Мужик с красной повязкой на руке дал отмашку, мы подхватили агитматериалы и встали в очередь на вход на Красную помощь.

— На трибуну Мавзолея выходят члены Политбюро и Главный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов, — полилась из громкоговорителей трансляция. — Слово берет Юрий Владимирович.

Со скрежетом оборудования «звуковая дорожка» переключилась на дедов микрофон:

— Здравствуйте, товарищи! От всей души поздравляем весь мировой пролетариат с Первомаем! Сегодняшний Первомай по праву можно назвать праздником великих трудовых побед. Твердой поступью шагает по планете пролетариат, грандиозными темпами растет экономика Советского Союза, растет уровень жизни наших граждан, а вслед за ней укрепляется оборонная мощь страны. Наш Первомай — праздник единства революционеров всего мира, праздник мира и сплочения всех миролюбивых сил планеты.

Очень хитро — и геополитической бицухой поиграл, и стремление к миру подчеркнул. Ох уж эти сигналы. Громкоговорители снова переключились, и диктор огласил начало шествий:

— На Красной Площади — колонна работников автомобильной промышленности…

* * *

Стоя у телефона в дед Пашином кабинете нашего семейного дома, я тщетно вцепился в заведомо отсутствующую надежду — я же знаю, что не ослышался, а Екатерина Алексеевна — не оговорилась.

— Виктория Викторовна ЧТО?!!

— Умерла она, Сережа, — шмыгнула носом на том конце провода баба Катя.

Притворяется — ей ли не насрать? Наоборот хорошо — никто молодой семье из ё*аного дяди Андрея и Светочки Фурцевой нервы мотать не будет.

— Как? — глухо спросил я.

— От аборта отказалась! — как на духу выложила Екатерина Алексеевна.

Совсем, чтоли, о*уели⁈ Стоп! Явно имеет место недопонимание — от моей бывшей учительницы и талантливой Советской сказочницы уже благополучно откупились набором материальных благ, и никакого смысла пачкать руки дополнительной кровью не было. С другой стороны… А нету других сторон — как ни прискорбно, но дети старперов из Политбюро образцово-показательным поведением не всегда отличаются, и наш «кейс» нифига не уникален. Лучше всплывший «залет», чем дворцовая мокруха.

— Это не ответ, Екатерина Алексеевна, — взяв себя в руки, вздохнул я.

— Ей в больнице врачи говорили, что беременность плохо протекает — у Вики гестоз развился, до эклампсии дошло. Не согласилась — боялась, что квартиру отберут, из Союза выгонят. Дура! Да кому это надо⁈ Девочку уже из мертвого тела достали. Ее Света с Андреем к себе заберут. Старшенькую, Любу, Федя — отец ее — забрал, мы ему должность нашли хорошую, в Москве.

— Похороны когда? — спросил я.

— Завтра. Здесь похороним, на нашем кладбище.

— Спасибо, что сказали, Екатерина Алексеевна, — через силу поблагодарил я.

— Ты на Андрея не обижайся, Сережа, — попросила она.

— Ага, — буркнул я и повесил трубку.

«Не обижайся»? Да в мыслях не было! Нету у меня такого родственника, а на пустоту не обижаются. Выглянув в коридор, прошелся до маминой мастерской, в которой сидели родительница с Виталиной:

— Виктория Викторовна умерла. Завтра похороны. Я к Цвигуну.

И, проигнорировав вопросы, быстро вышел из дома, не забыв прихватить куртку. У дражайшей бабушки Эммы подробности узнаете — ее сыночек к ним прямо причастен, значит должна быть в курсе. Но Сереже новости мы передавать будем через любимую бабу Катю, чтобы не так сильно расстраивался.

Солнышко почти целиком закатилось за деревья, куртка спасала от раннемайской прохлады, а воздух приятно пах сжигаемым жителями совхоза хламом — порядок на участках наводят, к посевной готовятся — и дымами бань. Если бы не новости, было бы даже хорошо. Странное существо человек: пока я шел через двор к калитке, в мире помер минимум десяток человек — я это понимаю, но это осознание нисколько не ранит. А вот когда кто-то знакомый… Ай, нафиг — я взрослым людям не нянька. Все мы здесь временно, и многие уходят без следа, оставив после себя только пару дат. Виктории Викторовне в этом смысле повезло: у нее есть сказки, мультфильм, черновики манги — допишу сам и издам в свое время, как ее посмертную работу — и, конечно же, дети, которые — самое главное, потому что несут в себе уникальную, миллионами лет формировавшуюся комбинацию генов. Теперь эта цепочка не прервется и продолжит свой путь в бесконечность. Вернусь в Хрущевск и преображу в мультики остальные ее сказки.

Вот этот поворот ведет на улицу Политбюро. От нормальных людей важных товарищей отгораживает небольшой парк — проредили сосны, поставили качели, лавочки, питьевой фонтанчик, капитальный отапливаемый туалет — в «Потемкинской деревне» народ нынче очень воспитанный и культурный, поэтому даже лицом в непотребство никого тыкать не пришлось — и, само собой, бюстик Ильича. Спрятавшиеся между деревьев фонари освещали тройку крутящихся на карусели ребят. Припозднились, значит скоро можно ожидать ругающихся родителей. Мир — штука упрямая, и смерть одного человека ему побоку.

Вот дом Фурцевых, «Улица им. Политбюро, 1». Напротив — дом обычных совхозников, дом 2. Дальше у нас расположился товарищ Щелоков, дом 3. Напротив воткнул свой двухэтажный кирпичный коттедж с кокетливыми башенками товарищ Рашидов. Следующая пара принадлежит товарищам Кириленко и Черненко — еще не достроены, только недавно сюда перебраться решили.

— Половцы, печенеги, пленум, Черненко стелет линолеум речи! — громогласно продекламировал я, вызвав хохоток у следующих за мной дядей Димы и Жени.

