Самый лучший коммунист 2 (СЛП-11)

Глава 1

В большой комнате квартиры в Сокольниках было весело: весь вечер протусовавшись по Москве, мы с моими (в сугубо позитивном, не связанным с правом владения смысле) нигерами осели здесь, за прототипом «Одиссеи — 2». Набитый трехлитровками с пивом холодильник, гора закусок и интересный досуг стали залогом отличного настроения.

— Твою мать, нигер, ты опять меня сделал! — ткнул кулаком в плечо одетого в трусы и белую майку, но не отказавшегося от золотой цепи с кулоном в виде знака доллара Тайрона Фанки Фанк.

Артист, как и я, одет так же — жарко, блин — но кулон (негры называют это «блинг») у него в виде конопляного листа. Подарок коноплеводческого совхоза, как ни странно — Фанки Фанк захотел посмотреть на «целое поле травы», и я не обломался его туда свозить. Продукция негров разочаровала — наркотический эффект отсутствует, если, конечно, не провести некоторые манипуляции, о которых они не знают, а я не хочу говорить — это же обычные ребята из гетто, начнут трепаться об особенностях Советского употребления нехороших вещей, оно нам надо? В Советском Союзе наркомании нет!

— Тебе нужно стараться больше, медленножопый нигер! — не остался в долгу Тайрон.

Слов на основе «ass» негры используют стремящееся к бесконечности количество — будем надеяться, что члены сборной и немцы не настолько погружены в «афроамериканский лор», как я. Ну и болеть афроамериканцы будут не за нас, а за США в тех дисциплинах, где будут участвовать афроамериканцы. Если таковых не найдется — будут болеть за «какого-нибудь нигера». А еще дедова охрана отказалась оставить меня спокойно бухать с черными братьями, настояв на интеграции в квартиру «пятого» — на кухне осел, чтобы мы его не разлагали.

Рубятся негры в «Бокс» — первый на планете файтинг, между прочим, но это благодарное человечество осознает только в будущем. Приставка уже не выглядит как непонятное нечто из дерева и проводов, а по актуальной моде этих времен представляет собой черную, пластиковую коробку, местами украшенную деревянными планками. Не будет смотреться чужеродно на фоне стенок и тумбочек — стенки, вообще-то, не уникальный Советский фетиш, их везде полно.

Зазвонил телефон, я снял трубку, выслушал собеседника и поблагодарил. Негры вопросительно посмотрели на меня, и я с широченной улыбкой — и выпитое «Жигулевское» тут совсем не при чем! — поделился с ними восхитительной новостью:

— Завтра к Оле пустят на пять минут.

Зарубежный культ личности певицы действует только в масштабах соцблока, но в силу комплекса причин западные СМИ новость о покушении на нее облетела: папка — полковник КГБ, продюсер, лучший друг и предположительно любовник целый Сережа Ткачев, а покушался член Олимпийской сборной из-за неразделенной любви. Инфоповод получился могучий, и, когда послезавтра на полки магазинов ляжет ее первый сингл, его буквально сметут и без всяких приписок про «ограниченный тираж». Увы, масштабировать нет смысла — с носителей в эти времена денег получается меньше, чем за гастроли, а про «роялти» неясно — пиндосы начали негласно, но последовательно давить на радиостанции просьбами ставить поменьше Советских артистов. Так, Оле приятно сделать.

— Щит, нигер, это отличные новости, — одобрил Джим.

— Круто, что мелкая выздоравливает, — присоединился к нему Тайрон.

— Когда я лежал в больнице, — Фанки Фанк приподнял майку, показав пару шрамов от пуль на тощем животе. — Хорошо, что мне давали морфин. Отец рассказывал, что пару раз ему приходилось выбирать, какому из раненных парней больнее — запасов не хватало.

Отец Фанки Фанка тоже служил под началом генерала Паттона, и это не совпадение, а статистика — он целым корпусом командовал.

— Он был медиком? — спросил я.

— Помощником медика, — поправил Джим. — Но медик был черным — когда повсюду трупы и взрывы, нет времени искать белого врача, и снежинкам приходилось терпеть.

Негры грустно хохотнули, я покивал и попросил:

— Расскажешь об этом завтра, на записи?

— Конечно, нигер, — пообещал артист.

— Йо, расскажи мелкому нигеру про дом, — запросил Тайрон смену темы и приложился к запотевшей кружке.

Приложился и я — морально разлагаюсь, а че мне? Джим смочил горло и поведал:

— Как только у меня появились деньги, я решил починить те руины, где меня первый раз снимали для телевидения. Здание ублюдочное, и его хозяин нихрена с этим не делал, каждый раз посылая нигеров подальше словами «когда начнете платить по счетам, тогда крышу и починю». Я покрыл долги нигеров, — ухмыльнулся. — Но гребаный лендлорд решил, что чинить рухлядь ему не интересно и нанял парочку нигеров с другого района спалить дом — много денег по страховке за него не получишь, потому что ни один агент не согласится застраховать хибару из гетто на кругленькую сумму. Но жадному нигеру…

— Хозяин — не белый? — удивился я.

— Лучше бы он был белым, — поморщился Тайрон. — Тогда ему бы не хватило яиц провернуть это! — проявил расизм.

— Так вот, — продолжил Джим. — Жадному нигеру показалась хорошей идея свалить в теплые края с моими деньгами и страховыми выплатами — в этом случае ему не придется раскошеливаться на ремонт.

— Так себе план, — оценил я. — С поджогами у вас строго, особенно если дело касается страховых выплат.

— Нигеров с канистрой мы заставили дать показания, — удивил выбором легальных методов борьбы с поджогами Джим. — Тупой нигер сел на десять лет, а дом перешел его жене. Сучка решила, что не стоит злить нигеров, и отремонтировала дом.

— Хорошо все, что хорошо кончается, — подытожил я.

* * *

Утро началось с неприятного от выпитого пива пробуждения. Поднявшись с кровати, я поморщился и пошел в душ. Смыв с себя мерзкий, липкий пот, достал из трюмо цитрамон и выпил. Скоро полегчает, а пока можно будить негров, обнаруженных прямо на полу большой комнаты.

— Дети джунглей, — умилился я.

Будь рядом «родная» охрана, они бы поржали и помогли, но сменившему напарника в полночь «третьему» было все равно, поэтому толкать бесчувственные черные тела пришлось мне одному.

— Фак ю, нигер, — не оценил моих усилий Фанки Фанк.

Ясно, хрен с вами, валяйтесь, все равно дела делать надо, запись передачи с черными братьями только вечером. Посмотрев на часы, расстроился — на десять минут выпадаю из графика. Придется завтракать в машине.

Покинув квартиру, погрузился в машину — выданную мне в служебное пользование, положенную по должности, черную «Волгу». Вот не понимаю я этот фетиш — в «Запорожце» или «Москвиче» уютно, а это — чисто кастрированный танк. Особое удовольствие доставляет неизживаемый бензиновый аромат — что в той жизни «Волги» им воняли, что в этой. Дырка тут в бачок секретная имеется, что ли? Особенно хорошо после посещения заправок — без открытых окон есть все риски надышаться до галлюцинаций.

Кулинария около ДК была открыта, так что запастись пирожками и чаем получилось. За завтраком и прослушиванием радио…

— … обладатель множества отечественных и зарубежных наград, многократно доказывавший свою преданность коммунистическим идеалам и нашему общему делу кровью. Проявлял товарищ Ткачев и организаторские таланты, выстроив международную структуру, известную нашим слушателям как «Фонд Ткачева». Пионерские лагеря на наших и союзных землях, жилые районы, ряд превратившихся в образцово-показательные, до того убыточных совхозов — все это лишь малая толика результатов, которых удалось добиться работникам Фонда. На данный момент, по словам руководителя Фонда, чье имя мы по понятным причинам не можем назвать, «Ткачевцы» считают самым значимым своим достижением город Хрущевск, чье основание и развитие стало для Фонда настоящим экзаменом. И «Ткачевцы» сдали его с честью: на сегодняшний день Хрущевск признается одним из лучших для жизни городов, а производимая жителями города промышленная продукция успела полюбиться Советским гражданам и союзникам по экономическому блоку «пояс-путь». От лица нашей радиостанции желаю Сергею Владимировичу Ткачеву успехов на должности секретаря ЦК ВЛКСМ.

…Дорога пролетела незаметно. Никиты Антоновича на рабочем месте не оказалось, но это нормально — до начала рабочего дня еще десять минут.

— Заблокируйте снаружи, — попросил я «пятого», указав на дверь.

Тот выглянул в коридор и передал приказ, сам оставшись внутри. Не человек, блин, а персонифицированная служебная инструкция! Так, где тут у нас документация…

За восемь минут я успел полазить в столе и шкафах, не забывая раскладывать все так, как было. Так-то ничего: я в полном служебном праве (и даже обязан!) ковыряться в служебных бумагах — это же не личные вещи Никиты Антоновича.

Экспресс-обыск того стоил: секретарь от меня «утаивает» только то, что положено по регламенту — не стоящую внимания мелочевку и рутинный документооборот. 90% такого на имя Никиты Антоновича и пишут. Всё адресованное мне честно мне и пересылает. Это что, легендарный честный и профессиональный секретарь? А такие бывают? Поразительно!

К моменту, когда секретарь прибыл на рабочее место — выспавшийся, бодрый и улыбающийся — в приемной об обыске уже ничего не напоминало, а я сидел в кабинете, радуясь посвежевшей голове — таблетка помогла молодому, здоровому организму выдавить остатки похмелья.

— Доброе утро, — не забыв постучать, заглянул Никита Антонович ко мне.

— Доброе утро! — отозвался я.

— Извините, опоздал, — потупился он.

Я демонстративно посмотрел на часы:

— Но вы же не опоздали.

Посмотрев на часы свои, секретарь исправился:

— Тогда забираю извинения назад.

— Будем надеяться, что навсегда, — улыбнулся я ему.

Хохотнув, тот свалил в приемную. Так-то чего я профессионализму удивляюсь? Кретина мне бы и не выдали. Через пару минут ничегонеделания в дверь приемной постучали, и я услышал знакомый мужской голос:

— Сергей Владимирович у себя? Нужно обсудить с ним рабочий вопрос.

Прелюбодей Лазарев пришел доказывать свою пользу или стартовать интригу. Полагаю, первое — нос не дорос против царева внука интриговать.

Ожил селектор:

— Сергей Владимирович, к вам Константин Евгеньевич по рабочему вопросу.

Вдавив кнопку, я ответил:

— Обсудить рабочие вопросы я всегда рад.

Лазарев зашел в кабинет, держа папочку под мышкой. Вот он хуже, чем вчера выглядит — явно всю ночь ворочался, думал о будущем и сочинял для меня отчет по «внутренней кухне». Поздоровались, я пригласил его присесть, и товарищ Лазарев начал издалека:

— Я много думал о выдвинутой вами инициативе по организации полярной экспедиции. Мой давний товарищ работает учителем географии — я позвонил ему, и он объяснил, что март вами был выбран не случайно.

— Конечно не случайно, я же не буду наших сограждан в непригодные метеорологические условия отправлять, — пожал я плечами.

— До марта ждать долго, поэтому я предлагаю отправить экспедицию на Южный полюс — это можно сделать уже в ноябре.

— В Антарктиде будет лето, а возможность использовать для логистики остров Пасхи облегчит дело, — кивнул я. — Хорошая инициатива, товарищ Лазарев, если выдвинете ее на сегодняшнем совещании, я с радостью ее поддержу.

— Может лучше вы? — предложил он.

Эрзац-взятка и прогиб.

— Нет, Константин Евгеньевич, — покачал я головой. — Ваша идея, вам за нее поощрения и огребать. Это все?

— Не все, — признался мужик, развязал папочку под пристальным взглядом КГБшника — мало ли чего? — и выдал мне пару заполненных машинописью листочков. — Вот, изложил в письменном виде.

— Спасибо, изучу, — поблагодарил я. — Увидимся на совещании.

— До свидания, — попрощался довольный моей реакцией товарищ Лазарев и свалил.

Так, что тут у нас… Первое — список прегрешений товарища Гайкова. Штатный подхалим товарища Тяжельникова не идиот, и откровенных махинаций и взяточничества не допускал, проходя по грани законности. Вот тут у него родственник на хлебную должность сел, вон там — легкий перерасход средств. В целом на любого высокоуровневого Советского чиновника такого накопать можно, так что немедленному увольнению не подлежит, зато подлежит перетягиванию на свою сторону — опирается Гайков на пятую часть ЦК, и эти голоса мне понадобятся, когда придется снимать Тяжельникова. Что ж, подумаем.

Вторая бумажка вызвала энтузиазм, и, вынув из ящика стола любимую колоду со Сталиным на рубашке — один из первых моих «трофеев», с подпольной полиграфии Одесской — я сунул ее в карман, не забыл сжечь принесенные Лазаревым листочки в пепельнице: открытое окно быстро разберется с вонью — и вышел в приемную:

— Никита Антонович, я до товарища Васильева схожу, рабочий вопрос обсудить.

— Нужна моя помощь? — спросил секретарь.

— Не-а, — честно ответил я и вышел в коридор.

Кабинет Васильева расположен прямо рядом с моим, через коридор и пару дверей. В приемной обнаружился отошедший от последствий теракта секретарь.

— Здравствуйте, Максим Анатольевич. Григорий Валерьевич у себя? По рабочему вопросу.

Секретарь поздоровался в ответ, спросил начальника через селектор и проводил меня до двери в кабинет. Блин, КГБшник может помешать, но, с другой стороны, я же царёв внук, кто посмеет перечить?

Сорокасемилетний, скрывший седые волосы под краской — вон корни торчат, давно не красился — очкастый, толстый мужик с красным от повышенного давления носом встретил меня со всем почетом — у двери, рукопожатием и заверениями в том, что он мне всегда рад. Даже вот не сомневался! Теперь нужно усыпить бдительность формальным предлогом:

— Мы с товарищем Гришиным, Виктором Васильевичем, в некотором роде соседи, — поведал я. — И он мне шепнул, что Москву в скором времени ждут перемены: столица остро нуждается в расширении и решении связанной с курсом на массовую автомобилизацию проблемы. Вы ее замечали, Григорий Валерьевич?

— Пропускной способности ряда дорог не хватает уже сейчас, — кивнул он. — Значит в будущем станет еще хуже.

— Виктор Васильевич считает так же, — кивнул я. — Поэтому планирует Третье Транспортное Кольцо. Это — не секрет, просто пока мало кто об этом знает. Как считаете, Григорий Валерьевич, стоит ли Комсомолу протянуть руку помощи нашей замечательной столице?

— Строительство БАМа ведется с опережением графика, и часть товарищей оттуда уже освободилась, — кивнул он. — Если объявить Третье Транспортное Кольцо ударной комсомольской стройкой, уверен, товарищи откликнутся на призыв.

На «ударных» стройках платят больше, чем на обычных, так что да — откликнутся даже без учета давления сверху. А какая радость комсомольцам из дальних уголков Родины — это же не в тайгу ехать, а в настоящую Москву, причем надолго и с некоторыми перспективами на «осесть».

— Я считаю так же, — согласился я. — Пока, Григорий Валерьевич, я прошу вас никому на эту тему ничего не говорить — вдруг в последний момент товарищи из Горисполкома передумают или сдвинут сроки? Получится неловко.

— Конечно, Сергей Владимирович, — проявил он понимание.

— Сегодня я проснулся с мыслью, что не «проставился» коллегам как подобает, — повинился я. — Слишком все быстро и неожиданно случилось, а потом еще и инцидент с гранатой.

Секретарь ЦК набрал воздуха в грудь, чтобы меня утешить, но был прерван вытянутой мной рукой:

— Я понимаю, что это — не то чтобы должностная обязанность, но, помимо правил писанных, существуют и неписанные. Мы с вами, Григорий Валерьевич, равно как и с другими товарищами, будем долго и продуктивно работать вместе, поэтому, в качестве товарищеского жеста, я решил подарить уважаемым коллегам небольшие памятные сувениры. Вот, примите пожалуйста, не обижайте.

Коробочка с картами легла перед секретарем Сталиным вверх, и Григорий Валерьевич вздрогнул, прямо на глазах покрываясь потом.

— Две тысячи рублей в «очко» проиграть — это надо сильно постараться, Григорий Валерьевич, — усилил я накал.

— Да я ни копейки!.. — начал он было оправдываться.

— Знаю, что на свои играете, и долг потихоньку выплачиваете, — кивнул я. — Однако азартные игры законодательно запрещены. Предлагаю обсудить вашу зависимость от карт и новые, неписанные, но почетные и важные должностные обязанности.

Глава 2

За день до отъезда обида достигла апогея: только обзавелся стукачами, только вошел во вкус, только наметил кадровые перестановки в Канцелярии — пора вытягивать толковых своих повыше — только подписал Никите Антоновичу застенчиво подсунутые мне пластинки с книгами, а тут «загранка». Времени до отлета осталось только на инструктаж, некоторую мелкую, но важную суету, и к Оле в гости сходить.

— ФРГ обладает полным комплектом присущих капитализму проблем, — вещал выделенный для этих целей МИДовец. — Организованная преступность, социальное расслоение, радикальные группировки — как курируемые сверху, так и собирающиеся внизу. Коммунистическое подполье реальной силы не имеет, но и вреда за последний год не принесло — наиболее активные товарищи переселяются в ГДР, власти ФРГ на это закрывают глаза, а оставшиеся бороться с капиталистической властью, в том числе и благодаря твоим призывам, Сергей, отходят от бессмысленных и откровенно мешающих способов классовой борьбы, занимаясь изучением Марксизма, получением образования и попытками взобраться по социальной лестнице. Словом — планомерно и без нервов готовятся взять власть в пролетарские руки, когда подвернется такая возможность.

— Молодцы ребята, — от всей души порадовался я. — И прямо ни разу за год не накосячили?

— Ни одного случая убедительно доказанной связи преступлений с коммунистическим подпольем, — подтвердил МИДовец. — Что, впрочем, не отменяет попыток «вешать» на коммунистическое подполье все негативные события при помощи манипуляций и допущений в средствах массовой информации.

— Это им привычно, — кивнул я. — Хуже коммуниста зверя нет.

— Верно, — ответил лектор. — Любимое оружие капиталистов — списывать все проблемы на коммунистическое подполье. Маргинализация коммунистов, запугивание населения и манипуляции общественным мнением — вот основные столпы, на которых держится капитализм. Продолжаем?

Я кивнул.

— Помимо коммунистов, существуют и другие «подпольщики». В первую очередь, конечно, неонацисты, существование которых ФРГ старательно замалчивает. Третий центр подпольной силы — антифашисты.

— То есть идиоты, — расшифровал я.

— Идиоты, — согласился МИДовец. — Капитализм и фашизм — близнецы-братья, в то время как единственным и последовательным настоящим врагом фашизма является коммунизм. Антифашистом, и, как мы только что выяснили, главным идиотом, является действующий канцлер ФРГ, Герберт Эрнст Карл Фрам, ставленник социал-демократической партии Германии. Предпочитает «выступать» под псевдонимом «Вилли Бранд».

— Свой в доску парень Вилли, — умилился я.

— Политику херр Бранд проводит специфическую. Во время избирательной кампании он обещал «разрядку» с нами и нашими союзниками, и кое-что из обещаний даже сдержал. Таким достижением, например, является недавнее взаимное признание ГДР и ФРГ. Этим, впрочем, обещанная им «разрядка» и ограничивается. Основную часть усилий херр Бранд направляет на борьбу с коммунизмом, укрепление сотрудничества с соседями по НАТО и нашим стратегическим врагом. В частности — протолкнул «указ о радикалах», по которому так называемые «враги конституции», они же члены коммунистического движения, не могут устроиться на работу. По совокупности заслуг получил Нобелевскую премию мира.

— Ясно, понятно, — подтвердил я понимание. — Сделали приятно марионетке.

А еще Гюнтер Гийом, один из ближайших помощников-референтов «Вилли», является агентом Штази, что очень здорово — инфу из первых рук получать очень приятно.

— Провокаций и терактов на Олимпиаде не ожидается, — перешел к заключительной части МИДовец. — Безусловно, бдительность терять нельзя — одиночки-радикалы опасны, потому что никого в свои планы не посвещают.

Потому что арабы убедительно победили в «Войне на истощение», а палестинцы без поддержки соратников едва ли пойдут на теракт. В моей реальности, кстати, инфа о подготовке была у всех крупных игроков, включая и ФРГ. При таком обилии сигналов случившееся невольно вызывает задумчивое «а может это спланировано»?

Ну а в реальности этой, получается, тишь да благодать. Подстава все же, как ни крути: мы же договаривались, что сначала меня будут спрашивать, а теперь вон как вышло. Это уже политика — слабины давать нельзя, потому что давление будет только нарастать. Нужно готовить «ответку», доказывать свою способность бороться за личную независимость. Ну и готовиться к тем самым «провокациям и терактам» — что-то нифига я в спокойную поезду в страну-член блока НАТО не верю.

Покинув МИД, поехал к Буденко, по пути вспоминая записанную вчера вечером передачу. Фанки Фанк говорил долго, а я почти ничего не стал вырезать — капиталистической безнадеги и расизма много не бывает. Особенно сочным получился фрагмент, где мой чернокожий рэп-брат пересказывал воспоминания отца-фронтовика: тебя мобилизуют, отправляют побеждать нацизм гитлеровский, ты побеждаешь, получая медали, а по возвращении домой, в свободу и демократию, видишь повсюду таблички «только для белых». Такая вот она, страна возможностей и всеобщей свободы Америка. В данный момент негры находятся в американском посольстве — получают документы, и, возможно, подвергаются допросам: а ну как я им что-то такое показал или рассказал? Удачи, граждане в налакированных туфлях, не первый день на государственных тайнах женат.

Товарищи Олю не забыли и не собираются: об это четко заявляет рукотворный мемориал у ограждения из цветов, открыток, фотографий и свечек. Рядом — вот умора — нашелся размахивающий кадилом старообрядческий поп, которого на всякий случай охраняла пара милиционеров. Присутствовали и «поломники» — возложив дары, они присоединялись к крестящейся двумя перстами группе товарищей.

Они сделали вид, что не заметили меня, я ответил тем же и прошел в ворота больницы. Искусственные цветы не вянут, но Оля теперь может немножко двигаться, поэтому притащил новинку — цветы из фрагментов конструктора типа «Лего». Да, оно как бы запатентовано, но китайцам, чьими руками конструкторы для всего соцблока и отливаются, на это плевать. Цветочки — плод рационализации «здорового человека»: бракованные детали сортируются и формируются в комплекты — правильные формы цветам только мешают. Труд тот еще, объемы маленькие, поэтому смело клеим ценник в двадцать пять безумных рублей — дамы, по слухам, такому подарку впечатляются и пока не догадались, что хитрый кавалер таким образом дарит «вечные» цветы, на долгой дистанции сильно экономя на букетах. Шутка — фиг его знает, как на самом деле, но на полках магазинов не залеживается.

Проход по коридорам временно прервался на переодевание в халат, маску, шапочку, очки и легкую стерилизацию — Оле бактерии заносить нельзя. Вот здесь меня чуть ли не впервые за эти дни покинула охрана. Спасибо и на этом, деда, но от страшной мести это тебя не спасет. Половив в процессе санобработки флешбеки от посещений НИИ, прошел в палату.

Тихо бубнил телевизор, даже через маску пахло хлоркой, закрытое окно показывало «молебен», тикала и попискивала медицинская аппаратура. Потревожив тянущиеся к аппарату трубки, одетая в больничную рубаху, разметавшая всклокоченные волосы по подушке Оля повернулась ко мне, показав синяки под глазами и впалые, бледные щеки. Сердце защемило.

— Привет, — поздоровался я с ней.

Оля с видимым трудом подняла руки и прожестикулировала, продемонстрировав плоды обучения языку глухонемых — в ее лагерь ездит много ребят с проблемами со слухом:

«Привет. Ты просил тебя заменить, и я справилась».

В горле встал ком, из глаз потекли слезы. И вправду — попросил Олю меня на время подменить, и мироздание очень зло пошутило, выдав девушке соразмерное моим испытание.

«Я пошутила, а ты плачешь», — слабо улыбнулась она сквозь кислородную маску. — «Не плачь больше»

Вымучив ответную улыбку, я вытер слезы рукавом и пообещал:

— Не буду!

По крайней мере здесь и сейчас.

* * *

— А теперь меня еще и отдельно от сборной повезут, — вздохнул я, поднимаясь по трапу самолета.

Товарищи летят сразу в Мюнхен, а нам с нигерами придется приземлиться в ГДРовской части Берлина и дальше ехать поездом. Для черных друзей такие меры предосторожности излишни, но им со мной интереснее, чем с незнакомцами.

— Что, нигер? — спросил так толком и не освоивший русский язык Фанки Фанк.

— Радуюсь, что лететь недалеко, — решил я его не грузить.

Мы зашли в самолет, расселись. Еще с нами летят вся комсомольская делегация и Сергей Павлович Павлов, председатель Комитета по физической культуре и спорту при Совете министров Советского Союза. Последний немало времени провел в Комсомоле — ставленник Шелепина — поэтому первую половину полета я просидел возле него, набираясь аппаратной мудрости.

Вторую половину разделил с заскучавшими неграми, по второму кругу (на передаче про это говорили) слушая их рассказы о поездке по Африке:

— Знаешь, что меня больше всего удивило, нигер? — спросил Джим.

— Что?

— Нигерам типа помогает куча разных фондов, которые ворочают миллиардами баксов. Мы с нигерами на районе считали, что фонды реально работают. Я понял, что что-то не так, когда мы приехали в одну из деревень. Рядом с тем, что ездивший с нами гидом чувак — он из ООН — назвал дорогой, стояла табличка с логотипом нашего (американского то есть) говнофонда. Они типа возят жратву и одежду. Мы поговорили с нигерами и охренели: до прихода фондов вокруг деревни были фермы, которые приносили деревне хоть какие-то доходы: на них работали все нигеры, которые уже научились ходить. Ты знал, что белые, получив деньги от других белых, закупают жратву в США и везут ее на американских кораблях?

— Знал, — признался я.

В этом логика есть — бабло остается в родной экономике.

— Но эту жратву не раздают просто так, нигер. Ее ПРОДАЮТ.

— Двойная выгода, — кивнул я. — Продавать то, что уже куплено.

— Продают очень дешево, — продолжил Джим. — Дешевле, чем свою продукцию продавали африканские фермеры. Фермеры из-за этого разоряются, и нигеры впадают в еще большую нищету. Прикинь, нигер, в деревне даже колодца не было, и нигерам приходилось ходить за водой к источнику в паре километров. Знаешь, во сколько мне обошлось нанять нигеров для рытья колодца?

Я знал — это тоже было в телеке:

— Два бакса.

Вот об этом товарищ Крылов и говорил — из замкнутого круга нищеты Африку можно выдернуть только одним способом: строительством социализма.

— А потом мы поехали в Танзанию, — добавил Тайрон. — И просто охренели — ни одного праздношатающегося нигера! Все взрослые работали, дети — учились. Пока снежинки распиливают пожертвования и обирают нигеров, комми реально помогают.

Приятно, конечно, но есть нюансы — например, сопротивление тех самых «нигеров», которые праздношатание очень любят. Ну Африка, блин, с ней просто не бывает, но Танзания по сравнению с другими местами нынче самая настоящая конфетка — товарищи с самодеятельностью «правящих нигеров» с приходом Андропова мириться перестали, и условия выкатывают очень простые: либо делаешь, что говорят, либо с тобой и всеми тебой любимыми неграми произойдет что-то очень плохое. Где-то вождей образцово-показательно уже поменяли самым кровавым и ужасающим способом, подав пример остальным. Судя по Танзании — работает.

А вот Уганду проворонили — эксцентричный дяденька Дада Уме Иди Амин, как и в прошлой реальности, провернул государственный переворот и теперь строит нормальный африканский национализм. Советский Союз ему в этом зачем-то помогает поставками оружия. Не благотворительно, по бартеру, но выгоды там и с лупой не сыскать. Товарищи из Кремля сильно удивили, ответив на посланную им записку с просьбой разобраться вежливым, но непреклонным «не лезь». Они и понятно — геополитика тоже часть природы, и пустоты не терпит — сольем Иди Амина мы, его подхватят капиталисты, и Уганда будет для нас надолго потеряна. Но она же и так потеряна — Иди Амина быстро не сковырнешь, какао у него мало, так нахрена в черную дыру прибавочную стоимость сливать? Скоро, кстати, кофе подорожает — в Бразилии плантации сократят. Вот кофе в Уганде есть, но Иди Амин же его тоже с наценкой продавать будет, как и все остальные. Ну какой смысл? Совсем скоро гражданин Амин начнет эпатировать мировое сообщество заявлениями формата: «Ошибка Гитлера в том, что он убил недостаточно евреев». Нет уж, пусть капиталисты с этим дебилом возятся. Ладно, это до возвращения домой отложим, а пока пристегиваем ремень и приземляемся.

Ух, толпа! Можно поюродствовать — мол делегацию встречают, но плакаты и факты говорят об обратном: спортсмены же в Мюнхене, а на плакатах многочисленные заверения немецких фанатов в большой и светлой любви лично ко мне.

— Shi-i-i-t! — синхронно прокомментировали столпотворение негры.

На обратном пути три концерта в ГДР дам — один бесплатный, собственно в Берлине, и два нормальных, в Лейпциге и Карл-Маркс-Штадте (в девичестве — Хемниц). Два дня назад билеты в продажу поступили, и уже через три часа их было не достать. Приятно!

Спустившись по трапу, я отправил Джима и Тайрона грузиться в транспорт — нафиг лучшей половине Германии рэпер из гетто? Они его и знают-то только косвенно, как «сережаассоциированного». Но на концертах мы с Джимом споем две совместные песни, может и пробудится интерес.

Добравшись до сдерживающего толпу ограждения — заборчики по пояс и много полицейских — принялся улыбаться, пожимать руки и раздавать автографы, параллельно отвечая журналистам:

— В вашей замечательной стране я проездом, но после Олимпиады задержусь подольше.

— На вражескую территорию еду в качестве главы комсомольской делегации — должностные обязанности сильнее личных предпочтений.

— Семья чувствует себя замечательно, спасибо за такой хороший вопрос.

— Ольга поправится, но потеряла легкое. Вчера был у нее в больнице — идет на поправку, сохраняет оптимизм, твердо настроена и дальше приносить пользу мировому рабочему классу — через работу в ВЛКСМ и вступление в Партию.

Ей углы срезать особо нельзя — она же обычная, пусть и умная да разумная, девочка, но через пятилетку я планирую ее видеть в Канцелярии ВЛКСМ как минимум кандидатом в ЦК.

Покинув аэропорт на машине, добрались до вокзала и на поезде отправились на Запад. Берлинская стена с прошлого моего визита претерпела изменения: раньше народ бежал в ФРГ, поэтому восточная сторона стены навевала грусть вышками, пулеметами и патрулями с собаками. Теперь все это с западной стороны, а с восточной — в основном легковооруженные полицейские и симпатичные будки с ехидными табличками: «Помощь переселенцам». Почти не используются — до них попробуй доберись, через стену-то, но в качестве вызывающей зубовный скрежет у врагов «инсталляции» годится. Основной поток «беженцев» представляет собой либо невозвращенцев, либо родственников граждан ГДР — такие почти кончились, потому что давно в социализм сбежали — либо нарушителей границ в других местах: стена же не по всей Германии тянется. «Нарушителей» сажают на месячный карантин — вполне достаточно для проверки по «базам данных», а потом выдают ГДРовские документы. Поражение в правах имеется — госдолжности первому поколению мигрантов занимать нельзя, но их детям уже никаких препятствий не чинят — все, как у нас.

Поезд покинул вокзал, и я начал ловить флешбеки: от вокзала и до самой границы с ФРГ вдоль путей выстроились немцы. Вот это я понимаю культ личности! Высовываемся в окно, улыбаемся и машем. На границе поезд остановился, и по вагонам прошлись псы кровавого ФРГшного режима, со лживыми улыбками на рожах проверяя документы и сверяясь со списками. Далее потянулась приграничная зона, после которой вдоль путей снова обнаружились немцы, но уже ФРГшные. Ничего, товарищи, потерпите еще немного — скоро (по историческим меркам) освободим вас, уже не от Гитлера, а от капитализма — он, при всей ненависти к усатой гниде, гораздо страшнее.

Глава 3

Официального названия для Олимпийского комплекса не существует, но для простоты сами немцы используют термин «Олимпиапарк». Состоит он из четырех отдельных подобластей: Олимпийская зона, где расположены главный стадион, Олимпийский зал — тоже типа стадиона — Водный центр, Олимпийский ивент-холл и Олимпийская башня — отсюда будут транслировать теле- и радиосигналы. Вторая область — Олимпийская деревня из двух частей: мужской и женской. Третья — Олимпия-Прессештадт, кусочек Мюнхена с магазинами и жилыми помещениями для работников СМИ. Последняя область — Олимпийский парк, там есть холм и озеро. Может погуляем, если время останется.

Олимпийскую деревню немцы отгрохали по этим временам прикольную: нашему взгляду предстали окруженные панельными многоэтажками одноэтажные бетонные домики с неправильной формы, напоминающими запчасти конструктора, декоративными элементами на крышах. Сами мелкие домики разбиты на сектора, и, в зависимости от страны-участницы, тематически украшены: для Японии, например, выбрали поднимающееся из-за гор солнце. Ух, народу сколько!

Нам с товарищами в маленьких домиках жить не придется — с точки зрения безопасности они совершенно никчемны, поэтому заселились в многоэтажку. Не Конноллистрассе, 31, где в моей реальности и начался теракт, а в соседний — в тридцать первом живут капиталисты, а сюда сгрузили СССР и кусочек соцблока. Хорошо, когда вокруг свои! В фойе, перед лифтами, случилось страшное:

— Херр охранник, я не могу пропустить вас с оружием! — заявлял Михаилу Сергеевичу полицай с очень важными погонами.

— Херр полицейский, а я не могу его вам сдать — у меня инструкции, — парировал тот на чистейшем немецком.

Забавно, что по пути к оружию никто не придрался.

Проблему решил наш посол — Валентин Михайлович Фалин, сорокашестилетний худой мужик со стильно подчеркивающим залысину пробором в темных волосах. Он поговорил с полицейскими, потом поговорил со спешно вызванными фрицами в штатском, и «Девятке» разрешили сохранить оружие. Разговаривать Валентин Михайлович умеет хорошо, спичрайтером Хрущева до дипломатической карьеры работал. Везде бардак, блин — нужели на этапе обсуждения поездки такой важный вопрос не обсудили? Спросим посла.

— Попробовали просто — а вдруг получится? — ответил он тоном, которым педагоги обсуждают детские шалости. — Капиталисты, Сережа, у них игровой, так сказать, менталитет: везде ищут как обмануть или прогнуть. Обижаться на это нельзя — «онли бизнес».

— Если нигер позволил себя нае*ать, он сам виноват, — продемонстрировал особенность менталитета наглядно Фанки Фанк.

По номерам расселились без приключений. Обстановка вполне гостиничная: две кровати, стол со стульями, пара тумбочек и общий шкаф. Туалет и душ имеются, но это не у всех так — некоторым товарищам придется ходить в удобства общего пользования. Вид из окна отличный — седьмой этаж, вся окутанная суетой «деревня» видна. А еще в номере не оказалось телевизора. Непорядок — я не зажрался, но какого хрена немецкая рачительность выбрала в качестве цели именно меня? Мне телек нужен не только и не столько для досуга — каким вообще образом ФРГшное телевидение 72-го года может меня развлечь⁈ — а чтобы отслеживать обстановку, мне в «Комсомолку» большой отчет о поездке писать, и там на одних перечислениях спортивных событий не выедешь — спорта и так везде будет как грязи.

Товарищ посол напомнил мне о важности соблюдения расписания, я ответил ему заверениями в собственной надежности, и Валентин Михайлович временно нас покинул. Пора начинать легкое угнетение «неправильных» немцев — один из них сидит в коридоре, за украшенным вазой с цветочком столиком, обозначен табличкой «помощь»: к нему нам и рекомендовали обращаться в случае проблем. Но сначала нужно установить, системная ли у нас проблема или персонально меня щемят, по заданию ЦРУ. Шутка.

Пройдясь по этажу, выявил массовый масштаб диверсии — телеков ни у кого из наших, включая Джима и Тайрона, не нашлось. Понятно.

— Херр Вебер, у нас проблема, — заявил я «помощнику». — Спортсмены и участники делегации лишены окна в большой мир.

— Окна? — не понял тот. — Окна в каждом номере совершенно исправны.

— Я имел ввиду телевизоры, херр Вебер, — пояснил я. — Мы, граждане Советского Союза, считаем, что каждый человек имеет право на получение информации о происходящих в мире событиях — это служит инструментом воспитания политической сознательности. Я понимаю, что ФРГ чахнет под гнетом капитализма, поэтому прошу у вас посредничества в заключении договора о прокате телевизоров с одним из ваших производителей. Оплатить счет готов в полной мере из личных средств.

Наличку везти не пришлось — как цивилизованный человек заранее подготовил счет в местном банке.

— Мы решили, что Советские граждане могут посчитать возможность смотреть наше телевидение провокацией, — выдал «херр» нелепую отмазку.

— Капиталистическая пропаганда рассчитана на малообразованных людей, — скучным тоном ответил я. — Граждане Советского Союза таковыми не являются.

— Безусловно, — от греха подальше согласился он.

— Телевизоры, уважаемый херр Вебер, — напомнил я.

— Я посмотрю, что можно сделать, — вяло отозвался «помощник».

— Я посмотрю, как вы будете это делать, — решил я и уселся на подоконник окна с видом на Деревню.

Красиво.

Херр Вебер тоскливо посмотрел на меня и снял трубку телефона. Процесс запущен.

— Смотрите, Михаил Сергеевич, — обратил я внимание начальника охраны на происходящее за окном. — Вон там, справа, через забор на территорию Деревни перелезают граждане. С сумками, которые никто не обыскивал.

— Полный бардак, — оценил КГБшник.

Никаких других действий и комментариев не последовало. Ясно — немцы о проблеме знают, но ничего с ней не делают. Свобода и демократия, мать ее за ногу.

Пока херр Вебер бубнил в телефон, я сходил до комнаты моих личных операторов и попросил их поснимать нарушителей периметра из окна, потом согражданам покажу, пусть полюбуются на хвалёный «орднунг». Фигею с этих времен! Так-то приятно: ни тебе камер, ни металлодетекторов, ни шмонов на каждом транспортном узле, от этого народ расслабляется и реально ощущает спокойствие, но за беззаботность рано или поздно придется заплатить большой кровью. Может отдать предпочтение профилактике, а не борьбе с последствиями? Да хотя бы народ от забора шугать, у вас что, полицаев мало? При этом нас обыскивали и по прибытию в ФРГ, и по прибытию в Олимпийскую деревню. Обыскивают и остальных честно сюда попавших. Что это за симуляция безопасности? Вон чувак с огромной сумкой лезет, скорее всего контрабандные товары у аборигенов на всякое менять, но с таким же успехом можно и бомбу принести. Интересно, в «женской» деревне такой же бардак? Потом спрошу.

Херр Вебер положил трубку на место:

— Мы приносим свои извинения за эту оплошность. Телевизоры привезут в течение двух часов, платить не нужно — это наш подарок.

— Подарки принято забирать домой, — заявил я.

Немец поморщился и позвонил снова:

— Это — подарки на время вашего пребывания в ФРГ.

Жлобьё!

* * *

Вечером мы с товарищами собрались в фойе на постановку задач, идеологическую накачку и вообще потусоваться. Дамы собираются в своей части деревни, а перед нами выступает представитель Комитета по физической культуре и спорту Николай Тимофеевич Шеин:

— Товарищи, я не стану долго разглагольствовать о важности высоких спортивных достижений для победы коммунизма во всем мире…

Вопреки вступлению, он рассказывал о важности в течение десяти минут. Судя по лицам спортсменов, они еще в Москве такого наслушались по самое «не могу». Удивительные люди эти аппаратчики. Советский спорт — это циклопических размеров машина. Начинаясь со школьных уроков физкультуры, дворовых спортплощадок и широкой сети детских кружков, она продолжается районными соревнованиями и отбором лучших ребят в ДЮСШ. Далее, через краевые (республик-то теперь нету) и всесоюзные соревнования, спортивная система выбрасывает вот сюда, на Олимпийский пик, настоящих монстров. Неужели прибывший на Олимпиаду спортсмен, который всю жизнь на этот путь положил, не осознает необходимости победы? На мой взгляд, это — лишнее давление на и без того волнующихся товарищей. «У-у-у, вся Родина на тебя смотрит! У-у-у, проиграешь — опозоришь страну на весь мир!».

Пару часов назад, чуть позже телевизоров, прибыли остатки нашей делегации. Среди прочих — мой дворовый друг-боксер Артем. Выступать, понятное дело, не будет, но атмосферу многообещающему атлету дать прочувствовать я считаю полезным: на Олимпиадах 76 и 80 не так сильно нервничать будет. Спортрота пацану пошла явно на пользу — и без того здоровенный, Артем начал правильно двигаться, обзавелся правильной мускулатурой и уже успел похвастаться медалью за второе место во Всесоюзных армейских соревнованиях. Неплохо для чувака, который учился боксу в Сокольниках — на окраинах тренерский состав все же слабее, чем в центре или ДЮСШ, куда забирают самых толковых. Талант у Артема однозначный, и мы будем его развивать дальше — вплоть до коммерческой направленности поединков по телевизору и призовыми фондами в миллионы долларов. Но это проект далекого будущего, а пока, по запросу Николая Тимофеевича, нужно тоже сказать что-нибудь товарищам спортсменам:

— К речи Николая Тимофеевича мне добавить нечего, — признался я. — Поэтому поговорю о другом. Международный Олимпийский комитет официально запрещает материально поощрять спортсменов-призеров.

Народ ухмыльнулся.

— Правильно, товарищи, — одобрил я. — За призы на Олимпиаде вас поощрять никто не собирается. Однако каждый из вас выиграл достаточно соревнований вне Олимпиады, чтобы получить заслуженные квартиры, машины и выплаты. Приоткрою тайну — по возвращении домой нас встретит принятый вчера закон, по которому призеры Олимпиады автоматически получают диплом о высшем образовании в выбранном вами виде спорта.

Товарищи обрадовались и захлопали. Неудивительно — спортивный век короток, и, если не успеть за активную его фазу набрать достаточно регалий и ништяков, жизнь по завершении карьеры становится грустной: пока ты бегал, прыгал и занимался другими требующими полной самоотдачи вещами, менее спортивный народ получал образование и строил карьеру. Только и остается что в средней паршивости кружке работать или физруками в школах. Последние имеют неприятный барьер — без педагогического образования даже Олимпийского чемпиона возьмут не везде. С «вышкой» перспектив больше, как ни крути. Ну и нельзя недооценивать социальное давление — «высшее образование» в нашей стране и в будущем считаться культовой штукой будет, так что говорить про здесь и сейчас? Легко спроецировать около каждого не обладающего важным дипломом товарища условных родителей и бабушек с дедушками, которые в один голос заявляют: «всё бегаешь, а образование получать кто будет?».

По пути к дому думал о том, что дамы на соревнования прибыли не просто так, а с сумочками «биркин» в руках — рекламная акция новой клевой штуки от модного дома «Наташа». Рекламная акция подпинывается включением в делегацию Насти Магомаевой, Аманы Леннон и Светланы Виндзор. Шутка, у почти-жены принца Чарльза — будущего короля Карла III — не такая фамилия, но в Союзе все так ее и называют. Две первые звездочки живут со спортсменками, а последняя прибыла как положено, с английской сборной и мужем — им жить в Олимпийской деревне невместно.

— Мужики, — принялся я закругляться. — Вы всю жизнь, кровью, потом и отказом от мирских радостей пробивали себе дорогу сюда. Родина на вас смотрит, она вас не забудет, но умение побеждать вы вырабатывали в себе сами. Сейчас все тоже зависит от вас, и я сомневаюсь, что кто-то приехал сюда ради диверсии. Уверен, вы выложитесь на двести процентов, и мы вернемся домой с триумфом.

Подозрительным взглядом почуявшего оппортунизм Николая Тимофеевича можно пренебречь. После аплодисментов «куратор» напомнил нам о возможности провокаций во время выходов в город, и собрание закончилось.

Вернувшись в номер и ощутив позывы, я зашел в туалет и расстегнул брюки. Из кармана выпали двадцать копеек — хорошо, что не мобильник, я парочку так в прошлой жизни утопил — и упали рядом с унитазом. Чертыхнувшись, подобрал, и случайно заметил краем глаза что-то под водой. Не будь у меня супермозгов, я бы забил — под водой, из недр трубы, едва-едва выступала выкрашенная в белый и оттого почти незаметная на фаянсовом фоне, полукруглая полосочка.

— Михаил Сергеевич, — позвал я.

КГБшник появился в туалете почти сразу.

— Непонятного назначения элемент, — ткнул я пальцем куда надо, стараясь не задеть воду.

Она чистая, но из унитаза же — такое вот когнитивное искажение.

— На выход, — сориентировался мудрый охранник.

Мы вышли в коридор, и Михаил Сергеевич не постеснялся заорать:

— Все на выход!!!

Херр «помощник» подскочил со своего места и кинулся к нам, параллельно в коридор посыпались наши спортсмены. Михаил Сергеевич при помощи рации начал бить в набат:

— Неустановленный элемент в унитазе. Саперов, посла, немцев — всех!

Отдав инструкции и отмахнувшись от пытающегося выяснить в чем дело «херра», начальник охраны поручил нас товарищами прибывшему подкреплению и велел вести на улицу, сам оставшись сторожить номер — если фрицы успеют убрать «элемент», получится очень неловко.

Спускаясь по лестнице — лифтом для чрезвычайной эвакуации пользоваться запрещено — я вспоминал читанную в интернете историю: когда товарищ Брежнев очевидно для всех начал деградировать умственно и физически, во время поездки то ли в Берлин, то ли в Париж — версии разнились — западные спецслужбы попытались провести спецоперацию по получению «биоматериала» Генерального секретаря. Состояние здоровья главы государства — это государственная тайна. Историю эту я вычитал, когда в мои времена повсюду начали рассказывать, что в президентскую охрану включен человек, который отвечает за сохранение и вывоз на Родину того самого «биоматериала». Удивительный народ эти либералы — никому и в голову не пришел простой тезис: «если что-то охраняют, значит кто-то это „что-то“ хочет спереть».

Выводы делать пока рано, но, походу, на мой «биоматериал» тоже кто-то позарился. Придется мне теперь как космонавту на орбите, в специальный мешочек ходить. Какие же западные элиты у*бки, сил моих нет — они за говном охотятся, а я неудобства из-за этого терпи. Но и польза есть — если на мое позарились, значит дед сработает на опережение и подстрахуется, справляя нужду в мешочек во время «загранок».

Когда мы успешно покинули здание — немецкий персонал смотрел на нас с недоумением, но не лез, чего, мол, от этих странных комми еще ждать? — и выстроились справа от входа, я честно рассказал товарищам о причине эвакуации. Гогот стоял знатный, и нас даже немного поснимали заблудшие репортеры. За время рассказа мимо нас успело пройти много немцев в штатском, несколько полицейских с большими погонами и десяток наших МИДовцев под командованием самого посла. Ему я тоже рассказал — и об «элементе», и о догадках. Валентин Михайлович ржать не стал — не такая у него должность, чтобы подлую кражу «биоматериала» всерьез не воспринимать — и пообещал разобраться.

— Вот в такие моменты и жалею, что не курю, — развеял скуку шуткой Александр Семёнович Пономарев, тренер футбольной сборной.

Поржали, и к нам подошла группа дам разбитной наружности — тоже наверно через забор перелезли — подавая совершенно очевидные сигналы.

— На провокации не поддаемся, мужики! — напомнил Николай Тимофеевич.

Гогот усилился, дамы обиженно удалились.

— Разведка? — решил пошутить и я.

— Хуже, — вопреки ожиданиям, серьезно ответил Валентин Михайлович. — Настоящее оружие — перед соревнованиями отлавливают спортсменов и за ночь все соки выпивают.

На это тоже ржать никто не стал — Холодная война идет, а в ней все средства хороши.

Глава 4

Собравшиеся за столом в подвале нашего дома мужики переживали не лучшие минуты своей жизни, потому что я протокол соблюдать не собирался, о чем с удовольствием и рассказывал всем после вступительного слова за авторством Герхарда Весселя, руководителя федеральной разведывательной службы Германии — в простонародье BND. «Цвигун курильщика» очень просил не поднимать шум, ссылаясь на совершенно никчемные аргументы.

— Херр Вессель, я ведь не дипломат, — я демонстративно принялся ковыряться в носу, разглядывая узоры столешницы. — Мне абсолютно насрать на такие вещи как «политическая целесообразность», «не принято распространяться о подобных случаях» и «давайте все уладим без шума». Особенно мне плевать на вашу ложь о «мы накажем виновных за избыточную инициативу». Вас — персонально вас — я считаю трусливым воришкой дерьма, а правительство ФРГ считаю гауляйтерами временно оккупированных империалистами немецких территорий.

— Господин канцлер, что этот мальчик себе позволяет? — демонстрируя великолепнейший самоконтроль, спросил он у «своего в доску парня Вилли».

— Я не договорил, Герхард, — я вынул из носа козявку и тщательно вытер о графин с водой. — Ты, Герхард…

— Господин Фалин, Сергей несколько переходит правила приличий, — попросил канцлер нашего посла о помощи.

— Вы тоже в моем говне покопаться хотели, Вилли? — дружелюбно спросил я херра Брандта. — А вам зачем? В отличие от этой ливерной колбасы, — ткнул пальцем в руководителя БНД. — Вам хотя бы хватило совести не работать на Гитлера, поэтому я принимал вас за вполне приличного для капиталиста человека

— Те события давно канули в прошлое, — откинувшись на стуле, Герхард скрестил руки на груди.

Прекрасный образчик всего и сразу: служил в Вермахте, а когда запахло жаренным тайно свалил в Баварию с важными документами и сдался там американцам. Те такому ценному специалисту обрадовались, и вот итог.

— Однако те события привели вас сюда, на вершину служения заокеанскому хозяину — к воровству моего говна. Вас директор ЦРУ лично попросил или для марионетки хватит и помощника секретаря?

Руководитель БНД наконец-то дал слабину и начал багроветь. Скорлупа цинизма у него чудовищная — если надо, он не только до воровства «биоматериала» опустится, но и до закачки «Циклона Бэ» в резервуары газовых камер, но он уже давно крутится в верхах, и так с ним никто не разговаривал много-много лет.

— ФРГ не имеет к произошедшему никакого отношения, — воспользовавшись моментом, напомнил Вилли.

— Судя по вашим словам, Вилли, этот нацист вам не подчиняется, — хохотнул я.

— Вот видишь, мальчик, — ухмыльнулся недобитый нацист. — Этим вы от цивилизованных стран и отличаетесь — русские рабы несмотря ни на что воспроизводят самую варварскую монархию.

— Записали, Михаил Сергеевич? — повернулся я к КГБшнику.

Тот кивнул.

— Очень интересно будет нашим товарищам послушать соображения действующего главы Bundesnachrichtendienst, — ухмыльнулся я.

— Сергей, я очень прошу тебя перестать провоцировать конфликт, — попытался взять ситуацию под контроль сильно поникший Вилли. — И что ты имел ввиду, когда говорил, что руководитель разведки не подчиняется распоряжениям канцлера?

