Главная роль 2

Глава 1

Ночевать меня определили в дом губернатора — очень удобно, учитывая долгий вечерний прием в этом же доме. Высшие губернские штатские и военные чины, богатые купцы — старообрядцы в наличии, и я сильно удивился, когда они дружно поблагодарили меня за помощь Евпатию. Интернета нет, телеграф с недельной задержкой работает, в газетах о нем не писали, а все уже откуда-то знают!

Вчерашний день по эмоциям был очень интересным — собственноручная закладка тех мест, возле которых я гулял всю прошлую жизнь заставляла мозги вхолостую прокручивать теории временных петель и параллельных вселенных, но этот ненужный «порожняк» я гнал прочь — толку с него?

Начали мы с памятника адмиралу Невельскому. Прибывшие с нами попы организовали молебен — а как без него новое дело начинать? — и после этого я возложил серебряную дощечку с гравировкой. Далее, сняв мундир и по-Петровски закатав рукава рубахи, чтобы обеспечить фотографам кадры поэффектнее, зачерпнул раствора из тачки и шлепнул поверх него камень, для проформы постучав рукояткой мастерка.

Криво, но важен не камень, а его сакральное значение!

По изначальному плану на этом работа физическая должна была смениться приемом с местными шишками, но реальность и тикающее время внесли коррективы — «закладывать» пришлось все в один день. Очень глупо и нерационально, но после памятника мы вернулись в порт, где после молебна — ну и что, что только что такой же проводили? Протокол есть протокол! — я заложил сухой док имени цесаревича Николая. Кое-кто выдвигал инициативы переименовать в мою честь, но мне в честь себя сухой док именовать не захотелось, пусть покойный увековечивается.

Третий пункт созидательной программы — собственно Транссиб, ради которого данный визит и затевался. Первые впечатления к этому моменту отпустили, адаптация к провинциальным шишкам и желание высматривать анархистов и социалистов прошли, и я посмотрел на Владивосток более пристальным взглядом, сразу же словив озарение. Успенского собора-то к моим временам не сохранилось — разрушен в советское время. Так-то и пес с ним — за воинствующий атеизм советская власть щедро платила инфраструктурой, образованием и могучим соцпакетом. Эти мысли тоже выкидываем — не важны.

Крепко поразмыслив над судьбой Успенского собора, заметил отсутствие двух привычных для меня мостов — на остров Русский и через залив Золотой рог. Надо будет озаботиться, но это потом. Многих районов Владивостока еще попросту нет, вместо них красуются первозданного вида сопки и куски леса — в будущем их несомненно порубят на дрова и стройматериалы, а пока, по словам губернатора, приходится время от времени прочесывать заросли солдатами, которые иногда возвращаются с прибавкой к обеду или шкурами несъедобных хищников.

Токаревский маяк тоже еще не построен — вместо него навигации помогает временное убожество. Южная часть города — та, что на противоположной нынешнему мне стороне Золотого рога — практически не развита, потому что городу на данный момент хватает северной части.

А еще здесь были опиумные курильни — я увидел две, и обе были закрыты в честь траура по цесаревичу, равно как и театр — люди у нас культурные, им без театра новые территории осваивать не так интересно. По-хорошему закрыть бы эти курильни к чертовой бабушке насовсем, но у них же есть хозяева. Они вкладывались в открытие притона, нанимали персонал, выстраивали логистику. То есть — просто закрыть можно, но это будет нарушением священного права частной собственности. То есть — придется выплачивать наркоторговцам компенсации или хотя бы давать льготные кредиты на перепрофилирование бизнеса. Надо с Александром разговаривать, в общем, и подводить под запрет конкретную научную базу, чтобы он выглядел не самодурством, а заботой о здоровье и благосостоянии подданных.

Место закладки Транссиба мне было знакомо: недалеко от Первой речки, в Куперовской пади. Немного железной дороги здесь уже есть — нам по протоколу придется проехаться на вон том локомотиве с единственным вагоном. Отсутствуют опоры ЛЭП, панельные дома с торговыми центрами — последние на этой стадии развития мира отсутствуют как таковые — и прочие блага технически развитой цивилизации. Компенсируют это симпатичные деревянные срубы на берегу, приветливые и в меру финансовых возможностей наряженные люди, набухшие почками растения и разноцветные флажки.

Спешившись на покрывшие грязюку доски, мы отслужили еще один молебен, я привычно закатал рукава и перевыполнил программу, нагрузив в тачку землицы и вывалив ее на кусок недостроенного железнодорожного полотна. Народ в восторге — вон какой цесаревич работящий, руки не боится запачкать! Удивительна высокая восприимчивость даже не к пропаганде, а без пяти минут юродству, и для меня это хорошо — не нужно выстраивать сложные медийные стратегии и плодить маргинализирующих «оппозицию» своей непробиваемой тупостью сотрудников на зарплате. Много ли народу от царя нужно? Народу нужна справедливость или хотя бы ее единичные проявления: вот привез наследник тачку землицы, и на десять лет Владивостоку этого хватит — они тяжело работают, ну так и цесаревич поработал. Чего ты хочешь, странный человек с рукописью Маркса? В лоб? Это мы быстро!

После опорожнения тачки и моего рассказа о том, что Транссиб станет самой длинной железнодорожной веткой в мире — что правда — и как это важно для всех нас, мы с ВИПами погрузились в оформленный под первый колониальный класс вагончик, и паровоз с шипением и свистом прокатил нас с полкилометра на малой скорости. Народ — особенно старались дети — бежал рядом, и мы с ними радостно махали друг дружке руками.

На этом обязательные к посещению объекты закончились, и меня отвезли сюда — в дом губернатора, дав пару часов на переодеться, умыться и передохнуть. В Японии было тяжелее — там я был на чужой территории, приходилось общаться на чужом языке и с людьми, которые могут смертельно обидеться на один неосторожно произнесенный слог. И груз ответственности давил не чета нынешнему: здесь единственная сложность заключается в стремлении не упасть в жирную весеннюю грязь.

Сам губернаторский дом вызвал у меня легкий внутренний трепет. Когда я приходил сюда маленьким, в кружки японского и театрального мастерства, мы все знали, что это — «дом царского губернатора Унтербергера». На здании и табличка была соответствующая. Сам Унтербергер почему-то был отправлен на повышение за неделю до моего прибытия. Полагаю, геополитическая встряска и гибель Никки активировали сдвиги социальных лифтов — так всегда бывает после смены очень важных кадров.

Тогда, в будущем, после череды казенных ремонтов и некоторых переделок, когда стены покрылись плакатами наглядной агитации, рекламой кружков и репетиторов, гражданской обороной и прочим, а в помещениях появились столы и толпы занимающихся за ними детей, представить, что в этом доме кто-то действительно жил, было почти невозможно. А теперь — пожалуйста, и живут, и приемы проводят, а ночую я в помещении, которое в моей реальности превратилось в кабинет директора.

Сев в кровати и улыбнувшись розовеющему, безоблачному небу, я кликнул слуг, и, пока меня приводили в порядок, повспоминал вчерашний прием, стараясь отпихивать окутанные розоватой дымкой виды глубоких декольте местных дам, их длинные шейки и многообещающие улыбки тех, кому репутацию беречь нужно меньше других. Двадцатисемилетняя вдовствующая баронесса Шетнева, например, сможет смириться с не сильно-то и порочащими ее сплетнями: у этой дамы, помимо имущества в других губерниях и солидного счета в банке, две лесопилки, четыре столярные мастерские и хорошие связи, так что интрижка с цесаревичем ее положение в губернии только укрепит.

Дамы в целом были взволнованы не только моим визитом, но и призраком потенциальной войны с Китаем. Никаких слез, в эти времена так не принято, а совсем наоборот — с флером совершенно не сочетающейся с реальностью романтики и твердым намерением в случае нужды отправиться в полевые госпиталя сестрами милосердия. Курсы развернули за три дня до моего прибытия, и дамы успели набраться некоторых медицинских мудростей, о чем спешили сообщить всем.

Мужики — те понятно, бряцали оружием, пошире расставляли плечи и были уверены в победе русского оружия в целом и своих карьерных перспективах в частности. Военное дело в эти времена — полноценный социальный лифт. Да, в Империи хватает младших чинов, удостоившихся георгиевских крестов — нередко полного их комплекта — и на этом службу и заканчивших. Однако есть и те, кто, проявив личную отвагу и воинскую смекалку, отправляется на курсы и в профильные учебные заведения, откуда выпускаются уже офицерами и начинают восхождение по служебной лестнице — вплоть до заветного именования «вашим высокопревосходительством». Война для таких людей — возможность срезать пару-тройку лет рутинной армейской службы. Совсем другой человеческий материал, выкованный в атмосфере постоянных смертей по поводу и без, и подкрепленный твердой уверенностью в загробной жизни. Война? Давай сюда эту войну, я ее всю жизнь ждал!

Такого подхода придерживаются далеко не все — генерал-губернатор, например, Николай Иванович Гродеков, реальный боевой опыт имеет, поэтому о «прелестях» войны знает не понаслышке, отчего сделался настоящим пацифистом. Нет, палок в колеса вставлять ни в коем случае не будет, и, если надо, лично в атаку войска поведет, но он единственный из всех, кто реально рад тому, что «учениями» нынешняя кампания и ограничится.

Мне на приеме было интересно — опытные деятели обсуждали согласованный и принятый без меня (что правильно — я же ничего в войнах не понимаю) план, и я узнал много нового и полезного. Возникла и проблема, о которой я узнал нечаянно, из тихого разговора военного губернатора с каким-то офицером:

— Все, что в магазинах (в эти времена так склады называют) было, выгребли. Из Америки фураж пока доплывет… Купцы волосы на головах рвут — оно, конечно, честь по чести у них все запасы выкупили, народ понимает, что без перебоев с поставками никак, но недовольство… — военный губернатор вздохнул, как бы показав, чего стоила моя активность новой, едва встающей на ноги, малолюдной губернии.

Что ж, придется отправить Кирила дозаказать подарков для подданных из других городов, а пока, с зацепившейся за мой локоть баронессой Шетневой — весь вечер мне компанию составлять пыталась — подходим к военному губернатору и показываем личную заинтересованность в успехе учений и здоровье армии и гражданского населения:

— Николай Михайлович, у нас проблемы с припасами?

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — вытянувшись во фрунт, соврал он. — Огневого припаса для проведения учений имеется с избытком! — придал лжи легитимности.

— А как обстоят дела с провиантом? — нахмурился я в ответ на нежелание сообщить начальству о проблемах.

Это же настоящий рак, убивающий государственное управление!

— Для наших солдат провианта достаточно, Ваше Императорское Высочество, — пропотел военный губернатор.

Этот человек на стреляющие картечью пушки на лошади галопом несся, а перед цесаревичем робеет — ну не странно ли? И почему он продолжает запираться? Стоп, вокруг же целая куча его непосредственных подчиненных, и формулировки он подбирает такие, которые допускают рассказ о проблемах без потери гребаного «лица» в виде неспособности нормально прокормить внезапно поднятую по тревоге толпу солдат. Знаем мы это «достаточно» — два сухаря на брата и какой-нибудь принудительно купленный у нашедшихся неподалеку крестьян гусь в котле на два десятка едоков.

— Вы — несоизмеримо более опытны в военном деле, чем я, — улыбнулся я военному губернатору. — А потому я не сомневаюсь в ваших словах и военном таланте, но позволю себе напомнить, что мы ждем тысячу японских солдат. Они, безусловно, привезут с собой некоторые припасы, но в качестве гостеприимства и укрепления союзнических отношений я бы хотел передать в распоряжение интендантской службы содержимое складов номер восемь, двенадцать и четыре — Господь словно знал о том, с чем нам предстоит столкнуться, и надоумил меня закупить много казавшегося тогда бессмысленным провианта.

Народу «божественное проведение» очень понравилось, а все видящие чуть глубже пораженных моей заботой о войсках господ и дам оценили дипломатичность разруливания ситуации, не ставящих под сомнения как мощь Императорской армии, так и квалификацию отдельных его чинов.

Последнее, впрочем, не помешало мне после приема вызвать военного губернатора в выделенный мне кабинет и провести с ним беседу о вредности замалчивания любого масштаба проблем. Вроде бы проникся и обещал так больше не делать.

Пока слуги меня одевали, Остап зачитал план на день — все полезное, все нужное, и я очень рад, что «закладывания» получилось упаковать в один день — единичные объекты, это, конечно, хорошо, но я «закладывать» буду по-большому!

Завтрак был камерным — в компании генерал-губернатора, его супруги и милой маленькой дочери, очень потешно соблюдавшей столовый этикет. Губернатор у нас человек эрудированный, русской словесностью владеет, плоды ее печатаются в журнале «Военный сборник» и газетах «Русский инвалид» и «Новое время». Такого человека грех не подтянуть к делу борьбы с неграмотностью:

— Мой человек похлопотал о заказе в Америке типографического оборудования. Американцы обещали доставить его сюда к началу июля. Могу ли я попросить вас, Николай Иванович, похлопотать о строительстве типографии на мои средства? Я считаю, что этим дивным краям нужна собственная газета — назовем «Приамурские ведомости».

Оборудования выписано на четверть миллиона, и Владивостоку хватит малой части — остальное поедет дальше, в более развитые места. К типографии положены и другие производства — например, бумагоделательные мануфактуры, оборудование для которых тоже заказано. Жаба душит, зараза — типографий строить придется много и больших, но первое время им придется пользоваться нынешним русским языком. То есть — после реформы все придется переделывать, что приведет к дополнительным затратам. А что делать? Терять несколько ценнейших лет?

— Замечательнейшие новости, Георгий Александрович! — обрадовался губернатор. — Собственная газета нужна нам как воздух — в Область каждый день прибывают грамотные люди, которым нечем удовлетворить тягу к печатному слову. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы ценнейшему оборудованию не пришлось прозябать на складах в ожидании площадей.

Слова с делом не разошлись — губернатор тут же отправил ординарца к моему Кирилу, скопировать нужные бумаги, с которыми ординарец пойдет к архитекторам и запустит тендер по получению подряда на строительство — у нас же тут не СССР, а нормальный капитализм. Можно, конечно, поручить типографию инженерным войскам, но у них в этих краях дел столько, что лучше довериться частным подрядчикам.

Разобравшись с этим, я перешел к следующему важному пункту:

— Азия, Николай Иванович, это отдельная цивилизация, и я просто поражен, насколько пренебрежительно отдельные господа к ней относятся. Это — наши соседи, и, сколь бы слабыми они ни были, мы должны уделять азиатам должное внимание. Я вижу в их культуре, истории, способах организации жизни моменты, перенять которые мы сможем к пользе для Империи. Кроме того, я уверен, дожидающегося конвоя Шевича вы заметили.

Губернатор ухмыльнулся в усы — заметил.

— Целый посол, действующий Тайный советник с огромным дипломатическим опытом чуть не испортил наши с Николаем, царствие ему небесное, планы по получению сильного и активного азиатского союзника! Япония на эту роль проходит больше всего, но Дмитрий Егорович, руководствуясь либо личными амбициями, либо напрямую изменив Родине и отрабатывая подачки каких-нибудь европейцев, упорно закрывал для нас окна возможностей, оставляя единственное — скорую русско-японскую войну. Которая для нас будет затратной, кровавой и не принесет никакой выгоды!

— Каков негодяй, — припечатал Николай Иванович Шевича.

Внезапно в дверь столовой постучали, и появившийся губернаторский слуга доложил:

— Полицмейстер по неотложному делу принять просят-с.

Мы дружно согласились «принять». Ломая в руках фуражку, усатый худой начальник местной полиции, отводя глаза и обильно потея, поведал:

— Дмитрий Егорович без кандалов содержались.

Дворянин же, и до суда, который привилегии снимет, ему положен ряд послаблений.

— К карете конвоя когда вели, бежать вздумал — лес рядом, надеялся поди скрыться. Но от нас бы не скрылся, Ваше Императорское Высочество! — гаркнул, заверив в профпригодности.

Я махнул рукой — продолжай.

— Споткнулись его Высокопревосходительство-с, — продолжил полицейский. — О пень головой приложились. Насмерть.

— Ступай, братец, — отпустил я полицмейстера. — За чуждую глупость и подлость у нас не наказывают.

Вру и не краснею. Но Шевич… А пофигу на Шевича! Столько всего случилось, что я сомневаюсь, что о нем вообще кто-то кроме «Охранки» и меня помнит.

— Человек с чистой совестью от полиции в леса не сбегает, — озвучил генерал-губернатор свои впечатления.

И так решат все — раз бежал, значит действительно английский шпион!

Глава 2

Гимназия в городе Владивостоке нашлась. Санитарные нормы в эти времена другие, продиктованные климатом и поколениями накопленным опытом. В первую очередь в глаза бросались маленькие окна — отопление здесь печное, и каждый квадратный сантиметр стекол снижает КПД. Расширить окна сразу можно, но дети от этого будут мерзнуть. И так, блин, почти везде — чтобы проводить реформы, нужно сначала проводить реформы, направленные на улучшение технологий. «Советский стандарт» — школа, больница, ДК, ПТУ и университет — построить в чистом поле не выйдет, потому что все это должно как минимум отапливаться нормальной котельной. Энергия — вот ключ ко всему, и неважно, какое именно сырье сжигается в процессе. Кровь износу нужно пропихнуть через Августейшего папу план ГОЭЛРО — не факт, что сохранится название, главное — сохранить суть.

Ухмыльнувшись мыслям, я договорил формальности о том, как приятно мне быть здесь, в фойе гимназии (актового зала здесь нет, это тоже наследие кровавого большевизма), на сдвинутых ящиках, используемых в качестве трибуны.

— Вы, — окинул я взглядом привычно-восторженные лица подростков. — Те, кто поведет нашу Империю в XX век. Век высоких технологий, век всеобщей грамотности, век высоких скоростей. Прогресс человеческой цивилизации не стоит на месте — уверен, для вас это не секрет. Основой нашей эпохи станет электричество. Благодаря ему, мы уже сейчас можем с небывалой скоростью обмениваться телеграммами (иронии никто не почувствовал), можем плавить сталь на непредставимых всего век назад температурах, освещать и — в будущем — согревать наши города и деревни. Будущее, ребята, за высокими технологиями и наукой. Ученым или инженером стать сложно, но именно эти профессии откроют перед вами широчайшие перспективы. Достижения — ваши и ваших сверстников по всей России — выльются в достижения Империи, благодаря которым повысится уровень жизни всей страны. Один инженер способен повысить качество продукции мануфактуры. Один агроном способен научить крестьян правильно удобрять поля и вывести новые сорта семян, благодаря которым крестьяне смогут кормить нужные для промышленности города, при этом сами питаясь досыта.

Посмотрев на лица гимназистов, я смог убедить себя в том, что ребята прониклись, и решил закрепить эффект:

— Капитал бывает разный. Самый простой и понятный — деньги, потому что это наиболее удобный способ обмена товара между людьми. Капитал бывает земельный — я имел честь познакомиться с родителями-землевладельцами многих здесь присутствующих, так что это вам тоже знакомо. Капитал бывает промышленный — его нам предстоит наращивать всеми силами, потому что в XX веке именно промышленная мощь будет определять место державы на карте мира. Признаю честно — по промышленным показателям мы от наших Западных соседей на данный момент отстаем, но на долгой дистанции нагоним и перегоним — у нас, братцы, самая большая на свете страна, оставленная в наследство нашими предками. Наши недра скрывают неисчислимые залежи полезных ископаемых. Наша ближайшая задача — освоить добычу и употребление наших богатых недр на пользу жителям Империи. Но вернемся чуть назад, к четвертому, и самому важному виду капитала. Это — капитал человеческий, то есть набор знаний, умений и навыков подданных Империи. Для вас, мои юные друзья, капиталом являются ваши знания. Что бы ни случилось, как бы не повернулась жизнь, накопленные вами знания и умения их применять останутся с вами навсегда. Толковый инженер нужен каждому промышленнику, поэтому на жалованье они скупиться не будут. Словом — учитесь усердно, ребята, и не ради того, чтобы отец не лупил розгами, хотя это очень неприятно…

Гимназисты рассмеялись — Великому князю тоже прилетало, это ли не повод сплотиться?

— … А ради будущего — вашего и всей Империи.

Директор гимназии зааплодировал, подав тем самым сигнал остальным. Выждав с полминуты, я поднял руку. Тишина вернулась моментально, и я решил добавить интерактивности и банально потренироваться общаться с народом:

— А теперь я с радостью отвечу на ваши вопросы.

Первый поступил почти сразу:

— Ваше Императорское Высочество, могу ли я попросить вас рассказать, как вы беса английского прогнали?

Тьфу ты, блин, я им про электрификацию и образование, а они мне про беса! Но понять могу — меня бы тоже больше всего именно это на их месте интересовало. Что ж, легенда давно отработана: в ней мало конкретики, много личных ощущений — то есть вроде как и не вранье, но и не нормальная фактология — и аккуратно подпущенный саспенс. Все это закрепляется презрительным опровержением парочки попавшихся в газетах «допущений» — например, «бес» в моем рассказе не летает, и на этом месте я морщусь, как бы показывая свое отношение к любителям приукрасить. Эта милая манипуляция и в мои времена работала, а теперь и подавно: человек демонстративно опровергает полную чушь, отчего слушатель приходит к мысли о том, что вот именно он вместе со спикером в предмете разбирается и вообще молодец, а вот эти, за пределами зала, болтуны и тупицы.

— Идет на нас огненное чудище, англичане-полицейские в ничтожество и трусость впали, сбежали. А мы с казаками да парой староверов — Кирилом да Евпатием — Богу помолились, и понял я тогда, что делать. С пола пару палок поднял, крестом сложил да в сторону беса вытянул. Вроде и толкнуть хотел, а руки тяжести не почувствовали — значит не мышцами земными толкал, а верою святой.

Аплодисменты, и мне за принципиально недоказуемое — фактов-то нету! — вранье совсем не стыдно. Жизнь, как бы избито не звучало — это игра. Правила нарушать плохо, законы — плохо вдвойне, но крутиться в «серой зоне» можно — если следователю тебе предъявить нечего, какие проблемы? Дорабатывайте Систему, тогда и поговорим. А теперь мне, с одной стороны, полегче — кто до цесаревича, а потом вообще до царя докапываться станет? С другой стороны — тяжелее, потому что набирать авторитет через поливание известной субстанцией Александра и его ближайшего окружения нельзя от слова «совсем», и даже о совершенно дебильных инициативах отзываться нужно крайне осторожно — Августейший папа обидится, а это ой как чревато.

Эти мои размышления подверглись испытанию после череды безобидных вопросов — как там в Японии, будет ли война с Китаем и прочего — когда гимназист из третьего ряда, получив от меня кивок в ответ на поднятую руку, встал и, обильно потея, продемонстрировал здравомыслие и силу характера:

— Бирюков, Андрей Андреевич. Ваше Императорское Высочество, в нашей гимназии два года тому больше народу училось, а теперь плату подняли — пришлось недорослям уходить, — начало фразы помогло набраться смелости, и гимназист заметил нестыковочку. — Вы нам, Ваше Императорское Высочество, сейчас долго и красиво говорили про то, как образованные люди Империи нужны. Вот Филька, например…

— Бирюков, ты тратишь время Его Императорского Высочества зря, — попытался купировать неловкий момент директор.

А мне теперь его осаживай так, чтобы не подкосить педагогический авторитет в глазах учеников.

— Семен Викторович, вы, несомненно, замечательный педагог и прекрасный директор, но я пришел сюда именно для того, чтобы юные умы поделились со мной своими тревогами и измышлениями. Власть и народ неразрывно связаны, и очень важно доносить народное мнение снизу наверх. Продолжай, Андрей.

Директор оплеуху выдержал стоически, гимназист приободрился и закончил ставить меня в неловкое положение:

— Почему за то, что так нужно нашей Империи, нужно платить?

Циркуляр «О кухаркиных детях» штука предельно мерзкая. Первое — это скромная приписочка о том, что циркуляр — подписанный царем! — носит «рекомендательный» характер, что перекладывает ответственность с центральной власти на директоров. Вроде как им никто прямо не запрещает учить нищих детей, но все же все понимают. Вторая, еще более мерзкая штука — закрепление неравенства. Правящие круги — не только у нас, а везде — в какой-то момент поняли, что дать народу образование придется. Именно образование долгие века позволяло аристократии рулить «быдлом». Образованный человек, помимо пользы для общества, имеет очень неприятную особенность — он, собака такая, думает! И думает не о том, как принести профессиональную пользу, а думает абстрактно — например, о несправедливости жизненного уклада и социального неравенства. СССР эту проблему решил радикально, дав всем одинаковое, по этим и даже тем временам — элитного уровня образование. То, что получал любой советский школьник, в сохранивших капитализм странах стоит дорого — это позволяет элитам с одной стороны заявлять, что все зависит только от самого человека, с другой — кормить недоучек пропагандистским дерьмом, довольно потирая холеные руки. Наш «циркуляр» направлен именно на это: гимназическое образование у нас с поправкой на времена хорошее, и наверху решили, что такое нужно сильно не всем: черни достаточно научиться писать и считать в церковно-приходской, а дальше добро пожаловать на завод, где промышленник платит достаточную зарплату, чтобы не умереть с голоду раньше времени и снимать угол в комнате на десяток таких же бедолаг. Я-то в свое время это поменяю — социальные лифты должны работать на сто процентов! — но прямо сейчас Александр хрен свой циркуляр отзывать станет — это же потеря Августейшего лица!

Но рассказывать гимназистам об этом все равно что признать папеньку воплощением зла.

— Спасибо за хороший вопрос, Андрей, — поблагодарил я гимназиста. — Гимназическое образование является лучшим, что придумало человечество. Из гимназии выпускаются будущие инженеры, ученые, учителя, доктора, чиновники и офицеры. Важность таких людей для Империи велика, но на долгой дистанции, если все будут учиться в гимназиях, мы получим перекос в той сфере жизни общества, которую я недавно назвал «человеческим капиталом». Наш мир устроен так, что при всей очевидной необходимости подготовки как можно большего числа высокообразованных специалистов, кто-то должен рубить камень, сажать и пожинать хлеб, работать у станков, перевозить грузы, строить дома. Оглядитесь, ребята, — я развел руками, и гимназисты покрутили головами. — Нас окружает овеществленный труд. Давайте прикинем, что нужно для постройки хотя бы этой замечательной гимназии. Прежде всего нужно выбрать место — земля должна быть достаточно ровной и твердой, иначе стены рухнут под собственной тяжестью. Для выбора места нужен образованный человек, который разбирается в сопротивлении и плотности материалов. Далее нужен человек, который создаст чертежи здания так, чтобы будущая постройка отвечала требованиям тех, кто будет ею пользоваться. Два высокообразованных человека! — показал ребятам два пальца. — Теперь рассмотрим дальнейшие этапы: сначала нужно провести подготовительные работы — выкопать котлован, организовать фундамент, заготовить потребные строительные материалы. Здесь гимназическое образование нужно только одному человеку, который будет беречь рабочих и строителей от ошибок. Строек во Владивостоке много, и все вы видели, что строителей и рабочих на них трудится гораздо больше, чем архитекторов. Ответил ли я на твой вопрос, Андрей?

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! — отвесил довольный гимназист поклон.

Все довольны — я же только что рассказал им, почему они — избранные, а вокруг — чернь. Тому же их учит окружающее бытие — богатенькие родители учат не дружить с нищими, а искать «ровню». Тому же учат педагоги, и только в церкви почему-то рассказывают про то, что в глазах Бога все равны.

Настроение от осознания глубин поглотившего меня цинизма кануло в Лету, и на остальные, столь же безобидные, как и первые, вопросы, я отвечал на автоматизме. На нем же прошло коллективное фотографирование с гимназистами — копий на всех не напасешься, но в гимназии в торжественную рамочку повесят. Остатков чувства долга и человеколюбия хватило на разговор с директором тет-а-тет:

— Гимназист Бирюков — хороший, вдумчивый юноша, — придавив взглядом привычно потеющего собеседника, принялся я воспитывать директора. — Лизать жопу, Семен Викторович, ума и отваги много не надо. Но мне неприятно, когда это возводят в жизненную доминанту. Если юноша задает неудобные вопросы, значит у него работают мозги. Дуболомов-лизателей у нас хватает, а вот толковых людей — недостаток. Вы согласны со мной?

— Безусловно, Ваше Императорское Высочество! — гаркнул директор.

— Я рад, что вы меня понимаете, — поощрил я его улыбкой. — К сегодняшнему вечеру мне понадобится полный список отчисленных в связи с известным циркуляром ребят. В циркуляре содержится строчка «…за исключением разве одаренных необыкновенными способностями». Таковыми способностями Его Императорское Величество считает усердие и способность нищего ребенка успевать за сложной гимназической программой без помощи гувернеров и платных учителей. Таковые дети, а я уверен, у вас они ранее учились, получат помощь в оплате обучения и потребных принадлежностей, включая пошив школьной формы, из моих личных средств. Вы согласны с тем, что это будет правильно, Семен Викторович?

— Сердце кровью обливалось, Ваше Императорское Высочество, — сымитировал директор человеколюбие. — Пятеро совершеннейших умниц не смогли потянуть новые взносы! Двоих мы с коллегами из своих средств учим — жалко таланты. Гимназист Бирюков — из их числа.

Стало очень неловко — директор-то не сволочь, а вовсе даже наоборот, но сделать большего физически не мог.

— Значит наша с вами встреча была уготована Господом, — я перекрестился. — Прошу вас составить прошение, по которому я из личных средств буду оплачивать обучение талантливым ребятам из расчета десять новичков в год.

Нету у меня на всех денег. Пока нету.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — козырнул директор.

Назову это «Великокняжеской стипендией».

После гимназии поехали в Дворянское собрание — не с дворянами встречаться, как ни странно, а давать пресс-конференцию, просто более подходящей площадки не нашли. Обстановка зала вогнала в умиление: для меня приготовили удобное кожаное кресло, а товарищам борзописцам предлагалось стоять. Заигрываться в демократию негоже, поэтому о «бесе» — первый вопрос, естественно, был о нем — я рассказал сидя, а дальше поднялся на ноги и бродил вокруг кресла туда-сюда. Вопросы, собака такая, совершенно никчемные — боятся острые задавать, и я их хорошо понимаю. Пришлось самому акцентировать внимание на том, как сильно «двуперстые» помогли мне побороть «беса» и в честь этого пообещать легализовать старообрядчество во Владивостоке — сюда впервые ступил новый цесаревич, так что повод есть — и в Екатеринбурге с Костромой — родинах Кирила и Евпатия. Генерал-губернатор приказик подмахнет, никуда не денется — до Царя по-прежнему далеко — а остальное подмахнет Александр, потому что иначе получится, что он — плохой, а я — хороший, что очень неправильно. Получу за такую инициативу по возвращении, но мне уже плевать — поводом для Августейшей оплеухи больше, поводом меньше, так и так череду семейных скандалов разгребать.

И, напоследок, настоящая информационная бомба в ответ на очень удачно заданный вопрос «о личном»:

— Я питаю большую и светлую любовь к принцессе Маргарите Прусской, но признаться набрался смелости лишь недавно. Ныне я с огромным трепетом жду ее ответа и благословления от наших родителей.

Вот Августейшие родители «обрадуются», когда это в газетах найдут!

Глава 3

На выходе из школы прикрепленный к нам поп — бедолагу лишили возможности горевать над гробом Николая, поэтому он с самого начала поездки немного обижен — подошел ко мне и ласково улыбнулся:

— Ваше Императорское Высочество, могу ли я попросить вас уделить мне немного времени?

Понимая, с чем это связано, я уверенно кивнул:

— Конечно, батюшка.

Легкое юродство проникло в сердце пожилого иерея и вызвало на его лице довольную улыбку. Не став утруждать себя извинениями — царь отвечает непосредственно перед Богом, поэтому остальным придется терпеть — я сошел с крылечка гимназии в подсохшую за прошедшие сутки грязь и провел батюшку через ряд казаков охраны и пачку «ВИПов» под сень сиреневого куста.

Обернувшись, я уперся взглядом в глаза иерея и взял инициативу в свои руки:

— Мне сколькими пальцами подданые Его Императорского Величества крестятся без разницы, батюшка. Против бесов не хуже вас стояли. В английских молитвах благодати нет совсем, а у нас, православных, — нажал голосом. — Аккурат наступающим темным силам по сусалам надавать.

Сглотнув, иерей нервно спросил:

— Далеко ли силы темные?

— Кольцо сжимается, — хмуро ответил я. — Там, — указал на Запад. — Не добрые католики ныне, а россыпь национальных, утративших благодать церквей при полном попустительстве Папы Римского. Там, — указал на Восток. — Через океан от нас, вообще ужас: протестантизм. Господь всех рабов своих любит, а у американцев получается не так — по их утратившему благодать учению Господь любит только богатых, мол, состояние подтверждает богоизбранность. И как это назвать?

— Гордыня! — перекрестился иерей. — Грех смертный!

— Во-о-от! — с удовлетворенной рожей покивал я. — Азиаты, батюшка, промеж таких «христиан», прости-господи, не язычники безбожные, а овечки сирые. Мы их постепенно в истинную веру обратим и на службу нашей Империи поставим, с тьмой бороться. Но сначала нам промеж себя замириться надо — хотя бы православным. Не видишь тьмы разве? Спиритисты, курильщики опиума, лиходеи — снизу доверху тьма в общество наше проникла, изнутри грызет. Идем, остального тебе знать не надобно — с Синодом буду разговаривать, спрашивать, почему Русская Православная церковь не может с колдунами, ясновидящими и прочими сатанистами разобраться. Неужто от двуперстых опасность видят, а от тех, кто в грязном подвале кишки добрым христианам выпускает на потеху Дьяволу — нет?

Иерей осознал масштаб проблемы, пожевал губами и решил не нарываться на цесаревича, у которого и так много вопросов к Священному Синоду. Не исключаю, что он и сам со мной согласен — наступление тьмы же очевидно! — но вынужден соблюдать цеховую солидарность, что вылилось в робкое:

— Ваша молитва от беса спасла, Ваше Императорское Высочество, не двуперстых.

— Тебя там не было, батюшка, — ласково улыбнулся я ему. — А когда кто-то говорит то, о чем не знает, он или лгун, или либерал. Кто ты, батюшка?

Не выдержав груза обвинений, иерей с причитаниями и заверениями в лояльности плюхнулся на колени и принялся целовать мои сапоги.

— Встань, батюшка, — аккуратно поднял я его за локоть и лично отряхнул со щеки подсохшую землицу, не побоявшись испачкать руку. — Да благослови — трудно нам будет.

— Ступай с Богом, цесаревич! — явив слезы умиления на бородатом лице, перекрестил меня поп.

Когда мы вернулись к народу, я с удовольствием отметил сложные лица. Сцену видели все, и о теме, которую хотел обсудить иерей, догадались тоже все — а где здесь сложность? — и потом понаблюдали короткий разговор, после которого поп пережил глубочайшее раскаяние, а потом обрел благодать (возможно с моей помощью — я же его за руку поднимал) и благословил меня. Это ли не повод задуматься о том, так ли уж важна борьба со старообрядчеством?

Понятие «репутации» в мои времена видоизменилось — высокая плотность информационного пространства, обилие любителей оправдывать любое скотство — нередко этим уникумам даже не платил никто! — и динамика жизни позволяла похоронившим репутацию людям и дальше заниматься мутными делишками — их косяки банально смывали свежие инфоповоды, но здесь «репутация» значит очень много. В моем случае репутация — чуть ли не главный актив. Я благодарен Высшим силам за тот подвал — благодаря ему я в глазах верующих обрел статус бывалого экзорциста, а мои «опровержения» журналистских и народных слухов придали событию достоверности. На горизонте маячит территориальное приобретение, а японский Император своей волей — в газетах писали — масштабировал часовню памяти Никки в полноценный храм. Это его регенерация впечатлила. И это — язычники, для которых православие признавать болезненно: оно же ставит под вопрос «божественность» Муцухито. Чего уж про наших говорить, 99% которых в вере крепки, просто попов не любят.

Погрузившись в коляску — в карете жители Владивостока меня не увидят — мы отправились в дом губернатора, где нас дожидаются местные и съехавшиеся из других поселений промышленники.

«Промышленники» в эти времена — это не только владельцы заводов, фабрик и мануфактур. «Промышленник» — тот, кто «промышляет». Добыча ресурсов, пушнины, рыболовство — это все «промышленники». Потом с терминологией разберусь, из Петербурга и с папиной помощью, а пока меня интересуют те, кто «промышляет» золотодобычей и прочим.

В зале для приемов было не протолкнуться — сидеть не довелось никому, потому что мебель, исключая приготовленное для меня кресло, вынесли, чтобы побольше народу влезло. У противоположной входу стены, помимо кресла, нашлась крупномасштабная карта Области, и я понял, что способен закрыть по памяти немало «белых пятен». Но лучше сформирую и отправлю туда экспедиции — не один я работать должен.

— Здравия вам, братцы, — мощно ворвался я в помещение и через сформированный поклонившимися людьми коридор прошел к карте. — Времени мало, поэтому буду краток. Во-первых, от лица Империи выражаю вам благодарность за вклад в развитие этих некогда диких мест.

Промышленники ответили не хуже вымуштрованных солдат:

— Рады стараться, Ваше Им-пе-ра-тор-ско-е Вы-со-чес-тво!

Нельзя меня сокращать для облегчения хорового скандирования.

— Во-вторых, Империя в эти края пришла навсегда. Транссиб тому лучшее подтверждение. Но покуда он не готов, нам придется обойтись морскими перевозками и своими силами.

Мужики приуныли — я как бы попросил их открыть мошну поглубже. Да не боитесь!

— Край нам достался богатейший, — продолжил я. — Главное — научиться пользоваться им в полной мере. Прошу поднять руки тех, кто занимается или занимался добычей золота.

Руки подняла примерна пятая часть собравшихся.