Следующая пара — Гейдар Алирза оглы Алиев и Антон Ервандович Кочинян. Эти двое чисто землицу застолбили — во дворах кроме хлипких времянок ничего нет, потому что товарищи предпочитают жить в Москве и часто кататься с инспекциями в свои бывшие республики, надеясь подсидеть Джабара Расуловича Расулова, который теперь рулит тамошним округом: он по образованию доктор сельскохозяйственных наук, и ему поручено превратить те благодатные края в сельскохозяйственный рай.

Ну и в самом конце, напротив пока пустого пространства, на берегу пруда расположился дом товарища Цвигуна. Архитектура сперта у Судоплатовых: этаж один, зато какой! Свободный участочек, по словам деда, используется им в качестве легкой мотивации для паучьих игр: Цвигун из КГБ, Андропов тоже — логично, что личные отношения у них хорошие. А вот кому достанется «соразмерный» — этот вопрос волнует весь Кремль. Веселится деда Юра, разделяет и властвует. Мне, дай Красный бог, такой фигней страдать не придется — я своих «политбюрошников» с младых лет взращиваю.

Во дворе Председателя КГБ все было готово для небольшой посиделки: около беседки корпел над мангалом одетый в поварскую униформу товарищ грузинского происхождения, пара дяденек из «девятки» помогала хозяйке — Розе Михайловне, сорокасемилетней симпатичной, слегка утратившей с годами фигуру даме с прической «под Фурцеву» — накрывать на стол.

Роза Михайловна у нас дама не простая, а творческая — под девичьей фамилией, чтобы никто ничего не заподозрил (ха!) время от времени пишет рассказы и повести. Особой художественной ценностью не обладают, но у нас и похуже вещи порой издают — я бы охарактеризовал ее прозу как «еще немного, и могла бы пробиться без блата». Но ничего плохого в этом нет — рассказы и повести у нее созидательные, направленные на формирование характера Советского человека.

— Здравствуйте! — окликнул я ее.

— А, пришел уже! — поставив на стол тарелку с салатом, она с улыбкой помахала рукой в ответ. — Заходи, Сёма вот-вот приехать должен — задержался.

Я прошел через калитку, оставив «Девятку» снаружи — здесь свои найдутся, вон, в домике специальном сидят. Хозяйка усадила меня в беседку, и мы с ней минуты три потрепались о погоде и Первомае, сойдясь на том, что и то, и то нас устраивает.

К дому подкатил кортеж на три «Волги», и из центральной выбрался Семен Кузьмич. С другой стороны машины вышел Высоцкий собственной персоной.

А⁈

Глава 29

Семен Кузьмич, вопреки обыкновению, не улыбался. Владимир Семенович и того хуже — на его лице ясно читалось, что быть здесь он не хочет, и его откровенно прогнули. Кому такое будет приятно? Впрочем, выводы делать пока рано.

— В дом пойду, — заподозрила неладное и многоопытная Роза Михайловна. — Прохладно.

— До свидания, — улыбнулся я ей.

Она ушла в дом одновременно с появлением мужиков во дворе. Поднявшись на ноги, я помахал рукой, и получил в ответ пару кивков. Они подошли к беседке, товарищ Цвигун заявил:

— Сидите, а я переоденусь пойду, — и направился к дому.

Пожав плечами, я опустился на скамейку.

— Твоя махинация? — подозрительно прищурился Высоцкий, усевшись напротив.

— На кой оно мне? — ответил я вопросом на вопрос и подозрительно прищурился сам. — А может ваша?

— А мне на кой? — хмыкнул он, сложил руки на груди и окинул взглядом «поляну», разочарованно поморщившись.

Потому что ничего алкогольного на столе пока нет.

— Получается дедова, — развел я руками. — А на кой ему — не знаю, но догадываюсь. А вы?

— А я — знаю, — фыркнул он.

— Поделитесь?

— Дурачком перед кем попроще прикидывайся, — отмахнулся он.

— Ценит вас дед, уважает, — вздохнул я. — И на меня такое отношение проецирует: подразумевается, что мне обидно, что вы на меня дуетесь.

— Я дуюсь? — охренел от наглости Высоцкий.

— Вы же актер, — развел я руками. — Профессионально деформированы. На Первомае настолько старательно меня не замечали, что это заметили даже те, кто не хотел.

— То же мне физиогномист, — отвернулся Высоцкий.

— А мне на самом деле плевать, — продолжил я. — Я в параллельной реальности существую, специально, чтобы не напрягать никого — у меня свои дела, у творческой тусовочки — свои. Так, по делу иногда пересекаемся. Что ж, если никаких обид нет, предлагаю посидеть вечерок да разбежаться — дед больше влезать не будет, он человек совестливый, и сейчас очень грустит, что вас прогнуть пришлось.

— Меня и не такие прогнуть пытались, — ушел в стадию отрицания Владимир Семенович.

Тут из дома вышел переодевшийся в спортивные штаны, теплую тельняшку и куртку товарищ Цвигун. В руках — две бутылки вискаря, что вызвало легкое оживление Высоцкого.

— Буржуазируемся, — прокомментировал я выбор напитка.

— Сам просил, — хмыкнул Семен Кузьмич.

— А тебе не рано? — подколол меня Высоцкий.

— Х*ево мне, Владимир Семенович, — пока Председатель КГБ сворачивал крышечку, поведал я. — Учительница русского и литературы умерла, Виктория Викторовна. Беременность плохо прошла. А осеменителем мой горе-дядюшка приемный выступил, с которым я ее лично познакомил.

— Ты-то причем? — нацедил чуть-чуть в стаканы Цвигун. — Взрослые люди, сами за себя решать могут.

— Так, — кивнул я, достав из ведра с водой бутылку «Пепси». — Но все равно грустно, — разбавил содержимое своего стакана и брякнул туда пару кубиков льда из ведерка. — Вам намешать? — предложил остальным.

— Давай, а то мне много нельзя, — согласился Семен Кузьмич.

— Я лучше чистого, — отказался Владимир Семенович.

— Помянем хорошую женщину, — огласил я, и мы накатили не чокаясь. — Как там, в Иркутске? — спросил Высоцкого.

— Следишь? — хмуро спросил он.

— Товарищи следят, — покачал я головой. — А я так, подглядываю.