— Неправильно выразился, — признался я. — Правильным будет «не счел нужным поставить в известность». Разъяснения вы получите от товарища Громыко.

Который уже летит спецбортом и скорее всего очень доволен тем, что «универсальная заготовка №3» сработала штатно. Нет, кражу «биоматериала» дедовы аналитики не предусмотрели, но вместо нее могло бы быть что угодно с условием, что я останусь в живых, а высшие правительственные чины ФРГ в этом замазаны. Эскалировать и провоцировать можно сколько угодно — я же секретарь ВЛКСМ, сиречь — высокоранговый массовик-затейник, и мои слова никакого международного веса не имеют.

— Как бы там ни было, Сергей, я очень прошу тебя воздержаться от оскорблений, — повторил канцлер. — Как человек, я понимаю твое возмущение. Обещаю — мы проведем честную служебную проверку. В случае появления доказательств причастности наших спецслужб к случившемуся недоразумению, будут сделаны необходимые организационные выводы.

— Ты не можешь снять этого ублюдочного нациста с должности, потому что пиндосы держат тебя за яйца, Вилли, — со скучающим лицом отмахнулся я. — Ты же пешка Вашингтона, ни*уя не суверенный канцлер. Глядя на тебя, Бисмарк на том свете от позора пытается сдохнуть второй раз.

— Можешь поливать меня грязью сколько угодно, Сергей, — спокойно ответил канцлер. — Мою гордость это нисколько не задевает. Просто ты молод и веришь в навязанные тебе идеалы. Точно так же немецкие юноши слепо шли за Гитлером.

— И это тоже будет интересно послушать нашим гражданам, — покивал я. — Ты или идиот, Вилли, или таковым притворяешься. Из твоей страны бегут, глава твоей разведки ворует детское говно, а ты сравниваешь нас с нацистами. Где был ты, когда Красная армия освобождала Берлин? Ах да, сидел в уютном Стокгольме.

— Можешь считать меня кем угодно, Сергей, но я делал для своей страны все, что мог. Процветание Германии — то, что движет мной и теперь.

— Преданность IG Farben, прочим Круппам и Америке, — фыркнул я. — Это уже главная немецкая проблема, Вилли — вы упорно выбираете участь марионетки англосаксов и разбиваетесь о нашу страну. Это — пагубный путь, и рано или поздно немецкий народ начнут к нему подталкивать последний раз, а вы играете на руку мировому злу.

— Юности свойственно оперировать такими категориями как «добро» и «зло», — снисходительно отозвался канцлер.

— Конченный, — припечатал я его. — Впрочем, я тебя понимаю — я же делаю твою работу вместо тебя, и тебе можно спокойно сосать капиталистические члены дальше. Однажды немецкий рабочий класс сковырнет вас налипшую на ботинки грязь и встанет рядом с нами на пути в светлое будущее.

— Светлое будущее будет строить ГУЛАГ? — поднял он на меня бровь.

— Пропаганда нужна для того, чтобы кормить ею народ и врагов, — авторитетно заявил я. — А ты, Вилли, потребляешь свою сам, иначе я не могу объяснить никчемность твоих мозгов. Кстати! — в голову пришла идея, и я повернулся к Герхарту. — Как ты относишься к тому, что когда обо мне напишут в учебниках истории, ты в них станешь маленькой строчкой, которая пыталась украсть мое говно?

— Почту за честь, — фыркнул руководитель разведки.

Время до прибытия Андрея Андреевича тянулось долго, и я начал всерьез опасаться, что у меня закончатся оскорбления. Чисто по-человечески нехорошо, конечно, но Герхард сам в отсутствии человечности расписался давным-давно, когда шестерил на нацистов, а «Вилли» ничего кроме презрения не вызывает, как и положено капиталистической марионетке. А на душе-то как приятно — наконец-то получил возможность излить все, что накипело в душе за две жизни в кольце врагов.

Наш «катехон» вошел в помещение как ему и положено — с непроницаемым лицом, задранным соразмерно геополитической мощи Советского Союза подбородком и портфелем. Оценив состояние немцев, он весело мне подмигнул, уселся во главе стола и зарылся в портфель, начав закреплять успех на прекрасном немецком:

— Двадцать две минуты назад границу ФРГ и ГДР пересек Фридрих Юнге. Вам, господа, это имя должно быть знакомо.

Вилли не смог сдержать гневного взгляда на недобитого нациста, а Герхард перешел в нападение:

— По какому праву вы похитили моего референта?

— Уверяю вас, господин Вессель, — спокойно ответил Громыко, извлекая из портфеля папочку. — Господина Юнге никто не похищал. Просто он верой и правдой служил ШТАЗИ долгие годы и заслужил спокойную старость.

Удар был страшен, но пропотевшие немцы постарались сохранить остатки лица. Развязав тесемки, Андрей Андреевич выложил козырь:

— Это — фотокопия приказа, подписанного рукой господина Весселя, — подвинул листочек немцам. — Узнаете, господин Вессель?

— Подделка, — отмахнулся тот.

— Это неконструктивно, — мягко пожурил его Громыко. — Отрицание лишь обострит случившийся благодаря вам кризис, господин Вессель.

— Что вы предлагаете, господин Громыко? — спросил канцлер.

— Совершенно ничего, — улыбнулся Андрей Андреевич. — Но мы с радостью выслушаем ваши предложения.

* * *

Отличное по всем параметрам утро портило только разбитое состояние. Будь ты хоть трижды попаданец с полным ртом читов, выспаться за сорок минут невозможно. Стоило ли оно того? Конечно же да! Был ли я полезен после прихода Громыко и начала совсем другого разговора? Конечно же нет! Но как уйти, если на твоих глазах «катехон» показывает мастер-класс по аккуратному прогибу проштрафившихся и готовых в любой момент сорваться с крючка (скандалы дело такое — поржет народ пару недель и забудет) врагов? Будь дело только в провале операции, они бы и сорвались, но утекший на нормальную половину Германии референт руководителя разведки — это ТАКОЙ залёт, что отмыться будет архисложно, вплоть до отставки всего правительства во главе с канцлером. Вилли нам на своем посту полезен — у него тоже референт-штазист рядышком, и об этом никто не догадывается. Однако канцлер — это не глава БНД, и информированность как его, так и его референтов гораздо ниже, чем у Герхарта и его сотрудников. Перегнули — немцы бы и на публичный скандал с отставкой пошли бы, но Громыко работать умеет не мне, сирому, чета.

Итоги переговоров замечательные. В первую очередь, конечно, обмен сидящими в наших и немецких тюрьмах агентами по крайне редкому и выгодному курсу — один к пяти. Из этих пяти двое — ШТАЗИсты, потому что союзникам ради этого пришлось «спалить» невероятно ценного агента. Всего мы отдадим двенадцать ФРГшных упырей. С нетерпением ждем прибытия наших товарищей домой. По во-о-т такенному соцпакету каждому за образцовое держание языка за зубами в гестаповских застенках!

Вторая хорошая «плюшка» — увеличение моего личного эфирного времени в местном телеке с двадцати минут до полутора часов. Трепаться я люблю! «Плюшка» третья — экономическая, в виде разблокировки ряда сделок по закупке производственных мощностей. Заблокировали их чисто из вредности — ничего санкционного в список не входит.

«Плюшка» четвертая очень хорошо сочетается со второй, потому что Герхарту все-таки придется уйти на пенсию, а я расскажу всему ФРГ, чем именно промышляет их разведка на налоги честных немецких граждан. И дома про это тоже расскажу. И Джима попрошу рассказать — там, за океаном. Ну а в Азии вообще — на всех «политинформациях» зачитают! Снимать своего согласного на это спецслужбиста — хрен такого снимешь, потому что поставили из Вашингтона — Вилли будет под предлогом «поставившей под угрозу Олимпиаду провокации». Планирует политических очков на этом срубить, надо полагать, но жестоко заблуждается — за полтора часа в местном телеке я обнулю всё, что у него есть.

— Україна буде вільною!!! — ворвался в окно повергший меня в оторопь крик.

Я что, в свой мир обратно вернулся? Странно, номер и сидящий на кровати у противоположной стены «шестой» не изменились.

— Геть москалів!!!

Нет, я, конечно, знал, что ублюдочных нацистов до конца не перебили, но что это?

— К окну не подходи, — считал мои намерения Шестой.

Не будет же он меня силой оттаскивать? А, нет, оттаскивает.

— Товарищ Шестой, я могу сломать вам пальцы, — взялся я за перехватившую мою грудь ладонь.

— Можешь, — признал он. — Но не сломаешь.

— Не сломаю, — признал я в ответ. — Давайте вы меня заслоните, а я аккуратно выгляну?

— Слава Україні!!!

— Героям слава!!!

Нифига себе, я думал эта кричалка — новодел.

— Пять секунд, — отпустив меня, обозначил лимит Шестой и подошел к окну.

Выглянув из-за его плеча, я увидел группу из пары десятков человек, окруженных полицаями. Рядом нашлись журналисты и толпа интернациональных зевак. Это что, полностью законная, согласованная фрицами акция?

— КГБ убило моего отца, героя Украины Степана Бандеру! — размахивая руками, ревел какой-то чувак в шароварах и вышиванке.

— Який щирый хохол тут у нас, — умилился я.

Критерий простой — если украинец проникся хуторским национализмом, он неизбежно мутирует в хохла.

— Сын Бандеры, — сложил два и два Шестой. — Андрей. Гражданин Канады.

— Интересно, он сам понимает, что в Киеве его линчуют без всякого вмешательства Советской власти? — задал я риторический (потому что Шестой все равно не ответит) вопрос.

Даже в мои времена, когда новейшие апологеты украинского национализма вручили «висюльку» внуку Бандеры, тот попытался пожить в Киеве, но быстро уехал, потому что нацисты — это громкое и мерзкое, но меньшинство, и всех усилий рагульской пропаганды промыть мозги большинству не хватало. Неловко бы получилось, если бы внучку Бандеры кто-то голову проломил, пусть лучше в Канаде сидит, там нацистов любят.

— Хватит, — попытался прервать созерцание КГБшник.

— Вы пока согласовывайте мое высовывание в окно минут на пять, а я «помощника» напрягу, — решил я и пошел в коридор.

Нихрена в этом мире не меняется — как скакало рагульё по европам, так и скачет, показывая всему миру, как много этот самый мир им должен. Злу сопротивляются! Оркам! А ну-ка раскрывай кошелек пошире, белый хозяин — за твои интересы страдаем!

Ладно бы перед посольством скачки устраивали — это понятно и привычно, но они же в Олимпийскую деревню приперлись, а немцы вон — подмахнули и даже сотрудников выделили таких ценных хохлов охранять.

«Помощника» за столом не оказалось — тоже решил в окно посмотреть.

— Херр Клаус! — окликнул я его.

Немец подпрыгнул и обернулся.

— Через четыре минуты я должен держать в руках мегафон, — с улыбкой заявил я.

— Мега… — попытался он переспросить.

— Мега! — перебил я. — Тебе работа дорога, Клаус?

Намек был понят правильно, и «помощник» убежал искать инвентарь.

— Чего удумал? — спросил вызванный Шестым в коридор Михаил Сергеевич.

— Поговорить, — признался я. — Наши спортсмены — кремень, и от акций нацистских только укрепятся, но лично мне происходящее очень неприятно. Хочу, чтобы неприятно было и им, — ткнул пальцем в сторону окна. — Загородите?

— Загорожу, — кивнул КГБшник и подошел к окну.

Не переставая скандировать нацистские лозунги и влажно мечтать о величии выкопавших Черное море предков (ладно, до такого в эти времена вроде не додумались), демонстранты принялись поджигать Советский флаг.

— Интересно, как быстро бы скрутили чуваков, которые бы собрались сжечь флаг ФРГ? — задал я еще один риторический вопрос.

Михаил Сергеевич, к моему удивлению, ответил:

— Очень быстро — они же «враги конституции», таких даже на работу брать нельзя.

— Понравилось вчерашнее представление? — спросил я его, догадавшись о причинах повышенной коммуникативности.

— Очень, — признался он.

Шестой подошел к нам:

— Согласовали.

— Отлично! — обрадовался я. — А где наше спецсредство?

Словно услышав, из двери на лестницу выбежал «помощник» с мегафоном. Михаил Сергеевич проверил технику сначала визуально, потом, выставив между мной и собой Шестого, проверил на взрывоопасность после нажатия кнопки — не взорвалось.

— В следующую загранку свой буду брать, — решил я. — Никогда не угадаешь, что именно пригодится — чисто как в «Вокруг света за 80 дней».

Интеллигентные Советские КГБшники гоготнули, и я высунулся в окно. Мегафон — вкл:

— Андрюха, это ты чтоли?

Народ синхронно поднял головы на меня, репортеры направили туда же камеры.

— Ты чего из Канады-то приехал? — продолжил я. — Неужели к корням потянуло? Так ты в Киев езжай, нафиг тебе ФРГ?

— О, внучок диктаторский! — отозвался представитель достойной предательской династии. — Что, неприятно стало? — ткнул пальцем в горящий на земле флаг. — Так воняет диктатура!

— От сыночка гниды и архипредателя слышу! — парировал я. — Ты, как вижу, его дело продолжаешь? Фамилию-то оставил, или на родовую и красивую поменял?

В коридор на движуху высыпали наши спортсмены.

— Я — Бандера! — заорал Андрей. — Ненавижу москалей, вы украли у нас историю и оккупировали Украину!

— Почему бы тебе не рассказать про это Советским гражданам Юго-Западного округа? — спросил я.

— Потому что КГБ меня убьет, как убило моего отца! — проявил он чистоту понимания.

— Поэтому ты сжигаешь флаг, прячась за спинами полицаев? — спросил я. — Такая у тебя боротьба?

— Коммунизм — главное зло на планете! — взревел он. — И мы победим! Наше дело — правое!

— Давай так, Андрюха, — хохотнул я. — После Олимпиады задержимся в Мюнхене на денек, я попрошу организовать нам бой один на один без ограничений по времени и правил. Схлестнемся?

— Больно надо о коммунистическую свинью руки марать! — парировал он.

— Так ты же ссыкло! — заржал я. — Я за свои идеалы своей кровью плачу, а ты за свои только визгом! Кто после этого свинья?

— Друзья, не обращайте внимания на этого провокатора! — обратился бандеровский отпрыск к соратникам.

— Не обращайте, — подтвердил я. — Продолжайте отрабатывать ЦРУшные гроши, шавки.

Обернувшись к спортсменам, я выключил мегафон и расстроенно вздохнул:

— Не хочет раз на раз выходить.

— Нафиг тебе труп на совести? — хохотнул Иван Ярыгин, хлопнув меня лапищей по плечу.

— Этот кусок говна в Киеве и минуты не проживет, — презрительно фыркнул легкоатлет Валерий Борзов, уроженец Украины.

На этом мы сочли неожиданный ивент исчерпанным и разошлись — впереди открытие Олимпиады и первый день соревнований, товарищам спортсменам нужно настроиться, а мне — написать заметочку для «Комсомолки» о бандеровских недобитках.

Глава 5

Большую часть открывающего Олимпиаду шоу я проспал в тишине и уюте вип-ложи. Открыв глаза, когда Олимпийский огонь уже вовсю полыхал, я оторвал голову от Сониного плеча и потер лицо:

— Извини.

Улыбнувшись, «курортный роман» шепнула:

— Почти как в Кисловодске!

Воспоминания хорошие, но это — всего лишь воспоминания. Сегодня у Михаила Сергеевича свободный вечер, и он поведет Соню в ресторан на территории Деревни — ухаживать. Ну а мне в следующий раз лучше подремать на плече сидящего справа Громыко, чтобы избежать кривотолков. Андрей Андреевич, несмотря на то, что спал не дольше меня, выглядит как огурчик, что-то тихонько обсуждая с Густавом Вальтером Хайнеманом — президентом ФРГ, выходцем из Социал-демократической партии Германии. Президент западным немцам нужен в основном для представительских функций, и Густав едва ли вообще знает о случившемся прошлой ночью — вон Вилли сидит, время от времени бросая на херра Хайнемана нервные взгляды. Боится — канцлера в должности утверждает президент, а, раз «утверждает», значит и снять может.

Громыко очень незаметно пихнул мою ногу носком ботинка. Сигнал считан, товарищ Министр иностранных дел!

— Господин Хайнеман, простите, что проспал вашу речь, — подключился я к беседе. — Уверен, она была блестящей.

Вилли занервничал в два раза сильнее. Да не боись, мы же договорились. Нет, президенту доложат — он ведь должен заявление нациста подписать — но начальству плохие новости приносят в удобные моменты не только у нас, это как бы общемировая практика, так что пока херр Хайнеман прибывает в блаженном неведении.

— Боюсь, вы переоцениваете мои ораторские умения, господин Ткачев, — с улыбкой поскромничал Густав.

Вот он, в отличие от Вилли, национализму противостоял хоть и тщетно, но изнутри Германии, реально рискуя жизнью — вплоть до укрывания и подкармливания спрятавшихся евреев. Личные симпатии, впрочем, никакой роли не играют — мало быть хорошим человеком, нужно быть коммунистом!

— Я стараюсь слушать как можно больше всяческих речей лидеров государств, — поделился я одним из способов убивать время. — И извлекать из них полезные уроки.

— Это очень хорошая черта для секретаря ЦК ВЛКСМ, — одобрил президент. — Но позволю себе заметить, что в ораторском искусстве вы превзошли очень многих.

— Ваши слова мне очень приятны, господин Хайнеман, — улыбнулся я. — Просто следую завету великого Ленина — «…во-первых — учиться, во-вторых — учиться и в-третьих — учиться и затем проверять то, чтобы наука у нас не оставалась мёртвой буквой или модной фразой (а это, нечего греха таить, у нас особенно часто бывает), чтобы наука действительно входила в плоть и кровь, превращалась в составной элемент быта вполне и настоящим образом».

— Позволю себе привести другую цитату, — с улыбкой поддержал беседу Хайнеман. — «…Учиться, учиться и учиться, и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов, „рабочую интеллигенцию“». Вам не кажется, что нынешний социально-экономический базис в Советском Союзе больше напоминает социально-демократический, нежели коммунистический?

— Если говорить откровенно, на данном этапе научно-технического и общественного развития человечества коммунизм физически невозможен, — пожал я плечами. — Но это не повод к нему не стремиться. На время этого долгого пути прямая демократия в виде Советов и социалистическая экономическая модель, на мой взгляд, подходят гораздо лучше той версии социал-демократии, что построена у вас: концерны и корпорации получают сверхдоходы, рабочие — подачки, а самое чудовищное в том, что у вас никто не занимается самым главным: воспитанием народных масс в ключе взаимовыручки и коллективизма. Человечество миллионы лет жило, извините, племенами, и склоняющий человека к оппортунизму капитализм суть уродливое, противное человеческой природе нечто. Ну и демократия у вас тут, простите за прямоту, господин Хайнеман, специфическая, в духе «никакой свободы врагам свободы». Одно участие в прокоммунистической акции, и молодой человек, всем сердцем желающий Германии процветания, лишается гражданских прав и возможности зарабатывать на жизнь. А вот нацистские провокации по типу той, что я наблюдал утром — наоборот, не вызывают никаких проблем. Почему так?

— Мы не можем рисковать нашими дипломатическими и экономическими связями с Канадой, — скучающим тоном ответил он. — Как сторонник рационального подхода в государственном управлении, вы должны меня понять.

— Пойму, если по завершении Олимпиады вы согласуете мне про-коммунистический митинг в масштабах ФРГ с гарантиями отсутствия репрессий для участников, — отзеркалил я его тон.

— Организация такого мероприятия потребует усилий и затрат, которые правительство ФРГ не может себе позволить, — слился он.

— На счетах «Фонда Ткачева» скопилось много ваших марок, — не отстал я. — И я охотно потрачу их на организацию мероприятия, которое позволит вашим гражданам наконец-то воспользоваться задекларированными в вашей конституции правами на свободу слова и собраний, не боясь противоречащих конституции репрессий.

— Сергей, давай не будем портить этот замечательный день, ставя господина президента в неприятное положение, — сыграл в «хорошего полицейского» Громыко.

— Я понимаю, Андрей Андреевич, — покивал я. — Капиталистическая часть мира погрязла в лицемерии, и даже такой ярый противник национализма как господин президент вынужден закрывать глаза на тот факт, что капитализм неизбежно приводит к фашизму, и, как следствие, национализму.

— Советские ученые проделали большую работу, чтобы разработать удобный для вас комплекс псевдонаучной терминологии, — заметил херр Хайнеман.

— Капиталистические ученые проделали большую работу для искажения объективных истин, — парировал я. — Капиталистическая пропаганда призвана сводить людей с ума и учить закрывать глаза на материальный мир в угоду тому, что нельзя ощутить данными нам природой органами чувств.

— Сергей, — укоризненно покачал головой Громыко.

— Молчу, — изобразил я запирание губ на замок.

Попробовали и не получилось — что ж, так тоже бывает.

* * *

— Корбут Ольга Валентиновна уже заслужила любовь миллионов телезрителей всего мира… — вещал немецкий комментатор.

Пришли посмотреть на женскую гимнастику, сейчас на арене — Оля Корбут, маленькая и худенькая симпатичная девушка с хвостиками. Неудивительно, что после первого же этапа соревнований она «заслужила любовь телезрителей»: молодость, красивая улыбка и неоспоримый талант — страшная комбинация.

На трибунах со мной, помимо Софьи, охраны и группы болельщиков-комсомольцев сидит отечественная сборная по футболу — мужики на сегодня «отстрелялись» с отличным результатом: 3−0 в нашу пользу в матче против сборной Марокко.

Как бы странно не прозвучало, но главным конкурентам наших футболистов является Польша. Этот мир поистине удивителен! Послезавтра наши с поляками играть будут, а сегодня, посмотрев гимнастику, мы с мужиками и частью комсомольцев идем на экскурсию, развеяться и отдохнуть.

Олин вес — тридцать девять килограммов, и на перекладинах она парит как бабочка. У нее есть заготовка, разработанная в группе тренера Ренальда Кныша. Заслуженный тренер Советского Союза вон там сидит, на скамеечке у арены, как тренеру сборной и положено.

В командном первенстве наши девчонки от соперниц не оставляют камня на камне и уверенно идут к олимпийскому золоту, в отличие от гимнастов-мужиков, которые уверенно идет к серебру, проигрывая японцам, но сейчас решается судьба медалей за абсолютное первенство. Основная борьба разворачивается между Олей и старшей подругой (условно, так-то в высоком спорте подруг нет, только соперницы) Людой Турищевой. Люда постарше и позаслуженнее — помогала выиграть командное первенство на Олимпиаде в Мехико 68-го года. В 70-м стала абсолютной чемпионкой мира, в 71-м — чемпионкой европы. Только что «отстрелялась», получив отличные баллы, и Оле придется сильно постараться, чтобы отжать у старшей соперницы победу — например, продемонстрировать новый элемент, который в Москве у нее получался два раза из трех. Стоит ли так рисковать?

Оля посмотрела на наш сектор, помахала ручкой, сделала глубокий вдох, собираясь с силами и побежала к брусьям. Подтянувшись на верхнюю перекладину, она встала на нее ногами, сделала сальто назад, в полете схватившись за перекладину. Все-таки решилась, и справилась с первой сложностью. Инерцией ее понесло на нижнюю перекладину. Оля встретила ее животом, «сложившись» пополам. Подогнув ноги, сделала оборот и оттолкнулась от перекладины животом, в полете вытянув руки назад. Есть — схватилась за высокую перекладину, повисела и перелетела обратно на нижнюю. Качнувшись, закинула ноги на перекладину и руками добралась до верхней. Чистая мышечная память — мозгами ты так не сориентируешься. Исполнив пару стандартных движений, спрыгнула с высокой перекладины на арену и выгнулась, завершив выступление.

Трибуны ревели от восторга, на лице Люды Турищевой была досада — понимает, что проиграла индивидуальные выступления. В будущем показанное Олей упражнение назовут «Петля Корбут», и я очень рад, что получилось посмотреть на легендарный момент своими глазами.

Пока Оля получала заслуженные аплодисменты и обнималась с коллегами и тренером, я вспоминал проведенные на Олимпиаде дни. Кризисов и провокаций больше не было, поэтому я спокойно занимался своими делами: писал отчеты для Комсомолки (спортивные заметки пишут специально обученные люди, а я отдавал предпочтение несовершенствам капиталистической системы и сортам национализма), много фотался со всеми подряд, раздавал автографы и бродил по деревне с видеокамерами, собирая хаотичные интервью у спортсменов как наших и союзных — здесь допускается подлить немножко политинформации — так и из недружеских стран. Здесь в политику лезть им запрещали собственные кураторы, поэтому вопросы я задавал общечеловеческие. Но ведь рассказ потенциального Олимпийского призера о том, как он рос в нищете, и как сильно его из нищеты вытащил спорт — тоже хороший агитационный материал. Этому повезло, но скольким нет? У них же нет гарантированного страной соцпакета и самой лучшей на свете стабильности жизни, которую можно смело планировать от рождения и до смерти.

Олимпийская деревня меня любит целиком! Приятно — куда ни придешь, улыбаются и рассказывают, как сильно им нравится мой контент. Увы, культурная экспансия — не панацея, и меня регулярно спрашивают как так вышло, что Сталин — кровавый упырь, а мы до сих пор от осознания этого печального факта не распустили страну и не реставрировали капитализм. Нет чистоты понимания — критическая засранность мозгов пропагандой мешает осознать, что Сталин был довольно давно, руководствовался принципами рациональности в государственном строительстве настолько, насколько мог себе это позволить, а сейчас времена совсем другие, сытые, спокойные и свободные. Нет, свобода выходить на площадь перед Кремлем и орать гадости про Партию и правительство свободой не считается!

Странные люди любят называть «свободой» неограниченное право на деградацию. Бухай, колись, веди разнузданную половую жизнь, че-то где-то работай — тебе же нужны деньги на вышеперечисленные штуки? — и ни в коем случае не вздумай обращать свой взор на несовершенство Системы. Тупой, погрязший в пороках пролетарий — удобен, а пролетарий сознательный, политически и профессионально подкованный — не удобен крайне.

«Свобода», в моем понимании — это свобода развиваться и жить конструктивной жизнью. Накатить по выходным или праздникам — пожалуйста, если после этого ты почитаешь хорошую книжку, сходишь в кружок или хотя бы не будешь бить жену с ребенком. Вот поэтому и существуют комсомольские ячейки и их собрания, отменять которые я не собираюсь никогда — если человек начинает деградировать, общество должно пытаться его стопорить социальным порицанием. Да, Партия лезет к тебе в постель. Да, Партии не нравится, что ты синячишь. Нет, законов ты не нарушал, твое ублюдочное поведение доставляет дискомфорт окружающим. Особь, неспособную жить по правилам племени, в древние времена выгоняли. Сейчас, в гуманные времена, особи дают шанс исправиться. И не один шанс! Безусловно, единичные отщепенцы от этого глубоко несчастны и ненавидят Советскую власть за избыточную по их мнению опеку, но массово механизм работает на пользу государству и большинству людей. Государство — это всегда про большинство. Демократы моих времен об этом забыли — точнее, им на это было плевать — и начали возводить на пьедестал хотелки странного меньшинства, предлагая большинству радостно хлопать в ладоши. Чистой воды сатанизм!

Но не будем о грустном — пусть на своем Западе че хотят делают, если пиндосов из Европы вытолкнем, я даже готов сымитировать переговоры на тему уважения доктрины Монро, отдав на растерзание Южную Америку. Чилийских товарищей очень жалко, но без игры в поддавки никак — бдительность врага нужно усыплять, чтобы наносить удары тогда и там, где он не ждет. Подготовка уже идет, причем такая, что я в осадок выпал, когда узнал: на Аляске живет не самая маленькая русская диаспора. В массе своей — старообрядческая. В свете не отстающих от Америки проблем, Аляска чувствует себя хорошо — черные не бунтуют, уровень жизни настолько неплохой, что позволяет закрывать глаза на дорогие продукты и люди вокруг поприятнее — Север все же, холодно. Тянутся на Аляску переселенцы со всей Америки, и среди них много русских, которые вливаются в диаспору. Не думаю, что получится «отколоть» у пиндосов целый штат и приклеить его нам (готовы даже компенсацию выплатить — Аляску же честно покупали, вот и мы так сделаем), но что-то там очень большое зреет, и рано или поздно явит плоды. Не бывает лишнего «шатания» — в каждую трещинку на теле врага надлежит вбивать деревянный клин и поливать его водичкой. Мы и вбиваем! Нет в Америке политических сил с минимальным влиянием и способностью сеять хаос, которым бы не давала денег наша агентура. О, «зеленые»! Держи-ка пару лямов, сей массовую панику отборной экошизой. Демократы? Пожалуйста, только нам нужно вот той фарм-компании помочь получить заключение правительства о ПОЛНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ пролонгированного морфина. И получили — по бумагам даже зависимости не вызывает, а торгпреды уже третий месяц окучивают семейных врачей по всей Америке, красочными буклетами и взятками доказывая, что боль — это не симптом, а сама болезнь, и «MS Contin» отлично ее лечит.

Республиканцы? Вам тоже денег дадим — вы же классные, пирог яблочный и барбекю любите. Пролоббируйте, пожалуйста, требование с европейских сателлитов повышенные взносы на оборону — вам оно, как ни крути, выгодно. Ну и нам, но опосредованно — чем больше «доят» Европу, тем больше там образуется наших сторонников. «Пояс-путь» же торговая организация, а в Варшавском блоке весь военный пир за счет Союза. Ну выгоднее, как ни крути!

Социалисты — это само собой! Им ничего лоббировать не надо, достаточно выглядеть здравомыслящими на фоне Вашингтонского цирка и иногда напоминать народу, что альтернативный хаосу путь у них есть — вот, смотрите, конкретный план реформ, которые за один президентский срок способен привести к процветанию.

Дождавшись, пока Оля Корбут получил золотую медаль, Люда Турищева — серебряную, а бронзы удостоится немка из ГДР — что тоже приятно! — мы с мужиками немного потупили в фойе, пока дамы переоденутся, и пошли грузиться в автобус, который повезет нас смотреть древнюю немецкую церковь и другие прикольные домики.

Глава 6

За окном автобуса, за малоэтажными, стилизованными под старые, домиками-новоделами — Мюнхену в войну неплохо досталось, многое пришлось реставрировать — высились симпатичные горы. Бавария красивая, и я буду рад съездить сюда снова, когда мы объединим Германию в одну большую и социалистическую.

Товарищи спортсмены по пути обсуждали старую Советскую тему на новый лад:

— А я модельку машины купил, BMW, Колька давно такую просил.

— Кружки красивые, блин, из таких наше пиво и пить не захочешь.

— Щелкунчика купил на ёлку вешать. Работает — вчера с Петром проверяли, у него аж палец опух.

— А орехов что, не нашли?

— Да нашли, но он же сам знаешь…

— Одеколон кёльнский, дешевый, а пахнет…

Джинсы с полок уже давно никто не сметает. Бытовая техника в Союзе своя или импортная, но за рубли, и командировочные марки тратятся не на «дефициты», а на эксклюзивные заграничные штуки, которые у нас продавать или смысла нет, или «партнеры» еще не поняли, что к нам любую фигню можно везти с неплохим наваром.

Изначально правительство ФРГ хотела нам впарить поездку в замок Нойшванштайн. В замок мне хотелось, но испугала логистика: три часа туда, три — обратно. Считай целый день, и «домой» бы вернулись поздним вечером. О результативной игре невыспавшейся сборной нечего и мечтать, поэтому экскурсию выстроили вокруг не таких клевых как замок, но более доступных объектов.

Доблестная «Девятка» конечно же с нами — четыре товарища и Михаил Сергеевич, у которого как бы выходной, поэтому он окучивает сидящую рядом с ним Соню. Я никого не окучиваю — дома жена ждет, ух соскучился! — но неплохо убиваю время разговорами с неграми.

Мы проехали мимо бредущей по тротуару за ручку однополой немецкой пары, и Тайрон задал крайне философский вопрос:

— Зачем кому-то становиться геем?

— В Африке геев убивают за то, что они пихают бананы в задницы, — поделился тамошними традициями Джим.

— Щит, эти нигеры оскорбляют еду! — догадался Тайрон.

Интересно, как бы прокомментировал это товарищ Крылов, главный мой специалист по Африке?

— Должен ли я называть их «мистер»? — ткнув пальцем за спину, гоготнул Джим.

Поржали, я пересказал диалог рядом сидящим спортсменом. Поржали еще раз — шутки про геев у нас любят, в отличие от самих представителей меньшинств. И правильно — для государства приверженность гражданина к не способствующим воспроизводству новых граждан извращениям прямо вредна. Но вредна не настолько, чтобы за это сажать — лишь бы парадов не устраивал и не призывал остальных разделить его увлечения.

Автобус подъехал к Церкви Святого Духа, и мы выбрались в вечернюю прохладу. Воздух приятно пах съестным из расположенных неподалеку кафешек, ветер добавлял совершенно осенние, почти как с Родины, грозящие скорым похолоданием оттенки, и я с удовольствием представлял себе, как где-то там, за городом, баварские крестьяне засаживают поля озимыми. Ну немцы, ну и что? Мне сельское хозяйство во всех его проявлениях нравится, а жалости больше всего я испытываю к американским фермерам, которых сам же больше всего и «шатаю». Земледелие — это основа бытия, и для планеты условный фермер Ганс или колхозник Иван несоизмеримо полезнее всех этих дорогущих и пафосных Олимпиад, ведь никакой Олимпиады без Гансов и Иванов не будет. Почет и хороший уровень жизни Человеку Труда, позор и раскулачивание финансовым спекулянтам, которые вообще непонятно как и почему ворочают взятыми из ниоткуда миллиардами!

Песенка «Люди Труда», кстати, без моего участия взяла и масштабировалась Минкультом до полноценной оперы о борьбе рабочего класса за свои права. В Китае пользуется огромной популярностью, потому что попадает еще под старые, времен Культурной революции, критерии «качества». Адаптацию на китайском азиаты себе сделали, и теперь всей Поднебесной смотрят, напитываются классовой ненавистью к буржуям.

Прикрепленный к нам, шпарящий на русском с комичным акцентом, немец принялся рассказывать:

— Хайлиггайсткирхе биль основан в 1208 году…

Под его бубнеж мы сфотографировались, прошлись по двору и вернулись ко входу.

— … Биль отреставрирован после фойна, алтарь биль освящен заново в 1955 году. А сейчас мы смочь посмотрьеть выступление победитель конкурса церковный хор тля мальчик.

В церкви было людно: выступление хора-победителя хотят посмотреть как минимум родители участников, как максимум — завсегдатаи церкви и случайные прохожие, заметившие на информационном щите у ворот объявление. Безопасность мероприятия обеспечивается великолепно: привалившись к стене слева от входа, на нас и других гостей скучающим взглядом смотрит толстый и усатый полицай возраста «сильно за сорок».

Не удержавшись, я подошел к нему и поинтересовался:

— Гутен таг, херр офицер. Как долго вам осталось до пенсии?

Приподняв на меня бровь, мужик ответил:

— Сегодня мой последний день на этой работе.

— Очень хорошо, — порадовался за него я. — Нет ничего лучше пенсии!

— Только юность, херр Ткачев, — улыбнулся он.

Узнал все-таки. Вернее — предупредили, что приеду.

Внутреннее убранство церкви разочаровало: большая часть стен и потолка были лишены так и просящихся сюда фресок, обшарпанные скамейки перед «сценой» были исцарапаны и исписаны вандалами-безбожниками (свастики в наличии), старенький орган царапал слух неудачно настроенными высокими нотами. Реставрация еще не закончена — так объяснил несоответствия фасада и внутренностей экскурсовод.

Немецкие деточки меня узнали! Потешные: двенадцать-тринадцать лет, одеты в гольфы, шорты на подтяжках — актуально для мальчишек — и белые рубашки. Девочки — в белых блузках, серых пиджачках, юбках и с бантиками в волосах. Не сильно-то от наших детей отличаются! Десяток минут ушел на общение и коллективное фотографирование с ребятами и их родителями. Не предусматривалось, но мне не жалко.

Нас, Советских граждан и примкнувших к нам негров, усадили в первые ряды. Дальше сели немцы. На сцену вышли ребята в сопровождении католического попа и тощего худого страшного мужика в круглых очках, по которому сразу было видно — огромного профессионализма педагог, типа Виталининой учительницы Брониславы Вацлавны Захерт.

Под мягкий органный перебор дети начали исполнять христианские гимны на немецком. Стараясь избавиться от ненужных ассоциаций — строчка Gott mit uns пару раз встретилась — я откинулся на скамейке и в целом получал удовольствие.

— Нигер, этот кусок так и просится на луп, — потыкал меня локтем Фанки Фанк.

— Просится, — подтвердил я. — Поговорю с очкариком.

Так-то прав: обмазанные фильтрами детские голоса будут хорошо смотреться на грустных битах.

В следующую секунду ситуация резко изменилась: музыку прервал оглушительно пронесшийся по церкви треск короткой автоматной очереди. Орган заткнулся, педагог из-за него бросился к растерянно замолчавшим детям, опережая попа, который стартанул из-за кулис.

Многоопытные — в Америке стреляют часто и много — негры бросились под скамейку, и Джим при этом не постеснялся схватить меня за шиворот и взять с собой. Сидящий с другой стороны от меня «Седьмой» ему в этом помог и придавил своей КГБшной тушей сверху:

— Лежи! Сука…

Последнее слово адресовано не мне, а гениальным немцам, изъявшим у «дядей» оружие и не предложившим ничего взамен. Видеть я мог только мельтешащие ноги, но звуков хватало с лихвой, чтобы понять: нас захватывают в заложники.

— Liegen!

— Halt den Mund des bastards!

— Barrikade, Zohan!

«Посмертная» месть Герхарда? Националисты? Какие еще у меня враги есть? Ах да, врагов примерно половина Земли. Придется сделать все, чтобы выжить им назло.

Спустя пару очередей — очень надеюсь, что в потолок — «взрослые» крики стихли, и стали четко слышны раздраженные крики террористов:

— Если эти вонючие свиньи не заткнутся, мы заткнем их сами!

Все-таки нацисты.

Раздались торопливые шаги — родители поспешили успокоить выигравших на свою голову конкурс хористов. Простите, ребята — косвенно, в роли объекта, я вас все-таки подставил.

— Десять, — шепотом поделился со мной инфой Седьмой. — Жиды какие-то.

— Что? — охренел я.

— Ну с пейсами, — ничуть не помог он. — Бородатые, в кипах. С УЗИ. Может и не по твою душу.

— Ни разу такого не было, чтобы не по мою, — буркнул я.

— Сюда идут. Не дергайся и терпи, понял?

— Понял, — честно ответил я.

Потому что нас всех покрошат.

— Встать! — раздался над ухом нервный, тщетно пытающийся казаться уверенным, голос.

Нервы могут обернуться дополнительными смертями.

— Мы встаем, — уведомил террориста Седьмой и медленно поднялся на ноги, заслонив встающего меня.

— Попался, антисемит! — на идише, который я, разумеется, знаю, ощерился на меня идеально-белыми зубами держащий нас на прицеле расположенного у бедра «Узи» карикатурного вида еврей.

Шляпа с полями, пейсы, очки на глазах с подозрительно широкими зрачками, кучерявая борода, одет в расстегнутое пальто поверх костюма.

— Хасид что ли? — не выдержал я.

— Заткнись! — фыркнул он и плюнул в Седьмого — я же за ним прячусь. — Вали к своим, антисемитская свинья.

Подельники — все как на подбор, с пейсами — тем временем при помощи пинков и рыков «расфасовывали заложников». Группа первая — дети и их родители. Группа вторая — немцы-зрители и поп с педагогом. Группа третья — мы с земляками и неграми.

Виновато посмотрев на Соню, я развел руками.

«Дурак, ты-то причем»? — ответили ее округлившиеся от удивления глаза.

— Чего вы хотите? — попытался начать переговоры Михаил Сергеевич.

Краем глаза заметив красно-синее около забаррикадированных скамейками дверей, я расстроился еще сильнее: зря я стебался над дядькой полицаем, он до конца исполнил свой служебный долг. Но какого хрена его исполнял одинокий почти-пенсионер⁈

— Заткнись, — не захотел отвечать хасид.

— Отпустите детей, — попросил я.

— А из концлагерей отпускали еврейских детей? — отказался террорист постарше, подошел ко мне, отодвинул беспомощно на меня покосившегося Седьмого и попытался ударить меня в нос.

Я увернулся и пожалел, получив от другого хасида стволом «Узи» в живот.

— Сидеть здесь! — скнул дулом в угол старший. — Зохан, смотри, чтобы они не делали глупостей.

— Здесь многовато окон, — заметил третий террорист. — Свиньи могут решить, что это дает им шансы поубивать нас прежде, чем мы поубиваем этих, — окинул нас стволом автомата.

— Зохан, поищи что-нибудь лучше, — приказал главный.

Сидим, молчим, грустим от попадания в очень плохую ситуацию и боли в животе — а что я еще могу? Кто из нас вообще что-то может? Так-то массой и не считаясь с потерями мы террористов задавим. В мужиках я не сомневаюсь — ссыкунов нет, и, если кинется кто-то один, остальные поддержат, но это — последнее средство.

Ужасно — я не думал, что евреи на такое способны. Тоже своего рода нацизм — не существует нации или расы, которая время от времени не плодит радикальных кретинов типа испортивших нам праздник последователей хасидизма.

Осмотревший церковь Зохан вернулся с хорошими новостями:

— Есть подвал, там мокро и темно, но никто не сбежит, если поставить двух человек у лестницы.

— Бери детей, — приказал ему главный. — Шломо, помоги ему. Сидите там, будете нашим козырем.

Я ничего не понимаю в терроризме, мне он глубоко противен, поэтому судить о качестве приказов не берусь.

— Там мало места, — заметил Зохан.

— Мелкие свиньи знают антисемита, — ухмыльнулся главарь. — Они ему верят. Антисемит, ты умеешь командовать свиньями?

Я проигнорировал и получил болезненный пинок в бедро.

— Я же не антисемит, — расстроенно развел я руками.

— Все вы, антисемиты, так говорите, — заявил он. — Работай, — указал на детей.

Пейсы бы тебе оторвать.

— Нужен хотя бы еще один взрослый, — подергал я за рукав Михаила Сергеевича.

— Пф! — прыснули террористы.

Весело им.

— Очкарик, — пнул лежащего лицом в пол педагога ближайший хасид. — Будешь сидеть с мелкими свиньями и антисемитом в алтарной. Понял?

Этот говорил на немецком, поэтому педагог ответил:

— Яволь, господин. Прошу вас, не убивайте детей — они будут послушными.

Хороший мужик.

— Шнелле!

Немца подняли на ноги, и мы с ним отправились к стене, возле которой усадили обхвативших напуганных отпрысков, не менее напуганных родителей.

— Господа, когда начнется штурм, здесь будет гораздо опаснее, чем там, куда мы идем, — как можно спокойнее заявил я. — Прошу вас, дайте нам возможность увести ребят.

— Ингрид, — попросил девочку лысый толстый немец. — Помнишь, как мы тренировались прятаться в убежище?

— Я останусь с мамой, — обхватила девочка мамину шею поплотнее.

— Ингрид, — мягко отстранила девочку та. — Мы с папой придем к тебе совсем скоро. Просто дверь в убежище маленькая, и сразу все в нее не пролезут. Ты же не хочешь застрять в проходе?

Девочка покачала головой.

— Тогда иди с Сергеем и господином учителем, хорошо? — мать поставила дочку на ноги.

— Хорошо, — буркнула она, чувствуя в ситуации много неправильного, но не в полной мере осознавая происходящее.

Это же послевоенное поколение, они от бомбежек и обстрелов не прятались.

Смелость Ингрид послужила примером для остальных, они покинули родителей, и учитель профессионально построил их во взявшуюся за руки цепочку, началом которой служили педагог и я. И до сих пор никаких сирен, рёвов громкоговорителей и — тем более — влетающего в окна спецназа. Нас уже должны были хватиться — «наружка» в виде двух «дядей» присутствует, и они гарантированно подняли тревогу.

Шагая за Зоханом и Шломо, я отвлекал ребят, как мог:

— Мне очень нравится песня «Заяц в норе», вы ее знаете?

— Ее все в детском саду учат! — ответил маленький Генрих.

— Споете мне?

Дети посмотрели на учителя, тот — на Зохана.

— Лишь бы не ревели, — отмахнулся тот.

— Ан, цвай, драй, — отсчитал педагог.

Деточки затянули:

— Кролик в норе, сел и уснул, сел и уснул…

Мы свернули в коридор слева от алтаря.

— Бедный кролик, ты заболел?

Открыв правую дверь, Зохан шагнул на верхнюю ступеньку лестницы и щелкнул выключателем. Маломощной лампочки на потолке едва хватало, чтобы рассеять мрак над ступенями. Ниже — темнота.

— Что ты больше не можешь прыгать? Бедный кролик, ты заболел?

Это определенно тот самый, довоенный еще подвал, план которого мы с мужиками из «Девятки» рассматривали в числе прочих чертежей зданий, которые нам предстояло осмотреть. Сейчас или никогда!

— Кролик хоп!

Я посмотрел на немецкого педагога, дождался встречи взглядами и перевел свой на идущего впереди него Шломо. Он сделал страшные глаза в ответ. Пох*й, главное — не мешай.

— Кролик хоп!

Левая рука вынула из кармана брюк спецручку, пальцы отработанным движением выщелкнули тонкое, но очень острое лезвие, котором я не менее отработанным движением перехватил глотку Зохану.

Металл прорезал плоть, хрящи и сосуды с испугавшей меня легкостью — это настолько просто убить человека⁈ — но, не дав себе запаниковать…

— Кролик в норе, кивает и плачет… — дети в темноте и за нашими спинами не заметили происходящего, в отличие от Шломо, на щеку которого попала струйка крови подельника.

Он начал оборачиваться…

— Доктор приехал и выписал лекарство! Зайчик, глотай…

…но что-то сделать уже не успел — его горло тоже потеряло целостность, и он повторил за Зоханом пантомиму «роняю автомат и пытаюсь руками собрать шею как было».

— Кролик в норе прыгает и прыгает…

— Быстрее! — влепил я ошалело глазеющему на два оседающих на лестницу трупа педагогу пощечину. — Тащи детей вниз, там другой выход!

— Дети, наперегонки вниз! — придал тот мотивации ученикам.

Прижавшись к стене, я пропустил перепрыгнувших трупы хасидов детей и закрыл дверь — изнутри нашелся очень симпатичный засов с мое запястье толщиной, сама дверь из тяжелых досок, а стрелять через нее смысла нет — мы будем далеко внизу.

Вынув из кармана динамо-фонарик — череда покушений и неприятностей сделала меня жутко запасливым, и, жужжа ручкой, по влажным доскам дошел до стены, около которой педагог построил детей.

— Посвети, — вручил ему девайс и все той же спецручкой — она очень крепкая — поддел доску, обнажив кусок открытой ржавой здоровенной трубы, изгиб которой уходил в сторону улице.

Еще две доски, и педагог спрыгнул в трубу, а я начал подавать ему недовольных — воняет просто жесть, это же старый как сам Мюнхен коллектор — ребят. Семь наполненных слезящимися от вони глазами, клаустрофобией, тошнотворным хлюпаньем под ногами брожений по трубе, мы увидели дневной свет и уперлись в проржавевшую решетку, за которой мы увидели ведущий к мелкой речке заросший пожухлой травой склон. На том берегу продолжался славный город Мюнхен.

Где-то над головой взревел вертолет, ожила визгами сирен и треском моторов дорога. Дети начали кричать, но за таким фоном хрен кто услышит — нужно выбираться. Подсунув спецручку под решетку, я извинился перед КГБшным НИИ-производителем и надавил ногой.

Ценный девайс погрузился в жижу, чтобы остаться там навсегда — хватит с меня коллектора — а решетка послушно снялась с петель, и мы дружно бросились вверх по склону, к дороге.

Глава 7

Первая машина — БМВ с сидящим за рулем упитанным бюргером — проехала мимо. Не осуждаю — вне СССР я бы тоже скорее всего проигнорировал толпу грязных голодранцев под предводительством похожего на начальника концлагеря взрослого. Детский и подростковый бандитизм — это большая беда, и только Пионерская организация….

С воем сирены остановившаяся возле нас полицейская машина помешала додумать мысль.

— Я — Сергей Ткачев! — сразу взял я быка за рога. — Мы с херром учителем вывели детей-заложников из церкви!

Пара полицейских, надо отдать им должное, среагировала правильно — один остался общаться по рации, а второй — общаться с нами:

— Всех детей?

— Всех детей, — подтвердил я. — Наши спортсмены, их родители, — указал на ребят. — И зрители остались в церкви. Двое террористов мертвы, осталось восемь. Я пошел звонить.

Оставив народ позади, я перебежал дорогу и снял трубку висящего на стене симпатичной двухэтажки телефона-автомата. Монетки… Номер…

— Серега, ты живой⁈ — ответил мне взволнованный голос помощника товарища Громыко.

Вот бы на Родину звонить уметь.

— Детей вывел, взрослые там, — не стал я тратить время впустую. — Минус два террориста. «Альфа» летит?

— «Альфа» летит, — подтвердил он. — Где ты?

Посмотрев на табличку с номером дома и улицей, продиктовал и повесил трубку. Теперь можно просто сесть вот здесь, на теплый бордюр и ждать, когда приедут свои — я сделал все, что мог, и очень надеюсь, что террористы не взбесились от незапланированных потерь и не отыгрались на наших. А что я мог? Покорно сидеть в подвале и ждать смерти? Четырнадцать спасенных детей помогут успокоить совесть — вон скорая приехала, а значит как минимум с ними все точно будет хорошо.

КГБ прибыло через три минуты — к этому моменту ребят успели увезти, а рядом со мной на всякий случай поставили немецкого полицейского. Изначально заняв позицию в шаге от меня, он дал слабину и отошел на два — воняю коллектором. Как говорил товарищ Министр внутренних дел Советского Союза: «Лучше говно, чем кровь», и я с ним полностью согласен.

Из старенького «Мерседеса» выбрались двое «номерных» КГБшников и полковник Лавочкин — он нашу поездку по линии спецслужб курирует.

— Ты в порядке? — спросил он меня.

— В полном, — подтвердил я.

— Поехали, — указал он на машину.

Забравшись внутрь, я открыл окно, мужики сделали так же, и полковник выдал мне план церкви и карандаш:

— Показывай, где кто стоял, когда ты видел их крайний раз.

Не «последний», и это в самой материалистической стране мира! Я начал покрывать план метками, сопровождая устными пояснениями:

— Здесь — двое, рост между 160 и 170 сантиметров. В этом углу наши, сидя. Здесь — немецкие заложники, тоже сидя. А у немцев аналога «Альфы» нет?

— Аналог «Альфы» только у американцев есть, — презрительно поморщился полковник. — Хотели спецназ подтянуть, но здешние немцы совсем мягкотелые — отказы пишут, мол, в евреев не хотят стрелять. Не отвлекайся.

Мир еще не осознал всей ублюдочности терроризма и конкретно с ним бороться не готов, предаваясь блаженной полудреме. Ну а конкретно с немцами коллективное покаяние сыграло плохую шутку в самый неподходящий момент.