— К вам обращаюсь, братцы, — окинул я их взглядом и подошел к карте. — Мы со служивыми завтра на границу отбываем, Манчжурию присоединять. Сколько времени это займет, никому неведомо — китайцы торговаться любят, но для определенности поставлю вам срок в пять дней. За эти пять дней вы, уважаемые золотодобытчики, должны будете разработать для представления мне план по организации экспедиций и добыче золота вот здесь, — я нарочито-неточно обвел пальцем большие круги в будущей Магаданской области и Хабаровском крае — там, где или «белые пятна», или леса нехоженые. — Края суровые, поэтому особое внимание уделить требуется теплым жилищам, обеспечению одеждой и нормальной кормежке — я не хочу разменивать золото на жизни подданных, которые за год работы на приисках вернутся больными калеками. И да, братцы — золота в этих краях хватит на всех, поэтому не стесняйтесь организовываться в компании на паях. Золото — это основа могущества государства. За золотом, братцы, пригляд будем держать строгий, и, если что, пеняйте только на себя — Империя знает о том, как именно ее золото вывозят лихие люди. В осетра прячут, например.

Мужики гоготнули — тоже умных повидали.

— Я знаю, что ворья да контрабандистов в этом зале сейчас нет, — сделал я им приятно. — Поэтому прошу бескорыстно помочь Империи навести порядок в добыче и перевозке золота. Задача проста — в дополнение к планам добычи составить опись со всеми известными вам способами контрабанды золота. К ним приложить предполагаемые методы борьбы. Сами вы подобной мерзостью, понятное дело, не занимались, но могли что-то слышать, без имен и названий поселений.

Мужики покивали — слышали, но сами ни-ни! Мне наработки наших хитрожопых добытчиков нужны не столько для борьбы с контрабандой — ее целиком на нынешнем технологическом уровне не задавишь, потому что страна вон какая, и на каждом метре кристально честного таможенника не поставишь — а отдать японцам, чтобы американцы как можно дольше не понимали, что именно вывозят с Аляски.

Таможня это вообще жуть — еще у Гоголя Чичиков на нее работать пошел, с хитрым планом: корчить из себя образцового служаку, чтобы потом, после череды повышений, брать взятки по-крупному. Изменилось ли с тех пор что-нибудь? Ой сомневаюсь!

— Далее предлагаю разобраться с производствами, — сложив руки за спиной, я отвернулся от карты. — Из Манчжурии я вернусь с китайской контрибуцией. Финансовая ее компонента ляжет в основу Дальневосточного Промышленного банка, нужного для выдачи займов под символический процент членам Общества Промышленного Развития Дальнего Востока. Таковое общество вам нужно за время моего отсутствия должным образом организовать. Я, с вашего позволения, стану его почетным членом и поспособствую тому, чтобы нам не чинили препон — в развитии этих мест Его Императорское Величество видит великую значимость.

Мужики просветлели лицами — государство не только привычно обирать собралось, но и помогать. Да как помогать — давать денег и Высочайшую «крышу», так-то чего мануфактуры не строить?

— На этом, братцы, мы первую нашу встречу заканчиваем. Думайте, прикидывайте перспективы, соразмеряйте свои силы, и Империя отплатит вам добром за добро.

* * *

Визит цесаревича в любом случае разворошил бы Владивосток, но такой программы никто не ожидал. Когда дикой кометой пронесшийся по городу Георгий уже погрузился в заслуженный сон, видя в нем Промышленное, Торговое, Аграрное и Просветительское общества — не ограничиваться же только промышленностью и банком! — в доме старовера-миллионщика Афонина собрались единоверцы. Классовые различия были временно забыты, и здесь нашлось место не только дворянам с промышленниками, но и купцам. Собравшиеся пребывали в прострации, и только потрескивание керосинок, тиканье ходиков да тихий голос Кирила нарушали тишину.

Здесь собралась вся старообрядческая элита Области с примкнувшими к ним посланцами староверских общин со всей Империи и даже из обеих Америк. Особых надежд никто из приехавших во Владивосток и отложивших все дела не питал: просто привыкли держать нос по ветру и быть в курсе — информация же тоже товар, и нередко гораздо более ценный, чем банальная древесина или даже высокотехнологичный промышленный продукт «подшипник».

Центром внимания уважаемых господ стал вчерашний матрос и сын разорившегося купца Кирил. В другой ситуации, даже не смотря на общие духовные убеждения, с ним бы и разговаривать бы толком не стали, но теперь он ни много не мало, а личный торговый представитель цесаревича, чему каждый из присутствующих стыдливо — потому что грех смертный — завидовали. Торговый представитель рассказывал долго, и по мере рассказа прострация только усиливалась.

Старообрядцы от царской власти натерпелись изрядно, и пиетета к Романовым через это испытывали меньше других подданных. Настолько «меньше», что даже среди вот этой полусотни гостей миллионщика Афонина при желании можно было отыскать любителей подкинуть деньжат народовольцам и прочим диссидентам. Череда событий, подкрепленная рассказом Кирила «из первых уст», заставила их глубоко задуматься в правильности такого подхода, но многовековое недоверие быстро не лечится — именно об этом и решил высказаться купец первой гильдии Гущин:

— Головы терять нельзя. Сколько мы сладких речей наслушались, а воз и ныне там. То, что Наследник три города нам с царского плеча кинуть решил, еще вилами по воде писано. Бумаги — нет, а коли она будет, так Царь и отменить может.

— Думаешь, врать Его Высочество будет? — нахмурился на него Кирил.

В другой ситуации Гущин бы отмахнулся от него, аки от навозной мухи, но теперь нужно было проявить разумную осторожность, поэтому купец погладил благообразную, кудрявую русую бороду и сдал назад:

— Отчего же «врет»? Молод Его Императорское Высочество. Ноша Наследника тяжела, и перешла к нему нежданно-негаданно. Ты, Кирю… — замаскировав невольную оговорку «кхеком», Гущин исправился. — Ты, Кирил, волчонком на меня не гляди. Понимаю — такую кашу наш цесаревич заварил, и вся толковая. Значит — голова у него светлая. Да только оттуда, — он ткнул пальцем в выходящее на Запад окно. — Из столицы, могут и одернуть, за то, что влез туда, куда не велено. Его-то одернут, а нам — прилетит.

— Построим на радостях храм, а его потом Никониановым отдадут, — усилил промышленник Митькин, владелец двух десятков артелей по добыче пушнины.

— Не таков Георгий Александрович, чтобы супротив царской воли переть, — насупился Кирил. — Каждый день телеграмм во-о-от такую кипу из Петербурга разбирает. Обратно такую ж кипу шлет. На столе у него видал, от Его Величества, так и написано: «план твой одобряю».

— Банк обещает, да только деньги-то в рост давать собрался, — заметил заводчик Сизов.

— А тебе просто так денег давать должны? — поднял на него бровь хозяин сапожной мануфактуры Баулин. — Это нам грешно, а Его Высочеству — нет. И процент символический.

— «Символический» — это какой? — ехидно спросил купец Захаров. — Ежели, к примеру, процент символизирует наше желание поделиться капиталами с дармоедами, так его и в три сотни можно нарисовать.

— Под три сотни брать дураков нема, — фыркнул Кирил. — Георгий Александрович при мне говорил — «только плохая власть невыполнимые приказы отдает». И он же в обчества Промышленное да другие сам вступает, а банкира выписал вообще американца, и не директором, а чтобы пригляд за начальниками держал — понимает, что нас за веру нашу душить будут, ссуды не давать.

— А главой-то кто будет? — прояснил важное хозяин дома.

— То мне неведомо, — развел руками Кирил. — Я не в свое дело не лезу — ежели Его Высочество нужным посчитает, сам скажет. Ну а нет, — пожал плечами. — Не моего купеческого ума дело.

Захаров и другие купцы поморщились — ударив по себе, Кирил отвесил оплеуху им. И заслуженную — чувство ранга в Империи впитывается с молоком матери, и до больших дел и состояний без него физически не добраться. Прав молодой — купцам в политических делах делать нечего.

— А пошлина? — первым пришел в себя купец Гущин. — Обчество торговое обещает, а про пошлины — ни слова!

— Харя не треснет, без пошлины товар таскать? — выместил стресс на коллеге купец Захаров. — Пошлина — она в казну платится. С Китая и так навар ох жирный, — блеснул глазками. — А мы теперь здесь, — топнул ногой. — На этом краю страны, будем главные — никонианцев быстро плечами растолкаем, да начнем туда товар гнать, — кивнул на Запад. — А пошлина… Так таможенники тоже истинной веры бывают, — ухмыльнулся.

Старообрядцы оживились — своя таможня это же такие перспективы! Даже если пошлину платить исправно (а этого никто в здравом уме делать не станет), получится гигантская экономия на взятках — это же свои, со своими договориться легче.

— Больно гладко получается, — подпустил скепсиса «мясной магнат» Гордяков. — Разве когда-то так было? Опять обманут, капиталы сдоят да выбросят.

Накал страстей достиг апогея, дисциплина временно утратила свое значение, и староверы, разделившись на два лагеря, принялись поливать друг друга грязью, обвиняя в недоверии центральной власти, лелеянье старых обид, припоминали друг дружке старые грешки, и закончилось все классикой — уважаемые, набожные, нажившие состояния господа увлеченно тягали друг дружку за бороды и отвешивали звучные тумаки.

— Ну-ка охолонули!!! — взревел хозяин дома, когда ущерб его гостиной перевалил за три тысячи рублей.

Они дерутся, а он — плати!

Староверы осознали, что увлеклись, быстренько помирились, коллективно помолились, и благополучно пересидевший кипиш в углу Кирил продолжил:

— Нельзя о покойных так, — перекрестился. — Грешно, да только Николай Александрович, царствие ему небесное, — в этот раз перекрестились все. — Лямку Великокняжескую с ленцой тянул, выпивал да опиум через день курил.

Старообрядцы поежились и перекрестились — в их глазах Николай после услышанного моментально превратился в образец порочности.

— А этот, еще до того как наследником стал, аки пчела жужжал, — отвесил Кирил комплимент покровителю. — С солнышком поднимался, с луной ложился. Покойный, царствие ему небесное, пока проснется, пока к завтраку лениво выберется, этот уже все бумаги разобрать успеет да у генералов военному делу поучиться. Ничего просто так не делает — мне вон говорил, купи, Кирюша, провианту, якобы подарки народу от Николая Александровича будут. А потом раз — и это уже не подарки с гостинцами, а обоз — войска кормить. А в Японии развернулся эвона как!.. Но это я вам уже рассказывал. — просветлев от пришедшей в голову идеи, Кирил поделился ею с остальными. — Его Высочество всем говорит, что ежели вопросы и недопонимание имеются, надо их ему сразу и вываливать! Завтра с самого утречка к нему и пойдем!

Глава 4

Пробуждение было неожиданным — мутный со сна взгляд нащупал крадущуюся ко мне фигуру Андреича. Это нормально — камердинер идет меня будить, но не нормальны звуки за окном.

— Че там? — спросил я.

— Двуперстых купец ваш привел, — поджал губы Андреич. — Вопросы, говорит, к вам имеют.

Зевнув, я махнул рукой, и слуги принялись приводить меня в порядок под бубнеж камердинера на тему «совсем нюх растеряли, не то что в старые добрые времена».

— Вопросы — это хорошо, — принялся я за его воспитание. — Ежели пришли, значит думали, промеж себя совещались, ругались, оценивали перспективы. А самое главное — хотят служить Империи ко всеобщей пользе, иначе не пришли бы.

Гарантий хотят, и я их понимаю — больно сладко поет цесаревич, на грани волшебной сказки. Разве так бывает?

Шум, надо признать, был очень приличным: большую его часть составляла хоровая молитва. Не камнями в меня кидаться пришли, а нормально поговорить, и, скорее всего, решение им далось непросто — сейчас как выйду, как велю казакам нагайками всех разогнать, а «зачинщиков» — в острог.

Был у Ивана Грозного Челобитный приказ — тамошние дьяки принимали «челобитные» напрямую у народа и нередко несли их собственно царю. Традиция сохранялась вплоть до XVII века, а потом пришли реформы, и такой хороший механизм обратной связи закончился. Понимаю, что «челобитные» писали разные, в том числе ложные и направленные на борьбу с личными врагами, но я себе такую штуку сделаю — три-четыре правильно отработанные «челобитные» в месяц сильно помогут утолить жажду народа в справедливости. Ну и переименовать надо будет — как-то для XX века несолидно звучит.

Одевание закончилось, я вышел в коридор и нашел там губернатора:

— Доброе утро, Георгий Александрович, — отвесил он поклон.

— Доброе утро, Николай Иванович, — кивнул я. — Народ по мою душу пришел, но мне было бы приятно чувствовать рядом надежное плечо.

Губернатор обрадовался, и на крылечко мы вышли вместе. Ух, толпа! Ну как «толпа» — человек сто, все на коленях стоят, молятся. Прохладно, а среди «ходоков» много пожилых. У вас же ревматизм, дяденьки, ну зачем остатки здоровья гробить?

— Георгий Александрович, — поднял на меня взгляд Кирил. — Привел вот, — смущенно отвел глаза.

— Правильно сделал, — одобрил я. — Доброе утро, братцы!

Староверы перестали читать молитву, подняли на меня лица и ответили нестройным, но старательным:

— Доброе утро, Ваше Им-пе-ра-тор-ско-е Вы-со-че-ство!

— Встаньте, — попросил я.

Встали.

— Много вас, — выкатил я очевидное. — Со всеми бы поговорил, да время поджимает. Выберите четверых, особо доверенных да уважаемых. Приглашаю их на завтрак, а вы, братцы, на холодке не стойте — расходитесь, чай дела простаивают, грешно это.

И, оставив староверов выбирать делегацию, мы с губернатором вернулись в дом.

— Пятеро персон разделят с нами завтрак, — велел Николай Иванович слугам добавить приборов и еды.

Пока шла подготовка, я успел пошевелить усами на свежую (больше недели назад отправлена то бишь) телеграмму от Агустейшего папеньки:

«Брак с Маргаритой Прусской не соответствует интересам нашего государства. Я понимаю, что ты молод и влюблен, но прошу тебя не поддаваться страсти и не совершать необдуманных поступков. Мы с твоей любезной матушкой считаем, что более достойной партией для тебя станет принцесса Елена Орлеанская. Высылаем тебе несколько ее фото — разве она не красавица?».

Фотографии телеграммой не пошлешь, значит догонят меня попозже. Да мне и не надо — фотки Елены я в прошлой жизни видел, там прической и легкой «штукатуркой» делу не поможешь — форма лица еще более специфическая, чем у Маргариты. Но внешность — это самая никчемная из причин не брать в жены частное лицо из Республики Франция. Потом какое-нибудь нытье о большой и светлой любви сочиню и отправлю, а пока идем в столовую.

По идее ранний завтрак должен быть легким — считай, чай с бутербродом. Потом, часов в 11–12, положено завтракать второй раз, уже плотно — так, чтобы хватило до обеда, но сегодня у нас день длинный и необычный, поэтому на столе нашлись остатки вчерашнего рыбного пирога — ничего плохого в этом нет, не выбрасывать же недоеденную половину — щи да пшенная каша со свежими котлетами. Пить в шесть с половиною часов утра не решились, но при желании графинчик водки организуют быстро.

Помолившись, пожевали чем губернаторский повар послал и познакомились: помимо Кирила, в гости пришли миллионщик Афонин — его я еще в первый день видел, на приеме в этом же доме — купец Первой гильдии Гущин, промышленник Митькин и заводчик Сизов. Продолжая завтракать, поговорили о погоде, о прелестях природы и Владивостока, и, когда тарелки опустели, под чаек перешли к делу:

— Дозволено ли мне спросить Ваше Императорское Высочество о директоре Дальневосточного Промышленного банка? — поинтересовался Афонин.

— Секрета нет, — кивнул я. — Должность согласился занять граф Владимир Сергеевич Татищев из уездного города Минска. Он уже в пути, но путь этот долог. С ним прибудут будущие члены правления — один достойный финансист вашего обряда, другой финансист — никонианского обряда, американец по фамилии Кларк — у этого джентльмена блестящий послужной список — и мой доверенный человек, который будет присматривать за тем, чтобы банк в своих решениях руководствовался исключительно пользой для Империи. Тех же принципов будут придерживаться и другие перечисленные мною люди.

Староверы приуныли — правление Банка «из пришлых» не дает возможности заранее окучить ценные кадры подарками и добрыми словами, а пестрый состав и разница в вероисповедании — американец так вообще только в доллар верит! — помешают заниматься самодеятельностью и сговорами, потому что все будут присматривать за всеми и стучать друг на друга честному человеку графу Татищеву.

Следующий беспокоящий добрых старообрядцев Дальнего Востока вопрос задал купец Гущин:

— Дозволено ли мне попросить Ваше Императорское Высочество прояснить, что вы имели ввиду под «символическим процентом»?

— Совсем без процента денег ссужать экономически вредно, — важно заявил я. — Это ведет к накоплению необеспеченной денежной массы и росту инфляции. Экономический цикл прост — если банки дают ссуды под процент ниже установленного рынком, банк терпит убытки. Нам с вами попроще, чем другим — банк будет распоряжаться деньгами, полученными от китайцев, то есть к государственной казне отношения вроде как не имеет. Однако, завалив Дальний Восток дешевыми кредитами, мы неизбежно получим рост цен на всё — банально потому, что чем больше денег, тем меньше они стоят. На долгой дистанции такое положение дел неизбежно приведет к так называемому «экономическому пузырю». Пузыри имеют свойство лопаться — когда «лопнет» образованный нами, Дальний Восток погрузится в экономический кризис. Забороть его мы сможем, но это потребует значительных затрат уже из государственной казны. Я понимаю, что вам до государственной казны дела нет, и это не потому что вы только ради своего кармана трудитесь, а потому что это нормальное положение вещей — у вас свои задачи, у государства — свои. Однако я, братцы, вопросом целостности государственной казны озабочен очень крепко, ибо Империю унаследовать хочу процветающую, с мощной экономикой. Для государственной казны задач очень много: она содержит армию, оплачивает строительство дорог и больших, важных для всех сооружений навроде дамб или гигантских заводов. Только когда государство занимается большими делами, делегируя дела пусть и очень важные, но поменьше толковым подданным, Империя процветает. В общем — «символический процент» я определил как полтора процента годовых, и торг здесь не уместен.

Мужики загрузились — экономическая теория в эти времена не настолько развита, как в мои, так что тезисы собеседников немного оглушили — смогли вычленить важное, просветлели — потому что в других банках процент выше больше чем в два раза, и это еще повезти должно — и купец Гущин заверил:

— И в мыслях торговаться не было, Ваше Императорское Высочество. Мы же со всем пониманием — у Его Императорского Величества, дай ему Господь долгих лет жизни, — перекрестились. — Забот много, и видит он несоизмеримо больше нас, людей торговых.

На этом гости решили, что с банком им все понятно, и Афонин озвучил гораздо более ценную для него и его единоверцев проблему:

— Мы площадку под храм присмотрели…

Вежливая пауза позволила мне покивать:

— Дело богоугодное. Николай Иванович указ о свободе исповедания православия старого толка в рамках города Владивостока и тридцати верст окрест вчерашним вечером подписал, через пару часов всем объявят. Прошение о выделении земли под храм можете подать в общепринятом порядке.

Привычно, но от этого не менее неожиданно, мужики рухнули на колени. Регулярно наблюдаю такие сцены, но все равно чудно́ — только что сидели, культурно завтракали, и раз — за столом только мы с губернатором и остались.

* * *

Карета несла нас к границе. В эти времена она там же, где и в мои — совсем рядом с Владивостоком. Очень приятно это дело исправить на самом деле — часть я готов потом, когда Китай поднимется — а он неизбежно поднимется, сколько не дави — уступить за починку дипломатических и прочих отношений, но граница от родного города отодвинется навсегда, а еще навсегда останутся территории, по которым в будущем пройдет железная дорога. Прирезал землицы — уже, считай, свое «попадание» окупил. Теперь осталось освоить, привести к общему Имперскому знаменателю и удержать.

За окном, с безоблачного неба светило подбирающееся к полудню солнце. Пыльный воздух был наполнен конским ржанием, скрипел колесами телег, доносил обрывки разносящихся над обозом команд. Не так уж нас и много — сотня наших (остальные уже на месте или недалеко от него) и японская тысяча, вызвавшая у наших офицеров задумчивое покачивание усами, потому что вымуштрованы на совесть. Вооружение ничего так — магазинная винтовка «Мурата» тип 22 — самая «свежая», и десяток 75-ти миллиметровых орудий от херра Круппа.

С боевыми японцами прибыли японские инженерные и тыловые войска, и неожиданный, но вполне логичный японский принц Арисугава. Ну а как ему дома сидеть? Тут же так интересно, тут есть я — со мной говорить очень полезно — а еще лишней воинской славы не бывает. Японцы чисто номинальное участие в операции внутренней пропагандой раздуют до эпичнейшей победы над ненавистными китайцами, а самого принца будут носить на руках много лет. Я не против — русско-японские отношения нужно выстраивать и крепить десятилетиями, так что пусть пообщается с нашими «ВИПами».

Во время поездки от порта, где мы гостеприимно — хлебом-солью — встретили японских партнеров, я успел обменяться с Арисугавой новостями.

— С нами прибыли заказанные вами открытки, Романов-доно, — порадовал он новостью. — В знак нашей дружбы, я позволил себе добавить к ним некоторое количество копий наших произведений искусства и портреты прославленных воинов в традиционных доспехах.

— Это щедрый подарок, Арисугава-доно, и я с радостью его приму — копии и портреты займут достойное место в будущем музее.

— Его Императорское Величество высоко ценит сотрудничество между нашими государствами, поэтому распорядился готовить больше знающих русский язык специалистов, — похвастался принц. — Кроме того, Его Императорское Величество счел вашу идею об открытии японского музея блестящей, поэтому распорядился обустроить музей русской истории и культуры в Токио.

— Его Императорское Величество, в свою очередь, высоко оценил перспективы сотрудничества между нашими государствами. В следующем апреле здесь, во Владивостоке, начнется строительство Восточного института, в работе которого приоритет будет отдан изучению японского языка и вашей культуры, — с удовольствием похвастался я в ответ.

С тех пор, как мы покинули Владивосток, дорогой узкоглазый друг едет не в моей карете — со своими, чтобы обсудить важные вопросы. Что ж, он, в отличие от меня, в военном деле сечет, поэтому с нашей стороны им был выделен непосредственный командующий объединенной группировкой — военный губернатор Николай Михайлович Чичагов. Переводчики у японцев свои, я от себя добавил Андрея — с собой в столицу заберу, пусть китайский учит, потому что японский я знаю сам, а кадр толковый, честный, пригодится.

Власть административную представляет вице-губернатор Яков Павлович Омельянович-Павлеко, он же составляет мне компанию вместе с князьями Барятинским и Ухтомским — Оболенский будет ждать нас на месте, ибо «как в городе усидеть, Георгий Александрович? Отпустите на границу!».

— Каждый человек на своем месте быть должон, — сложив руки на солидном брюшке, вещал вице-губернатор.

Военный мундир на этом медлительном, грузном, склонном к долгим размышлениям, по виду совершенно штатском чиновнике смотрелся чужеродно, но, как ни странно, военный опыт у вице-губернатора имеется. Медлительность и «разумизм», конечно, несколько тормозят делопроизводство и удлиняют совещания, но они же позволяют ему избегать ошибок и дурных решений. Мне компания Якова Павловича приятна, потому что позволяет ознакомиться с актуальными времени консервативными взглядами.

— Крестьянин — хлеб взращивать, — развил Яков Павлович мысль. — Сапожник — обувку тачать, купец — торг вести.

Тоже своего рода конфуцианство.

— Ежели каждый крестьянин в купцы али, положим, разночинцы метить будет, — он вальяжно почесал бритый подбородок между мощными бакенбардами. — Так он же, собака, хлеба не вырастит!

Столько крестьян стране не надо — нужны агрохолдинги, по этим временам — латифундии, помноженные на нормальную логистику и индустриальную экономику. Потихоньку сделаем.

— Я с вами согласен, Яков Павлович, — соврал я. — Порядок завсегда нужен.

Спорить с ним бесполезно — сразу замолкает и вежливо улыбается, чтобы не расстраивать цесаревича. В таком виде он для меня бесполезен, так что пусть лучше вещает.

— Без порядка все поглотит анархия! — важно выпучив глаза, выдал он зловещее предсказание. — Ежели порядку не будет, мы до того докатимся, что люди на руках ходить станут, да на французский манер лягушками да улитками питаться!

Мы с князьями хохотнули, и прекрасно считавший мою стратегию поведения — «тянуть прикол с пожилого чиновника» — Барятинский поделился международным секретом:

— У них, говорят, содомия в большом почете.

Грохнули, Яков Павлович перекрестился:

— Демократия ведет к утрате порядка. Что это за государство, когда правят временщики? Ему-то какое до страны дело? Он же временный, а спросу с него нет — наворовал да шасть в отставку! Это порядок разве?

С такой точки зрения звучит очень даже правдоподобно — насмотрелся, как вместо национальных интересов святые западные демократы начинают отстаивать какие-то эфемерные «ценности».

— А ежели хозяин есть, — Яков Павлович вытянул перед собой сжатый кулак. — Вот тогда и порядок имеется — Императору деваться некуда, он и вверенная ему Господом нашим держава связаны неразрывно.

Николая II ведь предлагали отдать англичанам, но те почему-то решили не брать, значит и этот тезис вице-губернатора вполне верен: кому царь без царства нужен?

— Песню за-певай! — раздалась за окном команда.

Ожил сопровождающий нас штабной оркестр — в эти времена музыкантов на поле боя уже не пускают, нет смысла — и дальнейшая беседа сделалась невозможной. Высунув голову в окно, сквозь танцующую в воздухе пыль, я с огромным удовольствием покрутил головой, любуясь поющими солдатами и офицерами. С таким боевым духом не то что на Манчжурию, с ним и на Царьград идти одно удовольствие!

Глава 5

Прохладный вечерний ветерок доносил запахи костров, поспевающего ужина, пасущихся за пределами полевого лагеря лошадей и — едва ощутимо — проснувшейся природы. Обрывки разговоров вместе с дымами уносились в усыпанное яркими звездами небо. Не слепи многочисленные костры глаз, посмотрев налево, я мог бы увидеть Корею. Правее — собственно Манчжурия. Граница всего в двух километрах от нас — достаточно, чтобы нас не обстрелял кто-нибудь с той стороны. Перебдели, так-то нам ничего не угрожает — над границей второй день висит настоящий разведывательный воздушный шар, что плохо знакомого с армией меня поразило до глубины души. Когда Александр телеграфировал, что «пришлет воздухоплавателей», я решил, что прибудут гражданские энтузиасты. Нифига — прибывшие аэронавты являются служащими Учебного воздухоплавательного парка, подразделения Российской Императорской армии. Подчиняется Комиссии по воздухоплаванию, голубиной почте и сторожевым вышкам. Короче — связисты!

С шара сигналы передаются флажками — смотреть надлежит в недурного качества подзорную трубу. По ночам — спускают по веревке «якоря» корзину с донесением.

Тело Николая прибыло сюда с нами, и теперь потихоньку летит по воздуху в Иркутск. Вот так сохранить тело до Петербурга вполне реально — доберется гораздо быстрее. Александр, получается, в надежности актуального времени воздушного транспорта уверен.

Мне предлагали разместиться в домике пограничного поста — он тут совсем рядом — но я выбрал обыкновенную офицерскую палатку. Суворов с солдатами ночевал, значит и мне надо — вдруг от этого полководческий талант появляется? Перед нею поставили дощатый стол и дощатые стулья, на которых разместились мы с тремя князьями, японским принцем — позади последнего стоит переводчик-японец, чтобы мне не утруждаться — военным губернатором, тремя нашими офицерами и японским подполковником. Отдельного упоминания заслуживает начальник пограничного поста, коллежский асессор Ковалёв — он гражданский, потому что пограничники и таможня в эти времена подчинены одному и тому же ведомству. Это тоже придется исправить.

— Удачно перепела пролетели, — на правах старожила — третий день в лагере прожил! — заметил Оболенский, с хрустом оторвав ножку от запеченной в огне тушки.

Не здесь — с китайской стороны, где местные жители их набили и продали нам по цене пять копеек за пару. А чего им? Вызванный смертью Николая всплеск агрессии до сюда не добрался — хотя добрались слухи об этом — а торговать с пограничниками и время от времени наведывающимися сюда купцами местные привыкли. Я дополнительно велел отправить в Манчжурию гонцов, которые расскажут китайцам, что скоро будет нужно принять православие, выучить русский и быть готовыми отдать детей учиться в русские школы — последних пока не существует, но в будущем обязательно! Несогласным будет выплачена мелкая компенсация и дозволено покинуть обжитые места вместе с имуществом, но транспорт ищи сам.

Очень жалко людей на самом деле — они же реально ни в чем не виноваты, а я их в шею гоню. Но ведь выбор есть? Почему бы не жить как русский человек? Мы что, плохие? Ах, так⁈ Ну и скатертью дорога! Оставшимся освобождение от налогов на пять лет — включая будущих поселенцев, которые в дополнение получат пятьсот рублей «подъемных». Подданство Империи решивший остаться китаец получит через три года без нарушения законов. Нарушил — будь добр проследовать на ПМЖ в родной Китай, нам тут таких умных не надо. До этого за пределы Приморской губернии выезжать нельзя — на всякий случай.

Шпионов будет столько, что крути любого — не ошибешься, ну так и что? Секретных объектов здесь нет и не будет — иностранцев со всех сторон как грязи. Крепости, флот и армию прятать бесполезно — все равно узнают, это штуки заметные. Словом — пускай будут, потому что вреда принести неспособны физически.

— Удачно, — согласился военный губернатор, оторвав другую.

— Предприимчивый народ, — поделился наблюдением Ухтомский, отхлебнув компоту.

К сожалению для многих, я не стал закрывать глаза на нескольких попавшихся на глаза покачивающихся краснорожих «старожилов» и объявил сухой закон до конца кампании. Ругают поди служивые, но мы же не на курорте, а на учениях!

— А чего им? — пожал плечами Ковалёв. — Давно рядом живем, ко всему привыкли.

Караванов китайских штук десять к границе приехало, торговать, и к вечеру убыли порожняком. Завтра, надо полагать, вернутся с пополнением — много нас здесь собралось, больше пяти тысяч без учета япошек. «С жиру бесятся» — так охарактеризовал любителей закупиться ерундой военный губернатор, а я был доволен тем, что казенное питание налажено отменно: полевые кухни Империя освоила и без меня, а американские припасы позволяют выдавать пайки побольше или продуктовые наборы тем, кто кашеварит в кругу товарищей — так можно.

— Китайцам неведома честь, — с высоты своего расизма заметил Арисугава. — И они готовы продать кому угодно что угодно!

Я бы поспорил, но это будет, как говорила Екатерина II, «политически близоруко». Да и смысл? Японский принц в силу своего происхождения и воспитания просто неспособен принять отличную от собственной точки зрения, поэтому подхватываем:

— Слышал я об одном случае — один китаец повадился ходить к жене другого.

Господа придвинулись поближе, демонстрируя внимание.

— Тому надоело носить рога, и он решил застрелить китайского Казанову. Взяв ружье, принялся бегать за ним по деревне и стрелять, да все мимо. Кончились патроны, а Казанова ему и говорит: «Могу еще продать».

Адаптация анекдота вызвала залп жизнерадостного гогота, и эстафету подхватил князь Барятинский:

— С вашего позволения, господа, поделюсь превеселым анекдотцем!

Мы приготовились.

— Есть у меня один приятель, статский советник. Приятнейший, доложу я вам, человек — в делах прилежен, характером кроток, да своего не упустит. И была у него жена — тоже приятнейшая женщина, дама знатных кровей. Тридцать лет, казалось, душа в душу жили. И как-то зимним вечером приходит он ко мне. Пьян вусмерть, в сапогах на босу ногу да в одной шубе поверх исподнего. Отродясь, замечу, пьяным его никто не видывал.

— Ну? — вежливо поторопил рассказчика Ухтомский, успевший начать конспектировать в блокнот.

— К фельетонистам попадет — зашибу, — ласково пригрозил Барятинский.

Посмеялись, и он продолжил:

— Отпоил я его кофием, отогрел, и заговорил мой приятель. «Сплю» — говорит — «И что-то неладное чую. Открыл глаза и жену над собою увидел. Она руку вытянула, чую — на лицо что-то сыплется. И так страшно стало! Только и смог спросить — 'Дорогая, что вы делаете?»«. А она ему — 'засолю тебя, чтобы не вонял, когда сдохнешь».

Представив эту жуть, мы содрогнулись.

— Вот так, господа, — приосанился довольный эффектом князь. — Оказалось — с самой свадьбы она его ненавидела, а никто и не догадывался. Пришлось разводиться.

Мы порадовались счастливому концу, и поюморить вызвался Арисугава:

— Французская женщина выйдет замуж за одного, и будет изменять ему с другим. Американская выйдет замуж за одного мужчину, разведется, и выйдет за второго. Русская женщина выйдет замуж за нелюбимого мужчину и будет всю жизнь скорбеть от этом. В Японии мужчины спросят старосту, кому жениться на женщине.

Пропущенная через переводчика шутка про суровую японскую дисциплину была не очень, но мы вежливо посмеялись, чтобы не обижать Арисугаву — уверен, ему тоже не все наши нравятся, но виду он не подает.

* * *

Утро выдалось прохладным, и горячий кофе пришелся очень кстати. Не замерз — просто влажно и ветер, которые заставляют ёжиться под мундиром. Сидя за столом перед своей палаткой в гордом одиночестве и отхлебывая из эмалированной кружки темную ароматную жижу, я просматривал прибывшие газеты и телеграммы. Новость дня — указ Александра о запрете опиумных салонов. Сам опиум на данный момент запретить нереально — его обильно выписывают больным, и до изобретения нормальных лекарств и обезболивающих с параллельным приучением общества к контролируемому обороту некоторых веществ мы просто выдавим опиум в подполье со всеми вытекающими: плохое качество вещества, всплеск преступности, множественные смерти от передоза, взяточничество и переполненные «барыгами» тюрьмы. Запрет салонов тоже ничего хорошего не принесет на самом деле — просто наркоманы начнут собираться на притонах, а не в специально отведенных местах. Но начало положено — Александр все-таки не робкий я, а давно сидящий на престоле самодержец, и грустные вопли разорившихся владельцев салонов ему до одного места.

Вторая новость была неожиданной, но логичной — из Владивостока вышел старообрядческий Крестный ход, взявший курс на Петербург. Хотят лично поблагодарить царя-батюшку за послабление в монополии РПЦ на оккультные услуги. Кипиша наведут знатно — каждый второй старообрядец страны хоть немножко, но рядом с ними пройдется. Те, кто могут сорваться в долгое путешествие, примкнут к Ходу насовсем, и в столицу они придут целой толпой.

К газете прилагалась записка от оставшегося в городе генерал-губернатора, в которой он поделился, что выдал «ходокам» сопроводительные бумаги с просьбой «посодействовать». Нормально.

Отложив газету, я в один глоток допил кофе и в ожидании новой порции пощурился на висящий над границей воздушный шар. Воздухоплаватель Коненко тет-а-тет рассказал, в какой ярости был Александр — по земле тело везти очень долго, по морю — страшно, потому что китайские или еще какие корабли могут потопить ценный груз. Что делать? И тут вспомнил он, что когда-то, пару лет назад, рассказывали ему про бензиновый двигатель изобретателя Костовича. Тогда некоторые воздухоплаватели-энтузиазмы предлагали построить дирижабли. Александра убедили, что проект «не взлетит», что ныне вылилось в снятие с должностей ряда чиновников средне-высокого ранга и приказ в кратчайшие сроки «родить» что-то хотя бы минимально похожее.

В режиме почти большевистского, особо ударного труда, удалось сплести большую и крепкую корзину, собрать из нескольких шаров один большой и присобачить к нему американский бензиновый двигатель с пропеллером — получившийся пепелац от нормального дирижабля бесконечно далек, но перевезти тело цесаревича способен, если, конечно, встречный ветер не слишком сильный. Что ж, с одной стороны очень хорошо, что «папа» и сам осознал важность развития воздушного транспорта, но с другой — я планировал заняться этим сам, озаботившись должным уровнем секретности. Ладно, времена сейчас медленные, народ вдумчивый, и, пока механизмы Империи возьмутся за авиастроение всерьез, я трижды успею вернуться в Петербург.

Движением брови поблагодарив ординарца Ваську за добавку, я взялся за телеграммы. Важная, как всегда, одна — от царя. В ней содержались конкретные указания по торгу с Китаем — спохватился-таки царь-батюшка, что я могу и дров на этом этапе наломать. Или просто показал, какое ко мне питает доверие, а теперь мягко загоняет в рамки? Я не против — до него далеко, поэтому рамки в немалой степени «резиновые».

Финальная часть телеграммы содержала новость, которая, полагаю, должна была меня расстроить, но на деле обрадовала:

«На семейном совете решили придать тело Никки земле, как только его доставят в столицу. Прости, мы не можем ждать твоего возвращения — матушка настаивает на том, чтобы гроб был открыт до последнего момента. Я рад, что ты телеграфировал о готовности продолжить поездку по стране согласно плану. Ее важность слишком велика для Империи. Прошу, не вини нас».

И в мыслях винить не было! Чем позже я вернусь в Петербург, тем лучше: успею наработать репутацию, познакомлюсь с уездной верхушкой, поговорю с народом. Что мне делать в столице? Рассказывать, как безбожно воруют Великие князья? А так у меня есть возможность прокатиться по стране оживляющей волной, вернувшись с такой репутацией и таким влиянием, что Александр с меня пылинки сдувать будет — он же чувствует, что болен, а значит будет рад, что его любимую Россию унаследует достойный этого сын.

— Зови китайца, — отдав почту ординарцу, велел я.

Козырнув, он, на ходу упаковывая бумаги в портфель, отправился на организованное казаками и гвардейцами КПП в двухстах метрах он наших палаток — князья-соотечественники и вице-губернатор разместились рядом со мной, Оболенскому ради этого пришлось переезжать со старого места. Спят, лежебоки, ну и пускай — рано или поздно под меня подстроятся.