— Что за страна? — завладев бутылкой и налив себе половину стакана, вздохнул Владимир Семенович. — Стукач на стукаче и стукачом погоняет.

— Во Франции-то, понятно, такого нет, — ухмыльнулся я, ощущая победную поступь алкоголя по молодому и нетренированному организму.

— Есть, — неожиданно для меня признал Высоцкий. — Но только по делу, а у нас… — махнул рукой. — За Родину! — предложил тост.

— За Родину! — охотно поддержал я.

— За Родину, — присоединился Цвигун.

Выпили, закусили шашлыком.

— А где проходит грань между «по-делу» и «стукачеством»? — заинтересовался я.

— Когда кто-то ворует — это по делу, — пояснил Высоцкий. — А когда за мной «топтуны» днем и ночью ходят и тебе отчеты шлют — это «стукачество».

— Нет «топтунов», — отмахнулся я. — Мероприятия организовывает Госконцерт, вот они мне графики гастролей и присылают. Все, не только ваши.

— Зачем? — удивился Владимир Семенович.

— Чтобы я свои и Оли Кучер концерты назначал туда и тогда, где народ заскучал, — пояснил я. — Ну и так, из любопытства — статистику собираю, кто ленится, а кто — нет. Ленивых не трогаю, а трудолюбивых в Хрущевск зову, телеконцерты снимать.

— Врешь поди, — отмахнулся Высоцкий.

— Мне, как псу кровавого режима, веры нет, — ухмыльнулся Семен Кузьмич. — Поэтому промолчу.

— Обложили, — вздохнул Владимир Семенович. — За свободу!

— За свободу!

— За свободу.

Мой коктейль закончился, и обосновавшийся «на разливе» Высоцкий бахнул мне те же пол стакана, что и себе. Я был не против, но чистый вискарь пить морально и физически не готов. Разбавляем.

— Ты на Серегу посмотри, Володя, — решил поспорить Цвигун. — Вот его «обложили» — без охраны из дома выйти не может, в подъезде звено автоматчиков бдит. А ты — вон, гитару на плечо, и по Москве ночной бродить.

— Не ощущаю проблем, — поделился я чувствами. — Мое КГБ меня бережет! — неожиданно для самого себя хохотнул.

— Окосел, — прокомментировал Высоцкий. — Только у тебя-то охрана, а у меня — наружка.

И без тоста опорожнил стакан. Тоже глоточек сделаю, пожалуй — место для «Пепси» освобожу, а то крепковато.

— А как тебя такого важного без присмотра оставишь? — риторически спросил Цвигун. — На территорит страны — члена блока «НАТО», где агентуры вражеской как у дурака фантиков?

— Меня не завербуешь! — гордо заявил Владимир Семенович.

— Не завербуешь, — подтвердил Семен Кузьмич. — А вот подставить так, что сам не поймешь, как так вышло — запросто.

— Это как? — изобразил утрированное любопытство Высоцкий.

А чего это у меня так быстро коктейль кончается? Эх, собака, хорошо сидим! Не ляпнуть бы спьяну чего лишнего.

— Бушар Гуиллом — знаешь такого? — спросил Цвигун.

— Скажешь — агент ЦРУ? — фыркнул Владимир Семенович.

— МИ-6, — покачал головой Семен Кузьмич.

— Не поверит Владимир Семенович, — влез я. — В его глазах там не вражеская территория, а культурный центр с приятными в общении, воспитанными людьми — не нам, сиволапым, чета.

— Ты тему не переводи, — повелся Высоцкий. — Мне Бушар ничего не предлагал, вопросов скользких не задавал — в ресторане посидели и разошлись. Нормальный мужик!

— А ему ни предлагать, ни спрашивать и не надо, — спокойно ответил Цвигун. — Ты в НИИ Точмаш №67 выступал? Выступал! Как тебя там встретили рассказывал? Рассказывал. Поздравляю — имена двоих кандидатов наук англичанам выложил, а нам за тобой дерьмо прибирать пришлось. Рассказать?

— А расскажи! — с вызовом посмотрел на него Владимир Семенович.

— Двадцать второго марта, в восемь часов вечера, в квартиру Григория Андреевича Пирогова позвонило двое представившихся сантехниками «воров в законе», — начал излагать Цвигун. — Григорий Андреевич — чистейшей души человек — их впустил. Дальше ему голову разводным ключом проломили, жену с сыном в ванной заперли и вскрыли сейф со стратегического значения документацией. Вот тебе, бл*дь, и «нормальный мужик Бушар».

Высоцкий помрачнел и опорожнил стакан.

— Не верите, — вздохнул я. — Во народ, бл*дь, ворье им лучший друг и образец для подражания, Бушары — «нормальные мужики», а родному КГБ веры нет.

— Разводите меня, — буркнул Владимир Семенович, распечатав вторую бутылку. — Вор на врагов работать не станет — западло.

— Ржака! — хохотнул я и опорожнил стакан.

— А ты им верь больше, — посоветовал Цвигун. — «Понятия»… Ну-ка, Сережка, как ты там говорил?

— «Понятия» — комплекс примитивных психологических манипуляций, направленный на отжатие ништяков у «фраеров», — ответил я. — В качестве «ништяков» может выступать, например, жопа сокамерника. Находясь большую часть жизни в местах не столь отдаленных, человек начинает жить одним днем, по принципу получения как можно большего количества удовольствий «в моменте». Зазеваешься — натурально вые*ет. А когда в побег идут, частенько берут «консерву», которую съедают, если дела пойдут плохо. Хороши «понятия»?

— Ты-то откуда знаешь⁈ — не выдержал Высоцкий. — Молокосос! Ты хоть знаешь, каково в лагерях⁈ Есть понятия «воровские», а есть — «людские». Человеком оставайся и живи спокойно! А если фраер сам ботинки в «очко» проиграл, кто ему виноват? Не умеешь играть — не берись!