— Здесь, здесь и здесь было по террористу, — продолжил я. — Вот этот типа патрулировал, отсюда досюда бродил без остановки.

— Типа нервничал, — поправил полковник.

— Два трупа лежат на лестнице в подвал, — пририсовал я остатки, нашел нужный лист плана. — По коллектору вот так шли. Если жмуров нашли, люк заблокировали — там дилетанты, но нельзя же настолько идиотом быть, чтобы не понять куда и как мы сбежали?

— Проверим, — пообещал полковник.

— Стрельбу слышали? — не выдержал я.

— В начале или потом?

— Потом.

— Нет.

— Слава богу, — размашисто перекрестился я.

Помоги нашим, Вселенная.

— Выбирай — в Деревню или туда, — предложил полковник.

— Туда конечно! — удивился я.

Какая еще, блин, Деревня?

Проезды к церкви успели перегородить полицейскими машинами и выставить рядом нервных, потеющих полицейских. Показав документы, мы припарковались за оцеплением, и, прячась за домами противоположной стороны улицы — чтобы из церковных окон не стрельнули — добрались до превращенного в полевой штаб дворика двухэтажки, из окон которой на немцев в пиджаках, полицейской и армейской форме и на нас беззастенчиво таращились жители.

Со стороны церкви раздавалась усиленная мегафоном германоязычная речь:

— Уважаемые нарушители, пожалуйста, пощадите заложников и выходите с поднятыми руками. Я гарантирую вам депортацию в Израиль.

Переговорщик тянет время. Ответа террористов отсюда не было слышно, но вторая фраза переговорщика позволила понять, что радикальные семиты сдаваться не хотят:

— Уважаемые нарушители, я клянусь вам — ни одного антисемита в ФРГ не осталось, а тем более их не берут на работу в полицию. Очень вас прошу — давайте сохранять здравомыслие. Церковь окружена. Единственная возможность для вас сохранить жизнь и получить снисхождение — это сдаться.

К нам с КГБшниками подошел пожилой ФРГшный коп:

— Шеф полиции Мюнхена Карл Хубер. От лица полиции ФРГ благодарю вас за спасение заложников, херр Ткачев.

— Они в курсе? — указал я на церковь.

— Предполагаем, что нет, — ответил «шеф».

Серьезно⁈

— Идиоты, — горько вздохнул я. — Шеф Хубер, почему неспособные заметить отсутствие двоих сообщников и самых ценных заложников идиоты ходят по вашей стране с автоматическим оружием? Почему через забор Олимпийской деревни перелезают все, кто хочет с очень подозрительными сумками? Почему…

— Это не в моих полномочиях, херр Ткачев, — перебил он меня. — Мы просто честно выполняем приказы.

— Там погиб старик-офицер, — указал я на церковь. — Погиб героем, за день до пенсии.

— Республика не забудет подвига офицера Лэнга, — покивал шеф.

— А почему мы ждем нашу «Альфу», а не, например, ваш армейский спецназ? — не удержался я.

— Потому что никто не хочет стрелять в евреев, — кисло признался шеф и пошел о чем-то разговаривать с немцем в военной форме.

— Хорошо, уважаемые нарушители, я продублирую ваши требования так, чтобы их мог услышать каждый, — раздался преисполненный терпением голос переговорщика. — Пункт первый: предоставить нарушителям возможность вылететь в Канаду.

Ясно.

— Пункт второй: представитель ФРГ в ООН должен признать Советский Союз националистическим и антисемитским государством.

Кретины — настолько крепкой дружбы народов, как у нас, во всем мире не сыскать.

— Пункт третий: амнистия для заключенных еврейского происхождения во всех странах-членах блока НАТО.

Не по Сеньке шапка — ФРГ-то может и согласится, а вот остальные точно нет.

— Пункт четвертый: лишить международных наград нациста и антисемита Сергея Ткачева.

Больные ублюдки. Сам откажусь, если заложников отпустят — позолоченные статуэтки и пестрые грамоты в обмен на жизни людей — это очень выгодный курс.

— Пункт пятый: нацист, антисемит и кровавый диктатор Юрий Владимирович Андропов должен уйти в отставку.

Тоже идиотизм — дед-то сделает или хотя бы притворится, но это так не работает: если терактами можно будет менять глав государств, каждый день заложников захватывать будут. Где же наша «Альфа»? Почему до сих пор не изобрели телепорт или хотя бы не оборудовали Мюнхенский аэропорт для приема ТУ-144?

— Сережа, сходи помойся, — указал на дом КГБшник. — С хозяевами договорились. На-ка вот, — отдал мне авоську со сменной одеждой и полотенцем.

Что ж, здесь я все равно ничем и никак помочь не могу. Вымывшись и переодевшись, оплатил процедуры автографами для хозяев квартиры — семьи из четырех человек — и вернулся во двор, неожиданно попав в крепкие объятия товарища Громыко:

— Живой, засранец!

Я думал Андрей Андреевич меня не любит, а он, оказывается, только вид делал.

— Не дождетесь! — откупился я классикой, высвободился из международной важности рук и посмотрел на канцлера Вилли, вымученно мне улыбающегося из-за садового столика. — Невероятно никчемный уровень безопасности в вашей стране, господин канцлер. Вы вообще Европа или уже банановая республика?

— От подобной трагедии никто не застрахован, — огрызнулся он.

Мы с товарищем Громыко подошли к столику и уселись за него.

— Теперь на моих руках кровь двоих террористов, Вилли, — показал я ему чистые ладошки. — Я еще молод, мне даже безумных животных убивать тяжело. Мою больную совесть успокоит лишь неподконтрольная твоему правительству и твоим хозяевам газета. Типографию куплю, зарплаты товарищам буду платить сам.

— Мы обязательно обсудим этот вопрос, Сергей, — откупился пустотой Вилли.

— Вам нравится сидеть лицом на юг? — спросил я.

Канцлер изобразил вежливое недоумение на лице.

— На адепта даосизма похож, — развел я руками. — Созерцаешь, ничего не делаешь, в словах — пустота. Идеальный китайский Император.

— Можешь считать меня кем угодно, Сергей, — пожал плечами канцлер.

— Опять даосизм, — фыркнул я. — «Совершенно мудрый, ставя себя ниже всех, оказывается выше всех». Помните, Вилли, что Дао достигнет лишь тот, кто к нему не стремится. Товарищ Линь Бяо, например, не стремится совершенно — он больше по Конфуцию, но именно это противоречие и позволит ему однажды достичь Дао. Вам бы у него национальные интересы отстаивать поучиться.

— Под «национальными» ты имеешь ввиду полную политическую и экономическую зависимость от Советского Союза? — уточнил он.

— Вот вы и озвучили самое удивительное ментальное расстройство рабов капитала, — улыбнулся я. — Вы почему-то считаете «зависимостью» равноправные экономические отношения с нами, а полную утрату суверенитета и прыжки по команде заокеанского хозяина почему-то называете «свободой».

— А тебе не приходило в голову, что угрозой нашему суверенитету является именно Союз?

— И именно поэтому твои соотечественники не стали доедать Англию и прочих кукловодов, отправившись убиваться о нашу страну, — покивал я. — Именно поэтому некий херр Канарис вливал в головы тогдашней верхушки надиктованную островитянами дезинформацию о том, что СССР можно взять «блицкригом». Именно поэтому вы сейчас сидите здесь, пока граждане Канады — они же туда просятся, верно? — готовятся убивать граждан ФРГ, а прямые защитники этих самых граждан срут в штаны от страха и пишут заявления о том, как им грустно убивать евреев. Спорим, в ГДР этих пейсатых уже бы давно перебили?

— Как обычно — не считаясь с потерями, под рассказы об общем благе? — поднял на меня бровь Вилли.

— Вы слишком долго отрабатывали журналистские гранты, — отмахнулся я. — Профессионально деформировались и помогали капиталистам тыкать носом оболваненный пролетариат в частные проявления капиталистической системы, тем самым не позволяя ему посмотреть на целостную картину. Для европейского журналиста — то есть обслуживающей интересы хозяина проститутки — это хорошая черта, но для правителя она никчемна. Но должен признать — по сравнению с теми, кто придет тебе на смену, если ФРГ не выберется из-под заокеанского сапога, вы еще ничего так. Те вообще на немецкий народ забьют. Знаете, почему мы отказались от идеи строительства труб к вам?

— Почему? — послушно спросил воспитанный парень Вилли.

— Потому что американцы его взорвут, а вы сделаете вид, что это на благо Германии, — приоткрыл я завесу будущего.

— Может вы просто решили нажиться на дорогой нефти? — фыркнул он.

— Страны-члены «Пояса-пути» получают энергоносители с хорошей скидкой, — пожал я плечами. — Страны капиталистические и не-дружественные платят рыночную цену — вы же свободный рыночек любите, значит и отношения с вами выстраиваются в полной мере рыночные.

Вилли обрадовался:

— Это называется «энергетический шантаж».

— Ржака! — оценил я. — Когда вы мне сделки «зарубаете» под надуманным предлогом — это типа нормально, а когда мы с вами по рыночным ценам торгуем — это «шантаж». Почему мы вам вообще скидки давать должны? Понял! — ударил кулаком по ладони. — Потому что марионетки Госдепа достойны только жалости!

— Брейк! — решил поставить точку Громыко.

— Жаль до Гамбурга далеко, — вздохнул я. — Очень хочется возложить цветы к мавзолею Бисмарка — последнего суверенного и реалистично смотрящего на мир немецкого канцлера.

Вилли сделал вид, что выше какого-то там презрения вредного коммуняки, и мы принялись ждать развития ситуации в тишине, иногда прерываемой переговорщиком.

«Альфа» прибыла через три тяжелейших часа — к этому моменту немецкое правительство потеряло возможность замалчивать происходящее, и к месту событий подтянулись журналисты. За периметр их не пустили, а жаль — мне есть что сказать. Ладно, потом.

Командиры и личный состав спецподразделения меня выслушали, почесали репы над планом и отправились на позиции.

— Спорим, что не будь там жидов, — указал я Вилли на церковь. — А наши совершенно гипотетические, слабые головой граждане, ваши бравые спецназовцы бы поливали окна из пулеметов и кидали туда гранаты? Боль еврея стоит дорого, а вот боль русских капиталистам слаще меда.

— Хорошо, что мы никогда не узнаем, прав ты или нет, — не поддался на провокацию канцлер.

Переговорщик, получив указания, принялся отвлекать внимание террористов:

— Уважаемые нарушители, мы готовы предоставить вам самолет и воздушный коридор для Канады, если вы гарантируете неприкосновенность заложников. Советские партнеры согласны с обнулением международных наград Ткачева…

— Пошли! — скомандовал командир «Альфы» в рацию.

Переговорщик заткнулся, на окружающих церковь крышах запели СВД, звон разбитых витражей перекрыли хлопки светошумовых гранат, за которыми в проемы влетали наши супермены. Сжав зубы и кулаки, я тупил на ползущего по столешнице муравья и изо всех сил надеялся, что никто из наших не пострадает.

Спустя полторы минуты рация командира ожила:

— Минус шесть. Двоих взяли. Заложники целы. Выходим.

— Ура-а-а!!! — не выдержав, взревел я, подняв руки к небу.

Громыко был более конструктивен:

— Наши договоренности насчет участия наших специалистов в расследовании инцидента в силе, Вилли?

— Разумеется, Андрей, — с явным облегчением покивал канцлер. — Спасибо за помощь — что бы там не говорил Сергей, ваших врагов в ФРГ нет.

— Если не считать нацистское подполье, потешную спецслужбу для кражи дерьма, Степана Бандеру сотоварищи, — влез я. — Продолжать не буду, но вам нужно научиться смотреть на мир реалистично, Вилли. Хотя бы пришли пару своих копов потолковее перенимать Советский опыт формирования отрядов особого назначения — слабость ваших силовиков теперь очевидна всему миру, и вот такое говно, — указал на церковь. — Будет случаться регулярно. И пошлите уже полицейских охранять периметр Деревни, иначе я подумаю, что вот этот инцидент прямо связан с уволившимся Герхартом.

— Твои домыслы — это всего лишь твои домыслы, — развел руками Вилли. — И мы, пожалуй, сможем обойтись без твоих советов о том, как нам поддерживать общественный порядок внутри нашей Республики.

— Долбо*ба только могила исправит, — вздохнул я. — Пойду к нашим, Андрей Андреевич.

— Вместе пойдем, — поднялся Громыко вслед за мной.

Вилли встал молча — ему тоже к своим надо, перед журналюгами силу и непреклонность изображать.

— Андрей Андреевич, а вас тоже удивляет, насколько здравомыслящим и храбрым человеком выглядит Ульбрихт Вальтер по сравнению с этим никчемным борзописцем? — спросил я по-русски.

— Это ты еще с французами не общался! — хохотнув, хлопнул меня по плечу Громыко. — Наш добрый друг Вилли по сравнению с Помпиду в самом деле Бисмарком выглядит.

Глава 8

— Ненавижу Вилли, — вздохнул я, утром посмотрев в окошко и увидев там всю ту же картину — перелезающих через забор «деревни» людей.

Ночевавший со мной сегодня «четвертый» привычно промолчал, а я отправился приводить себя в порядок. Тяжелый вчера был день — сначала мы с Громыко успокаивали наших, потом он с «Альфовцами» и частью КГБшников ушел «участвовать в расследовании», и я больше чем уверен, что в расследовании сильно поможет применение на выживших террористов хтоничного Советского «ТАпика», он же — ТА-57, военно-полевой телефонный аппарат со встроенной в него динамо-машинкой, выдающей очень достойное напряжение. Плохая у террористов ночь будет, но вы же сами себя за рамки общества поставили, чем расписались в своей принадлежности к опасным животным. Юридические процедуры и права человека — это для людей.

Вечер поглотили собрания с не попавшими под теракт (и слава Вселенной!) нашими, где мы с товарищами по несчастью рассказали им обо всем из первых уст. По идее немцы должны меня допросить и сшить какое-нибудь дело по типу «самообороны» с полным последующим оправданием, но париться никто не стал — и так проблем хватает. Ну а сам себя виноватым я не считаю — нефиг меня в заложники брать, дебилы.

Выбравшись из ванной, я посмотрел на часы — рано еще — включил телек и плюхнулся на койку, смотреть утренние новости. Показывали захлестнувшие улицы ФРГ толпы народа. Содержание плакатов то, что надо: «Долой бумажного канцлера!», «Распустить дармоедов из БНД!», «Когда евреи придут убивать твоих детей, ты будешь извиняться?», «Я не устраивал Холокост», «Я родился виновным в том, чего не делал».

В мои времена немцы уже смирились с коллективной ответственностью и даже не пытались сопротивляться: как сейчас помню дивную картину, на которой над Рейхстагом развевались три флага — Израиля, ЛГБТ [движение признано экстремистским в РФ] и родины Стёпки Бандеры. Я понимаю — солидарность и поддержка хозяйских марионеток важны, но может ради приличий не будем немецкий флаг с главного государственного здания страны снимать?

Во времена эти вызывающий у меня мерзость и справедливую опаску немецкий национализм еще жив — вот они, первое и второе послевоенные поколения, которые не понимают, почему их страну разделили, кастрировали и заставляют каяться. Да, дедушка из СС накуролесил, но разве внук в этом виноват? Тактически использовать эту силу можно, но на долгой дистанции мы рискуем получить третью волну буйного немецкого национализма. Год-полтора, дальше на ФРГ начнут падать снаряды и ракеты, а введенные со всех сторон воинские контингенты быстро объяснят, что так делать нельзя — даже против СССР западные партнеры не станут накачивать немцев, как это было при Гитлере. Но народное недовольство, пока оно не приводит к реставрации военного могущества и строительству четвертого рейха, использовать можно и нужно — ведь при социализме нацизм загоняется настолько глубоко, что становится безопасным. Сильный имперский центр не оставляет даже самым радикальным идиотам пространства для маневра, особенно сейчас, когда экономический бум настолько силен, что жертвовать благосостоянием ради непонятно чего никому не надо — сами своих сепаратистов с удовольствием давят, чтобы не мешали погружаться в сладкое потребительское счастье. Кружки по изучению этнических языков на окраинах Союза, кстати, на две трети пусты — большинство тамошних жителей просто не понимают, нафига им учить местный диалект, если все вокруг говорят на русском, а для личного авторитета полезнее учить языки западные или азиатские.

Словом — в топку немецкого недовольства я дровишек из телевизора подкину с радостью, потому что врагов и их сателлиты нужно шатать при любой возможности и как можно сильнее — военная аннексия-то невозможна, гребаная Холодная война на дворе.

Дальше показали Вилли в его кабинете. Сидящий за столом канцлер рассказал податному населению об опасности вспышек национализма, о необходимости навсегда закопать немецкую воинственность, о важности сохранять спокойствие во время Олимпиады, объявил комендантский час с девяти вечера до пяти утра сроком в неделю и в качестве пряника пообещал выставить Канаде претензии в ответ на канадский визг о том, что граждан Канады надо бы выдать для справедливого суда в Канаду. Бонусом шло обещание отправить в отставку полицейскую верхушку города Мюнхена вместе с отказавшимися стрелять в террористов младшими чинами.

Вилли бы может террористов Канаде и отдал, но это навсегда похоронит как его репутацию, так и наши дипломатические отношения с ФРГ. А они немцам нужны больше, чем нам — с телевизорами, проигрывателями и носителями мы справились, заводы в две смены пашут, и купить вышеперечисленное теперь легко, были бы деньги — если в ближайшем магазине кончились, просто едешь в город покрупнее или оставляешь заявку на «бронь», купишь, когда завезут новую партию. Машины? Да япошки с итальянцами и французами от радости визжать будут, если мы ФРГ подальше пошлем. Химия? Некоторые химические достижения мы у немцев покупаем, но, опять же, ничего незаменимого. Словом — лучше ФРГ попортить отношения с Канадой и немножко поругаться с кураторами из Лэнгли — те давить до последнего ради террористов не станут, не те времена и не те пиндосы у руля.

Следом начался блок про Олимпиаду, и я выключил телевизор — политически неграмотным обывателям внимание «переключайте», бракоделы хреновы! — и пошел к шкафу собираться на завтрак. После него мы со сборной по футболу и группой поддержки — Соня в наличии, крепкий у моего «курортного романа» характер, ну так оно и понятно — колхозница! — отправились в городок Аугсбург, на стадион Розенауштадион. Совсем небольшой — двадцать восемь тысяч зрителей вместимость, и трибуны полупустые — сюда пришли в основном местные или ярые фанаты футбола, остальные гости Олимпиады остались в Мюнхене, где программа насыщеннее.

Погода для матча стояла идеальная — ветра нет, температура зависла между «тепло» и «прохладно» — то есть спортсменам бегать будет комфортно — с усеянного легкомысленными облачками неба светило нежаркое сентябрьское солнышко. Наш сектор — крайний правый, поляки — сегодняшние соперники — на всякий случай сидят через два сектора левее. Оно, конечно, «братушки» по Соцблоку, но футбольным фанатам про это могли и не рассказать.

Мне здесь, на неудобной скамейке, быть необязательно, но сборная-то приехала, значит и я должен. Ну и на камерах засветиться надо — тоже стойкость показать. Второе сомнительно — меня столько раз убить пытались, что никому уже очередной замес и неинтересен: чисто как повод поругать необучаемых врагов, которым «наш Сережка» жить спокойно не дает.

Стоило подумать о соотечественниках и Родине, по душе разлилась теплая волна, сердце затрепетало, а на рожу невольно выползла улыбка. Где-то там, на Востоке, огромная, могущественная, двухсотмиллионная дружная страна ждет нашего триумфального возвращения. Следит за тревожными новостями, радуется благополучному освобождению Советских граждан, старательно считает полученные нашими медали и качает бровями на еще не разыгранные, прикидывая шансы на «командный зачет».

— Что с тобой? — заметил неладное куратор от спортивного комитета Шеин.

— Родину вспомнил, — честно признался я.

— А, ностальгия, — покивал он и хлопнул меня по плечу. — Ничего, почти отстрелялись уже.

Судья свистком отдал команду к началу, и начался матч Советский Союз — Польша, который определит, какая из команд пройдет в финал, а какая будет бороться с ГДР за почетное третье место.

Футбол, по моему сугубо субъективному мнению, штука скучная, равно как и хоккей, баскетбол, футбол американский, а тем паче — бейсбол. Столь же скучными мне кажутся бег, бег с препятствиями, плаванье и прочие виды гонок. Может это из-за желания противопоставить себя народным массам — кто не без греха? — но мне жутко нравится кёрлинг. Странный, нелепый спорт про катание ледышек и натирание льда швабрами оказывает на меня какое-то гипнотическое воздействие. Я и правил-то толком не знаю: просто открыв рот смотрю на удивительное в своей нелепости, но почему-то существующее зрелище.

Первый тайм закончился для нас плохо — счетом 2−0 в пользу поляков. Сходив в раздевалку, я немного пошушукался с расстроенным тренером, он похлопал на меня глазами и быстренько соорудил пару тактических схем с учетом моих сверхчеловеческих наблюдений за поляками. Пожелав футболистам удачи, я вернулся на трибуну и с удовольствием вгрызся в хот-дог — немцами этот стадионный фаст-фуд освоен — запивая его томатным соком, потому что как только в Союзе появилась своя кола, желание пить как ее, так и зарубежную пропало начисто.

Наработки глубочайшей свежести пустили в ход сразу, и к середине второго тайма счет стал гораздо приятнее — 3−2 в нашу пользу, а поляки были вынуждены сделать несколько замен. Тщетно — пусть голов нашим больше забить не удалось, но и поляки не смогли отыграться. Игра закончилась, наша трибуна и немалая часть сторонних болельщиков — матч получился динамичный и с интригой, что всем понравилось — взревели, забили в барабаны и засвистели в дудки. Довольные мужики обнялись с соперниками, и, не забывая махать трибунам ручкой, проследовали в раздевалку, а я поежился под хищным взглядом тренера. Зря высунулся — теперь досуха выжмет в поисках интересных приемов. А я же их не знаю — просто указал, какой поляк и чем отличается от других поляков, и как на их несовершенстве можно сыграть. Не хочу быть спортивным теоретиком!

* * *

Последний день соревнований и церемонию закрытия я пропустил — очень хочется свалить из худшей Германии в хорошую, поэтому, не забыв извиниться перед товарищами, я отправился на телестудию. А у нас-то софиты нового поколения получше будут — не так сильно пекут, я на их разработку денег и человекочасов не пожалел, а старшие товарищи и коллеги по «медийному» цеху с радостью поддержали: им тоже под древними технологиями часами потеть не больно-то приятно. Ничего, потерпим.

Грим, короткие согласования по хронометражу — его определяю я, а немцам придется загружать дополнительную пленку и освобождать эфирное время. Транслироваться записи будут западногерманским медиахолдингом ARD. Каналы разные — местное телевидение дробится на региональные каналы, а конечный потребитель выбирает — смотреть ему продукцию ARD (аналог нашего Первого канала) или два других канала, тоже крышуемые ARD. Кто там ругал Советское «двухканальное», государственное телевидение? Здесь, на светлом демократическом Западе, типа лучше? А чем? Правильно — то же самое с поправкой на социально-экономический базис. Но у нас теперь есть няшный «Восток», готовится к запуску «Первый кооперативный», а в будущем запустим канал, где будем показывать тщательно отобранный зарубежный телевизионный контент. Развлекательную функцию наш телек теперь выполняет даже круче американского — у них «кабельный бум» еще в зародыше, а расцвет его придется на 80-е.

Наш нелегал в начале этого лета по команде из Москвы начал суетиться, подтянул телекоммуникационные и телевизионные компании, и две недели назад Конгресс принял закон о «платных телефонных линиях». Теперь наши нелегалы открывают эти самые линии самого милого назначения — секс по телефону. Доходы вгоняют в оторопь — новинка американцам очень понравилась. Да, эти деньги в казну Союза или даже в мой фонд не интегрируешь, но внешняя разведка КГБ вышла на полную самоокупаемость. Сэкономил — то же самое, что заработал.

Интересная страна эта Америка. Хочешь пролонгированный морфий всем подряд продавать — пожалуйста, заноси сюда и сюда вот такие суммы, и получишь бумажку о том, что «МС-кантин» не вызывает зависимости и вредных побочных эффектов. Ну и что, что человек, подписавший эту бумажку, через год устроился топ-менеджером в «Пардью Фарма»? Просто специалист хороший, он нам нужен, а запрета так делать нет. Хочешь «донат» собирать? Заноси, сделаем, а правила о том, куда и как доходы распределяются и способы борьбы с «отмывом» через платные номера установим потом, лет за тридцать — у нас же самое совершенное в мире прецедентное право, и, пока пару десятков судебных исков вредное правительство у честного коммерсанта не выиграет, конвейер будет крутиться. Да даже до внешней политики лоббизмом добраться можно — например, все страны-сателлиты имеют прикормленных конгрессменов, которые за деньги выторговывают плюшки у гегемона. Нам напрямую лоббировать интересы соцблока нельзя — коммуняки же зло! — но по мелочи, в обход, товарищи работают: например, по запросу «прокси» в виде Франции, список товаров двойного назначения был подрезан, и мы получили нужные технологии. Управляемый хаос — вот что такое Америка. Их «Дип стейт» — это не десяток очень злых и жадных рептилоидов, а, как ни странно, «горизонтальная» система из тысяч чиновников среднего ранга, повязанных своими региональными интересами, ниточки от которых тянутся в Вашингтон. Если «ниточку» можно дернуть сверху, кто мешает «дернуть» снизу?

Генрих Беккер, худой седой мужик в толстых очках, был отдан мне на растерзание — то есть будет работать ведущим, пытаясь по мере сил затыкать мой «фонтан» и пытаться переводить темы на безобидные. Хрен получится — я просто остановлю запись и напомню о своих договоренностях с Вилли. Вертикаль власти у неправильных немцев не очень, но подписанный канцлером приказ ARD меня слушаться получала, так что можно не стесняться.

— Сегодня в нашей студии очень необычный гость. Писатель, композитор, поэт, математик, изобретатель… Я ничего не забыл? — с улыбкой подколол меня ведущий.

— Коммунист, — добавил я самое важное.

— И коммунист — Сергей Андропов, более известный по материнской фамилии-псевдониму «Ткачев», — закончил представлять Генрих. — Поделитесь своими впечатлениями от посещения Федеративной республики Германия?

— Вы проделали огромную работу, отстроив замечательно-красивые города, — отвесил я комплимент. — По ту сторону Стены, которую через две недели начнут демонтировать, такая же архитектурная красота, но это и неудивительно — немецкий народ по обе стороны линии разграничения один и тот же.

Ведущий подобрался — он про снос Стены не знал:

— Зачем было строить Стену, чтобы потом ее демонтировать?

— Строительство Стены стало ответом на экономическую диверсию Западных союзников. Ваши марки, херр Беккер, были введены в обход заключенных договоренностей — это могло привести к большим проблемам для ГДР, и мы просто защищали наших уважаемых партнеров.

— То есть бегство граждан ГДР в ФРГ — не главная причина? — задал неудобный (в его глазах) вопрос всю жизнь работавший по «методичкам» ведущий.

Не перестроился еще, бедолага.

— Насколько мне известно, последние два года граждане ФРГ регулярно выбирают для жизни ГДР, — улыбнулся я. — Но вы правы — обилие рекламных материалов, неона и прочего рассчитанного на привлечение политически неграмотных граждан яркого и бессмысленного барахла до недавнего времени работало. Я могу их понять — до недавнего времени города социалистических стран смотрелись бледновато, но теперь, с учетом победоносной поступи новых экономических реалий по Соцблоку, этот сомнительный недостаток устранен. Осталась вторая причина «бегства» — агрессивная капиталистическая пропаганда. Вы и ваши коллеги, херр Беккер, много лет потратили на то, чтобы внушить жителям социалистических стран совершенно нелепые комплексы. Ваши хозяева объявили жителей ГДР, Союза и прочих стран «злом». Злом быть подавляющему большинству людей не хочется, и я, опять же, могу понять беглецов из социализма в капитализм — пропаганда штука сильная, и на неокрепшие умы влияет. Предлагаю разобрать типологию предательства на примере известного предателя Ханса Конрада Шумана.

Тема была ведущему неприятна, но заднюю дать он уже не мог:

— Давайте.

— Мысленно перенесемся в 61-й год, — включил я режим рассказчика. — Экономические проблемы послевоенного периода сильны, и жизнь в ГДР гораздо хуже, чем теперь. ФРГ накачивается союзниками — на тот момент у них было значительно больше ресурсов. Народ Германии, путешествуя через линию разграничения, ясно это видел. Видел неоновую подсветку, видел пестро одетых людей, и хотел жить так же — винить их в этом нельзя, потому что человек, по твердому моему убеждению, заслуживает жить хорошо в обмен на результаты своей работы. И вот однажды жители Берлина проснулись и увидели за своими окнами колючую проволоку — стены ведь не построишь за одну ночь. Жители Западного Берлина тоже это заметили, и повалили посмотреть. Что видел девятнадцатилетний солдат Ханс Конрад Шуман? С Восточной стороны — патрули и колючая проволока. С Западной — любопытные, пестро одетые граждане. Хансу очень хотелось туда — в яркие краски и улыбки. Он — поддался капиталистической пропаганде, и очень хотел доказать западным соседям, что он-то точно не «зло». С той стороны ему кричали: «Прыгай!». Молодой человек не удержался — один прыжок, и он уже перестанет быть «врагом» для этих улыбающихся, свободных в своем уютном вымышленном мирке, людей. Набравшись смелости, он перепрыгнул колючую проволоку, к огромному восторгу капиталистических журналистов с той стороны. Фотография облетела весь мир, предательство Ханса окрестили «прыжком к свободе». Его хлопали по плечам, его носили на руках, как цирковое животное водили по средствам массовой информации рассказывать о несовершенстве жизни в ГДР. Вот таким Ханс вошел в историю — предателем и бросившим родных ради одобрительных аплодисментов молодым идиотом. Он, насколько я знаю, в городе Гюнцбурге живет, работает автослесарем и до конца своих дней будет опасаться кары за свое предательство. Ханс, обращаюсь к тебе напрямую — можешь не переживать, твоя глупость не заслуживает того, чтобы за тобой пришли работники ШТАЗИ.

Предателю теперь переезжать придется — до усрачки напугается, а в будущем, как и в моем времени, он от тоски полезет в петлю — тяжело осознавать, что разменял на пару минут славы всё, что когда-то было тебе дорого.

Дальше Генрих перевел тему на безопасную — «творческие планы».

— Больше всего уважаемых зрителей, полагаю, волнует судьба «Звездных войн», — ответил я. — Вторая часть сейчас находится в стадии пре-продакшена: строятся декорации, проводятся кинопробы, ведутся другие подготовительные работы. Точного срока завершения съемок у меня пока нет, но предлагаю осторожно надеяться на осень 73-го года — мы получили хороший опыт во время съемок первого фильма, поэтому остальные будут сниматься быстрее. Новые книги тоже будут — в стандартном и привычном для меня режиме, один роман в три месяца. Пользуясь возможностью, проанонсирую второй роман за авторством моей красивой и талантливой жены Виталины Чугункиной. Работа будет называться «Мемуары гейши». Действие романа охватит собой период Первой и Второй мировых войн, и будет рассказывать о судьбе девушки, которой уготовано стать легендарной гейшей. Основано на реальных воспоминаниях многоуважаемой Ивасаки Минэко — до ухода на пенсию в 29 лет, она была самой высокооплачиваемой гейшей Японии, и благодаря ее участию книга наполнена уникальным японским колоритом и лишена домыслов. Тираж уже печатается.

Я отхлебнул водички и продолжил:

— Теперь о более материальных новинках. Все они поступят в продажу первого октября, с поправкой на логистику и решения местных торговых сетей и промышленных партнеров. Первое — мое любимое: компактный видеомагнитофон, которые легко поместится в тумбочке под телевизором или на крышке самого телевизора. Он способен воспроизводить видео со звуком со специально разработанных под него кассет. Принцип тот же самый, что и у обыкновенного магнитофона — вставил кассету, нажал кнопку, и через подключенный к телевизору кабель видеомагнитофон начнет воспроизводить видео и звук. Собственный маленький кинотеатр с возможностью поставить на паузу, перемотать на нужный вам момент, а главное — кассета с фильмом будет вашей навсегда, и любую картину можно пересматривать сколько угодно раз. На данный момент мы заключили множество договоров с кинокомпаниями и сделали стандарт кассет — «VHS» — свободным для использования сторонними производителями. Совсем скоро рынок наполнится видеокассетами с фильмами, и лично я соберу как можно большую библиотеку — фильмов я смотрю и пересматриваю очень много.

— Обязательно подарю такой внуку, — пообещал Генрих.

— Будем надеяться, что ваш внук выберет другую профессию, а не обслуживать капиталистические власти самым гнусным способом, — подарил я ему жизнерадостную улыбку. — Вторая новинка — видеоигровая приставка для подключения к телевизору «Одиссея-2». В ней мы учли все недостатки «Одиссеи-1», подобрали лучшую из возможных аппаратную «начинку» и подготовили три десятка великолепных, динамичных, наделенных цветами и звуками, невиданных доселе игр. Реклама уже попала в журналы и на телеканалы, и многие зрители, полагаю, понимают о чем я говорю. «Одиссея-2» — настоящий прорыв в области досуга. Некоторые игры будут сложными и потребуют тренировки реакции, мышечной и обыкновенной памяти — то есть помогут развить те навыки, которые нужны в повседневной жизни.

Ага, конечно — тот-то что ни геймер, так сразу гений. Но вреда нет, а минимальная польза — это ж мелкая моторика, любые упражнения на нее сказываются на когнитивных функциях мозга — имеется, и я сейчас не наврал, а преувеличил.

— Третья новинка — совместная разработка Советского Союза и японской корпорации «Сони». Многие жители планеты по достоинству оценили удобство портативного аудиопроигрывателя «Волкмен», и мы с удовольствием представим им вторую, более совершенную версию проигрывателя. Как многие помнят, элемент питания в первой версии был велик, и его требовалось выносить за пределы устройства и класть в отдельную поясную сумку или карман. Ныне эта проблема решена, и питаться проигрыватель будет от двух привычных батареек стандарта «АА». Время работы в силу пестроты рынка батареек будут отличаться, но на батарейках Советской марки А316 — «Квант» и на батарейках производства корпорации Сони плеер способен играть музыку в течение четырех часов, что, буду откровенным, поразительный результат. С планами у меня все, херр Беккер. Давайте теперь поговорим о теракте и о том, что я думаю о ФРГ, ваших властях и насаждаемом вам культе вины, из-за которого ментально кастрированные полицейские неспособны обеспечить безопасность общества.

Глава 9

Всего один показ меня в телевизоре, и ФРГ… погрузилась в тишину и покой. Митинги сошли на нет, пассионарии разошлись по домам. Такая эффективность напугала меня самого почище способности прямо со стадиона вести людей на штурм резиденции неправильно трактующего социализм диктатора. Толпу собрать легче, чем разогнать — поводы для недовольства всегда есть, главное — правильно их «подсветить» и иметь под рукой способных подтянуть десяток-другой особо активных людей «кураторов». Разогнать, тем более после таких неприятностей, гораздо сложнее, но у меня получилось.

Способ местным шишкам не понравился, потому что я же не стану просто и скучно просить людей разойтись. Уже давненько в «экспортных» материалах я повторяю одно и то же:

— Насильственные методы борьбы в этот исторический момент потеряли силу. Хваленая демократия — лучшее изобретение капиталистов, но не потому, что этот общественно-политический строй честнее и эффективнее других, а потому, что нет никакого смысла свергать демократические элиты. Все они — лица выборные, то есть — временные. Ну скинете вы канцлера Вилли, а что будет дальше? Тут два сценария. В первом, относительно мирном, Вилли от накала общественного недовольства подаст в отставку, и его заменят другим канцлером, столь же старательно делающим вид, что он не понимает реального положения дел, обслуживающим интересы капиталистов и американского хозяина. Второй сценарий — это направленная на построение коммунизма революция. Для вас, товарищи, этот сценарий еще хуже, потому что грозит полноценной оккупацией Германии войсками НАТО со всеми вытекающими. Мы — имею ввиду Социалистический блок — в этой ситуации помочь не сможем, потому что это идет в разрез с множеством международных договоров, основным из которых являются Постдамо-Ялтинские соглашения. Прямое вооруженное столкновение между войсками Варшавского договора и НАТО неминуемо приведет к обмену ядерными ударами, то есть — гибели всей планеты. Такого мы не хотим, а значит вы, товарищи, вместе с гражданами Франции, Англии, Испании и прочих капиталистических стран, по сути находитесь у капиталистов в заложниках. Выход у вас всего один. Это — сложный и долгий путь, но только он сможет привести Германию к свободе и процветанию. Товарищи, не нужно вступать в подпольные и радикальные организации — эти организации плодит БНД, для дискредитации социалистического движения и получения наград за борьбу с собственным детищем. Вместо этого, товарищи, вам нужно притвориться образцовыми, всей душой обожающими капитализм и либеральную демократию, гражданами. Вместо бандитизма, терроризма и прочих совершенно ублюдочных и бесполезных, способных лишь пролить кровь невинных и дать правительству повод «закрутить гайки», методов, нужно встраиваться в действующую политико-экономическую систему. Сегодня я объявляю о создании секретной организации. У нее не будет названия, не будет лидеров, не будет флагов, и устава. Не будет опознавательного символа, а об участии в ней будут знать лишь ее участники. Стать им легко — достаточно прислушаться к голосу разума и навсегда отказаться от маргинальных способов политического сопротивления — борьбой это назвать у меня язык не поворачивается. Пройдут годы, товарищи. Вы станете взрослыми, построите карьеры во всех сферах жизни общества. И тогда, когда в ваших руках окажутся рычаги реального воздействия на Систему, мы освободим этот мир от стравливающих рабочий класс с его собратьями паразитов.

Безусловно, это не застрахует от идиотов, и БНД продолжит маргинализацию коммунистического «движа». Безусловно, начав строить карьеру и получив на этом пути успех, молодой немецкий коммунист может вдруг осознать, что никакой революции ему уже и не надо — встроился в общество потребления, все хорошо, так зачем воду баламутить? Безусловно, хорошие, пассионарные, умненькие немцы, не выдержав тяжестей почти настоящей шпионской работы, будут «палиться» на мелочах и садиться в тюрьмы. Но даже если один из сотни в итоге доберется до вершины общества, сохранив при этом веру в коммунистические идеалы, для будущего меня это станет огромнейшим подспорьем.

Предвижу и волну публикаций на тему «Ткачев слил немецкие протесты, выдвинув очень удобные для власти тезисы». Но про меня столько фигни пишут, что как-то уже и плевать: если человек неспособен осознать прямое к нему обращение с четким посылом, для меня такой человек все равно бесполезен.

Домой мы с делегацией отбывали в прекрасном расположении духа — абсолютная доминация нашей сборной в командном зачете очевидна: пятьдесят три золотые медали (должно было быть на одну меньше, но победа над польскими футболистами принесла «бонусную»), среди них, помимо футбольной, особую радость принесла победа нашей сборной по баскетболу над американцами. Повод для радости поменьше — победа лучшей Германии над ФРГ. Разрыв в десятки медалей — это же замечательно! Пока злая капиталистическая власть травит народ алкоголем и наркотиками, социалисты развивают спорт!

Грустно только нашим пловцам-мужикам: американец Марк Спитц отжал все возможное «золото», заодно установив четыре рекорда. Что ж, у них там океан с двух сторон, а у нас… А у нас тоже, но есть нюансы, так что нормально.

Расследование закончилось быстро и ожидаемо-бесплотно: накрыли пяток граждан ФРГ — раньше жили в Израиле и Канаде, они обеспечили террористов оружием, транспортом и разведданными. Финансовые потоки отследить тоже удалось — ведут в Канаду, что то же самое, что в бездну. Кого-то наша или дружеская агентура в Канаде за такие удивительные инициативы упокоит, но это гораздо хуже нормального международного суда. А еще американцы наложили «вето» на вынесенную на рассмотрение Совбеза ООН резолюцию об активизации борьбы с международным терроризмом — будь нападавшие кретины другой национальности, ситуация сложилась бы иначе, но Израилю нынче и так непросто — проиграли «войну на истощение», некий С. Ткачев — а его, так уж вышло, пара миллиардов людей регулярно читает и слушает — маргинализирует их потуги призвать на помощь мировое сообщество — так что американцы решили помочь союзникам хотя бы так. Глупо — это же радикалы, лучше бы от них публично открестились, потому что каждый нормальный человек знает тезис «у терроризма нет национальности», но Голда Меир, как и ожидалось, обвинила Советский союз в провокации. Блистательная хуцпа — меньшего от премьер-министра Израиля и не ожидалось!

Так и вижу, как ортодоксальные иудейские мракобесы читают на меня страшное проклятье — «Пульса де-нура». Что ж, посмотрим, что сильнее — ваши камлания или несколько миллионов бабушек, регулярно молящихся в православных храмах за мое здоровье.

Поезд перенес нас через границу с ГДР — потихоньку строительная техника стягивается, колючую проволоку со Стены уже успели убрать, а вышки останутся в качестве туристической достопримечательности — забирайся, товарищ, в арендованный бинокль посмотри на образцово-показательные, превращенные в «витрины», капиталистические районы Берлина, а потом вспомни про разницу во МРОТе, ФРГшную преступность, блок «Пояс-Путь», благодаря которому пищевое и товарное разнообразие в соцблоке вышло на новый уровень, удостоверься в том, что ты — на правильной стороне, и отправляйся домой довольным.

В этом же поезде путешествует сборная ГДР — я уже к ним сходил, поздравил с победами — поэтому на маршруте привычно скопился народ. Плакаты не дают усомниться в том, что я здесь для разнообразия не при чем — чествуют именно своих спортсменов, и я этому рад: правильные спортивные немцы заслужили народную любовь.

На вокзале нас встретил лично Вальтер Ульбрихт, ГДРовский Генсек. Дождавшись, пока он поздравит свою сборную и обратит внимание на меня, я совершенно неожиданно даже для самого себя обнял этого старика, испытав огромную радость — вот он, настоящий, суверенный немецкий правитель!

* * *

Солнышко медленно клонилось к закату, а стадион около города Лейпциг — в будущем «Ред Булл Арена», а пока «Центральный стадион» — гудел, ревел, подпевал, размахивал ГДРовскими и Советскими флажками и вообще веселился. Официальная вместимость стадиона — до ста тысяч зрителей. Этот концерт, в отличие от позавчерашнего, Берлинского — платный, с передачей доходов в «Фонд Мира», который нынче по привлечению средств является самым успешным в мире. Спасибо товарищам со всего мира за инвестиции в наше освоение Африки — объемы поступающего в Союз какао позволили увеличить производство шоколада почти в два раза, теперь в Азию экспортируем. Билетов было продано девяносто семь тысяч, по смешной, чисто как «своим», цене пять ГДРовских марок. Почти половина миллиона, из которой вычтем затраты на аренду и адаптацию стадиона. Неплохо монетизируюсь!

Побочный позитивный эффект для ГДР тоже есть — на мои концерты слетелись и съехались фанаты со всей Европы, а кое-кто прибыл даже из Америки. Вся эта куча туристов сольет валюту на проживание, еду и прочее. По возвращении расскажут соотечественникам о том, как прикольно стало в лучшей Германии — словом, имеет смысл сделать гастроли по внешнему контуру соцблока хотя бы ежегодными.

То ли психику у меня поплавило, то ли духовно вырос, то ли наведение порядка на всей территории от Берлина (в ГДР, впрочем, и без того все было относительно хорошо — чуть поменяли экономическую модель, и стало вообще идеально) до Владивостока сказалось, но в ГДР я нынче ощущаю себя почти как дома. Капиталистические территории душат, оккупированная земля жжет пятки через подошву туфель, а общаться с тамошними «элитами» иначе чем в ругательном тоне, мне становится с каждым разом все сложнее. Исключение — Япония, они же блин азиаты, форма муравейника, и там все «измы» теряют смысл. В Азию я поеду зимой — дома делать нечего, поэтому гастроли Япония — Корея — Китай будут не лишними. Оли не хватает — я привык, что она на концертах и вообще в «загранках» со мной. Выздоравливает подружка, недавно письмо получил — бодрится, проходит долгую физиотерапию, планирует за неимением альтернативы идти в большую политику, поэтому через силу (так и написала, она у нас девушка по большому счету аполитичная) осваивает мое богатое политологическое наследие — даже книгу издали в начале лета, под названием «Как работает исторический процесс», в ней мои монологи и куски диалогов с комментариями важных политических дедов с научными степенями, весу добавить.

Еще соскучился по жене и сыну — по телефону мне «поугукал», и домой захотелось так, что хоть вой. Фигня, наверстаем.

Качевый, основанный на скрипочках и виолончелях, однообразный ритм «раскачивал» толпу, и называющий меня теперь не иначе, как «крутым нигером» Фанки Флейм начал зачитывать припев подрезанной у группы Fort Minor песни «Remember the Name»:

— This is ten percent luck, twenty percent skill… [ https://www.youtube.com/watch?v=VDvr08sCPOc]

Песенка подверглась переделке — Фанк написал куплет под себя, я сделал то же самое — с такой башкой сформировать художественно ценное попурри из богатой библиотеки рэп-песен не составляет никакого труда.

— Fifteen percent concentrated power of will, — подхватил я.

Программа у нас специально разработанная — замеры популярности той или иной песни проводятся регулярно: мы же с лейблами работаем, на кону большие деньги, поэтому отслеживать показатели очень важно. В основе, понятное дело, треки англоязычные, разной жанровой направленности. Конкретно сейчас мы исполняем новинку, записанную за время пребывания моего нигера в Союзе, но она такая одна — остальные треки народ знает и может подпевать, что для живых концертов особенно ценно.

Плохо Европа песни на русском воспринимает, инерция мышления заставляет их учить английский, поэтому интегрированные в программу отечественные хиты пришлось перевести на немецкий — помогли профильные специалисты. Синглы с такими «адаптациями» Германия приняла на «ура».

Жалко Леннона и прочих добившихся большой популярности людей. Они регулярно видят то же, что и я — чудовищных размеров людское море, которое жадно ловит каждую ноту, каждое слово и движение. Создается иллюзия почти абсолютной власти, которую хочется применить для великих дел. Но не работает — музон давай, остальное мы в газетах почитаем, повздыхаем с тобой над несовершенством мира, но штурмовать Белый дом — это как-нибудь сам.

Я таких искажений лишен в силу специфичности получившейся личности. Я — уже не тот, кем был в прошлом мире. Я теперь хладнокровная, окрашенная в цвет кумача, рептилия, которая идет к своей цели, не считаясь с потерями и проблемами. Без моего участия товарищ Бяо бы не пришел к власти и не стал бы «освобождать» Гонконг, в процессе положив десятки тысяч китайцев с обеих сторон конфликта. Жалко мне китайцев? Очень! До скрежета зубов жалко, но так работает исторический процесс, будь он трижды неладен. Идея только тогда обретает материальную силу, когда за нее готовы умирать и убивать. Все, что не смазывается кровью и не подкрепляется смертоносным железом — не более чем фонетически окрашенный воздух. Я за свои идеалы и свое видение мира умереть в бою готов, и очень здорово, что таких как я нынче половина планеты. Еще лучше — то, что подавляющему большинству умирать не придется, мы за малокровные способы классовой борьбы, так что веселимся, товарищи — заслужили честным трудом выкинуть все из головы и просто отрываться.

Пока Джим зачитывал свой куплет, я покидался в толпу пластиковыми бутылками с водой. Их по райдеру на сцене должна стоять сотня — именно для этой цели. Жарко товарищам, обильно потеют от накала веселья, но не настолько сильна жажда, чтобы драться из-за бутылочек. Сами бутылки потом станут ценными в глазах фанатов сувенирами.

Зачитав куплет собственный, помог негру дочитать припев, и нас окутали аплодисменты, свист и прочие выражения народной любви. Время жахнуть как положено, тремя песнями группы Рамштайн — «Ду хаст», «Sonne» и конечно же хитяра о том, как мы с мировым рабочим классом идем верной, левой дорогой — «Links» — последняя, несмотря на то, что немецким в мире владеют сильно не все, в мировом чарте синглов держится уже полгода, скатившись с первого места на третье — много в мире музыкантов, и они тоже хиты выдают.

Установленные перед сценой трубки изрыгали пламя, жесткие риффы сотрясали, казалось, всю планету, народ слэмился, прыгал и всячески демонстрировал, как ему весело. «Линкс» потом еще раз прогоним — когда выйдем «на бис», в качестве эпичного завершения концерта.

Второй час работаем, а я даже и не устал — вот что значат тренировки! Мне на сцене хорошо и комфортно — привык. Щедрой волной льющаяся на меня волна позитивной энергии отсекает ненужные мысли — я же тут идеальная мишень для снайпера! — а засевшие со всех сторон, на высотах, снайперы из «девятки» надежно прикрывают меня от идиотов-суицидников. Можно ли гордиться тем, что я единственный на планете исполнитель, в концертную группу которого входят два десятка снайперов и полсотни КГБшников, который наблюдают за порядком изнутри толпы?

Отработав честные два часа — этим лимитом я собираюсь пользоваться и дальше, редкое и оплаченное шоу должно быть длинным и запоминаться навсегда! — мы сделали вид, что уходим, и зрители зарядили классическое «еще». Мы вернулись, я подошел к микрофону:

— Спасибо за теплый прием, товарищи!

Стадион ответил добром на добро при помощи свиста, аплодисментов и разрозненных криков.

— Капитализм убивает наш мир, — заявил я. — Капитализм превращает человека либо в ресурс, либо в хладнокровную, лишенную сопереживания ближнему, рептилию. Только заботясь о соплеменниках, наши далекие предки смогли выжить и стать доминирующим видом на планете. Капитализм разобщает людей, культивируя культ индивидуализма. Помните об этом, товарищи, и не дайте превратить себя в хладнокровных динозавров — помните, что динозавры вымерли.

Народ заржал, и я расстроился — я же о серьезных вещах тут распинаюсь.

— «Знать случились холода…» — залил стадион голос вокалистки ВИА «Лира».

Сэмпл подрезан из песни «Знать случились холода» за авторством Юрия Семенова и Глеба Горбовского, и из-за этого приходится делиться с ними авторскими отчислениями — механизма выкупа сэмпла в свое пользование навсегда пока не придумали.

— Холоднокровные, живородящие ящеры, — начал я читать переведенный на немецкий язык текст песни «Холоднокровные», подрезанной у рэп-группы Ю. Г. [ https://www.youtube.com/watch?v=_He3yj5oYrM]

Русский рэп конца девяностых — начала нулевых вообще очень хорошо ругает капитализм — пацаны понимали, как жестоко их кинуло собственное государство.

Глава 10

Эдуард Хиль в роли ведущего программы «Голос» смотрелся непривычно, но это — временное явление. Постепенно выводим Эдуарда Анатольевича из группы, хватит — два года как заведенный по сцене скакал, пора и на заслуженную творческую пенсию — в телевизор, кино и внутренний музыкальный рынок — с его «коренным» репертуаром по сцене скакать не надо.

К счастью, этим непривычные элементы и ограничивались — каким я оставил дом Судоплатовых, таким по возвращении его и нашел.

— А-гу-гу! — сидящий на моих коленях Сашка потянулся к машинке-модельке (вот и пригодилась моя коллекция), и Виталина помогла сыну, подняв машинку с пола.