Китаец прибыл пару часов назад, я тогда еще сладко спал. Нельзя же целому цесаревичу сразу принимать завоеванного простолюдина! В поле зрения он появился в компании пары казаков и коллежского асессора Ковалёва — он будет переводчиком. Визави — не посол, а авторитетный лысый дед с длинной седой бородой. Одет в серое длинное платье — не знаю как называется — с черной бараньей жилеткой поверх нее. На ногах — нормальные сапоги нашего производства, в них много китайцев ходит. По профессии пожилой Куан Су купец, через его компанию проходит добрая треть торгового трафика городка Хуньчунь — специально укрепленного и усиленного войсками опорного пункта с населением тысяч в пять без учета войск, которые уже ушли на Юг. Чиновника посылать нельзя — пока не последует команды, они должны подчиняться Запретному городу. Лезть вперед посла — чудовищное нарушение, но Куан Су после аудиенции явно пойдет на ковер к чиновникам, и мне есть, что им предложить.

Ну а как иначе? Несколько десятков тысяч не знающего языка населения нужно интегрировать в тело Империи, а значит нужны китайцы-управленцы, которых мы научим работать по-нашему.

Остановившись шагах в пяти от меня, дед опустился на вытоптанную травку в глубоком поклоне, отразив лысиной рассветное солнышко:

— Долгих лет жизни великому владыке!

Я погрозил пальцем коллежскому асессору — расслабился после совместных посиделок, шутит. Смутившись, он перевел нормально:

— Старый торговец безмерно благодарен Вашему Императорскому Высочеству за аудиенцию.

— Вставай, уважаемый Куан Су, выпей со мной чаю, — пригласил я.

Кофе мне сегодня уже хватит.

Старик поднялся на ноги, поклонился еще раз — изобразив руками «кольцо», как это принято у китайцев — и со словами благодарности занял предложенное место. Индийская, черная бурда в кружке явно не вызвала у него энтузиазма, но он вежливо отхлебнул и поблагодарил.

Я с улыбкой кивнул:

— Говори, уважаемый Куан Су.

— Войска Ее Величества покинули Ханьчунь, — озвучил он. — Торговцы приносят тревожные слухи. Дозволено ли мне будет спросить Ваше Императорское Высочество, что нас ждет?

— Вы разминулись с нашими посланниками, уважаемый Куан Су? — поинтересовался я.

— Простите, Ваше Императорское Высочество, — виновато поклонился китаец. — Я и уважаемые люди, которые оказали мне огромное доверие, отправив сюда, многократно имели честь общаться с вашими посланниками. Их слова повторяли и наши торговцы. Однако люди порой могут исказить даже донесения Императора.

— Расскажи, что они передавали тебе, — велел я.

Китаец оживился и пересказал мне мои указы, приписав к ним пятьсот рублей «подъемных» для решивших остаться манчжуров, возможность для чиновников перейти на службу Империи в соразмерном чине и освобождение «местных» торговцев от пошлины на десять лет.

Как и положено — просит с во-о-т таким запасом.

— Хорошо, что вы пришли ко мне сами, уважаемый Куан Су, — улыбнулся я. — Иначе нас всех ждало бы прискорбное недопонимание. Посыльные все же исказили мои указы, но я не стану их за это винить — их путь был долог, а человеческая память несовершенна.

Куань Су с улыбкой покивал, очень довольный тем, что я не погнал его в шею за наглость, а не против поторговаться.

— Верны пункты о… — я перечислил. — Касательно остального уточню. Соразмерный чин для чиновников — это невозможно. Они не знают языка, не знают предстоящей им работы. Зачем они нам?

— Ваше Императорское Высочество, — поклонился визави. — Наши чиновники очень прилежны в работе и честны, многие из них знали русский язык еще до вашего появления, а ныне его учат все. Достойнейшие и честнейшие люди много лет состояли на государственной службе, они знают все об этих местах. Все мы не сомневаемся в вашей мудрости и дальновидности, Ваше Императорское Высочество. Прошу вас — дайте этим честным и высокообразованным людям возможность служить Великой Русской Империи.

«Честность» и «китайский чиновник» штуки несочитаемые, но посыл понятен, а если приставить русских напарников, воровать будут поменьше. Да и есть бонусы покруче возможности «пилить бюджет» — например, народное уважение и вытекающий их этого поток подарков. Подарок же не взятка, правильно?

— Это имеет смысл, — кивнул я. — Достойнейших мы, разумеется, примем на службу, но в малом чине — не выше кабинетского регистратора. Вам знакома наша Табель о рангах, уважаемый Куан Су?

— Знакома, Ваше Императорское Высочество. Кабинетский регистратор — совсем незначительный чин для чиновников среднего класса, — заметил Куан Су.

О верхушке, значит, речи не идет — уже свалили. А как иначе? Высокоуровневый китайский чиновник просто обязан иметь солидные капиталы и связи по всей стране. Как-нибудь да устроятся на остатках Империи Цин.

— Однако многие наши подданые идут к этому чину годами, — пожал я плечами. — Я понимаю, что ваши чиновники среднего ранга тоже таковыми не родились, но методы китайского управления применимы лишь к Китаю. И кабинетский регистратор — это для самых уважаемых людей, остальным придется довольствоваться меньшим или искать себя в другой работе. Однако, после получения подданства, никто не станет чинить препятствий повышению ваших чиновников. Кто знает — может у них получится взобраться на самый верх?

— Я передам им ваши слова, Ваше Императорское Высочество, — пообещал торговец.

Из палатки выбрался одетый в исподнее князь Барятинский. Сонно таращась на нас, он встал на травку босыми ногами и почесал волосатую грудь в прорехе рубахи, отодвинув мощный золотой крест. Надо заканчивать с дедом и переходить к другим делам.

— Далее, — привлек я внимание отвлекшегося на князя Куан Су. — Пошлина питает государственную казну, однако я понимаю, что сдвиг границы повлечет для вас и ваших коллег определенные неудобства. На один год я согласен уменьшить для вашей и еще трех торговых компаний пошлину в половину, уважаемый Куан Су. Но дальше вам придется работать на общих основаниях.

— Ваша щедрость воистину велика, Ваше Императорское Высочество, — с довольной рожей кивнул не ждавший и этого торгаш. — Но я не могу не заметить, что ускоренное получение подданства хотя бы отдельными представителями выделенных вами компаний стало бы самым желанным подарком для нас.

— Через год, — кивнул я. — Двадцать достойнейших. Дальше, — оборвал возможность торга. — Решившие остаться жители Манчжурии — наши будущие подданные. Как говорил Философ: «Управляйте народом с достоинством, и люди будут почтительны. Относитесь к народу по-доброму, и люди будут трудиться с усердием».

— Великолепные слова, Ваше Императорское Высочество, — одобрил китаец. — Могу ли я узнать имя философа, которому они принадлежат?

Так себе в Манчжурии с культурным образованием — оно и понятно, тут земледелие и животноводство, зачем им?

— Конфуций.

— Простите этого необразованного старика! — склонился он в виноватом поклоне.

Стыдно! Так, князь Барятинский оделся и движется к нам, мешать мне получать удовольствие от разговора, пора заканчивать:

— Каждая решившая остаться семья крестьян и скотоводов сохранит свое имущество и получит по тридцать рублей помощи. Это все, уважаемый Куан Су.

Поднявшись на ноги, китаец низко поклонился:

— Благодарю вас за уделенное время, Ваше Императорское Высочество! Я буду спешить изо всех сил, чтобы донести вашу мудрость до ваших будущих подданных.

Вроде недорого за обеспечение лояльности населения взял.

Глава 6

Не всякий стереотип основан на реальном положении вещей. Ярким примером стереотипа липового, рукотворного, является склонность русских к алкоголизму. Уважаемые партнеры долго и планомерно над ним работали, заставив поверить весь мир. В мои времена проверить это было очень легко, отыскав в интернете статистику по потреблению алкоголя на душу населения. Много где бухают несоизмеримо круче!

Существуют и другие стереотипы, во многом основанные на реальности. Исключений в любом обобщении можно отыскать достаточно, и красивый стереотип тоже складывается не без помощи из вне, но прибывший по торговым делам мистер Дэвис без сомнения под стереотип «делового американца» попадал идеально, а еще лично представлял половину торгово-оружейной компании «Дэвис и Мур», потому что русский цесаревич сделал большой заказ, и очень важно прибыть лично для оценки дальнейших торговых перспектив. Ну и расторговаться, воспользовавшись удачно образовавшимся скоплением военных!

Стоящая в степи небольшая портативная сцена с задником в виде красивым шрифтом выведенного названия компании и логотипа в виде перекрещенных револьверов на фоне пушечного ядра закрывала нам вид на редкий лесочек на горизонте. Сцену американец привез с собой, и теперь, стоя на ней, при помощи ассистентов и ассистенток — лабающий веселый мотив на пианино мужик в полосатой жилетке прилагается — устраивал нам с князьями и офицерским составом — полтысячи человек набралось — то, что в будущем назовут «презентацией».

Лихо закатанные до самых локтей торчащей из-под жилетки белой рубахи рукава обнажали волосатые, загорелые запястья. Средство для укладки волос блестело на безукоризненном проборе. Могучие усы перетекали в не менее мощные бакенбарды, а зычный бас с легкостью перекрывал легкомысленное пианино — бас прибывшего с американцем переводчика с этим справлялся не хуже:

— Следующий образец, господа и Ваше Императорское Высочество, — отвесил мне легкий комплимент. — Представляет собой новейшее изделие разработки Джеймса Браунинга, — принял из рук одетой в легкомысленное белое платьице и застревающие в грунте туфельки на высоком каблуке улыбчивой ассистентки-брюнетки блестящее лакированным деревом ружье. — Винчестер модели 1887 года. Ружье двенадцатого калибра — 18,4 мм — с хорошо зарекомендовавшим себя рычажным механизмом заряжания. В доставленной по заказу Его Императорского Высочества полутысяче «Винчестеров 1873» точно такой же!

Хитрый жук попользовал меня в рекламных целях, но покажите бумагу, по которой ему нельзя так делать!

Мне рычажные, скорострельные винтовки нужны для перевооружения охраны. Для армии они не подходят — патрон слабоват, но конвою самое то: на длинные дистанции ему стрелять не надо, а скорострельность позволит перестрелять побольше врагов. С армейской винтовкой заморачиваться не буду — смысла нет, скоро в войска начнет поступать «Мосинка», а я лучше займусь пулеметами и автоматами.

— Чарли, продемонстрируй, — передал коммерс ружьё ассистенту.

Фиг бы в будущем кто позволил Чарли спокойно зарядить патроны, подойти к краю сцены и пострелять в висящие на мешках с сеном мишени, продемонстрировав точность и скорострельность — мы не на траектории, конечно, за мешками безлюдная степь на многие километры, но Чарли же мог немного довернуть ствол?

— Настоящая огневая мощь, помноженная на скорострельность! — подвел итог стрельбе торговец. — Мы привезли сотню этих изумительных изделий, господа!

Князь Барятинский показал два пальца, и его секретарь застолбил часть партии:

— Его Светлость князь Барятинский покупают двадцать.

Десяток купил Оболенский — полагаю, чисто за компанию. Остальное — по две-три штуки — разобрали господа офицеры, в личные коллекции и в качестве подарков.

Арисугава приосанился:

— Не важно, как быстро вылетают пули. Важно — как метко они попадают.

Переводчик оказался многопрофильным, и передал слова японского князя мистеру Дэвису.

— Мудрое замечание, Ваше Высочество, — не смутился тот. — Как раз для этого случая… — он сошел со сцены и пнул по выставленной заднице роющегося в ящике с образцами помощника, повеселив этим зрителей.

Хорошая заготовка. Зарывшись в ящик, мистер Дэвис достал оттуда солидно выглядящий, лакированно-деревянный с золотыми защелками, чехол:

— … Для настоящих ценителей точности, мы привезли пять эксклюзивных карабинов Шарпса! — вернулся на сцену и поставил чехол на стол.

Щелкнув застежками, открыл крышку, надел перчатки и поднял с обитого бархатом лежбища карабин с оптическим прицелом длиной почти в ствол, украшенным резьбой прикладом и симпатичной гравировкой на металлических элементах.

— В 1874 году Билл Диксон пристрелил индейца из такого же карабина с расстояния в полторы тысяч ярдов!

Чуть меньше полутора километров. Может даже и не врет — всяко на этом свете бывает.

— Компания мистера Шарпса, к великому сожалению, прекратила свое существование. Это великолепное изделие, — повертел карабин, выгодно ловя металлом солнечные лучи. — С четырьмя своими сестрами — из последней произведенной заводами Шарпса партии. Резьба и гравировка — ручной работы, узоры на каждом из карабинов уникальны. В подарок от компании «Дэвис и Мур», покупатель вместе с карабином получит чехол красного дерева, — хлопнул ладонью по крышке. — Патронташ, фотографию Билла Диксона с его подписью — сертификат подлинности прилагается! — и ростовую мишень индейца, дабы лично удостовериться в том, что эта красотка, — снова повертел карабин. — Способна на такое!

Дикий Запад стал популярен не в XX веке, а еще раньше — на последних этапах своего существования. Монетизация его началась примерно тогда же. Ну а Арисугава продемонстрировал, что стереотип о падких на «лимитированное» японцах тоже возник не на пустом месте:

— Господа, могу ли я купить все?

Мы были не против — забирай потешный туристический экспонат за странные деньги — и довольный японец остаток шоу сидел с видом победителя.

Очень странное у нас тут завоевание Манчжурии, конечно.

* * *

Китайские послы прибыли через четыре дня с начала «стояния у Манчжурии». Я ожидал худшего, но, если бы не американские припасы (выписал новую партию, подарки подданным дарить все еще считаю полезным), даже при помощи китайских и наших торговцев — тоже сообразили маркитантов (или как это нынче называется) прислать — войскам пришлось бы посидеть на сухарях. Японцы, зараза такая, жрут как не в себя — с собой они привезли рис, сушеную рыбу да овощи, но сердобольный я распорядился «запитать» япошек из моих запасов. Удалось увидеть, как человек впервые в жизни пробует мясо — эта картина вдохновляет на многие размышления, но я гоню их прочь: переживать за голодающих всего мира — верный путь к шизофрении.

Ну не готовились мы такой группировкой почти неделю стоять, а так бы, конечно, запасли провиант — перебои с логистикой вообще неотъемлемая часть армии, но перетряхнутая по итогам Крымской войны структура Русской Императорской Армии в эти времена работает неплохо. Она и дальше работать в целом будет — эпичность поражения в Русско-Японской войне связана с чередой удивительных в своей тупости решений, плохой к ней подготовки и критической недооценкой противника. Первая мировая стала вот такой из-за того, что никто — вообще никто! — не знал, как обилие технических новинок, главной из которых является железная дорога, позволяющая снабжать многосоттысячные группировки — скажется на Большой Европейской Войне. Не только русские генералы формировали из солдат красивые аккуратные «коробочки» и в полный рост гнали на пулеметы и под артиллерию — так делали все.

Словом — армия в России хорошая. Всегда такой была, и дальше станет только лучше! Особенно тяжело ее будет «улучшать» в сторону уменьшения кавалерии. Нет, очень прикольно было наблюдать позавчерашние маневры: у нас все-таки «учения», поэтому казаки полдня гарцевали по степи огромными конно-человеческими волнами, в такт командам меняя направление «атаки» и перестраиваясь. Сколько же тысяч часов тренировок ради такой синхронности действий спалить пришлось?

Очень тянуло с ехидной рожей приказать настроить макетов всадников на лошадях и скосить их одной длинной очередью из «Максима» или хотя бы картечницы Гатлинга — мистер Дэвис привез мне оба образца, «в личную коллекцию» — но тут же, зараза такая, Арисугава бродит. Он — носитель стандартной в эти времена идеи «пулемет — это бесполезная трата патронов», но я в его глазах обладаю немалым авторитетом, и «демонстрация» явно натолкнет его на нехорошие для меня мысли. Да, союзник, но я с Александром согласен — кроме армии и флота у нашей Империи реально надежных союзников нет. Давайте сами, уважаемые, без подсказок.

К Гатлингу я по возвращении попробую присобачить движок, автоматизировав это дело. Это же «картечница», и, если нарастить калибр и объемы картечи в снаряде, автоматизировать стрельбу — человек ручку крутит медленнее машины — получится совершенно убойная штука, которую, помимо использования в полях, можно ставить на бронепоезда — а у меня такие обязательно будут — и даже на корабли. Да, нормальный морской бой проходит на чудовищных дистанциях, но, если получится подобраться поближе, пара картечниц в кратчайшие сроки превратит не успевший спрятаться экипаж в смазку для палубы. А «Максим»… «Максим» хорош таким, какой он есть, и его одноименного изобретателя я по возвращении выпишу в Петербург. Можно с этим не торопиться — бедолага и его замечательный пулемет пока никому не нужны, прелесть его изделия не осознала ни одна армия в мире. Большая удача для меня!

Для разговора с китайцами был выбран пограничный пункт — в палатке как-то не очень. Делегатов прибыло почти три десятка, с лошадьми и нагруженными подарками телегами. В роли переводчика и для контроля надо мной с ними приехал наш посол (в эти времена их называют «посланниками») в Китае — Алексей Михайлович Кумани, сухонький старичок в очках, за которыми прятались умные, выцветшие от возраста глаза. Выглядит довольным, и я хорошо его понимаю: я дел наворотил, а Алексею Михайловичу пришлось разгребать последствия. Причем разгребать в авральном режиме, без инструкций из Центра, на одних намеках из моего письма, и он справился блестяще. Получит орден и следующий чин за это.

Я тоже подарки заготовил — так у китайцев принято, и ритуал от контекста не зависит. В домик всех пускать не стали, но они и не просились — незачем, разговаривать будет чиновник высшего ранга, заместитель Главного Советника Императрицы Цыси, пожилой и бородатый мужик, спрятавший лысину под смешной китайско-чиновничьей высокой шапкой. Ширина рукавов китайца символизирует его положение в иерархии общества, и рукава уважаемого Чжоу Вэя способны были вместить новорожденного жеребенка. Когда он кланялся мне, изобразив руками «кольцо», рукава свисали почти до его щиколоток. Почти как в сериале, где я снимался! Словом — очень важный и уважаемый китаец, которого незазорно угостить зеленым чаем — черным я пою китайцев попроще, чисто реакцию заценить. Нехорошо, да, но в XIX веке с развлечениями скудно.

Церемония обмена подарками состоялась на улице, перед крылечком поста. Императрица Цыси прислала лучшее, что есть в Китае этих времен: ящики опиума и богато украшенные курительный трубки — это продам кому-нибудь, мне не надо — набитые отборным шелком сундуки — будет Великим княжнам из чего обновки шить — огромный кусок белёсого цвета нефрита (оттенок называется «бараний жир»), отрубленные головы китайцев в сундуке («Императрица приносит свои глубочайшие извинения за то, что не уследила за происками коварных английских шпионов и надеется, что созерцание голов подлых убийц уменьшит ваше великое горе»), и пятеро поразивших меня щенков-пекинесов. Два — сестрам, один — матери, один — мне, а последнего заберет маленький Миша, если не застесняется такой несолидной собаки. Насчет Великих Княжон не переживаю — перед этакой пушистостью и маленькостью не устоит ни одна девушка!

Ответные дары представляли собой банальные меха — не горностаевая шуба, которую я дарил Муцухито, но тоже очень дорогие и приличные. Можно найти здесь окно для самоедства и сожалений — вот мы какие, русские, нифига-то у нас кроме мехов нет, даже дарить нечего — но я не стану. У бритишей что ли «мерча» дофига? У них и меха-то нет — только геополитическая школа и огромное самомнение. И ничего, не комплексуют.

Напоследок заместитель Главного Советника махнул рукой, и из делегации вышел относительно молодой, лет сорока, одетый в высокую — но не настолько как у Заместителя — черную шапку, и синий халат с рукавами ширины среднего ранга китаец:

— Императрица Цыси высоко оценила стремление Вашего Императорского Высочества к постижению учения великого Конфуция и истории Поднебесной, поэтому распорядилась прислать вам лучшего из способных выдержать долгий путь до великолепного Петербурга учителей. Уважаемый Фэн Зихао, несмотря на молодость, обладает острым умом, великолепной памятью и знает русский язык. Вот уже больше года он лично переводит на русский язык наследие великого Конфуция.

Тут появляется логичный вопрос — а не обманывают ли меня китайские партнеры, чисто ради прикола подсунув мне идиота-шарлатана? Это же человек-подарок от самой Императрицы, что автоматически выливается в невозможность отправить мудрого Фэна Зихао, например, курировать курсы по изучению китайского языка в городе, например, Иркутске. Нет, это, конечно, тоже можно, но это — нецелевое и оскорбительное использование «подарка». Пару часов в неделю мне придется «заниматься» с ним лично — и хорошо, китайский выучить полезно — а еще ставить на содержание класса «элитное», заселять во дворец и всячески показывать свое к нему уважение.

— Благодарственные и рекомендательные письма от бывших учеников уважаемого Фэна Зихао находятся здесь, — указал Заместитель на нехилого размера сундук. — Ее императорское Величество лично экзаменовала его, и сочла знания Фэна Зихао достойными.

Ясно, шпион с нюансами и агент влияния. Жалкая попытка, я ожидал от Цыси большего, но сам факт того, как ловко она воспользовалась моими понтами из письма, интегрировав в мое ближайшее окружение своего человека, внушает уважение. Потом придумаю, как половчее использовать Фэна Зихао себе на пользу. Воспользовавшись тем, что учитель не поклонился мне, я выразил понимание уместной цитатой:

— Самое трудное в учении — научиться чтить учителя. Но лишь чтя наставника, сможешь перенять его правду. И лишь перенимая правду, народ способен почитать науки.

Я замолчал и посмотрел на Фэна Зихао.

— Поэтому, согласно ритуалу, даже призванный к государю учитель не совершает ему поклона — так высоко древние чтили учителя, — с жутким акцентом, но очень правильно артикулируя и не ошибаясь в построении фраз, закончил цитату китайский педагог, после чего изобразил глубокий поклон.

Зауважал.

— Передайте Ее Императорскому Величеству мою глубочайшую благодарность за достойного учителя, — попросил я Заместителя. — Я окажу уважаемому Фэну Зихао должные почести.

Зарплату хорошую положу.

— Входите, уважаемый Чжоу Вэй, — пригласил я гостя в дом. — Наше знакомство и подарки Ее Величества доставили мне огромное удовольствие, но оно неспособно развеять скорбь всего нашего народа по Николаю.

— Благодарю вас за приглашение, Ваше Императорское Высочество, — поклонился Заместитель. — Позволю себе выразить робкую надежду в том, что мы сможем достигнуть взаимопонимания ко всеобщей выгоде.

«Выгода» для Китая заключается в том, чтобы потерять меньше, чем они готовы — торги явно будут непростыми, о чем прямо заявляет интеллигентное лицо нашего посланника — вид такой, будто его китайцы на этапе предварительного согласования до капли выжали.

Что ж, проверим легендарную китайскую способность торговаться на себе!

Глава 7

— Эти земли населены кочевниками-варварами, — пытался принизить ценность территорий китайский Заместитель. — Ваша армия сильна, а ваш опыт встраивания кочевых народов в единую Империю лишь немногим уступает нашему, но стоят ли эти пустынные степи потраченных усилий?

Я спокойно отхлебнул чаю, сохранив на лице вежливую улыбку.

— Если вы откажетесь от претензий на Хэйлунцзян и Фэнтянь, — назвал он северную и юго-западную части Манчжурии. — Мы поможем вам переселить на них проблемные племена варваров, и вы сможете сконцентрировать усилия на развитии Гирина — эта территория обладает плодородной почвой, здешние жители привыкли к русским, и граница Вашей Империи будет должным образом защищена.

Две трети «сторговать» пытается! А кто бы на его месте не пытался? Это еще щедро — не будь ситуация настолько из рук вон, он бы вообще предложил метров сто нам прирезать и разойтись.

— Как вы верно заметили, уважаемый Чжоу Вэй, наша Империя имеет огромный боевой и культурный опыт по взаимодействию с кочевыми народами, — улыбнулся я чуть шире.

Улыбающийся китаец покивал — не спорю, мол.

— Стараниями моих уважаемых деда и отца, мы смогли разобраться с проблемой Кавказа и других горно-степных регионов, — продолжил я. — Теперь их жители являются нашими верными подданными, которые вносят свой вклад во благо Империи. Для решения вопросов с кочевыми и горными народами, нами были сформированы специальные войска, обучены специальные ученые, учтены особенности мышления новых подданных. Все эти мощности теперь будут простаивать без дела, что я считаю недопустимой тратой ресурсов. Манчжурия в ее нынешних территориях и Внешняя и Внутренние Монголии позволят всем этим уважаемым людям применить наработанный опыт и навыки на благо Империи.

Посол перевел и одобрительно мне улыбнулся — так этого китаёзу!

Заместитель скрутил пару миллиметров улыбки — если он здесь «доторгуется» до увеличения изначальных требований, о которых договаривался наш посланник, его по возвращении в масле сварят, если не найдут казни пострашнее. А китайцы точно найдут — они в этом большие специалисты.

На самом деле мне ужасно плохо — несчастный Китай унижают все кому не лень, и я нифига «прирезанием» Манчжурии не горжусь — нет чести в такой победе, просто монетизировал смерть Николая так, как нужно для моей страны. «Не я такой — жизнь такая», да. Контрибуции нам нужны — это заводы, мануфактуры, железные и обыкновенные дороги, инновационные разработки и все прочее. Но эти контрибуции не берутся из ниоткуда, и императрица Цыси точно не станет выплачивать их из своего кармана, равно как и не станут этого делать ее купающиеся в роскоши сановники. Как всегда — будут выжимать из податного населения последнее. Скольким тысячам китайских бедняков будут стоить жизни мои комбинации? Идеализм идет в задницу — лежать и плакать о том, как много в этом мире проблем позволительно только частному лицу. Мне нужно вдохновляться Макиавелли, маскируя его Конфуцием — каждый в обществе на своем месте, и, если тебя занесло в наследники самодержавного правителя, будь добр такой высокой должности соответствовать. Трудных решений у меня впереди много, и чем скорее я убью в себе сочувствие к чужим, тем лучше смогу сделать своим. А Китай… С Китаем мы однажды подружимся — у меня три разных сценария на этот счет есть, и все на долгой дистанции хороши.

— Ваша мудрость неоспорима, Ваше Императорское Высочество, — поклонился Заместитель. — Но Монголия велика, и даже ваши достойные специалисты могут не справиться с тамошними варварами. Давайте направим их усилия в Гирин и Хэйлунцзян? — добавил еще одни кусочек Манчжурии.

— На Гирин, Хэйлунцзян и Внешнюю Монголию у нас хватит достойных специалистов, — «отпилил» я в ответ кусочек Монголии.

Так дальше и пошло, много часов подряд, и в итоге, когда солнышко за окном начало клониться к закату, мы сошлись на очень близком к предварительным договоренностям варианте — от себя я позволил китайцам сохранить город Мукдэн — в мои времена он называется «Шэньян» — и двадцатикилометровую пограничную зону вокруг него. За это мы получили концессию на разработку угля в Монголии — о запасах в указанном мной месте китайцы не знали, но знают о залежах в целом. Владивостоку угля нужно много, и потребность будет только расти. Тащить из других мест долго и дорого, а из Монголии можно проложить временную узкоколейку, которую потом доработаем до ветки КВЖД. Наши планы по строительству железной дороги по китайским территориям тоже китайцам были неизвестны, и за часть контрибуции в десять миллионов рублей — я в них считаю, для удобства — мы получили столетнее право пользования территорией Внешней Монголии. Помимо собственно железной дороги, там будет можно пасти наш скот. Действующий неравный торговый договор продлевается на восемьдесят лет, на них же продлены договоры о праве нашего флота пользоваться китайскими портами.

Контрибуция получилась крышесносящего размера — четыреста восемьдесят миллионов рублей. Дальний Восток и даже кусочек Сибири инвестициями обеспечены на долгие годы, равно как и другие мои проекты. На выпуклый глаз — около трети нынешнего бюджета Империи. Формально я должен сдать деньги в казну, но телеграммы о необходимости строительства банка и с просьбой разрешить распоряжаться деньгами на мое усмотрение до Петербурга уже должны были добраться, а ответы — в пути. Как минимум банк мне папенька уже разрешил, иначе не выдал бы мне Татищевского — польза банка ведь очевидна, а еще Александр — полагаю — будет рад, что я думаю о государстве, а не, например, гареме очень дорогих любовниц.

Проводив гостей — Заместитель был очень доволен, потому что выторговал хоть что-то в ситуации, где торговаться было очень сложно — я часок пообщался с нашим посланником на тему дальнейшей политики в отношении Китая — сохраняем статус-кво, делаем многозначительные глаза на любой вопрос и отвечаем: «Российская Империя не претендует ни на какие территории Китайской Империи и дорожит сложившимися между нашими странами доверительные отношениями» — и отпустил с Богом, пообещав телеграфировать Александру о том, какой Алексей Михайлович молодец.

Далее велел собрать прибывший еще вчера «десант» из чиновников и переводчиков, к которым обратился прямо с крылечка:

— Глядя на вас, братцы, я вижу надежную опору Имперской власти, навсегда пришедшей в эти полудикие места!

Чиновники и переводчики просветлели — стандартная реакция на доброе слово от царя или приравненной к нему из-за разделяющих нас со столицей шести с половиной тысяч километров персоны. Ну и репутация у меня теперь ого-го, и никакой «сухой закон» ее испортить не в силах. Всем же понятно, что он нужен не для того, чтобы мешать служивым веселиться, а потому что порядок должен быть — в моменте побурчат, но потом согласятся, что так оно правильнее.

— Территория — это всего лишь кусок земли, — произнес я уместную очевидность. — Полезной для Империи ее делают люди. Сейчас даже давно прирезанный к Империи Дальний Восток заселен плохо. Манчжурия, — указал рукой в сторону степи. — Також не славится большим населением. Прирезать территорию мало — ее нужно закрепить за собою и удержать. Переселять сюда людей из европейской части России мы обязательно будем — в основном, казаков, ибо земли здесь степные, враги рядом, и народ должен селиться закаленный, способный и хлеб растить, и отары пасти, и по сусалам узкоглазым надавать, ежели договоренности забудут.

Народ захлопал — после эпичной «победы» воинственно топорщить усы легко и приятно.

— Однако дело это небыстрое. Все вы прошли предварительный инструктаж, получили задачи, и готовы исполнить долг перед Империей должным образом.

Чиновники зааплодировали. Фальш-старт! Подняв руку, я призвал к тишине и продолжил:

— Дело вам предстоит большое и трудное — привести к общему Имперскому способы жизни огромную провинцию, научить решивших стать нашими подданными местных жить цивилизованной жизнью. Вскоре сюда хлынут поселенцы — их нужно должным образом оформить. Словом — работы непочатый край, и затянется она на долгие десятилетия. Посему считаю справедливым выплачивать вам и вашим будущим коллегам десять рублей дополнительного вознаграждения ежемесячно, на протяжении пяти лет.

Это народу понравилось гораздо больше добрых слов.

— Також, пусть де-юре вы не считаетесь переселенцами, вам в Манчжурии жить придется долго. Рекомендую перевезти семьи, у кого они есть. Считаю справедливым распространить и на вас разовую выплату пятисот рублей.

Как много простого, человеческого счастья излучают стоящие передо мною подданные! Теперь надо помахать кнутом, чтобы не расслаблялись:

— Я не сомневаюсь в честности и прилежности каждого из вас, — соврал я. — Однако должен напомнить о том, что брать взятки и требовать или намекать на подарки — недостойно. Також недостойно жульничать с выплатами поселенцам — как местным, так и прибывшим. С местными — особенно, потому что казак за обиду и в лоб дать может, а местному деваться некуда. Казаки будут за ними присматривать, а полтысячи секретных сотрудников тайной полиции слать донесения напрямую мне. Один отправленный себе в карман лишний рубль — и опозоривший Империю вор отправится на каторгу до конца своих дней. Ваше жалование, братцы, на треть выше, чем у ваших коллег из других мест Империи. Дополнительное вознаграждение и подъемные позволят вам жить в сытости и не думать о том, на что пошить новый мундир. Но за большую награду и спрос соразмерный.

Никаких пятисот сексотов у меня под рукой, конечно, нет, чистый блеф, но как его проверишь? Вон уже друг на друга подозрительно косятся — «а не стукачок ли ты ментовский?».

— Передайте мои слова новичкам — приличные деньги могут ударить в голову и пробудить в человеке алчность. Я знаю — каждому из вас я могу верить как самому себе. Ступайте с Богом, братцы, — мы перекрестились, народ поклонился и разошелся.

Попросив интенданта пригласить ко мне Арисугаву и после этого собрать для выслушивания Высочайшего напутствия казаков, я вернулся в домик поста и прилег на первый попавшийся топчан. Не так уж тяжел сегодняшний день, но моральная усталость копится уже давно, и мне до боли хочется оказаться в несущей меня вглубь России карете.

Услышав снаружи шаги, я вздохнул и поплелся в кабинет — последний рывок, Жора, а дальше можно будет отдохнуть.

— Друг мой, нельзя терять ни минуты! — поднявшись со стула, поприветствовал я появившегося на пороге Арисугаву.

— Поздравляю вас с блестящей победой, мой дорогой друг, — ответил любезностью Арисугава.

Сели, я взял карандашик, карта на столе так и лежит — запретил убирать.

— Выйди, Василий, — выслал ординарца.

Японец выслал своего, и мы остались наедине.

— Императрица Цыси сейчас в гневе, раздрае, непонимании и страхе от того, что вслед за нами оторвать у нее что-нибудь захотят другие Великие Державы.

— Прецедент, — понимающе кивнул Арисугава.

— Прецедент с нюансами, — кивнул я. — Трагедия стала для всех неожиданностью и огромным горем. Ки-та-ец, — произнес по слогам. — Лишил меня брата, но дал возможность усилить Империю. Я бы с радостью отдал за такой поворот событий свою жизнь, но наш Господь решил иначе. Если отринуть мои личные чувства, нужно признать — ситуация сложилась наиболее удачным из возможных способов. Мы оказались в эпицентре, — обвел задником карандаша Тихоокеанский регион. — Телеграммы идут долго, и всем нашим оппонентам пришлось действовать на свой страх и риск.

— Черта, которой наделены немногие, — заметил Арисугава.

— У посланников нет ни полномочий, ни соответствующих ситуации инструкций, ни желания рисковать карьерой и жизнью до получения того и другого, — кивнул я. — Даже Индийский Вице-король всего лишь чиновник, и ничего не мог сделать. Скорость и неожиданность сыграли нам на руку. Императрица Цыси дорожит Небесным Мандатом, и сейчас он под угрозой. Напуганная старуха видит заговоры там, где их не нет и не было. Если в ближайшие недели случится еще один большой кризис, она решит, что это — часть плана заговорщиков и будет медлить с решительными действиями.

Взгляд Арисугавы безошибочно опустился на Корею. Я поднес карандашик к ее северной границе и очертил неровный кусок земли на побережье провинции Фэнтян — в будущем вся Манчжурия превратится в Николаевскую область — с заходом на пограничную с Кореей землю длиной километров в десять. Всего получилось около восьмидесяти квадратных километров.

Принц поднял на меня загоревшиеся глаза.

— Мой дорогой друг, Россия не станет вмешиваться в китайско-японские дела в ближайшие несколько месяцев, — улыбнулся я. — Наш посланник получил необходимые инструкции — они заключаются в том, что нынешнее положение дел нас полностью устраивает, и мы не претендуем на большее — это закреплено и в договоре, который китайцы везут в Запретный город. В личном письме Императрице я обязательно упомяну то же самое.

— Япония пока не готова, — озвучил Арисугава известную истину и приуныл.

— Это не мне решать, — развел я руками. — И я никоим образом не хочу влиять на принимаемые уважаемым союзником внутри- и внешнеполитические решения. У меня всего одно предложение: я настолько ценю вашу дружбу и вашу помощь в проведении демонстрации силы, Арисугава-доно, что предлагаю вам принять титул Светлейшего Князя и находящееся в составе Российской Империи на правах широкой автономии княжество Рассветное, — ткнул карандашом в очерченный кусок карты. — Присягу Русскому Императору приносить не придется — я понимаю, насколько это неприемлемо для потомка Богини.

Арисугава же тоже Императорских кровей, и по «родовитости» даже превосходит Муцухито.

Японский принц впервые на моей памяти потерял самообладание. Пальцы хищно зашевелились, предвкушая гораздо более ценную в его глазах победу — он ведь одержит ее сам, а русский принц просто подарил кусочек земли. Пот покрыл бледное лицо, алчно пялящиеся на карту глаза отражали лучи заходящего солнца. Взяв себя в руки, он встряхнулся, одернул мундир и спросил:

— Насколько широка автономия?

— Войска можно размещать только с нашего согласия, но это правило начнет действовать только после оформления всех бумаг и подписания их Его Императорским Величество — пожал я плечами. — Налогами с Империей придется делиться. Скажем, треть ваше княжество может оставить себе. Наши купцы и наши подданные обладают полным набором прав и обязанностей, гарантированных законами нашей Империи. Чтобы не усложнять — это просто кусочек России, до которого в ближайшие полгода никому не будет дела. И у меня есть очень важное условие: я понимаю, что Китай, Корею и Японию опутал кокон исторических обид и взаимной ненависти. Но китайцев в вашем княжестве больше нет — все, кто остался там, это наши, русские люди азиатского происхождения.

— Я гарантирую вам сохранность их жизни, достоинства и имущества, мой дорогой друг, — пообещал Арисугава. — Мы будем рады показать вашим наблюдателям, что законы Российской Империи в моем княжестве с удивительно поэтичным названием соблюдаются должным образом.

Чиновники да казаки там к моменту появления япошек уже будут, а Арисугава дал мне слово — и его в эти времена высшие элиты всерьез стараются держать — так что обойдется без резни и погромов.

— В таком случае давай позовем наших юристов и мистера Фостера, — улыбнулся я.

Представитель Госдепа США выступил гарантом подписанного нами с китайцами договора, а теперь поможет зафиксировать второй. Хорошие дипломатические отношения с Америкой — это так непривычно!

Глава 8

По пути во Владивосток сопровождающие меня господа радовались победе и вспоминали особо веселые моменты нашего «стояния», а я впал в меланхолию. Почему я так плохо учил историю в школе? «Четверка» в аттестате вроде бы должна говорить об обратном, но она же получена по принципу «выучил — сдал — вон из головы». Доселе меня спасали обрывки школьных знаний, Илюхины рассказы, запомнившиеся видеоблоги собственного производства, хорошо отточенный навык социальной мимикрии, высокое положение, знание азиатского менталитета и волшебная регенерация.