— Я умываю руки, — отмахнулся и опорожнил стакан. — Классическая проблема Советского интеллигента: видит перед собой социопата и теряет голову, как обезьянка перед удавом Каа, — щедро сдобрив сарказмом, продолжил. — Всю жизнь по лагерям! Ни дня в жизни не работал! Мужиков в жопы е*бет, чифир пьет да в карты играет — ну очевидный сверхчеловек и образец для подражания.

— Будет меня еще малолетка жизни учить! — презрительно фыркнул Высоцкий и налил мне и себе.

Семен Кузьмич так первую порцию и цедит — здоровье бережет.

— Кто-то же должен, — хрюкнул я, смешав коктейль.

— Ты вообще что о жизни знаешь? У тебя дед — Генеральный! — разверзлись надо мной гроздья гнева. — В телек пустили, шлюху КГБшную подставили, а ты за это сапоги лизать готов!

Раненный в самое сердце, я отодвинул стакан и предложил:

— Извинись.

— Пф! — Высоцкий опрокинул стакан.

— Тогда пойдем выйдем, — я снял часы.

— Детей не бью, — отмахнулся он.

— Сколько тысяч х*ев Мариночка отсосала за роли? — спросил я.

Подача прилетела куда надо:

— Сученок! Сам напросился, — Высоцкий тоже снял часы.

«Ролексы».

— Сережа, может не надо? — попытался предложить мирное решение Цвигун.

— Да не боись, я твоих мордоворотов и один раскидаю, — ухмыльнулся ему Высоцкий.

— Под мою ответственность, Семен Кузьмич, — попросил я, положив куртку на скамейку. — А товарищи вмешиваться не будут — это моё личное.

Высоцкий избавился от кожанки, и мы вышли из беседки на газон.

— По яйцам не бить, — выкатил правило Цвигун.

Жаль, очень хочется. Враскачку сократив расстояние, я выкинул обманку правой и не смог пробить левой — Высоцкий ждать не собирался, выкинув довольно сносный джеб. Моментально переключив паттерн, я схватил его за руку и взял на прием, в результате которого любимый Советский бард оказался на земле. Подскочив, он попытался пробить мне «крюка». Я увернулся, «провалив» Владимира Семеновича и встретив его рожу правым апперкотом. Нос хрустнул, но Высоцкому и не такое прилетало — разорвав расстояние и поливая газон капельками крови, он предпринял еще одну попытку, получив тычок в пропитую печень. Вискарик вылился на газон вместе с кусками шашлыка.

— Я доволен, — поделился я чувствами. — За Марину извини. Мир? — протянул Владимиру Семеновичу руку.

— Сопляк, бл*дь, — прохрипел он, вытерев рот и нос рукавом, с трудом разогнулся и пожал руку. — Твои научили? — спросил Цвигуна.

— Мои, — не стал скрывать он.

— Хорош, — хлопнул меня по плечу Высоцкий.

И мы пошли наполнять его опустевший желудок заново.

* * *

Пьяные пальцы задевали совершенно ненужные струны, но никого это не смущало:

— Какой-нибудь педальный конь К груди примеривал ладонь, И напоследок по цене сменил ей масть! [ https://www.youtube.com/watch?v=5MXzxHXRK0E&ab_channel=%D0%97%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%82%D0%BE%D0%A8%D0%B0%D0%BD%D1%81%D0%BE%D0%BD%D0%B0] [Михаил Круг, «Летний день»]

— Душевно, сука, — смахнул выступившую слезинку Высоцкий.

Из носа Владимира Семеновича торчали ватки, под глазами наливалась синева, но нос ему вызвоненный из поликлиники хирург вправил — природная красота, прости-господи, не пострадала.

— Вот поэтому и нельзя такое петь! — заплетающимся языком — пятая бутылка вискаря в дело пошла, и, если бы не принудительно засунутая мне в рот Семеном Кузьмичом таблетка, я бы уже мирно дремал на скамеечке. — Яд почище морфия! Тот конкретного человека убивает, а «блатняк» — социум! Вот ты говоришь — «стукачи», но это же, блин, разрушение гражданского общества! По «понятиям» «терпила» не должен заявление писать — это ж «не по-пацански». Это вообще как? Мы тебя грабим, пи*дим, унижаем, а ты ничего не делай? Мы, бл*дь, не дети малые и не толстовцы пришибленные…

— Почему толстовцы? — перебил Высоцкий.

— Потому что Лев Николаевич концепцию христианского непротивления злу в свои книжки вкладывал. Нам с этим не по пути — это на капиталиста играет. Им — бабки, власть и бабы, а пролам — надежда на загробную жизнь. Но мы отвлеклись: в Европе быдло строем ходило всю историю, и друг на друга «стучит» много и охотно. Купил сосед подозрительно дорогую машину? Пишем заявление в налоговую: ну-ка проверьте законность происхождения средств! И проверяют, и по сусалам если надо дают. И никто, заметьте, не комплексует. Через это у них там орднунг образуется! А нам че, нельзя? А почему нельзя? Потому что «пи*ор — тот, кого е*ут»?

Запутавшись и потеряв нить, я махнул рукой и намахнул треть стакана «чистого».

— Книгу писать начал, про зону, — доверительно прогнусавил Высоцкий. — Про то как воров «суки» после войны душили. Выкину на*уй.

Я «Черную свечу» в прошлой жизни прочитал лет в двенадцать и был изрядно травмирован. Но суть не в травмах, а в очевидном вреде лагерной идеологии. Капитализму оно хорошо — мы тут делаем, че хотим, а ты, если заметил, лучше не бухти, а то получишься стукач.

— Выкидывайте, — одобрил я. — Ноль романтизации ворья и уголовников в инфополе должно быть — у нас народ мягкий, вежливый и любопытный. В лагерях, на строгом, в острогах — ни*уя прекрасного, хоть и далёко! — захихикал. — Воспримет как пласт, прости-господи, культуры и начнет изучать. Профессора, бл*дь, по фене начнут пытаться ботать! Но это ладно. Давайте Марину в космическую фантастику возьмем? Будет принцесса Лея Органа.

— Это у ее менеджера спрашивать надо, — отмахнулся Высоцкий. — Ты мне лучше вот что скажи — Сёма про кандидата наук чешет?