Сашка тут же принялся использовать меня в качестве дороги, а я продолжил:

— Короче — капиталистические элиты в своем нежелании видеть очевидное готовы пойти на все. Бесит страшно — в глотку придуркам вцепиться готов.

— Может и будет такая возможность, — улыбнулась жена.

— Не будет, — вздохнул я. — Максимум под суд пойдут, но это даже не в эту пятилетку. Да и фиг с ним! — взбодрился, отдал сына жене, поцеловал и ее, и Сашку и поднялся с дивана. — На работу пора.

— Я тебе там собрала, — указала Вилочка в сторону кухни.

— Спасибо! — обрадовался я и пошел собираться.

Столовая — это хорошо, но домашнюю стряпню заменить невозможно! По дороге на выход заглянул к маме — уже не спит, к ней с самого утра пришла Настя, которая жена Магомаева. Благополучно подарив этому миру крепкого мальчугана, Настя устроилась на полный рабочий день управляющим сети фабрик и бутиков (уже больше десятка точек открыли в тех местах, где народ может себе платить странные деньги за шмот) «Наташа». Мама, при всех ее несомненных достоинствах, бизнес не тянет — она у меня умница и героиня Социалистического труда (недавно «висюльку» получила), но где швейное дело и где международная бухгалтерия и логистика?

В мамином кабинете тоже работал телевизор, около которого, в обнимку с большим плюшевым чебурашкой, сидела одетая в пижамку с пчелками Аленка. «Голос» сменился прогнозом погоды, и сестренка ткнула пальцем в экран:

— Эта тетенька выбирает погоду? Зачем она выбирает дождь?

Прыснув, я оставил объяснения дамам и покинул дом.

По пути в Москву слушали новости по радио. Первая — Амаана и Леннон организовали на Аляске гонки на собачьих упряжках. В основном Леннон, понятное дело — он-то гражданин США, но Амаана вскоре такое же гражданство примет, и американцы стараются сделать так, чтобы наша голосистая якутка прочно вросла в капиталистический мир. На здоровье — нам высокоранговый агент влияния не навредит.

Вторая новость — подготовка к первому настоящему старообрядческому «собору». Прибудет много иностранных граждан, исповедующих «старое православие», и под это дело Партия и правительство в моем лице (ха!) решили провести в Москве пачку этнических карнавалов. Традиционный костюм в Союзе уважают, в них мы наденем аниматоров и волонтеров, которые будут угощать народ всякими кулебяками и ватрушками. Сейчас до Комсомола доберусь, и к послеобеденному совещанию как раз успею план набросать, который мы на совещании единогласно примем.

Новость третья, мне знакомая: Магомаев навсегда переехал из Монако в Москву. Тамошний особняк, как и планировалось, переделали в курорт для победителей детских и юношеских олимпиад. Вместимость там маленькая, поэтому в Монте-Карло отдыхают только лучшие из лучших, чувствуя тем самым заботу Родины об их умненьких головках. Вытащенный мной из «Орленка» мальчик-аутист, например, в первую смену попал, и теперь решает задачки под пальмами. Сам Муслим Магомедович поселился в Дореволюционном особняке в черте города, ездит на уникальном, специально для него сваренном «членовозе» на основе «ГАЗика». Пуленепробиваемый — мы свою главную звезду бережем. И ценим — в честь него назовут скоро открывающуюся станцию метро, в честь него уже назвали улицу — и не потешную, как в Потемкинской деревне, а нормальную, московскую.

Новость четвертая для меня оказалась неинтересной — угодивших в заложники граждан Союза на днях наградят медалями «За отвагу». Так-то нарушение регламента, но специальный указ это дело исправит. Мне обломится медаль «За отличную службу по охране общественного порядка» — нос не дорос «Героя Советского Союза» получать. От немцев — под конец записи передачи какой-то хмырь приперся, на камеру вручил — мне обломился орден «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия» пятой степени — «большой крест заслуг со звездой». Хорошо, что «лучшим другом немецкого народа» как одного известного главу Ставропольского края (где он настолько хорошо справляется со своими обязанностями, что переводить его на повышение рука не поднимается — не на кого такое важное направление бросить, Михаил Сергеевич!) не назначили!

Новость пятая — относительно честный отчет об уборке урожая: кампании почти закончилась, неурожай поразил ряд территорий, но это компенсируется запасами и рекордными урожаями в других местах. Так же, опосредованно, недород хлебов сглаживает буйно выросшее за последние пару лет животноводство — потребление мяса выросло на 20% по сравнению с 71, и так неплохим, годом. Короче — золото на зерно менять не придется и даже наоборот — можно сбыть излишки капиталистам за тот же самый драгметалл, потому что в Европе тоже неурожай зерновых, и от этого цены сильно выросли. Фигово европейцам — и нефть им приходится дорогую покупать, и зерновые. Выход прост — просто сделай у себя социализм, хренов буржуй, и все будет хорошо. Не сделают, конечно — продолжат торговаться с тоскующим из-за экономического кризиса населением.

Новость шестая, изложенная лично голосом деда Юры, оказалась страшной: у нас кончаются деньги. Физически — монетарную массу печатать приходится. Поэтому, как бы печально не было, в нашей стране нынче появляется такая неприятная вещь, как «инфляция». Целевой показатель — два процента в год. Бурчать народ будет, но никуда не денешься — нужна инфляция для здоровой экономики, а учитывая, что зарплаты ежегодно растут больше, чем на упомянутые два процента, проблемой это не станет — мы же не капиталисты, у которых зарплаты инфляцию вынуждены догонять (все время опаздывая, создавая классическую иллюстрацию подвешенной перед ослом морковки), у нас сначала зарплата поднимается, потом — цены.

Эх, будет вражеской пропаганде раздолье — отсутствие инфляции и твердые (порой буквально — выбитые в чугуне!) государственные цены это наши «селлинг-фичи», но нам нынче на визги с Запада настолько плевать, что даже как-то жалко их — стараются, поливают нас как могут, а толку нет.

Новость седьмая заставила меня довольно потереть руки:

— Вторую неделю в западных газетах появляются статьи о случайно найденных никак не связанными между собой гражданами материалах со схожим содержанием. Материалы представляют собой наукообразное описание необычных и необъяснимых явлений, изучение которых занимается структура, названная «SCP Foundation». Наша редакция предполагает, что данные материалы являются качественно исполненной подделкой, призванной отвлечь капиталистических рабочих и крестьян от реальных проблем. Недоверие к собственной власти среди американских граждан растет все больше — народ возмущен неспособностью капиталистического правительства обратить внимание на внутренние проблемы, главной из которых является длящийся второй год экономический кризис, вызванный проблемами в сельскохозяйственной, рыболовной и прочих критически важных сферах. Ныне к этим так и не решенным проблемам добавились рост цен на нефть и продукты нефтепереработки и резко увеличившийся уровень преступности — загнанный в угол и брошенный на произвол судьбы народ ничего хорошего от государственных структур не ждет и вынужден браться за оружие и нарушать закон. Что ж, капиталисты способны извлечь выгоду и из этого — еще до конца этого года нанятые американским правительством подрядчики сдадут в эксплуатацию два новых тюремных комплекса вместимостью до двадцати пяти тысяч заключенных каждая.

Наконец-то SCP было замечено! Теперь посмотрим, приведет ли это к чему-нибудь или побухтят да разойдутся.

Восьмая новость меня немного расстроила — хорошо начавшись два года назад, бурение Кольской сверхглубокой скважины временно прервалось: бур великолепно чувствовал себя, проходя через однородные прочные граниты, но уперся в слоистые породы — при прохождении через них ствол скважины начал осыпаться и образовывать каверны. Короче — бур заклинило осыпавшейся породой, и при попытке его подъема головка оборвалась. Теперь обломок зацементируют, а скважину продолжат бурить с отклонением. Могу ли я как-то помочь? Ну конечно же нет, но причастность к масштабному исследовательскому проекту чувствовать нравится — надо будет как-нибудь съездить на одну из сверхглубоких с камерой, пообщаться с геологами.

— Во работа, а? — спросил я сидящего за баранкой Михаила Сергеевича. — Два года смотреть, как бур потихонечку вглубь земли проникает. И это еще что — по плану там бурить и бурить, и кое-кто на Кольскую сверхглубокую успеет распределиться, вырасти над собой профессионально и уйти на заслуженную пенсию, а бур так бурить и будет.

Покивав — услышал и принял к сведению — КГБшник припарковался у здания Комсомольской Канцелярии и спросил, глядя на меня в зеркало заднего вида:

— На свадьбу-то придешь?

Эх, молодежь, все-то у них быстро!

— Конечно!

Покинув машину, прошелся по парковке и вошел в Канцелярию, получив в лицо заряд аплодисментов от набившегося в вестибюль народа. Советские граждане в массе своей политически грамотные, а в Канцелярии — тем более. Новости смотрели, слушали и читали, а теперь хотят подробностей «из первых рук». На их изложение ушло полчаса, особенно упирал на то, какой бардак в ФРГ царит — молодежные банды, экстремисты всех мастей, утратившая мужественность и чувство долга полиция и ловко прикидывающийся кретином канцлер в качестве вишенки на торте. Не отказал себе в удовольствии напомнить гражданам об операции по краже продуктов жизнедеятельности Сережки Ткачева — кровавый инфоповод напрочь эту позорную страницу в истории БНД перебил. Товарищи и я разошлись в хорошем настроении, и я отправился в свой кабинет. Здесь тоже ничего не изменилось: как висели портреты Маркса и Ленина (деда я лично снял, в качестве легкого юродства), так и висят. Как тарабанил секретарь по клавиатуре, так и тарабанит.

На рабочем столе, помимо стандартной, требующей внимания корреспонденции, нашлись две не подписанные папочки. Пойманные с поличным прелюбодеи начали стучать! Внимательно прочитав, внес в большой план по снятию с должности товарища Тяжельникова парочку корректив и пошел включать чайник — все, работа на сегодня закончилась. Может все вот это «начальство много работает» — это миф?

* * *

— В связи с утверждением плана развития Москвы на 73−75-е годы, предлагаю протянуть нашей любимой столице товарищескую руку и объявить Третье Транспортное кольцо ударной комсомольской стройкой, — внес предложение игроман Васильев.

Третьего дня по радио официально анонсировали строительство ТТК, а значит самое время среагировать на сигнал. Первым руку поднял сам Тяжельников, следом за ним — товарищи Гайков, Варданян и еще двое. Эти самые прикормленные старым начальником, получается. Подняв руку, я избавил остальных — в том числе успевшего вступить в должность кандидата в секретари ЦК ВЛКСМ абхазского негра Тяпкина — от мук выбора.

— Единогласно, — подытожил Тяжельников.

Номенклатурный дед пошатнувшийся баланс сил точно заметил, но делать ничего не станет — он же не в курсе грядущих перестановок, а я всем специально рассказывал, какой товарищ Тяжельников хороший и надежный начальник. На этом основная повестка была отработана, и настало время «прочих предложений и обсуждений». Испытав острое желание поюродствовать, я поднял руку:

— Товарищи, в Великую Отечественную войну погибли миллионы замечательнейших, честнейших товарищей. Многие из них стояли у истоков РСДРП (б), многие были воспитаны Революцией и закалили характер в горниле гражданской войны. Без этих товарищей стране было тяжело. Сейчас, после череды экономических реформ, Советский Союз прочно стоит на ногах, а перед нами встала проблема — следующее поколение вырастит не только под мирным небом, но и среди товарного изобилия. Классовая борьба по мере укрепления социалистического блока только нарастает, и уже сейчас в Союзе можно отыскать совершенно аполитичных граждан.

Товарищи укоризненно покачали головами — если человек не занимается политикой, политика начинает заниматься им, а «хатаскрайник» для дела торжества коммунизма не так полезен, как политически грамотный гражданин.

— Война стала не только величайшей трагедией для молодой рабоче-крестьянской страны, но и вакциной от старательно пестуемых врагами иллюзий. Добра они нам не желают точно, и за последние годы, когда достижения «оттепели» и курс на мирное сосуществование были дискредитированы заокеанским врагом, даже те, кто поддался увещеваниям «голосов», узрели истинное положение дел. Однако данный эффект требует закрепления, и начинать, товарищи, мы с вами должны в первую очередь с себя! Коммунистические идеалы — выбор сильного духом человека, потому что оскотиниться может каждый, а взрастить в себе настоящего человека — нет. В целях напоминания самим себе и нашим товарищам о комплексе необходимых настоящему коммунисту принципов, предлагаю арендовать кинотеатр «Великан» для коллективного просмотра сотрудниками Канцелярии ВЛКСМ кинофильма «Коммунист» с последующим двухчасовым обсуждением.

Приняли единогласно, назначив мероприятие на ближайшую пятницу. Кино — культовое и идеологически сильное, но я больше чем уверен, что среди «канцелярских» его не смотрела как минимум половина — а нафига, если комсомольская карьера, как и любая другая, строится проговариванием «канонических» тезисов, подмазыванием начальства или банальным блатом, а кино здесь никак не поможет? Будем перевоспитывать: материализм — это способ восприятия происходящих в мире событий и способ планирования, а не желание получать как можно больше, отдавая взамен как можно меньше.

— Сергей Владимирович, а когда начнется компьютеризация остальной Канцелярии? — спросил товарищ Гайков.

— Как только актуальные для наших задач ЭВМ начнут производиться серийно, — честно ответил я. — На данный момент они числятся экспериментальным оборудованием.

Видел я в своем времени имперцев — эти странные люди любили козырять достижениями дореволюционной России. Спору нет, этих достижений хватало, но приводить в пример первый в мире электромобиль значит добиться прямо противоположного эффекта: есть образец прорывной техники, но никому оказался не нужен. От штучного, вручную собранного образца до конвейера — огромный путь. Если образец не запущен в серию, он не считается достижением, и именно в этом состоит немалая часть эффективности правящей надстройки.

После совещания мы разошлись по кабинетам, я десяток минут поглазел в окно на очередную экскурсионную группу, принял из рук назначенного курьером «пятого» свежекупленные им в магазине швейного УПК семейные трусы в веселенький цветочек, растянул и удовлетворенно кивнул — годится. Поблагодарив служивого, вышел в приемную:

— Никита Антонович, я до товарища Варданяна по рабочему вопросу.

Удивленно посмотрев на трусы, секретарь совладал с любопытством и молча кивнул, вернувшись к набору текста на ЭВМ. Эх, прогресс!

Миновав коридор, я постучал в нужную дверь, немного напугав своим появлением Варданяновского секретаря. Иван Араратович ожидаемо оказался не занят — не потому что дел нет, а потому что Сережа важнее имеющихся — и я зашел к нему в кабинет, разместившись на стуле напротив.

— Смотрите, какая штука, Иван Араратович, — выложил на стол трусы.

Варданян скрыл недоумение и аккуратно потрогал предмет:

— Хороший текстиль. По чем?

Подумал, что я ему труханы продать пришел. Смешно.

— Три рубля, десять копеек, — показал я ему ярлычок. — На десть копеек дороже госцены, на базе УПК шьют.

— Я бы на десять копеек дороже не купил, — признался товарищ Варданян.

— Эти вообще покупать нельзя, — заявил я и растянул трусы во всю ширь.

Раздался едва слышимый треск, и трусы навсегда потеряли способность держаться на человеке — резинка лопнула.

— Видите? — закрепил я эффект.

— Вижу, — кивнул не понимающий, к чему я это все, Варданян.

— Пару лет назад я был в Одессе, — поведал я, положив домученный предмет на стол. — Там мы с товарищами из КГБ обнаружили подпольный пошивочный цех — как раз на базе тамошнего УПК. В число производимой цехом продукции входили оснащенные резинками типа таких, — указал на трусы. — Изделия. Можно? — потянулся к торчащим из органайзера ножницам.

— Конечно, — подвинул органайзер Иван Араратович.

Я разрезал трусы и показал ему резинку в разрезе:

— Резинка состоит из спрятанных в ткань резиновых жилок. Здесь таковых жилок всего две. Цеховики из Одессы делали так же — вынимали часть резиновых жилок, чтобы пустить на производство подпольных изделий. После тогдашних событий и посадки цеховиков, государство обратило на резинки внимание и приняло специальный ГОСТ, согласно которому меньше трех жгутиков на сантиметр использовать незаконно, и за это карательные санкции применяются ко всем, кроме кооператоров. УПК кооперативом не является, а значит такая продукция нарушает закон.

Пожевав губами, Варданян подсказал:

— Нужно сообщить в компетентные органы.

— Уже, — улыбнулся я. — Директор УПК оказался одноклассником и одним из близких друзей Леонида Васильевича Гайкова.

Иван Араратович пропотел и поспешил заверить:

— Я ни словом, ни духом!

— Само собой, — покивал я. — Причастность Леонида Васильевича недоказуема — помещение под УПК он выдал совершенно законное, и де-юре предъявить ему нечего. Однако мы, секретари ЦК ВЛКСМ, обязаны служить примером для окружающих.

— Леонид Васильевич должен был лично проверить это УПК, — кивнул Варданян, на глазах возвращая душевный покой.

— Следствие сейчас допрашивает друга товарища Гайкова и старательно проверяет документацию и финансовые потоки УПК, — продолжил я. — К завтрашнему утру доказательства нечистоплотности этой пошивочной, — указал на трусы. — Будут успешно добыты. На завтрашнем совещании я собираюсь поднять вопрос о снятии товарища Гайкова с должности — да, он не причем, но история, прямо скажу, «с душком».

— Личный контроль — одно из главных качеств управленца, — кивнул Иван Араратович. — А к выбору друзей нужно подходить ответственно. Они, понимаешь, рационализируют, — фыркнул на трусы. — А у рабочих и крестьян трусы потом не держатся.

Почти моя цитата! Великие умы воистину думают одинаково.

— Я рад, что наши с вами взгляды на социалистическую справедливость сходятся, — улыбнулся я, поднялся и протянул руку. — До завтра, Иван Араратович.

— До завтра.

Глава 11

Кооперация не обошла и такую сферу жизни Советского человека как гигиена. По всей стране начали открываться и закрываться — если прогорел, это нормально — коммерчески ориентированные банные комплексы разного формата: от обычных, очень похожих на общественные, базовой комплектации и предельно утилитарного назначения «помывочных», до лакшери или около того саун. Конкретно та, в которую я привел коллег, расположена в центре и специализируется в основном на интуристах. Принадлежит мне, через КГБшное «прокси» в виде майора в отставке. Сегодня клиентов не принимает — спецобслуживание.

Баня — это не только приятный и полезный способ очищения организма, но и способ аппаратной борьбы — наш народ и его руководители поняли это очень давно, и кто я такой, чтобы менять вросший в менталитет с корнями обычай?

Ковш зачерпнул воды из тазика с запаренным пихтовым веником и выплеснул на раскаленные камни. Наполненный ароматом хвои, обжигающий пар принялся заполнять парилку, и я вернулся на верхний полок, к Ивану Араратовичу — ну и что, что попрощались? Разве нельзя переиграть? — и Леониду Николаевичу, абхазскому негру и кандидату в Секретари. Только посмотрите на нас — армянин, русский и негр делают одно большое дело, какая трогательная демонстрация дружбы народов!

А вот у сидящего в гордом одиночестве на полке нижнем товарища Лазарева, прелюбодея и действующего Секретаря, символизм другой — глубины личного нравственного падения.

— Все основано на физике, — когда первый жар спал, продолжил я вербовку. — Рычаг! — поправил банную «буденовку» на голове. — Вот вы, товарищ Лазарев, при помощи, так сказать, своего рычага, вручили мне в руки рычаг метафорический — воздействия на вас.

Соседи по полку хохотнули, товарищ Лазарев грустно вздохнул — зря, потому что раскаленный воздух обжег легкие и заставил прелюбодея закашляться.

— Несознательные товарищи обвиняют Партию в том, что она «лезет гражданину в постель». Разумеется она лезет! Неразборчивый в половых связях гражданин, особенно если он на подразумевающей доступ к государственной тайне должности, рискует дать злоумышленнику рычаг воздействия — то есть становится опасен для общества. В вашем случае, Константин Петрович, компромат угодил в хорошие руки — в силу слабости вашего характера нам всем будет лучше, если за глотку держать вас буду я, а не, например, агенты ЦРУ.

— Очень повезло, — смиренно признал Лазарев.

— Леонид Николаевич, простим единичную слабость, которую Константин Петрович искупит ударным трудом на благо отечества? — повернулся я к негру.

Научился у деда Паши спрашивать мнение сначала у младших по званию. Партийная дисциплина у кандидата в секретари имелась, но и рассадка в парилке не осталась без внимания:

— Если товарищ Лазарев поклянется впредь не ронять морального облика Советского комсомольца, я за прощение — за одного битого двух небитых дают.

— А вы как считаете, Иван Араратович?

Товарищ Варданян не подвел:

— В конце концов, товарищ… Как у товарища Веры фамилия?

— Иванова, — подсказал прямо на глазах обретающий душевный покой Лазарев.

— В конце концов, товарищ Иванова — проверенный временем и надежный товарищ… Сколько она в канцелярии трудится?

— Третий год, — откликнулся Лазарев.

— Третий год в Канцелярии, а значит — не проболтается, — закончил Варданян. — Что конечно же не дает товарищу Лазареву прав на дальнейшие поползновения. Считаю, Константин Петрович заслуживает прощения — мы с ним больше пяти лет коллегами числимся, и я даже готов взять его на поруки.

— Перебирайтесь наверх, Константин Петрович, — подвинулся я.

«Переродившийся» в нормального человека — потому что деваться некуда — Лазарев перебрался к нам.

— Комсомол, товарищи, за последние пару лет проделал большую работу, превратившись из мешающей предаваться радостям жизни организации как минимум в хорошего работодателя — через сеть строительных отрядов многие наши товарищи обзавелись кооперативами и машинами, заложив тем самым основу дальнейшего личного благополучия. Это хорошо и правильно, но решительно недостаточно.

Товарищу Варданяну хватило силы духа спросить:

— Разве наши товарищи из рабочих, крестьян и пролетариев умственного труда считают Комсомол бесполезным и даже мешающим жить органом?

А в Канцелярии-то и не знали — вон какое лицо удивленное.

— Пока — первые ростки, — не стушевался я. — Однако тенденция складывается самая негативная. Большая часть комсомольского актива, несмотря на негласное, рассчитанное на понимание правило стараться не двигать по карьерной лестнице тех, кто не имеет реального опыта работы «на местах» — имею ввиду производство или сельское хозяйство — продолжают отрываться от земли. Немалая часть комсомольского актива выросла и построила карьеру в теплых условиях Комсомольской, скажем так, экосистемы. Вот вы, Леонид Николаевич, — повернулся к абхазу. — Токарь. Много ли в Канцелярии таких же, обладающих опытом работы на производствах, людей?

Подумав, негр ответил:

— Четверть, если на выпуклый глаз.

Товарищ Лазарев начал давать слабину — задышал чаще, помутнел взглядом, как-то странно и заторможенно принялся водить головой.

— В бассейн! — скомандовал я, дабы купировать тепловой удар.

Покинув парилку, мы окунулись в бассейн, завернулись в полотенца и разместились за столом, пить чай с бутербродами. Пивка бы, но не подавать же товарищам дурной пример! Отхлебнув из чашки и зажевав сервелата, товарищ Тяпкин вытер салфеткой свои губищи и продолжил:

— Так-то оно правильно — негативные тенденции налицо. Что в училище, что в институте…

— А вы на кого в институте учились? — спросил я.

— Вторая профессия — специалист по гидрометаллургическому производству тяжелых цветных металлов, практику в Норильске проходил.

Представив, как Полярной ночью, сквозь метель, с комбината домой бредет усталый абхазский негр с двумя образованиями, я почему-то испытал прилив умиления. До чего же я люблю нашу такую беспокойную, но такую интересную Родину!

— Так вот, что в училище, что в институте отношение к Комсомольскому активу было, прямо скажу, не очень, — продолжил он. — Активист, мол, тепленькое место себе выслуживает, а остальным что взносы, что мероприятия только мешают. А как без мероприятий?

— Никак без мероприятий, — согласился я. — И без взносов никак — если человеку просто так что-то дают, он это ценит меньше. А так — взносы символические платит, и комсомольский билет терять жалко.

— Его не из-за взносов терять жалко, — заметил Варданян.

— Любая такая штука подкрепляется комплексом причин, — согласился я. — Именно этому и учат наши средства массовой информации последние годы — искать причины и следствия, не упираясь как пресловутый баран в выдернутое из контекста явление.

— Любой вопрос должен стать политическим, — расписался в знании первоисточников Лазарев.

— От любой дорожной ямы можно провести цепочку до правящей надстройки, — кивнул я. — От этого мы наш народ постепенно отучаем. Монголо-татарское Иго принесло Руси как выгоду в виде стремления избавиться от тяжкого наследия феодальной раздробленности в пользу централизованного государства, так и минусы, главным из которых, при всем сочувствии к потерявшим в набегах близких, имущество и даже саму жизнь предков, является гиперцентрализованная правящая модель. Раньше все упиралось в личную заинтересованность царя в благополучии вверенной ему державы. Сейчас ответственность лежит на Политбюро во главе с Юрием Владимировичем.

Мужики поежились — параллель так себе.

— Нам нужно долго и последовательно работать с населением. Сейчас, когда провинциальные кланы мафиозного толка либо благополучно прокручены через силовой аппарат, либо вынуждены от страха «залечь на дно» и прятать свои грязные делишки поглубже, сигналы с мест начали отрабатываться гораздо эффективнее. За дорожную яму отчитывается тот, кому положено, а не Москва. Это же верно и для других сфер жизни — местные власти начали работать лучше и эффективнее, потому что им не мешают высокопоставленные взяточники, любители замалчивать проблемы и родственнички важных людей, которые негласно управляют кусочком Союза чуть ли не с самого его основания.

Сигналы «неприкасаемых нет» наконец-то укоренились в мозгах, и коррупция с прочими нарушениями изрядно снизились. Не искоренены — просто ряд деятелей включил осторожность, а матерые коррупционеры заняты усложнением «схем». Ничего, повальная цифровизация решит и эту проблему — попробуй откатик через прозрачную для ОБЭП и КГБ компьютерную сеть оформить, посмотрим, как у тебя это получится.

— Но это все лирика, нам сейчас важен Комсомол, — продолжил я. — Если с Партией правительству в целом удалось разобраться, перекрыв поток лезущим туда исключительно за привилегиями гражданам строгим отбором и отказом в масштабах страны от всего с приставкой «спец-» и пересмотром заработных плат в сторону уменьшения, Комсомол все еще остается рассадником возможностей для нечистых на руку, превратно понимающих материализм, товарищей. Секретарь ЦК ВЛКСМ получает эквивалентную члену Политбюро зарплату при гораздо меньшей степени ответственности и требований. Посмотрите на меня — мне восемнадцать лет, но я с работой секретаря справляюсь без проблем. Разве это правильно?

«Разве правильно сравнивать тебя с обычным восемнадцатилетним пацаном?» — отразилось на лицах соседей по застолью, но так поставить вопрос не решился даже товарищ Варданян:

— Сергей Владимирович, наша молодежь, безусловно, талантлива, образованна и правильно воспитана, но вы все же несколько отличаетесь от ваших сверстников.

В голове мелькнула мысль найти какого-нибудь обыкновенного Советского отличника и привести его в Канцелярию, дня так на три делегировав ему свои обязанности, но я отогнал ее прочь: отличник же справится, а вся страна из-за этого к Комсомолу уважение напрочь потеряет. С улыбкой покивав армянину — ага, отличаюсь — я заявил:

— Инициативы по пересмотру оплаты труда в Канцелярии снизу мы не дождемся — товарищи совершенно справедливо не хотят наживать себе высокопоставленных врагов. Посему инициатива должна поступить сверху. Вверяю эту задачу вам, товарищ Лазарев — на завтрашнем собрании, сразу после снятия товарища Гайкова…

— А его снимут? — почти жалобно спросил не желающий так подставляться Лазарев.

— Снимут, — подтвердил я. — Вам придется поднять руку, когда товарищ Варданян поднимет этот вопрос на голосовании.

— Товарищ Гайков уже давно испускает, скажем так, душок, — сориентировался Лазарев.

— Пересмотр зарплат будет иметь по большей части символический характер, — успокоил я людей, на чей карман покушаюсь. — Пяти рублей будет достаточно. Главное — подать сигнал, а не затянуть пояса.

Один хрен зарплаты даже в эти толерантные к частным инициативам времена останутся сказочные. На самом деле Комсомол в нынешнем виде чувствует себя неплохо — он загнулся-то в мои времена только потому, что власть банально врала про скорое наступление коммунизма, а потом пришла «демократия», при которой в Комсомоле состоять стало необязательнее, чем раньше, и уставшие от протухших, оторванных от реальности догм товарищи с радостью оттуда побежали. Остались либо фанатики — с них толку не было, потому что от их речей из Комсомола народ валил еще охотнее — либо особо предприимчивые граждане, которые быстро нашли кучу дыр в теле Родины, откуда начали высасывать капиталы — многим они потом помогли удачно поучаствовать в дележе оставшихся от красной империи руин. Сейчас все идет гораздо лучше — нет главного жупела позднего СССР в виде дефицита, нет стагнации социалистического движения по всему миру — соцблок пополнился настоящей европейской страной Италией, а подопнутая мной культура отлично работает «мягкой силой». Капиталистический мир, как ему и положено, загнивает от планового кризиса, и тут даже приукрашивать не приходится — обленившиеся от того, как все хорошо Советские телевизионщики порой ограничиваются запуском в эфир плодов работы капиталистических коллег — там весь смак как нам надо подается, достаточно перевод прикрутить.

— Далее нам предстоит внести изменения в Устав — из-за обилия реформ старшие товарищи негласно доверили это самому Комсомолу. Увы, сигнал считан вовремя не был, а потому нам следует указать товарищу Тяжельникову на этот изъян. Коммунизм мы, разумеется, однажды построим, но с учетом несовершенства человеческой природы, некоторым замедлением технического прогресса и факторов внешнего воздействия, построить его в обозримом будущем попросту невозможно. Наша задача — при помощи «мягкой силы» показать зарубежному пролетариату возможность иметь под своими ногами процветающую, прогрессивную, социалистическую страну.

— Изменения в Устав принимаются Съездом, — заметил Варданян.

— Значит нужно инициировать внеочередной съезд — этот пункт последует сразу после инициативы товарища Лазарева. Конкретные формулировки разработаем во время подготовки к Съезду на отдельном собрании.

Мужики покивали, и мы вернулись в парилку, доверив поддать пару товарищу Тяпкину.

— Сергей Владимирович, а вы в армию пойдете? — спросил Варданян.

— Пойду, — кивнул я. — Разве может быть иначе?

Стоп, а где моя повестка? Осенний призыв еще не закончился. Это что, диверсия? Почему все служат, а внучек Андропова по баням лазит? У меня отсрочки нет, я на очном обучении нигде не числюсь.

— Завтра с утра в военкомат по месту прописки заеду, узнаю подробности, — пообещал я сам себе.

Одним днем все равно в войска не отправят, успею с Комсомолом разобраться.

— На Дальнем Востоке, помню, служил, — погрузился в воспоминания товарищ Лазарев. — Был там у нас один шутник, целый сержант. Собрали нас как-то на плацу — мол, завтра проверка будет, неожиданная, в пять часов десять минут по тревоге подъем.

— Одетые спали? — с улыбкой спросил Варданян.

— Частично, — подтвердил прощенный прелюбодей. — Тревога-то ладно, поднялись как положено, комар носа не подточит. Да только сержант тот этой ночью дыру в заборе нашел — он у нас деревянный был — да трубу туда сунул. Сверху солярки вылил, для запаху. Проверка нашла, всю часть на уши поставили — кто казенное топливо на сторону продает?

Поржали.

— Командира воинской части с должности сняли, замполита — в капитаны разжаловали, а сержанту за смекалку месяц гауптвахты выписали и разжаловали в рядовые, — озвучил Лазарев эпилог.

Следом армейскими байками поделились Леонид Николаевич и Иван Араратович, и мне захотелось в армию еще сильнее — этот государственный институт слишком долго обходился без моего прямого участия (косвенного воздействия хватает на всех уровнях), и я не против применить на него мои любимые РЕАЛЬНО ВНЕЗАПНЫЕ проверки.

— А вообще я с товарищем Ткачевым согласен, — сразу после байки заявил «черный кандидат» Тяпкин. — Отрывается комсомольский актив от земли, и даже в армии, которая как ни крути жизненно важная для государства структура, некоторые деятели сидят в штабе годами. У нас такой был например — до личного состава снисходил только во время массовых мероприятий, и то через одно помощникам обязанности делегировал, — подумав, добавил. — И с буфетчицей из солдатской чайной при живой жене сожительствовал, — ухмыльнулся. — Жена его за это сожительствовала со многими красноармейцами.

— Во-о-от, — покивал я. — Ничего нельзя пускать на самотек — без перемен, пусть и косметических, зато громких, а особенно — без кадровых перестановок, любая структура начинает деградировать. Впрочем, «перемены ради перемен» делают еще хуже, а потому прошу вас, товарищи, на досуге подумать над тем, как мы можем выдавить из мозгов наших товарищей остатки мыслей о бесполезности Комсомола и о том, что он мешает им спокойно жить.

Глава 12

Олина палата в какой-то момент стала до боли похожей на ту, в которой довелось исцеляться мне: уцелевшее легкое подружки ныне вне опасности, аллергий у нее не выработалось, поэтому в помещении стоял запах цветов, а его распиханные по вазам и горшкам источники — кто-то дарит живые — придавали палате вид оранжереи. Не обделили Олю фанаты и письмами с подарками: в основном самодельные открытки (на уроках труда и в кружках изготовлены), не менее самодельные мягкие игрушки — любительниц орудовать спицами в нашей стране очень много, и с уходом дефицита часть этих мощностей была перенаправлена с носков на декоративно-досуговые штуки — и конечно же апельсины, которые Оля есть уже не может, но смиренно принимает и пересылает в детдома.

Висящий под потолком телевизор показывал финал конкурса юмористической частушки. Профессиональных юмористов на него не пускали, только бабушек из фольклорных кружков, и от этого шоу получилось очень колоритным и по-настоящему народным:

— У Дарт Вейдера в столе Всякого навалено: Карты разные галактик И портрет Гагарина!

Дружный командный «ух» утонул в смехе — зрительного зала по ту сторону экрана и в нашем с Олей — по эту.

— Бабка Дуня очень рада — Муж у дочки космонавт. Только им оклад привозит, в космос сам летит опять!

Поржали, конкурс закончился победой сборной частушечниц из Костромы, и Оля пультом выключила телевизор, тихо — рекомендация врача — спросив:

— Как твой план продвигается?

Я к ней уже забегал, рассказывал о «кампании за очищение Комсомола».

— Приготовления в целом окончены, — ответил я. — Сегодня сняли главную опору Тяжельникова — товарища Гайкова. Он друзей выбирать не умел, четверым помогал с кооперативами, и трое из них на пару лет за особо циничное нарушение ГОСТов сели. Четвертый штрафом и запретом вести коммерческую деятельность отделался. Каждый день по телеку и в газетах посадки зарвавшихся коммерсов и покрывавших их номенклатурных козлов и «оборотней», а тут, почти в центре Москвы, вот такое, — вздохнув, я приложил недобросовестных товарищей. — Необучаемые!

— Нет преступления, на которое не пойдет капитал ради трехсот процентов прибыли, — заметила готовящаяся к политической карьере подружка.

— Если бы трехсот, — вздохнул я еще горше. — Много у нас мелочных кооператоров. Понять можно — линия Партии у нас со времен Революции что кардиограмма скакала. Два года кооперативы работают, но где гарантии, что еще через два их не запретят обратно? Мы-то знаем, что не запретят, а вот многие кооператоры «в долгую», на перспективу и стабильное увеличение прибыли работать не любят, хотят «накосить» как можно больше и как можно быстрее — этакая гонка, от открытия и до запрета частного предпринимательства.

Типа как в России моих времен, но гораздо мягче — приватизации госимущества нет, вывод капиталов в «метрополию» физически невозможен, поэтому экономика выигрывает гораздо больше, чем проигрывает.

— И что делать? — спросила Оля.

— А ничего, — развел я руками. — Процесс идет, кнут и пряник применяются как положено, и через пять-десять лет получим нормальный, социально ориентированный бизнес. Проблемы будут только с отпрысками забогатевших кооператоров — несмотря на нашу без сомнения эффективную машину пропаганды, хреново воспитанных мажоров не избежать. Особое внимание уделим их попыткам завязать порочные связи с мажорами из номенклатурных семей — слияние власти и капиталов с интересами народа сочетаются плохо, и через поколение неизбежно случится волна посадок. Пока пашет силовой аппарат, можно не волноваться — он у нас с каждым днем хорошеет, как и положено в уважающей себя диктатуре.

— Юрий Владимирович не диктатор, — запротестовала подружка.

— Конечно нет, — улыбнулся я. — Я имел ввиду диктатуру пролетариата.

— Точно! — хихикнула Оля.

— Через два дня, в пятницу, состоится внеплановый Съезд ВЛКСМ, — вернулся я к основной теме. — Маскировочная цель — внесение изменений в Устав. По нему комсомольцы до сих пор помогают Партии строить коммунизм. Технически-то оно так и есть, но какого черта в Уставе Партии написано другое, а здесь поменять не догадались? Издержки вертикали власти — пока из Кремля пинка не дадут, никто на себя ответственность брать не хочет. И тут даже причин для такого поведения нет, за внесение изменений в Устав Тяжельников бы только поощрение отхватил, но он — из тех партийных дедов, которые привыкли строить карьеру с минимальным напряжением, чисто бумажки сверху подмахивать и в ресторане с товарищем Кириленко сидеть.

— А он сидел? — спросила Оля.

— Прямо сейчас сидит, — улыбнулся я. — «Топтуны» с направленным микрофоном это дело фиксируют. Стенограмма к вечеру готова будет, но мне ее не дадут, — вздохнул. — Я — один большой государственный секрет, но все равно деда до материалов на членов Политбюро не допускает.

Дверь в палату открылась, и к нам вошел Андропов собственной персоной.

— Вспомни добро, оно и всплывет, — не удержался я.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — улыбнулась Оля.

Отвесив мне символический подзатыльник, дед вручил подружке корзинку со швейцарским шоколадом — продается и у нас, за страшные деньги, при этом по вкусовым качествам ничем от «Аленки» не отличается, но карго-культ штука плохо изживаемая — и поздоровался в ответ:

— Здравствуй, Оля. Как ты?

Под рассказ о лечении подружка развернула шоколадку, не забыла угостить нас, еще парочку отдала мне с наказом угостить такую большую и такую любимую семью. После этого дед поделился стратегической важности инфой:

— Сдает Андрей Павлович — тяжело ему перемены в стране дались. Справедливости ради — он и раньше-то звезд с неба не хватал, держался на преданности идее, честности и лизоблюдстве. Идея нынче изменилась, а Андрей Павлович — нет. На мигрени жалуется, слова забывает, порой на заседании Политбюро как завернет, мы с товарищами даже понять не можем, что он имел ввиду.

— Шизофазия? — предположил я.

— Маразм! — припечатал важного подчиненного Андропов. — Гипертония товарища Кириленко точит, цвет лица от помидора уже и не отличишь. Инсульт не за горами. И раньше мнительный был донельзя, а теперь чувствует, что земля под ногами горит, недавно настоящий психоз словил — все электроприборы дома раскурочил, люстру разбил.

— Прослушку искал, — догадался я.

— Не нашел, потому что ее у него дома и не было никогда, — кивнул деда Юра. — Среди ночи жена его звонила, плакала, говорила — с ума сошел. Пришлось докторов в черный «воронок» сажать и тайком отправлять укол успокаивающий ставить. Отрицает теперь случившееся, говорит — хомяк сбежал, ловить пришлось, вот и разнес квартиру.

Мы с Олей посмеялись, дед продолжил:

— Ради его же блага на пенсию ему пора, но сам — не уйдет. «Уйти» его конечно можно — товарищи не меньше меня видят — но Политбюро стареет, чего уж греха таить. Сейчас одного за преклонный возраст снимем, и сразу начнется «кто следующий». Аккуратнее работать нужно, опосредованно.

— Чисто шахматы, — покивал я. — Фигуры защищаются фигурами, и «есть» их можно только тогда, когда в защите появляется брешь.

— Или «размен» фигурами тебе на руку, — согласился Андропов. — В общем — снятие товарища Тяжельникова, к которому ты хоть и грубовато, но благополучно подготовился, только один этап из большой партии по «уходу» товарища Кириленко на заслуженную пенсию.

Стало обидно:

— Масштаб личности учитывать надо. Я вообще мог в кабинет к Тяжельникову забуриться и попросить по собственному желанию дать дорогу молодым.

— Мог, — признал дед. — Ну а кто виноват, что ты вот такой? — переложил «вину» на меня. — Сидел бы как нормальный человек, не отсвечивал, строил бы партийную карьеру — вот тогда и развернулся бы в полную силу.

— А тем временем товарищ Брежнев бы заключил большую сделку с Западом — построил трубопровод и залил Европу дешевой энергией. Нам за это милый сердцу ширпотреб, а им — формирование большой прослойки «среднего класса», уничтожение классовой борьбы как таковой, а в финале — развал нашей не желающей меняться в лучшую сторону страны, — отмахнулся я.

— Хорошо, что история сослагательного наклонения не терпит, — свернул тему Андропов. — Я твоего Лазарева в нормальный ЦК заберу. Удобный.

— Удобный, — признал я. — К негру-Тяпкину тоже присмотрись, проверку баней хорошо прошел, за пару месяцев прощупаю его плотнее. В Политбюро лет через пять-семь смотреться будет сказочно.

— Сказочно, — улыбнулся Генеральный. — Присмотримся, — поднялся со стула. — Удачи на Съезде, — хлопнул меня по плечу. — Выздоравливай, Оля, тебя Канцелярия ВЛКСМ ждет, а мне пора.

И потративший время на полную фигню глава государства ушел заниматься важными делами. Подружка, тем не менее, выглядит довольной — ценит Царь, делится ОЧЕНЬ БОЛЬШИМИ секретами, разве это не здорово?

Посидев у Оли еще двадцать минут, скрашивая их рассказами про Комсомол — подружка туда, конечно, по блату влетит, с нюансами в виде всенародной любви, а значит от подковерных интриг опасаться ей не следует, но в курсе быть все равно должно — я посмотрел на часы и засобирался:

— Пора мне, а то военкомат закроется.

— Наворотил дел и в армию, — подколола меня Оля.

— Я — адепт концепции управляемого хаоса, — заявил я. — И у нас со старшими товарищами негласный договор — я хаос создаю, а им приходится управлять. Пока.

— Пока!

Больничные коридоры и лестницы вывели меня на улицу, я погрузился в машину и выдал водителю-Четвертому маршрут:

— В Потемкинский военкомат.

Я в доме Судоплатовых прописан. По пути я наслаждался мелкими, но раздражающими пробками и обращал внимание на светофоры. Суперголова позволила заметить, что их корректировкой никто и не занимается — от этого на некоторых дорогах заторы, а на других — пустота. Светофоры работают синхронно — когда на одном включается «красный», его коллеги отвечают тем же, и в итоге трафик получается специфический. Я перенес действующую схему из головы на вынутый из бардачка дорожный атлас Москвы, и за время пути успел сочинить схему более совершенную — ее отправлю товарищу Гришину, пусть математиков с дорожниками напряжет на тему регулярного «подкручивания» светофоров. Даже дороги, блин, расширять не придется, а пробки сойдут на нет — не настолько с личным транспортом все хорошо. Но в дальнейшем расширения и перепланировки не избежать — тенденции самые приятные.

На парковке военкомата стояла парочка отечественных мотоциклов, одинокий «Москвич» и б/ушная «Тойота». Все по средствам — в Потемкине коррупция невозможна из-за обилия важных шишек и силовиков на квадратный километр. Кластер считается образцово-показательным совхозом, и «образцовостью» дорожат все: от этого случаются карьерный рост, хорошие зарплаты, ощущение причастности к чему-то большому и хорошему — чувства же вполне материальны, потому что влияют на поступки — так что последний пункт не менее важен, чем первые два.

Здание военкомата — типовое: кирпичная двухэтажка на два «крыла» с Советским флагом над центральным входом. Висящий на щите с наглядной агитацией плакат привлек внимание: трое главных его героев в виде молодых людей были одеты в заводскую робу, униформу строителя и плакат санитара. Перед первым — станок, второй при помощи мастерка укладывал кирпич в кусочек стены, а третий катил инвалидную коляску с одетым в парадную военную форму дедушкой, на груди которого красовалась медаль «За взятие Берлина». «Альтернативная гражданская служба — наша служба Отечеству!» — гласила надпись. Вздохнув — дерьмово «альтернативка» приживается, ее адептов окружающие клеймят трусами — я поднялся на крылечко и потянул на себя идеально смазанную дверь.

Покрутив головой, я по новенькому линолеуму прошел к сидящему за столом дежурному солдатику и доверительным тоном поведал:

— Здравствуйте. Мы с Чебурашкой, у которого нет друзей, — кивнул себе за спину, где, конечно же, никого не было. — Очень хотим в армии служить.

Фильм «ДМБ» в этой реальности отсутствует и появится едва ли — он с таким «душком», что меня Гречко из табельного пристрелит после прочтения сценария, за оскорбление Красной армии — поэтому солдатик отсылки не понял. Вежливо улыбнувшись и всем своим видом изображая радушие и миролюбие, он убрал руку под стол — там у него «тревожная кнопка»:

— Сережа, а в какой род войск вы с Чебурашкой хотите попасть?

Изобразив на лице удивление, я ответил:

— В ракетчики конечно же! Давно пора по Нью-Йорку жахнуть — там же Уолл-стрит, главный рассадник финансовых спекуляций — страшного кадавра, порожденного загнивающим капитализмом с целью продлить агонию. Сотрем этих спекулянтов в радиоактивный пепел, и гегемония доллара окончательно уйдет в прошлое! Да, Чебурашка? — обернувшись, запросил подтверждение у пустоты.

Из-под стола раздался едва слышный «щелк», дежурный вернул руку в зону видимости и с преувеличенным энтузиазмом закивал головой:

— Правильно! Эти кровопийцы с Уолл-Стрит давно на пяток килотонн напрашиваются!

— А почему вы, гражданин военный, первому встречному стратегическую информацию по боевой нагрузке нашего стратегического ядерного вооружения выдаете? — подозрительно прищурился я на него.

Солдатик отшатнулся и обильно пропотел — у меня же репутаций целых две: одна — контентщика небывалых дарований, вторая — кровавого КГБшного мальчика.

В фойе тактически грамотно — из двух разных коридоров, прижимаясь к стенам и взяв меня на прицел — ввалилось четверо дежурных с автоматами:

— Руки вверх! — приказал лейтенант.

Когда держат на прицеле, выхода для меня нынешнего всего два — умереть с гордо поднятой головой, если на прицеле держат враги, или выполнить команду, если держат свои. Второй подходит! Вытянув руки вверх, я улыбнулся:

— Здорово, мужики!

Чертыхнувшись, они поставили оружие на предохранители.

— Вадим Степаныч, все хорошо — Сережка Ткачев пришел, — проорал лейтенант вглубь военкомата и погрозил дежурному кулаком. — Ты что панику провоцируешь?

— Моя вина, товарищ лейтенант, — опустив руки, вступился за служивого справедливый я. — Пошутил специфически, никак не привыкну, что в армии шутить чревато. Пришел вот получить назначение для срочной службы в Красной армии — может и научусь.

Со второго этажа в фойе спустился военком — тридцатитрехлетний подполковник, потерявший в Африке возможность приносить Родине пользу на самых опасных рубежах в связи с ранением. Погрозив пальцем, Вадим Степанович пробил мне метафорический удар по дых:

— Не научат — нельзя тебе в армию, ты к службе непригодный.

Мир застыл, чтобы с жутким треском разлететься на осколки и оставить меня в кромешной тьме в компании с разрушенными мечтами о службе в рядах лучшей в мире армии. Стоп, что со мной? Сережка Ткачев так просто не сдается! Усилием воли обуздав уныние, вернув миру цвета, краски и динамику, я спросил:

— Почему «негодный»?

— Так у тебя плечо железное, — развел руками военком.

Все мое естество охватило уныние, и Вадим Степанович, неоднократно просившийся «на передок» и долго смирявшийся со своей новой должностью, проявил солидарность:

— Пойдем, Сережа, ко мне в кабинет. Чаю попьем, жена пряников напекла.

В руки себя возьми, тряпка!

Подавив позорный всхлип, я вытер рукавом выступившие слезы и кивнул:

— Идемте, Вадим Степанович. Оформим меня на альтернативную гражданскую службу. Она, как ни крути, тоже служба Отечеству.

— Правильно! — вымучил одобрение военком. — Не хуже любой другой служба!

Хотя бы престиж подниму, все ребятам-«альтернативщикам» полегче будет.

Глава 13

«Альтернативную службу» мне оформляли при телефонном участии начальника ГлавПУР СА и ВМФ и моего старого старшего товарища Алексея Алексеевича Епишева. Я помню тех, кто дал мне «путевку в жизнь», она же — производственные мощности, и в облегченном режиме (у меня же и вне армии дел невпроворот) поработать ближайшие три года на его ведомство совсем не против. Да и при «против» пришлось бы — это ж Красная армия, ее только на руках носить и расписываться в большой и светлой любви. Вполне искренней! Договорились встретиться в воскресенье, в доме Судоплатовых, для передачи мне конкретного плана — он у хитрых армейских дедов уже давно готов, но мне можно вносить коррективы — соловей в клетке не поет, и в принудительном порядке подряжать меня на ту или иную творческую активность нет смысла — если в моей голове нет годного контента по установленной свыше теме, я его и не «придумаю».

Домашние от принесенных грустным мной новостей печалиться и сочувствовать не стали — Вилка откровенно ржала, вспоминая как много я делился с ней мечтами о службе, мама просто радовалась, что меня не «забреют» на два, а то и три года, дед Паша подкалывал: «Траву красить это тебе не торпеды с пулями ловить — тут здоровье нужно!», а бабушка Эмма привычно держала нейтралитет. А где папа Толя? Ясно, опять на работе ночует — большая у нас страна, и сельскохозяйственных проблем в ней все еще уйма.

К утру я полностью восстановил душевный покой — не так уж и хочется на самом деле в казарме жить, а жить в ней хотя бы половину времени мне бы пришлось для выстраивания мифа «Ткачев служит как все». На самом деле зря я вообще про армию мечтал: даже без учета железяк в плече, совать меня в отдаленный гарнизон — прямое вредительство в масштабах страны. Как минимум валюты и внутренних сборов не досчитаются из-за пауз в производстве контента. На самом деле, подозреваю, о моей «негодности» знали все, кроме меня — никто же даже не удивился. Ну а мне череда покушений и неприятностей затмила взгляд — ну какой из меня инвалид? Теперь придется инвалидность оформлять задним числом, подав пример неоспоримости решений Системы, пусть даже самых тупых. Купаться в океане после торпедирования, значит, можно, можно ловить пули и попадать в заложники, а на «тумбочке стоять», оказывается, нельзя! Пофигу.