Агрессивно двигать челюстью и изображать железную уверенность в себе круглые сутки трудно, когда сам понимаешь, насколько поверхностны знания. Мне просто сказочно везет на самом деле, но рассчитывать, что так будет и дальше, нельзя. Высокое положение по приезду в столицу перестанет меня огораживать от вопросов. Многое в разговорах с «родственниками» получится списать на долгое путешествие — изменился, мол, и поводов измениться действительно хватает.

Обрывков знаний мне не хватает критически. Реальность пару раз уже прикладывала меня носом о стол — например, когда я узнал про бюджет Империи, сравнил его с бюджетами другими, огляделся вокруг и сравнил Владивосток с Японией. Это — новый, едва начавший отстраиваться, город, и он уже производит впечатление! Индийские колониальные города хороши, но это же десятки квадратных километров против тысяч трущоб! Вот там — нищета, а здесь все относительно неплохо. Правильно Александр сына в путешествие по такому маршруту послал — после такого любые обвинения в нищете населения кажутся полной туфтой — вы Индию видели? Вот посмотрите, тогда и начнете ценить то, что имеете. Все — очень неплохо!

Проблема в том, что Илюха в основном рассказывал о минусах, изрядно преувеличивая, как выяснилось. Российская Империя — живой, активный, бурно развивающийся организм. Когда даже на самых что ни на есть окраинах созидательная суета, что же творится в более развитых местах? И как Николаю II удалось превратить настолько жизнеспособную структуру в пороховую бочку?

Еще один неловкий момент — отсутствие в этом времени не то что большевиков, а даже эсеров. К появлению последних я буду активно готовиться — мне тут террористов не надо! — а большевики… Ленин сильно за повешенного брата на Империю обижен, но встретиться и поговорить обязательно нужно.

Террористов Александр задавил или как минимум загнал в дальний угол — до эсеров можно чувствовать себя спокойно. Если мой план будет воплощаться в жизнь, уровень народного недовольства с каждым годом будет уменьшаться — может и эсеров с большевиками не зародится? Поживем — увидим.

Так-то поначалу я действовал вообще «на ощупь», а сейчас в целом обтерся, вжился в образ и, судя по тому, как идут дела, отыгрываю его на твердую «отлично». Так дальше продолжать и нужно — ритм жизни в этом времени сильно отличается от привычного мне, народ любит подумать и не любит делать резких движений. Если не случилось ЧП, значит два-три денька на размышления условный деловой человек себе обязательно позволит. На этом фоне я — настоящий метеор, и по всяческим Барятинским это хорошо видно: спят до полудня, делами занимаются с солидной ленцой, а из-за постоянного присутствия рядом со мной — приходится же хоть немного соответствовать — они немного осунулись и приуныли. Моя гиперактивность — тоже своего рода броня, потому что все видят: цесаревич очень занят, потому что в таком режиме хроноаборигены работают только если сильно прижмет. Меня, получается, «прижало», а значит под руку лучше не соваться.

Владивосток стоял на ушах, сильно напоминая первый мой день на Родине. Согретые уже почти по-летнему теплым солнышком улицы заполонил радующийся нашей победе и бочкам с бесплатным пивом да квасом, полевым кухням со вкусной кашей из американской тушенки и индийского риса — я из полевого лагеря уезжал в последнюю очередь, и войска с частью обоза успели приехать в город быстрее меня, чтобы помочь организовать народные гуляния — и играющим на площади перед администрацией и на людных перекрестках музыкантам.

А как не отметить такую эпичную победу? Народные гуляния — это замечательный способ добавить себе народной любви. Еще викинги эту тему эксплуатировали — ярл обязательно должен «проставляться», это сплачивает и дает подданным ощутить свою значимость в глазах правителя — плохого и ни на что негодного человека поить кто будет?

Посмотрев в окно кареты на поклонившегося, но не нашедшего в себе сил вынуть изо рта бесформенный, но оттого не менее сладкий леденец крестьянского мальчика, я улыбкой успокоил его собравшегося было отвесить отпрыску подзатыльник отца. Приятно, что хотя бы сегодня маленький подданный полакомится сладким. Сахар я покупал в Америке, леденцы плавили в основном волонтеры-горожане: мануфактуры специальной здесь нет. Сахар в эти времена не то, чтобы дорогой, свёклы в Империи, слава богу, хватает, но имеется некоторый перекос — много сахара уходит на перегонку в спирт, а рынок сладостей находится в зачаточном состоянии — нету у среднестатистического крестьянина, а это большая часть населения, денег покупать леденцы, а тем более шоколад — вот он в эти времена дорогущий. Обязательно надо налаживать связи с Африкой и завозить оттуда какао — оно полезное и вкусное.

Вот здесь мы и приходим к совершенно скотскому, но единственно верному пониманию значимости колоний. Чтобы продавать потребительские товары, нужен рынок сбыта. Свой народ — нищий, а чтобы он таковым быть перестал, нужна промышленность, которая без рынков сбыта развивается хуже. В Китае средний китайский крестьянин живет хуже среднего российского — бедноты много, но «середняков» же намного больше! — но за неимением своих товаров вынужден открывать мошну и покупать заграничное. Я здесь молодец — Дальний Восток получит мощную денежную подпитку, что выльется в подъем уровня благосостояния, и от Владивостока до новых границ Манчжурии промышленные и прочие товары народ себе позволить сможет.

Путь наш лежал в порт — там ведь Триумфальная арка, которая внезапно приобрела смысл: ничего триумфального в банальном приезде цесаревича нет, но теперь я прошел под ней с высоко поднятой головой, ощущая правильность и радуясь вместе с окружающими. Хандру как рукой сняло — с таким-то стартом, и проиграть на длинной дистанции? Хрена с два!

* * *

Бальный зал Офицерского собрания был наполнен музыкой, табачным дымом и наряженной в лучшее, что у них было — а было у них изрядно! — городской и окрестной верхушкой. Бал — это примерно как ночной клуб в мои времена. С поправкой на манеры и «куртуазность», конечно, а смысл тот же — себя показать, на других посмотреть. Если повезет — закрутить ни к чему не обязывающую интрижку. Если повезет совсем — наладить выгодные деловые связи.

Повод для инициированного генерал-губернатором торжества тот же, что и снаружи, где народ продолжает веселиться — присоединение Манчжурии. Статус суперзвезды и главного виновника случившегося обязывает меня танцевать с желающими этого дамами (есть ограничение — с незамужними девушками танцевать можно только непосредственным женихам, а остальным даже близко подходить невместно. Максимум — целовать ручки и улыбаться) и говорить комплименты в ответ на рассказы о том, какой я классный. Досуг в высшей степени утомительный и бесполезный — а еще очень дорогой — поэтому, задолбавшись донельзя, я вежливо поблагодарил очередную партнершу за танец и огляделся. Вот, у левой стены, на паре диванчиков, разместились баронесса Шетнева и пара пожилых знатных дам. То, что надо!

Целеустремленность позволила мне добраться до места назначения без помех, и я, не забыв спросить разрешения, опустился на свободное место рядом с пятидесятилетней графиней Соколовой, женой капитана первого ранга Соколова — сам он служит командиром броненосца и сейчас, вместе с другими командирами боевых кораблей, угрожающе плавает на вверенных им судах вдоль берегов Китая, чисто на всякий случай.

— Танцы способны утомить даже самого славного воина, — не стала она меня осуждать.

— Мои воинские таланты сильно преувеличены, — честно ответил я. — Это и кампанией-то не назовешь — чистая дипломатическая победа, а мы с уважаемыми воинами просто побряцали железом у границы.

Дамы покивали — скромность героя только украшает! — и княжна Плюскова, сорокадвухлетняя «старая дева» — уж не знаю, почему на такую некогда (да и сейчас на самом деле) красивую даму с неплохим приданным не нашлось ухажера — словно подтвердила Толстовское наблюдение о страсти старых дев к устроению браков:

— Дозволено ли мне поведать Вашему Величеству, что до нас дошли слухи, что Ваше Императорское Высочество ответили согласием на свадебные приглашения?

Подсуетились местные шишки, ускорив запланированные на ближайшие месяцы церемонии венчания, чтобы «сочетаться» пред мои очи. Приглашений — четыре штуки, все на завтрашний день, и из-за этого мне придется задержаться во Владивостоке еще и на послезавтра — сильно обидятся местные, если на массовую свадьбу не приду. Так-то и пусть обижаются, руки коротки вредить, но мне и самому интересно — раз уж Августейший батюшка разрешил не торопиться, я и не буду — не хочу в Петербург, там страшно.

— Вам можно всё, Елена Петровна, — ответил я уместной, а потому безобидной двусмысленностью.

Дамы куртуазно похихикали и с улыбками заработали веерами — в жар, мол, бросило, от этакого «гусарского» напора.

— Разумеется, я не мог пропустить торжество, которое навсегда соединит любящие сердца, — продолжил я.

Дамы умилились, несмотря на то, что «любовь» притянуть можно только к одному браку из трех — там молодежь венчается, второй паре мешает разница в возрасте — богатый промышленник сорока лет берет в жены восемнадцатилетнюю девочку из обедневших дворян (бесприданницу не спрашивают, увы), а третья пара — брачующиеся средних лет, решившие соединить капиталы и общественное влияние к обоюдной выгоде — так и вовсе вторым браком сочетается, после долгих процедур развода: разводиться в эти времена можно, но затруднительно — специально механизм усложнили, чтобы неповадно было. Менять ли такую систему? Ох двояко! С одной стороны, жить с тем, кого не выносишь, очень грустно, но с другой от трети до двух третей распавшихся браков — очень грустная статистика. Потом об этом подумаю, а пока оркестр грянул одну из разновидностей всеми любимого вальса, и я решил ответить на поданные зелеными глазами баронессы Шетневой сигналы, пригласив ее на танец — сегодня мы с ней еще не танцевали, потому что она великодушно уступила такую честь другим дамам.

Вот где — на нафиг мне не упершихся балах — пригодились долгие занятия исторической хореографией. Не бывает лишних пунктов в актерском портфолио! Кто там надо мной смеялся? Посмотрите, какая роль мне досталась и устыдитесь! Одна рука легла на закованную в корсет — эту пакость нужно как можно скорее запрещать или просто делать немодной, потому что внутренним органам не нравится, когда их сдавливают — талию, вторая взялась за мягкую, изящную ладошку, а взгляд пришлось старательно контролировать, чтобы он не сползал на куртуазное декольте и не скользил по длинной, тонкой, бледной шее. Заметившая эффект баронесса понимающе улыбнулась, и, замаскировав движение поправкой шпильки в высокой прическе, оголила чуть больше правого плеча, чем было. Светская львица охотится на редкую дичь.

И как лихо и с умом охотится! Не неоспоримыми внешними данными едиными — вступила в числе первых во все инициированные мною общества, в благотворительное тут же внесла солидное пожертвование и даже плавила в своем двухэтажном доме леденцы вместе со слугами и подружками, тем самым поучаствовав в организации народных гуляний.

Допускаю, что я тут и не при чем — просто баронесса Шетнева сама по себе дама деятельная, и после смерти мужа — я справки осторожно наводил — развернулась на полную, выгнав взашей вороватых управляющих и начав приводить пусть и прибыльное, но не настолько, как хотелось бы, хозяйство в порядок, увеличив прибыль больше чем в три раза всего за год — и это без сокращений работников и снижения их оплаты. И кто после этого «слабый пол»?

— Ваша речь в Аграрном обществе произвела на нас огромное впечатление, Ваше Высочество, — проворковала она («Императорское» я разрешил ей потерять еще на первом нашем совместном балу). — Вы совершенно правы — крестьянин-арендатор не заинтересован в улучшении земли и применении новых методов хозяйствования. Я уже отдала необходимые распоряжения — у меня есть замечательный участок земли неподалеку от Енисейской губернии. Я выращиваю там картофель и свёклу — эти культуры не капризны, а посему подходят для самых суровых мест, — продемонстрировала аграрные знания. — Арендаторами выступают выходцы из Центральных губерний, эти несчастные в свое время переселились в Сибирь, но им не повезло. Я попробую перевести арендаторов в пайщики — мне крайне любопытно, как такая форма организации скажется на их усердии.

— Разумный управитель от негодного отличается в первую очередь вдумчивостью в принятии решений, — отвесил я ей комплимент. — Даже самое благое дело может выйти боком, если рубить, так сказать, с плеча. Мудрый управитель сначала проведет эксперимент на ограниченной территории, выявит недостатки, осмыслит полученную пользу и лишь затем применит новые методы во всю ширь.

Баронесса очень мило залилась краской — любой комплимент из уст цесаревича автоматически наносит девичьим сердцам критический удар. Работает ли на принцесс? Едва ли — тут тоже чувство ранга немалую роль играет.

Взвесив все «за» — примерно ноль граммов, «против» — парочка килограммов нашлась, я поделил это все на размышления о том, что свадьба моя еще ох как не скоро, а организм молодой и здоровый, и опустил лежащую на талии руку на пару миллиметров ниже «линии приличий».

Баронесса ответила блеснувшими глазами, сжала мою ладонь крепче:

— Вы так обворожительно молоды и таинственны, Ваше Высочество.

— Для вас, прекраснейшая Анастасия Филипповна, просто Георгий Александрович.

— Ах, Георгий Александрович! Как жаль, что вы влюблены в другую, а я — вдова… — сымитировала она приличествую случаю печаль.

Я призвал на помощь Сергея Александровича Есенина, выставив рамки «интрижки» его стихотворением «Какая ночь! Я не могу…». Смысл такой: если хочешь, приходи сегодня ночью без далеко идущих обязательств.

Духовно богатые, романтично настроенные люди меня осудят, но давайте не будем лицемерить — как много чисто физиологических процессов стыдливо маскируются этой вашей «любовью», и сколькие из них выражением «любви» на самом деле являются? То-то же!

Бал закончился, и под покровом окутавшей Владивосток ночи баронесса тайком прибыла в Губернаторский дом, чтобы покинуть его в ранних сумерках, оставив позади довольного интрижкой меня набираться сил перед очередным полным торжеств и бесплотных разговоров, днем. Само собой разумеется, что по утру, за завтраком и далее, ни сам генерал-губернатор, ни наши с ним приближенные старательно делали вид, что этой ночью совершенно ничего такого не произошло — все очень крепко спали, и ничего такого не видели и не слышали.

Полагаю, дела баронессы Шетневой теперь пойдут в гору еще сильнее, чем раньше, но сам я не стал оскорблять даму пошлыми предложениями «крышевания» и не менее пошлого «содействия» — всем и так все понятно. Полностью приемлемый и не оскорбляющий даму подарок в виде инкрустированного изумрудами ожерелья, впрочем, подарил — и не в качестве оплаты известных услуг, а от чистого сердца!

Глава 9

Прибывшая по утру почта расстроила и заставила призадуматься. Причиной расстройства стал совместный нагоняй, который мне устроили маменька и папенька из-за «поспешных, продиктованных горячностью юности, широко разошедшихся громких слов о любви». Не нравится Августейшей семье такая самодеятельность, но лучше пусть ругают за это, чем за прогрессорство — к нему у них вопросов нет, сын правильно все делает. «Пряником» в телеграмме для обиженного в лучших романтических чувствах (предположительно — мне на самом деле пофигу) юноши послужило одобрение карт-бланша на распоряжение контрибуцией — примерный план на нее я папеньке еще давно расписал. Она не в виде набитых золотом и серебром сундуков в наш Государственный Банк поступила, а вполне цивилизованным денежным переводом, без необходимости физически перемещать ценности. XX век вот-вот наступит, чай не средневековье! Банковское дело вообще развивается с опережением — в древние времена мир был гораздо менее безопасен, а потому купцам было очень важно возить с собой не сундук с монетами, а нормальные векселя или расписки. В создаваемый нами банк, который, даст Бог, откроется к началу зимы, хотя бы в виде конторы без отдельного здания, уйдет большая часть, сразу же сделав его самым богатым банком в этой части страны и одним из самых богатых в целом.

Еще часть — десять миллионов — я распорядился передать в местное отделение Крестьянского поземельного банка для выдачи льготных кредитов желающим обзавестись своей землей крестьянам и помощи будущим поселенцам. Дворянский банк перебьется — у дворянина возможностей прийти к успеху несоизмеримо больше, нежели у «черни», так что пусть кредитуются на привычных условиях.

Вообще было бы неплохо организовать Русско-Японский банк для облегчения взаимных инвестиций, но это пока неактуально: я вкладываться в развитие Японии своими деньгами не хочу — и так слишком жирных авансов островитянам надарил — а нищая в эти времена (просто как факт) Япония инвестировать в Россию физически не может. Нет, участие обозначат — это же моя инициатива, и у них тупо выбора нет, но им и так непросто, так что отложим на будущее.

Арисугава свой контингент домой не повез — выкупив у меня излишки припасов, некоторое количество лошадей и телег, японцы пешим ходом отправились заселять «княжество Рассветное». Сиречь — готовиться к военно-политическому давлению на Корею, совершенно правильно истолковав мои намеки. Посмотрим, во что это выльется — как минимум на неравный торговый договор (что уже очень круто) корейцев они прогнут. Ну и ответа папеньки с подтверждением титула Арисугаве пока нет — еще в пути. Интересно, что случится раньше — «прогибание» Кореи или Высочайшая подпись, подтверждающая границы Рассветного княжества?

Помимо Арисугавы, в телеграфированном мною ходатайстве содержались и другие требующие производства в дворяне товарищи — мои Кирил и Остап, некоторые хорошо себя показавшие во время учений унтер-офицеры и парочка старообрядцев из местных — чисто лояльности добавить.

На размышления меня натолкнула свежая пресса — кое-где раздел с биржевыми котировками уже есть, и, отыскав номера старые и сравнив показатели, я хищно пошевелил усами: после смерти Николая российские ценные бумаги немного сползли вниз, но после присоединения Манчжурии показали рост почти на треть! Вывод очень прост — политика государства прямо сказывается на стоимости его ценных бумаг. Это же какой простор для махинаций! Например, я могу распустить про Империю негативные слухи, которые приведут к падению стоимости, выкупить подешевевшие акции и облигации через подставных лиц, а потом раз — сделать что-то очень полезное для Империи, что выльется в биржевый рост. Обязательно подумаю над этим на досуге и попробую на практике при первом удобном случае. Ну а кое-что можно попробовать уже сейчас.

— Андреич, Кирила кликни, — попросил я и принялся отвечать на телеграммы Великих князей и Княжон лично — они, кажется, догадались, что я свалил эту ношу на Остапа, и в их посланиях начало расти недовольство.

Когда я закончил — специально старался сделать максимально похоже на предыдущие ответы — как раз прибыл молодой старообрядец. Он поклонился и уселся на указанный мной стул по ту сторону стола — генерал-губернатор отдал мне в пользование рабочий кабинет.

— Договор наш истекает, — начал я разговор.

Кирил отвел глаза:

— Продается товар, Георгий Александрович. На десять тысяч распродались, время нужно.

Тьфу ты, я уже и забыл, что он мне денег должен.

— Когда все продашь, тогда и рассчитаешься, — отмахнулся я. — Ты вот что — сходи до биржи, купи японских облигаций госзайма да акций каких — Мицубиси там, Мицуи, Сумитомо — словом, компаний покрупнее. Андреич, пусть бухгалтер тридцать тысяч выпишет.

Векселем — мы же цивилизованные люди. Так-то риск — а ну как китайцы обидятся и показательно выпорют японцев? В эти времена вполне могут, если западные державы не вмешаются. Тогда мои новенькие активы обесценятся, а сам новоявленный азиатский союзник станет совершенно бесполезным, но геополитическая обстановка войне за Корею не способствует — китайцы ведь не знают, кто и о чем договаривался с японцами: в любом договоре бывают секретные пункты. Блеф вполне может сработать. Да точно сработает — в Запретном городе сейчас точно не до какой-то там Кореи.

— Слушаюсь, Георгий Александрович! — козырнул по старой памяти Кирил.

— Да погоди ты, — движением брови усадил я его обратно на стул. — Дальше-то чем заниматься думаешь?

Кирил юлить не стал:

— Ежели не гоните, я и далее подле вас останусь.

— Оставайся, — одобрил я и решил использовать в качестве поощрения уже выданное, но не известное поощряемому. — Простолюдинам возле меня находиться невместно. Произвожу тебя в титулярные советники.

Личное дворянство Кирила обрадовало, но в ноги он падать не стал — пообтерся, привык. Свое дело — это отлично, но никто же не мешает бывшему матросу заниматься им через управляющих-единоверцев параллельно работе на меня? Ее не так уж и много на самом деле.

— Премного благодарен, Георгий Александрович!

— Дворянин без земли — такой себе дворянин, — продолжил я и раскатал на столе карту Манчжурии. — Вот этою землёю тебя жалую, — указал на небольшой, в три с половиной десятка десятин, участок неподалеку от Владивостока. Без побережья, зато с речкой!

Оторопело похлопав глазами на карту, Кирил не совладал с собой и таки плюхнулся на колени.

— Управляющего найдешь или все-таки в этих краях останешься? Ни титула, ни земли не потеряешь — по праву заслужил. И хорош по полу валяться — запретил же!

Подскочив, новоявленный помещик поклонился:

— Виноват! Найду управляющего, Георгий Александрович! Своих сюда перевезу, сестер да родичей — чего им в Костроме мыкаться?

— Ступай, занимайся, — кивнул я и выбросил случившееся из головы — я же знаю, что Кирил все задачи решит должным образом.

Земли к титулу получили и остальные отметившиеся в кампании и до нее, а казакам да новым поселенцам землицу нарежут уже без меня — я вам что, староста общинный? Князья Барятинский, Оболенский и Кочубей тоже не в обиде — их изрядно повеселили эпичные владения размером в половинку сажени каждая: им они нафиг не нужны, поэтому шутку поняли, оценили и подыграли, отправив подручных вбить там по табличке с текстом «по заслугам и землица». Не чужда князьям самоирония, и, в принципе, несмотря на медлительность, доверять им можно. По прибытию в столицу — а все трое составят мне компанию в поездке по России — подумаю над приставлением троицы к каким-нибудь не требующим высокого интеллекта (это не то же самое, что образование, которое у всех князей блестящее), делам.

* * *

Завтрак я разделил с хозяином дома, военным губернатором Чичаговым, вице-губернатором Омельяновичем-Павленко и их женами. Откушав две порции пшенной каши и закусив ее половиной запеченного гуся, последний откинулся на стуле:

— Гусь у вас, Николай Иванович, в высшей степени изумительный! Уступите мне вашего повара?

— Ни в коем разе, Яков Павлович! — с улыбкой отказал генерал-губернатор. — Я без этакого гуся, признаюсь вам откровенно, и недели не протяну.

Посмеялись, и я тоже решил похвалить повара:

— Гусь и в самом деле прекрасен.

Чичагов воспользовался возможностью:

— У графини Ильиной, доложу я вам, заворачивают отменный пресный пирог с яйцом. Очень жаль, что сегодня вы нас покинете, Ваше Высочество.

— Помимо упомянутого Николаем Михайловичем известного всему городу пирога, вы також лишитесь возможности отведать славящихся на всю округу щей в доме действительного статского советника Федина, — добавил аргументов остаться Омельянович-Павленко.

Мужики сглотнули выступившие при упоминании славных на всю округу щей слюни, и мне очень захотелось остаться во Владивостоке еще на денек. Вкусно кормят, заразы.

— Увы, придется отложить щи да пироги до следующего моего приезда в этот славный город, — вселил я в них надежду.

Не думаю, что царю следует безвылазно сидеть в столице, отказываясь от поездок по стране. Оно, конечно, самодержавие, но со временем, когда построится Транссиб, в небесах появятся дирижабли, телеграфные линии дорастут до телефонов, а я выстрою нормальный, относительно автономный аппарат, который сможет месяц-другой обойтись без меня, я снова отправлюсь в поездку по России — слишком сильную оживляющую волну запускают Высочайшие визиты, чтобы ими пренебрегать.

Завтрак закончился, дамы деликатно свалили, и мы перешли к делам — убравшие со стола лакеи расстелили карту Дальнего Востока, и я привычно принялся орудовать карандашом:

— В связи с территориальными приобретениями, я считаю нужным походатайствовать перед Его Императорским Величеством о пересмотре административного деления в этих краях. Вы, Николай Иванович, на посту Приморского генерал-губернатора исправны — организовали гуляния в кратчайшие сроки, подготовили чиновников для новых территорий и показали себя человеком честным и с широкой эрудицией. И это — только новые заслуги, а у вас немало и старых.

— Благодарю, Георгий Александрович, — поклонился Гродеков.

— Посему вам придется переехать в Хабаровку — предлагаю переименовать этот город в Хабаровск для солидности. Из Хабаровки вы и дальше будете исполнять обязанности генерал-губернатора Приморской губернии. Границы ее будут проходить так… — я начертил линию вдоль границ Манчжурии, исключив Владивосток с прилегающими землями и остров Сахалин. — Вам, Яков Павлович, — повернулся к вице-губернатору. — Я предлагаю возглавить новую губернию вот в этих границах, — потыкал карандашом в Манчжурию с Владивостоком и Сахалином. — Назовем ее Николаевской. Столица — город Владивосток. Прошу обратить особенное внимание на княжество Рассветное, которое будет подчиняться напрямую столице. Там сидит князь Арисугава, особа Императорской крови, и ему генерал-губернаторам подчиняться невместно.

Омельянович-Павленко важно покивал — всё понимает — а его глаза мечтательно сощурились, предвкушая практически неограниченную власть на большой и высокодоходной территории. Воровать в полном смысле этого слова не будет — на такой должности в этом нет никакой нужды, потому что все, кто приходит на прием, приносят с собой подарки. Ну и жалованье более чем солидное — 10000 рублей в год оклада и еще примерно столько же «столовых» и выплат на разъезды.

— Далее, — продолжил я. — Войск в этих местах мало, и нарастить группировку быстро мы не сможем, да и смысла нет — Китай нас воевать не пойдет, ибо наши заклятые европейские партнеры сейчас больше всего жаждут приемлемого для них повода, что бы отщипнуть чего-нибудь у Китая для себя. Делить скромное войско на две губернии излишне — в Приморской для них и задач-то толком нет по чисто географическим причинам. Посему считаю нужным назначить вас, Николай Михайлович, — обратился к военному вице-губернатору. — Военным вице-губернатором обеих губерний. Дабы никому не было обидно, месяц можете квартировать в Хабаровске, а месяц — во Владивостоке.

Довольные перспективами мужики хохотнули — Чичагов, полагаю, просто притворяется, потому что я у него Владивосток отрезал, а Камчатка, при всем к ней уважении, совсем не то.

— Також считаю необходимым пожаловать вас княжескими титулами и землями. Предлагаю вам вот эти владения у озера Ханка, — разделил земли вокруг озера на три равные части. — Вам, Яков Павлович, титул поможет наладить отношения с князем Арисугавой. Вам, Николай Михайлович и Николай Иванович, княжеские титулы, надеюсь, будут приятны.

Мужики подскочили на ноги и прокричали соответствующие случаю фразы.

— Далее, — продолжил я. — Природа этого озера изумительна, а потому вашим княжествам надлежит его в меру сил оберегать. Рыбу ловить можно, но не промышленными объемами. Вас, Николай Иванович, — начал с хозяина дома. — Нарекаю Князем Озерным. Вас, Николай Михайлович, князем Победоносным, но в случае военных проблем в здешних местах вам придется оправдывать столь многообещающий титул.

— Не подведу, Ваше Высочество! — гаркнул военный вице-губернатор.

— Вас, Яков Павлович, нарекаю князем Уссурийским, — закруглился я и велел секретарю. — Остап, карты промышленные.

— Слушаюсь! — гаркнул секретарь и сходил в кабинет за упакованными в опечатанные конверты папками.

— Развитие этих мест — задача архиважная, — не удержался я от ленинского «архи». — Посему, господа генерал-губернаторы, Империя в моем лице укажет вам на богатейшие месторождения ресурсов. Особое внимание прошу уделить развитию золотодобычи. Промышленников за то, что работников гнобят, по сусалам бить с усердием — золото государству нашему очень нужно, но подданные нужны сильнее. Я указывал промышленникам на необходимость строительства теплых жилищ, выделения одежды и усиленном питании. Доходность добычи золота более чем достаточна для того, чтобы не выжимать из работников все соки, через полгода закапывая сгноенного непосильными условиями бедолагу в землю и нанимая нового. Золотой телец частенько сводит людей с ума, заставляя пренебрегать христианскими идеалами, и за такое, без сомнения еретическое, поведение, я настоятельно требую карать нещадно.

Хрена с два меня послушают — поди наберись ревизоров, которые за пятьсот километров на север поедут и привезут оттуда честный отчет, но лучше сделать хоть что-то, чем ничего.

— Також считаю необходимым переименовать город Ханьчунь в Николаевск. Остальные поселения на новых территориях також следует наделить русскими названиями.

Раздав генерал-губернаторам конверты с информацией небывалой ценности, я счел этот пункт сегодняшней программы выполненным и пошел переодеваться — предстоит череда визитов.

«Общества» я посетил еще вчера — народ успел самоорганизоваться, сбиться в паевые общества и даже промышленные фирмы, и готов к получению подрядов на разработки — это уже заботы генерал-губернаторов, я вам что, столоначальник?

На сегодня я запланировал то, чем обычно Великие князья, а тем более цесаревичи, не промышляют — посетить полицию и «охранку». Первая в светской жизни еще как-то участвует, через персону полицмейстера, которую принято приглашать на званые вечера и прочие тусовки, а вторая, как бы печально не прозвучало, в уездных городах представляет собой «отстойник», куда устраиваются на работу те, кто не потянул гордую должность квартального надзирателя или хотя бы станового. Однажды мы делали блог про КГБ, и там была та же проблема — в 60-е-70-е престиж работы в «конторе» был низким, и туда брали почти всех, кто выдерживал спортивные нормативы и был не слишком туп. Если после армии, то вообще ковровую дорожку расстилали. Здесь и сейчас дела обстоят еще хуже — «охранку» не любит даже сама «охранка», и с этим нужно что-то делать. Например — прийти в гости и рассказать бедолагам, что они, вообще-то, занимаются критически важным для Империи делом и увеличить жалованье под предлогом скорого наплыва поселенцев в эти места.

Глава 10

Оставляя за собой родной город, я был доволен. В прошлой жизни он меня не отпустил, но здесь, удовлетворившись проделанной мною работе, подсветил дорогу ласковым солнышком с пронзительно-синих небес. По заслугам и награда — от Приморья теперь можно смело ожидать многого и жестоко карать всю «губернаторскую троицу» за несоответствие ожиданиям.

Должны справиться — мужики, судя по довольно долгому знакомству и многочасовым разговорам обо всем подряд, дельные. Омельянович-Павленко, конечно, медленноват и вообще консерватор, но Манчжурии такой и нужен: территория новая, непривычная в массе своей к Имперскому образу жизни, а значит этим землям нужен настоящий Хозяин, который будет прижимать подлецов да мошенников к ногтю, пошлины и подати будет взымать с максимальной для этих времен прилежностью и всячески заботиться о вверенной ему части страны, дабы оправдать назначение. Шутка ли — по идее место старого губернатора должен был занять именно Яков Павлович, по выслуге лет, чину и прекрасному послужному списку. Но бюрократические жернова Империи провернулись иначе, выплюнув на вершину общества «молодое дарование» Гродекова. Яков Павлович, разумеется, обиду переварил и за ненадобностью выплюнул — Царю виднее — но теперь будет то самое место рвать, чтобы уделать северного коллегу.

Путь наш по плану должен был пролегать через Хабаровку-Хабаровск, но я решил, что в других Приморских городах мне делать нечего — все, что мог, для этого края Империи я сделал, а посему было решено отправиться сразу в Иркутск — по территории Манчжурии получится быстрее, чем в обход.

Верхушка нашего обоза представлена мной, троицей князей и «куратором» от охранки, Василием Николаевичем Курпатовым. Присутствует и летописец Ухтомский — ему тоже землицы нарезал, но титула давать не стал — природному Рюриковичу и так все дороги открыты. Где-то в середине обоза едет главный подарок Императрицы Цыси — уважаемый Фэн Зихао. Другие подарки немного уменьшились в количестве — не выдержал умоляющего взгляда дочери Николая Ивановича Гродекова и подарил ей одного пекинеса. Второй щенок сейчас путешествует морем, направляясь в Германию, работать подарком у Маргариты Прусской.

Пока глаза смотрели на ползущий за окном кареты лес, воображение рисовало титанические карьеры, километровых глубин шахты, груженные рудой конвейерные линии и рёв техники. Ничего, до этого однажды тоже доберемся, а пока лучше представлять стоящих по колено — резиновые сапоги предоставить промышленник обязан! — в колымских речках старателей, кропотливо добывающих такие блестящие и такие полезные Империи крупинки.

Опечатанный пакет для Арисугавы я выслал с гонцами пару часов назад. Содержание простое — мое письмо стандартно-бессмысленного содержания и приложение в виде толстой пачки бумаг со способами контрабандного вывоза золота. Карта Аляски с месторождениями у Муцухито есть, осталось сложить одно и другое. Смешно будет, когда американцы поймут, чем именно на их землях занимаются япошки, но до войны не дойдет точно — не тот повод, не те ставки, просто выпнут со скандалом и, может быть, потребуют компенсации. Будем надеяться, что успеют накопать как надо.

Визиты к полиции и охранке меня несколько озадачили. Нет, заготовленные речи — без конкретики, но вполне воодушевляющие, были приняты на «ура», ибо к ним и денежка в дополнение шла, но никакой «ущемленностью» и не пахло. Ясность внес подполковник Курпатов — «куратор» от охранки меня конечно же сопровождает, и, пока я весело проводил время на границе, успел перелопатить местный аппарат, сочтя его работу более чем пристойной.

— Петербург и остальная страна, Георгий Александрович, несколько отличаются. Столица — это высшая аристократия Империи. Если мне будет позволено…

— Позволено, — кивнул я.

— У высшей аристократии бывают интересы, порою не совсем сносящиеся с интересами государства. По этой причине наше ведомство несколько скованно в действиях. Губернские города — совсем другое дело. Здесь высшая аристократия, как правило, служивая, и за место держится, исполняя обязанности с должным прилежанием. Охранное отделение имеет возможность докладывать напрямую в столицу, и это уже сковывает действия любителей поработать вопреки интересам Империи.

Словом — в провинции Охранка себя ощущает прекрасно, а я в очередной раз получил урок, что послезнание не всегда соответствует действительности. И еще одна мысль вдогонку — маленькая, но имеющая власть или ресурс группа неизбежно приобретает корпоративную солидарность, и вот ее в свою сторону обернуть я обязан. Пока вроде неплохо получается — по крайней мере Василий Николаевич меня очень уважает за циничный, но прекрасно соотносящийся с реальностью взгляд на вещи. Он же видит во мне старые добрые карьерные перспективы, и я его надежды оправдаю — как минимум полковника по возвращении в столицу получит.

Лес расступился, и мы въехали в окруженную полями деревеньку на десяток белых, укрытыми характерной азиатской формы крышами, домов. Манчжурское население не хуже других умели подходить к дороге и отвешивать поклон своему будущему царю. Следующие в конце обоза слуги за это раздавали им полезные в хозяйстве подарки — вёдра, котелки, грабли, лопаты и прочую утварь. Дети получали сахарные леденцы. Пара домов опустела — тамошние китайцы решили попытать счастья на остатках Империи Цин. Я ожидал худшего, но здесь мы опять упираемся в китайский менталитет: все, кто пытались завоевать Китай, в итоге становились частью Китая. В дополнение к этому идет отсутствие погромов, сохранение имущества и подъемные. Православный храм китаец, так и быть, потерпит и даже окрестится. Детей учиться отправить придется? Так это же чуть ли не главный повод остаться!

Этнические стычки, очевидно, будут — не бывает так, чтобы раз, и два совершенно разных мировоззрения принялись мирно сосуществовать. Удачи всем подданным, постарайтесь не калечить друг друга, ладно?

На перекрестке из-за дома выехал манчжур на запряженном в телегу быке, оценил размеры обоза, покосился на склонившихся в поклонах односельчан, съехал с дороги, и, спрыгнув с телеги, на всякий случай упал лицом в землю. Да ладно тебе — конвой без предупреждения стреляет только по эсерам!

Дальнейший путь принес череду приятных встреч — навстречу нам проезжали обозы с поселенцами, верхом проезжали патрулирующие территорию казаки, а удачно подвернувшийся купец продал нам бочонок вкусного квасу. Кое-где встречались поселенцы, которые решили далеко не ходить, а потому успели начать обустраиваться: вырыли колодцы — водицу из одного такого я лично попробовал и одобрил — начали ставить срубы и вспахивать поля. Не так много, но я был очень рад наблюдать, как новая губерния словно столярными скобами скрепляется с остальной Империей.

Когда Николай Васильевич Гоголь радовался быстрой езде во всем известном фрагменте «Мервых душ», нужно делать очень большую скидку на время, в котором он жил. «Быстро» по тем временам — это километров двадцать пять в час. При этом ездил он в основном по обжитым регионам, с относительно приличными дорогами. Нам такое счастье не светило, и даже десять километров в час «делать» получалось на прискорбно коротких отрезках грунтовки, регулярно погружавшейся в огромные лужи и заставлявшей карету тоскливо скрипеть рессорами — спасибо хроноаборигенам за то, что уже освоили эту технологию.

Ночевать пришлось в придорожном трактире, азиатский хозяин которого решил не уходить в Китай. Не прогадал — трактир ему оставили, русский он более-менее знал — по этим дорогам раньше регулярно ездили наши купцы — а наша ночевка позволила ему неплохо заработать. Бонусом стал подаренный мною портрет с автографом — реклама заоблачного уровня! О последнем я сильно пожалел уже в ближайшие часы — комната пованивала, а по стенам, полу и перине бегали солидных размеров тараканы. К насекомым я за время своего пребывания привык, так что смиренно вздохнул, помолился на Красный угол — молюсь утром и вечером, потому что так положено — и лег спать.

* * *

«Пассажъ Второва» — гласили металлические буквы, закрепленные на доминирующей над кварталом башенке. «Пассаж» — это известный торгово-развлекательно-гостиничный (!) центр в Петербурге, а здесь, получается, купец Второв примазался к раскрученному бренду.