— Семен Кузьмич, вы чешете? — строго посмотрел я на Председателя КГБ.

— Если бы, — вздохнул он.

— Не чешет, — вздохнул я. — Но вы себя не вините, Владимир Семенович, шпионские игры — штука сложная.

— Да я его, суку!.. — взревев, проделал Высоцкий совершенно очевидные хватательные движения руками.

— Стоп! — лязгнул металлом в голосе Цвигун. — Мы сеть вскрыли, Володя — два резидента наших домой вернули. А кандидат наук живой, и голова его золотая целехонька, подлечиться и будет дальше оборонную мощь Родины укреплять. Ты наоборот — виду не подавай, веди себя как раньше. Очень полезно получается. Я тебе это рассказываю не потому, что обвинить хочу, а что бы понимал — война идет, самая настоящая. И враг в ней проигрывает, поэтому идет на обострение и ошибается. Мы больше десятка нелегалов за этот год потеряли, не считая резидентов на местах. Такие как ты — ценны, потому что вас за наивных папуасов считают. Ты еще ладно, а в каких кругах Ростропович крутится? Не язык, бл*дь, а помело! Врагам жопу вылизывает за то, что его по щечке хлопают — ах, гений!

— Долбо*бы, — поддакнул я. — Против кого НАТО сооружалось вообще не думают! Советская власть им не нравится, но оно и понятно: здесь у нас квартира, дача да машина — всё, социальный лифт пройден, дальше только меха закупать да бриллианты. Хочется замок личный отгрохать, а нельзя — не поймут. На созидательное монетарную массу сливать — это им противно: это как, крестьянам кривозубым жизнь улучшать? Да ну его на*уй, лучше в ювелирный сходить, бриллианты в чемодан насовать и за бугор — продал и в ресторане кайфуй с уважаемыми людьми.

Высоцкий подавился шашлыком — он так и делает, пользуясь запретом для таможенников его «шмонать». Нужно дожимать.

— Народ на заводе да в полях ху*рит, трудовые доходы на концерт да пластинки откладывает, всей душой к высокому тянется. А мы эти рубли берем и из страны вывозим, вкладываем в экономику врага и отлично себя чувствуем. У нас некоторые деятели по три сотни подпольных концертов в год давать умудряются, средний гонорар — четыре сотни. Считаем — сто двадцать тысяч рублей. Считаем дальше — стоимость квадратного метра строительства у нас сейчас в районе ста пятнадцати рублей. Делим сто двадцать тысяч на сто пятнадцать — получаем тысячу сорок три с хвостиком квадратных метра. Пересчитываем в квартиры-«трешки» улучшенной планировки — я их в основном строю, средний метраж — шестьдесят пять «квадратов». Получается — шестнадцать трехкомнатных квартир в год наши деятели либо просирают на закупку мехов и цацок, либо контрабандой из страны вывозят, и это не считая легальных доходов, которые, конечно, поменьше, но среднестатистического пролетария все равно в оторопь вгонят. Ништяк арифметика?

— Говори прямо уже! — сагрился Владимир Семенович. — Высоцкий — враг, квартиры у народа ворует и во Францию увозит!

— Ты-то че? — пожал я плечами. — Проблема системная, твои подарки жене в ней — статистическая погрешность.

— Так запрети выезд, — предложил он.

— Так не работает, — отмахнулся я. — У нас тут комплекс неполноценности национального масштаба — следствие долгой работы вражеской пропаганды. Мы сейчас на пике противостояния с глобальным Западом, но это не с приходом Советской власти началось. Европейские элиты свое быдло веками под нож пускали, и ничего — нормально. А наш Иван Грозный боярам по сусалам надавал и стал в глазах всего мира безумным кровавым упырём. Сталин так же — абсолютное большинство населения видело улучшение уровня жизни и снижение цен — ты ж сам про это пел — а наши отбитые на голову кретины бараньим рогом в 37-й год и перегибы на местах уперлись. Большинство им по*уй, им каяться хочется — может тогда западный барин по головке почешет, назовет хорошим русским, а не коммунякой грязноштанным. Фигня, — отмахнулся. — Работаем и продолжим работать — через пятилетку границы «на выход» откроем, гной сбежит, но подавляющее большинство останется — смысл ехать, если тут — лучше? Уезжать-то без брюликов придется, вон, один чемодан со шмотьем бери, а остальное — извини, тебя Родина учила-лечила, считай — квиты.

Когда дяди Дима и Женя под утро тащили уделанного в сопли ребенка домой, он преподавал им основы художественного слова для самых маленьких:

— Вот шел я к товарищу Цвигуну грустный и на закате — это сивоиз… сим-во-ли-чно! А теперь солнышко встает — смотрите какое небо безоблачное! Хороший день будет. И символично — перевоспитали товарища Высоцкого, они и раньше был — ик! — патриот, а теперь ваще патриот! Понимаете?

— Понимаем, — заверил дядя Дима.

— А хотите — ик! — в литинститут вас отправим? Вон как про солнышко поняли, значит задатки есть. Еще про дождь нужно выучить — когда он идет, быть беде! А если ночью дождь — это ваще большая беда грядет!

— Мне в КГБ больше нравится, — отказался дядя Женя.

— Стоп! — попросил я, когда меня тащили мимо Фурцевского дома. — На стреме постойте, товарищи.

Меня отпустили, я на нетвердых ногах подошел к забору, расстегнул ширинку и щедро полил доски со злорадным хихиканьем. Как тебе такой «сигнал», дядя Андрей?

Эпилог

Лето в Японии — штука жаркая. Хорошо, что я приехал сюда не в июле или августе — было бы совсем невыносимо, а так — ничего, терпимо. Конкретно сегодня так даже хорошо: во-первых — последний день съемок, во-вторых — снимаем весьма эстетичную сцену на дамбе, поэтому я передвинул — лично, к легкой панике ассистента — свой складной стул с надписью «режиссер» на мелководье, позволив воде омывать босые ноги.

— Мотор!