День предстоял важный, поэтому по пути в Канцелярию я напитывался решимостью и репетировал в голове выступление перед Съездом — собрать его в кратчайшие сроки получилось, механизм-то отлажен. Всю сегодняшнюю ночь в Москву самолетами и поездами собирались члены ЦК ВЛКСМ. Большинство от этого будут невыспавшимися и растерянными — это помогло бы даже без учета масштаба моей личности, а с ней проблем вообще не будет. Со снятием Тяжельникова сложностей никаких, но оно — тоже маскировка, и на этапе подготовки к «фазе 2» может прилететь сверху. Будем надеяться на эффект неожиданности, неповоротливость государственной машины и попустительство любимого дедушки.

Впервые на моей памяти парковка у Канцелярии была забита целиком — подавляющее число высокопоставленных комсомольцев в Канцелярии полный рабочий день не проводят, занимаясь делами на местах.

— Вон, на месте для инвалидов давайте встанем, — указал я на свободный пяточек с пиктограммой. — Я же негодный, мне можно.

Фыркнув, Пятый припарковался, и мы пошли в Канцелярию. В коридорах и кабинетах царили суета и непонимание.

«Что-то в Секретариате решили…»

«До вас тоже повестку не доносили?»

«Не люблю я эти внеочередные собрания»

«Может из-за автоматизации? Я слышал, планируют ЭВМы выдавать…»

«Опять какой-то дебил из Секретариата нажрался, а снимать без решения Съезда боятся…»

«Вон Ткачев идет, спроси, он точно знает».

«Сам спроси!».

«Да ну, ты этого мордоворота видел? Ну его»

Не дав товарищам набраться решимости и таки спросить, я ускорил шаг.

«Таньку кооператор еёный в Италию увез, на весь отпуск».

«Моему лишь бы на диване лежать да на даче шашлык жарить — тьфу!»

«Хотел Лёшку в МГИМО пристроить, а никак — даже Илья Андреевич посодействовать не смог — квоты, говорит…»

«Гайкова сняли, неужели под Тяжельникова копают?»

«Тсс, ты чего? Уши везде!».

В приемной обнаружился Никита Антонович — секретарь привычно тарабанил по клавишам ЭВМ, а стоящий на тумбочке принтер с натужным скрипом выбрасывал из своих недр отпечатанные листы. Многозадачность — это важнейшая фича, и башковитые товарищи успешно ее реализовали уже сейчас: Никита Антонович может запустить условные шахматы, а комп продолжит распечатывать документ и держать в оперативной памяти текстовый редактор.

— Передовикам автоматизации — киберпривет! — поздоровался я.

Хохотнув, секретарь ответил стандартным «добрым утром», мудро воздержался от вопросов касательно начинающегося через час с малым Съезда, и я прошел в кабинет. Опустившись в кресло, тоскливо вздохнул на свободный от корреспонденции стол — сегодня снова почти никакой работы! «Секретарь ЦК ВЛКСМ» это что, синекура? Надо будет залезть в немножко секретные документы, проверить — вдруг нагрузку распределяют так, чтобы мне не досталось? Ладно, сам придумаю.

Включив комп, я как-то машинально открыл «Шахматы». Вызвать кого-нибудь? Нет смысла — с такой башкой из меня получится ультимативный шахматист мирового масштаба: я знаю все общепринятые комбинации, могу просчитать партию любой сложности, а самое главное — в отличие от компьютера, я могу импровизировать и блефовать. Короче — даже в моих глазах нечестно, поэтому даже соваться не стану. Вздохнув — вот бы с Лехой в приставку порубиться! — я переключился на текстовый редактор и набросал план конкурса среди кинологов — отборы как обычно, на местах, а большие финальные соревнования — в телеке. Среди конкурсов — поиск взрывчатки, сигарет, алкоголя. Все на время и никаких наркотиков — этой заразы в Союзе нет и не будет, если не считать любителей покурить всякого из южных республик — это на их совести, и в центральные регионы как правило не просачивается. Но как только уровень жизни и объем грузоперевозок позволят сформировать черный рынок нехороших веществ, придется разворачивать профильную пропаганду и жестоко карать интересантов сроками вплоть до пожизненного, а особо крупных «игроков» — смертной казнью. Мы, конечно, не Филиппины, мы побольше будем, но у нас и силовой аппарат несравнимый, а у людей к выпадающим из симулякра гражданам околонулевая терпимость. Появится на районе притон, и через несколько часов о нем уже будет знать участковый со всеми вытекающими — нам тут такого не надо, потому что забив на проблему на год-два, мы получим неискоренимую наркоманию на всех уровнях, в войне с которой государство безуспешно будет сжигать многие миллионы рублей и человеко-часов. Лучше давить в зародыше и «не пущать»! Напишу-ка докладную записку про это — уже писал, но вдруг забыли? Эх, вся страна на одном мне держится, а я ведь даже к срочной службе негодный!

Через двадцать минут распечатка была отправлена в Кремль. Делать снова стало нечего, поэтому я подошел к окну посмотреть на очередную экскурсионную группу, прибывшую посмотреть Политехнический музей. Больше всего на свете ненавижу даже не капитализм — он, как ни крути, приятен, если деньги есть — а вот такую вот работу, когда на рабочем месте ты быть обязан, но делать нечего. Время тянется ленивой коалой, скука поглощает естество, в голову лезут тысячи вариантов того, как можно было бы потрать «нерабочее» рабочее время полезнее или хотя бы веселее. Когда рабочая нагрузка распределена равномерно, рабочий день проходит почти незаметно, но в Канцелярии, похоже, мне такого счастья не светит.

Выглянув в приемную, я не без зависти посмотрел на стучащего по клавиатуре секретаря и спросил:

— Никита Антонович, у всех секретарей ЦК ВЛКСМ работы так мало, а у секретарей секретарей — много?

Перестав набивать текст, секретарь откинулся на стуле и пожал плечами:

— Я бы не сказал, что у меня много работы. Обыкновенный документооборот. Касательно вашей нагрузки — она точно такая же, как у других секретарей ЦК.

— Мы что, тунеядцы? — грустно вздохнул я.

— Если у секретаря ЦК ВЛКСМ мало работы — значит аппарат работает, — успокоил меня Никита Антонович.

— Дайте мне каких-нибудь бумажек попечатать, — попросил я. — Скучно.

— Берите конечно, — проявил щедрость секретарь и дал мне пачку набранных на машинке листов. — Эти данные нужно занести в таблицу — очень удобно на ЭВМ это делать, кстати, а эти — просто перепечатать.

Стало совестно — без ЭВМ «перепечатывать» бы не пришлось. Пофигу — даже в мои времена документооборот во многих структурах не стал сугубо «дигитальным», и положенные физические бумажки продолжали класть в не менее физический сейф.

До начала Съезда я успел перепечатать все, отправить файлы Никите Антоновичу почтой и попить чаю под привычный «видеоряд» за окном. Профессиональная деформация налицо — никакого волнения. Когда я первый раз лез под пули с целью подставить товарища Брежнева, меня натурально трясло, и только осознание значимости дела позволило мне не подавать виду. Ну а теперь, после долгой череды неприятностей, я смотрю на эту аппаратную борьбу как на детскую песочницу — тоже мне подвиг, одного деда на другого заменить. Да страна и не заметит! Но заметит «фазу 2» — она получится громкой, и за нее мне может прилететь. Ну а кто Андропову виноват, что он меня не спрашивает? Я же на нормальное дело всегда подпишусь, просто, блин, скажи: «Сережа, надо!».

Карту мира «мягкой силой» перерисовываю, денег стране приношу уже почти как торговля нефтью, про внутренние реформы и ускорение научно-технического прогресса и говорить нечего. Да на мне шрамов как на прошедшем путь от 41-го до 45-го года ветеране! Неужели хотя бы иллюзии контроля над собой не заслужил? Слишком велика разница в возрасте все-таки: с высоты прожитых лет кремлевские старперы воспринимают меня малолеткой, которого можно нагружать явочным порядком. А сами, мать вашу, до сих пор не осознали пагубности маргинализации социалистического «движа». Вон на Азию в нынешней версии посмотреть — мир и благорастворение, все замирились, везде нормальные диктаторы сидят, торгуем в свое удовольствие. А ведь в моей реальности Китай был утрачен до самого крушения страны, Вьетнам воевал с Китаем, Пол Пот исполнял такое, что у всего мира волосы дыбом вставали. Сильнейший пропагандистский рычаг для врагов. Американцам «наших сукиных сынов» иметь можно — они же на силы добра в эти времена не претендуют. Да они и потом не стеснялись — в мире, где кончились враги, гегемону можно всё. Ну а у нас одно слабое звено во внешней политике осталось — черное телом и душой. Грустно, но быть нормальным империалистическим хищником мы себе позволить не можем — придется притворяться до победного конца.

В компании секретаря и Пятого мы спустились вниз и через черный ход прошли за кулисы зала для Съездов. Через обычный вход пройти сложно — народу тьма тьмущая, и только благодаря хмурой роже Пятого нам давали дорогу в забитых коридорах. Секретариат уже был в сборе, вместе с товарищем Тяжельниковым. Опытный аппаратчик должен догадываться, зачем это все — у них чутьё почти звериное — но виду не показывал, со спокойной улыбкой пожав мне руку:

— Изменения в Устав внести необходимо — хорошо, что вы проявили инициативу, Сергей Владимирович.

Инициативу касательно идеологии движения тебе проявлять положено, ты же главный!

— Вся страна прет вперед как на дрожжах, а мы, получается, отстаем, — улыбнулся я в ответ. — Отстающим быть неприятно — Комсомол должен работать если и не на опережение, то хотя бы в ногу с Партией и Правительством.

— Безусловно, — покивал Евгений Михайлович.

Я поручкался с остальными, подмигнул прелюбодею Лазареву — тебя ждет блестящая карьера в полноценном ЦК, ну улыбнись! — и доносящийся из зала шум начал стихать. Пора. Выбравшись из-за кулис, я профессионально окинул взглядом зал — битком, телекамеры работают, журналисты с блокнотиками в готовности номер «один» — и занял свое место в Президиуме, между Варданяном и Лазаревым. Первый сидит по правую руку от Тяжельникова, последний — по правую от меня, но символизма искать не стоит: местничество у нас еще при Империи изживать пытались, и рассадка никакой роли не играет. Сидящий с краю модератор поправил очки и зачитал в микрофон наши имена с должностями. Перечисление закончилось положенными в таких случаях бурными и продолжительными аплодисментами. Ага, внеплановый Съезд — большая радость для всех нас.

Далее модератор зачитал короткую повестку дня:

— Пункт первый — внесение изменений в Устав ВЛКСМ с учетом сложившихся в стране экономических, идеологических и социальных реалий и в соответствии с Генеральной линией Партии. Докладчик — Евгений Михайлович Тяжельников. Пункт второй — доклад «О важности личной инициативы». Докладчик — Сергей Владимирович Ткачев.

Когда аплодисменты смолкли, Евгений Михайлович зачитал «с листа» длинный и запутанный доклад минут на двадцать. Сильно подготовился, но лучше бы просто сказал «Устав надо менять», потому что от его доклада невыспавшихся из-за спешного приезда в Москву делегатов начало клонить в сон, а озвученный текст старательно избегал конкретики, предлагая сегодня признать необходимость менять Устав, а как именно менять предлагалось подумать всем вместе. Подумать вплоть до следующего планового Съезда — семнадцатого по номеру — который назначен на 74 год. Неплохо так времени на «подумать» отсыпали — почти три года!

Тяжельников закончил, и в дело снова вступил модератор:

— Выношу предложение товарища Тяжельникова на голосование. Прошу поднять в воздух Комсомольские билеты за внесение изменения в Устав.

Красные книжечки — в том числе наши — взметнулись в воздух. Единогласно, но протокол потребовал от модератора продолжения:

— Прошу поднять билеты тех, кто против внесения изменений в Устав.

Ни одного.

— Принято единогласно! — подытожил модератор, и зал утонул в аплодисментах.

Через минуты три тишина вернулась.

— Товарищ Ткачев, прошу, — передал мне слово модератор.

Мне листочки не нужны:

— История первого в мире государства рабочих и крестьян не была простой. С самого его зарождения…

Двадцатиминутная речь представляла собой короткий конспект на тему «почему страну так штормит с каждым новым правителем» — здесь и про снижение темпов научно-технического прогресса, и о невозможности за пару поколений воспитать нового человека, об объективных проблемах в дореформенной экономике, и мое любимое — путь к победе коммунизма будет долгим, но это не повод не идти по этому пути.

— Сейчас, когда свойственная молодому государству рабочих и крестьян наивность и максимализм изжиты, изменившийся мир потребовал пересмотра безоговорочно принимаемых на веру нашими предшественниками догм. Марксизм-Ленинизм — не религия, товарищи, а наука, и как всякая наука стремится к развитию с учетом накопленного опыта и выученных уроков. Одним из таких уроков является признание Советским Союзом важности личной инициативы — как в экономике, так и в других сферах общественной жизни. Будучи материалистами, мы обязаны смотреть правде в глаза — наша страна за последние годы изменилась, и изменилась к лучшему!

Аплодисменты.

— В связи с описанными мною изменениями, жизненно необходимой для окончательной победы социализма на планете и дальнейшего улучшения уровня жизни трудящихся социалистических государств, является кадровая работа. Евгений Михайлович Тяжельников всю жизнь трудился на благо Советского государства. На его счету множество достижений, включая образцово-показательную организацию ударных строек.

Нету других достижений — просто аппаратчик, которого держали за умение спокойно разбираться с «текучкой» и личную преданность дорогому Леониду Ильичу.

— Признавая заслуги и учитывая безупречный послужной список Евгения Михайловича, я с большим нежеланием вынужден поднять вопрос о почетной отставке товарища Тяжельникова с должности Первого секретаря ЦК ВЛКСМ по причине безынициативности. Евгений Михайлович — прекрасный организатор и преданный нашему делу товарищ, но обновленная страна требует обновленного Комсомола. Позволю себе говорить прямо, — окинув взглядом напряженные лица в зале и краем глаза наблюдая покрывшееся потом лицо Тяжельникова, заявил я. — Два года назад Партия внесла изменения в Устав. Два года Евгений Михайлович закрывал глаза на расхождения его с Уставом вверенной ему организации. Даже сейчас, когда Съезд в полном составе признал необходимость перемен, товарищ Тяжельников отложил их внедрение на долгих три года.

Я замолк, зал запоздало захлопал, Евгений Михайлович укоризненно посмотрел на меня, я ответил тихим вздохом и легким пожатием плеч — не больно-то оно мне и надо было, и это — правда. Модератор постучал по микрофону, призывая к тишине, покосился на Первого секретаря, потом — на меня, и мудро решил не вставлять палок в колеса:

— Голосуем, товарищи! Прошу поднять комсомольские билеты за снятие с должности Первого секретаря ЦК ВЛКСМ Евгения Михайловича Тяжельникова.

До самого конца преданный партийной дисциплине Тяжельников поднял собственный билет вместе с залом и секретариатом.

— Против?

Против никого не оказалось — члены ЦК же себе не враги.

— Единогласно, — огласил беспощадный вердикт модератор.

— Евгений Михайлович, могу я попросить вас дать Комсомолу напутственное слово? — проявил я цинизм.

Тяжельников игранул желваками и десять минут поговорил о том, как много он сделал на своем посту, но Ткачев, собака такая, прав — новые времена требуют нового руководителя. Красиво уходит Евгений Михайлович, сохранив достоинство.

Бывшему Первому секретарю похлопали, и я явочным порядком взял слово:

— Предлагаю провести плановый, 17-й Съезд десятого декабря сего года. До него мы успеем выработать изменения в Устав и подобрать достойную замену Евгению Михайловичу.

Проголосовали — все ожидаемо «за».

— Предлагаю назначить временным исполняющим обязанности Первого секретаря ЦК ВЛКСМ Ивана Араратовича Варданяна, — продолжил я устанавливать свои порядки.

Снова единогласно. Товарищ Варданян взял слово, поблагодарил за высокое доверие, и в соответствии с нашей с ним договоренностью инициировал «фазу 2»:

— Настоящий комсомолец обязан обладать чистотой как внутриполитического, так и внешнеполитического понимания. Настоящий комсомолец обязан интересоваться международной жизнью, привлекая для этого не только наши лучшие в мире средства массовой информации, но и научные и научно-популярные издания. Согласно опубликованной в свежем номере журнала «Азия и Африка сегодня» статье кандидата экономических наук Владимира Васильевича Крылова, в Центральноафриканской Республике набирают силы националистические и монархические силы. Главным их вдохновителем является Жан Беде́ль Бокасса — дуйствующий президент. Он обманул наших товарищей из внешнеполитических ведомств обещаниями построить в Центральноафриканской Республике социализм. Помогать несчастным, ограбленным колонизаторами странам Африки — наш интернациональный долг, однако мы не должны позволять использовать человеколюбие Советского человека в качестве дойной коровы.

Зал неумолимо погружался в прострацию — выдернули среди ночи, заставили проголосовать за снятие Первого секретаря, а теперь зачем-то рассказывают про Африку.

— Наши внешнеполитические ведомства работают на твердую «отлично», — продолжил Варданян. — Установление социализма в некогда капиталистических странах, укрепление международных связей с союзными, социалистическими силами — эти очевидные и крайне значимые успехи характеризуют работников внешнеполитического аппарата наилучшим образом. Однако от ошибок и головокружения от успехов не застрахован никто, и тактические плюсы от поддержки режима диктатора Бокассы могли затмить товарищам глаза. На долгой дистанции Бокасса послужит рычагом маргинализации социалистического движения в глазах капиталистического обывателя, отдалив неизбежную победу социализма во всем мире. В связи с этим, как временный исполняющий обязанности Первого секретаря ЦК ВЛКСМ, я выношу на голосование вопрос о проведении митинга на Красной площади с требованиями прекращения экономической и дипломатической поддержки режима диктатора Бокассы. Назначить его предлагаю на завтра.

Суббота, удобно.

— Работай! — шикнул я на растерявшегося модератора.

Трясущимися руками сняв очки, он с видом идущего на казнь вынес вопрос на голосование. Товарищи книжечками трясти не спешили, поэтому мне пришлось подать пример. Следом за моим билетом в воздух взметнулись остальные. Единогласно!

Глава 14

Партии и Правительству моя самодеятельность не понравилась, поэтому они меня похитили через исполнителей в виде «номерной» охраны — позвонив Пятому на размещенный в машине «Алтай», велели доставить меня на конспиративную квартиру. Голос оператора из трубки было хорошо слышно и мне, поэтому я тут же принялся придумывать план побега:

— В принципе, выпрыгнуть из машины у меня получится — я давно готовился к такому повороту: пробка, в которой мы сейчас стоим, подходит идеально.

Пятый, естественно, не ответил.

— Вы за мной побежите, но я заметил, что вы хромаете последнюю пару дней. Полагаю, сменили обувь, и у вас теперь мозоль.

Пятый неуютно поежился.

— Проблемой таким образом является «наружка» из следующей за нами машины, — указал я за спину. — В квартале отсюда, под трансформаторной будкой, у меня закопан парабеллум — если успею добежать, перестрелять охрану у меня получится — они-то в меня стрелять не станут.

— Это будет нечестно, — заметил Пятый.

Треснула броня — Ткачев и не таких из душевного равновесия выбивал!

— Нет у меня парабеллума, — вздохнув, признался я. — И правы вы — нечестно стрелять по тем, у кого запрет на ответную стрельбу. Особенно если они — сограждане.

Пятый с видимым облегчением кивнул — если я в самом деле убегу, размер ЧП и количество летящих голов даже представить трудно. Повернувшись к заднему сиденью, я открыл свой портфель и достал оттуда выращенный во Вьетнаме манго. Повернувшись обратно, из бардачка вынул ножик. Вынув манго из оберточной бумаги, принялся его чистить, складывая кожуру в бумагу:

— Когда-то я ходил в школу. Там у нас были уроки про Римскую Империю. Одна девочка — Клавой ее зовут — спросила, почему рабы не убегали. Я тогда объяснил, что любой Империи необходим мощный силовой аппарат. Мы — не исключение. Даже будь я обычным уголовником, а не фигурой мирового масштаба, мне бы пришлось попотеть, чтобы спрятаться от власти. Но реально глухих уголков у нас много, и, если человек согласен жить в лесу, забиться в тайгу до истечения срока давности преступления в целом реально. Но мне в тайге будет скучно.

Впившись зубами в плотную, сладкую мякоть, прожевал кусочек и продолжил:

— Но вот конкретно мне от Советской власти сбежать невозможно в принципе. Едва я выпрыгну из машины, в действие приведут специальный план. Моя поимка станет приоритетом номер один, и все сотрудники силовых служб — включая армию и даже свободных от тушения пожаров МЧСников — встанут на уши. Первым делом оцепят иностранные посольства — они, как бы грустно не звучало, для меня единственный вариант. Впрочем, он от совершенства далек — в настолько критической ситуации посольство тупо штурманут, перебив всех, кто сопротивлялся. Холодная война из привычного состояния перейдет в фазу кризиса, но, полагаю, договорятся — такой пропагандистский «кейс», особенно если я при штурме помру, нашим врагам будет полезнее обмена ядерными ударами.

Дедушка как бы нечаянно этот план на столе «забыл», позволив мне посмотреть. По принципу «доверяй, но проверяй», полагаю. Пятый до комментариев не снизошел, поэтому я открыл окно и обратился к сидящему в занявшей правую полосу дороги «тойоте» мужику, который давненько на меня таращился — узнал:

— Добрый вечер, товарищ.

Он открыл окно:

— Добрый вечер, Сергей.

— Если я бесследно исчезну, передайте всему миру, что я стал юродивым и ушел в лесной скит.

Товарищ похлопал на меня глазами, а Пятый не выдержал:

— Клоун!

— Шучу! — успокоил я мужика.

— Слушай, пока красный горит, дай автограф, — подсуетился тот и за неимением других бумаг протянул мне дорожный атлас.

Я расписался, отдал, светофор порадовал зеленым светом, и мы поехали дальше. Взяв трубку «Алтая» сам, я отзвонился домашним, предупредив, что домой я сегодня ночевать не приеду. Вопросы адресовать деду Паше — пусть объясняет разгневанным дамам, почему любящий дядя, брат и отец в одном лице вынужден тратить драгоценное время на сидение в конспиративной квартире, хотя все дела можно обсудить во дворе судоплатовского дома — там ничуть не менее безопасно, чем здесь.

В темные времена, когда жилищный вопрос государство решало своими силами, согласно утвержденному графику — то есть неплохо, но хотелось лучше — немалая часть конспиративных квартир использовалась для конспиративного — то есть не совсем законного — проживания КГБшников. Не законного по документам, но, если оперировать не сухими бумажками, а моей любимой социалистической справедливостью, приемлемого — если помещение простаивает без дела и едва ли для оперативно-разыскной-шпионской работы будет применяться, почему бы не заселить туда «бурильщика»?

Квартира на третьем этаже хрущевки с окнами на ничем непримечательный дворик со спешащими нагуляться перед приходом темноты детьми была как раз из таких: в холодильнике завалялась забытая упаковка рыбных полуфабрикатных котлет с вышедшим полгода назад сроком годности, в туалете обнаружился плакат Мерилин Монро — и это КГБшник вешал, разве так можно? Почему не отечественная, например, Варлей?

В единственной комнате на подоконнике стоял горшок с торчащей из него палочкой. Сухие листья вокруг вызывали к засохшему цветочку жалость, а большое красное пятно на лишенном простыни матрасе на ржавой кровати прекрасно гармонировало с плакатом в туалете, позволяя установить особенности характера бывшего жильца — полагаю, любитель поспать в винной луже и полюбоваться на заграничный секс-символ уже в КГБ не работает — чистки проводятся в штатном режиме, и такой деятель под одну из них неизбежно попал бы.

От нефиг делать я отмыл пятна с чайника при помощи нашедшейся на кухне соды, наполнил водой и поставил на плиту, приговаривая:

— Придут гости, а у нас все как у людей — и чайник как новенький, и кипяточек поспел. А есть ли чай?

Обыскав шкафчики, не нашел искомого и выдвинул инициативу:

— Товарищ Пятый, пойдемте до гастронома? Придут гости дорогие, а нам и на стол поставить нечего — подумают, что мы голодранцы какие-то.

Вздохнув, сидящий на продавленном старом диване Пятый поделился мечтой:

— До отпуска доработаю и напишу рапорт о переводе в Первый отдел. Буду сидеть в заводоуправлении, сушки с бухгалтершами трескать и бумажки перебирать. Во жизнь будет!

— Как только сотрудник охраны делится со мной планами на будущее, он почти сразу попадает в больницу, — поделился я в ответ статистикой.

Дав слабину, Пятый поежился, подошел к окну и на всякий случай задернул шторы, заменив вечерний сумрак тусклой лампочкой.

— Суеверный вы, — злорадно заметил я. — Не зря мы товарища Тяжельникова сняли — комсомольцы-то в мракобесии погрязли. Дамы особенно — мы тут карты «таро» промышленно выпускать начали, партии в первый же день раскупают: по общагам да производствам гаданиями промышлять.

— А что еще с картами «таро» делать? — задал справедливый вопрос Пятый.

— Так-то да, ничего с ними больше и не сделаешь, — признал я.

Дверь порадовала нас условным стуком с той стороны, и Пятый пошел открывать. Я, естественно, пошел следом и из-за его плеча увидел шевелюру товарища Громыко и плешь любимого дедушки.

— Заварку принесли? — спросил я. — А то у нас тут только инфраструктура без наполнения.

Водопровод, отопления, канализация и газ.

— Принесли, Сережа, — ласково ответил деда Юра.

Ругать будут.

— Выйди, Коля, — выслал он охранника, и я остался на растерзание двум политическим мастодонтам.

Пока товарищи разувались, засвистел чайник, и я пошел на кухню. Выключив газ, подошел к окну и открыл рамы, вызвав снегопад из ссохшейся краски. Так-то можно прыгнуть — газон смягчит падение, но третий этаж все-таки, чревато.

— Сережа, иди к нам, — позвал из комнаты дед. — Поговорить нужно.

— Вас двое, вот и поговорите, — отозвался я классикой.

Может все-таки прыгнуть? Не, я чувствую в своих действиях правоту, а значит можно и поговорить. Да и все равно они не отстанут. Вздохнув, я прикрыл окно и вернулся в комнату, где деда Юра с профессиональным НКВДшным интересом ковырял пятно на матрасе пальцем, а товарищ Громыко с привычной, каменной миной на лице сидел в кресле.

— Я же просил меня спрашивать заранее, — заявил я, опускаясь в свободное кресло. — Андрей Андреевич, вы же сами учили, что дипломатическая угроза состоятельна только тогда, когда политический актор в силах ее осуществить.

— Пока у тебя нет границ, столицы, документальной базы и международного признания, ты — не политический актор, — заметил Громыко.

— Это стереотипы, — отмахнулся я. — А вот стереотип о «добровольной принудительности» в рамках Советского государства оказался очень даже верен, и мне он не нравится.

— Поэтому ты готов вывести людей на незаконный митинг у Кремля, — правильно понял дед.

— С чего это «незаконный», если в Конституции закреплено право народа на любые массовые выражения несогласия с политикой Партии и Правительства? — фыркнул я. — Давайте Основной Закон отменим тогда, как ваш добрый партнер Бокасса.

— Андрей Андреевич, пожалуйста, объясни Сереже, почему для нас важна Центральноафриканская республика?

Кивнув, Громыко набрал воздуха в грудь и рассказал мне известную инфу о том, что одной из внешнеполитических фишек Советского Союза является неразборчивость в выборе союзничков — мы, мол, даже полнейших упырей с трона не сбрасываем, и потому эти самые упыри к нам имеют предрасположенность. Второй сомнительный плюс существования Бокассы — регулярные оплеухи бывшим хозяевам, Франции, которых очень удобно шантажировать при помощи имеющихся в ЦАР залежей урана.

— Режим держится на Бокассе персонально. Убери его, и французская агентура быстро установит свое марионеточное правительство и будет покупать уран почти бесплатно, — закончил рассказ Громыко.

— Так и нормально, — пожал я плечами. — Мы французам уран все равно не продаем, а значит они его в США покупают, пополняя их бюджет.

— Они его и сейчас у Бокассы покупают, — поправил дед Юра.

— Тогда тем более нормально, — развел я руками. — Сейчас прикрутим краник, перераспределив «помощь» в пользу более нормальных диктаторов — Каддафи, например, очень толковый — а французы с другими капиталистами продолжат долбиться в десны с Бокассой. Спорим на сто рублей, что он однажды коронуется, а инфа о его любви полакомиться человечинкой — просочится?

— Провидец, — фыркнул дед.

— Пока в таких крупных штуках не ошибался, — пожал я плечами. — Вам-то, товарищи, пофигу, у нас политическая традиция такая — за высокой стеной начальство сидит, до объяснений не снисходит, а мне, как персонифицированному аватару призрака коммунизма, приходится народу несколько часов в неделю рассказывать о том, какие за вышеупомянутыми стенами мудрецы сидят. Бокассу оправдывать не хочу принципиально, и ко мне прилипнет ярлык любителя отмалчиваться в ответ на неприятные вопросы. Репутация годами складывается, а рушится в один миг. Я своей пожертвовать готов, но не из-за черножопого людоеда, который Советские деньги на личные хотелки и подкуп своих подельников пускает.

Помолчали — даже Громыке нечем крыть.

— Тактическим решениям — бой, — заявил я. — Через пару десятков лет, если поддерживать порядок на уже завоеванных рубежах, мы Европу «перекрасим» совсем или на крайний случай заставим пиндосов создавать полноценную оккупационную зону для защиты своих марионеток от жертв капиталистического угнетения. А это ой как хреново воспримется! Настолько хреново, что Белый дом еще пару раз штурмовать будут. Когда стратегическая победа уже видна, на кой нам с людоедом водиться? Когда Франция станет социалистической, ЦАР попытаются перехватить другие — на этой «пересменке» мы ее и подхватим, посадив на трон нормального негра.

— «Подхватывать»-то ты будешь? — подколол Громыко.

— Зависит от времени, — не стушевался я. — Если на сроки моего правления придется — получается я.

— В цугцванг нас загнал и радуется, — поделился дед Юра наблюдением с Громыко.

— Первый раз, заметьте, — сослался я на собственное благоразумие.

— Если бы «первый», — вздохнул Андропов. — Просто раньше в него попадали те, кого не жалко.

Теперь мне очень интересно, сколько ЧП с моим участием было спланировано, а в какие дед просто делал многозначительные щи, предоставляя «жертвам» самим разбираться с последствиями, сам делая организационные выводы. Пофигу, все равно не скажет.

— Откупитесь увольнением какого-нибудь мелкого хмыря из африканского отдела МИДа, — пожал я плечами. — Тоже мне «цугцванг».

— Сережа, за что ты ненавидишь наше ведомство? — задушевным тоном спросил Андрей Андреевич.

— Почему «ненавижу»? — удивился я. — Рвется там, где тонко, а у вас, извините за прямоту, тонко — за границей подолгу товарищи живут, общаются с представителями вражеских стран, и я не удивлюсь, если некоторые мечтают видеть себя в уютных рядах Бельведерского клуба.

И заготовочка.

— Ваш личный советник, например, который Аркадий Николаевич Шевченко, обладает очень подозрительной рожей, — заявил я. — Я бы его за границу не выпускал.

Будущий невозвращенец запредельного ранга и запредельной вредности. Или нет — послезнание уже совсем не то: мир настолько изменился, что я и сам не верю, что всего несколько лет моей деятельности способны привести вот к такому.

— Сергей, ты сейчас озвучил очень серьезные обвинения, — заметил Громыко. — Я Аркадия Николаевича с 56-го года знаю.

— Подробнее, — велел Андропов.

— У предателей есть одна общая черта, — развел я руками. — Когда предательство случилось, окружение предателя хватается за голову и начинает вспоминать, с какого года они с предателем знакомы, и каким замечательным человеком он казался.

— Оперируй фактами, — придавил меня взглядом Андрей Андреевич.

— Бывают граждане того, что раньше называлось Украинской ССР, а бывают хохлы, — послушно выкатил я факт. — Хохлы любят играть в игры с высокими ставками там, где нормальный человек видит неизбежный крах и благоразумно не ввязывается. Исторический пример — Мазепа. Менее исторический пример — Бандера.

— Нацист, — припечатал меня Громыко.

— Реалист, — поправил я. — У нас больше половины ЦК выходцы из тамошних мест, и почти все они нормально работают. Как вы, Андрей Андреевич. Но анекдоты не учитывать нельзя — их народ не на пустом месте придумывает. Русский — один партизан. Русский и беларус — партизансикй отряд. Русский, беларус и хохол — партизанский отряд с предателем.

— Это несерьезно, Сережа, — одернул меня Андропов. — Откуда ты вообще Аркадия Николаевича знаешь?

— По телевизору пару раз видел, — честно признался я.

Один раз в жизни прошлой — передачку про предателей показывали — а второй раз уже в этой.

— Никакой Аркадий Николаевич не предатель, — поручился за друга семьи Громыко.

— Может и не предатель, — пожал я плечами. — Вы-то его с 56-го года знаете, жена его бриллиантами с вашей меняется. Как такой предать может, правильно?

— Юрий Владимирович, я не понял, — признался Громыко.

— Да черт с ними, с бриллиантами, — влез я. — Жена министра что, не может себе драгоценности позволить? Нафиг тогда такое государство нужно? Лишь бы польза стране была. От вас, Андрей Андреевич, она планетарного масштаба. Но у меня на подозрительные рожи нюх, поэтому я оставляю за собой право после отказа гражданина Шевченко от возвращения из командировки прийти к вам в кабинет и сказать: «зря вы мне тогда не поверили».

— Тьфу на тебя, — фыркнул на меня дед Юра. — Заигрался ты.

— Как угодно, — пожал я плечами. — Завтра митинг, и для нас всех будет лучше, если баланс между «добровольностью» и «принудительностью» в моем отношении отныне сместится в сторону первого. Давайте трезво на мир смотреть, товарищи. Я на него сильно влияю, и «красные линии» попрошу впредь соблюдать — во избежание.

— То же мне «актор», — приложил меня Громыко и пошел в коридор.

Подмигнув мне за его спиной, дед одними губами произнес «молодец» и пошел следом, оставив меня с горьким чувством поражения. Опять Андропову невольно подыграл!

— Верните мою родную охрану! — проводил я их наболевшим.

Глава 15

Организовывать митинги для проталкивания нужных инициатив — дело несложное, если механизм отлажен. В Союзе он отлажен еще как — несколько телефонных звонков с «указивками», и вуаля — комсомольские вожаки уже всех построили. В будущем, которое уже никогда не наступит, этот механизм использовали все, у кого были ресурсы и влияние — на дисциплине и любви к массовым выступлениям жителей позднего СССР было ловить одно удовольствие. Порожденное Хрущевым, поначалу почти незаметное явление под названием «кровавый режим» набирало силу, и с каждой оплошностью позднесоветской власти крепчало, в конечном итоге мутировав в «кровавый режим нам врет, а значит все, чего он достиг — плохое».

Так называемая «культура отмены» зародилась не вчера — во времена Революции оно цвело и пахло в полный рост. Основанные на жестком «кто не за нас, тот против нас» поведенческие паттерны прочно вросли в менталитет Советского человека, и, когда страна затрещала по швам, сыграла с Партией дурную шутку, вылившись в ненависть ко всему «совковому». Когда что-то в общественном сознании признается абсолютным злом, противоположное автоматически воспринимается как идеал, вот и шли интеллигенты, пролетарии и прочие товарищи ломать Союз, отказываясь понимать, что в святой рыночной экономике места им не найдется. Чубайс на эту тему как-то высказывался — мол, сами «реформаторы» удивлялись, что больше всего за либерализацию экономики топили те, по кому эта самая «либерализация» ударит больнее всего. Невиданный в истории прецедент — никому и никогда в голову не приходило ломать с таким трудом выстроенные высшие производительные силы. Прецедент невиданный, но гордиться им почему-то совсем не получается. Что ж, в этом есть какой-то грустный, но кажущийся логичным баланс: сначала под руководством Партии народ вершил великие дела, а потом случилось не менее великое падение.

Но это все — дела далекого будущего, которому наступить уже не суждено: слишком велик груз перемен, слишком крепка народная и партийная — что гораздо важнее — вера в наше дело. Дело у нас, как ни странно, не построение коммунизма через N веков, а способность обеспечить социалистическим гражданам хорошую жизнь в рамках Советского общества потребления. Но такого, конечно, никто не скажет — у нас тут расчет на понимание! И нет, это совсем не то же самое, что «построение коммунизма к 80-му году» — народу же не так много надо: дефицита нет, зарплата хорошая, «зрелищ» хоть отбавляй, а коммунизм пусть будет красивой мечтой о будущем — кто против-то? Добавляют веры и внешнеполитические успехи — если к уютной семье социалистических народов присоединяются новые и новые, значит мы тут не хренью занимаемся, а чем-то реально классным. Полагаю, начни мы сейчас военные действия силами регулярной Красной армии, включая ребят-срочников, с должным уровнем объяснений народ это поймет. Он бы и в моей реальности Афганистан понял, если бы партийным дедам хватило ума просто и доходчиво объяснить стратегическую значимость для нас этого региона и стыдливо не прятал информацию о потерях — четырнадцать тысяч вроде бы за все годы «двухсотыми». Нет, каждая жизнь Советского человека бесценна, но нормальная информация гораздо лучше, чем тревожные шепотки о десятках тысяч гробов, которые тайком закапывают по ночам.

Ой, все! Настоящим настоящим и настоящим будущим надо жить, Сережа! Смотри какое небо над… Ладно, небо не очень — серенькое, с бледными, тонкими тучками, но хотя бы дождя нет. И ветер неприятный, зябкий и порывистый — осень в самом разгаре, чуть-чуть до Дня Революции осталось. Зато какая движуха вокруг! Красная площадь ходит ходуном, и единственным спокойным местом остается конечно же Мавзолей — в него даже очередь из интуристов стоит, и, судя по их нежеланию ответить согласием на предложение «влиться» в наш уютный митинг, они прибыли сюда из недружественной капстраны и несколько запуганы кураторами. Не с нашей стороны — с вражеской, наши только список разрешенных к осмотру интуристами объектов согласуют и немножко следят. За ночь успели возвести сцену — прямо у Боровицкой башни, справа от ворот. Проезд к ним свободен — выставлены живые и металлические заграждения, кремлёвским товарищам же нужно на рабочие места попадать. На сцене сейчас зажигает товарищ Варданян — при помощи микрофона задает тон хоровому скандированию:

— Долой негритянский нацизм!!!

Вот эту кричалку, надеюсь, мои заокеанские нигеры не услышат.

— Иностранным паразитам — кукиш!!!

А вот это нормально, мы сидение на двух стульях оплачивать не намерены.

— Социалистической Африке — пролетарский привет!!!

Молодцы сограждане — не только пришли на экстренный митинг, но еще и плакаты нарисовать успели. Надо будет проконтролировать поощрения — всю ночь трудились, без внимания такой порыв оставлять нельзя.

Лично я для разнообразия решил на сцену не лезть — у нас тут не классический увеселительный митинг, а выражение Комсомолом недовольства работой МИДа. Ну и поюродствовать немного — раз уж дедушка решил погрузить меня в подковерную аппаратную возню, сделаю вид, что «демарш» организован Варданяном и другими товарищами. Никто не поверит, но мне-то что?

Подняв руку, Иван Арараторвич призвал к тишине и пригласил первого конструктивного спикера:

— Поприветствуем Владимира Васильевича Крылова, кандидата экономических наук, директора НИИ изучения Марксизма города Хрущевска, автора диссертации «Производительные силы развивающихся стран и формирование их социально-экономической структуры». Владимир Васильевич специализируется на изучении Африки, и именно благодаря его исследованию Центральноафриканской республики, опубликованном в журнале «Африка и Азия сегодня», мы узнали о нарастающих там националистических и монархических тенденциях, главным вдохновителем которых является диктатор Бокасса. Прошу вас, Владимир Васильевич.

Товарищу Крылову выступать на больших площадках привычно — в Китае и Корее его уважительно слушали целыми стадионами, поэтому на сцену он вышел уверенно. Вооружившись микрофоном, он поприветствовал народ и пересказал содержимое своей статьи. Чистая «заказуха», написанная по набросанным мной тезисам и опубликованная с попустительства старших товарищей — привыкли, что Владимир Васильевич нынче по категории «неприкасаемых» проходит. На Африку реально большим Кремлевским старцам в целом плевать, поэтому, даже если кто-то из профильных специалистов заметил идущую вразрез с Генеральной линией статью «с душком» и отреагировал звонками и докладами наверх, никто не решился начать трубить в набат, позволив мне создать идеологическую подводку к сегодняшнему митингу. Через двадцать минут народ на площади слегка устал от обилия научной терминологии, и товарищ Крылов ко всеобщей радости покинул сцену.

Товарищ Варданян представил следующего спикера:

— Приглашаю на сцену Андрея Ильича Антонова — он в составе Советской делегации побывал в угнетаемой режимом диктатора и нациста Бокассы Центральноафриканской республике, и готов рассказать нам о том, что пережил там.

Народ захлопал, засвистел, и на сцену робко выбрался лысеющий, упитанный дядька лет шестидесяти. Нервничает не только и не столько из-за тысяч устремленных на него взглядов — очень много на нем подписок, и, пусть товарищ Цвигун по моей просьбе их снял, Андрей Ильич все равно побаивается, и только дурак его за это осудит.

Взяв микрофон, он дрожащим голосом поприветствовал толпу:

— Здравствуйте, товарищи.

Народ ответил ободряющим шумом, и Андрей Ильич продолжил смелее:

— Моя профессия — повар.

Этого мема еще не зародилось, поэтому площадь осталась спокойной.

— Много лет я работал в Кремлевской столовой. Многие из вас помнят, что в июне 70-го года Бокасса приезжал в нашу страну с официальным визитом. Наша кухня привела его в восторг, и он попросил откомандировать поваров в Центральноафриканскую республику. Мы с товарищами бросили жребий. Тогда я был очень рад длинной спичке, и считал честью и долгом в меру моих кулинарных способностей содействовать укреплению сотрудничества между нашими странами. Сначала все было хорошо — к нам относились с уважением, поселили в хорошем доме, и мы готовили Бокассе и его соратникам борщи и котлеты, обучая нашей кулинарии учеников-негров.

Он перевел дыхание, вытер рукавом пот со лба и продолжил:

— Все было нормально до тех пор, пока я случайно не залез в самую дальнюю морозилку президентской кухни, — повар дал «петуха», но чувствующий скорую кульминацию народ смеяться не стал. — Товарищи! — всхлипнул Андрей Ильич. — Я никогда не забуду того, что там увидел! В морозилке лежали человеческие руки, ноги и органы!

В эти святые и беззаботные времена народ видит очень мало «жести», и порог ее восприятия соответственно очень мал — площадь издала синхронный, судорожный вздох, частично позеленела, а некоторые особо впечатлительные товарищи принялись исторгать на главную площадь страны содержимое желудков.

Так-то классика: со времен сказки о Синей бороде (а до этого — со времен истории о запретных яблоках райского сада) существует момент, когда персонаж делает то, что не следовало, и после этого повествование ломается, из жизнерадостно-спокойного превращаясь в хоррор.

— Увидев человеческое мясо, я сразу же рассказал обо всем коллегам, и мы вместе пошли к куратору по линии МИДа, — продолжил повар. — С требованием немедленно перестать оказывать международную поддержку диктатору-людоеду. Он на нас наорал — мол, нечего лезть, куда не просят.

Народ возмущенно загудел.

— Да, товарищи! — кивнул Андрей Ильич. — Куратор прекрасно знал о, с вашего позволения, кулинарных пристрастиях Бокассы. После этого с нас и товарищей взяли подписки о неразглашении и спешно выслали домой. Вчера вечером мне позвонили, сообщив, что наши подписки аннулированы и попросили выступить на этом митинге. Как член Коммунистической партии и житель Ленинграда времен блокады, где люди оставались людьми до самого конца, невзирая на голод, я решительно против оказания дипломатической и экономической поддержки режиму людоеда-Бокассы!

Площадь согласно зааплодировала, засвистела, заулюлюкала. Интересно, как на это все отреагируют французы? Они-то Бокассу «слить» себе позволить не могут — атомная энергетика и ядерно-оружейная промышленность нуждаются в уране, а американцы и мы продавать им его будем втридорога — рыночные отношения же, когда клиенту деваться некуда, можно любой ценник ставить.

Облегчивший душу, слегка дрожащий и довольный повар покинул сцену, и к микрофону вернулся Варданян:

— Мы, комсомольцы — передовой отряд Партии! Будучи передовым отрядом, мы имеем право и возможность смотреть вперед и оборачиваться назад, чтобы сообщить Партии и Правительству об увиденном! Советский Союз — не империалистический хищник! Империалисты могут себе позволить быть неразборчивыми в выборе союзников и методах, мы — нет! Мы — не грабим и не колонизируем народы! Мы — объединяем рабочих и крестьян, чтобы вместе идти в светлое будущее! Если отдельные деятели из Африканского отдела Министерства иностранных дел об этом забыли, Комсомол обязан им об этом напомнить! Сейчас, когда социалистическое движение во всем мире сильно, как никогда со времен Великой Октябрьской Революции, классовая борьба обострена до предела! Каждый шаг социалистической половины мира наши враги рассматривают под микроскопом, и каждый не соответствующий нашим идеалам шаг будет использован против нас на максимум! Тогда, в 1917-м году, мировой пролетариат повелся на обман капиталистов, начавших играть с ним в поддавки. Сейчас, когда социалистические страны добились невероятных успехов, обмануть пролетариат вновь капиталистам намного сложнее! Окончательная победа Социализма не за горами, товарищи, но обольщаться нельзя — позиции капиталистов все еще сильны, и пролетариат, который поколениями накачивали капиталистической пропагандой, ещё только открывает глаза на истинное положение дел. Капиталисты работают по принципу «разделяй и властвуй» — прикрываясь свободой слова, они плодят марионеток, внушающих лишенному социалистического — лучшего в мире! — образования пролетариату странные, лишающие самой человечности, идеи: превосходство так называемой «белой расы», антисемитизм, агрессивный семитизм, педерастия и индивидуализм! Это — лишь малая часть того пропагандистского хаоса, в котором проходит вся жизнь капиталистических рабочих и крестьян. Нельзя забывать и о силовых способах борьбы с социалистическими идеями — в каждым месяцем, на наших глазах, раскручивается маховик репрессий. Всем сердцем желающих своим соотечественникам лучшей доли, видящих истину и пытающихся донести ее до народов, товарищей, бросают в тюрьмы, маргинализируют и лишают права на будущее, создавая незаконные, антигуманные барьеры на пути получения образования и карьеры! Наши враги дрожат от ужаса и не выбирают методов. Демократия — не власть народа, а власть демократов! Никакой свободы врагам их липовой свободы! В своей классовой ненависти буржуазия и их обслуга пойдут на любую низость! Если мы уподобимся им — мы проиграем! Наше дело правое!

Дальнейшую часть цитаты подхватила вся площадь:

— Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Тут на площадь, по свободному от людей проходу, вкатился кортеж из «членовоза» и милиции. С гудками — на всякий случай, чтобы под колеса не лезли — они доехали до ворот, остановились, и из «членовоза», к большой радости обожающего действующего правителя народа, выбрался Андропов. Пиариться приехал «хороший царь». Пожимая руки первым рядам — я ладошку тянуть не стал — деда Юра добрался до сцены, поднялся на нее, и Варданян без нужды представил неожиданного, но логичного спикера:

— Юрий Владимирович Андропов, Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Переждав аплодисменты и прочие шумы, глава государства поднес микрофон ко рту:

— Здравствуйте, товарищи!

Переждав следующую волну, принялся вещать «по делу»:

— Прежде всего я бы хотел поблагодарить Комсомол за сознательности, внимание к нашему общему делу и инициативность. Спасибо вам, товарищи!

Народ ответил на благодарность взрывом ликования.

— Одной из основных, стоящих перед нами проблем, является избыточная централизованность власти, — продолжил Андропов. — Эта особенность позволила нашей стране победить в самой страшной в истории человечества войне. Эта особенность позволила в беспрецедентные сроки отстроить страну и обзавестись ядерным щитом, который надежно защищает достижения как нашего народа, так и наших союзников. Эта же особенность позволила провести ряд экономических преобразований, благодаря которым был побежден товарный дефицит, расцвела легкая промышленность, новый рывок получило сельское хозяйство. Безусловно, проблем в стране достаточно, и мы с товарищами продолжим работать над их устранением. Но избыточная централизация власти несет с собой и минусы. Исторический процесс с развитием технологий ускоряется, и вместе с ними возрастают требования к скорости реагирования на встающие перед нами вызовы. Объективная реальность требует от государственных структур известной степени автономности и самостоятельности в принятии решений. Наша страна однажды столкнулась с «головокружением от успехов», и это стоило нашему народу многих потерь. К счастью, сейчас «головокружение от успехов» затронуло лишь внешнеполитическую компоненту нашего государства, и я очень благодарен Комсомолу за то, что вы указали нам на этот важнейший просчет.

Площадь поаплодировала, дед продолжил:

— Сегодняшней ночью состоялось экстренное совещание Политбюро, на котором товарищ Громыко представил большой доклад о работе африканского отдела Министерства иностранных дел. Работа отдела нами была оценена в целом положительно. Разумеется, за исключением ответственной за ЦАР компоненты. По итогам совещания, по инициативе товарища Громыко, мы приняли решение снять с должности ответственных за это направление товарищей. Головокружению от успехов — бой!

Ох уж эти плохие бояре. Народ похлопал, и Андропов выкатил неожиданную для меня «бомбу»:

— А сейчас, товарищи, я вынужден вас покинуть — час назад Португальское правительство, тратившее усилия не на улучшение уровня жизни собственного населения, а на подавление национально-освободительных движений в бывших колониях, было свергнуто социалистическими силами. В стране объявлено Чрезвычайное положение, и наши будущие товарищи и союзники как никогда нуждаются в нашей внешнеполитической поддержке. Сбросившему оковы рабочему классу Португалии — ура!

Охреневший народ завис секунд на пять и пришел в восторг, сотрясая Красную площадь громогласным:

— Ура!!! Ура!!! Ура!!!

Я не понял — это что, Андропов так инфоповод перебил⁈

Глава 16

Ноябрь неторопливо вступал в свои права и грозил вот-вот обрушить на Подмосковье снегопад, поэтому мы решили собраться на последние в сезоне посиделки у пруда.

Если где-то что-то прибыло, значит где-то что-то убыло. Соцблок получил Португалию и перспективы в ближайшую пару лет «дожать» Испанию. Испанцы сделать ничего не могут — ну не вводить же в Португалию войска? Введут они — введем и мы с Италией и другими товарищами. Кому оно надо? Народ испанский (со специальными, сильно нам сочувствующими элитами конечно) только и ждет повода — немного закрути гайки, и страна полыхнет.