Сам Александр Фёдорович Второв, хозяин сети магазинов, «текстильный магнат» и один из богатейших людей Сибири, встретил нас со спутниками по прибытии в Иркутск, в числе других местных шишек, коих набралось великое множество. Иркутск — город с уже многовековой историей, поэтому его относительно «новый» вид стал для меня неожиданностью. Ясность внес Константин Николаевич Светлицкий — генерал-майор и действующий губернатор Иркутской губернии:

— Пожар в 79-м году случился, Ваше Императорское высочество. Стихия уничтожила бо́льшую часть города, включая все общественные и казенные заведения с архивами, церкви да учебные заведения с библиотекою. Погиб и музей — первый по эту сторону Урала.

— Ужасно, — честно оценил я случившееся.

Целый город выгорел — это ли не повод для грусти?

— Тридцать миллионов убытков, — кивнул губернатор. — Однако посмотрите на Иркутск теперь — только краше да богаче стал!

Это правда — город размерами велик, населением — плотен, и лишь редкие останки сгоревших домов на окраинах напоминали о трагедии двенадцатилетней давности. А еще меня очень порадовали уходящие в небеса, коптящие кирпичные трубы золотоплавильни — в Иркутск стекается огромная часть Сибирского золота, так что плавильня без дела не простаивает, а сам город, в силу своего стратегического значения и статуса торгово-перевалочной столицы Восточной Сибири, богатеет и стремительно развивается.

Сидя на дрожках — телега о четырех колесах, лишенная крыши и стен — мы с губернатором и князьями не забывали махать руками и улыбаться усыпавшим улицы горожанам. Ветер ласково трепал волосы и украсившие стены домов имперские флаги, играли оркестры, сновали коробейники, купцы близлежащих лавок выставили на улицу образцы товаров. Иркутск радовался прибытию цесаревича, а я активно крутил башкой, выхватывая взглядом вывески лавок, контор, цирюлен и многочисленные мастерские кустарей-ремесленников.

— Люд здесь, ежели не считать мятежников-поляков, — продолжил рассказывать губернатор. — Добрый да трудолюбивый. Окрест Иркутска в основном хлеб растят, тем и живут. Промышляют много — охотою, рыбалкою, золотом да скотоводством.

Точно, не так давно в Польше случился очередной бесполезный мятеж, из-за которого много любителей Речи Посполитой переехало в Сибирь.

— А поляки что же? — спросил я. — Вредят?

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество, — удивил ответом Константин Николаевич. — Трудятся исправно, смуты в умы не селят — понимают, что сразу в рыло за такое получат. Вот, Ваше Императорское Высочество, — указал на лавочку с нарисованной на вывеске колбасой. — Польская лавка, колбасы да сосиски крутят, — причмокнул, как бы охарактеризовав вкусовые качества продукции. — Також много поляков среди учителей — бунтовщики, а грамотные.

И эти учителя, предполагаю, время от времени закладывают в неокрепшие умы определенные нарративы. Пёс с ним — когда имперский центр держит окраины в кулаке, параллельно повышая уровень жизни подданных, любая фронда теряет силу и превращается в пустое сотрясание воздуха.

— Много ли в городе фабрик али мануфактур? — спросил я.

— Много, — подтвердил губернатор. — Плавильня, — указал на дымящие трубы. — Водку много гонят, — указал на абстрактный Запад. — Мыло варят, камень строительный рубят, кирпич жгут.

Номенклатура продукции не очень разнообразна, но объяснить это легко — работники вместо фабрик выбирают стезю золотодобытчика, грамотные специалисты в этих краях в дефиците и прикормлены крупными фабрикантами. Кустарное и мелкосерийное производство всегда проигрывает полноценному промышленному, вот и не зародилась в Иркутске нормальная промышленность — деньги есть, а значит можно спокойно покупать нужное в других краях.

— Чего не хватает Иркутску, Константин Николаевич?

Не моргнув глазом, опытный имперский служака изобразил качественный прогиб:

— Памятника Его Императорскому Величеству, Ваше Императорское Высочество!

Твою мать, теперь придется на это дело денег выделить.

— Это дело хорошее, — покивал я. — Памятник станет моим подарком вашей прекрасной губернии. Найдутся ли в Иркутске достойные подобной задачи скульпторы и потребные литейные мощности?

— Найдутся, Ваше Императорское Высочество. Я сегодня же позабочусь об организации конкурса.

— Есть ли другие потребности, которые можно покрыть инвестициями или закупкой оборудования в других странах? Кстати, к лету прибудет типографическое оборудование.

— Премного благодарны, Ваше Императорское Величество, — улыбнулся Константин Николаевич. — Типография у нас замечательная, но некоторое стеснение чувствуется. Александр Федорович Второв внес в развертывание и модернизацию печатного дела нашей губернии немалый вклад, — кивнул на стоящее на перекрестке каменное двухэтажное здание с англоязычной вывеской «Passage Wtoroff».

Хороший понт наш народ всегда уважал — здесь латиница, там — башенка с кожаными буквами, и вот уже покупатели знают, где именно закупаться солидным господам.

«Пассажи» князей веселят, потому что в Петербурге им доводилось посещать «Пассаж» оригинальный. Поразительно — я считал, что многофункциональные торговые центры появились в XX веке, а оно вот как оказалось. Потом с самим Второвым обязательно пообщаемся, когда начну ходить на посвященные мне приемы. Торопиться некуда — здесь я проторчу недели полторы-две, не забывая о выездах за пределы города, в деревни и городки помельче. Родину надо изучать, а торжественные мероприятия и проезды по центральным улицам этому не способствуют.

— Також городу не хватает своего бумагоделательного завода, — продолжил губернатор.

— Его Императорское Величество считает тягу к печатному слову полезной для подданных чертой, — соврал я. — Казна выделит средства для приобретения оборудования и найма работников.

— Премного благодарны, Ваше Императорское Высочество!

В эти времена заселенной является северная часть города. Связывающий берега Ангары мост имеется, но плохонький и деревянный. На железобетонный я замахиваться не стану — ОЧЕНЬ дорого и технически сложно, а львиная доля толковых строителей сейчас вкалывает на Транссиб и другие важные задачи.

— Планируется ли постройка моста? — спросил я.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Следующим годом наведем понтонную переправу. Средства на него из казны выделены, — сработал Константин Николаевич на опережение.

Вот и хорошо.

Променад по улице Большой позволил полюбоваться выстроенными из кирпича и камня присутственными местами и торговыми зданиями. В отличие от остального Иркутска, здесь улицу замостили камнем — в других местах просто засыпали особо глубокие ямы грунтовки. Асфальт в эти времена уже известен, и я незаметно для окружающих поежился, осознав, что именно на мое правление придется необходимость покрыть им десятки тысяч километров такой огромной страны. Впрочем, мне же не лично этим заниматься придется.

Путь наш закончился конечно же у храма, где мы коллективно помолились под пение самого важного местного попа — я его даже запоминать не стал, зачем? На этом основная часть программы на сегодня закончилась, и меня отвезли ужинать и ночевать в губернаторский дом — в них традиционно останавливаются важнейшие гости губернии.

Глава 11

Почта нагнала меня во время переодевания к ужину в губернаторском доме, на которой помимо меня набьется человек сорок местной чиновничьей и армейской элиты и мои князья. Первым делом конечно же телеграмма от царя: «Эпидемия инфлюэнцы от Томска до Стокгольма. Будь осторожен. Титулы с землями и прочее утвердил. Больше никаких подарков двуперстым — негоже старцев из Синода расстраивать, тяжело им. Пересмотр границ губерний назначен на послезавтра. Государственный Совет одобрит. Доволен тобою. Перед тем, как отправишься в Томск, удостоверься, что не подхватишь инфлюэнцу. p.s. Английский посланник каждый день плакаться приходит, да и пес с ним. Титулами разбрасывайся поменьше, пусть и по заслугам — обнаглеют. По возвращении нас с тобою ждет очень долгий разговор, Георгий».

От последней строчки я невольно поежился, но, подняв взгляд выше, успокоился. Александр мною доволен и успешно отбивается от «англичанки», которой очень интересно, чего это такое на Тихом океане творится! И еще одна важная деталь — столичные попы недовольны тем, что их монополия пошатнулась. Что ж, в свое время разберемся и с ними. «Долгий разговор»? Да с удовольствием — мой план Августейшему папе точно понравится, он же в новейшей российской мифологии проходит под прозвищем «самый русский царь». Да, миротворец, а от моего плана целой серией войн разит за версту, но он же не кретин и прекрасно видит, как Великие державы движутся к неизбежной зарубе по переделу мира.

И «инфлюэнца»… В эти времена так называют грипп, и его эпидемия в отечественных газетах описывается, в том числе принятые властями карантинные мероприятия, очень схожие с теми, что довелось пережить мне. В голове щелкнуло — вот же предельно простое средство уменьшить ущерб и спасти множество жизней! На ужин должен прийти главный местный врач, поговорю с ним про «инфлюэнцу», а пока продолжаем разбирать корреспонденцию. Так, телеграмма от губернатора новорожденной Николаевской губернии:

«Ваше Императорское Высочество, в княжество Рассветное один за другим прибывают корабли с японскими солдатами, коих успело накопиться великое множество. Ваш друг князь Арисугава ссылается на ваши слова о том, что таковое положение дел совершенно приемлемо. Множество китайцев из княжества Рассветное перебираются ближе к Николаевску — указ о переименовании мною уже отдан. Верный вашим приказам, я обязан уточнить — китайцы уходят из Рассветного в целости, сохранности и с имуществом, и никто не чинит им препятствий. Також высланные мною наблюдатели докладывают о том, что японские солдаты не чинят беспорядков и грабежей. Прошу Ваше Императорское Высочество о дальнейших указаниях».

Что ж, ожидаемо — добропорядочный китаец от японца как правило ничего хорошего не ждет. В обратную сторону тоже работает, а условный добропорядочный кореец одинаково ненавидит обоих.

Мелькнувшие в голове реки потенциальной крови заставили ощутить тошноту. Придется привыкнуть и абстрагироваться при помощи рассуждений о благе для родной страны и будущих поколений, которые, конечно, будут жить лучше и веселее. Взяв себя в руки, я поплескал в лицо водой из умывальника, дал Андреичу меня вытереть, набросал ответ Якову Павловичу — «японцам не мешай, выдавай новым жителям по тридцать рублей» — и велел Остапу отправить телеграммой, сам засев за ответы Романовым. «Сестренки» мне заранее нравятся — поначалу они сильно горевали по Николаю, поэтому их послания производили гнетущее впечатление, но теперь они отошли, и переписываться стало интересно. Не буду про щеночков говорить — пусть будет сюрприз, а маленькому Мише расскажу, чтобы оценил, насколько старший брат ему доверяет.

Далее — наполненная благодарностью телеграмма отцу, лейтмотивом служит тезис «ты мне доверяешь, а я не подведу». Получившуюся кипу бумаг унес казак Василий, поторопился я Остапа отослать.

По пути в столовую я думал о том, что от Владивостока до Иркутска телеграмма добиралась два дня. Если Арисугава настроен решительно, «экшн» в том или ином виде уже начался, а значит не далее чем послезавтра я узнаю об его итогах. Мои «инструкции» Омельяновичу-Павленко критически опаздывают, но, полагаю, телеграмму мне он прислал чисто на всякий случай, навроде как я Александру — «фарш назад не провернуть, Ваше Величество»!

Стол губернатора ломился от вкуснятины: суп-пюре из рябчиков, слоеные пирожки с мясом — слоеное тесто в эти времена вообще уважают, не знаю почему, заливное из гусиной печени — гадость! — три вида салатов, морсы и квас. Из напитков посолиднее — вино из Франции и старая добрая водочка в запотевшем графине. Уважаемые господа выпивали умеренно, налегая на обильную закуску — завтра у нас Троица, через неделю после которой начнется пост, вот и предаемся чревоугодию про запас.

Помимо доктора, из стоящих упоминания господ здесь нашлись купец Второв — Александр Федорович занимает должность гласного Иркутской городской думы, на правах самого богатого человека города, надо полагать — и полная плеяда Гоголевских типажей: прокурор, полицмейстер, начальник казенной палаты — рулит местным налогообложением, так что крайне уважаемый человек — и другие сильные мира сего.

Важные дела за столом и в первый день знакомства обсуждать моветон, поэтому две трети застолья состояли из взаимоприятных обменов любезностями, тостами и разговорами «ни о чем». Наконец, потеряв терпение, я спросил про эпидемию.

Вытерев усы салфеткой, Игорь Иванович ответил:

— С мора все началось, Ваше Императорское Высочество — пневмония скот выкашивала. В Томск на убой больную скотину свозят, мясо по рублю пуд продается, корова от пяти рублей. Зимы ждали, думали с холодами уйдет болезнь, да тщетно — только усилился мор. Со скотины на людей и перескочила. Все, кто с западной стороны прибывают, ныне неделю в карантине содержатся.

Значит действительно много скота забили, если мясо так чудовищно подешевело. Здесь, в Иркутске, фунт по семнадцать копеек идет — на вывесках видел, сам по лавкам походить не успел.

— Железные дороги всё, — авторитетно заявил Афанасий Никитович Жаров, глава казённой палаты.

Считай, рулит местным налогообложением.

— Благо они для государство великое, — продолжил он, как бы расписавшись в поддержке Императора. — Однако вынужден заметить, что инфлюэнца у нас лютует значительно меньше, нежели там, до куда железные дороги дотянуть успели.

А ведь прав — дальше, на восток, эпидемия не пошла в силу огромных расстояний и неразвитой дорожной сети. Преодолевая тысячи километров на лошадях, носитель «инфлюэнцы» либо успевает выздороветь, либо, увы, умирает. Западная часть страны и Европа пострадали как раз из-за большого человеческого трафика. Высочайшая мама писала — в Петербурге госпиталя переполнены, больше ста тысяч человек «инфлюэнцей» заболели. Смертность, к счастью, не слишком велика: из ста человек выздоравливают девяносто девять, но все равно ужасная напасть — до госпиталей добираются сильно не все, и этих бедолаг оптимистичная статистика не учитывает. Эпидемия длится уже долго, а значит к концу этого года сформируется коллективный иммунитет, с грипп сойдет на нет сам собой. Но до тех пор…

— Инфлюэнца передается воздушно-капельным путем, — выкатил я всем известный в моем времени факт. — Сиречь — с невидимыми, очень маленькими капельками слюны и других телесных жидкостей, которые мы невольно исторгаем из себя при дыхании и беседе. Мы с вами, господа, за время этого прекрасного ужина успели множество раз обменяться содержимым наших легких и носоглотки.

Прежде, чем я поделился с присутствующими простым и дешевым способом уменьшить последствия эпидемии, управляющий акцизными сборами, грузный, тридцативосьмилетний мужик с модными бакенбардами, одетый в новенький мундир, внезапно рухнул на четвереньки, и, поблескивая плешью в пляшущем свете керосинок, пополз ко мне, взмолившись с отчаянием в голосе:

— Не могу я сидеть спокойно, Ваше Императорское Высочество! Велите голову снять — сам на плаху пойду, только Андрюшку спасите!

— Город не конфузь! — неприязненно бросил ему полицмейстер.

Господа офицеры бросились поднимать заведующего акцизными сборами, а я ударил по столу кулаком:

— Тихо!

Господа замерли и затихли с виноватым видом.

— Сын захворал, Илья Степанович? — спросил я «акцизника».

Продолжив ползти на коленях, чиновник принялся заламывать руки:

— Как есть захворал, Ваше Императорское Высочество! Доктора, — неприязненно покосился на доктора Блинова. — Пичкают чем попало, а толку нет!

— Рожа у него, Ваше Императорское Высочество, нога опухла, гниет, — вклинился доктор и оправдался. — Рожу в мире никто лечить не умеет!

Как и многое другое. Плохо — я же не целитель. Но если еще не поздно…

— Встань, Илья Степанович, — попросил я.

Управляющий акцизами вскочил на ноги, глядя на меня влажными, полными отчаяния и робкой надежды глазами.

— Наложением рук только шарлатаны промышляют, — заявил я и поднялся на ноги. — Продолжайте, господа, я отлучусь ненадолго, — и покинул столовую под озадаченными взглядами Иркутской верхушки.

Добравшись до своей спальни, я аккуратно опустился на колени перед Красным углом и принялся имитировать молитву. В столовой сейчас изо всех сил поливают дерьмом управляющего акцизами — испортил ужин такой неприятной вещью, как больной ребенок. Его Высочество расстроил! И хорошо — так эффект от моего возвращения и дальнейших действий только усилится.

Даже имея маму-химика и друга Серегу, который тоже химик, я не могу сварить пенициллин. Процесс я в целом знаю, но здесь, в Иркутске, нормальных лабораторий и ученых нет, так что придется отложить до Петербурга. И долго — я осторожно надеюсь уложиться в месяц-два, но сын управляющего акцизами ждать не станет. К счастью, «рожу» можно облегчить, и, при благоприятном исходе, вылечить совсем кое-чем гораздо более простым.

Поднявшись на ноги, я вернулся в столовую. Как и ожидалось — управляющий акцизами пребывает в унынии, а немного растрепанные господа отсвечивают не успевшим испариться гневом на лицах.

— Господа, нужно немедленно отправляться в лабораторию, вызвав туда всех подкованных в химии людей. Александр Фёдорович, — обратился ко Второву. — Прошу вас распорядиться привезти в лабораторию образцы всех имеющихся на ваших фабриках красители. Илья Степанович, — обратился к убитому горем, робко смотрящему на меня «акцизнику» и осторожно, чтобы не сильно потерять в репутации, если опыты и лечение ребенка пройдут неудачно, поведал. — Господь к Андрею благосклонен. Домой ступай, сына не тревожь — сиди и молись, покуда я не приду.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество!

* * *

Анилин — вредный краситель — на складах Александра Федоровича Второва нашелся. Сам он, разумеется, уходить не стал, разместившись здесь же, в лаборатории. Дальше наступило «дело техники» — усевшись в уголок, я принялся командовать толковыми местными учеными и докторами, коих набралось всего шестеро. Пару попыток мы провалили, но под утро, с третьего раза — я удачно ввернул «бог троицу любит» — стрептоцид был получен. По-хорошему теперь его нужно проверить на животных, но такая практика распространена в эти времена не везде, а еще у нас нет времени. Вопросов никто ожидаемо не задавал, потому что не по рангу. Что ж, придется самому.

Поднявшись с удобного стула, откуда я наблюдал за процессом, я обратился к физически уставшим, но испытывающим могучий моральный подъем ученым — сомневаться в том, что получившийся порошок обладает целебными свойствами, они и не подумали, опять-таки из чувства ранга:

— Данное вещество я предлагаю назвать «Сибирий», в честь восхитительного края, в котором он впервые был получен.

Ученые покивали и похлопали.

— Технология получения была открыта в Петербурге, — принялся я врать. — Ученый, чье имя в силу его предательства подлежит забвению, попытался продать открытие англичанам, за что и поплатился.

Мужики поежились.

— Патент получить — это хорошо и правильно, — продолжил я. — Он будет оформлен на вас, ибо я, как вы могли заметить, просто сидел здесь, — кивнул на стул.

— Ваше Имп… — попытался проявить честность Игорь Иванович, но споткнулся о мою вежливо поднятую бровь.

Нос не дорос цесаревичей перебивать.

— Остап, подписки о неразглашении, — попросил я.

— Слушаюсь, — «ожил» секретарь и вынул из чемоданчика обильно украшенные печатями, красиво написанные на гербовой бумаге, бланки.

— Эти бумаги — наша с вами гарантия, что случившееся здесь останется тайною, — заявил я. — Прошу вас ознакомиться с текстом и подписать.

Бланками я попросил озаботиться еще во Владивостоке — «куратору» от Охранки такая идея очень понравилась, а среди печатей имеется моя личная — унаследовал от Николая. Содержимое господам явно не понравилось, но подписались все, включая Второва.

— После получения патента стандартного образца, подписки потеряют актуальность, и вы сможете рассказать об открытии всему миру, — успокоил я их. — Но о моей роли распространяться прямо запрещаю. Сибирий получен в городе Иркутске, в попытке изобрести новый краситель на основе анилина, по заказу Александра Федоровича Второва, — направил лучик будущей славы и на Второва. — А теперь берите порошок, идем проводить испытание.

Очень надеюсь, что Андрюшка поправится, иначе я попаду в неловкое положение и буду вынужден утешить его родителей тем, что душа ребенка в Раю. Не хочу.

Всей честной компанией погрузившись в приготовленные рейткнехтом Юркой экипажи — очень он доволен тем, что по возвращении на сушу может развернуться во все должностные обязанности — и отправились к дому управляющего акцизными сборами. К себе я пустил Второва и доктора Блинова, ибо есть о чем поговорить:

— За ужином я объяснил, что инфлюэнца передается по воздуху. Способ минимизировать ущерб прост — нужно нашить повязок из нескольких слоев ткани с лямками. Ими можно закрыть нос и рот — воздух через нее проникает, а вот «капли», в которых инфлюэнца и содержится — нет. Александр Федорович, — повернулся к купцу. — Нужно как можно скорее перевести часть ваших фабрик на производство описанных мною масок. Государственный заказ на половину миллиона штук. Возьметесь?

«Государственный заказ» для любого коммерсанта звучит словно ангельская музыка, и Второв заработал в моих глазах уважения, продемонстрировав честность и рациональность:

— Сейчас я не могу точно сказать, хватит ли у нас сырья, Ваше Императорское Высочество. Часть производственных мощностей загружена другими заказами, отмена коих выльется в большую неустойку. Некоторым партнерам не чужд гуманизм, как и мне, и они, безусловно, согласятся обождать ради спасения людей от инфлюэнцы, но для других бизнес важнее всего остального, — мастерски изображая, насколько сильно он хочет помочь, поделился сложностями Второв.

— Получите бумагу, согласно которой «недовольным» придется подождать, — пожал я плечами. — Нормальный купец или фабрикант должны осознавать вред, который приносит всей государственной экономике избыточная смертность населения. Живой покупатель нужен всем, а мертвый — только гробовщику и могильщикам. С сырьем вам придется разобраться самому, Александр Федорович. Рекомендую обратиться к китайцам — полугодовое освобождение от пошлины на закупку тканей и хлопка я вам выдам.

Глаза Второва блеснули — условия пускать весь беспошлинный объем сырья на маски не было, и он, я уверен, сказочно наварится за эти полгода. И он, и «партнеры» — никто не мешает продать недовольным отсрочкой своих заказов немножко сырья с божеской наценкой. Казна недополучит, но я же под госзаказ выделю китайские деньги, так что то на то и выйдет.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество!

— Как только закончим с лечением юноши, отправимся шить образцы, — выдал я инструкции.

Управляющий акцизами, как и положено чиновнику высокого ранга, жил в двухэтажном особняке, выкрашенном в желтый цвет. Маленькие окна начинают меня угнетать — в наших краях и так с солнышком проблемы. Ничего не попишешь: сначала нормальное отопление, потом санитарные нормы с размерами окон.

Встретивший нас слуга открыл ворота, и по пути к дому мы полюбовались окутанными нежным утренним светом деревьями. Как только мы спешились на выложенную булыжником дорожку, на крылечко выкатился осунувшийся, но питаемый надеждой Илья Степанович.

— Молился? — чисто для порядка строго спросил я.

— Всю ночь молились, Ваше Императорское Высочество!

— Веди.

Миновав привычно украшенные ковровыми дорожками, картинами, портретами и позолотой коридоры, мы поднялись на второй этаж и вошли в душную, неприятно пахнущую болезнью, спальню. На кровати у правой стены, под одеялом, лежал бледный, худющий, тяжело дышащий ребенок возраста первоклашки. Сидящая на стуле рядом с ним полная, одетая в симпатичное платье с кружевами и чепчик дама средних лет, бросив в тазик тряпицу, ожидаемо упала на колени.

— Встань, — попросил я. — Не мешай и молись, — указал ей на правую стену.

Мы с доктором Блиновым подошли к кровати, он убрал одеяло и снял с правой ноги юноши повязку. Нашим глазам предстала распухшая от колена до стопы, покрытая струпьями нога. Без антибиотиков такое лечится с трудом, и, будь передо мной взрослый, ему стрептоцид бы уже не помог. Будем надеяться, что молодой организм поможет.

— Сибирий не убивает вызывающие болезнь микроорганизмы, — принялся я объяснять для конспектирующих ход «испытания» докторов с учеными. — Однако прекращает их размножение, давая возможность защищающему нас иммунитету сделать свое дело — излечить болезнь. Принимать его внутрь можно лишь в малой концентрации, зато можно полоскать горло — это поможет от инфлюэнцы. Прошу вас, Игорь Иванович — нужно помыть ногу и нанести на нее порошок, после чего забинтовать. Данную процедуру надлежит повторять ежедневно. Результаты лечения мы увидим в ближайшие дни — препарат не был должным образом опробован, посему я не могу сказать точно. Також, в следующий раз, перед процедурою, надлежит смешать порошок с жиром — так он лучше впитается. А сейчас помолимся за исцеление раба Божьего Андрея.

Пока доктор Блинов работал, мы опустились на колени перед иконами и помолились. Выздоравливай, Андрей, нам всем это очень нужно.

Глава 12

— Нет, господа, я знаю, как работает научное любопытство, — покачал я головой в ответ на просьбу ученых остаться наблюдать мальчика. — Ногу будете раз в час разматывать, смотреть, имеется ли прогресс.

Господа виновато отвели глаза — угадал.

— Мы среди исследования нового для мира лекарства, — успокоил я их. — Вы потребны мне здоровыми и выспавшимися. Выберите одного дежурного наблюдать больного до вечера. Игорь Иванович, — обратился к Блинову. — Составите нам с Александром Федоровичем компанию в пошиве образца маски, строгое следование которому будет обозначено в договоре?

Второв удар выдержал стоически — и без «оптимизации затрат» капиталы нарастит изрядно.

— Проедемте на фабрику, Ваше Императорское Высочество, — поклонился он и повел нас на выход.

Оставшиеся в помещении светила уездной науки тут же принялись тихонько ругаться, решая, кто останется наблюдать такой интересный эксперимент. Попытавшиеся догнать меня хозяева дома с их благодарностями были отправлены по известному адресу — молиться, а не тратить время на скромного меня.

По пути к фабрике я успел замотивировать Второва:

— Я к вам, Александр Федорович, обратился потому, что вы быстрее других сможете большое производство развернуть. Дело это архиважное, а потому, если заказ исправно отработаете, будете удостоены княжеского титула.

Время от времени Империя выдает особо богатым и полезным купцам титул барона, но княжеский — никогда. Кому не хочется быть круче других? Уж точно не Второву! Прищурив глаза, он изобразил на лице мечтательное выражение, тут же взял себя в руки и пообещал:

— Не подведу, Ваше Императорское Высочество!

— Георгий Александрович, — выкатил я приятный бонус. — Это касается и вас, Игорь Иванович. Приоткрою перед вами завесу тайны — вам с другими учеными господами придется вскоре покинуть славный Иркутск. Я здесь задержусь еще на неделю, поэтому постарайтесь передать дела толковым ученикам.

Какой уездный врач не хочет заделаться врачом столичным? Такие, полагаю, найдутся, но доктор Блинов, судя по загоревшимся глазам, к ним не относился:

— Слушаюсь, Георгий Александрович!

Нельзя «открывателям» в Иркутске сидеть, у меня на них большой план есть.

Швейная фабрика представляла собой огороженный деревянным забором бревенчатый одноэтажный барак на окраинах Иркутска. Рабочий день уже успел начаться, поэтому внутри, за швейными машинками и прядильными станками, трудились одетые в темные однотипные униформы из штанов да камзолов, швеи мужского пола. Возраст сильно плавал — лет от пятнадцати (по этим временам таращащийся на меня с открытым ртом пацан считается вполне взрослым) до тридцати с лишним. Скудная в Империи продолжительность жизни, и до реально солидных лет доживают сильно не все. Дамы тоже нашлись — примерно треть, тоже в однотипной одежде, но в виде закрытых платьев с подолом до пола и белых фартуках. Молодых девушек не замечено — все от двадцати и старше. Такая себе эмансипация — за ту же работу дамам в эти времена платят меньше, чем мужчинам. Детям платят еще меньше — он же маленький, зачем ему взрослые деньги? Однажды я это дело поправлю, но не сейчас: усовестить Второва можно, и он зарплату на своих предприятиях уровняет, но лучше подождать и принять сразу трудовой кодекс.

На фабрике было неплохо — окна здесь побольше, чем в жилых или присутственных зданиях. Чистота — образцово-показательная, хорошая погода позволила открыть окна, впустив в цех свежий воздух. Не знаю, как здесь зимой, но летом вполне неплохо.

Вызванная нашим появлением суета быстро упорядочилась, и я поговорил с рабочими — ко Второву претензий ни у кого не оказалось: платит хорошо, наладил централизованное бесплатное питание, некоторые рабочие прибыли из деревень на «отхожий промысел» и живут в общежитии с четырьмя койко-местами на комнату. Рабочий день по этим временам приемлемый, десятичасовой, но ночные и дневные смены — фабрика круглосуточная — оплачиваются в одинаковом размере. Это мы тоже потом зарегулируем.

Пока Второв с начальником фабрики водили меня по цеху, рассказывая об оборудовании, я думал о детском труде. Пакость страшная — ребенок должен учиться и веселиться, потому что попахать успеет во взрослой жизни, но понятие «детство» еще только зарождается. Введешь запрет на детский труд, и по стране прокатится волна голодных смертей — не от хорошей жизни подросток к станку становится, а от безысходности. Второе большое последствие — всплеск детской преступности: запретил царь работать, а жить как? Сначала нужно как минимум побороть голод, развернуть сеть школ — с бесплатным питанием! — ПТУ — тоже с питанием — и пионерских лагерей, а уже потом думать про запреты.

Блин, а как называть лагеря в отсутствие пионерского движения? Стоп, а почему «в отсутствие»? Молодежная организация государству нужна хотя бы за тем, чтобы вкладывать в юные головы правильные тезисы. Обязательно займусь.

Афанасий Никитович Рыбин, самый опытный швей на этой фабрике, быстренько раскроил белую хлопковую ткань, скрепил между собой слои при помощи машинки и добавил лямки. Мы с доктором примерили, попробовали подышать — нормально, я спросил Афанасия насчет детей и пообещал оплатить трем его сыновьям учебу в гимназии.

Далее мы переместились в кабинет начальника фабрики. Солидно перекидывая костяшки на деревянных счётах, Александр Федорович высчитал, что маска стоит две копейки. Обрадовавшись такой никчемной себестоимости, я увеличил заказ до миллиона и выписал вексель на тридцать тысяч рублей, объяснив избыток средств:

— Людей вы, Александр Федорович, не гноите — это очень хорошо. Но срочность и величина заказа требуют от вас увеличения рабочих часов. Нагрузка на рабочих увеличится, и я приказываю вам щедро оплачивать их переработки — десять дополнительных тысяч должны уйти на это целиком.

Второв конечно же заверил меня, что «да я бы и так доплачивал!», а я сделал вид, что поверил ему. Перед уходом поделился способом поднять мотивацию персонала почти без затрат:

— В Японии мне довелось посетить некоторые их производства. Там на самых видных местах висят так называемые «доски почета», на которые помещают фотографии да имена самых усердных работников.

Моментально оценив перспективы такого новшества, Александр Федорович пообещал:

— Я немедленно воспользуюсь таким интересным способом поощрения!

Вот они, коммерсанты — все, что угодно, лишь бы зарплату не повышать. Попрощавшись с господами, я покинул фабрику, разминулся с доктором Блиновым у экипажей и отправился в губернаторский дом. Дав слугам меня раздеть, я запретил Андреичу будить меня до пяти часов вечера и вырубился с чувством выполненного долга.

* * *

Проснулся я от очень нехорошего шума. Бросив взгляд за окно, определил время как «почти полдень» и не увидел ничего подозрительного, а потому кликнул Андреича. Моментально появившись в комнате, камердинер «порадовал» новостями:

— Бесноватые бунтуют, Георгий Александрович.

Я недоуменно поднял бровь.

— Курильщики опию, — уточнил Андреич. — Курильни которую неделю закрыты, так эти грешники, — перекрестился на Красный угол. — Из аптек да у купцов, которые дрянью торговали, все запасы выгребли, а теперь чудят — две аптеки по бревнышкам разнесли, троим урядникам бока намяли…

За окном послышался одинокий выстрел, после которого крики из гневно-подзуживающих превратились в жалобные. Сработал предупредительный, не совсем у наркоманов тормоза от ломки отключились.

— Ужо им казаки теперь покажут! — погрозил окну Андреич.

— Ступай, дядька, — зевнул я и повернулся к стене.

Окна для моего участия в этой ситуации нет — обычная уголовщина, и теперь наркоманы поедут лечить зависимость на каторгу. Сами виноваты.

Следующее пробуждение было запланированным, и во время одевания Остап доложил:

— Епископ пришли, на двуперстых жаловаться.

Догнал меня Крестный ход! Я же путь срезал, а они шли по коренным русским землям, регулярно останавливаясь на молебны и ночевки. С Иркутским духовенством я познакомиться уже успел — религиозные мероприятия посещаю как положено. Одевшись, я переместился в отданный мне губернатором в пользование кабинет и велел запустить гостя.

Каждое движение епископа Афанасия словно иллюстрировало собою противоположность известному тезису о том, что жизнь наша — тлен и суета. С суетой и тленом батюшке было не по пути, а потому он двигался степенно и важно, покачивая тяжелым золотым распятием над солидным брюшком. Огладив седую бороду, Афанасий совершил акт юродства, неожиданно цапнув меня за руку и приложившись к ней губами. Не оставшись в долгу, я сделал руки лодочкой:

— Благослови, батюшка, на дела добрые.

— С миром ступай, цесаревич, — перекрестил он меня.

Кивнув, я открыл дверь и вышел из кабинета. Остап понимающе ухмыльнулся, сидящий на скамеечке поп из свиты епископа подскочил и поклонился.

— Кх-м, — раздалось робкое из-за закрытой двери кабинета.

Вернувшись, я развел руками на удивленного Афанасия:

— Слаба плоть — не спал толком, вот и «ступил».

«Ступить» в эти времена глаголом еще не стало, поэтому епископ сочувственно вздохнул:

— Совсем себя не бережете, Ваше Высочество.

На приеме, где мы познакомились, я разрешил всему духовенству скопом опускать «императорское».

— Врачевал, — скромно признался я и сел в кресло, указав Афанасию на стул.

Опустившись напротив, епископ одобрил:

— Врачевать — это богоугодно.

— Очень рад, что ты пришел, батюшка — сам по пробуждении к тебе собирался. Александр Федорович маски шьет — слышал?

— Слыхал, — степенно кивнул Афанасий.

— Ежели после пошива в воде святой искупать, да с молитвою, надежнее будет.

Епископ покивал и на это:

— Распоряжусь.

Я благодарно улыбнулся, и Афанасий перешел в дозволенную рангом атаку:

— Раскольники пожаловали, Ваше Высочество.

Изобразив на лице скорбь, я тихонько его пожурил:

— Зачем ты так, батюшка? Господу не жесты да различия в толкованиях нужны, а вера. Не крепки они в ней разве?

— Гордецы они, — насупился Афанасий. — Носы от храмов православных воротят, своих везде тащат…

— Опиума не курят, — перебил я и продолжил, с каждым словом заставляя епископа вжиматься в стул. — Видел бесноватые что творят? Аптеки по бревнам разносят! Городовых лупцуют! Это так вы в губернском городе паству окормляете? Тьма идет! — встав, я оперся руками на стол, наклонился к начавшему потеть Афанасию и по слогам прошептал. — Ма-те-ри-а-лизм!

— Страх-то какой! — перекрестился батюшка и попытался свести экспресс-диспут к ничьей, пододвинувшись ближе с ласковой улыбкой. — Наступает тьма, как есть — глубоко в душах засела. Вы на нас не серчайте — огромен Иркутск, за каждым агнцем пригляд держать смиренных рабов Его, — перекрестился. — Не хватает. Работа, однако ж, ведется исправно — сами поглядите, Ваше Высочество, — указал на окошко. — На каждого бесноватого полтыщи крепких в вере приходится.

— Потому и говорю с вами, — кивнул я, вернувшись в кресло. — Иного бы, благодать утратившего, на каторгу бы погнал.

Афанасий поёжился, взял себя в руки и перешел в контратаку:

— Когда тьма идет, сплачиваться надо! Верою да единством на происки ее отвечать! Издревле Русь Православием спаяна была, до самых недавних дней, ныне же — расколота! Из трех пробоин тьма сочится, да в еще одном княжестве! Другое же княжество и вовсе язычники топчут!

— То ситуация временная, — отмахнулся я. — Ты, батюшка, человек подневольный, посему я на тебя не сержусь — тебе Синод велел, ты и пришел.

— По велению души пришел! — гордо поднял он подбородок.

— Толку с тобою религиозные диспуты вести нету, — пожал я плечами. — В столицу прибуду, вот с Синодом и пообщаюсь. Ежели замирятся с двуперстыми, уйдешь ли по велению души в скит лесной?

Афанасий покраснел, потянул очень позорную для него паузу, и вернул мое к нему уважение:

— А и уйду!

Если человек за свои убеждения готов до конца идти, при этом никому не причиняя вреда, уважения вполне заслуживает.

— Гордыня тобою овладела, — подозрительно прищурился я на него. — Синод еще ответа своего не дал, а ты поперек идти собрался.

— Господь на небесах, да на земле церковь, — не стушевался Афанасий. — Грешен человек.

— Грешен, — вздохнул я и поднялся из-за стола. — Идем со мною, батюшка, к братьям нашим православным, вместе «Царю небесный» споем. Праздник завтра светлый, радоваться нужно.

— Нужно, — пошел за мной к выходу епископ. — Споем, а опосля поговорю с ними, авось и вразумлю.

Отправив вперед казака с приказом старообрядцам выходить из гостиницы, которую я для них заблаговременно снял целиком, на улицу, отправил другого по ученым с приглашением на ужин в ресторан — сегодня будем кушать у Петрова и Щербакова, конкуренцию которым в вип-питании составляют рестораны господина Барбиери и господина Шульца. Всего три, да — Иркутск процветает, но не настолько, чтобы состоять из одних богачей, ибо даже «средний класс» часто себе позволить кушать в ресторанах не может. Зато полно вполне приличных харчевен — больше тридцати штук, плюс всяческие пекарни да коробейники с пирожками.