Поначалу японские актеры слегка нервничали — тяжело этого не делать, когда по периметру съемочной площадки дежурят снайперы, но со временем привыкли. За всю командировку ни одного ЧП! Ни одной автоаварии! Ни одного закоротившего проводка! Даже как-то скучно, но это у меня кровь молодая-горячая, адреналина просит. Лучше без него.

Между съемочными днями я успел побывать и в музеях, и на встречах с читателями — никто не ушел без подарка! — и даже дать парочку благотворительных — собирали на лечение тяжелобольных японских детей — телеконцертов на канале NHK. От офлайн-выступлений было решено отказаться, но все равно неплохо — во второй телеконцерт интегрировали прямую линию, и между песнями я многословно отвечал на вопросы, а награжденная два месяца назад Орденом Драгоценной короны восьмой степени — потому что иностранка — «тётя» Кирико помогала мне бэк-вокалом и отвешивала потешные цуккоми, не забывая сопровождать их ударами веера по моему затылку.

Между телеконцертами устроил аукцион среди японских телевизионщиков, впарив им веселые конкурсы для развлекательных передач: «передувание таракана» (насекомое влетает проигравшему в рот), «перетягивание женских колготок» (полагается надевать их на головы), поедание подвешенных на веревках зефирок — процессу мешает натянутая под носом испытуемого резинка, «Конфетка или не конфетка» — испытуемых запускают в помещение, где есть как реальные предметы, так и мастерски изготовленные из шоколада муляжи. Двести три тысячи баксов прибыло, и соточка сразу убыла — Такеши Китано разродился сценарием фильма «Жестокий полицейский», пусть снимает. В прокате провалится, а критики это дело, скорее всего, разнесут, но мне есть чем крыть — заставлю снять «Затоичи», этого героя тут все любят, и критики успокоятся.

Еще сотню тысяч наколотил рекламными роликами для «Тойоты» и «Ямахи» — там часов пять на подготовку (без меня) и полчаса съемок в моем присутствии. Очень удобно! А вот собственной рожей товары и услуги рекламировать мне нельзя — не по-коммунистически, хоть предложения формата «лям с копейками за десять секунд экранного времени» подъезжают регулярно. Так-то на кое-что можно было бы и согласиться, учитывая вставший в очень большую копеечку свежеоткрытый филиал «Наташи» в районе Гиндза.

— Стоп! — скомандовал я в мегафон. — Ямасаки-сан, когда уважаемые актеры переоденутся, попросите, пожалуйста, всех выстроиться на берегу.

Ассистент пошел собирать народ, а я повесил мегафон на плечо — еще пригодится — сложил стул и отнес его к грузовичку. Прибрал за собой, так сказать. Актеры сменили промокшие кимоно на костюмы, вперемежку с техническим персоналом выстроились у воды, и я толкнул короткую благодарственную речь:

— Я — гость в вашей стране, и очень благодарен за то, как много стараний и мастерства вы вложили в «Убийцу сёгуна». Работать с вами было огромной честью для меня. Благодарю всех за усердный труд, — низкий поклон.

Всё, можно сваливать! Подхватываем Вилочку, и, стараясь не ускорять шаг, идем к лимузину — в этот раз выделила «Тохо», у которой мы мощности для съемок и арендовали. Большая честь для всех! Корявая улыбка водителю, который невыносимо долго закрывает дверь, максимальное напряжение силы воли для подавления импульса его поторопить, и мы покатили по улочкам пригорода Киото — дамбы поближе не нашлось. Теперь нужно изобразить комедию для наверняка установленной в машине прослушки:

— Эх, если бы не дела, я бы еще на пару дней задержался! Заметила, какого уровня профессионалов нам доверила «Тохо»? Понимают с полуслова, а как ловко владеет мечом Вакаяма-сенсей?

— Никогда не видела ничего подобного, — подыграла Виталина.

Где-то там, на другом конце света, начинают свою победную поступь «Поющие в терновнике». Изначально рукопись попала к мистеру Уилсону. Снисходительно фыркнув — он сам потом об этом рассказывал, перед Виталиной извинялся — он отдал текст на оценку своей жене. Та вывалилась из жизни на двое суток, по истечении которых предприняла серию яростных атак на мужа. Сдавшись на третий день, он прочитал текст и сам, после чего позвонил мне, чтобы получить втык — какого хрена потенциальный бестселлер мирового и многолетнего масштаба целую неделю валяется на прикроватном столике⁈

Еще неделя, и подкрепленная рекламной экспресс-кампанией (полста тысяч фунтов «свободным» западным СМИ) упала на прилавки — тем самым к рекламе добавилось сарафанное радио. Еще через неделю стотысячный тираж масштабировали в пять раз, отгрузив половину в США. По морям-океанам ползет сухогруз — сто тысяч копий едут в Австралию. Словом — обещанный успех пришел, «бета-тест» на иностранцах проведен успешно, можно издавать на Родине и официально представлять Виталину всей планете при помощи телевизора.

Глядя, как отреставрированные, но исчерпывающе передающие дух эпохи домики сменяют один другой, вспоминал телепередачу, на которой рисовал «экономическую карту социалистических стран», снабжая каждую территорию анимешным чиби-маскотом и рассказывая про «Нью-Васюки» планетарного масштаба. Имею право — так все и будет!

— Расчет в валютных парах рубль+валюта страны-партнера идет приносит очевидную пользу, — подрисовал стрелочки. — Потому что товарообмен происходит напрямую, а валюта при этом возвращается в бюджеты. Экономика крутится, всеобщее процветание приближается. В случае же торговли за условный доллар, ослабление курса как бы «размазывается» по экономикам хранящих национальные богатства в долларах стран. Условное США, — подрисовал очертания стратегического противника, чисто ради хохмы не став рисовать Аляску. — Таким образом «размазывает» инфляцию на весь остальной мир. Лично я, уважаемые телезрители, свои накопления в долларах не храню, а Советский Союз держит ровно столько, сколько нужно до нашего снижающегося с каждым месяцем торгового оборота. В дальнейшем мы планируем полностью отказаться от импорта американских товаров — у них просто нечего будет нам предложить, — развел руками, вытер мел о тряпочку и вернулся за стол.