«Убыло» у соцблока Чили — увы, менять тамошние режимы с нормальных на какие им надо американцы не разучились. Священное право собственности Запад еще уважать не разучился, а потому наши пионерлагеря и торговые контракты на закупку фруктов, лам и прочего остались в силе — и на том спасибо. «Коренная» чилийская собственность теперь подвергнется приватизации — это в Южной Америке процесс цикличный и привычный. Остров Робинзона через посредничество ЮНЕСКО был признан демилитаризованной зоной и значимым для всей планеты заповедником — нечего над нашими пионерами истребителям вражеским летать, мешать сил перед учебным годом набираться. Громыко документ с нашей стороны подписывал — какой-то дерганый Андрей Андреевич нынче, и дело тут не в брильянтах, а в его друзьях, которые как-то многовато общаются с международными организациями, в том числе — ВОЗ. Так-то по должности положено, но глубина контактов заставляет меня задумываться — так ли все с нашим «катехоном» однозначно? Дед и он в моей реальности сделали ставку на договор с западными элитами. Деда-то я исправил, и вопросов к нему не имею, а вот Андрей Андреевич в пресловутый Бельведерский клуб вступить мог хотеть и сильнее, чем мне казалось. Будем наблюдать — авось не станет сук под собой пилить.

Оставшаяся капиталистической Европа на карте мира смотрится занятно — этакий форпост белого человека в окружении красных варваров. Именно такую повестку там и качают, ну а мы могучими демонстрациями и парадами приветствуем новых товарищей и поминаем хорошего мужика Альенде. Мне тоскливо — Чили старшие товарищи «слили» сознательно, в качестве разменной карты за еще один кусок Европы. Оправдываться передо мной дед не будет, да и я не мальчик — понимаю, насколько политика и классовая борьба грязное дело.

Хандра отлично сочеталась с оголившимися по случаю поздней осени ветвями деревьев, сереньким небом над головой и каким-то непонятным, не теплым и не холодным, не равномерным и не порывистым, ветром. Старая добрая Подмосковная осень не мешала нам сидеть на берегу пруда. Народу много — все «мои» собрались, считай — элита элит. Повод для сбора предельно диалектичный.

— Правильно, Танечка! — обнимала бывшую приемную сестру добрая бабушка Фурцева. — Пошел он, этот Лешка! Ветренный он, ненадежный!

Залетела моя Таня самым что ни на есть прискорбным образом, но все, включая ее и меня, на этот счет спокойны — совсем другой уровень жизни и обилие рядом с ней как старших подруг, так и старших товарищей позволят воспитать будущего Советского гражданина нормально, и, если все сложится удачно, даже привить ему нормальную модель семьи — у Тани ее, увы, не имелось. Порочный круг — плохая «погода в доме» имеет свойство воспроизводиться поколениями, но прервать его можно.

Подстава пришла откуда не ждали — я опасался пацанов из музыкальных проектов, но совсем упустил из виду Таниных коллег по мультипликационному цеху — Лешка, вернувшись из армии, поступил на курсы мультипликаторов и в недрах Союзмультфильма встретил Таню. Жениться не захотел — от новостей о беременности решил забить на мультипликацию и свалил на севера́, за длинным рублем, а Таня попросила этого козла не трогать. Пес с ним, мол — даже на алименты подавать не станет. Ее выбор, но я бы такого кадра на северах оставил насовсем, переодев в ватник с номерком и загнав поглубже в шахту. Пофигу — все мы тут взрослые, совершеннолетние, и ответственность за себя нести способны сами.

Покосившись на воркующего с фурцевской дочкой дядю Андрея, я вздохнул и поморщился — шашлыком пахло как положено, офигенно вкусно, но меня этот запах не радовал. Триггер на безотцовщину здесь не причем, просто сегодня — день выборов в США. Америка и некоторые люди с неразвитой чистотой понимания из других стран стоят на ушах, устраивают шествия, машут флагами и до самого оглашения итогов будут следить за этой театральной постановкой, но мы со старшими товарищами уже знаем результат — изберут Форда-младшего. Точнее, уже избрали — та самая структура средне-высокого уровня, которую называют «дип стейт». Удачи тамошним пролетариям попачкать бесполезные бюллетени и с чувством выполненного гражданского долга разойтись по домам.

Цикл моих передач, транслируемых на весь соцблок и — кусочками — за «Занавес» стал для пиндосов последней каплей. Вмешиваюсь в их священные, самый честные и справедливые на свете выборы лучшего сорта говна из двух предложенных, да! Момент для тотального запрета вообще всего ассоциированного со мной контента — включая «Одиссею-2» — отличный по совокупности факторов, и это печально. Контрактов у нас было заключено немеряно, и запрет вылился в выплату нам американскими лейблами, прокатчиками, дистрибьюторами и прочими почти половины миллиарда неустоек. Контракты-то многолетние, частично — эксклюзивные, и нарушать их очень неэтично! Не из своих добропорядочные американские коммерсы платили — Конгресс согласовал выделить им компенсации и бонусы, ибо пострадала деловая репутация. Считай — тряхнули американских налогоплательщиков. С учетом инфляции эта половина миллиарда приравнивается едва ли к трети того же миллиарда трехлетней давности. Глобальный «кидок» планеты с заменой золотого стандарта потешными бумажками в этой реальности прошел гораздо менее сказочно, и тенденция будет нарастать. Я, конечно, Советский мальчик, орудие коммунистической пропаганды высшего ранга, «антисемит», убийца — какая-то падла слила, что я лично двум террористам глотки вскрыл — и «менятель режимов», типа как в Албании, но напряглись вообще все. Принцип «а если нас так?» работает медленно, но неумолимо.

Япошки заокеанским партнерам в этом стремлении подмахивать не стали, а неприметные, работающие на япошек гайдзины днюют и ночуют во Внешторге, заключая сотни новых контрактов — даже представить боюсь, какого размера контрабандные потоки с острова хлынут в США. Американцы, конечно, будут особо наглых отлавливать, давить бульдозерами пластинки и приставки, но глобально делать ничего не станут — Японцев в нашу сферу влияния целиком отпустить они себе позволить не могут, потому что тогда в том регионе у них останется одна бедная Южная Корея и Израиль, в котором благодаря проигранной «войне на истощение» пылающие реваншизмом власти в очередной раз нарастили «военный налог». Гегемон им помогает, но его возможности благодаря отвалившемся кускам капиталистического контура, внутренним проблемам и не собирающейся останавливаться инфляции ограничены, приходится полагаться на внутренние, не шибко-то богатые ресурсы. Турбопатриоты, понятное дело, потерпят, а вот менее радикально настроенные граждане потихоньку сваливают с Земли Обетованной туда, где жить полегче.

Короче — японцы офигенно качественно устроились на двух стульях, и их «экономическое чудо» от этого стало еще чудеснее. У них потешные выборы тоже есть, и уже пару лет большинство в Парламенте представляют социалисты — этого достаточно, чтобы мы взяли их в «Пояс-путь» и социалистически настроенные япошки не митинговали. Фамилии у стоящих за спинами лидеров правящих социалистов те же, что и у «либеральных демократов» — Сумитомо, Мицубиси, Мицуи и иже с ними. Пофигу — каждая страна имеет право жить приятным для нее укладом, если не мешает нам строить мировой социализм с широким набором условностей. Максимализм — это плохо, гибче нужно быть, и геополитические акторы к тебе потянутся.

Встав со складного стульчика из-за не менее складного стола, улыбнулся кидающим камушки в воду под присмотром бабушки Эммы и папы Толи сыну и младшим родственникам — Аленка, как старшая, уже освоила «блинчики», а остальным и так весело — и пошел в направлении мангала, которым заведуют сразу пятеро: дед Паша, товарищи Щелоков и Цвигун и министр обороны Устинов, компанию которым составлял не совсем сочетающийся Хиль — на правах большого семейного друга присутствует.

По пути заставил себя признать очевидное: пиндосы с первичным шоком от настолько мощного обострения холодной войны оправились и стали работать качественнее. Запрет меня удачен именно потому, что размазался в обилии инфоповодов. Выборы — главный из них. Второй — переворот в Чили. Третий — и тут мне остается только грустно повздыхать на самого себя — это волна материалов по SCP. Кропотливо сочиняемые, снимаемые и вбрасываемые материалы так плохо просачивались в западное инфополе потому, что тамошние спецслужбы их придерживали как раз для подобного случая и выкатили сразу валом. Конспирологи воют от восторга, народ, как и положено, боится и начищает дарованное им Второй поправкой оружие — отстреливать Слендерменов — контентщики всех мастей засели за средства производства, надеясь оседлать тренд, в Конгрессе разразились заскриптованные баталии, в которых часто звучит зловещая «Зона 51», которая, понятное дело, источником «утечек» и стала. В моей реальности американцы как-то собрали толпу на «штурм» этой зоны, но им хватило благоразумия не лезть на пулеметы. Надеюсь, в этой до такого не дойдет — расшатанное и озлобленное общество этих времен «штурмануть» как надо гораздо способнее, чем сытое и собравшееся чисто повеселиться из времен моих. Крови будет много — церемониться не станет никто, а я такого не хотел.

Если абстрагироваться и подумать рационально, может показаться, что нам оно на пользу — смотрите, злые капиталисты снова стреляют по «мирняку», но те, кто нынче рулит американской «информационкой» такой вариант не учесть не могли, а значит, если «штурм» состоится, вывернут эту ситуацию в свою пользу. Так-то удобно — даже если улик никаких, приписать SCP мне лично и Союзу в целом очень легко, чтобы потом делать важную рожу и приговаривать: «вот поэтому мы Ткачева и запретили».

Хреново, короче, но исторический процесс, что бы там кому не казалось, диктуется совершенно объективными экономическими причинами. Две трети мира — за нас, и мы дружно процветаем. Процветаем неравномерно, но неотвратимо — мы же только начали, а эффект уже вон какой сказочный!

— Чего нос повесил, комбинатор? — жизнерадостно подмигнул мне дед Паша. — Переродился в буржуя, кошелек оскудевший оплакиваешь?

Фигня — долларов этим самым жуй, и они не особо-то нужны, но зачем душнить?

— Планировал через пару лет сбежать, мне нелегал американский виллу в Калифорнии, «Роллс-Ройс» позолоченный с чехлами из шкуры леопарда и гарем жопастых негритянок обещал, — скорбно вздохнул я.

Мужики хохотнули, и товарищ Щелоков поделился наблюдением:

— Вот она разница поколений — раньше мальчишам-плохишам печенья с вареньем хватало, а теперь вон какие запросы.

Посмеялись. Немного отлегло — я же изначально знал, что вечно доминировать в инфополе не получится, и запрет был вопросом времени. Актуальное поколение школьного и студенческого возраста уже всё, распробовало и до конца своих дней будет ассоциировать свои «золотые годы» с Советской продукцией. Можно надеяться, что некоторые из этих ребят, как я и просил, полезут наверх по социальной лестнице и не разменяют веру в светлое будущее всего человечества на личный достаток. Отказываться от последнего же и не нужно — просто немного помоги мне помочь тем, кому повезло меньше.

— Пакуй чемодан, Сережка, — добавил конструктива Устинов. — В Севастополь поедешь, лекцию читать о важности соблюдения Устава в момент торпедной атаки условных врагов.

Поржали — какая там лекция? Обычный концерт — из них моя «альтернативная служба» процентов на восемьдесят состоять будет.

Козырнув, я добавил веселья, вернувшись к прежней теме:

— С другой стороны — здесь я в генсеки выбьюсь, а президентом США стать не светит,

— Коля, ты в министры в его годы метил? — кивнул Щелокову на меня Цвигун.

— У нас попроще было, — улыбнулся Щелоков. — Щей горячих поел и неделю доволен.

Ох уж эти деды. Пойду к другим — вон на бережку Андропов с Шелепеным о чем-то треплются, глядя на поплавки. Подходим со стороны зрячего глаза деда Юры — он не обидится, но так правильнее.

— Про молодость вспоминают? — кивнул в сторону мангала генсек.

— Как обычно, — подтвердил я, усевшись на корточки. — А вы чего?

— Катя устала, — поведал Андропов. — На пенсию просится, второй внук на подходе. Сердце у нее ноет, а должность сам знаешь какая.

— Александра Николаевича назначим? — догадался я.

— А чего это во множественном числе? — иронично прищурился дед.

Я ответил наглой улыбкой.

— Куда мне Комсомол, — вклинился Шелепин. — Ты же сам говорил — пердовой отряд, мол, молодежный. Варданян пускай отдувается — ты мне покоя точно не дашь.

— Не дам, — признал я его правоту.

— У Александра Николаевича много друзей в Азии еще со старых времен осталось, — обосновал значимость Андропов.

— Это хорошо, — одобрил я.

Друзья — это не панацея, а приятный бонус, но лучше их иметь, чем не иметь. Восток дело тонкое — это на Западе личные связи наводить бесполезно, там кроме имперского сапога в жопе ничего не понимают, и вся дискуссия основана исключительно на том, что сапог должен быть подороже и помоднее.

— Я тогда замом Варданяновским самоназначусь — нафиг мне базовая должность в ЦК? — подсуетился я.

А кто против-то?

— Назначайся, — одобрил деда Юра.

— Может отречение в мою пользу напишешь? — решил я ковать, пока горячо.

— Смешно, — без тени улыбки кивнул Андропов. — Казус интереснейший — придется буржуям с тебя статус персоны нон-грата снимать.

А как иначе на бесполезные, но обязанные проводиться международные саммиты ездить? Экологию же нужно обсуждать — ух она важная, и, когда политический момент не способствует нормальным договоренностям — а сейчас именно такой — приходится подписывать многостраничные бумажки, например, о заботе о популяции полярных сов. Тоже дело так-то — природа полезная, и уродовать ее без объективной необходимости не следует: в бюджет на следующий год пара лишних лярдов под борьбу с выбросами и сбросами всякого вредного заложена. Можем себе позволить, как говорится.

— Но такого юридического механизма как «отречение в пользу внука» в нашей стране, как тебе известно, не существует, — без нужды обломал меня дед.

Мне оно и не надо на самом деле — куда торопиться? — просто дежурная шутка.

— Мы же правовое государство, — не без иронии покивал я.

У законов есть не только буква, но и дух — он у нас, как и положено, социалистический.

— Не клюет, — вздохнул Шелепин.

— Выловили всё, — развел я руками. — Бездонный в финансовом плане пруд получился — мальков выписываем, они подрастают, и за неделю эти воды снова становятся безжизненными.

Большая она, «Потемкинская деревня». Даже не верится, что раньше здесь было три убыточных колхоза! То, что началось как «Административный кластер» ныне представляет собой образцово-показательный городок с развитой инфраструктурой, сферой услуг, титаническим «промышленным кластером» и населением в сто восемьдесят с небольшим тысяч постоянных жителей. Трудовые мигранты здесь нынче только стажировку, практику и прочее обучение проходят — предприятия-то передовые, и могут себе позволить высасывать из учебных заведений самых толковых учеников. Окружает нас постоянно увеличивающаяся «субурбия» — аграрная компонента «Потемкина» стабильно прирастает, а вместе с ней прирастает совхозное население.

Поднявшись на ноги, я с удовольствием потянулся — хрен с ним, с Западом, пусть че хочет делает, а я продолжу масштабировать «потемкинскую деревню здорового человека» до самого конца — вплоть до космических колоний!

Глава 17

Релиз «Одиссеи-2» и видеомагнитофонов прошел как ожидалось — пущенные в розницу половина миллиона приставок, весь запас картриджей под них и почти миллион «видаков» с одиннадцатью доступными на кассетах фильмами в таком же количестве смели с полок в первые же часы. Библиотека доступного в первый день продаж кино вышла примечательная — из одиннадцати фильмов к четырем руку приложил лично я: китайский «Герой», корейский «Хон Гиль Дон», русско-японский «Сусанин» режиссера Куросавы и первые «Звездные войны». Очень нескромно, конечно, но три первые имеют политическую значимость, а отсутствие четвертого в «стартовой линейке» не простило бы благодарное человечество. Западная часть соцблока тоже не обделена: Италию представил конечно же Феллини, ГДР — легендарный «Чингачгук — Большой Змей», Чехию — кино про Швейка. Польша закатала на кассеты четыре первых эпизода сериала «Четыре танкиста и собака», став таким образом первой страной, решившей торговать сериалом — теперь придется отдать им кусочек завода в личное многолетнее пользование, чтобы люди смогли собрать все серии. Все не как у людей, блин! Венгрия удостоила стартовую линейку фильмом «Отец», новичок-Португалия — «Зеленые годы», а Югославия порадовала мирового кинолюбителя комедией «Баконя фра-Брне».

Отряды дружинников и усиленные наряды милиции с привлечением солдатиков позволили не омрачать этот радостный для всей социалистической молодежи день давками и драками. Такое же, как и отправленное в розницу, количество новинок ушло в ДК, армейские части (актуально для видаков) и развернутые мной через прокси видеосалоны и «игровухи». Заводы уже давно вкалывали без перерывов и выходных, но в Новый год, увы, многие расстроятся — быстро насытить рынок физически невозможно. К запуску третьей версии приставки подготовимся лучше. Релиз в капстранах проводили япошки и «неправильные» немцы, у них там свои производства, и я не без злорадства валил на ФРГшных политиков совершенно никчемный тираж новинок — что ж вы в успех не верили? Хорошо, что американцы контракты сами обрубили, иначе нашим друзьям-социалистам досталось бы меньше. Новенький заводик в высокотехнологичной (без иронии) стране Югославии уже строится, еще два — в Корее и Китае, в рамках накачки этих ценнейших союзников теми же высокими технологиями. В микроэлектронику должны уметь все!

Остаток ноября и весь декабрь мы с коллегами по Комсомолу занимались одной из самых интересных вещей на свете — подготовкой к Новому году. Хлопоты архиприятные — развернуть абонентские ящики «Деда Мороза», согласовать сотни тысяч новогодних ёлок по всей стране, заготовить подарки для коллег, родных и близких (последнее к Комсомолу отношения не имеет, но тоже хлопотно и приятно) — и у меня почти получилось выбросить из головы памятное выступление американского президента Форда-младшего.

— Дезинформация и пропаганда — главное оружие коммунистов! — со свойственной «риал политикс» этих времен каменной рожей и грозным тоном вещал он на фоне американского флага, солидно нависая над кафедрой. — Сегодня весть свободный мир увидел истинное его лицо. Вчера я был вынужден отдать приказ о силовом разгоне советских марионеток, попытавшихся прорваться на территорию армейской базы «Зона 51». Пятеро молодых парней, настоящих патриотов, честно выполнявших свой воинский долг до самого конца, погибли от рук коммунистов.

Потерь среди «штурмующих» базу студентов, которым очень хотелось отыскать в ее катакомбах инопланетян и SCP, он конечно же не озвучил. Не писали о них и в газетах — кого заботит судьба «коммуняк»? А я цифру знаю — почти четыре сотни раненых, восемьдесят три погибших и почти две тысячи сидят по тюрьмам в ожидании суда, который надолго отправит их за решетку. Я справедлив — вооруженное нападение на режимный объект в любой стране не проходит безнаказанным. Вины не чувствую — не подсунь я пиндосам удобный повод для провокации (а такие толпы людей без участия кураторов даже в эпоху интернета собрать было сложно), они создали бы его сами.

— Слишком долго свободный мир заигрывал с коммунистами, пытаясь наладить с ними мирное сосуществование, — продолжил Форд. — Я не имею права винить своих предшественников — эти парни просто стремились к миру, позабыв, что Красная угроза — главный вызов свободе и демократии в истории человечества! Коммунисты хотят отнять у нас все завоевания Отцов-Основателей. Коммунисты мечтают превратить весь мир в один огромный Гулаг. Их идея столь же уродлива, как лицо безумного диктатора Андропова — КГБшника и убийцы.

От таких слов в эти времена высшие должностные лица даже очень враждебных государств предпочитают воздерживаться. Предпочитали до недавнего времени, но теперь смысла прятаться за любезными улыбочками нет — капитализм проигрывает, а загнанная в угол крыса гораздо опаснее. Что ж, нам не привыкать жить в тени ядерного взрыва и ожидании войны с агрессивным блоком НАТО: с Западом невозможно договориться, и любая «разрядка», даже подкрепленная добровольным демонтажем собственной страны и кастрацией ВПК, все равно закончится обострением — тамошние деятели живут и работают по принципу «горе побежденным».

— Андропов не гнушается ничем. Даже собственного внука он превратил в оружие.

Неправильно: это я превратил деда в оружие.

— Сегодня конгрессом по моей инициативе единогласно был принят пакет документов под общим названием «Закон 30 ноября», — перешел Форд к конкретике. — Это — непростое решение, и я благодарен членам конгресса за решимость в столь трудный для Америки и свободного мира час. Это — непопулярное решение, но каждый свободный человек планеты прекрасно понимает, какую опасность несет Красная угроза.

На этом речуга закончилась. «Закон 30 ноября», несмотря на обилие в нем пунктов, в сущности прост — теперь американские спецслужбы не обязаны спрашивать вообще никого, чтобы устанавливать прослушки, слежку и прочее. Как в тридцатых, да — тут ничего нового. Ужесточаются наказания за участия в массовых шествиях — вплоть до смертной казни для организаторов или объявленных такими. С участниками «коммунистического подполья» теперь не церемонятся совсем — вместо препонов в строительстве карьеры, исправительных работ и отчислений из колледжей только реальные сроки с «минималочкой» в восемь лет. Свобода слова — даже номинальная — теперь неактуальна: имеющийся в распоряжении пиндосов механизм «военной цензуры» отныне распространяется на все сферы жизни, бессрочно и неограниченно: это подкреплено статусом «военного положения», в котором США теперь находится перманентно. Короче — гаечки закрутили намертво, укрепив их сварными швами. Силовики всех мастей получили беспрецедентные возможности, любая попытка пискнуть что-то против «генеральной линии» обречена на максимально жестокую показательную порку.

Американское посольство в Москве ныне обезлюдело — остался только поверенный в делах. Верно это и для нашего посольства в Вашингтоне. Посольства США в других социалистических странах напротив прибавили в сотрудниках — кому-то же надо вести шпионскую и прочую вредную для нас деятельность? Здесь тоже зеркально — наши посольства в странах капиталистических соразмерно увеличились. «Гонка вооружений» ракетами и танками же не ограничивается — на менее заметном фронте все точно так же.

Передачу с разбором речи Форда и моими комментариями по поводу SCP я записывал с тяжелым сердцем — врать не стал, честно признавшись, что не ожидал, что дойдет до такого — просто проверял на прочность иностранные СМИ. Очень надеюсь, что мои слова о «повод мог быть любым, SCP просто подвернулось под руку» будут товарищами восприняты правильно, а не в качестве жалкого оправдания.

Под конец декабря случился натуральный удар под дых — личный друг и ассистент товарища Громыко Аркадий Николаевич Шевченко сбежал из страны, и охотно ходил по передачам, рассказывая о том, что, мол, лично курировал кампанию по «вбросу» SCP, сдабривая эти рассказы подробностями «кровавого карьерного пути Андропова». Товарищ Громыко, понятное дело, о планах своего ассистента и доброго друга был «ни сном, ни духом», но я же предупреждал, а Андрея Андреевича угораздило заслать его в ООН в составе нашей делегации. Дедушку это все сильно расстроило, и усидел на своей должности товарищ Громыко только потому, что заменить его покуда некем. Будем надеяться на более вдумчивый отбор ближнего круга общения, а гражданин Шевченко скоро отправится туда, где ему и место — на два метра под землю. Не станут же его вечно охранять на высшем уровне — как только сдоят нужную инфу и выжмут медийную пользу, отправят жить куда-нибудь в Небраску, где наши товарищи его и удавят. Идиот — на ровном месте «ва-банк» пошел, и сам прекрасно понимая, что проигрыш неминуем. Что ж, у людей такое случается.

Огромное подспорье Громыко оказала почти незаметная на общем фоне, но критически важная дипломатическая победа — страны Персидского залива, главного нефтехранилища планеты, не подписали пятидесятилетнее соглашение с пиндосами, согласно которому их нефть обязана продаваться исключительно за доллары. «Нефтедоллар» в этой реальности таким образом не зародился, и печатный станок США таким образом не будет держать в заложниках весь мир, обеспечивая одряхлевшему гегемону бесплатные деньги на десятилетия вперед.

Негативные инфоповоды Новый год похоронил сам собой. Необычный момент — перед традиционным выступлением Политбюро во главе с Андроповым граждан Соцблока поздравили успешно добравшиеся до Северного полюса комсомольцы, занявшие видео прямо оттуда, на фоне воткнутого в самую «макушку» планеты кумача.

Так и закончился очень диалектичный 1972 год, и проводить его лично мне хотелось как можно скорее. Иллюзий нет — внешнеполитически следующие годы будут не лучше, но моей голове все равно будет полегче –замечательный мозг все-таки вполне человеческий, и психологические искажения у меня такие же, как у всех.

* * *

К осени 1973 года стало понятно, что облик мира худо-бедно устаканился, и статус-кво в целом устраивает обе стороны конфликта. Всю зиму и часть весны в Америке заливали газом, били дубинками и иногда даже расстреливали массовые выступления недовольных закручиванием гаек людей. Особенно старались негры, под шумок устраивая «лутинги». Кнут помог, но достался им и пряник — увеличили пособия по безработице, добавили талонов на питание, ввели квоты по обязательному приему негров в нормальные колледжи. Доллар стабилизировался, рабочему классу и фермерам нарастили зарплаты и дотации, профсоюзы замирили недовольных. Гегемон на то и гегемон, чтобы уметь решать внутренние проблемы, и очевидное придется признать — острую фазу кризиса Америка преодолела, и теперь постепенно заборет его совсем — лет на десять-пятнадцать, потому что капитализм без кризисов работать не умеет. В Европе все относительно нормально — от избыточного давления на нее пиндосы воздерживаются, потому что НАТО держится на последнем издыхании. Приходится отваливать «оплоту белого человека» бабла, и это сделает следующий кризис еще страшнее. Наша задача, таким образом, как следует к нему подготовиться, а пока можно спокойно укрепляться на завоеванных территориях, отлаживать логистические цепочки, непреклонно наращивать уровень жизни населения и «проксивоевать» с капиталистами в традиционно для этого предназначенных регионах.

Мне в этом сценарии места по сути не осталось — в упомянутые регионы меня отпускать настолько опасно, что все предыдущие «загранки» меркнут. Да я и сам не рвусь — результаты поездок многообещающими не выглядят, и полезнее для меня будет работать в Комсомоле, воспитывать сына и братьев-сестер, отбывать «альтернативную службу» и снимать второй эпизод «Звездных войн» — всем этим я занимался до самого лета, успешно закончив монтаж к первому числу августа, отправив фильм в кинотеатры с опережением графика. Месячный прокат принес совершенно чудовищные деньги, часть которых — франки и западнонемецкие марки — и тратить-то не на что, поэтому положенный «Фонду» процент целиком был отправлен на субсидирование турпутевок для школьников. Пускай ребята на памятники архитектуры посмотрят, культурно обогатятся.

К этому времени окончательно закончилось строительство БАМа, а я на пару недель откомандировался в Хрущевск, где с опережением графика запустили первый энергоблок атомной станции. Городу эта энергия пока не нужна, поэтому к электростанции очень так органично подвели ЛЭП, которая берет начало здесь, а заканчивается в бурно развивающемся городе Хасане — бывший поселок благодаря усиленной дружбе с Лучшей Кореей ныне является личным баронством моего друга Юры, который проецирует на Хасан мои Хрущевские наработки. На запуск энергоблока он прибыл лично, и мы торжественно нажали символическую, нифига ничего не запускающую, кнопку. Со временем запустятся остальные энергоблоки, закрыв изрядную долю энергетических потребностей северной части не менее Северной Кореи — для того и строилось на самом деле, Хрущевску с окрестностями достаточно мощностей половинки энергоблока. Ну и плутоний давать конечно же — космическая программа скушает всё, и у нас в освоении дальнего и ближнего космоса конкурентов почти и нет — Американцы все свои свернули для экономии, оставив только скучные околоземные спутники военного и гражданского назначения.

Венерианская программа не без торжественности вышла на финишную прямую в конце сентября, когда аппарат «Венера-8», запуск которого в этой реальности произошел гораздо позже, благополучно приземлился и передавал на Землю данные на протяжении трех часов и семи минут. Дал он столько, что перебрасывать «венерианцев» на другие, более перспективные направления можно со всем почетом: приземлившийся на дневной стороне планеты аппарат измерил все, что было нужно, передал данные об анализе грунта, цветные панорамные фотографии и записи звуков с поверхности. Все это замечательные данные были сразу же интегрированы в большой, высокобюджетный и очень красивый трехчасовой документальный фильм, на который позарились даже американцы — высокая наука все же, а там нашлось достаточно здравомыслящих людей, которые продавили разрешение его показать. Пока американцам есть чем «бить» — запущенные в более спокойные времена аппараты же свое дело делают, а наш первый дальнекосмический спутник все еще проходит обкатку, обещая получиться очень «вкусным» — электронная начинка у него реально прорывная.

Финальным аккордом венерианской программы станет запуск Венер-9 и 10, которым уготована участь стать искусственными спутниками планеты — время гарантированной работы три месяца, оптимистичный прогноз — полтора года. Основная задача — передача радиолокационных изображений. Посветившим Венере всю сознательную научную карьеру товарищам грустно, но все признают очевидное: в обозримом будущем терраформировать Венеру мы не можем, вся доступная на нынешнем технологическом уровне польза извлечена, и тратить ресурсы — главный из которых бесценные человеко-часы умнейших людей страны — на это направление нерационально.

В «мою» программу уйдет хорошо если процентов десять кадров и мощностей. Еще столько же отправится в Китай — прокачивать тамошних коллег, которые, с нашей помощью, займутся Лунной программой. Пилотируемые полеты пока не предусмотрены — незачем — и упор будут делать на универсальные, которые пригодятся на других направлениях, разработки вроде удаленно управляемых луноходов. Остальных поглотит программа Марсианская — ее было решено интенсифицировать и масштабировать изо всех сил. Дедушка Юра мечтает дожить пусть и не до яблоневых садов на Красной планете, но хотя бы до высадки на нее землянина. Вот такие у «кровавого диктатора с уродливым как коммунистические идеи лицом» запросы! А у вас, светоч свободы и демократии мистер Форд?

Глава 18

Наступившее лето 1974 года обещало стать легендарным. Встречал я его в своей Потемкинской студии — недавно в элитную часть поселка заселился новый жилец, и сегодня мы записываем с ним интервью.

— Здравствуйте, уважаемые телезрители! Сегодня у нас очень необычный гость — ни много ни мало, первый Советский миллиардер, Василий Иванович Гаврилин.

Под отбивочку и аплодисменты массовки в виде случайно выбранных совхозников — с прошлого года снимаем с живой публикой, типа ток-шоу — в студию вошел одетый в «Большевичку» бородатый, удивительно рыжий мужик лет сорока пяти в очках в импортной оправе и отечественных тупоносых ботинках. Поздоровались, уселись:

— Скромненько для миллиардера выглядите, Василий Иванович, — заметил я.

— Костюм из золота с брильянтовыми пуговицами дома оставил — больно тяжелый, — развел он руками.

Посмеялись.

— Расскажете нам о том, как у вас получилось наколотить миллиард рублей при принятом в нашей стране, особо социально ответственном подходе к частному предпринимательству? Для наших зрителей на всякий случай уточню — у государства к Василию Ивановичу никаких вопросов нет, и наш гость является совершенно честным человеком, а созданный им кооператив не первый год значится в списке «образцово-показательных».

— Никакого криминала, товарищи, — подтвердил Василий Иванович. — Я раньше в колхозе на границе с Монголией жил. Когда кооперацию разрешили, у меня получилось с тамошними пастухами договориться о поставке шкур. Из них мы шили дубленки, сумочки, обувь — ныне, с заслуженной гордостью об этом говорю, кооператив «Три шкуры» самый большой из всех, кто этим промышляет. Миллионы товарищей в наших дубленках ходит. Но на одном этом миллиарда, прямо скажу, честно не заработаешь, поэтому начали мы ассортимент расширять, освоили синтетику, потом — питомники соболиные завели, шубы с шапками шить начали…

Дождавшись окончания монолога, я покивал и поспрашивал о семье — с ней все хорошо, жена главбухом в кооперативе трудится, старшие сыновья филиалами рулят, младшая дочь идет на школьную золотую медаль — о досуге: его почти нет, раз в полгода на рыбалку выбрался — уже считай удача.

— Непросто, получается, миллиард дался, — сделал я вывод.

— Непросто, — подтвердил Василий Иванович. — Но это ладно — не тунеядец же, многие товарищи и побольше меня вкалывают, а выхлопа у них меньше.

— Нет в мире совершенства, но это не повод к нему не стремиться, — развел я руками.

— Так, — солидно кивнул гость. — Я не жалуюсь, но больнее всего то, что друзей всех растерял — большие деньги давят, и на рыбалку нынче только с партнерами деловыми езжу. Мог мужиков пристроить, да только какая дружба если один — начальник, а второй — работник наемный?

— Печально, — признал я.

— Очень, — вздохнул Василий Иванович и взбодрился. — Ну да чего уж теперь — с годами друзей у многих меньше становится, и без всяких миллиардов — просто пути расходятся.

— Так, — согласился я и с этим. — С вашего позволения, озвучу вопрос, который, я уверен, возник у многих наших зрителей. Личные средства — это, разумеется, личные средства, которыми человек волен распоряжаться по своему усмотрению…

— «Как так получилось, Вася, что другие кооператоры личные средства на украшение городов, детские дома, туристические путевки для школьников, покупку спортивного инвентаря и прочее полезное для всех тратят, а ты как Кощей над рублями чахнешь», — иронично перебил миллиардер.

Массовка заржала, я с улыбкой развел руками — именно так.

— Не жадность это, товарищи, а амбиции, — заявил Василий Иванович. — Очень мне хотелось в историю первым Советским миллиардером войти — с собой-то не заберешь, а ни мне, ни семье ничего уже и не нужно. Теперь деньги копить толку нет, поэтому половину миллиарда своего на премии сотрудникам «Трех шкур» пущу — у них, чтобы меня эксплуататором те самые шкуры с работников дерущим не считали, зарплаты очень хорошие, кстати — а вторую половину государству отдам, пусть тратит на свое усмотрение: сверху-то виднее, где у нас узкие места есть.

Народ одобрительно похлопал таким хорошим планам.

— В здоровых амбициях нет ничего плохого, — не стал я осуждать. — Желаю вам дальнейших успехов на ниве кооперации, Василий Иванович. Спасибо, что пришли.

— Спасибо, что пригласил, — улыбнулся он.

Я улыбнулся камере «крупного плана»:

— Вот такие у нас миллиардеры, товарищи. До новых встреч!

Попрощавшись с гостем и массовкой, я покинул студию и вдохнул чистый, прохладный, пахнущий озоном воздух — всю ночь поливавший Потемкин дождик кончился полчаса назад, и через прорехи в потерявших силу тучах малую Родину согревали яркие солнечные лучи. Улыбнувшись раскинувшейся над засеянными полями радуге — красиво! — я уселся в машину, и дядя Семен — мою охрану дед мне после «демарша» конечно же вернул — повез нас к трассе на Москву.

Сразу за выездом из Потёмкина, на полянке, был обнаружен сидящий на куске брезента свиновод Аркадий Викторович. Между его колен, на спинке, лежала старенькая вьетнамская свинка Варвара, любимица нашего доктора наук и всего Потемкина по совместительству. Интересно.

Посмотрев на часы, я попросил дядю Семена — «дядями» я их называю чисто по привычке, сам уже лоб здоровенный и более чем взрослый — остановиться и пошел к ученому по мокрой траве, стремительно намокая кроссовками и носками.

— А, Сережка, — увидел меня Аркадий Викторович и поделился горем. — Болеет моя старушка, — погладил тихо хрюкнувшую свинку по боку. — Помрет на днях.

— Здравствуйте, — поздоровался я, опустившись рядом на корточки и честно признавшись. — Очень жаль.

— Очень, — подтвердил ученый. — Умница моя, — с грустной улыбкой почесал любимицу по животу. — Как я без нее буду-то?

На такие вопросы ответ не требуется, поэтому я ограничился сочувственным вздохом.

— На небо вот привел ее посмотреть в последний раз, — поделился целью своего нахождения на полянке Аркадий Викторович. — Свинки же сами не могут — у них шея… — всхлипнув, ученый замолчал и вытер выступившие слезы клетчатым платочком.

Трогательно.

— Ты иди, Сережка, — продолжил ученый. — Торопишься поди, а я тут нюни распустил. На похороны приходи, главное — Варваре будет приятно. И Виталинку возьми с сыном — он хоть и мал еще, но весь в мамку: Варварку сильно любит.

— Обязательно придем, Аркадий Викторович, — пообещал я.

Всем «Потемкиным» придем.

Вернувшись в машину, поделился полученной инфой с дядей Семеном. КГБшник смеяться не стал — Аркадия Викторовича уважают все, и такой серьезный подход к прощанию с питомицей вызвал только сочувственный вздох с нотками белой зависти — когда человек настолько погружен в свое любимое дело, за него можно исключительно радоваться.

Остаток пути я думал про Екатерину Алексеевну Фурцеву — в седой, гуляющей по поселку в цветастом платочке, стареньких кедах, длинных юбках и чуть ли не саморучно пошитых кофтах пенсионерке всесоюзного значения бывшего второго человека в государстве и не узнать: самая что ни на есть каноничная «баба Катя». Очень радуется, когда местные пионеры приходят наколоть ей дров — на баню, дом-то нормальным отоплением оснащен, как и все прочие дома Потёмкина. Так-то не обязательно — ее «Девятка» охраняет, как носительницу страшных государственных тайн, но она специально КГБшникам запрещает по хозяйству помогать. Внуков нянчит, к нам в гости чаи гонять ходит, гуляет с лыжными палочками по лесу — словом, наслаждается заслуженной пенсией по полной программе и умирать, к огромной моей радости, не собирается. Дай ей бог здоровья — бабу Катю мы все очень любим.

Самолет доставил меня на Байконур. Звезды и планеты, что называется, «сошлись», даровав первому нашему дальнекосмическому аппарату — к Юпитеру отправится, спутники исследовать — благоприятную траекторию. Степная жара и суховей приняли меня в не очень-то приятные объятия у трапа, заставив покрыться потом и моментально вылечив зародившиеся за перелет в мокрых кроссовках симптомы простуды. Печально вздохнув — никакого больничного тебе, Сережа! — я хохотнул и сбежал на летное поле, погрузившись в кортеж. Никаких приветственных церемоний — все важные шишки уже на Байконуре, пьют валидол и очень стараются не мешать ученым совершать последние приготовления.

Домчав до места назначения, я попал в цепкие лапы гримеров — меня умыли, причесали и не стали гримировать — капельки пота на лице в связи с таким важным событием более чем уместны. Впервые в истории Советского телевидения запуск аппарата состоится в реально прямом эфире, а не его имитации. Случится печальная внештатная ситуация (тьфу-тьфу-тьфу) ну и пес с ней — космос штука сложная, и мы спокойно со всей страной поплачем над неудачей.

Трансляцию будем вести из ЦУПа, начав прямо с порога:

— Доброго времени суток, товарищи! Сегодня без преувеличения исторический день! Сегодня мы отправим в безумно далекое и архиважное путешествие первый для нашей страны космический аппарат для исследования дальнего космоса, получивший гордое название «Гагарин-1». Юрия Алексеевича давно нет с нами, но проторенная им тропа не зарастает! С каждым днем становятся увереннее космические шаги человечества! Каждый шаг приближает нас к давней мечте человечества — к освоению космического пространства! Там, как известно, капиталисты портить нам жизнь не смогут.

Дав зрителям возможность посмеяться над классической шуткой, мы с оператором подвалили к отражающему очками огни пультов и экраны терминалов космическому академику. Остальных сидящих в ЦУПе товарищей видно только со спины, потому что они очень секретные.

— С огромной гордостью представляю вам жутко секретного до сегодняшнего дня космического академика Егора Львовича Дерябина, главу конструкторского бюро «Ученики Циолковского». Именно благодаря умнейшим сотрудникам этого бюро человечество смогло обзавестись по-настоящему прорывным аппаратом, коим является «Гагарин-1». Егор Львович, здравствуйте.

Поручкались, и академик заметил:

— Названия, тем более такого гордого, у нашего бюро нет, уважаемые товарищи — учениками Циолковского, прямо или опосредованно, являются все труженики космической сферы планеты, и, так сказать, приватизировать его наше бюро не может.

— Это чтобы запутать врагов, — сманеврировал я.

— Безусловно, — благожелательно покивал академик.

— Егор Львович, пожалуйста, расскажите нашим уважаемым зрителям об аппарате, — попросил я.

Академик даровал благодарному человечеству двадцать минут объяснений «на пальцах», из которых все, кто интеллектуально ниже докторов физико-математических или хотя бы инженерно-прикладных наук поняли только то, что «Гагарин-1» офигенно высокотехнологичный. Большего нам по сути и не надо!

— Ух! — встрепенулся я. — Интеллектуальная мощь отечественной космонавтики поистине поражает! Могу я попросить вас рассказать о программе, которую будет выполнять этот удивительный аппарат?

Егор Львович поговорил еще двадцать минут — это понять было намного проще.

— Пятиминутная готовность! — предупредил из-за кадра мужик в генеральских погонах.

Обычный казахстанский колхозник из местного театрального кружка — специально загримировали, в рамках дезинформации стратегического противника. Смешно.

— Уходим и не мешаем, товарищи! — заявил я камере, и мы переместились в уголок. Приглушив голос, я принялся сворачивать «подводку». — Над аппаратом работали не только Советские ученые. «Гагарин-1» стал совместным детищем всех социалистических стран планеты. Сложность разработки полностью соразмерна сложности производства, и к воплощению идеи в материю приложили руки десятки миллионов рабочих на десятках тысяч предприятий по всему социалистическому блоку. Многие — невольно, потому что враг не дремлет, и секретность разработки обеспечивалась на привычном для нас, высокопрофессиональном уровне. Возможно, именно вашими руками выточенные, отлитые, сваренные и изготовленные другими способами компоненты сегодня начнут многолетний путь к Юпитеру, — дал зрителям-пролетариям почувствовать причастность к такому большому делу. — Временно прощаюсь с вами, товарищи.

Картинку переключили на установленные на направленные на ракету камеры, а я опустился на стул, отдав микрофон специализирующемуся на ведении обратного отсчета и комментариях запуска космических штук члену съемочной группы. В ЦУПе экран с трансляцией запуска конечно же тоже присутствует, и я не без легкого мандража принялся наблюдать за пускающей дымы ракетой.

Кажется, или дыма больше, чем при других запусках? А вот там такое мелкое что? Пылинка на камере, или натурально дырка в топливном баке? Не, бред — носитель с дыркой на пусковую площадку не поставят, это же прямая диверсия! Но дым все же подозрительный, ракета-носитель то та же самая. На мое плечо опустилась рука, и я с позорным писком подскочил от неожиданности. Хохотнув, подкравшийся Егор Львович спросил:

— Ты чего нервный такой?

— Дым непривычный, — признался я.

— Обычный, — отмахнулся Егор Львович и опустился на соседний стул. — Ловко у тебя в микрофон тараторить получается.

— Опыт большой, — поскромничал я.

— Я сам-то телевизор не смотрю, — признался академик. — Времени на него совсем нет.

— Жалеете?

— О чем? — хмыкнул он. — Любимым делом всю жизнь занимаюсь, да каким! — улыбнувшись, поделился. — На «Звездные войны» тут правнуки вытащили — ох и наврал ты там! Будто и не учил я тебя ничему.

— У сказок свои законы, — улыбнулся я в ответ.

Не на что обижаться — жанр такой, фантастика.

— Десять! — начался обратный отсчет.

Я затаил дыхание, космический академик прикрыл глаза и зашевелил губами. Бывалый чтец по ним в виде меня с изумлением считал слова молитвы. Космического масштаба ум, а все туда же!

Ракета тем временем усилила выпуск дымов, сопла раскочегарились, начали извергать пламя, и на счет «ноль!» ракета тяжело оторвалась от земли и устремилась в небо, с каждым мгновением набирая скорость.

— Системы ракеты-носителя в норме! — посыпались отчеты обильно потеющих ученых.

— Двадцать! — «подбили» прошедшие с момента запуска секунды.

— Двигатели первой и второй ступени работают нормально!

— Двадцать пять!

— Тридцать!

— Параметры конструкции ракеты-носителя в норме!

— Сорок!

— Стабилизация изделия устойчивая!

— Давление в камерах двигателя в норме!

— Шестьдесят!

— Тангаж, рысканье, вращение — в норме!

— Семьдесят!

— Полет нормальный!

— Восемьдесят!

— Параметры системы управления ракеты-носителя в норме!

— Девяносто!

— Двигатели первой и второй ступени работают нормально!

— Сто двадцать!

— Есть выключение боковых блоков! Есть отделение боковых блоков!

— Сто пятьдесят!

— Двигатель второй ступени работает нормально!

— Сто шестьдесят!

— Сброс головного обтекателя!

— Сто семьдесят!

— Параметры системы управления ракеты-носителя в норме!

— Стабилизация изделия устойчивая!

— Двигатель второй ступени работает нормально!

…

— Двести девяносто!

— Есть отключение двигателя второй ступени, есть включение двигателя третьей ступени, есть сброс двигателя второй ступени!

НЕ РАССЛАБЛЯТЬСЯ!

— Параметры системы управления ракеты-носителя в норме!

— Двигатель третьей ступени работает нормально!

…

— Пятьсот десять!

— Тангаж, рысканье, вращение в норме!

— Пятьсот тридцать!

— Есть отделение двигателя третьей ступени!

Открыв глаза, Егор Львович спокойно скомандовал:

— Ура, товарищи.

— УРААА!!!

Мне и микрофон-то брать назад смысла нет: панорамы радостно скачущих, обнимающихся и всячески ликующих обитателей ЦУПа вполне достаточно. И какой профессионализм — никто лицом в камеру так даже сейчас не повернулся!

Глава 19

Просидев львиную долю июня на киностудии — третьи «Звездные войны» сами себя не снимут — в последних его числах я с легкой душой «задвинул» все дела, вместе с могучей как никогда страной и всем социалистическим блоком погрузившись в атмосферу масштабного спортивного праздника «Евразийские игры — 1974».

Настоящий стресс-тест для обновленной страны! Сто двадцать с лишним тысяч иностранных гостей — как участников соревнований с их тренерами и родственниками, так и туристов. Прекрасный шанс для нас похвастаться плодами грамотной работы правящей надстройки на весь мир. Был бы, если бы не тотальная цензура в тех странах, хвастаться жителям которых есть смысл. Но не будем о грустном!

Гости прибывали к нам самолетами, кораблями и поездами, сразу же попадая в цепкие лапы волонтеров-комсомольцев, представителей министерства спорта и пятидесяти тысяч собранных со всей страны оперативников в гражданском, призванных обеспечивать порядок «изнутри». Никаких одинаковых ботинок с костюмами — товарищи одеты разнообразно, в свои личные вещи. Если «сексота» за версту видно по казенному внешнему виду, толку с такого?

Качественная подготовка — залог отсутствия ЧП, и товарищ Щелоков ничуть не кривил душой, когда отчитывался из телевизора о беспрецедентных мерах, направленных на обеспечение общественной безопасности. В качестве ориентира и источника «чужих граблей» мы не без злорадства пользовались Олимпиадой в Мюнхене, наглядно демонстрируя превосходство нашей правоохранительной системы. У нас есть патрули, которые мешают неучтенным лицам с непонятными грузами проникать на спортивные объекты, рамки металлодетекторов на вокзалах, в метро и на тех же спортивных объектах, а главное — единый штаб по оперативному реагированию на вызовы, в который в реальном времени стекается информация с мест. Все это позволяет надеяться, что «Альфа» останется незадействованной. Да, к нам прибыли друзья из дружественных стран, но бдительности никто не теряет — подбить на нехорошее «друга» нашим врагам еще приятнее.

Специальными гостями выступают наблюдатели от Международного Олимпийского Комитета. В эти времена они страны в угоду хозяевам не «отменяют», поэтому обострение Холодной войны пошло только на пользу — спорт же типа объединяет, поэтому судьба Олимпиады-80 выглядит безоблачной: после образцово-показательного проведения «Евразийских игр» ни одной благовидной причины не дать нам провести Олимпиаду у МОК не останется — готовность страны к мероприятиям подобного уровня налицо. Американцы, полагаем, ее проигнорируют, но их сателлиты едва ли: совсем не та ситуация будет, что в 80-м году моей реальности.

В первые дни меня эксплуатировали по полной — работал членом встречающей делегации, помогая уважаемому начальнику Ивану Араратовичу представлять Комсомол. Недавно у нас появилась новая структура — «Отдел по международному взаимодействию с молодежными организациями социалистических стран», созданный по моей инициативе специально под меня. Это не зловещий Коминтерн, это другое! Работа идет неплохо — на виду созидательные проекты, незримо (но очевидно для всех) идет воспитание агентов влияния и укрепление всех видов связи, которые помогут нам эффективнее идти в светлое будущее. От нелегальных организаций в капиталистических странах (все как одна являются креатурами тамошних спецслужб) мы демонстративно уклоняемся, прямо заклеймив вредными для нашего совершенно мирного способа существования. Жалко участников этих организаций, но я же не могу лично объяснить каждому желающему своему народу процветания человеку, что коктейль Молотова в окно какой-нибудь деревенской почты нифига общего с нормальной классовой борьбой не имеет, играя на руку врагам? И это притом, что данный посыл — лейтмотив моих внешнеполитических заявлений. Давненько меня в западное инфополе не пускали, поколение младшеклассников успело стать подростками со всеми вытекающими, вот и лезут в радикалы от недостатка чистоты понимания. Так «излучатели» и работают — вдолгую, постоянно прогоняя одни и те же нарративы. Даже если прямо сейчас они кажутся «дичью», со временем «прошивка» установится. Следующее поколение маленьких капиталистических пролетариев про меня и знать-то ничего толком не будет. И снова — не будем о грустном!

Из азиатских краев, понятное дело, прибыло много людей, на которых гражданская одежда смотрелась как на корове седло. Не шпионы — просто человеку из структур в образцово-показательную тургруппу в тех краях попасть гораздо проще. Помимо них, полно товарищей с каменными лицами, старающихся озираться поменьше — это передовики промышленного и сельскохозяйственного производства, кураторы которых просили вести себя так, будто Москва ничем от их привычных мест жительства не отличается. Исключение — япошки, которые привычно бегают с фотоаппаратами и офигевают от качества кооперативного общепита.

Из Европы, если не учитывать официальные делегации, «дикарями» прибыли десятки тысяч туристов. Турпоток у нас нынче вообще неплохой, но сегодня он наконец-то достиг паритета — наши во Франции с Испаниями ехали охотнее, чем тамошние граждане — к нам. Чисто погулять же не всем хочется, а наследие капиталистической пропаганды и уже почти иллюзорного в пределах Евразии «железного занавеса» так быстро не похоронишь. В общем — европейские граждане наконец-то нашли достойный повод прокатиться к нам в гости.

Соревнования займут почти весь июль. Программа — как на Олимпиаде, потому что это — общепринятый стандарт. Исключение — любимый десятками миллионов товарищей по всему миру пейнтбол. Предусмотрены как соревнования для взрослых спортсменов, так и для юниоров. Дополнительно в состояние повышенной готовности и почти круглосуточный режим работы переведены кино- и обычные театры. Кооператоры с одной стороны воют от проверок, с другой — воют от восторга, подсчитывая барыши. За отравления и прочее спрос будет очень суровый, поэтому можно надеяться, что обойдется без них — ну нету у нас неприкасаемых, а любой случай нарушения законов ради сверхприбылей наказывается максимально жестоко, с соответствующим освещением в СМИ. Новые экономические реалии пришли в страну уже давненько, и кооператоры по идее должны уже понять, что «дикого капитализма» в Союзе нет и не будет.