Имеются и благотворительные учреждения — вот, справа от нас дотационная, благотворительно-дешевая столовая для малоимущих, ее организовало и построило местное благотворительное общество «Утоли моя печали» еще в 83-м году. В общество я уже пожертвовал, и теперь в паре улиц отсюда обустраивается бесплатная столовая для детей на полсотни мест — денег хватит на двадцать лет функционирования, а дальше, я надеюсь, нужда в ней отпадет.

Старообрядцы встретили меня как положено — хоровой молитвой и поклонами. На Афанасия смотрели настороженно, но без опаски — разрешительные бумаги у них есть, заступник в моем лице — тоже, так чего переживать?

Мы дружно спели «Царю небесный», и я немного пообщался с народом — спросил о тяготах пути, нуждах и проблемах, пригласил на народные гуляния в честь Троицы — в них мне вкладываться не пришлось, местные и сами погулять не дураки. На прощание высказал Афанасию пожелание:

— Приходи завтра утром в дом управляющего акцизами, батюшка.

И, оставив епископа вести пустые религиозные диспуты, отбыл в ресторан — как раз время ужина подошло. Сидя за покрытым белой скатертью столом на резном дубовом стуле, в обильно блестящем свечами и золотом убранстве, отведал барашка под вареный горох да картошечку, запил все это квасом и послушал из уст Ивана Александровича Ермолова, двадцатисемилетнего энтузиаста естествознания, новости:

— Бумаги готовить начали, Ваше Императорское Высочество. Привилегию в Германии оформим?

Какую еще «привилегию»? Я патент просил — его в эти времена не может не быть, потому что оружейники, например, за производство своих железяк на чужих заводах получают отчисления. Спрашивать как-то стремно: засмеют, так что улыбаемся и киваем:

— В Германии, да.

Потом у Кирила поспрашиваю — он поздним вечером вернется, суетится по торговым делам в компании старшего сына Второва и с приказом выкупить японские акции с местной биржи и из частных рук, если таковые найдутся.

Через пару минут обсуждения «привилегии» разговор сам собою дошел до прояснившего ситуацию момента:

— Ваше Императорское Высочество, будет ли мне дозволено спросить, почему Россия не подписала Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности? — задал очень неудобный вопрос Василий Григорьевич Шеин, тридцатитрехлетний врач и химик-любитель.

Откуда мне знать? Но смысл понятен: не подписали международный документ, поэтому патент получать приходится в Германии. При этом договор — Парижский, а с Германией дипломатические отношения систематически ухудшаются. Удивительно!

— До недавних пор, господа, работу Цесаревича выполнял мой брат, царствие ему небесное, — перекрестились. — А потому я не в полной мере вникал в государственные дела. По возвращении в Петербург я поговорю с министрами об особенностях получения привилегий.

Господ это устроило, ужин продолжился десертом в виде торта с земляникой — уже сезон! — под подаренный Императрицей Цыси чай, что является полнейшим надругательством над изысканным напитком.

Промокнув салфеткой испачканные кремом усы, двадцатитрехлетний — самый молодой — естествоиспытатель и выпускник столичной академии Иван — Иванов в этом времени значительно больше, чем в моём — Никанорович Правиков поделился муками совести:

— Стыдно чужое открытие присваивать, Ваше Императорское Высочество, пусть и сбежать хотел. Мы с уважаемыми господами, разумеется, так не поступили бы, но это же его открытие было!

Научные границы в эти времена не всегда совпадают с государственными, и я этого не учел, когда поленился сочинить нормальную версию или хотя бы сделать многозначительные глаза и промолчать.

— Не хотел рассказывать, — вздохнул я, отложив вилку. — За столом тем паче, но, коли мы уже отужинали, — знаком велел официанту долить чайку. — Прескверная история, господа.

Любопытство в список необходимых ученому качеств входит, а потому господа придвинулись поближе.

— Трое замечательных ученых открыли способ получения Сибирия. Через полчаса в лаборатории лежало два покойника, а один убийца бежал домой. Там он нашел жену — она ему, говорят, не больно-то нравилась, а потому он и ее загубил. Оставив за спиной три прерванные жизни, он устремился в Англию. Англичане его за это щедро наградили — пытками. Хвала Господу, — перекрестились. — Наши его отыскали, вернули и секрет выведали. Мало душегуб после этого прожил, — скорбно вздохнул.

— Поделом! — выразил общее мнение полностью избавившийся от угрызений и сомнений Иван Никанорович.

Глава 13

Ласковые солнечные лучи скользили по домам, закрытым в честь праздника лавкам и мастерским, теплый ветерок ненавязчиво трепал волосы, выспавшийся организм откликался на отличную погоду и не менее отличные новости прекрасным настроением. Идеальный во всех отношениях день для встречи праздника Святой Троицы! Считаем!

Первый большой повод для радости — Арисугава со своим успевшим пройти модернизацию наземным контингентом меньше чем за двое суток после объявления войны (как японцам и положено, объявили за одну минуту до непосредственного нападения) пробился сквозь рыхлые, сильно пахнущие феодализмом, вооруженные чуть ли не копьями да луками ряды корейцев до самого Сеула, с наскока взяв дворец со всеми его обитателями. Вдовствующая (по документам император Коджон скончался от ее рук за сутки до входа японских войск) императрица Мин ныне убыла в Японию, где сочетается браком с каким-то важным японцем. Ее сын и наследник корейского трона — Сунджон — объявлен корейским императором и уже выпустил декларацию о том, как сильно злая мать не давала ему сделать корейцам хорошо. Сам он в ближайшее время женится на одной из японских принцесс.

Формально Корея суверенитет сохранила, но все всё понимают — теперь это полноценная японская колония. Потери в этой кампании никто не считал — это ж азиаты, кого это волнует? Я тоже в эту сторону думать не буду. Великие державы, за исключением России, которая хранит многозначительное молчание, «вторжение» осудили, но этим и ограничилось — слишком много событий произошло в Тихоокеанском регионе за совершенно никчемный срок, и привыкшие смотреть туда с ленцой и скепсисом важные джентльмены тупо не успели даже не помешать, а хотя бы осознать случившееся в полной мере. Словом — большой войны в Азии в ближайшие годы можно не ждать. Англичане, полагаю, даже довольны — они же сами Японию в противовес нам «выращивать» собирались, и в их глазах я скорее всего выгляжу полным кретином, ибо англичане флот японцам построить могут, а Россия — нет. С кем выгоднее дружить молодому азиатскому хищнику? Что с прагматиков взять — принять во внимание сакральную составляющую глобального противостояния, в котором мы с Муцухито, как богоизбранные, вместе противостоим материалистам, англичане не в состоянии, и я их хорошо понимаю — сам бы хрен в такую чушь поверил.

Второй повод для радости — личные владения, которыми меня пожаловал японский Император. Я теперь Князь Курильский, с соответствующей грядой, формат которой скопирован с княжества Рассветного — «широкая автономия с нюансами». Жест оценили и я, и Александр — лучшего жеста доброй воли и более стратегически значимого подарка и не придумаешь. Что мне делать с Курилами? А ничего — пусть будут, может какую-нибудь метеорологически-геологическую станцию открою, пусть ученые мужи развлекаются. Оговоренный заранее «бонус» в виде свободного для нас пользования корейскими портами конечно же в силе.

Третий повод для радости — геноциду подверглись не все встретившиеся японцам корейцы. Арисугава мои слова о пагубности такого подхода усвоил хорошо, поэтому в Манчжурию из Кореи перебралась пара тысяч новых наших граждан — Омельянович-Павленко с подручными пахали как проклятые, но успели возвести лагерь для «беженцев» и наладить в нем перепись, питание, какую-никакую медицину и курсы по изучению русского языка. Я таким поворотом доволен — взаимная ненависть не позволит корейцам и китайцам сговориться и начать куролесить с целью возвращения Манчжурии Китаю. Разделяй и властвуй!

Четвертый повод для радости по сравнению с геополитическими сдвигами кажется незначительным, но лично для меня и — чего уж тут — всего человечества крайне важен: в полученной мною с утра записке выбранный «ночной сиделкой» доктор Василий Григорьевич Шеин писал, что нога Андрея «лопнула» и выпустила из себя гной, а лихорадка пошла на спад. «Сибирий» работает, и теперь превратится в мощный козырь, который увеличит мою репутацию еще сильнее.

Повод пятый — рукопись князя Ухтомского «Книга джунглей» успешно добралась до Европы, переводится на тамошние языки и скоро попадет в печать. Доход ожидаю в районе статистической погрешности, но все равно приятно.

Повод шестой — полученное мною письмо от Маргариты Прусской. Увы, ответных признаний в любви в нем не нашлось — «Ваше Высочество, ваше письмо мне приятно, но все это так неожиданно! Буду рада, если вы при первой же возможности посетите Германию, чтобы мы могли хотя бы познакомиться». Надо продолжать переписываться и при первом удобном случае ехать в Германию — мне туда так и так прокатиться необходимо.

Дрожки остановились у дома управляющего акцизами, где все уже было готово: сбежались городские журналисты — для фиксации открытия в газетах, к ним добавились духовенство — начало выздоровления потенциально безнадежного больного в Святую Троицу иначе как чудом Господним не объяснишь, а потому без молебна не обойтись. Здесь же обнаружились старообрядцы и толпа зевак — сегодня же выходной, вот и сбежались посмотреть.

Мы с составившими мне компанию генерал-губернатором Константином Николаевичем и Эспером Эсперовичем Ухтомским спешились. «Летопись» нашего путешествия ведется, как и прежде, и смена цесаревича лишь добавила ей изюминки, потому что текст из верноподданнических песнопений превратился во что-то реально ценное — прежде всего для меня самого, как источник мифов, которые разойдутся по всему миру. «Книжный» я ничего общего с собой настоящим не имеет, ибо лишен сомнений, энциклопедически образован, мастерски разруливает выдуманные Ухтомским и реальные проблемы и вообще окружен ореолом богоизбранности.

Привычно попросив народ не тратить время зря, а молиться, мы прихватили пару журналюг и фотографа и вслед за рассыпающимся в благодарностях и плачущим хозяином дома прошли в комнату Андрея. Мои доктора уже были здесь — размотали ногу и старательно конспектировали и зарисовывали прогресс. В уголке примостилась жена управляющего акцизами — стоя на коленях, женщина тихонько молилась и роняла слезы облегчения.

Оценив лопнувшие, сочащиеся гноем струпья и слегка порозовевшие щеки пациента, я напугал увлекшихся, а потому не заметивших нашего появления докторов:

— Поздравляю вас с грандиозным успехом, господа!

Господа подпрыгнули, пороняли блокнотики и поклонились.

— Доброе утро, — поздоровался я, тем самым разрешив разогнуться. — Прошу вас поторопиться с записью наблюдений — больной нуждается в перевязке.

Через две минуты ученые отчитались о завершении, и доктору Блинову было доверено засыпать в открывшиеся раны порошок и покрыть ногу толстым слоем насыщенного «сибирием» жира.

Сделав коллективную фотографию на фоне кровати с больным, я десяток минут подиктовал журналистам тезисы, которые обязательно должны попасть в статью — мое участие не афишируется, «сибирий» работает, применять его следует так и так, а вскоре запустится промышленное производство. Последнее организует Второв — анилина у него много, достаточно набрать персонал и выписать нужные химикаты.

— Пришел в себя, — заглянул в отжатый мною у хозяина кабинет доктор Блинов.

— Отлично! — обрадовался я и вернулся в комнату больного.

Андрей после долгой и тяжелой болезни узнавал только маму, но мне хватит и такого его участия — достаточно фотографии, на которой я дарю ему купленную в Индии игрушку удивительной для меня конструкции: работает на угле, водяной пар из специального резервуара двигает слона и «кормящего» его мальчика. И представить не мог, что в эти времена такую прелесть можно встретить.

Пожелав вновь уснувшему мальчику выздоровления и напомнив управляющему акцизами о важности дальнейших молитв, мы покинули дом, порадовали народ новостями о том, что новое лекарство доказало свою эффективность, пообещали вскоре явить их взорам исцеленного Андрея, и все разошлись: в основном на народные гуляния, а доктора с запасом стрептоцида — проводить дальнейшие исследования на больных из местных госпиталей.

* * *

Ошалев от собственной отваги — я это понял по трясущимся рукам — четырнадцатилетняя (то есть «на выданье», но ко мне это не относится) не особо симпатичная (что поделать, в мои времена даже в кино далеко не все были красивы, чего уж говорить про реальность) крестьянская девчушка в бело-красном народном платье с пестрым фартуком, тряхнув толстой черной косой и блеснув на меня большими, карими глазами, надела на мою голову венок из березовых веток — для этого мне пришлось нагнуться.

— Спасибо, красавица, — улыбкой поблагодарил я ее, и, заалев и без того подрумяненными щеками, девчушка убежала к подругам, заняв свое место в начавшемся хороводе.

Теперь придется некоторое время ходить так, чтобы отец не наказал хворостиной рискнувшую нарушить негласные правила и подойти ко мне дочку. С холма, на котором мы с городской верхушкой с комфортом разместились за столами, спрятавшись от припекающего солнышка под навесом, праздничную программу было видно отлично: вот здесь водят «смешанные», состоящие из людей обоих полов хороводы да поют песни, по другую сторону холма военные и волонтеры отрабатывают мой коронный номер, «накорми всех, кто пришел из полевых кухонь». Помимо каши с мясом, имеется «полевая печка», которая снабжает народ пирогами с яйцом. На всех, конечно, не хватит, но в отсутствие массового голода народ из-за пирожка зубы друг дружке выбивает только ради куражу, без перехода в массовые беспорядки.

Дети тоже не обделены — сахарные леденцы на палочках можно плавить и в Иркутске. Для детей же, на отдельной полянке, организовали сцену, на которой выступают как местные, так и прослышавшие про массовые гуляния в мою честь актеры и фокусники, прибывшие в город в надежде поживиться. Не прогадали, и теперь с третьей стороны холма можно понаблюдать как мужик «дышит огнем» при помощи спирта и факела. Судя по радостному визгу, маленьким зрителям очень нравится!

— Вселиственный мой вянок, ладо-ладо, мой вянок! — зарядили «хороводники».

— Хорошо-то как! — не удержался я от сочного потягивания.

Чай не каменный.

— Благостно, — согласился со мной епископ Афанасий.

Ничего у него со староверами не вышло — посотрясали воздух да при своём остались.

— Девки красивые, — опошлил момент князь Оболенский.

Все трое приперлись — я их последние дни и не видел толком, потому что князья наносили визиты местным и окрестным дворянам. Тем, чей достаток, статус или происхождение таких высоких гостей достоин, конечно. Сидели бы там и дальше, а то растворяться в пасторали мешают.

Повернувшись к Остапу, я велел:

— Найди отца той, которая мне венок подарила.

Кивнул, секретарь пошел выполнять задачу, а я подмигнул Оболенскому:

— Не все же тебе в холостяках ходить, Николай Дмитриевич.

Дамы и господа грохнули, князь не стушевался и приосанился:

— Нет уж, господа, я свою свободу ни в жизнь на оковы супружеского долга не променяю!

Посмотрим, как ты запоешь, когда мне понадобится важный человек — а Оболенский аж из Рюриковичей — для скрепления какой-нибудь важной договоренности средней руки браком.

— Во лузях, во лузях, во лузях зеленых… — грянул хоровод следующую песню.

На параллельной поляне тоже изменения — смуглый мужик неопределенной национальности показывает номер с настоящим шимпанзе. Сколько сибирских детей такого видели? Не завести ли в Иркутске зоопарк? В Петербурге, кстати, меня дожидается подаренный Николаю слон — животина доплыла благополучно, и Великие Княжны успели прислать мне по фотокарточке, где они сидят на широкой морщинистой спине. На стол приземлилась божья коровка, и я с улыбкой дал ей переползти на палец. До чего же светло и радостно сегодня на душе! А чего это Афанасий на меня смотрит и тоже лыбится? Решено!

— Константин Николаевич, а не завести ли нам в Иркутске зоопарк с обезьянами да другим неведомым в этих краях зверьем? — озадачил я генерал-губернатора.

Пока он озадаченно двигал бакенбардами, инициативу перехватила графиня Лебедева — пятидесятидвухлетняя, екатерининских форм вдова, чьи сыновья сейчас служат в столичной гвардии, а сама она является постоянной активисткой и «донором» благотворительного общества «утоли моя печали»:

— Ваше Высочество (дамам опускать «императорское» я тоже в самый первый день разрешил), это великолепнейшая идея! Моя кузина Машенька замужем за англичанином — этот джентльмен состоит в чине майора, и из-за этого бедняжка вынуждена скучать в Индийской глуши. Поиск пригодных для нашего будущего детища зверей станет для нее изрядной забавой!

— Очень жаль, что я не знал об этом раньше и упустил возможность познакомиться с нею лично, — сымитировал я уместное огорчение.

Поняв, что графиня готова взять всю суету на себя, губернатор с легкой душой подмахнул:

— Места у нас много, вон какой простор! — обвел руками окружающее пространство.

Жест метафоричен — нас окружают леса, холмы побольше, а на том берегу Ангары видны скалы. Завтра на Ангаре будет весело — узнав, что уезжать из Иркутска я не тороплюсь, губернские штатские и воинские ветви власти решили перенести строительство понтонного моста со следующего года на этот — чтобы цесаревич успел перерезать ленточку и проехать по нему первым. Я не против — необходимость моста очевидна, потому что в него упирается развитие второй половины Иркутска, а мне нравится «открывать» и «закладывать» — развитие Родины ощущается буквально руками.

Воспользовавшись моментом, князь Барятинский рассказал байку о том, как обезьяна на Цейлоне похитила у него кисет, а потом долго чихала. Пока мы смеялись, прибыл Остап, представив одетого в приличную косоворотку, второвского производства мануфактурные штаны, лапти с онучами и серую кепку, канонично кудрявого русоволосого мужика с опрятно подстриженной бородой:

— Михаил, Викторов сын.

Я бы пригласил такого крепкого середняка за стол, но такого уважаемые господа, все сплошь добропорядочные христиане, могут и не понять. Мужик отвесил поясной поклон.

— Здравствуй, Михаил Викторович, — поприветствовал я его. — Выпей с нами в честь праздника.

Опытный официант поднес гостю рюмку и закусить.

— Спасибо, Ваше Императорское Высочество, — поклонился он снова. — Да нельзя мне пить, — выпрямился, посмотрел на меня виноватыми глазами и в поисках поддержки покосился на Афанасия. — Зарок давал.

Экий конфуз.

— Зарок дал — надо держать, — проявил я понимание. — Квасу выпей.

Официант словно из воздуха достал запотевший бокал.

— Спасибо, Ваше Императорское Высочество, — в третий раз поклонился Михаил и залпом выпил квас.

— Дочка у тебя молодец, с характером, — снял я с головы венок.

— Гоголем теперь по улицам ходить будет, — улыбнулся комплименту мужик.

— Жениха получше выбирай, — выдал я ценный совет. — А чтобы сподручнее было, будет и от меня приданое, — покачал пальцем, и лакей Карл протянул мужику конверт.

Пять штук приготовил, по сто рублей содержат.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество, — принял подарок Михаил и поклонился в четвертый раз.

Когда Остап увел гостя, епископ не без иронии в голосе заметил:

— У Мишки с Наською опосля Клавки, — кивнул на венок. — Долго деток не было, вот и дал он зарок, от хмельного отказываться. Крепок верою — зарок эвон как держит, — приосанился. — Да только Клавка-то замужем давно.

Дамы и господа грохнули через осторожную секунду после меня.

— Ничего, — добродушно улыбнулся Афанасий. — У него еще меньшая есть — тоже под венец скоро, — указал на поляну.

В середину хоровода внесли наряженный в косынку, рубаху и юбку ствол березы, под подол шмыгнула девочка лет десяти, и хоровод пустился в пляс вместе с «ожившей» березкой.

Хороший сегодня день.

Глава 14

Всплеск насилия, уже прозванный журналистами «опиумным бунтом», окутал все крупные города России. В Петербурге, как самом населенном и богатом — что почти всегда приводит к засилью деструктивных идей — даже пришлось немного пострелять на поражение. Западные газеты злорадно рассказывали о «захлестнувшей Россию опиумной эпидемии». На себя посмотрите, мать вашу! Нихрена в этом мире не меняется — соринка в русском глазу оправдывает десять тысяч бревен в западном.

Империя привычно ничего с проблемой не делает. Да и что с ней сделаешь? Первое время наркоманы будут лютовать, потом нечистые на руку аптеки осознают перспективы, прикормленные таможенники станут закрывать глаза на некоторые ящики, а потребители научатся «не палиться» — получится почти нормальная жизнь с нюансами. Как бороться? Даже расстрелы не всегда помогают — мы же не Филиппины, у нас три четверти территории сухопутная граница. А поручу-ка я это дело Синоду! Пусть церковные «оперативники» совершают контрольные закупки, открывают специальные монастыри для реабилитации и проводят с населением разъяснительную работу. Решено — отправлю Александру письмо с такой инициативой, он сейчас тоже поди репу чешет и думает, как бороться с ранее неведомой напастью.

В дополнение к телеграмме пришлось ответить на привычную кипу писем от родни. Польза от этого есть — я потихоньку знакомлюсь с Романовыми, и пока впечатления вполне положительные — они меня обильно хвалят, а девичья часть очень переживает за мою внезапно проснувшуюся большую любовь.

Разобравшись с русскоязычной почтой, я пригласил Оболенского, и мы засели за письмо Маргарите Прусской.

— «…постараюсь посетить вашу прекрасную страну при первой же возможности».

— Суховато, — оценил князь.

— Продиктовано тоном ее письма, — развел я руками. — Предполагаю вмешательство сверху — либо Его отцовское Величество, либо Вилли. Признание было принято в качестве дипломатического сигнала, и Маргарита от этого на меня несколько обижена. Нужно сбавить напор и подождать, пока время и собачка сделают свое дело.

— Разумно, — принял он аргумент.

Следующие два часа ушло на изучение немецкого. Мозг — он же немножко мышца, и, если его тренировать, будет работать хорошо. Голова у Георгия тренированная, а я не ленился в прошлой жизни, поэтому пользоваться предоставленными мощностями умею — это дает хороший прогресс. К прибытию в Германию — а это минимум через полгода, я уже смогу почти свободно общаться с будущей супругой.

Уроки были прерваны обедом, после которого мы оставили Иркутск на два дня — гастролировали по окружающим деревням, населенным в основном казаками. Согласно указу Николая I — и спасибо Андреичу за то, что рассказал мне об этом — русский цесаревич является почетным атаманом всех казачьих войск, а значит с казаками мне дружить долго и плотно. На Дальнем Востоке получилось очень удачно, и этого задела мне хватит надолго — достаточно оделять таких универсальных юнитов регулярным вниманием да обучать петь песню «Конь» группы Любэ — мой прошлый отец много эту группу слушал, и теперь я за это ему благодарен.

В Манчжурию отсюда успели уйти многие — снимались с места целыми сёлами. Оставшиеся переделили оставшуюся землю, так что хорошего настроения было хоть отбавляй: засеянными полями, как бы парадоксально для почти крестьян не звучало, переселенцы решили пренебречь. Копытный скот старались уводить с собой, а вот хрюшек продали соседям с хорошей скидкой — удивительной величины «подъемные» легко компенсируют потери. Прикольный эффект получается — делаешь полезное в одном месте, а хорошо от этого становится в нескольких.

Во время непременных на таких встречах маневров казаки из Конвоя хвастались «Японской конной забавой», с легкой душою стреляя по прицепленному к лошади мешку из револьвера. Мне это ОЧЕНЬ не нравится, потому что мы потеряли так пару лошадей — возмещать стрелкам пришлось из своих — и сломали несколько костей. Мужики, однако, слезно просили не запрещать такое веселье, и я пообещал — до первого человеческого трупа. Пока обошлось.

Портфель моих японских акций за эти дни почти удвоил свою цену. Для меня это статистическая погрешность, но механизм понятен — как только подвернется возможность самолично создать «инсайд», сразу же воспользуюсь.

Последние два дня в Иркутске получились продуктивными: я разрезал ленточку понтонного моста, проехался по нему первым и пообещал, что когда-нибудь понтоны заменит нормальная, железобетонная конструкция. Медицина тоже не осталась без внимания — выздоровление Андрея и гнойных больных из местных больниц в целом закончилось, и в газета появились соответствующие статьи. Производство «сибирия», равно как и масок, до моего отъезда наладить успели — масок пошили двадцать тысяч — я на такой объем и не рассчитывал — а остальное будет поступать в западные губернии по мере готовности. Целебного порошка со мною и всей шестеркой докторов поедет четыре килограмма, а остальное, опять же, будет поступать по мере готовности.

Титул князя для Второва обошелся мне дорого — Александр подмахнул, но с условием, что это первый и последний раз. В коллежские асессоры мне «возвышать» можно, но редко и за исключительные заслуги. Что ж, на такую жертву я пойти готов. «Кейс» с Александром Федоровичем, тем не менее, под «исключительные заслуги» подходит — прямо об этом в газетах не писалось, но у читателей все равно сложилось впечатление, будто это именно он, еще до моего прибытия, начал суетиться с масками и давать денег на работу над стрептоцидом. Буду лепить из Александра Федоровича образцово-показательный пример социально ответственного, гуманного и патриотичного купца — мне это понадобится для опосредованного давления на особо жадных его коллег. Будут завидовать, будут стараться ставить палки в колеса, но на то оно и княжеский титул — князю, пусть и не природному, мешать хочется уже не так сильно, как обычному, пусть и очень богатому, купцу. Александр это понял, но больше так делать нельзя — родовитые и бесполезные обижаются. Так же впредь мне надлежит поменьше трубить через СМИ, потому что царь может уже объявленную инициативу «зарубить» в чисто воспитательных целях — чтобы я не зарывался. Принял, учел, зарубил на носу.

Иркутск провожал меня толпами на улицах, которым совсем не мешал теплый летний дождик. Народ, даже наделенный высокими чинами, не стеснялся плакать — для многих из них проведенные неподалеку от цесаревича дни станут самыми яркими в жизни, и лично мне это приятно. Не прощаемся, господа — жизнь длинная, а мир лишь кажется таким большим — на самом деле он уготовил каждому из нас череду встреч и расставаний, часть которых можно с легкой душой приравнять к проведению и внести в собственную личность созидательные изменения.

Аккуратно закрепив церемонию прощания при помощи фотографий и трогательной главы в «летописи», мы со спутниками погрузились на пароход, и, жизнерадостно пуская дымы в темное от тучек небо, отправились дальше, не забывая махать руками оккупировавшим берега людям.

* * *

Письма — это такая штука, которую приходится ждать. Порой — неделями. Однако общаться всем хочется, а потому с какого-то момента возникает забавный эффект: письма приходят и уходят ежедневно, и из-за этого мне приходится держать специальную тетрадку с таблицей: каждое письмо порождает новую строку — дата, адресат, основные тезисы. Избалованному перманентным доступом к сети мне первое время это казалось жутко неудобным и раздражало, а теперь ничего — привык, и даже научился испытывать от эпистолярного жанра удовольствие.

По моим прогнозам, непрерывная «цепочка» с Маргаритой Прусской установится где-то в районе Урала, а пока до меня добралось ее письмо с реакцией на собачку — девушка, как и ожидалось, очень довольна, и даже приложила фотографию, где она держит пекинеса на ручках. Будущая жена выглядит гораздо лучше, чем на имевшихся у меня фотографиях — немцы заморочились со светом, ракурсом и догадались поменять прическу. Моя инициативность явно встретила понимание как минимум у части германского Двора, и это очень хорошо. Увы, это даже не треть дела — 99% проблемы составляет упертость Высочайших родителей. Ничего, сестренки-княжны уже начали потихоньку точить камень — таких союзниц недооценивать не стоит!

Написав ответ, я выбрал собственную карточку — из Иркутского Краеведческого музея (первого за Уралом, кстати), с бивнем мамонта в руках и широкой улыбкой. Сразу и удаль мужская — бивень визуально огромен, и интеллект — подписано, что музей — и красота. Музей, к сожалению, от пожара тоже пострадал, и много ценнейших для родной истории экспонатов мы утратили навсегда. Большое, кирпичное здание под него строить начали и без меня. Оставленный мною автограф поместили под стекло, поклявшись беречь любой ценой — для далекого Иркутска это вполне себе экспонат, который на долгой дистанции обретет историческую ценность. Рядом поместят образец маски и горсточку стрептоцида. Удостоился высокой чести и «первый исцеленный» — Андрей, на фотографии со мной, где он уже окреп и улыбается.

Вложив фото в конверт, оставил на горячем воске оттиск собственной печати и отправил в общий пакет, который Остап унесет на почту по прибытии в уездный город Канск.

Речной пароход этих лет — это тебе не броненосец, а компактное, безбожно тарахтящее и трясущееся деревянное устройство. Первую ночь я страдал, днем, в наземный переход, получилось подремать в карете, но дальше снова были пароход и страдание. Организм, впрочем, приспосабливается, и я отчасти сожалею, что сегодняшнюю ночь проведу в комфорте губернаторского дома.

Выбравшись на палубу, я помахал рукой жителям одной из местных деревень — пришли на цесаревича посмотреть, радуются. Понимаю Николая, царствие ему небесное — поездил по колониям, посмотрел на скудную жизнь тамошних народов, а потом — позднею весною — вернулся на Родину. Тепло, везде зелень, всюду нарядный и радостный народ. Ну как после такого «турне» будут восприниматься тревожные новости? Очевидно — как враки, преувеличение и проделки заграничных врагов. Это подкрепляется свитой придворных лизоблюдов, для которых лейтмотивом жизни является нежелание расстраивать Высочайшего начальника любой ценой. Информационный пузырь — вот как это в мои времена называлось. В эти времена проще — «царь хороший, бояре плохие». Позитивные моменты в отчетах усиливаются, проблемы замалчиваются или маскируются примитивными манипуляциями — например, страшное слово «голод» меняют на «недород». А если «недо-», значит что-то все-таки собрано. Здесь подтягиваем столетиями пестуемые мифы о пронырливости, прижимистости и стремлении прибедняться русских крестьян, и получается изрядная картина: «да нормально все, Твое Величество, просто ноют, а так-то могут перетерпеть „недород“».

Понимание не приравнивается к одобрению — это я такой умный, а изначальный Георгий вместе с Николаем в такой атмосфере выросли. Следовательно — считали такое положение дел даже не нормальным, а единственно правильным. Мне нужны альтернативные цепочки получения информации с мест, причем так, чтобы два-три источника работали автономно, и, желательно, между собою конкурировали — тогда договориться насчет одинакового вранья им будет сложнее. Прав был Сталин — кадры действительно решают все!

Через часик моего стояния на палубе — рука немного устала махать, потому что чем ближе к городу, тем больше деревень попадалось — мы причалили к пристани уездного города Канска. Вид панорамы вызвал смешенные чувства — с одной стороны, в глаза бросился чудовищный дефицит каменных построек: кроме храмов и Триумфальной арки, выстроенной в честь прибытия цесаревича — и так в каждом городе на пути следования, в Иркутске тоже была — каменными стенами могли похвастаться только храмы и пара казенных зданий ближе к центру города.

Пожар — это страшное бедствие, и попасть под него и врагу не пожелаешь, но, если окутаться броней из цинизма, Иркутску он некоторым образом помог — появились каменные здания, планировка изменилась в сторону нормальных, прямых и широких улиц, а здесь, в Канске, которому под стихию попасть не довелось — и слава богу! — дома лепили хрен пойми как сотнями лет, и улицы от этого имели специфическую форму.

Деревянная, исконно-русская архитектура, тем не менее, заставляла испытывать умиление и какую-то ничем не объяснимую правильность такого способа жизни. Вот он — настоящий сибирский город как он есть! Века назад казаки поставили здесь острог. Постепенно кочевые народы были побеждены и отброшены от острога подальше — это позволило мирным русским людям селиться в окрестностях. Двести лет без генерального плана развития города — и получаем уездный город Канск во всем его деревянно-хаотичном великолепии!

Пока я подвергался церемонии встречи — уже спинным мозгом, на голом автоматизме, ибо привык — Остап унес на почту почтовый пакет. Когда мероприятие из публичного перешло в более конструктивный формат — в обед с городскими шишками — я поговорил с местными, и понял, что здесь мне в общем-то делать нечего.

Камерность и лубочность Канска объясняются просто: у города физически нет причин бурно развиваться. Перевалочный пункт на Сибирском тракте и штаб местной торгово-промышленной жизни, и этого вполне достаточно. В округе моют золото, немножко разрабатывают уголь, в самом Канске имеются кожевенный, мыловаренный да пара салотоплельных заводов — этим индустриальные мощности и ограничиваются. Этим же объясняется маленькое население — если в городе нет работы, зачем в нем жить? Подавляющее большинство жителей губернии селится по деревням — даже если климат подгадит, богатые флорой и фауной леса да реки не дадут умереть с голоду. От «не помереть с голоду» до «сытой жизни» огромная пропасть, и иллюзий насчет благосостояния сибиряков я не питаю. В центральных губерниях, тем не менее, дела обстоят хуже — плотность населения большая, земли, пусть и «доброй-угожей» — а какая «доброта», если агротехника в зачаточном состоянии? — не хватает, а живность из природы изымалась поколениями. Морально готовлюсь ко всему, но надеюсь на лучшее — пока такой подход преподносил только приятные сюрпризы.

Заготовленную карту месторождений местным отдавать я не стал — не те капиталы, не тот человеческий ресурс. Жил Канск без меня со времен завоевания Сибири, и дальше проживет. Здесь даже мост пока не нужен — противоположный берег реки Кан целиком отдан буйству природы, Канску для полноценной жизни достаточно одного. Мои изменения в регламент визита ограничились двумя вещами: основанием благотворительного общества (для этого пришлось «замирить» два имеющихся мелких, объединив их в одно нормальное) с непременным щедрым взносом, и лечением нашедшихся в городских больницах гнойных больных силами моих докторов. Они же научили местных врачей пользоваться стрептоцидом, и часть из обученных свалили в длинные круизы по деревням и селам — там тоже требующие внимания больные есть.

Пообщавшись с кем положено, я совершил двухдневный рейд по окрестным казакам — здесь тоже нашлись вызванные переездами в Манчжурию «пустоты». А еще у меня появился повод крепко подумать о почти мистической скорости распространения слухов и «фольклора» — местные петь «Коня» научились еще до моего прибытия.

На этом «канская» программа закончилась, и я на том же пароходе отправился дальше, вглубь Енисейской губернии, в губернский город Красноярск.

Глава 15

Наполненный делами и заботами день заканчивался, и добропорядочные немецкие граждане спешили покинуть заводы, лавки и присутственные места, чтобы провести вечер в кругу семьи или хотя бы в уюте пивнушки. Не были исключением и обитатели Королевского дворца, собравшиеся в небольшой, используемой для ужинов в узком кругу, столовой.

Всего четыре персоны — служившие еще Вильгельму I слуги такого и вспомнить-то не могли: обычно компанию Высочайшей семье составляют видные государственные деятели, аристократическая верхушка, важные дипломаты и прочие уважаемые люди, но последние недели Вильгельм II и его жена, Августа Виктория, предпочитали делить стол исключительно с младшей сестрой Императора — Маргаритой, на которую раньше почти не обращали внимания.

Отсутствие матери Вильгельма, вдовствующей императрицы Виктории Саксен-Кобург-Готской объяснялась просто — так уж сложилось, что Вильгельм II больше всего на свете ненавидел англичан, и это, к сожалению и для Виктории, и для Вильгельма, распространялось и на семью.

Сколько скандалов повидали эти стены! Сколько раз Вильгельм II, потрясая поврежденной во время тяжелого появления на свет, сухой, неразвитой рукой, упрекал мать в том, что она — англичанка! — не смогла родить нормально. Сколько раз он предавался паранойе, обвиняя мать и отца в том, что к родам не были допущены немецкие врачи — уж они бы точно смогли достать своего будущего Императора на свет как полагается, а не превратили в калеку, как это сделали врачи-англичане! Как много копий было сломано во время ругани с отцом-императором, который, сам являясь членом Масонской ложи, зачем-то прислушивался к этому невыносимому старику и очевидной английской марионетке Бисмарку! Нет уж, Вильгельм II точно знал, откуда исходит угроза процветанию Великой Германии — с проклятого острова, который запустил свои жадные щупальца во все дворцы Великих держав и цепким спрутом опутал мир за их пределами.

Маргарита такого отношения к Англии в целом и матери в частности не разделяла. Ей нравился старик Бисмарк — еще совсем маленькой ее порою допускали в отцовский кабинет, и она сидела на коленях Вильгельма I во время длинных разговоров с канцлером. Как бы тяжело ей не давались эти кажущиеся совершенно ужасными мысли, многих решений собственного, ставшего после коронации таким шумным и несносным, брата она не понимала и считала вредными. Германия долгое время жила почти в мире, и проводимая Бисмарком политика позволила ей спокойно развиваться и освободить ряд населенных немцами территорий. Чего ждать еще? Зачем братец строит огромный флот и крепит армию? Неужели он не понимает, что это приведет к совершенно ужасной войне? Свои мысли, впрочем, Маргарита мудро держала при себе — в силу вздорного характера братец не любил, когда кто-то пытался учить его управлять Германией. Последние месяцы молчание давалось Маргарите гораздо легче, чем раньше — совсем скоро она станет Русской Императрицей, и лично у нее никаких сомнений в этом не было.

Император Германии не любил прилюдно показывать свою изуродованную англичанами руку, но в близком кругу не упускал возможности продемонстрировать, что владеет ею не хуже руки здоровой, поэтому, пусть это и стоило ему немалых усилий, подцепил вилкой кусочек мяса и отправил его в рот. Прожевав, он в который раз принялся вспоминать свои поездки в Россию, последняя из которых состоялась меньше года назад — в августе 1890 года.

— Этот мопс совершенно невыносим! — нелестно отозвался о личности актуального русского Царя Вильгельм. — Все, что его интересует — это проклятая рыбалка! Он совершенно не интересуется внешней политикой, отдав ее в лапы этого чванливого англичанина Гирса!

— Просто ужасно, — машинально поддакнула Августа Виктория.