Ассистенты-японцы сменили «сетап» — доску для рисования завесили экраном, свет погас.

— А теперь поговорим о сгущающихся над Тихоокеанским регионом тучах. Самая приятная, на мой взгляд, черта в американцах — они не стесняются заявлять о своих империалистических намерениях открыто. Хочу предложить вашему вниманию кусочек речи кандидата в президенты США Эдварда Брука, произнесенного в рамках предвыборной кампании на телеканале CBS.

Проектор ожил, показав сидящего в кресле афроамериканца в дорогущем костюме — уверен, все «черные братья» из гетто очень его за это уважают.

— Администрация Никсона совершила ряд критических ошибок, в результате которого практически вся Азия окрасилась в красный цвет. Обложенный санкциями Китай просто вынужден упасть Советскому Союзу в объятия. Нам пришлось позорно бежать из Вьетнама, но эту чудовищную войну не стоило и начинать. Даже наш Тихоокеанский форпост — Япония, все чаще смотрит на Север, видя, насколько сильны коммуняки, и в какое посмешище превратила нас администрация Никсона. Азиаты уважают только силу, а мы сейчас слабы как никогда…

Я запаузил проектор и накинул от себя:

— Как мы можем заметить, кандидат в президенты США держит население азиатского региона за быдло, которое нужно ставить в стойло геополитической плеткой. Это что, равноправные международные отношения? Япония в го глазах — это «форпост», то есть — призванная сдерживать набеги врагов крепость. Я более чем уверен, что в случае необходимости отважный японский народ встанет под ружье как один, но зачем это делать ради интересов США? Разве кто-то собирается на вас нападать? «Северному соседу» интересна Япония процветающая, производящая продукты высокого передела. Нам важна сильная экономика всех союзников — слив прибавочной стоимости на пригодную только к уничтожению себе подобных продукцию с этим не сочетаются. Простите, кандидат в президенты Брук, я вас перебил. Прошу вас, продолжайте!

— Теперь нам предстоит долгая работа по возвращению международного влияния. Европейские партнеры саботируют совместные учения блока НАТО. Такое чувство, что Европой правят слепцы, неспособные осознать, что без блока НАТО Советы двинут свои бесчисленные танки на Ла-Манш…

— Крайне безответственное заявление от мистера Брукса, — прокомментировал я. — Но американцам свойственно проецировать собственные желания на окружающих. Потеряв в ходе Второй мировой войны двадцать миллионов человек, в дальнейших воинах мы участвовать не хотим — слишком много горя этот пережиток капиталистического мироустройства приносит. Кроме того — не стоит забывать о таком сдерживающем факторе, как ядерное оружие. Любое прямое военное столкновение агрессивного империалистического блока НАТО и созданного для защиты от него Варшавского блока приведет к обмену ядерными ударами — то есть Апокалипсису. Мистер Брукс, как и те, чьи интересы он обслуживает, точно это знают. На наших глазах кандидат в президенты попытался продать избирателям надуманный страх в обмен на голоса и дотации оружейному лобби. Но самое для нас сейчас актуальное — впереди.

— Без восстановления геополитической мощи Америка не выживет — мы должны пересмотреть свои отношения с рядом партнеров. Для начала, в случае победы, я собираюсь пересмотреть санкционную политику в отношении Китая. Образовавшийся в результате авантюрной политики администрации Никсона союз с русскими — главная стратегическая угроза для нас и наших союзников. Между Китаем и Советами нужно вбить клин, одновременно наращивая военный потенциал наших союзников в Тихоокеанском регионе — в Японии, Южной Корее, на Тайване, в Австралии и на Филиппинах.

Пауза.

— Кандидат в президенты Брукс предлагает вам за ваши же деньги построить флот и поставить под ружье побольше пушечного мяса. Ради чего? — развел руками. — Япония — в полной безопасности, а нужно ли лить кровь и сжигать сотни миллиардов йен в войне за чужие интересы — это решать вам, но я бы точно послал мистера Брукса с такими инициативами подальше.

Про «клин» между Китаем и нами даже комментировать не стоит — китайцы на Америку нынче настолько обижены, что любого, кто поведется на сладкие заокеанские обещания, просто четвертуют.

— Так же необходимо пересмотреть санкционную политику в отношении Северной Кореи, — добавил он. — Эта безумная диктатура способна по указке своих хозяев из Москвы напасть на кого угодно в любой момент.

— Какой потрясающий пример тонкой дипломатии в исполнении мистера Брукса! — ехидно прокомментировал я. — Не скажу, что в полной мере понимаю ваши чувства к соседям по карте мира, но товарищ Ким — умнейший, рациональный человек, и все, что исторгает из себя мистер Брукс, является откровенной клеветой.

— Нужно уделить больше внимания работе с нашими союзниками в Европе, помогая ФРГ нарастить производство вооружений…

— А вот и подачки партнерам-милитаристам по ту сторону континента. Заметьте иронию — англосаксонские планы вообще не меняются, и они снова собираются натравить на Советский союз старую-добрую Европу, — вздохнул я. — Настало время исторических решений — потеряет ли Европа свой суверенитет, превратившись в американскую марионетку или сохранится в качестве самостоятельной геополитической единицы? Я особой надежды не питаю — продажные элиты охотно выжмут из своего населения последние соки, чтобы набить ими карманы империалистов.

— И последнее — нужно наложить санкции на Советские интеллектуальные продукты: песни, книги, театральные постановки, кино: все это — коммунистическая пропаганда, вводящая в заблуждение наших граждан! Отдельно я бы хотел выделить фигуру Сергея Андропова — внука Генерального секретаря. Он — известный антисемит и главное звено проводимой КГБ операции. Разумеется, я не говорю о том, чтобы пытаться убить ребенка! — на всякий случай уточнил Брукс. — Но необходимо вслед за Израилем закрыть ему доступ в цивилизованные страны.