Череда приемов в посольствах, куча протокольных встреч на камеру в специально отведенных местах, участие в экскурсионных поездках для особо важных гостей — три первых дня я был занят от рассвета и до глубокой ночи. На четвертый это закончилось, и я наконец-то смог прийти на полуфинал чемпионата по боксу в тяжелом весе — до этого этапа мой дворовый друг Артем добрался без проблем, побив как своих — на отборах — так и чужих — на предыдущих этапах.

Новенькая, крытая, заточенная под единоборства «ЦСКА-Арена» при вместимости в двадцать тысяч зрителей в конфигурации «сидим вокруг ринга» была заполнена до отказа. Друзьям — Тане раде похода сюда пришлось оставить дочку под присмотром мамы — я конечно же «пробил» места в первом ряду.

— Ты его левой, левой! — увещевал Артема рыжий Вовка.

Ныне — успешно прошедший срочную службу на границе младший сержант КГБ с безоблачными карьерными перспективами и служебной «однушечкой». Женат на Наташе, которая сидит в одиночестве с недовольным видом, положив руки на живот — наследника уже полгода ждут — и жалуется на временно покинувшего ее муженька жене Артема, Оле. Артем с Олей пока бездетные, потому что: «станешь чемпионом — рожу». Мотивация так сказать!

Наш атлет не удостоил совет рыжего вниманием — оно и так понятно, что «левой». Ну и не может ответить — как раз лицо слоем вазелина покрывают, минимизируя будущие рассечения. Карьера боксера Артему досталась совсем не на халяву — обе брови красуются грозными шрамами, нос немного перекошен благополучно зажившим переломом. Как положено к этому дню шел — проливая литры пота и крови и отказываясь от многих жизненных радостей. Горжусь своими деточками — такие они молодцы, никто не спился, не пошел по скользкой дорожке, не заставил за себя краснеть и полностью оправдал все мои надежды. Соня вот сидит, например, нынче в декретном отпуске значится, но на важные заседания Комсомольского ЦК ходит образцово-показательно.

А здесь Катя Солнцева, ух красивая! Рулит Комсомолом всея МГУ, где значится аспиранткой. Покуда не замужем, но это вопрос времени — наружка бдит, и нынешний Катин кавалер, двадцатипятилетний мастер токарного цеха — семь сотен рублей зарплаты — сожительствует с ней в своей комнате в коммуналке уже четыре месяца — рекорд!

— Молодой человек, не следует пытаться вносить коррективы в план на бой, если вы действительно желаете победы своему товарищу, — вместо Артема одернул Вовку тренер.

Психологическое кондиционирование в КГБ проводить умеют, поэтому краснеть и смущаться рыжий не стал, вместо этого спокойно извинившись. Робким и бестолковым в «конторе» не место, и мой лучший друг в силу возраста и подготовки изрядно изменился. Впрочем, это для всех моих актуально.

Исключение — Надя Рушева, которая даже сейчас, успешно «сочетавшись» с казахом из японского посольства и даровав миру замечательно здорового малыша, осталась «не от мира сего». Но для гениев это нормально — утратив то, что отличает их от ремесленников, пусть даже одаренных, они утратят и свою уникальность.

Артема закончили «обмазывать», а я, случайно подумав не туда, взгрустнул. Не все гении такие, как Надя, и Тарковский продолжает показывать всему миру, какой он необычный. Показывает ежегодно, снимая неизменно проваливающуюся в прокате, невыносимо гениальную и глубокомысленную муть на мои деньги, замаскированные под стандартные транши от Минкульта. Самому гению сообщать об этом запрещено, с причастных взяты подписки — ну расстроится Андрей Арсеньевич, начнет бухать в три раза сильнее, а он и так не брезгует. Пусть лучше рассказывает на фестивалях о том, что Советский кинематограф работает ради искусства, а не прибыли. Иностранные награды, без которых Тарковский из «загранок» не возвращается, тоже вполне себе «прибыль», даром что не совсем материальная, так что такое положение дел я собираюсь сохранять и дальше: бюджеты, ради справедливости, гений потребляет очень скромные.

А вот Василий Макарович Шукшин, чей сериал про Стеньку Разина полюбился всей стране, немного отдохнул, сняв «Печки-лавочки», и, поняв, что умирать пока рано — к огромной радости лично меня и всего нашего народа — решил замахнуться на эпический сериал про Пугачевщину. Будем привлекать в массовку армию и любителей исторической реконструкции — это движение каждый год привлекает все больше адептов, которые с удовольствием плетут кольчуги и шарашат друг дружку затупленными мечами по саморучно выкованным шлемам. Бюджет в четверть миллиарда вечнодеревянных Василий Макарович грозится «прогулять» за первые полгода съемок, и дальше ему понадобится еще минимум столько же. Ждем премьеру с нетерпением!

Думы о Шукшине помогли отвлечься от размышлений о том, насколько примитивный я неспособен осознать величия творческого наследия Тарковского — и мне это реально обидно, я что, быдло? — и я полирнул их мыслями о назначенной на осень премьере первого большого авторского проекта Никиты Сергеевича Михалкова — культовый «Свой среди чужих, чужой среди своих» как минимум сценарно получился таким же, как в моей реальности. Картинка будет покруче — технологии позволяют.

А насколько «технологии позволяют» провести нынешние мероприятия! Впервые в мировой истории трансляция начинается в первый день и не замирает ни на миг, подавая на телевизоры по всей Евразии потрясающего качества звук и картинку по пятнадцать часов в сутки. Режиссеры трансляций тренировались целый год — благо со спортом в нашей стране порядок — а вместе с ними тренировались операторы, комментаторы, осветители и «машинисты» стадионного инвентаря. И вся эта радость совершенно убыточная, потому что рекламируем мы здесь только высокие спортивные достижения и красоту Советского Союза — его кусочки неминуемо попадают в эфир, и некоторая их часть специально для этого облагорожена. Никуда без очковтирательства, блин!

Артем взобрался на ринг, я прошел в угол — для моральной поддержки, нормальные «угловые» полезное сделают и сами — а Вовка, проигнорировав грустные взгляды профессионалов, занял место рядом со мной. Работа у КГБ такая: быть там, где тебе не рады. Сделав круг по рингу для отдачи боксерских приветствий, атлет остановился в своем углу, опершись на канаты лицом к нам и дав время выйти сопернику-португальцу.

— Ниче говорить не буду, сам знаешь — Гонсало у нас необучаемый, — подбодрил я Артема.

Мы пару месяцев к чемпионату готовились — смотрели сделанные туристическими группами и общедоступные записи боев соперников. Я просчитывал паттерны и указывал ошибки, Артем — запоминал и отрабатывал стратегию под руководством тренера. Всю сборную так готовить несправедливо по отношению к гостям и даже политически вредно: кровавые совки специально привезли слабаков.

— Левой, ага! — ухмыльнулся Артем.

— Левой всегда надо! — не обиделся Вовка и, не без сомнений в победе Артема покосившись на соперника, спросил. — А почему он — португалец?

Ринг тем временем обходил длиннющий и качественно откормленный негр, длина ног которого позволила перешагнуть через канаты, лишь немного придавив верхний ряд. Руки под стать — если согнуть их в локтях, они будут прикрывать торс вплоть до печени, а перчатки в это время защитят лицо.

— Живое воплощение тяжелого колониального наследия! — авторитетно пояснил Артем. — Предки Гонсало происходят из прибрежного африканского племени, которое богатело на отлавливании и продаже в рабство негров из других племен. Дела шли хорошо, поэтому предкам Гонсало удалось перебраться в Португалию и купить там пяток кораблей, пригодных для перевозки негров в Америку.

— Правда? — охренел Вовка.

— Нет конечно! — хохотнул я. — Но кушал этот «португалец» неплохо.

— Артем не хуже, — подколол сына товароведа рыжий и приложил уважаемых союзников по соцблоку — Мухлежники!

— Времена такие, — развел я руками. — Рожа пофигу, главное — паспорт.

Поржали, тренер заткнул Артема каппой, и соперники сошлись, выразив спортивное уважение столкновением перчаток. Короткий инструктаж от рефери, рев трибун, гонг! Артем принялся кружить вокруг негра, выкидывая прямо-вверх, в блестящую белками глаз, голову левые джебы и уворачиваясь от контратак, которые только лишали лицо Гонсало защиты, из-за чего левый джеб время от времени попадал в черное пятно.

— Игнатьев бьет левой… снова левой… левой… Гонсало пробует крюк, получает левой. Левой… — монотонно бубнил комментатор.

Вовка выглядел довольным — работает совет!

По истечении трех минут «португалец» немного покачивался и покрылся потом. Пропотел и Артем — девяносто семь динамично двигающихся килограммов мышц все-таки! Опустившись на выставленный мной табурет, сын товароведа выплюнул каппу и хохотнул:

— И вправду необучаемый!

— Дыши! — одернул его тренер. — Держи концентрацию!

— Лучше держи, — одобрил опытный диванный боксер Вовка. — Одну плюху от этой обезьяны пропустишь, и плакал финал.

— Разговоры с националистическим душком, товарищ младший сержант, — осудил охранник дядя Женя.

«Девятка» — моя зловещая и зубастая тень!

— Виноват, товарищ капитан!

Под конец перерыва я выдал напутствие:

— Урон копится, жалко мозги Гонсало.

— Проявим гуманизм, — согласился Артем и закусил каппу.

Гонг. Выждав пяток секунд — чтобы не было критики, мол, не дал сопернику времени собраться — сын товароведа выкинул левую обманку и отправил португальца в нокаут правым боковым.

— Надо было левой! — недовольно поморщился Вовка.

Глава 20

— Игнатьев снова пытается достать левой… Попадает левой… Правый в корпус… Левой… Нокаут!!!

Трибуны «Лужников» торжествующе взревели, радуясь победе соотечественника над представителем дружественного испанского народа. Над негром.

Артему обработали рассечения — соперник был реально сильным, это же финал — воткнули в разбитый нос тампоны, он обнялся в приведенным в чувства нашатырем соперником, вежливо дал тому рассказать на испанском о большой и светлой любви к социализму и важности объединяющей функции спорта, и толкнул короткую речь сам, поблагодарив за поддержку и пообещав не расслабляться в будущем.

Сыну товароведа теперь обломится титул МСМК, «трешечка» в Москве и машина марки «Жигули». Такой же пакет бонусов — те, у кого все вышеперечисленное уже есть, будут довольствоваться денежной премией — получат и остальные призеры с поправкой на занятое место.

Много медалей ушло социалистической Европе, в основном — старожилам соцблока, где спортивная структура, как и у нас, позволяет выращивать настоящих монстров. Азии пришлось довольствоваться меньшим — массовые вспышки голода там забороть окончательно удалось всего год назад, а спорт, пусть во многих своих проявлениях и не требует вложений, но на высоком, международно-соревновательном уровне сильно зависит от уровня жизни в стране. Когда все хорошо питаются, банально расширяется выборка, позволяя количеству перетечь в качество.

Наши спортсмены несколько опечалены — без основного соперника в лице США конкурентность соревнований совсем не та. Придется это терпеть — к следующим, намеченным на 78 год соревнованиям, проводить которые готовится Китай, дружественные нам страны подтянутся и составят конкуренцию покруче. Не Артему — он к тем годам как раз на пик формы выйдет, у тяжеловесов он как правило в районе «тридцатника» и наступает. Эх, жалко — я его планировал в Лас-Вегас возить, драться за странные деньги на правах первого Советского коммерчески ориентированного (то есть «профессионального») боксера. Нет в жизни счастья! Хотелок-то ой как много, но по ним как раз можно оценить реальное положение дел. Если печаль вызывает такая вещь как «друга не пускают драться в казино за миллионы долларов», значит проблем-то у меня и нет!

Поразительно — с «попадания» и пятилетка-то едва-едва пройти успела, а я наворотил такого, что весь мир перетряхнул. До победы мирового социализма — рукой подать, лет двадцать-тридцать и потом еще десяток на «доесть» очаги напряжения и сделать так, чтобы резали друг друга народы по минимуму. Совсем без резни нельзя — регионы развиты неравномерно, и никто не питает иллюзий насчет будущих проблем и чистосердечному, продиктованному исключительно глупостью без всякой помощи со стороны, сопротивлению приходу социализма силами отдельных, непривычных к такому регионов. Регионов, где очень удачно нет ядерного оружия, а значит постепенно они будут приведены к покорности. Дальше — по старой схеме: школа, поликлиника, ПТУ, заводы, и за три-четыре поколения все «пережитки» смоет нафиг.

Артем договорил, мы похлопали, и я повернулся к сидящей рядом со мной Виталине:

— Дорогая, у нас сегодня очень особенный день.

— Я тоже рада, что твой протеже не подвел, — улыбнулась она.

Не понимает.

— У нас особенный день, — повторил я.

На лице жены появилась заинтересованность, она погладила едва наметившийся животик и фыркнула:

— Два месяца назад уже был «особенный».

Осторожно надеюсь на лапочку-дочку.

— Это был по-другому «особенный», — покачал я головой. — Сегодня, спустя много таких интересных лет, мы поставим жирную точку в нашей последней оставшейся без внимания папочке — в «Рыбном деле».

— Неужели? — блеснула глазками любимая.

Поднявшись на ноги, я протянул ей руку:

— Идем, я покажу тебе, насколько беспредельной бывает человеческая жадность.

— И насколько она бывает наказуемой! — откликнулась любимая, и мы за руку покинули «Лужники», оставив народ досматривать церемонию закрытия соревнований и слушать соответствующие речи в исполнении деда Юры и прибывших делегатов.

Миновав тихий на контрасте со стадионом коридор, мы выбрались под вечернее, радующее теплым закатывающимся солнышком небо, вдохнули несколько менее свежий, чем хотелось бы, воздух — повальная автомобилизация и не думает прекращаться — и погрузились в новенькую «Копейку», на которую меня пересадили в рекламных целях, защищать несколько потесненный импортом отечественный автопром.

— Секунду, любовь моя, — я снял трубку установленного между сидений телефона — не «Алтай», а нормальная, гражданская модель из свободной продажи, очень уважаемая кооператорами, ибо демонстрирует солидность — и отзвонился на Лубянку, дав отмашку началу операции.

Этот «Спрут» пустил свои щупальца от Берлина до Владивостока, и сегодняшней ночью будут подняты на уши все силовики страны, начальство которых вскроет спецконверты через двадцать минут. Положив трубку, я улыбнулся жене:

— Поехали в головной «Океан». Гражданин Фишман сегодня изволили задержаться на рабочем месте.

Привычно втопив педаль газа в пол — дорога почти пуста, но через часик, когда со спортивных объектов, автобусами и личным транспортом, отправятся по домам зрители, Москва «встанет» на добрых полтора-два часа — и без того пребывавшая в хорошем настроении Виталина, с каждой секундой оживляясь от ощущения приключения, хихикнула:

— Не иначе как нетрудовые доходы подсчитывает.

— Такой интимный момент, а мы мешать собрались, — осуждающе вздохнул я сам на себя.

— Чего накопать успел? — попросила милая данных.

— Я успел накопать удар по самооценке, — признался я. — Но на это я в конце пожалуюсь, главному фигуранту.

Виталина бессердечно заржала:

— Так старался, раз в квартал ходил «сигнал» подавал, а тебя даже не заметили! Еще и фильм снял «Ты мне — я тебе», типа сигнал контрабандистам черной икры!

— Не осознают масштабов личности и интересов Сережи Ткачева, — кивнул я. — Но это даже хорошо — иначе осталось бы наше «Рыбное дело» запертым в шкафу и никому не нужным.

— Оно бы и к лучшему, — справедливо заметила жена. — Сколько продукта «налево» пустить успели? Сколько валюты страна недосчиталась?

— Это правда, — покивал я. — Валюты у нас нынче тем самым жуй, но в этом деле лишнего не бывает. Не говоря уже о том, что народ сильно удивляется, чего это «Океаны», так хорошо начинавшие и радовавшие изобилием, хиреют и торгуют в основном полуфабрикатами, морской капустой, перемороженным минтаем, будь он неладен, и треской — если сильно повезет прийти в день завоза.

У кооператоров конечно же все есть, но «Океану» частникам прямо запрещено продукцию сбывать — у них свои рыболовецкие суда, подрядчики, цепочки поставок и квоты на вылов рыбы. Но как хочется левых доходов!

— Просто прелесть на самом деле: например, когда происходит незаконная вырубка леса, остаются пеньки. А когда к рыбозаводу подплывает катер и на него перекидывается «утруска и усушка», концы в полном смысле в воду — поди-проверь, чего там наловили. На каждый траулер КГБшника с «безменом» не посадишь.

— Не схема, а сказка, — согласилась Вилочка.

— Пашка весь в меня, — проснулась во мне сомнительная отцовская гордость. — Из всех видов рыбы он предпочитает курицу.

— Нашел чем гордиться, — фыркнула Виталина.

Прибыв к головному «Океану», мы вышли из машины, дождались, пока из прибывшей за нами выберутся КГБшники во главе с дядей Женей и направились к померкшему витринами в честь окончившегося рабочего дня магазину.

Табличка «закрыто» на главном входе сделала свое черное дело, и мы направились к служебному входу с торца здания. «Посторонним вход запрещен» можно игнорировать — мы же не посторонние, а по делу!

Шаг первый — прячемся за углом. Шаг второй — выдаем дяде Коле (он новенький и лопоухий, а значит — не подозрительный) двадцать пять рублей на «контрольную закупку», которая конечно же не нужна — чисто в документах расстрел основным фигурантам уже накопали, но так ведь веселее!

— Полкило красной. Кодовую фразу помните?

— «Беременная жена сказала без икры домой не возвращаться», — ответил КГБшник.

— Ступайте с богом, — благословил я его ко всеобщему веселью.

Засиделись мои «дяди», тоже приключению радуются.

— Я лучше один! — отшутился дядя Коля и пошел условно стучать в служебный вход.

Два коротких «тука», пауза, еще три коротких «тука». Теперь подождем.

— Просто поразительно, насколько иронично порой складывается жизнь, — перейдя на шепот, поделился я мыслями. — Поставить на сеть рыбных магазинов человека с фамилией «Фишман» — «рыбный человек».

— Нарочно не придумаешь, — согласилась Виталина.

Дверь лязгнула засовом и открылась. Створка скрыла от нас «хозяина», а дядя Коля очень правильно принялся мяться с ноги на ноги и заискивающе улыбаться:

— Жена беременная у меня, без икры сказала домой не возвращаться.

— Закрыто, — ответил ему женский голос классическим тоном «приперся тут».

— Простите, — потупился КГБшник. — Я бы ни в коем случае не стал беспокоить вас по такому пустяковому поводу, но жена… — вздохнув, он достал из кармана купюры и стыдливо протянул собеседнице. — Я заплачу! Умоляю вас, спасите нашу семью! Все, что нам нужно для счастья — это одна маленькая, полукилограммовая баночка красной!

Талант, блин!

— Давай, — снизошла передовица (раз «из-под полы» торговать доверили, значит точно на доске почета висит) Советской торговли принять оплату. — Жди, — выдала скупые инструкции и закрыла дверь изнутри.

— Долго изживается хамское отношение человека к человеку, — вздохнул я. — Тяжело нашим людям дается держать середину между «чего изволите-с?» и «х*ли надо?».

— Наследие Империи, там середины не было, — заметил дядя Женя.

— Видимо так, — покивал я.

Дверь открылась спустя пять томительных минут, в течение которых дядя Коля старательно изображал, насколько его угнетает необходимость «доставать» дефицит: нервно выкурил папироску (невзатяг конечно), попинал высокотехнологичный мусор в виде пластиковой бутылки, посидел на скамейке и позаглядывал в окошко.

— Чего мельтешишь как инспектор ОБЭП? — недовольно приложила клиента «хозяйка» заодно сунув ему в руки запрошенную полукилограммовую банку красной икры.

Государственная цена нынче — 10 рублей пятьдесят копеек: немного подорожала в свете введения в стране инфляции. У кооператоров — от 27 до 30 рублей идет, и 25 — нормальная цена для продажи из-под полы государственного магазина. Сложный рынок в Союзе, много в нем нюансов.

— Благодарю, — изобразив радость, дядя Коля с баночкой в обнимку вернулся к нам.

Выключив «Конвас-автомат 3», выпущенный в начале этого года и обладающий реально компактными — одной рукой держать можно и не уставать — параметрами, дядя Игорь отчитался:

— Зафиксировал. Может в ГИТИС отправим? Такой талант пропадает.

Поржали, упаковали банку икры в пакет для улик и пошли условно стучать в дверь всей компанией. Ждать пришлось недолго — одетая в белых халат и многочисленные золотые кольца, раздраженная упитанная дама лет сорока с химически обесцвеченными и завитыми волосами, открыв, увидела вежливо улыбающихся нас, охнула и попыталась закрыться — тщетно, этот механизм у нас давно отработан.

Дяди перехватили дверь и аккуратно — дама же — скрутили продавщицу, не забыв зажать ей рот. Суета и попытки свалить «на больничный» нам не нужны. Пара минут забега по служебным коридорам с заглядыванием в кабинеты, и трое задержанных собраны в директорском кабинете — в гостях у гражданина Фишмана. К нему мы вломились в последнюю очередь, и вправду застав за подсчетом денег. Третьим действующим лицом оказался пьяненький и не понимающий, что тут творится, дяденька в робе грузчика, которого мы бессердечно выдернули из целебного сна на топчане в каморке с хозяйственным инвентарем.

— Уважаемые, я решительно протестую! — выдал классику гражданин Фишман, обильно потея и перебегая глазами с гостя на гостя. — По какому праву вы вламываетесь в образцово-показательный… — его взгляд нашел меня, положив протестам конец.

Осознал.

— Не винова-та-я-яаа!.. — перехватила инициативу продавщица. — Это этот все! — ткнула пальцем в Фишмана.

— Тьфу, — выразил свое мнение пьяненький грузчик, растянулся на диване и повернулся лицом к спинке, как бы абстрагировавшись от ситуации.

— У тебя же выходной сегодня, — вздохнул на него Фишман.

— Мои на море уехали, че мне дома с одной тещей делать? — обосновал пребывание на рабочем месте мужик и захрапел.

— Давайте к конструктиву перейдем, — предложил я. — Уважаемая… — посмотрел на продавщицу.

— Галина Сергеевна, — представилась она. — Мы всей семьей твои песни поем, Сережа.

— Это хорошо, — одобрил я. — Но к делу не относится. Уважаемая Галина Сергеевна, где двадцать пять недавних рублей?

Она ткнула пальцем на лежащие на столе купюры.

— Дневную выручку считаем, ни о каких двадцати пяти рублях не знаю, — быстро заявил Фишман.

— Дядь Вань, возьмите с Галины Сергеевны признательные показания в участии в подпольном сбыте продукции с целью наживы в отдельном кабинете, — велел я.

Под грустное «не виноватая я» КГБшник и продавщица покинули сцену.

— Володя, — опустившись на стул для посетителей, обратился я к Фишману. — О махинациях вашей банды стало известно на самом верху, а значит сейчас самое время сделать выбор между чистосердечным признанием с отбытием сурового, но справедливого срока в двадцать лет на общем режиме, и попыткой выгородить подельников, которая для тебя закончится не менее справедливым расстрелом.

— Хоть документы-то покажите, — жалобно попросил Фишман, выигрывая себе время сделать единственно возможный выбор.

Все они его делают — за подельников умереть стремится исчезающее меньшинство, у нас же тут не пропитанная сакральными идеалами и «омертой» мафия, а обыкновенные ОПГ.

— Не вопрос, — я залез в карман и достал потертую, потерявшую половину позолоты, потрескавшуюся кожей книжечку, выданную мне Щелоковым еще в бытность пионером.

— Мне нравится какой ты там молоденький и красивый, — подколола Виталина.

— Срок действия вышел, — подметил Фишман.

— Да? — озадачился я и проверил. — Действительно до 01.01.1974 года.

КГБшники заржали.

— Не буду менять, — решил я и убрал ксиву в карман. — Время идет, Володя. Решай быстрее — нам еще Фельдмана и Рытова брать и обыскивать.

— Признаюсь, — вздохнул директор.

— Вот и молодец, — одобрил я. — Дядь Толь, остаетесь ждать следователей, они минутах в пяти, — оставил охрану фигуранту. — Товарищ пусть отдыхает, — забил на грузчика. — Запишем, что он не при делах — все-таки с тещей один на один жить остался.

Со смехом выбравшись на улицу, мы отправились на квартиру Фельдмана. Взятие прошло без сучка и задоринки, Ефим Борисович конечно же сделал правильный выбор, а мы принялись за обыск, оставивший меня в жесточайшем разочаровании:

— Сорок тысяч рублей и все⁈

— Кто же нынче дома ценности хранит? — снисходительно влез неплохо держащийся Фельдман. — Мы же не идиоты, мы заблаговременно озаботились счетами в капиталистических странах. Я готов снять с них валюту и передать государству в обмен на сокращение моего срока. Но для этого мне придется съездить в ФРГ. Клятвенно обещаю вам, товарищи — я обязательно вернусь!

— Наглый какой расхититель пошел, — грустно вздохнул я. — И особо вредный — даже конфисковать нечего, хрен капиталисты счета отдадут.

— Соглашайтесь на мое предложение, — добавил Фельдман.

— Ага, — отмахнулся я и повел группы на выход, успокаивая сам себя. — Может у Рытова с конфискатом порядок будет?

Увы, у заместителя министра рыбной промышленности тоже имелся валютный счет. Совсем я страну испортил.

Глава 21

К весне 1975 года Америке снова поплохело — без размазывания инфляции по всему миру печатать доллар не так весело, и «прогретая» в последнюю пару лет государственными заказами, дотациями и социальными программами (методички времен «великой депрессии» еще) экономика вошла в штопор. Началось все, как водится, с экстренной эвакуации акул с Уолл-стрит. Через окна небоскребов, башкой в асфальт, к огромной радости собравшихся около биржи зевак с классическими плакатами «Прыгай, ублюдок!». Биржевый пузырь на этом отрезке «от спокойствия к кризису» получился небольшим — тупо денег нет капитализацию надувать в десятки раз выше реальной стоимости активов — но брокерам и хозяевам инвестиционных фондов хватило: тяжело, когда ты с утра миллионер и победитель по жизни, а к вечеру обанкротился без всяких надежд поправить дела в приемлемый срок.

Не без успехов сдерживаемая аппаратом президента Форда инфляция радостно сбросила оковы и «уронила» доллар на двадцать процентов, сильно испортив настроение как американцам, так и их капиталистическим партнерам — у Франции, ФРГ, Британии и прочих пока что не пришедших к правильному жизненному укладу стран торговля идет в основном за доллар, по на годы вперед расписанным и частично уже оплаченным контрактам. Экспортеры ништяков в США терпят огромные убытки, но это компенсируют импортеры в родные страны — пиндосам контракты пересматривать никто не позволит, а у них самих политического давления на такое не хватит. Короче — всем придется это терпеть и клянчить у правительств дотации. Самым уважаемым предпринимателям их обязательно дадут — капитализм же, и убытки привычно спишут на население.

Больнее всего пришлось конечно же южным соседям Америки — там дотаций и «прогрева экономики» не было, но была, есть и в обозримом будущем будет военная хунта, которая за пару миллионов деградирующих долларов в личный карман готова давить танками и отстреливать из пулеметов доведенный до отчаяния народ. Голый кнут без пряников — такой вот у США подход к своим колониям. Мы честно не лезем — эпоха «риал политик», будь она неладна, и договоренности нужно соблюдать. Пиндосы в какой-то момент не удержатся и полезут к нам, и вот тогда наши руки будут развязаны. Жалко Южную Америку, и я утешаюсь тем, что это — временно, а еще в тех краях хотя бы тепло.

Обольщаться, как всегда, не стоит — администрация Форда не сидела сложа руки и неплохо воспользовалась спокойными временами. Основное — полностью починили сельское хозяйство, при помощи самой настоящей войсковой операции загеноцидив вредных кабанчиков. Некоторые «зеленые» на такое ругались, но спасенные от чудовищ фермеры, которым дополнительно «обломились» государственные дотации и льготные кредиты, вздохнули с облегчением и возлюбили правительство с новой силой.

Великие Озера прежними уже не будут, но подряженные маркетологи и подкупленные ученые провели многолетнюю кампанию по приучению американцев к толстолобику — из Озер и ближайших рек теперь только его выловить и можно. Толстолобик — это вкусно и полезно, а увлекательные акции позволят счастливчикам выиграть призы! Что ж, толстолобик не самая плохая рыба, и свое место на столах американцев благополучно занял.

А какая у пиндосов нынче военка! Мы со старшими товарищами время от времени с удовольствием рассматриваем передаваемые нам высокопоставленными американскими вояками и пойманными на компромат или долги профильными учеными документы и уважительно цокаем языками от масштабов «попила». Пилят, но надо отдать должное — работают, прокачивают ракеты и штампуют танки. Спутник недавно запустили — немножко умеет фотографировать земную поверхность. Разрешение никчемное, но некоторые муляжи ядерных объектов нам построить пришлось. Наши спутники нынче гораздо круче — посмотреть, как президент ковыряет в носу на лужайке перед Белым домом еще нельзя, но где у американцев чего важного стоит видно отлично.

Спутники запустили и КНДР с КНР — к огромному расстройству корейцев южных, но тут уж ничего не поделаешь. Европейским союзникам мы космонавтику тоже немного прокачали — совместно запустили несколько спутников телевизионного направления, и теперь у нас, в социалистической части мира, есть Первый Интернациональный Канал, где почти нет политики, но много кино, музыки, сериалов и научно-популярных передач. В некоторые часы сигнал (который специально ничем не защищен) накрывает капиталистов, и некоторые тамошние граждане его ловят, кропотливо записывая эфиры на видеомагнитофоны — лицензию на VHS у нас честно купили все, потому что технология, как ни крути, очень полезная. Такая вот «мягкая сила», не очень-то действенная, но за неимением лучшего сгодится и она.

Короче — голода в Америке особо не случилось, но социально незащищенные слои населения в кризис всегда страдают больше остальных. Инфляция отразилась на ценах в магазинах, а «талоны на еду» выдаются в денежном эквиваленте, на талонах так и пишут — «пять долларов», например. Раньше безработная из-за отсутствия образования и сбоящих социальных лифтов негритянская многодетная мама отоваривала один талон парой галлонов молока, мешком кукурузы и какой-нибудь тушенкой, а теперь только мешком кукурузы. Индексировать талоны в ближайшие полгода «нецелесообразно» — Форд из телека так и заявил — а потому Америку захлестнула новая волна негритянских бунтов в новом, лишенном расовых предрассудков качестве: бедняки из белых и латиносов к неграм примкнули, породив уникальное для этих времен явление — толерантные, мультикультурные, этнически-разнообразные банды. Полагаю, от этого важные американцы хватались за голову сильнее, чем от привычных уже погромов — это же настоящее пробуждение классового мышления и зачатки способности отстаивать классовые интересы!

Во многом это заслуга Фанки Флейма — он много лет в верхних позициях чартов, и, пусть в телек его пускают очень редко, интервью артиста широко расходились через газеты, на перезаписанных из радио кассетах и по слухам. Этого моему черному другу простить не смогли — на второй неделе погромов прострелили грудь из чего-то крупнокалиберного во время концерта в оккупированном беднотой Центральном Парке Нью-Йорка. Народ от такого беспредела охренел, и погромы и уличные бои с новой силой охватили всю Америку. Да, гражданский оборот оружия сильно зарегулировали, но в цитадели капитализма «достать ствол» вообще не проблема, и национальной гвардии с полицией пришлось сильно умыться кровью. Потери, конечно, далеко не в пользу бедняков, за которых мы болели всей страной. Ситуация ужасная, погибшие и раненные с обеих сторон исчисляются десятками тысяч, а правительство пребывает практически в осаде — все правительственные учреждения огорожены забора и танками, а гражданам запрещено приближаться к ним ближе, чем на сотню метров — охрана стреляет на поражение без предупреждения. По охране тоже стреляют — в том числе по танкам, из гранатометов, сильно удивляя этим весь мир.

По Фанки Флейму дедушка объявил суточный траур, и я был ему за это благодарен. Не стесняясь слез, я больше часа показывал в телевизоре наши с негром фотки, памятные моменты совместных выступлений и рассказывал о том, каким душевным мужиком был Джим. У посольства США — там так поверенный в делах с минимумом технического персонала и сидит, улучшения дипотношений не случилось и не случится — появился мемориал, куда сердобольные Советские граждане носили цветы и свечки, а в церквях, даром что Джим формально лютеранин, прошли молебны. Не только о нем одном, а вообще за упокой погибших американцев. Трогательно. В Эко-парке Сокольники памятник Джиму поставим, как пострадавшему за дело победы мирового социализма.

Погромы привели к массовому бегству остатков «среднего класса» и тех белых, кому было что терять, в «белые» штаты. В том числе, что несколько неожиданно, в Аляску, где никаких погромов не было — штат богатый, население в основном белое, и там неплохо. Бежали и в Канаду — этот мерзкий анклав мирового нацизма держится на удивление неплохо несмотря на все потрясения. Рыночек штука беспощадная, и цены на недвижимость в «белых» штатах и Канаде устремились в небеса, так же как и цены в магазинах. А доллар-то совсем не тот, и за ближайшие месяцы разорится очень много переселенцев — рабочих мест в кризис не прибавляется.

Когда погромы начали стихать — тупо пассионарии кончились — настало время подводить первые итоги, что я с несколько постыдным — людей очень жалко — злорадством и сделал из телевизора:

— Один из главных признаков революционной ситуации, как известно каждому Советскому человеку, выражается поговоркой «Верхи жить по-старому не могут, а низы — не хотят». История многократно подтверждала правоту этой поговорки. В Америке мы наблюдаем уникальную в истории картину — «низы» очень хотят жить по-старому, вернувшись в «золотые времена Америки», которые она заимела по итогу двух больших мировых войн и последующего этапа геополитической и экономической доминации. «Верхи» же «по-старому» жить не хотят — для этого нужно реформировать экономический базис и политическую надстройку. Не могут жадные до денег и власти буржуи построить социализм, им это невыносимо. Таким образом, на основании одного только признака, мы можем сделать вывод о том, что запрос на революционную ситуацию в США есть, но сама ситуация находится в становлении. Классовое сознание рабочих и фермеров пробуждается, и подачки правительства в паре с агрессивной пропагандой теряют эффективность. В дальнейшем эта тенденция будет нарастать, ибо мантры о «Красной угрозе» спаять трещащее по швам общество более неспособны совсем. По доведенным до отчаяния американским гражданам стреляют точно такие же американские граждане, по приказу не менее американских граждан. Президент Форд…

Будучи политической государственной единицей (второе — формально, так-то первое — лицо Комсомола это вам не частное лицо пионер), я вынужден блюсти дипломатию, поэтому замолчал, дав Кате Солнцевой из-за кадра высказаться о Форде вместо меня:

— Вонючий, мерзкий, алчный урод в руками по локоть в крови!

Улыбнувшись, я развел руками — я тут не при чем! — и продолжил:

— Президент Форд может сколько угодно верещать о несуществующем «русском следе». Этим он делает ситуацию только хуже — американский народ не глуп, и прекрасно видит, как Америка скатывается в тоталитарную диктатуру. Не хочется оскорбить наших оккупированных капиталистами товарищей из экономически депрессивных стран и расстраивать соотечественников с дружественными нам народами зловещими предсказаниями, но США неотвратимо скатывается в «банановую республику». В «банановую республику» с огромным арсеналом ядерного оружия и со стоящими у власти жадными, трусливыми крысами, которые до последнего будут цепляться за утекающие сквозь пальцы власть и капиталы. Мы не можем вмешиваться и помогать — это может привести к чудовищным последствиям. Нам остается лишь надеяться, что здравомыслящие силы в Америке не перевелись, и, когда революционная ситуация все-таки возникнет, они не дадут жадным старикам забрать с собой на свалку истории всю планету. Мощности ПРО, однако, по всему социалистическому миру наращиваются согласно плану, растет сеть бомбоубежищ, проводятся плановые, профилактически-информационные и учебные мероприятия. Не пренебрегайте занятиями по Гражданской обороне, товарищи. С изрядной степенью уверенности можно заявить, что полученные там навыки никогда не пригодятся, но в нынешней ситуации лучше перебдеть. И, напоследок, немного размышлений о судьбе Америки. Для капитализма свойственны периоды благоденствия, которые неизбежно сменяются кризисами. Прибегнем к аналогии с паровым котлом — иногда нужно спускать избыточное давление. За этим «давлением» в реальной жизни стоят разоряющиеся и умирающие от голода и отсутствия перспектив люди — такова цена за шикарную жизнь привилегированного большинства. Этот процесс кажется цикличным, но это не круг, а спираль. С каждым витком ее кольца сжимаются сильнее, и напряжение растет. Каждый следующий кризис ужесточается, а периоды благоденствия сокращаются. С каждым следующим кризисом народ видит чуть больше, понимает чуть больше. Классовая борьба будет нарастать, и я, как, уверен, все граждане социалистического мира, от всей души желаю американским товарищам победы. До новых встреч, товарищи.

Порядок американцы навели к осени. Закончив с этим, президент Форд в акте юродства объявил о своей отставке и досрочных выборах. Снова почти уникальная в истории фигня — когда такое было? Обычно некомпетентного президента пытаются «импичментнуть», спуская тем самым градус напряженности, а здесь он толкнул сорокаминутную речь о том, как много хорошего он сделал для страны, но больше так эффективно работать не может, собираясь сосредоточиться на бизнесе. Короче — «я устал, я мухожук». Выборы провели в ноябре, и на них победу одержали демократы — два крайних срока республиканских кандидатов как-то не способствовали симпатиям «дип стейта». Как и в реальной истории — Джимми Картер. В числе первых его с избранием поздравил деда Юра. Очень так ехидно получилось.

Леннон сильно переживает и жалеет, что ему в Америку и вообще на ту сторону земного шара нельзя — объявили агентом КГБ и «забанили» наглухо. По Европам и Азиям катается регулярно, вместе с умничкой-Амааной, которая подарила Леннону сына. Прописаны они в Испании — Леннон, собака такая, Советского уровня налоги платить не хочет, а я не захотел «пробить» ему специальный режим налогообложения. В Европе прогрессивная шкала более щадящая, и мы подумываем немного «открутить» и свою, а то кооператоры обижаются.

Ну а в родной стране все стабильно прекрасно! Последняя, очень важная новинка — камеры наблюдения, которые сильно помогают соблюдать главный принцип юриспруденции — неотвратимость наказания. Пока — только в крупных городах, в особо людных местах и у кооператоров побогаче, потому что дорого, а заводы едва-едва выходят на рабочие мощности и требуют расширения. Милый сердцу киберпанк не за горами, и вторым его столпом стала цифровизация — от школ до маленького завода по производству гвоздей в далеких краях Родины раскинулись ЭВМы стандартного образца «ПЭУ-3», «Помощник Электронный Универсальный». Проблема у нас с брендингом, но я от этого только улыбаюсь — наши корявые аббревиатуры не баг, а фича. Цифровизация пока несовершенна — нет коммуникаций, и лишь малая часть «Помощников» связана в единую сеть. Перевести документооборот в «цифру» таким образом невозможно, поэтому приходится напрягать работников ведением одновременно бумажного и цифрового документооборота. Цифровой в меньшинстве, только критически важная информация. Локальные данные перевозятся по почте и — для секретных предприятий — курьерами в опечатанных чемоданчиках. На магнитных дисках, но CD потихонечку разрабатывается, релиз намечен на 80-й год. Одновременно появятся CD-плееры и музыка на дисках. Прекрасный способ усилить впечатления интуристов от Олимпиады.

«Жилищный вопрос» отныне побежден! Да, по всей стране полно бараков и банальных изб, но это дело планово перестраивается. Коммуналок не осталось — кое-где пришлось сделать перепланировку, потому что коммуналки в два и более десятка комнат не редкость. Теперь там отдельные квартиры, и каждая молодая семья получает сначала «однушечку» (ее приватизировать нельзя), а после рождения ребенка «двушечку». После второго — соответственно «трешечку». Вот их приватизировать уже можно, но с утратой права переселяться при увеличении семьи. В новостройках «однушки» уже и не закладываем — незачем, «маневренного фонда» бездетной молодежи хватает, а народ стремится рожать побольше новых Советских людей. Не из-за квартир, а из-за ощущения стабильного, безоблачного экономического развития нашей социально-ориентированной страны. Широкая сеть подработок для пенсионеров и студентов нянями неплохо помогает молодым мамам сокращать декретный отпуск и продолжать строить прерванную беременностью и заботами о младенце карьеру. Это если хочет — зарплаты пап и размер «декретных» в полтора МРОТА (он у нас нынче 150 аж рублей) позволяют дамам спокойно растить ребенка.

Тут возникла небольшая, повеселившая меня проблема — стремясь осчастливить население семейными гнездышками, Сережа Ткачев и пинаемое им правительство наплодило ныне ставших избыточными строительных мощностей. Часть перенаправили в Азию — нашим товарищам еще строить и строить! — на условиях самоокупаемости, мы же не ради прибыли, а ради людей! Другая, пригодная для этого часть, занялась потенциально неисчерпаемой работой — дорожной сетью такой приятно-огромной страны. Нередко бесимся с жиру, перекраивая города переносами и сносом домов для адаптации к буйно цветущей автомобилизации. Кое-где срываем под корень здоровенные сопки, открывая для городов многие квадратные километры пригодной для использования площади.

Может пора съехать из Судоплатовского дома в собственный? Не, тут нам с Вилкой, Сашкой и доченькой-Олечкой веселее!

Глава 22

Одесский порт за последние годы изрядно прибавил в мощностях, ежесекундно пропуская через себя миллионы миллионов тон транзитных и предназначенных для путешествия в глубь страны грузов. Масштабы контрабанды поражают, и сделать с этим ничего нельзя — физически невозможно проверить каждый ящик в каждом контейнере. Волевым усилием Советская власть включила реализм и стала забивать на шмотки, технику и прочую не угрожающую жизни людей ерунду. Ну не совсем забила — периодически устраивают контрабандистам показательные порки. Основные усилия были брошены на выявление взрывчатых веществ, опасных химикатов, суррогатного алкоголя и тому подобного — время от времени враги чисто для поддержания нас в тонусе пытаются переправить к нам что-нибудь страшного. Три дня назад нашлось прямо непривычное, но очень и очень опасное. Товарищ Щелоков от такого ЧП пришел в ярость и поднял скрытую тревогу Всесоюзного масштаба, а я набился к нему в напарники чисто из любопытства за час до отбытия Министра в Одессу.

— Все равно это было вопросом времени, — пожал я плечами, продолжая успокаивать Николая Анисимовича — он же пожилой, ему сердце надо беречь.

Ночной бриз трепал волосы и доносил последние остатки тепла, которое даровало лучшей на планете стране лето 78-го года. Хороший год — для нас это давно привычно. Для наших врагов — уже непривычно, и это надувает рейтинги действующего президента Джимми Картера прямо пропорционально экономическим пузырям, которыми американское правительство очень качественно «прогрело» экономику. Ух и жахнет там в какой-то момент — кризис же неизбежен.

Главной проблемой в эти тучные времена для стратегического противника станет назревающий опиоидный кризис. Фармакологическая компания семейства Пардью пятый год к ряду отгружает на рынок миллионы баночек с Оксиконтином, в полном соответствии с «методичками» пропагандируя отборнейшее дерьмо в виде фразы «боль — это не симптом, а болезнь». Миллионы добрых американских граждан подсаживаются на жизнь без боли, и, когда начатое пару месяцев назад расследование ФБР завершится — году этак к 82-му, потому что у фармацевтического гиганта очень хорошие юристы — все эти люди пойдут к уличным дилерам за альтернативой со всеми причитающимися.

Наши руки, как водится, «вот они», и мое присутствие в Одессе образца начала сентября 1978-го года с опиумным кризисом США не связано — просто такая жирная в экономическом плане территория как у нас попросту не могла в какой-то момент не стать желанным рынком для откормленных не без помощи ЦРУ южноамериканских наркобаронов. Кокаин-то американцы жрут сильно меньше, чем раньше — банально денег нет из-за сократившегося «среднего класса». Героин жрут как положено — это старый уличный бич, и мексиканским наркобаронам (оттуда его возят в основном, потому что Афганистан мы успели превратить в образцово-показательную агропромышленную и вполне процветающую страну) далекий Советский Союз неинтересен — и так всё хорошо, еще ведь Европа есть.

Товарищ Щелоков уже совсем седой, и лишь живые, профессионально ощупывающие окружающую действительность глаза и привычно-безукоризненная выправка напоминают в стареньком, осунувшемся от многих лет напряженной работы во благо Родины Николае Анисимовиче его самого десятилетней давности. Разика в три нагрузки больше, чем у него же самого из моей версии реальности, поэтому неудивительно.

— Последний день до пенсии, — грустно вздохнул он.

Дернувшись, я от всей души попросил:

— Николай Анисимович, ну зачем вы себя раньше времени сюжетнообразующими фразами хороните?

Товарищ Щелоков «голливудщину» потребляет регулярно, поэтому понял отсылку и иронично фыркнул:

— Нас банальными сюжетами не возьмешь!

— Никита Сергеич так же говорил, — поежился я, вспомнив ночь гибели Хрущева.

— Отставить мракобесие, пионер Ткачев! — лязгнул металлом в голосе Николай Анисимович.

— Есть, товарищ почти пенсионер всесоюзного значения!

Я увернулся от подзатыльника, и мы вышли из-за ряда контейнеров к причалу, направившись к арестованному, плотно нагруженному сухогрузу. Перед трапом стоял КПП, и пришлось переждать выдачу министру стандартных в этой ситуации речевок. У КПП стоял плешивый упитанный мужик в очках с роговой оправой, который подошел к нам, показал ксиву «Внешторга» и представился:

— Иванов, Виктор Андреевич. Отдел по импорту кооперативной продукции. Гниют фрукты, Николай Анисимович, рабочим и крестьянам на столы не попадают. Ваши задержали и молчок, как воды в рот набрали. Мы с товарищами кооператорами и так, и этак…

Щелоков пожал деятелю огромного и очень важного для жизни отечественного бизнеса отдела руку:

— Витя, ты думаешь в нашей стране министры про фрукты думать должны?

Рука внешторговца опасно затрещала, и ее носитель моментально осознал важность направлять претензии и требования более избирательно:

— Виноват, товарищ министр внутренних дел!

— Разберемся, — многозначительно пообещал Щелоков и освободил представителя зародившегося у нас совсем недавно класса легальных лоббистов частных интересов из железной хватки рабоче-крестьянской власти.

Какая метафора!

Я пожал дрожащую, протянутую мне с зажмуренными от предвкушения дальнейших пыток руку аккуратно и подбодрил жертву:

— Какова сумма сгнивших фруктов?

— Пять тысяч тонн, — поделился цифрами Виктор Андреевич. — Почти шестнадцать миллионов рублей.

— На полста умножай! — хохотнул Щелоков. — В долларах, конечно — у нас цены на эту заразу еще не народилось и уже не народится.

— Это товарищ министр кокаин имеет ввиду, восемь тонн пробной партии, — пояснил я внешторговцу. — В докладе писали — качество такое, что капиталистам и не снилось!

— Ко-ко-кокаин? — полезли у Виктора Андреевича очки на лоб. — Как в кино⁈

Переигрывает.

— А ты что же, фрукты оттуда к нам гонишь, а про кокаин и не слыхал? — заметил это и Щелоков.

— Четыре довольно длинные командировки в Аргентину, Венесуэлу, Чили и старую добрую Колумбию, — поделился я кусочком биографии внешторговца. — Как минимум в последней должны были наблюдать.

— А, этот кокаин? — обильно пропотев, «переобулся» Виктор Андреевич. — На деньги от торговли которым некто Эскобар, которого тамошние социально незащищенные пролетарии называют «Эль-доктор», строит целые кварталы для классово близких товарищей?

— Тоже поди Айн Рэнд читал, — презрительно фыркнул интеллигентный Советский министр. — Не обольщайся, Витя — смертью твой Эскобар торгует, и все это понимают. Покуда в Америке спокойно, наркотрафик «крышуется» за взятки. Но когда грянет кризис, придется чем-то развлекать народ, и появится политическая воля наркотрафик пресечь. Вот к этому моменту Эскобар и готовится — окружает себя далекими от классового сознания товарищами, которые за подачку малую за него и на баррикады пойдут — остальные-то и этого им не предлагают.

Все по написанной мной полгода назад докладной записки на эту тему — я же не успокаиваюсь, и в «Спортлото» всякое пишу минимум раз в неделю, чтобы старшие товарищи формы не теряли.

— Ужасная ситуация, — признал Виктор Андреевич. — Беру на себя обязательства подтянуть классовую теорию.

— С классовой теорией у нас нынче не очень, — вздохнул я. — Ездил тут на гастроли в Новосибирск, а мне из зала пацан лет пятнадцати вопрос задает — «правда, что коммунизм — это когда в магазине чего хочешь без всяких денег дают?».

— А ты чего? — заинтересовался Щелоков.

— А я говорю — «Коммунизм — это путь, а не цель» и по возвращении решил показать по «Востоку» повторы своей «Политинформации», — развел я руками. — А что делать? Новое поколение успело вырасти и в сознательный возраст войти. Нужно прививать чистоту понимания и им.

— А им оно надо? — фыркнул Николай Анисимович. — Сам же страну капиталистическими рудиментами наполнял, теперь «чистота понимания» у нас это когда знаешь где денег заработать удобнее.

— Тоже неплохо, — хохотнул я. — Когда в стране народ обеспокоен карьерой и имущественными вопросами, причем не со стороны, где ты после увольнения с голоду помираешь, а наоборот — планируя жизнь отсюда и до пенсии, значит в стране и проблем-то настоящих нет: стабильно, поступательно развиваемся во все стороны.

— Вплоть до капиталистического рудимента «наркомания», — ткнул Щелоков пальцем в сторону контейнеров на носу сухогруза.

— Был сигнал обеспечивать нулевую терпимость к этой заразе, и мы ее обеспечим, — не смутился я. — Совсем наркобараны обнаглели.

— «Наркобароны», — поправил внешторговец.

— Нет, Виктор Андреевич, именно «бараны», — покачал я на него пальцем. — Потому что за «баронами» стояла сакральная легитимность, а за «баранами» — только бабло. Однажды Эскобару и его подельникам придется бежать в джунгли, и где-то там, среди холодной и наполненной тревожными звуками ночи, они будут жечь прихваченные с собой миллиарды долларов, силясь хотя бы согреться. Вот тогда они и поймут, как жестоко над ними посмеялась судьба, дав наварить на несчастных людях безумные, но неспособные даже толком согреть, миллиарды.

Кадык внешторговца на «миллиардах» дернулся — сладкое слово, согласен, но умение слышать только то, что хочется, однозначно является пороком. Взяв себя в руки, «Витя» обратил внимание на контейнеры:

— Все пломбы повскрывали!

— А ты как хотел? — хохотнул Щелоков. — Контрабанда — что грибы на полянке: парочку нашел, значит здесь целое семейство.

— Вы кого-нибудь на подмогу вызовите, Виктор Андреевич, — добавил я. — Бумаг для освобождения фруктов много подписать придется, один не справитесь.