— А мой кузен Никки, мир его праху, — продолжил Вильгельм. — Пусть и был душевным парнем и отменным добряком, трону не подходил совершенно!

Как человек, Николай Вильгельму очень нравился — их роднило гвардейское прошлое, а пара веселых совместных попоек это родство только укрепили. Но полное пренебрежение русского цесаревича к государственным делам не осталось незамеченным для Вилли.

— Ужасная трагедия, — не менее машинально, чем в прошлый раз, поддержала разговор Августа, который что Николай, что Александр были до одного места.

А вот бывшая любовница Вильгельма, Эмили Клопп, волновала ее все время — эта старая курица воспользовалась шансом охмурить молодого и неопытного тогда Вилли, получила от него не очень достойные облика будущего Императора записки, и имеет наглость шантажировать ими Двор, что выливается в траты — с ними смириться Августа могла — и постоянное нервное напряжение — оно Августе не нравилось намного сильнее.

— Признаться, Георгий тоже не произвел на меня никакого впечатления, — продолжил Вилли. — Впрочем, мы не были знакомы близко.

Какой смысл общаться с «запасным» цесаревичем?

— Очень жаль, — вздохнула Маргарита.

— Жаль, — чуть ли не впервые на ее памяти согласился с ней Вильгельм. — Провернуть такую комбинацию… — ухмыльнулся. — Вот с кем мне нужно как следует поговорить об англичанах — он явно не хуже меня знает, что их могуществу нужно положить конец.

«Не хуже, ага!» — мелькнула в голове Маргариты саркастичная, недостойная, но такая приятная мысль. Пока оседлавший любимого конька Вильгельм продолжал рассуждать о коварстве англичан, принцесса незаметно покосилась на Августу. Покосилась с превосходством — будущий жених Маргариты по сравнению с братцем казался принцессе чуть ли не идеалом. И уж он-то точно не позволит какой-то хитрой старухе себя шантажировать! Он — настоящий Император, а не закомплексованный сухорукий вспыльчивый кретин.

Испугавшись собственных мыслей — Вилли же ее брат, и она, как добропорядочная сестра, никогда не должна так о нем думать — Маргарита с трудом дождалась окончания ужина и отправилась в свои покои, отменив несколько ничего не значащих встреч с придворными лизоблюдами и велев фрейлине пригласить графиню фон Келлер, в девичестве — Никитину, душевнейшую пожилую даму, которая с великой радостью согласилась обучать Маргариту русскому языку и временно перебралась жить во дворец.

Прогнав служанок, принцесса закрыла дубовые двери и подошла к украшенной балдахином кровати. Целью была не она, а изящная корзинка с бархатной подушкой, на которой спала Жосефина — Вилли изрядно повеселило ее желание дать бело-золотистой любимице французское имя, но Маргарита выбрала его без задней мысли — просто назвать эту утонченную, восхитительно-пушистую леди иначе ей показалось неправильным.

Взяв собачку на руки, принцесса улыбнулась лизнувшему ее руку языку и с питомицей подошла к правой стене — здесь после получения такого неожиданного, вызвавшего переполох во всем мире, письма от Георгия и газет с его признанием, появилась большая карта Европы.

Вильгельм может сколько угодно воинственно топорщить усы, но воевать вот с этой огромной, подмявшей под себя почти весь материк, державой — кто вообще в здравом уме хочет такого? Да, Россия не раз терпела поражения, главным из которых была Крымская война, но тогда потребовались усилия всей Европы, и даже при таком раскладе мирный договор заключили очень щадящий для проигравшей стороны. Старик Бисмарк много рассуждал о России, и Маргарита хорошо запомнила его фразу о том, как неосмотрительно тыкать палкой русского медведя. А именно этим, пусть и имея на то все основания, занимается Вилли. Перехватив собачку левой рукой, правой Маргарита по очереди коснулась восточных и западных границ Германии. Между двух огней! Если братец продолжит гнуть свою линию, это приведет к войне на два фронта. Да, немецкая армия крепка, флот скоро сможет посоперничать с английским, но какую цену заплатит ее страна в этой войне? Уцелеет ли она вообще?

Вздохнув, Маргарита унесла собачку в гостиную. Усадив питомицу на диван, принцесса подошла к письменному столу, заваленному газетами, фотографиями и книгами о русской истории. Война — это страшно, но, если Георгий вознамерился жениться на ней, значит войны с Германией он не хочет — императрица-немка во время войны будет очень плохо смотреться, и такой удивительный дипломат как Жоржи точно это учел. Не мог не учесть. Кто мог предположить, что доселе незаметный и далекий от государственных дел юноша вдруг откроет в себе множество талантов?

Положив руку на живот, Маргарита поежилась — пример брата заставлял ее бояться сложных родов и проблем с наследником. Умереть родами, если малыш останется жив и здоров, она была готова — в конце концов, главной задачей Императрицы является продолжение династии, и концепцию «долга» младшая принцесса понимала хорошо. Но если она родит урода? Если она вообще не сможет родить, как ее старшая сестра Виктория? Очень, очень, очень страшно!

Глубоко вдохнув, принцесса взяла себя в руки и рассеянно скользнула взглядом по столу. Глаза зацепились за передовицу сегодняшней, еще нечитанной газеты — на ней ее Жоржи обнимал за плечи вылеченного новым русским лекарством мальчика. Внимательно прочитав статью, Маргарита порадовалась за всех, кому новое лекарство спасет жизнь, а под конец, наткнувшись на строчку: «…радикально снижает риски при родах», испытала всепоглощающий душевный подъем: пусть дураки считают, что новое лекарство действительно зародилось в сибирских лесах! Она-то точно знает, что его открыл ее будущий муж! Неведомым образом почувствовав ее сомнения и страхи, он словно протянул руку за тысячи километров и ласково погладил ее по щеке: «Все будет хорошо, любимая!».

Чувство нежности было столь сильно, что Маргарита не выдержала, схватила собачку на руки и начала кружиться, наполняя гостиную счастливым смехом.

* * *

Наполненное уже привычной веселой чепухой письмо Великой Княжны Ксении, обладающей непоседливым характером и некоторой, продиктованной возрастом в шестнадцать лет, а потому — простительной — решительностью в суждениях, ближе к концу приоткрыло мне завесу кипящих по всей Европе женских страстей:

«Несносная, грубая, жадная, бессердечная Аликс! Представляешь, милый братец, эта особа наконец-то явила свой истинный облик, устроив скандал в Берлине! Добрая душа Марго (мои сестренки с Маргаритой Прусской переписываются еще активнее меня — до них почта доходит быстро) пригласила эту заносчивую девицу в свой дом, чтобы выразить соболезнования и попытаться утешить, но Аликс совсем не скорбит по нашему любимому Никки. Ее интересовало только его положение и трон Императрицы! Только подумай, Жоржи, насколько бессердечной нужно быть, чтобы заявить Марго, этому скромному и доброму цветку, прямо в лицо: „Это я должна была стать Императрицей!“. Дядюшка Вилли немедленно погнал эту несносную девицу прочь, но вечер был безнадежно испорчен. p.s. Лиззи сегодня испачкала мордочку в молоке и испортила батюшкины брюки — он очень неудачно проходил по коридору, а ты же знаешь, какая Лиззи любопытная и дружелюбная».

Уж не знаю, на что рассчитывала Аликс, делая подобные заявления. Письма от нее я получал — три штуки, ответы на все писал Остап под диктовку Андреича, и, полагаю, овдовевшая еще до свадьбы Аликс это поняла, потому что дальнейшую переписку прекратила. Что ж, ее положение все равно целиком держалось только на большой и светлой любви Николая, так что нервный срыв из-за большого расстройства случиться мог вполне.

Очень кстати бы сейчас пришелся публичный скандал при участии Елены Орлеанской, но я тут никак не повлияю — и чисто по-человечески жалко, и нужных людей не знаю.

Когда я убрал письмо в конверт, за окошком парохода как раз показались высыпавшие на берег подданные. Подплываем! Выбравшись на согретую летним солнышком палубу, я принялся махать людям, продолжив заниматься этим до самого прибытия.

В «будущем» Красноярске я бывал — здесь, на проспекте Красноярский Рабочий, жила мамина сестра, у которой мы гостили. Проспекта в эти времена не имеется — правый берег Енисея развит скромно по тем же причинам, что и в других сибирских городах: нет нужды, а если нет нужды, нет и мостов. Для логистики используются паромные переправы — это в теплые времена — и толстый слой льда, который покрывает Енисей в холода. Когда я доберусь до электрификации, Енисей перекроют гидроэлектростанции, и река зимой перестанет замерзать, а пока местные готовятся в скором времени начать строительство капитального, «железнодорожного» моста — через него пройдет ветка Транссиба.

Нормальной, квартальной планировкой с широкими прямыми улицами и переулками город, как бы грустно и одновременно иронично это не звучало, как и Иркутск, обязан пожару — здесь о нем ничего не напоминает, ибо случился аж в XVIII веке, уничтожив деревянный острог и большую часть домов. С тех пор Красноярск непрерывно развивался и хорошел: обрел учебные заведения, пожарные и жандармские команды, собственный городской сад — в будущем Центральный парк — библиотеку, заводы и мануфактуры, и даже целый театр!

Погода и атмосфера стояли что надо — дул прохладный, лишающий полуденное солнце убийственной силы, ветерок, в небо то и дело взмывали стайки воробьев, народ радостно шумел. Не существует на Руси города, который не был бы мне рад! Варшава, разве что, но и там будут притворяться. Сойдя на берег и проговорив положенные слова, мы коллективно помолились, и я привычно прошелся под Триумфальной аркой — здесь она раза в три больше, чем в Иркутске. В будущем на этом месте появится Речной вокзал. Слева уже сейчас видно стилизованное под египетское здание Краеведческого музея.

Погрузившись в дрожки, отправились в привычную поездку по улицам, которая окончится конечно же в храме. Исторический центр изменился до дрожи мало — львиная доля стоящих здесь зданий благополучно доживет и до моих времен, в процессе обретя новую штукатурку на фасадах и другие буквы на вывесках. Ну и названия улиц отличаются — стандартная для наших городов «троица» из улиц Мира, Маркса и Ленина в эти времена именуется улицами Воскресенской, Гостинской и Благовещенской. Еще в уважающем себя губернском городе не обойтись без улицы Большой.

— А это, Ваше Императорское Высочество, — указал на просторное деревянное здание губернатор, Леонид Константинович Теляковский. — Наш театр.

В будущем он станет «имени Пушкина» и переедет в нормальное каменное здание.

Леонид Константинович выглядел старше своих пятидесяти семи лет — большую часть лица покрывала аккуратно подстриженная, снежно-белая борода, которая, помимо возраста, придавала губернатору внешнего добродушия.

— Не показывают ли здесь крамолы да либеральных водевилей? — с хорошо спрятанным сарказмом спросил я.

Старику вопрос очень понравился — приосанившись, он разгладил усы и поведал:

— Пытались, Ваше Императорское высочество! Ссыльный у нас есть, поэтишко. Многих уважаемых людей его пьеска обидела, ибо не по делу высмеивал, зло и безвкусно.

— Я бы хотел посмотреть, — улыбнулся я ему. — Просто как на пример безвкусия, чтобы потом лучше чувствовать прелесть хороших спектаклей.

Губернатор отмазку взвесил и среагировал правильно — попытавшись сбить меня с темы:

— Для Вашего Императорского Высочества приготовили большую программу, которая, надеемся, понравится Вашему Императорскому Высочеству.

— Я не тороплюсь, Леонид Константинович, — развел я руками. — И с радостью посмотрю как программу, так и спектакль. Как он назывался?

— «В краях сибирских», — с видимой неохотой ответил он.

Глава 16

Созданный мною прецедент «возвышения» купца тронул местные торговые элиты в самое сердце, заставив при каждой удобной возможности рассказывать о том, как щедро они вкладываются в благотворительность и улучшение городской среды. Так-то хорошо, но я не знаю, что мне делать — господа же явно пытаются выяснить, сколько стоит дворянский титул. Пофигу, выпишу какому-нибудь особо старательному купцу коллежского асессора и поеду дальше — вы же на благое дело от души заносили, а не в меркантильных целях, так какие могут быть обиды?

Настрой на долгое пребывание в Красноярске позволил мне с легкой душою отодвинуть посещение театра, Городского сада и прочих интересностей на три дня. Первый и второй, как и положено, были посвящены личным приемам местных и окрестных элит — в основном несли подарки и рассказывали, какой губернатор молодец, а владелец газет и типографии, Емельян Фёдорович Кудрявцев, пригласил меня переночевать в его гостинице «Эрмитаж», трехэтажном кирпичном здании. Номера класса «элита», останавливаются в основном обеспеченные люди и высшие офицеры. Помимо номеров «люкс», имеются первоклассные кабинеты для конфиденциальных переговоров и три бильярда. Я пообещал подумать — губернатор из-за необходимости показать мне запрещенный спектакль несколько нервничает, и отъезд из его дома может навлечь на старика инфаркт.

Посмотрим «В краях сибирских» и решим, что делать дальше — если спектакль ковался по принципу «фронда — всё, художественная ценность — ничто», к губеру у меня претензий не будет: Леонид Константинович являет собой чуть ли не образец Имперского чиновника — указания центра исполняются с прилежанием и — по возможности — с опережением сроков, в таком же режиме разгребаются местные проблемы, и все хорошее, что мне о нем говорили, подкрепляется фактами. Да, берет «подарки», но покажите мне чиновника, который этого не делает!

Коррупция — это не только русская, а общемировая проблема, справиться с которой быстро попросту невозможно. Побороть целиком невозможно в принципе, но это не значит, что невозможно минимизировать ущерб. Для этого нужно перелопатить законодательство, пересмотреть тарифную сетку — чиновник маленького ранга без «подарков» тупо не выживет, здесь со времен Гоголевского Акакия Акакиевича не особо-то что-то изменилось. Вижу трогательную преемственность: Иван Грозный честно давал своим людям «кормление», а мы, получается, делаем так же, но зачем-то врём.

Помимо камерных встреч и пышных приемов под конец дня, во второй день вместили настоящий парад: мы с удовольствием посмотрели, как по улице прошлись армейские, полицейские и пожарные чины — последние катили по улицам стандартный по этим временам инвентарь из пожарных бочек. Парк «техники» немал — красноярцев устраивает нынешний вид города, поэтому пожар никому не нужен.

Третий день посвятил посещению армейских частей и казачьих станиц — «Конь» поется образцово-показательно, в исполнении «японской конной забавы» местные уже способны посоревноваться с опытными конвойными. Лучше бы что-то полезное так быстро осваивали! Пара деревень уже традиционно опустела — уехали в Манчжурию. В Центральных губерниях переселенцев еще больше — мы неоднократно встречали следующие в противоположном нам направлении пароходы и даже баржи, заполненные крестьянами и их скотом.

Люди, за некоторым исключением, переезжать не особо любят. Особенно неприятно переезжать с насиженных и обжитых мест в чистое поле. Ничего удивительного в том, что из перенаселенных и вечно полуголодных Центральных губерний народ переезжать на Восток не больно-то стремился. Но в этот исторический момент проще — в Сибирь и дальше переселяют уже не первое десятилетие. Механизмы и логистика в немалой степени отлажены, у многих по ту сторону Урала родственники и земляки, которые пишут в письмах о том, что зимой, конечно, тоскливо, но это компенсируется землицей и богатством флоры да фауны. «Ручейки» из людей не прекращаются почти никогда — то и дело крестьянам надоедает малоземелье, происки общинных старост — ух и любят они землицу перераспределять! — или тупо от неуживчивого характера, да и чего греха таить — под давлением Системы, и несколько семей формируют караван, решив попытать удачи на новом месте.

Сейчас «ручеек» превратился в полноводную реку по двум причинам: Манчжурия край теплый и благодатный, с отличной землёй и близостью к строительным лесам. А какие там пастбища! Вторая причина — доминирующая: русский крестьянин в массе своей, будь он хоть трижды «крепкий середняк», пятьсот рублей и в руках-то не держал никогда. Деньги непредставимые, деньги чудовищные! Даже с учетом вызванного денежным дождем роста Дальневосточных цен — а он не может не случиться — «подъемные» позволяют приезжать буквально в одних портках да лаптях, отстраиваться, закупать семена да скотину, и крепко вставать на ноги. На ноги, которые очень хорошо смотрятся в новеньких яловых сапогах за пять рублей. Если душа просит «побеситься с жиру», можно и гармонь прикупить — от семи до восьми рублей в среднем по рынку стоит. Кое-какие из встреченных караванов под гармошечную музыку перемещались!

Хрен бы так хорошо получилось без китайской контрибуции — казна не резиновая, у нее много жизненно важных задач, вокруг нее много желающих «отпилить» себе кусочек, и настолько жирных выплат тысячам переселенцем государство «из своих» выделить не может.

Ну а сегодня, в четвертый день моего здесь пребывания, наконец-то можно сходить заценить уровень провинциального театрального искусства. С культурой в эти времена дела обстоят двояко. С одной стороны — этнические и религиозные мероприятия вполне себе культурные. С другой — актеру нормальный человек руки не подаст. Это вполне логично — если человек всю жизнь кем-то другим притворяется, значит верить ему нельзя: профессиональный лжец. На меня вот посмотреть — сожру и не подавлюсь! — при этом великий русский балет уже гремит на всю планету. При этом наследие Чайковского и Мусоргского играют и поют по всему цивилизованному миру, не исключая Петербурга. Но это — для богачей и образованных людей. Культура должна пронизывать все сферы жизни общества, снизу доверху, и этим я тоже в свое время обязательно займусь.

Но театр — это вечером, и я отодвинул его посещение исключительно ради отсечения кривотолков: приехал цесаревич, и, вместо того чтобы делами заняться, по театрам шляется. Нехорошо! А так показал вовлеченность в государственные дела — ну и что, что толку от этих трех дней вообще никакого, ибо настоящие дела посреди торжества обсуждать невместно? Главное — вид сделать, а народ себе сам все объяснит наилучшим для меня образом.

После дежурного разгребания почты и завтрака в компании семьи губернатора — неженатых детей не осталось, все при деле и все довольны — я отправился на площадь, где собрались удачно остановившиеся переночевать в Красноярске переселенцы.

На «Эрмитаж» или хотя бы «Россию» денег у них не хватит — последняя, пусть и лишена бильярдов и рассчитана на господ среднего достатка, оснащена хай-теком: обладает электричеством, горячим водоснабжением и настоящим душем. Небогатые подданные обычно снимают угол или комнату у промышляющих этим местным — за комнату с одноразовым питанием просят около шестидесяти копеек в сутки, но словившие повышенный гуманизм из-за «возвышения» Второва домовладельцы для переселенцев делают небольшую, но приятную скидку.

Погода сегодня не очень — по хмурому небу гуляют обещающие дождь тучки, но мы успеем разойтись и не промокнуть. В качестве трибуны подойдет дрожка, откуда я выдавал цесаревичев наказ пяти десяткам одетых в опрятные и чистые, но далекие от новизны вещи, крестьянам:

— Китайцев там, куда вы держите путь, ныне не осталось — они все примут русское подданство. Это — русские люди, ну и что, что глаза у них вот такие? — изобразил.

Сам термин «расизм» еще отсутствует как таковой, вместе с пониманием его пагубности, поэтому народ радостно заржал.

— Я не стану рассказывать вам, как сажать хлеб и строить избы — вы в этом, братцы и сестрицы, понимаете побольше моего.

Не стыдно не знать, стыдно лезть с непрошенными советами туда, где сам нихрена не понимаешь.

— Но русские китайского да монгольского происхождения живут там давно. Прошу вас — не задирайте их и не воротите нос. Напротив — помогайте друг другу, учите и учитесь тому, что в вас вложено нашими мудрыми предками. Только взаимная выручка приведет вас к процветанию и безбедной жизни!

Люди похлопали, казачки охраны и местные волонтеры раздали им полезные в хозяйстве подарки — сельхозинвентарь — и я отправился на встречу с промышленниками. Уважаемые состоятельные господа уже знали, что цесаревич раздает невесть откуда взятые карты с удивительно точными описаниями «жирных» мест — Дальневосточные коллеги уже успели провести первичные экспедиции и убедились в правильности «наводки» — а потому еще до моего приезда многие соединили финансовые и человеческие капиталы в паевые общества. Немного рассказав о необходимости заботливого отношения к рабочим, я раздал запечатанные пакеты и дал команду «раскошелиться»:

— Сибирь да Дальний Восток — края малолюдные и плохо развитые. Главное, в чем нуждается эта суровая, но богатая земля — это толковые люди. Толковый человек выращивается либо долгим жизненным опытом, либо — что выгоднее для всех и эффективнее — в учебных заведениях. Здесь как на заводе — чтобы изготовить станок, нужен станок для изготовления станков. Я говорю об учителях. Ваша учительская семинария, которой руководит известный вам Иван Тимофеевич Савенков, произвела на меня большое впечатление. Предлагаю это дело расширить и укрупнить — учителей Империи нужно много, ибо народ наш в массе своей встречает XX век безграмотным. Учителя для учителей будут выписаны из европейской части страны — мои люди уже занимаются их поисками и наймом. От себя я под это дело выделяю десять тысяч рублей.

Хватит на второе здание на пятьсот учащихся, уважаемым господам придется скинуться на общагу — проект комплекса мне сочинил представленный губернатором пожилой архитектор, губернатор же позаботится о документальном оформлении и дальнейшем финансировании — уже из государственной казны.

Сам Иван Тимофеевич Савенков — настоящий бриллиант! Таких надо холить и лелеять: благодаря его гиперактивности в Красноярске появилась не только учительская семинария, но и шахматный кружок — с авторской «азбукой», которая позволяет проводить матчи через телеграф! — кружки гимнастики, зародилась и достигла немалых успехов археология и многое, многое другое. Кадр архиценный, и послезавтра я с ним поужинаю.

Далее я отправился на встречу с заводчиками — их раскрутил сброситься на еще одно реальное училище, ныне в городе одно такое существует. Пряником послужили заверения в том, что с приходом сюда железной дороги начнется бурный рост всего и вся, и лучше уважаемым господам вырастить себе лояльные кадры самим, чем втридорога платить дефицитным пришлым.

После этого настал черед досуга в известной степени приятного — посещения расположенной на Воскресенской улице — в моей реальности «проспект Мира» — женской гимназии, выпускницы которой получают гордое звание «Домашняя наставница». В будущем в этом здании разместится один из корпусов Педагогического университета. Проехавшись под начавшимся дождиком — навес дрожек спас от намокания — я надкусил преподнесенный мне каравай, и мы собрались в актовом зале — в эти времена он называется не так, но я сознательно внедряю в головы окружающих привычные мне термины — все равно к ним придем рано или поздно.

Стоя на сцене, я посмотрел на улыбающиеся девичьи мордашки, на гордые тем, что я снизошел до их заведения, лица дам-педагогинь, и решил зайти чуть дальше, чем следует, морально приготовившись отхватить от Высочайшего батюшки — как и все мои выступления, здешнее старательно законспектируют и пустят в печать журналисты. Пофигу — Александр должен понимать, что рано или поздно Империя перейдет ко мне целиком, а значит к «предвыборным» речам отнесется нормально. Ну а легкий втык я легко переживу — действий ведь пока никаких предпринимать не стану.

Расположением дам пренебрегать нельзя — даже трижды герои войны, неоднократно раненные и готовые и дальше «верою и правдою», дома нередко превращаются в закоренелых подкаблучников. Известный тезис о том, что «ночная кукушка дневную завсегда перекукует» родился не на пустом месте, и этот рычаг я тоже использую для укрепления своего положения. По всему миру сейчас бурлит и вызывает у власть имущих зубовный скрежет первая волна феминизма — «суфражистки». В отличие от волн последующих, их движение несет исключительно правильные посылы — уравнение в правах, разрешение нормально работать, наделение избирательным правом. Словом — суфражистки просто хотят, чтобы женщину наконец-то признали человеком со всеми вытекающими.

— Женщина — это почти потустороннее существо, ибо Господь наделил ее возможностью приводить в наш мир новые души, облекая их плотью, — начал я речь. — Но этим роль женщины в мире ограничивать глупо! История знает немало примеров, когда дамы совершали великие поступки и меняли географию мира. Ярким примером является Екатерина Великая, которая мудро и долго правила нашей Империей. На данный момент, кстати, она из всех Романовых (ну и что, что немка, фамилия-то наша!) занимала трон дольше всех. Надеюсь, что Его Величество и мой уважаемый отец побьет этот рекорд. Ну а ежели Господь распорядится иначе, потягаться с Екатериной попробую я.

Шутка — не такая уж и шутка на самом деле! — зашла хорошо, и милое хихиканье дам заставило расправить плечи пошире — против биологии-то не поспоришь!

— Не говоря уже о том, что за каждым отважным историческим деятелем незримо стоит его супруга или любовница. Господь ничего не делает просто так, и для человечества одинаково важны как мужчины, так и женщины. Признаюсь вам, милые дамы, откровенно — с обилием юридических препон на женском пути я решительным образом несогласен! Если дама чувствует в себе силы работать на производстве, в образовании, в сельском хозяйстве, в больницах и на научном поприще, Империя обязана откликнуться на их созидательные порывы и предоставить соответствующие условия!

Этот виток аплодисментов был значительно честнее и громче прежних.

— Почему за ту же работу условная швея получает меньшее жалование, нежели мужчина? При этом она может быть мастерицей с немалым талантом! Это — пагубное и нелепое положение дел, и по прибытии в Петербург я намерен попытаться убедить Его Величество в необходимости работы по уравниванию дам в правах с мужчинами. Я верю, что как только женщины обретут права пользоваться всеми предоставляемыми Империей возможностями, страна в своем развитии рванет вперед, к новым и чудесным свершениям!

Вперед, суфражистки, я за вас!

Далее мы с дамами провели серию вопросов и ответов — все о конкретных мерах, которые помогут «уровнять», и тут я воспользовался возможностью применить универсальную палочку-выручалочку «Хорошему царю мешают плохие бояре», многозначительно не называя имен, но толсто намекая на мужское-шовинистическое лобби при Дворе. Были вопросы и более милые — например, не соглашусь ли я оставить строчку в дневниках да тетрадках со стихами, кои девушки этих времен уже освоили. Ну конечно же да! После автограф-сессии состоялось коллективное фотографирование. Напоследок — стандартный «донат» в десять тысяч, который вылился в экспресс-оформление «георгиевской стипендии», из которой будут оплачиваться обучение и питание бедных девушек в ближайшие несколько лет, но с условием отбытия после завершения учебы дальше на Восток — к этому времени я успею хотя бы в крупных городах и селах развернуть нормальные начальные школы и выбить у папеньки закон, по которому дамы в этих школах смогут работать.

На этом приятно-полезные дела закончились и настало время ужина. Вчера я выбрал «Метрополь» — специализируется на Европейских кухнях с упором во Францию, поэтому сегодня столуемся в «Сибири». Разварная стерлядь под соусом, наваристые щи, жаренные рябчики и настоящее мороженое-пломбир оставили меня удовлетворенным, и, поблагодарив ресторатора и поваров, я отправился за пищею духовною — в театр.

Глава 17

Общество любителей драматического искусства старалось — это я заметить и оценить смог, и от часового попурри из фрагментов всеми любимых классических пьес — начиналось Островским, заканчивалось «Ревизором» — получил немалое удовольствие. Подвижник Савинков в роли Городничего смотрелся просто замечательно!

Далее состоялся антракт, во время которого я обильно хвалил труппу и подарил театру все найденные по пути книги с драматическими произведениями — в основном зарубежные и немножко Островского, потому что за русскими нужно ехать в более обжитые районы: наша классика печатается очень маленькими тиражами, и от этого стоит дорого. Что ж, Шекспира как-нибудь для себя переведут, чем еще в Красноярске заниматься?

После антракта мы принялись смотреть второе отделение, качество номеров в котором было очень нестабильным. Музыкальное сопровождение обеспечивал местный симфонический оркестр, и к нему у меня никаких претензий не нашлось — крепкий академический уровень, хоть сейчас в Большом выступление организовывай.

Первыми на сцену взошли участники церковного хора — сплошь бородатые мужики в рясах. Возраст колеблется от преклонного до студенческого. Они грянули «Вечерний звон», и я хищно уставился на солиста — такому басу место на сценах лучших оперных театров планеты! Дождавшись окончания выступления и поаплодировав, я повернулся вправо и спросил сидящего рядом со мной главу Енисейской епархии, епископу Тихону:

— Знаком ли вам солировавший отрок, батюшка?

Ну и что, что «отрок» старше меня лет на пять? Положение автоматически возводит меня в ранг умудренного годами старца.

— Знаком, — степенно кивнул епископ. — Савелий, Дмитров сын. Диаконом служит. Аки соловей поет.

— Истинно так! — покивал я. — Жалко вас такого лишать, но, ежели вы не против, я его в Петербург заберу.

— Ежели уйти захочет, значит на то воля Божия, — не был против Тихон.

Обернувшись, я велел Остапу привести «соловья» завтрашним утром в ресторан гостиницы «Эрмитаж» — последнее заведение высокой кухни, оставшееся не посещённым. На сцену тем временем поднялась одетая в шикарное платье, сверкающая в свете ламп и свечей драгоценными камнями и золотом, вдевшая в пышную, высокую седую шевелюру настоящий одуванчик — их здесь много растет — княгиня Белова.

Когда она затянула классическую арию из Чайковского, я понял, что в обществе любителей драматического искусства состоят люди, неспособные рассказать щедрому постоянному «донору», коим является Ольга Андреевна Белова, что ее вокальные данные, в отличие от фигуры, для карьеры оперной дивы не подходят настолько, что к концу выступления у меня начало дергаться веко.

Чисто из принципа удержав на лице улыбку, я назло стыдливо отводящим глаза «общественникам» вручил княгине удачно купленное по пути собрание сочинений Глинки, в ответ на что она поклялась непременно заняться в ближайшее время организацией оперных постановок.

Получайте!

Когда я вернулся в кресло, епископ Тихон не удержался от ласкового укоризненного вздоха.

— Наблюдательность и прозорливость православных епископов вызывают у меня уважение, — признался я ему.

— Черты сии каждому скромному служителю Его иметь должно, — поскромничал Тихон.

Пока задник сцены меняли с симпатичного озера с кувшинками на старательно, но не очень умело нарисованные джунгли, я обернулся и спросил Фэна Зихао, которого время от времени таскаю за собой на статусные мероприятия:

— Вам понравилось, учитель?

— Если человек долго поднимался по чужой лестнице, то ему придется сначала спуститься, прежде чем найти свою, — с привычной безмятежной улыбкой ответил китаец.

За время путешествия он отрастил усы, научился носить европейского типа костюмы — ему я их на все случаи жизни пошил — отточил умение говорить по-русски, и, кажется, был вполне доволен своим важным положением.

— Это вроде как «не лезь не в свое дело»? — заинтересовавшись, повернулся Тихон.

— Ваши трактовка оскорбительна для уважаемой певицы, но я вынужден признать ее отчасти верной, — отвесил легкий поклон Фэн Зихао.

— Покрестить бы тебя, Феня, — снисходительно заметил Тихон.

Сугубо из христианского сочувствия к душе несчастного язычника! Китаец вопросительно посмотрел на меня, и я дал епископу повод еще раз осуждающе вздохнуть, пожав плечами. Фэн Зихао при мне находится не первый месяц, и даже без высокого интеллекта смог бы заметить, что все вокруг него — христиане. В России он надолго — потенциально до самых последних своих минут. На сакральном уровне ему в целом все равно — базовые принципы в китайской его разновидности и христианстве схожи, поэтому учитель принял правильное решение:

— Я бы хотел принять вашу веру.

— Правильно, Феня, — разулыбался Тихон. — О душе думать нужно — она у тебя, язычника, в аду вечность мучиться будет. Завтра же лично таинство проведу.

— Ваше Высочество, может ли этот скромный учитель попросить вас стать моим крестным отцом? — вопросом поставил меня в тупик китаец.

Пока я собирался с мыслями, епископ почуял неладное:

— Корысть в тебе чувствую великую, Фенька. Не стану крестить, покуда душу свою не подготовишь. Испытанье тебе пройти придется — до самого Петербурга будешь по двадцать молитв ежедневно класть. Смирение да кротость они тебе обрести помогут — тогда и окрестят, я письмо о том в столицу напишу.

Потешаясь про себя, я отвернулся от потерпевшего фиаско хитрого китайца. На сцену как раз выбрались двое: укутанный в раскрашенную под тигра мешковину и нарисовавший себе «тигриное» лицо мужик средних лет и худой подросток, одетый в набедренную повязку и нательный деревянный крест, тощий черноволосый подросток лет двенадцати с деревянным кинжалом в руке.

Во Владивостоке мы с князем Ухтомским позволяли снимать копии с рукописи «Книги джунглей» всем желающим, и, судя по тому, что данный номер в программе значится как «Битва Маугли с Шерханом», часть этих списков благополучно добралась в другие части страны. Роли исполняют Иван и Александр Васильевы, по словам членов «общества» — весьма популярны по всей Енисейской губернии.

Сценка была короткой, а текст — «по мотивам», состоял из поделенного на двоих спикеров пересказа сюжета — рукопись-то мало кто читал, так что надо ввести зрителя в контекст. Иван-Шерхан при этом очень неплохо воспроизводил «тигриные» движения, благоразумно не став опускаться на четвереньки — это бы дало совершенно неуместный комический эффект. После диалога начался трехминутный, очень хорошо поставленный и отрепетированный, бой, закончившийся втыканием «ножа» в подмышку Шерхана. Оркестр все это время довольно уместно наигрывал динамично-драматичные мелодии.

Музыка смолкла, «Маугли» поклонился, и из-за кулис раздался громоподобный мужской голос:

— Так человек победил зверя.

От души поаплодировав, я обернулся к успевшему вернуться Остапу и велел пригласить семейный дуэт на то же утро — позавтракаем большой компанией.

Епископ недоволен — он же со своим дьяком придет, на правах начальника, а тут каких-то актеришек терпеть придется. Ничем не могу помочь, батюшка, прояви христианское человеколюбие. Сидящий слева губернатор завтра наконец-то от меня отлипнет: прошедшие дни он неотступно следовал за мной и изрядно надоел. В искусствах — как минимум в пении, он, как выяснилось, не разбирается, иначе не допустил бы княгиню Белову на сцену.

Далее выступили детские хоры — гимназистов, из реального училища, из ремесленного училища и из женской гимназии. Уровень крепкой школьной самодеятельности, и этого более чем достаточно — требовать от ребят невозможного глупо. Обернувшись к Остапу в третий раз, я велел ему отдать команду на вручение молодежи подарков — наборы карандашей, тетрадки, чернильницы и коробки с конфетами.

Дождавшись, пока вышедший на сцену конферансье объявит конец представления, я дал ему объявить меня полным титулом…

— Его Императорское Высочество, Государь, Наследник, Цесаревич и Великий Князь Георгий Александрович Романов.

…и вышел на сцену. Улыбнувшись почтенной публике, я выдал отточенный актерский монолог — монолог старца из неизданных по соображениям цензуры «Братьев Карамазовых» о важности любви к Богу и покаянии. Ну не Чацково с Гамлетом же мне изображать — не тот образ.

— … Любовь такое бесценное сокровище, что на нее весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи еще выкупишь. Ступай и не бойся.

Поклонившись, с минуту послушал овации и поднял руку, воззвав к тишине. Похвалив концертную программу, признался к большой и светлой любви к городу Красноярску и его жителям и под аплодисменты покинул сцену. По пути в губернаторский дом Леонид Константинович хвалил мои актерские таланты — а то я сам не знал! — и немного занервничал, когда я назвал произведение-первоисточник. Принял на свой счет в качестве сигнала — цесаревичу с цензурой не по пути. Чиновникам нервничать полезно — у них от этого честность и служебное рвение обостряются, так что пускай.

Выпив чаю с теплой ватрушкой, я отправился спать, чтобы встретить ясное утреннее солнышко бодрым и жизнерадостным. Вчерашний дождь закончился еще до темноты, и дорога успела подсохнуть, а значит планов менять не придется.

Просто так отшивать губернатора грубо — он же ко мне со всею душою, поэтому я придумал хитрый план. Пока слуги приводили меня в надлежащий вид, я спросил Андреича:

— О чем с Кирилом вчера шептался?

— Вы, Георгий Александрович, сами говорили, что деньгам просто так в банке лежать не след, — ответил орудующий бритвой старик. — Вот, в дело пустил — и свои, и этих, — обвел рукой лакеев.

Последствия пересмотра тарифной сетки — положив Остапу большое жалование, я вовремя спохватился узнать размеры довольствия остальных слуг и был вынужден поднять жалование Андреича до пяти тысяч, четырех — гардеробщика, трех с половиною — рейткнехта, и трех — лакеям. Обидно же, когда «пятнадцать лет верою и правдою», а невесть откуда взявшегося Остапа ценят больше.

Андреич после моего повышения чувствует себя ОЧЕНЬ важным человеком. Вполне заслуженно — таким он и является. Народ моего камердинера сильно уважает — у него же доступ к телу есть, что приравнивается к без пяти минут всевластию. Нажалуется мне на кого-нибудь, и прощай карьера. Для меня, однако, эта эволюция выглядит забавно: порою кажется, что задранным вверх подбородком старик начнет цепляться за притолоки.

Когда я вдел ноги в сапоги, за окном послышался шум — прибыл купец второй гильдии Ефим Герасимович Гарин с помощниками. Все на велосипедах — сегодня у нас велопрогулка! Ефим Герасимович владеет велосипедной лавкой, и с радостью согласился предоставить транспорт — это же какая реклама! Велосипед, на который я снизойду водрузить Августейший зад, после моего отъезда продадут на благотворительном аукционе.

Дождавшись Остапа с Кирилом — составят мне компанию — Встретившись в коридоре с как бы случайно оказавшимся здесь Леонидом Константиновичем, я с улыбкой кивнул на окошко:

— Доброе утро! Прекрасная погода для велопрогулки! — и, не дав губернатору шанса каким-то образом примазаться, изобразил легкую грусть. — К сожалению, народу не следует видеть губернатора верхом на велосипеде — это создаст легкомысленное впечатление и подорвет дисциплину.

— Вы совершенно правы, Ваше Высочество! — поклонился Леонид Константинович.