— Япония, по моему мнению, обладает всеми признаками «цивилизованной страны», — улыбнулся я. — Если для сохранения экономических связей с американцами вам придется закрыть мне въезд на свою территорию, клянусь — я отнесусь к этому с полным пониманием и не стану ценить и уважать японский народ меньше. И, на всякий случай, — я вышел из-за стола и выключил проектор.

Улыбнувшись камере, глубоко поклонился:

— Наше знакомство было огромной честью для меня.

* * *

Под усыпанным звездами Крымским небом, на нагревшейся за день и теперь уютно делящейся теплом прибрежной гальке сидеть было приятно. Придет или не придаст значения, сославшись на «не помню, не знаю, не понимаю»?

Сегодня — первая ночь в «Орленке», куда мы приехали с маленьким Нарухито и пятеркой его плюс-минус ровесников. Приехали с крюком в виде двухдневной экскурсии по Москве и Ленинграду. С нами ездили матери ребят, они в столице остались — будут продолжать по театрам ходить. Суммарная ценность этих шести узкоглазых детей равняется где-то трети японского ВВП. Что-то мне подсказывает, что, даже если чернокожий мистер Брукс каким-то чудом победит на выборах, никакой «отмены» меня на территории Японии не будет. Да и в Европе хрена с два, только если гегемон откроет кошелек пошире. Технически он так может, но станет ли — большой вопрос: пиндосы, вообще-то, жадные.

Так-то напряжно: доходы с закрытием самых платежеспособных регионов сильно просядут, но это с лихвой окупится политическими очками — это такая вот у вас свобода слова? — и скорым ростом цен на нефть: это уже «окупление» в масштабах страны, без валюты на черный день не останемся. До ноября еще далеко, а потом вопрос о запрете нужно будет долго обсуждать в рамках имитации демократии. Все это время мое имя не будет исчезать из СМИ, что уже начало сказываться на продажах — народ спешит запасти потенциальную «санкционку», как для себя, так и для «фарцовки». Последних даже немного жаль — это у нас, в кровавом режиме, сначала из Комсомола выгоняют, а там сразу в тюрьму, и хорошо, если по экономической статье.

Ну а о запрете электронных игрушек никто даже не думает, поэтому с этим направлением вообще все будет хорошо — процента с «Одиссеи-2», «Тетриса» и «Тамагочи» мне для своих нужд хватит с лихвой. Не так уж и много, на самом деле — все, что было прямо необходимо, либо куплено, либо предварительно оплачено и приедет еще до ноября. С новыми контрактами пока подожду — помним мы, как «свободный рыночек» невидимой рукой распорядился на контракты класть большой и толстый. Сейчас времена, конечно, не те — и самостоятельности у «игроков» больше, и культура отмены не привита — но лучше перестраховаться.

Про рубли переживать тоже смысла нет — даже без высокодоходной «конвертации» иностранного добра в «деревянные» доходы выстроенная экономическая машина государственного масштаба к концу этого года достигнет оборота в два миллиарда рублей. Оборот — не доход, но с голоду точно не помрем: ни я, ни космические товарищи, ни строители «атомки», ни вверенные мне Партией крепостные.

За спиной послышались шуршащие галькой шаги. На лицо выползла улыбка — пришла! Ничего такого — у нее на безымянном пальце колечко, а у меня оно появится очень скоро, так что просто поговорим.

— Привет, — придержав руками юбку, уселась рядом пионервожатая.

Не нашего отряда — у нас КГБшница, обычную студентку пединститута, пусть и уверенно идущую на красный диплом, на такое ответственное направление не поставят.

— Привет, Сонь, — повернувшись, улыбнулся я «курортному роману».

— Зачем звал? — в лоб спросила она. — Я же тебе еще тогда сказала, что у нашего курортного романа нет будущего! Я вообще-то замужем! — показала колечко.

— Да просто поговорить, — честно признался я.

— Рядом год жил, мог бы и в гости прийти, если так поговорить хочется, — поправив густую шевелюру, фыркнула она.

— Когда сам идешь — это неинтересно, — пожал плечами я. — А когда вот такие встречи — это немножко судьба.

— Красиво болтать ты еще тогда умел, — хихикнула она. — Но я уже не девочка, меня красивыми словами не возьмешь.

— И в мыслях не было, — отмахнулся я и достал из кармана шорт картонный-конверт, протянув девушке. — Приглашаю тебя с мужем на мою свадьбу двадцать третьего августа. Заодно твой и мой дни рождения отметим.

— Не забыл! — рассмеялась она. — А как я Андрею такое объясню? Я про тебя никому не рассказывала — все равно не поверят.

— Ты же пионервожатая, — развел я руками. — Там еще восемь пионервожатых приедут — с прошлых лет, но все с Орленка.

— Хитро, — признала она. — Приедем. На машинистке своей женишься?

— На ней, — кивнул я.

— Давно пора, — одобрила Соня. — Вся страна знает — живет, мол, Ткачев со взрослой женщиной, а жениться не спешит.

— Так мне пятнадцать! — возмущенно фыркнул я. — Мне законы не позволяют! Вот, как только возраст «тикнет», сразу в ЗАГС!

— Мне-то чего объясняешь, ты бабкам объясняй, — отмахнулась она. — Там сами половина в четырнадцать лет замуж повыходили, и от всех того же требуют.

— А какие у тебя планы на жизнь? — поменял я тему.

— А тебе зачем?

— С корыстными целями, — улыбнулся я. — Ты на красный диплом идешь, характеристика из Комсомола положительная — если так и дальше пойдешь, однажды сможешь дорасти до министра образования.

Соня похлопала глазами.

— Думай, — улыбнулся я ей. — По блату пристроить на такую должность невозможно, придется тебе стараться изо всех сил. В августе и ответишь, — поднявшись на ноги, смачно зевнул. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И, оставив «курортный роман» размышлять о планах на жизнь, я направился к корпусу.

Конец девятого тома.

Том 10:

https://author.today/work/316554

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Самый лучший комсомолец. Том седьмой (СЛП-9)

Content

Самый лучший комсомолец. Том седьмой (СЛП-9)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

Nota bene