Кивнув, внешторговец достал из внутреннего кармана «ТКП-2» — «телефон компактный портативный второго поколения». Весит всего четыреста граммов, в режиме разговора батарейки хватает на сорок минут, сигнал ловит в полусотне километров от всех крупных городов Союза. Ну и в самих городах ловит!

На сухогрузе было малолюдно — непричастная к ЧП часть команды (почти все — ну не имеет матрос права в контейнеры заглядывать, не его компетенция) сидит в гостинице на осадном положении и под подписками. Часть команды «торговая» тоже сидит, но уже по подвалам, подвергаясь нон-стоп допросам. Капитан судна сидит в своей каюте — бесконечно прекрасный послужной список и результаты допроса показали, что он тоже не при делах, но корабль покидать не захотел из офицерской гордости.

Кооператоров не трясут — пока не трясут, складывая паззлы схемы в единую картинку. Кто-то из заказчиков «фруктов» в доле, но точно не тот, в чьих контейнерах с бананами обнаружили гадость — не может же Советский кооператор быть настолько самонадеянным и глупым? Просто попользовали контейнеры бедолаги «в темную», и, получив свои бананы, он бы о случившемся и не узнал, а следующая партия прибыла бы в контейнерах другого кооператора. А вот к товарищам из спецотдела Внешторга, которые как раз через своих забугорных коллег следить за грузами и должны, вопросов за последние времена вообще много накопилось, и нынешним прецедентом старшие товарищи желают воспользоваться для масштабной проверки. На первый взгляд классическое «пока петух не клюнет», но система штука большая, медленная, и просто так начинать копаться в шестеренках какой-то ее части может быть чревато — в том числе и для населения страны. Теперь я понимаю, почему так сильно тряслись старшие товарищи после восшествия Андропова на престол — он просто «обналичил» все папки сразу, воспользовавшись их содержимым для беспрецедентного для эпохи «развитого социализма» перетряхивания государственного аппарата. Так со времен Сталина не делали, и не делают уже почти десяток лет — система устаканилась и хорошо работает, лучше без потрясений работать. Я, впрочем, в свое время терпеть идиотизм и халатность не стану — масштаб личности и личная партийная поддержка позволяют не церемониться.

Тем временем мы добрались до четырех «зараженных» контейнеров. Все вскрыты, все немного пованивают порченными бананами — их зелеными возят, как положено, но температурный режим вскрытием нарушился. Содержимое контейнеров подсвечено прожекторами, на интересных для нас ящиках — тоже вскрыты — приклеены листочки с результатами экспертизы и грозным «вещдок».

Вторая остановка на «послушать речовку» в исполнении милицейского аж подполковника. К ее завершению Виктор Андреевич закончил вызванивать подмогу, и командующий местным сегментом расследования, старший советник юстиции Антон Валентинович Егорьев доложил:

— Экспертиза показала 97%-ную чистоту.

— Хоть в пятеро разбавляй, — оценил я перспективность «сырья». — Желательно — кетамином, одна доза которого погружает лошадь в медицинскую кому на сутки. А вы знали, товарищи, что после систематического злоупотребления кетамином человеку приходится удалять мочевой пузырь, потому что у него неизбежно разовьется воспаление, если бросить жрать гадость?

Окружающие поежились, и товарищ Щелоков одернул:

— Не перебивай, Ткачев.

— Извините.

— На данный момент задержано двадцать три фигуранта, допрашиваем, — продолжил следователь. — Еще один фигурант будет задержан сегодня, в ближайшие минуты.

— Можно и прямо сейчас, — дал отмашку министр.

Не успевшего даже удивиться внешторговца заломали и упаковали в наушники.

— Любишь бананы, Витя? — спросил его Щелоков.

— Протестую! — возопил Виктор Андреевич. — Это произвол! Я член партии!

— Ты — позор Партии! — не удержался я.

— Присаживайся, Витя, — указал на поставленный милиционерами табурет Щелоков. — Скушай бананчик.

Пока внешторговца кормили бананом, мы с министром сходили в контейнер и посмотрели на коричневые брикеты с гадостью.

— Каждый брикет — десяток сломанных навсегда жизней, — заметил я.

— Не думал даже, что до войны с наркомафией доживу, — с любопытством на лице потыкал брикет пальцем Щелоков. — Тем более — в последний день на должности.

— Да какая там война, — пожал я плечами. — Так, десяток идиотов в лагеря отправить и сигнал на ту сторону планеты подать.

— Товарищи… — жалобно попросил внешторговец, откашлявшись после особо вкусного кусочка банана. — Что вы делаете? Это же пытки! Уверяю вас — я ни сном, ни духом не знал ни о каком кокаине! Я сам спортсмен, второй юношеский по волейболу, у меня дети в ДЮСШ…

— Совсем наших внешторговцев не кормят, — вздохнул Щелоков, и жертва произвола начала поедать следующий банан. — Ты наедайся впрок, Витя, на Колыме у нас бананы только для честных граждан доступны. А сидеть тебе придется до конца дней твоих — сигнал «нулевая терпимость», понимать надо!

Мы выбрались за пределы контейнера и я поделился инсайдом с избыточно пронырливым деятелем, который из чистой жадности решил стать пионером отечественного наркотрафика:

— Вот уже который год любой Советский командировочный, в руках которого находятся торговые печати и доступ к международным перевозкам определенного секретным указом Генерального секретаря объемам является объектом пристального присмотра силами КГБ и ГРУ — в зависимости от страны пребывания командировочного, кому удобнее тот и присматривает.

— Зачем ты держишь Советскую власть за идиотов, Витя? — грустно спросил Щелоков. — Три машины поменял, два раз переоделся и все — мы не увидим, как ты в ресторане на грязные деньги Эскобара в три горла деликатесы жрешь в компании Карлоса Энрике Ледера Риваса?

— Синьора Риваса на днях наши ликвидаторы прикопают, в качестве сигнала главному наркобарану наших дней, — добавил я.

— А ты, Витя, дожевывай и начинай диктовать признательные показания, — хлопнул внешторговца по плечу товарищ Щелоков. — Время позднее, а мне еще на пенсию утром уходить со всеми почестями.

Приземлившись в Москве, я вздохнул с облегчением — и вправду Николая Анисимовича сюжетными штампами не возьмешь!

Глава 23

Самолеты у нас еще не научились принимать телевизионный сигнал, но освоили классовую борьбу — в силу очевидной необходимости высасывать деньги из забогатевших граждан появилось разделение на первый и второй классы (первый не так хорош как у капиталистов, но кровать в нем есть). Назвать из «классами» ни у кого рука не поднялась, поэтому в результате напряженных мозговых штурмов в недрах профильного министерства появились билеты с «сидячими местами» и «койко-местами».

Но это к ультимативно важному мне не относится — с вот таких вот детских лет спецбортами летаем!

— Благодаря объединению миллионов промышленных и сельскохозяйственных предприятий по всему Советскому Союзу, стране удалось сгладить множество доселе острых углов и избавиться от ряда узких мест, — поведал диктор. — Более подробно о высоких технологиях в народном хозяйстве — в специальном репортаже Савелия Юдина.

Репортаж растянулся на двадцать минут — показывали директоров заводов, довольных операторов ЧПУ, которым теперь техзадание «падает» на подключенный к станку терминал и отправляется в работу одной кнопкой, доярок с их чудо-доильными аппаратами, которые в реальном времени после каждой дойки отправляют контрагентам подтверждения — «молоко выдоено, привезем в такое-то время». Показывали и магазины — теперь они очень похожи на таковые из моей реальности, потому что продукты «пропикиваются» и имеют возможность безналичной оплаты — чековой книжкой или нормальной банковской картой.

— Недаром мечта стать программистом у нас теперь проигрывает только космонавту, — удовлетворенно подвел я итог.

— А десятки тысяч сокращенных бухгалтеров и делопроизводителей не показали, — подлила дегтя Вилка.

— Деградирует система массового информирования населения, — согласился я. — Все в пределах плана — следующему генсеку надо же чем-то заниматься, пусть порядок наводит.

Скоро уже — 1979 год на носу, половина «старого» Политбюро уже на пенсии, как и товарищ Щелоков, вместо которого лямку Министра МВД теперь тянет мой старый друг-ревизор Андрей Викторович Семенов. И справляется неплохо — недавно карательную спецоперацию Всесоюзного масштаба провел, по провинциальным моногородам (там по умолчанию в какой-то момент спайки административной и силовой власти с личными капиталами образуются, и запускать это дело себе дороже) и курортным регионам — вот курортная мафия вообще неистребима, но это же не повод не работать над ее искоренением!

— Так-то жалеть сокращенные звенья бюрократии не стоит, — продолжил я. — Безработицы в Союзе нет и быть не может, и все через переквалификацию с последующим трудоустройством куда-то да пристроятся. Или к кооператорам — там тоже бухгалтерия есть.

— Совсем тебя не узнаю, Сережа, — ностальгически вздохнула Вилка. — Помнишь, каким ты был? Если что-то хорошее существует, оно должно быть у всех. Если кому-то плохо, Сережа и спать спокойно не может — записки в «спортлото» строчит.

— Не бывает хорошо сразу и всем, — развел я руками. — Главное сохранять человечность системы по отношению к честным товарищам и ее суровость к гражданам нечестным.

— Цинизмом оброс, — подколола меня жена, отобрала пульт и включила телек снова, поставив кассету на перемотку назад. — Прохлаждаться летишь, а кто-то месяцами по джунглям на брюхе ползал, от змей финкой отбивался.

Это она о спецгруппе южноамериканской коммунистически настроенной молодежи, которая под руководством пожилого, но обладающего ценнейшим опытом и на зависть крепким здоровьем дяди Германа успешно и без потерь (великая редкость, когда «без потерь») осуществила долгую, тщательно продуманную и весьма затратную в денежном плане операцию на территории оккупированной капиталистической хунтой Колумбии.

Да, мы на ту половину Земли как бы не лезем, но разве мы в силах помешать угнетенной и лишенной перспектив на нормальную жизнь южноамериканской молодежи осваивать великое наследие Маркса и Ленина? Разве мы можем вежливо попросить товарища Бао не завозить в те края цитатники Мао и брошюрки по партизанской борьбе с оккупационными режимами? Так он же суверенный китайский Председатель, а в рамках «Пояса-Пути» у нас со всеми исключительно субъект-субъектные отношения в рамках общего вектора. И вообще — вы, американцы то есть, сами виноваты: наплодили за десятилетия своих игр в Южной Америки неисчислимое число всяческих радикалов, бессовестных и влиятельных людей — эти за деньги че хошь сделают, конкурирующие между собой военные хунты, ОПГ космических масштабов с разными и порой взаимоисключающими интересами и прочего добра? Неудивительно, что в таком хаосе находятся товарищи, которым не все равно на Родину и судьбы своих потомков. Тяжело нашему представителю в ООН короче разговоры о тамошних краях даются, праведный гнев изображать это вам не седьмой фонарный столб в сельском клубе показывать.

Рискнуть и зарыться в Колумбию глубже, чем нам всем хотелось, пришлось только из-за нежелания «наркобарана» Эскобара проникнуться нашим с товарищем Щелоковым сигналом многомесячной давности. Зарвавшийся барыга счел насильственную смерть своей правой руки делом так сказать чести и достойным вызовом — после первого «пробника» пресловутый кокаинум начал пытаться проникать к нам с завидным упорством и в более чем солидных масштабах. Технологии у картелей отлажены — американцы же их продукцию тоже как бы не пускают, поэтому приходится проявлять смекалку.

Взятки — это понятно и привычно. Колыма большая, граждане, места на всех хватит. В лидерах по жажде незаконного обогащения у нас Внешторг — все отделы сразу, потому что в государственные поставки неприметные ящики тоже можно интегрировать. Заодно и почистили! Второе место, понятное дело, таможенники — наткнувшись на вышеупомянутый неприметный ящик, очень хочется взять вот эти вот полста тысяч рублей и сделать вид, что тут кроме бананов ничего и нет. Третье место — курортная номенклатура. Вот на морское побережье зараза пару раз просачивалась с весьма комичным эффектом — что будет делать условный передовик металлургического производства двадцати восьми лет отроду и с качественной политической подготовкой, если улыбчивый молодой человек предложит ему скрасить отдых свертком с порошком, который надо нюхать? Правильно — с дистрибьюцией продукта в наших реалиях огромные проблемы. Это же рынок со всеми необходимыми составляющими, и из ниоткуда он зародиться не может физически.

Особенно не получилось у Эскобара с подводными лодками — у нас тут вообще-то Холодная война в эндшпиле, уважаемый наркобаран. Неужели вы всерьез думали, что списанная за взятку американская малогабаритная подлодка способна безнаказанно подойти к нашим берегам и спокойно разгрузиться? Попыток было двенадцать штук — со всех сторон пытались брешь нащупать. Троим повезло — у них на подлодке было радио и умение им пользоваться. Приказ всплыть они выполнили, и теперь работают во благо Советского Союза на лесоповалах, радуя наших урок экзотическими, картельными татуировками. Остальных в ответ на радиомолчание и отсутствие опознавательных знаков в полном соответствии с Уставом просто торпедировали.

Можно было бы так играть еще много лет — нам оно, как ни странно, полезно, потому что деградировавшие от несовершенства экономического контура американцы нынче очень стараются фонтанировать мирными инициативами и усыпляют бдительность отсутствием провокаций, и от этого хиреют наши спецслужбы. Хоть какая-то движуха для поддержания тонуса, а взяточников так и вовсе «пропалывать» архиполезно, но если кто-то что-то долго пытается сделать, в конечном итоге у него может и получиться, поэтому после серии переговоров по негласным каналам на тему «хватит провоцировать, идиот, здесь вам не там» было вынесено решение о показательной казни возомнившего себя неприкасаемым Эскобара. Последнее задание для дяди Германа — с ним мы в аэропорту перед нашим с женой вылетом на курорт успели встретиться, обменяться поздравлениями и шуточками. Теперь пенсионер-ликвидатор собирается жить в Крыму, растить экологичные овощи и каждое лето возиться с внуками — у дяди Германа их уже семь штук и на подходе восьмой.

На курорт мы летим необычный, и лично я испытываю от этого великую радость. Не от самого факта — что я, пляжей не видел? — а из-за комплекса связанных с ним предварительных работ. Самый значимый их плод — окончательная и бесповоротная победа над голодом во всем Индокитае. С 1975-го сытно живут товарищи. Минус собственно Индия — слишком много там людей и проблем, чтобы за такой короткий срок с ними разобраться. Ну и без нашей помощи им сложно — в «Пояс-путь» индусы не вступили. Выносить в Индию производства из капиталистических центров не так приятно, как в Китай — ресурсов «на месте» не так много — но дешевая рабочая сила позволила провести какую-никакую индустриализацию, присобачив Индию к капиталистической части мира в качестве фабрики товаров с низкой добавленной стоимостью. Пес с ними — своя часть планеты ближе к телу!

Китай за прошедшее с гибели товарища Мао время изменился радикально: индустриализировался, наклепал достаточное для того, чтобы никто не совался, число ракет, отладил сельское хозяйство — не до полного самообеспечения, но в рамках «пояса-пути» в одиночку справляться с проблемами никому не приходится — и зарится на нашу, вторую строчку рейтинга экономической мощи социалистической половины мира. Первая прочно и негласно — знаем мы тамошних социалистов! — занята Японией — они на двух стульях сидят и имеют соответственно больше всех. Имеют часто «в серую», контрабандно, но на уровне жизни островитян это сказывается не сильно хуже доходов «белых». Первая экономика мира — это уже гласно.

В общем — первичные, жизненно необходимые потребности азиатские товарищи по всему региону закрыли, провели первую фазу рыночных реформ на пути к копированию нашей модели, подкопили прибавочной стоимости и поняли, что как-то многовато азиатов ездит в Советский Союз с туристическими целями. Большинство, понятное дело, дети, но и взрослые миллионами по нашим городам и весям бродят с фотоаппаратами. Дисбаланс налицо, и если Вьетнам с Северной Кореей (там очень приличный горнолыжный курорт и достопримечательности) и недавно сделавшим исторический выбор Социалистическим Королевством Тайланд (бывает же!) туристической инфраструктурой и соответствующим рынком озаботились еще давным-давно, у китайцев заманить туристов кроме культуры и истории (что офигенно здорово, ибо обогащает и развивает) было нечем. Хочется человеку пляжа и моря, а не только музеев.

Но интуристы — это для Китая даже не одна сотая мотивации. Китай — это Поднебесная, то есть по умолчанию самая крутая страна на свете в глазах китайцев. В Поднебесной, соответственно, должно иметься все самое лучшее, чтобы китайцам не приходилось мучиться поездками в варварские страны. В 1976-м году товарищем Бяо был подписан комплексный план по развитию острова Хайнань, очень удачно расположенного на одной широте с Гавайями — климат там великолепный, целиком тропический.

Политически очень даже прикольно — при Императоре там была каторга (в тропиках без кондиционеров и инфраструктуры опальные граждане помирали не хуже чем за полярным кругом), потом остров оккупировали японцы, а теперь, получается, социалистическая китайская власть превратит его в жемчужину и здравницу всея Китая, что-то уровня нашего Крыма по значимости.

Началось все, понятное дело, с обсуждений на высочайшем уровне, в которые упаковали и пакет давно назревающих рыночных реформ. Совещались долго, а итоговое заявление товарища Бяо вызвало у нас с дедом Юрой слезы умиления: «Идеи Председателя Мао верны — это не подлежит никакому сомнению. Однако великую сложность представляет правильное их понимание, и от лица Партии я благодарю всех за важный вклад в дискуссию о критериях истины. Постановлением Съезда Партии и в полном соответствии с заветами классиков Марксизма, социалистический Китай ставит целью построение социалистической рыночной экономики к 1985 году».

Такой вот менталитет, который можно трактовать двояко. С одной стороны — очевидный, многократно мной озвученный отовсюду и всем, кому только можно, тезис о пагубности плевков в собственное прошлое. Второе — львиная доля уважаемых товарищей стали уважаемыми еще при Мао, и развенчание его культа личности приведет к потере множества высокопоставленных «лиц». Выверт «мы просто не поняли величия идей Председателя», конечно, очень забавный, но Китаю на окружающий мир пофигу настолько, насколько это в принципе возможно. На долгой дистанции такой подход — самый безвредный для вертикали власти, потому что такая форма ментальной гимнастики менее пагубна для психики людей, чем поливание грязью собственных отцов и дедов. Словом — можно только позавидовать.

Кассета отмоталась на начало, и мы с Вилочкой — она китайский недавно чисто со скуки выучила — снова посмотрели комплексный репортаж о подготовке Хайнаня к приему первой партии туристов, среди которых из иностранцев только мы с Виталиной, корейский Юра с женой и парочка важных вьетнамцев. Китайский курорт в первую очередь должен принимать китайцев — в этом ни у кого и сомнений нет, а мы так — приглашенные знаменитости.

Началось все не с отелей на побережье, а с переселения этнических племен в очень комфортабельные районы с оказанием материальной помощи, оформлением «резерваций» в ЮНЕСКО и некоторыми правовыми и экономическими плюшками типа квот на добычу эндемичными Хананю племенами жемчуга. Далее появились огромные плантации фруктов, риса и животноводческие хозяйства — возить продукты питания в этот благодатный край кораблями нерентабельно, а так остров обеспечивает и себя, и менее плодородную часть Китая, сводя баланс в большой региональный профицит. Далее причесали имеющиеся города — главной в каждом из них является «Улица Освобождения», посвященная изгнанию японских захватчиков. Затем — прокладывание дорог, электричества и водопровода в прибрежные районы. Следом — школы, больницы и детские сады для Хайнаньских тружеников. Поверх них — жилые районы для тех же тружеников, студентов парочки техникумов и одного университета (для начала хватит) и забогатевших от курса на строительство «социалистической рыночной экономики» китайцев — квартирки теперь покупать можно по всему социалистическому контуру мира, прямо в собственность и с правом передачи по наследству. Список ограничений имеется — нам тут хитрозадых «раньте» не надо, мы за честность.

Ну и наконец отели — два десятка штук в самых приятных бухтах, окружены строительным мусором и толком не обжиты, но показываемые на экране, утопающие в уютных садах и оснащенные бассейнами здания (часть — по нашим черноморским чертежам, красиво же) выглядят очень здорово. Еще лучше выглядят пляжи — от горизонта до горизонта беленький песочек омывается синим морем, а лежаки в тени прибрежных пальм так и манят подремать под шум прибоя.

— Хороший будет отдых, — с предвкушением потянулся я.

— Давно с Кимами не виделись, — добавила плюсов Виталина и призналась. — Совестно, что мы в тропики летим, а дети с бабушкой в Подмосковье сидят.

— Это у тебя ложные муки совести, — привычно успокоил я. — Жизнь на рождении детей не заканчивается, а обогащается новым, интересным опытом. Выезд счастливых и гордых родителей за бугор без детей с целью подкидывания дровишек в топку основанного на любви и взаимной поддержке брака является нормальной практикой, если дети не заперты в Подмосковье до конца своих дней. Мы же в том году всей семьёй на Окинаву аж ездили, за что тебе себя корить?

— Психолог так же сказала, — с улыбкой согласилась Вилка.

Развитое общество потребления даже полковника КГБ способно довести до депрессий и личностных кризисов!

Глава 24

Отгремела Олимпиада-80, пришла и ушла, оставив Советский Союз радоваться разгромной победе. Некоторые медалисты — в том числе мой Антон — остались недовольны: основной, стратегический так сказать, соперник не приехал. Да, Афганистана не случилось. Не случилось и много чего другого, но американцы, собаки такие, не меняются — было бы желание подгадить, а повод найдется.

Поводов Вашингтон нашел много: от собственной, снова впадающей в кризис экономики, до легкой войны с Мексикой. С точки зрения международного права ко второй не докопаешься — по официальному приглашению мексиканской марионеточной власти контингент морпехов зашел на территорию южного соседа давить распоясавшиеся картели. В «картели», разумеется, записали набравших мощь коммунистов — когда гегемону плохо, его соседям становится плохо втройне, а пропаганда пустому холодильнику (если, конечно, холодильник вообще имеется) как правило проигрывает. С 77-го года по Мексике шагает коммунистическое движение, сотни тысяч сторонников правильных идей готовы отстаивать право для своих потомков на лучшую жизнь.

Само собой, американцы с больной головы валят на здоровую — советская агентура постаралась превратить свободную и веселую Мексику в мрачный тоталитарный ГУЛАГ. Примерно так нежелание США участвовать в Олимпиаде и обосновал действующий президент Рональд Рейган. Американские спортсмены, надо полагать, расстроены, но их никто не спрашивает.

Мексика удачно наложилась на очередную фазу экономического кризиса — теперь США формально находятся в состоянии войны, а это еще круче Чрезвычайного Положения, к которому все давно привыкли. Вышли хиппари на площадь скандировать «руки прочь от Мексики»? Без лишних разговоров поднимаем по тревоге силовиков и разгоняем ребят к чертям, не гнушаясь стрельбы и оформляя «зачинщикам» десять-пятнадцать лет отсидки.

Я бы охарактеризовал нынешнее состояние Америки как «вялотекущая гражданская война». Некоторые штаты дергаются, выторговывая себе особых условий — Техас, например, который ныне превращен в перевалочный пункт для войск, грозится выйти из состава США. Угроза беспочвенная — хрен этот Техас откуда выйдет — но учитывая десятки тысяч как собственных, техасских, так и «пришлых» солдат, которым в Мексику входить очень не хочется, пришлось Рейгану этот вопрос решить солидными денежными вливаниями прямо из станка.

Дёргается, к немалому изумлению всего мира, и Аляска. Снежный штат ныне является самой большой головной болью Администрации Президента, потому что «управляемого хаоса» в нем скопилось избыточное количество: тут тебе и переселенцы из других штатов (из тех, где буйные негры в основном), и старообрядческие коммуны (нет, КГБ не при чем, сами приехали), и внезапно образовавшаяся диаспора канадцев (не знаю, чего они там забыли), и перебравшиеся ради возможности заниматься привычным делом рыбаки, лишившиеся Великих озер. Нет покоя в Аляске — все ее граждане друг дружку ненавидят, у всех есть денежные потоки, которые соответственно выливаются в удивительно несговорчивое правительство штата. Здесь деньгами делу не поможешь, и в ход идут полноценные угрозы наведения порядка армейским способом.

Так-то могут и навести. В Аляске очень холодно, и от этого наладить «герилью» как в Мексике не выйдет — там она полномасштабная, и бедолаг-морпехов обстреливают из каждой щели. Приходится в лучших американских традициях равнять с землей жилые кварталы, доставая из-под обломков оглушенных и полуживых партизан. О, американцы «сопутствующего ущерба» никогда не стеснялись — счет погибших мирных жителей перевалил за десятки тысяч. «Герилья» от этого только ожесточается, но «счет» все равно не в пользу мексиканцев. Жалко их, но что поделать — мы вмешаться не можем, а военные хунты, которые держат Южную Америку в ежовых рукавицах, грозятся зайти в Мексику с юга. Не зайдут — три четверти «хунтистов» от такого просто сорвут лычки и сами запишутся в «герилью». Что ж, Америка получит еще пару десятков тысяч гробов и ветеранов с пост-травматическим расстройством, и нам это, как бы грустно не звучало, на руку.

Перепись недавно у американцев была, секретная, чтобы масштабы задницы народу не показывать, но наша агентура и покруче бумажки добывает: сто семьдесят три миллиона человек в США теперь живет, что очень сильно меньше показателей из моей реальности — там было за двести двадцать. А впереди демографическая яма — народ плодиться в таких дивных экономических реалиях не хочет вплоть до переезда в страны поприятнее (в Европу в основном). Исключение — негры и латиносы, которые плодятся всегда и везде, но быстро «заканчиваются», потому что попадают в криминальные переделки и едят наркотики.

Последние тоже свою лепту в «крутое пике» гегемона внесли — «Пардью» нам прикрыли, но оставшиеся без оксиконтина люди от ломок вынуждены идти на улицы и покупать там черт пойми что с соответствующим уровнем смертности. Тоже жалко, но у вас же там капитализм. Свободное, мать вашу, предпринимательство, а не наш вольно раскинувшийся ГУЛАГ, где каждое лекарство проходит тщательный контроль по всем параметрам. Прет отечественная медицина, своими силами нормальную стоматологию освоили — это где не больно, пломбы на два десятка лет долговечностью и ультразвук. Все по-прежнему бесплатно и непривычно для Советского человека удобно — цифровизация и мощности помогают. Советский Союз — территория ЗОЖ, и каждый Советский труженик может пройти диспансеризацию, получив за нее небольшой, но приятный налоговый вычет.

А какое у нас нынче ГАИ! Водители плюются, ругаются, но камеры на улицах крупных городов делают свое черное дело — автоматизированные штрафы прямо способствуют безопасности на дорогах. А еще пополняют государственный бюджет, выводя ГАИ на самоокупаемость, но об этом «тсс».

Глядя в окно «лада гранта», везущей меня на дедову дачу — ту самую, где мы с ним впервые познакомились — я с удовлетворением отмечал великолепную инфраструктуру, плотный трафик на дорогах, многочисленные забегаловки пищевой и досуговой направленности и нарядных рабочих и крестьян. Вот она, утопия, построена за какие-то жалкие два десятилетия с хвостиком. Улицы выглядят этак на год две тысячи пятнадцатый из моей реальности с поправкой на отсутствие уродливых зданий из девяностых и отсутствие Москвы-сити. Ну не нужны нам небоскребы, не та экономическая модель, не тот доминирующий архитектурный стиль и не тот менталитет, чтобы «возвышение» индивида требовало подтверждения этажом небоскреба. Уходит из сознания людей карго-культ, и доказывать что-то всему миру (которому на самом деле глубоко все равно) уже не надо: очевидно, что у нас тут лучшая на свете страна, и за вредные идеи и антисоветчину даже по лицу пролетарским кулаком не бьют — просто крутят пальцем у виска, чего с идиота-то взять?

Механизм «иностранного агента» так невостребованным и остался — пару лет назад американцы попробовали организовать журнальчик, но весь тираж был сознательными пролетариями принесен к посольству США, и первым номером «Свободной России» дело и ограничилось. «Голоса» и «Радио Свобода» вещают свободно, давным-давно не глушим и следим за полетом вражеской политтехнологической мысли. Умнеют — про Сталина и репрессии теперь ни-ни, больше про «кормление окраин» и оборонные расходы. Умнеют, да не умнеют — народ видит уровень жизни, видит зарплаты и дивный напиток «бабл-ти», планирует прикупить вторую машину на семью — надо же жене детей возить по секциям да поликлиникам — и массово достраивает к колхозным домам вторые этажи с гаражами. Ну какое тут «хватит кормить икс»? Какое тут «оборонные расходы выжимают из народа все соки»? Окститесь, господа — нам тут прибавочной стоимости на всё хватит.

И ведь хватает. Настолько хватает, что американцам пришлось «найти» в наших грузах с гуманитарной помощью обездоленным товарищам некоторые вирусы и под это дело принять закон о запрете гуманитарной помощи из социалистических стран. Изрядно отодвинулся «железный занавес» — теперь только ту половину Земли и окружает.

Спросив согласия у водителя дяди Жени — уже подполковник, кстати — я включил радиостанцию «Песни народов мира». Название не очень, но придумывали пожилые деятели из Минкульта — у них с креативом туго, но главное — это появление отдельной радиостанции для зарубежной музыки. Много фольклора ставят, но на него всем пофигу — народ слушает эстраду, рок и хип-хоп. Конкретно сейчас крутят Кул Герка — очень уважаемого ямайского диджея, который качественно освоил хип-хоп и в силу безобидности репертуара хорошо ощущает себя в официальном инфополе. Убавив громкость, я пустился в рассуждения:

— Наш мир полон причин и следствий. Проследим на примере музыкантов. Чтобы тебя услышали, раньше нужно было встраиваться в большую корпоративную машину. Нужно в принципе и сейчас — Кул Герк, например, встроился — но голос масс ныне доступен тем самым массам. Уличная музыка набирает обороты, корпоративная машина ее глушит как может, но негритянские бунты образца 75-го года привели к незаметному со старта результату: негры наворовали ОЧЕНЬ много оборудования и носителей, и от этого андеграундная хип-хоп сцена цветет и пахнет. Помяните мое слово, дядь Жень, через пятилетку хип-хоп будет вообще везде.

— Далек я от этой негритянщины, — признался КГБшник. — Вот Зыкину понимаю — красивые песни у нее, наши. Магомаева понимаю — голосище у него!.. — подполковник зажмурился, вспоминая магомаевские рулады. — А это, — презрительно кивнул на радиоприемник. — Муть какая-то: тук-тук, а поверх «тук-тука» стихи.

— Вы же английский знаете, — заметил я. — Нормальные стихи.

— Негритянский жаргон ничего общего с нормальным английским не имеет, — отмахнулся дядя Женя.

— Просто вы старый и непрогрессивный, — обиделся я.

— Между твоим почти тридцатником и моими «за пятьдесят» разницы меньше, чем между твоими четырнадцатью и моим почти тридцатником, — улыбнулся мне подполковник в зеркало заднего вида.

— Жесть время летит, — вздохнул я. — Кажется только-только галстук пионерский себе завязывал, а теперь меня Пашка интеллигентно и уважительно посылает, когда я пытаюсь повязать галстук на него.

— Быстро дети растут, — согласился дядя Женя. — А внуки — еще быстрее. Моя вот внучка в первый класс пошла, а я и не заметил, как это она из пеленок умудрилась вырасти.

За базовыми взрослыми разговорами мы добрались до дачи, и я прошел в открытую мне дедовым охранником калитку. Словно ничего и не изменилось, только некогда покосившийся сарайчик выпрямили и заменили сгнившие доски. Взойдя по требующему покраски крыльцу, я постучал в дверь и сглотнул комок в горле — не откроет мне больше добрая бабушка в чине майора КГБ Агафья, в прошлом году легла спать и не проснулась. Идут годы, отсчитывают каждому уготованный срок. Светлая память, товарищ майор.

Деда Юра открыл лично, будучи одетым в майку и треники.

— Привыкаешь к статусу пенсионера Всесоюзного значения? — предположил я, пожав руку.

Плохо выглядит деда, и пластическая хирургия с пересадкой волос (популярная нынче услуга!) не в силах скрыть возраст битого и обожженного тела. Пока дед в костюме и в выгодном для телека ракурсе, не особо заметно — обыкновенный седенький худой очкарик — но вот так…

— Привыкаю, — подтвердил Андропов. — Не поверишь, Сережка — душа поёт! — отвернувшись, он повел меня по коридорам, которые наконец-то отремонтировали до нормального, стильного уровня. — Как раб на галерах с самого нашего знакомства пахал. Сейчас дела абхазскому негру Тяпкину сдам за месяцок, Генсеком его назначим, и все, буду с внуками по лесу гулять. У меня и выходных-то за две с лишним пятилетки было от силы пара недель. Нормальных имею ввиду, а не как ты говоришь «мероприятия, направленные на укрепление корпоративной солидарности в правящих кругах».

— Еще и в Римский клуб не взяли, — добавил я недовольства.

— И из ВОЗ выйти пришлось, — вздохнул дед. — Ишь ты, придумали, развитие медицины ограничивать. Им-то доходы, а народ что?

— Рынок, че, — пожал я плечами. — От нашей вакцины от рака легких весь капитализм визжит — это какие доходы теряются?

— Твари, — беззлобно, чисто по привычке подвел итог дед, и мы вошли в гостиную.

Камин нам не нужен — конец лета, тепло.

Усевшись в кресло, Андропов взялся набивать трубку — пристрастился к этому атрибуту в последние годы, заигрался в «симулякр» — и как бы невзначай просыпал щепоть табака на книгу «Янки при дворе короля Артура». Ту самую, которая в этом доме двенадцать долгих лет прожила.

— Догадался, да? — спросил я, опустившись в соседнее кресло.

— Я всю жизнь в органах, Сережа, — буркнул занятый разжиганием трубки деда Юра. — Не бывает таких гениальных детей. Бывает, что у малыша прорезаются способности, например, к математике — у нас для таких олимпиада специальная есть. Бывает, что память у человека хорошая, и есть примеры памяти абсолютной. Но когда сразу всё, причем большая часть, извини за прямоту, крайне поверхностно и явно откуда-то услышано или вычитано, нужно быть доброй душой Екатериной Алексеевной или родной мамой, чтобы не догадаться.

— Не специалист же, — развел я руками. — Но и «поверхностного» моего хватило на очень многое.

— Не спорю, — улыбнулся дед и выпустил три колечка дыма. — Значит, освоили машину времени у вас там?

— У нас там специальная военная операция была. На территории бывшей УССР, — поведал я.

Андропов подавился дымом и закашлялся. Я молчал, давая деду возможность переварить новость.

— Бандеровцы? — сходу догадался он.

— Нацисты, — кивнул я. — Бандера с Петлюрой национальные герои на уровне государственной идеологии, прикинь?

— Необучаемые, — пригорюнился деда Юра.

— Кто пытается копировать ОУН УПА, тот заканчивает как ОУН УПА, — согласился я. — Но от этого не легче — нацисты это громкое меньшинство, а народ, как обычно, не спрашивают — вот тебе автомат НАТОвский и иди отстаивай «незалежность», пока родственнички и друзья нацистов-правителей красиво живут в условном Майами. Что поделать — при крушении огромной Империи, пусть даже красной, гражданские войны с бывшими провинциями неизбежны. Я по сути только начало процесса упорядочивания новых мировых реалий застал, громкого и печального, но к две тысячи двадцатым годам население Российской Федерации — почти такие же границы как до реформы было у РСФСР, кстати — составляло сто сорок с хвостиком миллионов человек. Много на Хрущева и Ленина кивали — первый, мол, бандеровцев из тюрем выпустил и Крым к УССР прирезал, а второй вообще лично бомбу националистического толка под СССР подложил. Но это мы с тобой починили, слава Богу.

— Давай с самого начала, — попросил упорядочить дед.

— Можно про личную жизнь не буду? — попросил я. — Ничего там интересного не было.

— Что мне твоя жизнь? — отмахнулся Андропов. — Про страну рассказывай — может упустил чего, когда гением притворялся.

— Тебя кстати некоторые конспирологи агентом ЦРУ считали, — не без ехидства потянул я время. — Почти как в библии — Куусинен родил Андропова, Андропов родил Горбачева, Горбачев просрал сверхдержаву. Хорошо, что ошибались — я бы тебе вот это вот все рассказал, а ты бы меня в багажник и диппочтой прямо в подвалы Пентагона.

— Горбачев, значит? — хмыкнул дед.

— Говорил же — «бог шельму метит», — улыбнулся я. — Нормальный руководитель Ставрополья, а большего ему доверить нельзя. Представь картину — приходит такой Горбачев к власти году этак в 85-м, приезжает к нему Маргарет Тетчер в гости, а он раз — карту ей сов.секретную показывает, прямиком из Генштаба, с планами ракетной атаки на Британию.

Андропов молча схватился за голову.

— И говорит ей такой — «вам не кажется, что с этим нужно заканчивать»? С холодной войной то есть, через демонтаж и скатывание нашей Родины в периферийный капитализм.

— Хватит от темы уходить, — поморщился деда Юра. — Давай с начала — со смерти Брежнева в твоей реальности.

— В 82-м умереть должен был, дряхлым маразматиком и любителем поспать под таблетками, — послушался я. — За ним на трон взошел ты и взялся наводить порядок — вот все эти «мафии», которые мы с товарищами в зародыше так сказать подавили, выкорчевывал ты — громко, на весь Союз. Получился неожиданный, но логичный побочный эффект: товарищи поняли, что в Советских реалиях может быть власть, но не может быть собственности.

— Табакерка? — предположил деда Юра.

— Зачем? Ты болел сильно, почка-то не пересаживалась, — пожал я плечами. — Сам быстро в мир иной отошел, а за тобой ряд других дедов — от Суслова до Черненко. Термин специальный появился «Эпоха пышных похорон». А деятели тобой напуганные, привыкшие при Брежневе неприкасаемыми себя чувствовать, власть разменяли на собственность, реставрировав капитализм.

Андропов недовольно пыхнул в меня дымом.

— Понял, начинаю заново и упорядоченно, — послушался я. — Итак…

Эпилог

Много ли дел у Советского Генерального секретаря в 1991-м году? Да почти что и нет — на «вольных хлебах» я пахал как проклятый, и отчасти поэтому имею возможность в разгар среды лежать на диване в своем Кремлевском кабинете — товарищ абхазский негр Тяпкин у нас был как бы прогрессивный и гуманный, поэтому сидел на самом верху, а у нас с дедом Юрой сидеть в кабинете Сталина семейное — государственный аппарат прямо на глазах спину ровнее держит, чисто на всякий случай, работает-то отлаженный еще Андроповым механизм как почти вымершие механические часы.

Улыбнувшись, я хрустнул шеей — спорт-спортом, а с возрастом не поспоришь — и улегся поудобнее. Нравится быть мужиком средних лет — гормон даже мой попаданческий разум смирить не мог, а теперь я спокойный как удав и обладаю весьма специфическим опытом. Ну и память абсолютная — двести сорок два миллиона семьсот тысяч жителей Советского Союза знаю и помню лично. Иногда с днем рождения кому-нибудь поздравить звоню — очень полезно для культа личности имени меня получается. Ну и человеку очень приятно, а мне — не сложно.

На официальных портретах я смотрюсь просто волшебно! Густая шевелюра, сияющие преданностью социалистическим идеалам глаза уверенно смотрят в светлое будущее, «веселые» мимические морщинки несовместимы со старательно мне приписываемым Западом образом кровавого диктатора — стратегический противник в этом на редкость последователен.

А вот Тяпкина диктатором не нарекали, и даже пытались провернуть очередную бесполезную «перезагрузку отношений». Причина проста — через месяц после избрания Генеральным секретарем негра, случился негритянский погром таких масштабов, что пришлось сваливать из половины Мексики — «герилья» продолжается, и пиндосы с тех пор и по сегодняшний день контролируют меньше половины территории. Потери среди морпехов невелики — это же не Вьетнам, где против них воевали вообще все, включая стариков, женщин и детей — а иррегулярные формирования, основанные на горизонтальных связях. Лидера нет, поэтому «операции» проводятся порой очень странные. Но, так как «лидера нет», задушить всю сетку целиком американцы не смогли до сих пор, ограничившись полицейскими функциями в условно-контролируемых территориях. Уровень жизни в Мексике ныне такой, что и врагу не позавидуешь, и от этого всем добрым гражданам Советского Союза на душе муторно.

Тяпкин на «разрядку» конечно же согласился, один раз даже слетал в Вашингтон, а потом я соорудил документалку про разницу менталитетов — мы здесь живем по принципу «худой мир лучше доброй ссоры», а они любую договоренность своим гражданам впаривают как «прогнули этих коммуняк». Ну а нам оно и по фигу — в Европе направленных на нас ракет благодаря пакету заключенных Тяпкиным договоров ныне не осталось, и от этого всем нам тут дышится легче.

Вынув из кармана умнофон «Соловей-3» (всего двести тридцать граммов весит при толщине в полсантиметра) я потыкал пальцем по немного тормозному сенсорному экрану (несовершенна технология, но прогресс идет отменно) и зашел в социальную сеть «Всоюзе», дизайн которой целиком содран с актуального моей прежней реальности первоисточника. Профиль Генерального секретаря создали в 84-м году: тогда у нас наконец-то появился Интернет гражданской направленности, охвативший сразу семьдесят четыре миллиона граждан. ЭВМы у нас дешевые — пятьдесят рублей за машину с жидкокристаллическим монитором и не позволяющей играть в игры начинкой. «Офисная модель», короче. Тянет она все — поисковик, электронную почту, создаваемые гражданами форумы и сайты, социальные сети (еще есть «Фотомир», «Видеомир» (качество отстойное пока, но прогресс опять же идет) и «Короче», для коротких постов) и полный пакет программ, без которых Советский человек свою жизнь и народное хозяйство представить уже и не может. Ну и по мелочи — мессенджеры там, программы для конференц-связи.

Умнофоны вообще бесплатные, раз в два года модель новая выдается — маленький Советский гражданин получает свой экземпляр во время процедуры вступления в Октябрята. Функционал ограниченный — детям во взрослом интернете делать нечего — но по мере перехода в пионеры, а затем в комсомольцы ограничения снимаются, выступая дополнительным поощрением. Двоечникам и хулиганам в Интернете ничего писать нельзя! Доступ получают через год демонстрации хорошего поведения и прилежности в учебе и общественной нагрузки.

И социальный рейтинг, конечно же — вот специальное приложение, у меня в нем, как у Генерального секретаря, максимальное значение. Вроде бы просто циферки на экране, но мне на них смотреть очень приятно — догоняет на ровном месте кризис среднего возраста, на пятки наступает и шепчет так неприятно: «не зря ли жизнь прожил, Сережа? Правильно ли? Давай обсудим вот эти тысячи тысяч ошибок…». Глупо — я, блин, большей половиной мира опосредованно, но вполне ощутимо рулю, меня любят миллиарды человек, у меня прекрасная семья и до сих пор живой любимый дедушка, который за государственное строительство знает очень много и охотно делится. Второй любимый дедушка — Судоплатов — тоже жив, и спину ему развитая социалистическая медицина починила. Как молодой бегает!

Словом — предаваться депрессии причин нет, и расстраивает только отсутствие концертов: несолидно Генеральному даже очень хорошие, правильные и высокохудожественные песни петь. Кроме того — я, получается, имею свободное время на гастроли. На ВОТ ТАКОЙ должности. «Да Ткачев же тунеядец!». Я, конечно, тунеядец, но это — мой большой секрет, а потому концерты у меня теперь только в виде обращений к народу на митингах и по телевизору. Ну и по производствам с колхозами три дня в неделю как штык езжу, одобрительно киваю достижениям народного хозяйства, причем с немалым удовольствием.

Умнофон пиликнул уведомлением закрытого, супер защищенного мессенджера для меня, членов Политбюро (Катенька Солнцева все такая же хорошенькая, по правую руку от меня сидит) и моего личного секретариата:

«Посадка прошла успешно, товарищи Григорьев и Лунин чувствуют себя хорошо».

— Марс наш!!! — обрадованно вскочил я с дивана, вытянув руки к потолку с модным натяжным потолком и светодиодами.

Ошибка — в глазах резко потемнело. Можно мне уже лекарство от старения, уважаемые НИИ? Нет? «Лет тридцать еще?» Всех на Колыму!

Успех невероятный — первый пилотируемый (просто так называется, летел по большей части автопилот и ЦУП) полет человека (двух людей) на Марс, и сразу успешная посадка! Теперь нужно чтобы мужики благополучно вернулись домой с образцами грунта, результатами работы приборов и прочего. В сравнении с этим меркнет всё — и ездящие по Луне да тому же Марсу роботы, и серия исследующих дальние уголки Системы спутники.

Вприпрыжку добравшись до двери, я выглянул и спросил так у меня «по жизни» в секретарях и осевшего Никиту Антоновича:

— Проблемы были?

— Не было, — коротко ответил он, не отвлекаясь от набора очередного ОЧЕНЬ ВАЖНОГО текста в ЭВМ. — Тревожные предсказания есть, но они всегда есть.

— Всегда есть, — согласился я и пошел в коридор, намереваясь по пути позвонить жене и улететь на Байконур — лично поздравить ЦУП и космонавтов с успехом первого этапа беспрецедентно важной для всего человечества миссии.

У лифта — стар я ногами по лестницам ходить — меня перехватил Дмитрий Федорович Устинов. Товарищ Гречко покинул нас как и было предначертано — в 76-м году. Нынешний Министр обороны уже готовит преемника — Дмитрию Федоровичу тоже осталось недолго, и он это чувствует. Точно не из-за Марса лично меня ловить пошел, не его зона ответственности.

— Сергей Владимирович, тут… — он замялся(!), отвел взгляд и робко протянул мне средней толщины папочку.

Тяжело нашим отцам и дедам дигитальный документооборот дается. Что-то ОЧЕНЬ страшное мне Дмитрий Федорович принес, потому что таким я его раньше никогда не видел. Да никто не видел!

— … План с учетом новейших испытаний и накопленных средств… — глухо, словно самому себе, поведал Устинов.

Стратегический и тактический (но не менее убойный) «гиперзвук» с ядерной и обыкновенной «начинкой» у нас с конвейеров начал на секретные склады и спецчасти поступать в 82-м году еще. Ныне — десятки тысяч боеготовых ракет. Даже Тяпкин не знал — не надо оно ему. Вообще никому не надо, кроме тех, кому положено.

Твою мать! Это же ТОТ САМЫЙ план! Который «в труху», «в радиоактивный пепел»! И он что…

— Вероятность успеха почти стопроцентная, — добавил Министр.

Сердце пропустило удар.

— Идемте в кабинет, Дмитрий Федорович.

Ноги подкашивались, в горле першило, перед глазами мелькали ядерные «грибы», организм вспоминал воздействие титанической мощи, которую довелось пережить на попытке проложить канал «мирным атомом». Проклятое воображение нарисовало сцену, в которой на Потемкин (это у врагов экстра-важности объект, кстати, подлежит атаке в рамках «первой волны») падает американская «ответка», испепеляя мою семью. Что уж говорить о почти четырехстах миллионах остальных граждан Советского Союза? Что говорить о миллиардах других жителей Земли? Марс — он такой далекий, и сделан на этом пути один мелкий шажок. Другой планеты человечеству никто не выдаст, а значит цена моей, и только моей ошибки — потому что Устинов свой выбор сделал, когда пошел до меня с папкой — это целый мир.

— Не беспокоить, — нашел я в себе силы попросить Никиту Антоновича никого не пускать.

О таком и думать страшно, и лучше думать буду я один, а не обычные, добрые и светлые Советские люди. Устинов закрыл за собой дверь, а я отправился к кулеру с водой:

— ПРО?

— Чувствует себя великолепно. Закрывает все от ГДР и до Китая, — ответил Дмитрий Федорович, направляясь к креслу посетителя.

Индия сама свой путь выбрала, и единую социалистическую сеть ПРО мы на их территорию распространить не можем. Очень дорого обошлось, но, когда за дело берется пара миллиардов человек, отгрохать можно и не такое. Пробить нас стратегическому противнику считай и нечем. Нет, когда дело касается больших чисел, что-то где-то обязательно куда-то упадет, но цена ошибки все-таки меньше.

Просмотрев папочку, я откинулся в кресле и потер ладонями лицо. Это же вся операция, целиком, начиная с ударов гиперзвуком по всему, что может отправить по нам ответку, с работой ДРГ на местах для насаждения хаоса и устранения «под шумок» особо злобных врагов, всего (прости-Господи!) тридцать миллионов «сопутствующего урона» и реальный, выпадающий… Да никогда не выпадающий!.. Шанс покончить со стратегическим противником навсегда, тем самым окрасив мир в красный цвет. За ракетами пойдет массовая атака американского над- и подводного флота и сигнал на весь радиоэфир планеты: «Сдавайтесь, Вашингтона больше нет». И, разумеется, десант — нам тут с Дальнего Востока морские операции проводить очень удобно, а с Запада мужиков забросят самолетами: ПВО и ПРО у врага к этому моменту попросту не останется, равно как и истребительной авиации. У нас не то что самолетов, у нас одних только БПЛА восхитительных боевых характеристик восемь миллионов штук! БПЛА попроще в плане и не посчитаны — незачем, на складах их хоть лопатой черпай. Словом — не план, а до дрожи реалистичный ремейк «Красного рассвета».

А главное — всё уже готово, осталось пресловутую кнопку в подвале нажать, и по всей планете доблестная Красная Армия откроет страшные, опечатанные конверты. Откроют свои конверты и китайцы с корейцами — план-то у нас «на троих» соображен где-то в недрах общего генштаба.

— Рассказали мне как-то историю одну, — откинувшись на стуле, улыбнулся солнышку за окном Устинов. — Прибыл, значит, удивительный пионер в Министерство обороны и сходу предложил по стратегическому противнику бахнуть. Посмеялись все тогда, а потом пионер раз — и уже Генеральный секретарь, а ВПК рванул вперед так, как промеж Империалистической и Великой Отечественной не рвал. И уже никому не смешно, — Министр посмотрел на меня испытующим взглядом. — Шутка это была, Сережа, или впрямь доживу до окончательной победы Мировой Революции?

— Загнанная в угол крыса опаснее вредной, но сытой, — ответил я. — Когда-то у них появится такое же, и нам снова придется жить в концепции гарантированного взаимного уничтожения. А Америка-то по швам трещит, и рано или поздно кто-то с той стороны может и нажать — чисто от накала страстей.

— Может нажать, а может и не нажать, — добавил справедливое уточнение Устинов. — Враг стал слишком непредсказуемым, но за свои привыкшие к роскоши жопы держится обеими руками.

— У нас тоже жопы к роскоши привыкли — в масштабах страны, — обиделся я за родную экономику.

— Привыкли, да поменьше, — улыбнулся Дмитрий Федорович.

— Сейчас, коллегам азиатским позвоню быстренько, и пойдем нажимать, — пообещал я, приняв решение и сразу же успокоившись — всё, вот такой у моей борьбы за дело Мировой Революции финал. — Алло, Юра? Как твои дела? Я собираюсь кнопку нажать, ты поддержишь меня в этом решении?

— Я с тобой до последнего вздоха, брат! — не подкачал Ким.

Конец.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Самый лучший коммунист 2 (СЛП-11)

Content

Самый лучший коммунист 2 (СЛП-11)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Nota bene