— Не прощаюсь с вами, — махнул я рукой и выбрался на крылечко.

Губернаторский дом окружен небольшим черемуховым садом и отделен от улицы кованным забором с пиками. Слева, на перекрестке, стоит будка с будочником — присматривает за порядком, но, по моему мнению, лучше бы его поставили там, где он нужнее — ну кому в голову придет пытаться ограбить губернатора? Во флигеле живет нормальная охрана из казаков, они же, пополам с моими, патрулируют сад. Остатки моего конвоя расселены по всему городу, большая часть — напротив, в двухэтажном бревенчатом тереме полицмейстера. Там же разместился подполковник Курпатов, который, пока я веселюсь и пытаюсь подстегнуть развитие города, проводит инспекции и беседует с кем положено.

Поздоровавшись с купцом, дождался пока через ворота на улицу выедет четверка верховых казаков — с велосипеда по террористам стрелять неудобно — и мы совершили короткую поездку через переулок и два квартала до дома княгини Беловой, который я назначил местом сбора для приглашенных на велопрогулку членов благотворительного, «драматического» и прочих обществ — по паре человек от каждого. Приглашались тайно переданными записками, что позволило не превращать прогулку в столпотворение — рано или поздно на непривычную суету на улицах обратят внимание все, но догонять никто не решится — не звали же.

Налегая на педали, я думал о том, что в мои времена велосипеды были совершеннее — дело не только в тяжелой «тяге», а в весе и подшипниках. Это «открытие» немного испортило настроение — куда не ткни, нужны улучшения. При внешней схожести и наличии многих благополучно доживших до будущего вещей, мне придется долго и упорно работать, чтобы сократить отставание не от Великих держав, но от России моих времен — эта планка гораздо выше, и, раз у предков получилось несмотря на чудовищно жестокий век и многие потери, значит должно получиться и у меня!

Изобретать велосипед буквально не придется — тут даже «скорости» переключаются! — но можно разработать новые сплавы и более энергосберегающую компоновку механизмов, так что, в каком-то смысле, «переизобрести» велосипед все же придется — не лично, подданные сами все сделают, этот рынок будет только расти!

Об особенностях рынка, судя по печальным лицам, думали и припаркованные у деревянного опрятного двухэтажного особняка княгини извозчики — личные и наемные. «Ежели все на велосипедах ездить начнут, мы ж по миру пойдем!».

Дамы и господа встретили меня во дворе — княгиня Белова, несмотря на возраст и спорную физическую форму, твердо вознамерилась прокатиться с нами, а потому, как и остальные представительницы прекрасного пола, нарядилась в костюм для верховой езды — в платьях на велосипеде дамам было бы неудобно.

Интересно, покажи я аборигенам среднестатистическую «летнюю» девушку из моего времени, как быстро ее бы принудили отправиться в монастырь на покаяние?

Поговорив с довольным таким необычным досугом народом, мы с купцом рассадили их по велосипедам — пригнавшие транспорт подручные отправились домой пешком под тоскливым взглядом извозчиков — и первый в истории Красноярска велопробег начался. Ехали мы медленно, чтобы иметь возможность беседовать и из сочувствия к тем, кто на велосипеде ездит плохо — таковых оказалось большинство, но падений в дорожную пыль удалось избежать. Обочины центральных улицы Красноярска были оснащены дощатыми тротуарами, и до гостиницы «Эрмитаж» мы добрались с комфортом, распугивая городских котов, голубей и воробьев с воронами. Одобрительно покачав усами на столбы с электрическими проводами — когда я проезжал здесь в первый день, их не было, значит хозяин гостиницы слышал, как я рассуждаю о важности электрификации и хвалю за нее хозяина «России». Тоже захотел!

Занимающий половину первого этажа ресторан мною был целиком арендован для этого завтрака. Места за моим столом удостоились купец Гарин, хозяин гостиницы и приглашенные диакон с епископом — последний не упустил случая укоризненно повздыхать на мои слова о том, как весело кататься на велосипеде — и семейный актерский дуэт.

Им я рассказал о дальнейших планах — поедут в Петербург с рекомендательными письмами от меня, диакон — у него жена и двое детишек — будет учиться петь оперу, его дети поступят куда решат родители, а актеры — у них никого из родичей нет — будут отправлены улучшать навыки за мой счет, чтобы в будущем влиться в коллектив Театра Юного Зрителя — я такой по возвращении обязательно открою.

Покатавшись после завтрака еще пару часов, я попрощался с честной компанией и поехал париться в бане с Гласным городской думы. Прямо из парилки можно окунаться в речку Качу — она в эти времена вполне чистая, а посему я с радостью подверг себя этой процедуре.

Хорошо пропаренное и охлажденное тело дарило разуму мир и покой, и, насладившись поздним обедом в компании начавшего терять самоконтроль губернатора — на спектакль идет как на казнь — я отправился в театр, смотреть запрещенную пьесу «В краях сибирских», о существовании которой я в прошлой жизни и не догадывался, а посему не знал, чего ждать.

Справки я через князей и Кирила навел — для местных премьера пьесы была настоящим праздником. Шутка ли — в первом сибирском театре ставят первую сибирскую пьесу! Понравилась она тогда почти всем — и прессе, и первым зрителям. Не в восторге были местные шишки, узнавшие в персонажах себя и нажаловавшиеся губернатору. Леонид Константинович посмотрел спектакль и запретил его.

Усевшись в первом ряду, я старательно отогнал цеховую солидарность — жалко Федора Федоровича Филимонова, автора пьесы, которого я усадил по левую руку от себя, и жалко актеров — они же впервые в жизни играли СВОЕ, а не классику. Судить нужно объективно.

Через полчаса решение было принято — ничего особенного в пьесе не было, но хорошо чувствовалась вложенные в нее как автором, так и актерами, любовь, старания, искренность и навыки. Кое-кого из персонажей я узнал и хоть сейчас мог показать пальцем — вон Гласный думы сидит, мрачнее тучи, несмотря на банные процедуры в моей компании. Вон купец Ухманов — большой любитель карточных игр и пьяница с большим вопреки этому состоянием.

Финальный диалог закончился, и выложившиеся как в последний раз — и он действительно мог бы стать последним! — актеры, стараясь скрыть напряжение на лицах, поклонились. Зал не спешил аплодировать — все ждали меня. Уже второй Августейший хлопок утонул в охватившем зал шуме, а губернатор начал потеть.

Актеры поклонились снова и покинули сцену. Воспользовавшись удачным моментом, ее занял я. Зрители без подсказок замолкли.

— Пьеса хороша, и я вынужден просить вас, Леонид Константинович, снять запрет. Крамолы здесь нет — если у нас можно показывать Гоголя да Грибоедова, значит и «В краях сибирских» сцены вполне достойна.

Аплодисменты разразились снова — эти я прервал поднятой рукой, улыбнулся, приосанился и продекламировал монолог Чацкого «А судьи кто?».

Леонид Константинович удар держал плохо — сняв фуражку, он раз за разом промокал платком лысину и лицо. Дочитав монолог, я поклонился — на правах актера могу себе позволить! — и не глядя на него отправился ночевать в гостиницу, по пути велев Остапу организовать переезд из губернаторского дома.

Посмотрим, к чему это приведет!

Глава 18

Первые плоды поданного мною сигнала о скорой опале Леонида Константиновича Теляковского явили себя еще до отбоя — я как раз диктовал Остапу плановое письмо Маргарите, в котором описывал прелести губернского города Красноярска. Будущая русская Императрица должна любить свою страну, и я собираюсь научить ее делать это правильно. Да, грязюка, но посмотри на храмы и провода электропередач! Все это, между прочим, за семь тысяч километров от твоего Берлина, в котором, конечно же, тоже не все объекты электрифицированы. Помимо фотографий храмов, столбов да симпатичных зданий, приложу по этим временам почти неприличную — сделали сегодня, на ней я выныриваю из Качи, демонстрируя прекрасно сложенный, подтянутый торс, спрятав остальное под водой. Чисто русский Аполлон!

Апартаменты класса «люкс» состояли из гостиной — с роялем! — двух спален: одна для слуг, вторая для меня, двух уборных — то же разделение, столовой и кабинета. В дверь последнего аккуратно постучали, и, получив разрешение, казак вошел и поведал:

— Ребенок пришел, с запискою неподписанной. Говорит — незнакомый господин в плаще и шляпе передать просили.

— Мальчик ушел? — спросил я.

— Никак нет, Ваше Высочество. Ежели будет на то ваша воля, мы «господина» живо найдем!

Это просто — нужно немного надавить на маленького посыльного, Красноярск же город маленький, значит «незнакомость» господина несколько преувеличена. Далее нужно будет надавить на господина, и, если он — не последнее звено в цепочке, повторять процедуру до победного.

— Давай записку, мальчика напоить чаем с пряниками, — велел я. — Искать пока никого не нужно.

— Слушаюсь, Ваше Высочество, — поклонился казак, отдал мне записку и ушел.

— Жалобы пошли, — догадался Остап.

— Робкие и анонимные, проверяют меня на честность, — кивнул я, сел на диван и развернул сложенный в четыре раза листочек.

«Ваше Императорское Высочество, прежде всего я бы хотел извиниться за то, что сие послание вы получите в позднее время и в обход установленного порядка. Молю Господа о том, чтобы ваши конвойные передали его вам. Дело, однако, не терпит отлагательств. Записка написана моею рукою, но за мною стоят многие пострадавшие от произвола Его Высокопревосходительства губернатора. Эти достойнейшие господа являют собою несомненных патриотов, всей душою радеющих за процветание нашей великой Империи и здоровье Его Императорского Величества. В их числе и ваш покорный слуга, чьему перу принадлежат эти строки…»

Надо будет после реставрации Челобитного приказа нормальный шаблон для анонимных и именных доносов установить, а то что это за образчик эпистолярности? Донос должен быть кратким и конкретным! Так, пропускаем дальнейшие заверения в лояльности царю, его потомкам и столичным властям…

«…Список принятых губернатором „подарков“, хотя мы предпочитаем называть их „взятками“, велик. Мы позволили себе собрать все свидетельства в единый список. Ежели мы не ошиблись в вашей любви к честности и справедливости, вы сможете отыскать этот список под кустом сирени на пересечении улицы Большой с Покровским переулком — он завернут в тряпицу. Вам нужен третий куст справа от скамейки».

Шпионские игры, блин. Кликнув казака, я отдал ему серию распоряжений:

— На пересечении Большой с Покровским переулком, под третьим сереневым кустом справа от скамейки, нужно отыскать завернутые в тряпицу бумаги. Перед тем, как подбирать, потыкать палкою подлиннее.

— А ну как ловушка, — кивнул конвойный.

— Верно, — одобрил я. — Далее отправь кого-нибудь пригласить подполковника Курпатова разделить со мною завтрак. Если мальчик-посыльный чай допил, приведи его сюда. Ежели нет — дай допить и приведи потом.

— Слушаюсь, Ваше Высочество!

В душе потихоньку зарождался азарт — губернатор это крупная дичь, и охотиться на нее нужно с толком и аккуратностью. «Список» из тайника, конечно, к делу подшит будет, но им одним обойтись нельзя — мало ли кто какие кляузы анонимно строчит? Анонимам веры нет — ежели человек за свои слова головою ответить не может, такого и слушать нельзя! Это то, на что мне непременно укажут, когда я пойду по инстанциям, но я так не считаю: «кляузникам» здесь, вообще-то, еще жить, и оставшиеся после потери покровителя не у дел подельники могут начать мстить. Кроме того, веры в справедливость у местных не осталось — это же ссыльный край, и пылающий жаждой Конституции член подпольного кружка за собой вины не ощущает и не кается, окончательно убеждаясь в скотской сущности Имперской власти. Что ж, немного поменяем это положение дел. Я более чем могу понять людей, которые при разборе жалоб на Теляковского больше верят непосредственно ему, а не ссыльному голодранцу, а посему даже мне, чтобы не прослыть самодуром и либералом (и неизвестно что из этого хуже!), придется собрать доказательную базу.

Переключив внимание обратно, я закончил диктовать письмо Маргарите, после чего в дверь снова постучали, и казак завел причесанного, поблескивающего остатками влаги на чистом лице — умыли бедолагу — худого рыжего лопоухого паренька в старенькой, большой по размеру рубахе, латанных, подпоясанных веревкой портках и лаптях. В руках мальчик нервно мял тряпичную кепку — тоже велика.

— Дмитрий, Викторов сын, из мещан, — представил гостя казак.

Пацан отвесил глубокий поклон и звонко, немного дрожа голосом от непривычной для себя ситуации, поблагодарил:

— Премного благодарен за угощение, Ваше Императорское Высочество!

— Садись, Дмитрий Викторович, — указал я ему на кресло.

Будь это мое кресло, непременно нарисовался бы Андреич, который бы укоризненно поохал и после ухода гостя принялся бы тщательно очищать «испачканную» обивку.

Мальчик уселся, держа серьезное и лицо и не подумав начать качать не достающими до пола ногами — он же не в полном смысле ребенок, а просто слабенький, маленький и не все понимающий взрослый, и именно так себя вести и привык.

Опустившись в соседнее кресло, я спросил:

— Молишься с усердием?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — отозвался пацан.

Научили казаки «так точнать».

— Молодец. Откуда ты? Отец кто?

— Здешние мы, Ваше Императорское Высочество! Отец мой, Виктор Святославович, в типографии работает, наборщиком. С собою меня в типографию берет, грамоте учит. Когда батька старый станет, я за него трудиться стану.

— Нравится ли тебе в типографии? — спросил я.

— Очень! — улыбнулся Дима. — Там машины грохочут, а газета наша — «Справочный листок Енисейской губернии», пусть тиражом и не велика, да бумага и печать на ней, как Емельян Федорович, хозяин наш, говорит, «мирового класса».

Отыскав на столе свежий выпуск упомянутой газеты — тираж всего три сотни экземпляров, и для частного издания из губернского города это еще неплохо — я согласился:

— Печать добротная, правду Емельян Федорович говорит. Это он тебе велел записку принести?

Улыбка с лица пацана исчезла, он отвел глаза, что в принципе приравнивается к признанию, ибо стыдно цесаревичу врать:

— Не знаю я того господина, Ваше Императорское Высочество! Темно было, а он — в шляпе. Копейку мне заплатил.

Эх, провинция — даже «цепочку» выстроить не смогли. Или не захотели, с расчетом на то, что я за справедливость, а не за губернатора?

— Будешь цесаревичу врать — в жабу превратишься, — серьезно заявил я.

— Ваше Императорское Высочество, не надо! — взмолился пацан, бухнувшись на колени.

— Сядь нормально, Дмитрий Викторович, — велел я. — Говори как на самом деле было — тогда прощу.

— А вы Емельяна Федоровича на каторгу не погоните? — жалобно спросил он.

— Не погоню, — пообещал я.

Я с печатником знаком — он женат чуть ли не на самой богатой даме в городе, которая до встречи с Емельяном удачно овдовела, унаследовав капиталы, благодаря которым типографию оборудовать и получилось. Толковый мужик Кудрявцев, и от знакомства с ним у меня остались только приятные впечатления.

— Емельян Федорович записку писал, — вздохнув, признался Дима.

Грустит — его же просили не говорить, а он, получается, теперь предатель.

— Цесаревичу всегда правду говорить нужно, — назидательно заметил я. — Доволен я тобою, Дмитрий Викторович. Отец у тебя молодец — сына честным человеком воспитал. Архип, проводи Дмитрия Викторовича до дома, да дай его отцу сто рублей, на обновки да учебу сына пусть тратит.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! — подскочив, поклонился мальчик.

— Ступай, — махнул я рукой.

Сколько таких «Димок» в гражданскую войну от голода да неустроенности померло или в приюты угодило? Сколько стали «сыновьями полка» и убивали таких же «Димок» по ту сторону баррикад? Не допущу, и сделаю так, чтобы все «Димки» страны хорошо питались, учились и вообще обрели тот неведомый им период жизни, который зовется «детством».

Архип увел «посыльного», а я отправил казака Семена в дом издателя с инструкцией — завтра, когда я пойду на организованную для меня «Сельскохозяйственную выставку», пусть как бы невзначай попадется на глаза, нарвавшись тем самым на приглашение на обед — губернатор на выставке будет меня сопровождать, но обедать будет отдельно, что добавит ему нервов, а окружающим — поводов пожаловаться. Поиграем в шпионов, раз местным так нравится.

Сразу видно, что о «подполье» честные граждане города Красноярска — а Емельян Федорович как раз из таких — нифига не знают: цепочка была бы на порядки длиннее, а на автора письма мы бы вышли только не совсем законными методами — например, легкими пытками промежуточных звеньев, и даже это не гарантировало бы результата: если человек за свои странные идеи готов умереть с высоко поднятой головой, он же почти шизофреник, и некоторое количество пыток способен выдержать.

«Список» прибыл спустя десяток минут после ухода мальчика. За изъятие документов из тайника казак получил десять рублей премии и внеплановый выходной на весь завтрашний день. В качестве эксперта по рыночным отношениям этих времен — а они нередко завязаны на коррупции — я пригласил Кирила, и мы с ним хорошенько просмотрели длинный список прегрешений губернатора, определив, где Леонид Константинович «берет положенное», сиречь — поступает как любой другой чиновник высокого ранга, а где — наглеет. Вот за последнее мы его и «притянем». Потерев усталые — время уже за полночь — глаза, я зевнул, поблагодарил Кирила за помощь и лег спать.

* * *

Пока я напитывался силами перед грядущим, ветренным, но теплым и солнечным днем, поедая щи (вчерашние, и оттого особенно вкусные) с краюхой теплого, только что из печи, хлеба.

Надоела рыба, а она в эти времена составляет основу не только элитной кухни, но и кухни средней, а так же, если повезет с уловом, простонародной. И как это выродилось в банки с сайрой, мутное, запаянное в вакуум филе с майонезной заливкой, а из всего великолепия в массовом сознании осталась только «осетрина»? Полагаю, в какой-то момент кухня Империи без всяких революций начнет меняться — банально ритм жизни и скученность населения изменятся, и ершей на всех перестанет хватать — но мне бы очень хотелось такое великолепие сохранить.

Напротив меня сидел подполковник Василий Николаевич Курпатов. Мою «разгрузочную» диету он поддержать не захотел, выбрав к щам кулебяку с мясом и легкомысленное кремовое пирожное на десерт.

Работать с бумагами за завтраком в эти времена не очень «вместно», но Василий Николаевич мою просьбу принял и исполнил, параллельно отправке в рот кусков кулебяки просмотрев «список прегрешений губернатора».

Когда он досмотрел последнюю страницу, я спросил:

— Что думаете, Василий Николаевич?

— Самый обыкновенный российский губернатор, — пожал он плечами. — Здесь, — положил ладонь на папку. — Содержатся правдивые сведения — мои агенты докладывали то же самое. У Леонида Константиновича могущественные покровители в столице, посему я позволю себе порекомендовать телеграфировать в Петербург, прежде чем принимать далеко идущие решения.

Причина, по которой подполковник не пришел ко мне с пачкой доказательств коррупции сам, проста — он передо мною не отчитывается, а Теляковский не сделал ничего такого, чем не промышляли бы его коллеги. Более того — коррупцию и казнокрадство «Охранка» расследовать и не должна! Это же политическая полиция, и занимается отслеживанием деятельности внесистемной оппозиции. Очень меня это печалит на самом деле, но я не идеалист, и прекрасно понимаю, как работает чиновничество. Пороть «плохих бояр», однако, для нормального восприятия народом фигуры царя, жизненно необходимо, и, раз уж Теляковский попался под руку и так неосторожно применяет цензуру там, где она не нужна, быть ему отставником.

Телеграмма в Петербург… С этим стало посложнее — если успею телеграфировать до обеда, ответ прибудет завтра, или — если Александр очень занят — послезавтра. Сложность состоит в том, что наворотить дел, которые царь подмахнет задним числом по принципу «фарш назад не провернешь», уже не получится — отмазка «дело не терпит промедления, поэтому ждать ответа неделю я не мог» не прокатит.

С другой стороны — что Александру этот Теляковский? Подумаешь, отставка Енисейского губернатора! Да, это может изменить расклад сил в группировках при Дворе, но для Императора это пустая суета — этих группировок много, они все время пытаются друг дружку подставить, выторговав чего-нибудь для себя и своих протеже, и для оживления аппарата порой менять расклады даже полезно. Решено — отправлю телеграмму с просьбой разрешить мне снять Теляковского. Подмахнет — отлично, не подмахнет… Душевно поговорю с губернатором, и он подаст в отставку «по собственному желанию» — не того ранга деятель, чтобы на цесаревича демонстративно плевать и не слушаться.

— Полагаю, полученные вами сведения уже были отправлены в Охранное отделение? — спросил я.

— Планировались к отправке вчерашним вечером, но я счел разумным дождаться этого завтрака, Георгий Александрович, — улыбнулся подполковник.

Лояльность демонстрирует — это хорошо.

— Отправляйте, Василий Николаевич, — кивнул я. — И я отправлю, а дальше будем действовать по обстоятельствам.

— Слушаюсь, Георгий Александрович.

Довольный завтраком во всех смыслах, я вернулся в номер, кликнул Остапа с Кирилом, и с их помощью составил телеграмму на Высочайшее имя, напирая на то, что деятельность Теляковского вредит интересам Империи, которая конечно же хочет, чтобы ее провинции развивались, через это пополняя государственную казну. Отдельно добавил, что ссыльные да опальные здесь не при чем — все доносы получены от достойных, состоятельных людей, которые «верою и правдою» не первый год.

Донесение подполковника Курпатова, если бы к нему не прилагалась моя телеграмма, скорее всего утонуло бы в вале накрывающих «Охранку» бумаг. Коррупция им по боку, лишь бы социалистической ячейки в славном городе Красноярске не зародилось. Однако Александр, получив телеграмму от меня, как минимум даст себе труд навести справки, и тут нам поможет донесение подполковника. Да, я мог бы с ним сговориться, но мне ради личных интересов снимать провинциального губернатора нет смысла. Что местные могут мне дать такого? Денег? Да я Красноярск тупо в собственность выкупить смог бы, если бы такой юридический механизм существовал. Для толкового Императора «личное» — это интересы его государства. Александр, являясь в историографии крайне недооцененным персонажем, «толковым» является без сомнения — Россия под его рукою пусть не цветет, но развитием пахнет за версту! Экономический рост налицо, общественная безопасность поддерживается на максимально возможном в эти времена уровне, страна очень медленно, но вполне уверенно встает на рельсы модернизации — что это, как не доказательства компетентности правителя? Во мне Царь должен увидеть схожего во взглядах человека. Эта Империя когда-то перейдет в мою собственность, и мой личный интерес во всех начинаниях основан только на стремлении унаследовать как можно более могущественный организм. Скорми мне Теляковского, папа, от этого выиграем мы оба.

Базарная площадь мною посещалась в первый день — тогда я скупил здесь почти все, велев раздать съестное и не очень зевакам. Сегодня та часть рынка, которая в сельскохозяйственной выставке не задействована, подверглась той же процедуре, а мы с губернатором ходили по нарядным рядам, останавливаясь у прилавков полюбоваться поделками, необычной формы овощами и семенами, которые вывели местные селекционеры — их наличие в этом месте и времени изрядно меня удивило, но это — ложное, основанное на принижении достижений предков, ощущение. Я уже не раз об это спотыкался, но, полагаю, чудных открытий меня ждет еще много. Так же здесь нашлись помещенные в загончики коровы, бычки, лошади и хрюшки — все изрядных размеров, и, если бы я что-то понимал хотя бы лошадях — а бывший Георгий этой компетенцией, надо полагать, обладал, я бы непременно узнал породу и нашел, что сказать местным конезаводчикам. Нашел, впрочем, и так, но не по делу, а в целом:

— Лошади сопровождают человечество тысячи лет, и я очень рад, что в этом живописном краю добились больших успехов в их выведении.

Далее мы переместились к загону с жизнерадостно похрюкивающим хряком. Животинку морковкой выманили на весы, которые показали гордые двадцать пять пудов. Для белой свиньи внушительный результат, но хрюшку жалко — у нее очень запущенное ожирение, а значит хряк с повеселившем меня именем Абдул-Хамид скоро помрет, причем с пониженной полезностью — из такого сала только жир топить, даже на засолку не пойдет — невкусно.

Не любит наш народ турков — после четырех столетий регулярных с ними войн другого ждать и не приходится, вот и назвал скотовод Клюев выставочную свинку в честь действующего султана.

Про Османскую Империю я справки наводил — она в эти времена представляет собой печальное зрелище, и только вмешательство больших геополитических акторов не позволяет нам освободить уже Константинополь. Позавчера увидел в добравшейся до нас с изрядным опозданием английской газете несколько напрягающую новость — Англия выписала туркам щедрый кредит, который будет использован для постройки двух броненосцев и закупки смертоносных железяк. Туркам оно во вред, потому что экономика и так на ладан дышит, но геополитически все очень логично — если русские усилились на одном направлении, значит нужно укреплять другие. Османская Империя — боевой хомяк старый и привычный. В Петербурге, полагаю, об этом узнали значительно раньше меня и сделали какие-нибудь выводы. Мне все равно — как не надувай Турцию, моим планам это не помешает. Но одно сказать можно точно — плановая (потому что два раза за век) Русско-Турецкая война не за горами, и скоро мужики начнут придавать себе моральной крепости кокетливыми вздохами: «эх, опять турка бить придется».

Покинув ряды с животными, мы пообщались с селекционерами семян, что вылилось в мой аж двадцатитысячный «донат» на развитие дальнейших экспериментов. От себя губернатор пообещал сегодня же распорядиться о расширении опытных посевов. Хорошо, что сегодня — завтра у него уже и полномочий на такое может не оказаться.

В рядах ремесленных меня обильно одаривали подарками. Шапочный мастер Щербинин, в частности, преподнес мне казачью фуражку и папаху собственной работы. Ему я подарил японскую соломенную шляпу, что вызвало в наших людях большую гордость — им «шапку травяную» на голове носить от нищеты не приходится.

Нищета, конечно, за соломенные шляпы некоторую ответственность несет, но основная заслуга принадлежит климату — в Японии большую часть года жарко, идет много дождей, солнце быстро сжигает кожу. У японцев даже потоотделение не такое, как у нас — кожа толще. Соломенная шляпа — шмотка в тех краях ультимативная, но это все нафиг не нужные красноярцам детали.

Мастера резьбы по дереву получили настоящую «бомбу» — изготовленную еще в Иркутске Матрешку. Там уже продается, а теперь пусь и местные немножко заработают — увы, емкость рынка не позволяет сколотить на этом капиталы.

Издатель Емельян Федорович свою шпионскую некомпетентность доказал с избытком: раз восемь мне на глаза попался, подавая настолько очевидные невербальные сигналы, что мне даже неловко стало — такой уважаемый человек, а ведет себя как влюбленная девица.

— Емельян Федорович, у меня есть ряд предложений касательно вашей типографии, — сжалился я, когда мы уже покидали ярмарку. — Приглашаю вас отобедать со мною в «Метрополе».

Вернувший было душевный покой губернатор — я общаюсь с ним как обычно, а организованную им «выставку» оценил по достоинству — обильно пропотел, ибо с издателем они давно «на ножах», и «Справочный листок Енисейской губернии» частенько был удушаем цензурой.

Глава 19

— Где это видано, чтобы за право посмотреть на цесаревича деньги брали? — делился возмущением Емельян Федорович под луковый суп, паштет из гусиной печени и курочку.

У меня, как актера, против продажи билетов желающим на меня посмотреть предубеждений нет, но цесаревича Русский народ лицезреть по возможности бесплатно должен, ибо зрелище сие для него радость великая и редкая, воспитанию патриотизма прямо способствующая. Короче — записываем продажу билетов на мою встречу Теляковскому в «минуса», и пофигу, что не в свой карман он выручку складывал, а в городскую казну.

— Не знал про сие, — ответил я чистую правду.

До вчерашнего дня не знал, пока «список» не получил, иначе сразу бы моральные нормы губернатору выправил. Ишь чего удумали! Теперь те, кто не мог себе позволить выкинуть от двух до двадцати рублей — в зависимости от места на «трибунах» — думают, что инициатива исходила от меня: им просто в голову не придет, что «злые бояре» обнаглели настолько, что монетизируют наследника без уведомления самого наследника. Кого-то напоминает? Не, это ложные аналогии!

— Совсем совесть потерял Леонид Константинович, — вздохнул издатель. — Газету через его вмешательство два года открыть не мог!

— Газету согласовывает Петербург, и, судя по документам, препоны чинились законные, — осадил я Емельяна Федоровича.

Законы для частных газет у нас специфические, но, покуда закон в юридической силе, соблюдать его нужно обязательно, пусть даже он никому не нравится — так государство и работает, это же аппарат принуждения, сиречь — репрессивный, и чем-то добрым и сказочным его считают только закостенелые либералы и ушибленные идеалисты. Государство — это неизбежное малое зло, которое не дает людям творить зло большое.

— Безусловно, Ваше Императорское Высочество! — поспешил согласиться Кудрявцев. — Виноват.

— Продолжайте, Емельян Федорович, — велел я.

— Так точно! До 88 года на центральных улицах фонари стояли со стеариновыми свечами, Леонид Константинович деньги на их содержание из казны запрашивал, да фонари-то не включали — темень стояла. Ныне на керосиновые заменили — под это дело да на закупки керосина також из казны деньги выделялись, но губернатор ими неясно как распорядился — на керосиновые фонари с нас собирал. Мы, Ваше Императорское Высочество, родному городу завсегда помочь рады — сердце радуется оттого, что хорошеет он, на это никаких капиталов не жаль, но казенные-то деньги, получается, не туда пошли!

— Казну грабить — все равно, что царю в карман залезать, — покивал я. — Городское освещение, состояние дорог, мосты да дамбы — все это Империя своим подданным обеспечивать должна, посему ваше возмущение я разделяю.

— Тротуар замены требовал — мы денег собрали, досок закупили, а губернатор доски конфисковал, мол, не подходят для тротуара, — продолжил жаловаться издатель. — Потом из казны другие заказал, по двухкратной цене, у лесопильщика Илларионова — Леонид Константинович его сыну крестным приходится, Илларионов в губернаторский дом с подарками каждую седмицу захаживает.

Классика — госзаказ надо давать человеку, который сможет занести «откат».

— А те доски куда девал? — спросил я.

— В замок тюремный, каторжанам на поделки.

Вчера на выставке видел работы зэков — шкафы, столы да стулья резные очень хорошие производят. Выручка с этого добра по идее должна делиться между тюрьмой и городом — зэкам прибавка к содержимому котла, городу — немножко бюджета.

— А деньги с полицмейстером на двоих поделили! — подтвердил подозрения издатель.

Не английский ли шпион наш Леонид Константинович, с такой-то хитрожопостью? Не, просто один из тысяч высокопоставленных ворюг-чиновников, которые воспринимают вверенный им кусок Империи как дойную корову.

Зэк — он тоже подданный, и многие из них попадать обратно в тюрьму не хотят, после освобождения попытавшись встроиться обратно в нормальную жизнь. Получится не у всех, и голодный паёк в обмен на добросовестный столярный труд им точно энтузиазма не добавит.

— А что за история с электричеством? — спросил я. — В «списке» об этом как-то мутно изложено.

— Виноваты, Ваше Императорское Высочество, — устыдился «мути» Емельян Федорович. — Знакомый вам Николай Герасимович Гадалов электростанцию себе выписал — первую в Сибири, как вам известно.

— Известно, — подтвердил я.

— За свои деньги купил, за свои содержит, — продолжил издатель. — Свободные мощности не жалеет — доброю волею своей присутственные места к своей станции подключил, ни копеечки за то не потребовал.

— Так, — кивнул я.

— А потом Леонид Константинович начал с проверками захаживать, мол, почему машина в грязном состоянии содержится, а провода воздушные, мол, ниже, чем надо провисают.

Тоже классика — до получения взятки такие проверки не прекращаются.

— Пришлось, стало быть, Николаю Герасимовичу и до губернаторского дома провода тянуть, к своей машине подключать, да лампочки системы Эдисона из Америки с запасом выписывать — Леонид Константинович, чай, лампочки сам менять не станет. И пес бы с ним, да вместо дома губернаторского театр подключить должны были — к театру Николай Герасимович большое расположение питает.

А вот это уже скорее всего манипуляция — интегрировали мою любовь к театру в жалобу, чтобы усилить. Что ж, после смены губернатора театр получит электрификацию — сами же напросились, придется делать. Заодно становится ясным личность главного смутьяна — собственно купец Гадалов, который, как ни крути, умница — из своего кармана прогресс в масштабах города обеспечивает. Надо будет ему личное дворянство пробить, за электрификацию присутственных мест — машина-то топливо и расходники жрет. Как минимум «присутственные» лампочки за счет казны закупать надо — это распоряжение тоже отдам, китайских денег на ближайшие пять лет оставлю, а то правда нехорошо получается.

— Достаточно, Емельян Федорович, — прервал я поток жалоб. — Доволен я тем, что честные патриоты Красноярска нашли в себе храбрость донести прискорбные сведения о жадности Леонида Константиновича. Теперь давайте о вашей типографии поговорим. Примерно через месяц прибудет в Красноярск оборудование типографическое. Я его вам передаю, для расширения. Газета у вас замечательная, но ёмкость рынка наращиванию тиражей не способствует. Посему будете книгопечатание осваивать — конкретные произведения я вам укажу, финансирование выдам. Книги из вашей типографии должно будет передавать в библиотеки да школы, подданных Его Величества грамоте учить. Не токмо в Красноярске, но по всему Восточно-Сибирскому генерал-губернаторству. Також прибудет еще одна машина электрическая, оную мы к вашей типографии подключим, избыточные мощности запитают женскую и мужскую гимназии, реальное училище да лечебницу городскую.

— Премного благодарен за доверие, Ваше Императорское Высочество! — поклонился Кудрявцев. — В лепешку расшибусь, но оправдаю!

— Расшибаться не надо, достаточно хорошо работать, — улыбнулся я. — Вы, Емельян Федорович, мне симпатичны, и я верю, что оборудование в надежных и честных руках окажется. Ступайте теперь, передайте уважаемым людям, что произволу губернатора конец приходит.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! — повторил он поклон и покинул ресторан.

Грустно — Гадалов «подарки» в числе первых новому губернатору понесет, в надежде занять место нынешних любимчиков Леонида Константиновича. Но это хрен с ним — свято место пусто не бывает. Проблема в том, что воровство, попилы, откаты и злоупотребления воспринимаются всеми как НОРМА. Вот это выкорчевывать придется долго, с большой кровью и с пересмотром жалования — последнее добавит нагрузке казне, но нижнее чиновничество при попытке пожить на одну зарплату рискует физически умереть с голоду. Губернаторам в этом плане не страшно — жалование позволяет вообще никаких подарков не брать, так что жадность и злоупотребления на такой должности никаких оправданий не заслуживают. Я бы вообще каждого второго снял, чисто в воспитательных целях — может «выжившие» задумаются и немного сбавят аппетиты — но такого сделать мне папа точно не разрешит: весь аппарат, который в целом-то работает, рискует пойти в разнос с плачевными для всех последствиями. Ограничимся единичной поркой с сигналом «неприкасаемых нет», может и будет толк.

Нет, ну каков наглец — билеты на меня продавал и даже не поделился, я вам что, зверушка зоопарковая⁈ Отправлю-ка вдогонку к первой еще одну телеграмму папеньке — пусть указ выпустит, чтобы больше таких умных не было.

* * *

Ответ был получен к ужину следующего дня — хорошая погода позволила телеграфным проводам отработать как положено, а не с привычной задержкой. Окинув взглядом «приложение» с одобренными «возвышениями» — всего два, больше давать здесь никому смысла не вижу — я принялся за чтение телеграммы:

«Согласен с тобою — Леонид Константинович избыточно деятелен. Польза от него, однако, перевешивает вред, но я понимаю, что в силу юности твое сердце пылает жаждой справедливости. Должен тебя предупредить — провинциалы любят преувеличивать и врать, и во всей Империи не сыщешь генерал-губернатора, которым были бы довольны исключительно все. Вред от продажи билетов на встречу с цесаревичем, однако, исключительный, и такого спускать нельзя. Высылаю в Красноярск Петра Андреевича Каханова — он блестяще зарекомендовал себя в качестве вице-губернатора Тифлисской губернии, поэтому пусть его юный возраст тебя не смущает. Вы встретитесь где-то в пути: Петру Андреевичу велено дождаться тебя там, где будет удобнее всего. Николай Иванович Гродеков тоже молод, однако показал и продолжает показывать себя исключительно толковым губернатором. Считаю правильным несколько „омолодить“ губернские власти, но прошу тебя воздержаться от дальнейших решений — смена губернатора несет за собою многие проблемы, разбираться с которыми лучше превентивно. В этом твоей вины нет — мне следовало больше привлекать тебя к государственным делам. Поспешность, Георгий, как говорят у нас в народе, хороша лишь при ловле блох. Любое твое решение обязательно приведет к последствиям. Нередко — последствиям пагубным. Прошу тебя, будь осмотрителен и разумен. Також будет не лишним несколько ускорить твое возвращение в Петербург — нам нужно многое наверстать. Важность твоей поездки по стране, однако, неоспорима, посему постарайся придерживаться золотой середины».

Все царь-батюшка прекрасно понимает: и про воровство чиновников, и про любовь к внерыночной конкуренции и интриги вокруг властной фигуры, и о том, что меня к государственному управлению не шибко-то готовили: запаска, что с меня взять? Понимает и важность выращивания «моей», лично лояльной элиты, иначе не напирал бы на «молодость» нового губернатора. И продолжает аккуратно «вписывать» меня в рамки — этого губернатора скормил, а других трогать, если захочу, можно только после предварительного согласования уже в личных беседах в Петербурге. И, полагаю, без уточнения про «продажу билетов» Александр мог бы и заартачиться — специально строчку про «перевешивающую пользу» добавил. Но продажей билетов Теляковский меня, пусть и не сильно, но подставил — этого прощать нельзя.

Торопить начал — это плохо, потому что я торопиться ох как не хочу. Я бы вообще Петербург объехал, добавив к Восточному путешествию еще и проезд по западным окраинам Родины. Что ж, правоту Царя не признать нельзя — мне действительно необходимо окунуться в государственное управление с головой. Александр даже не подозревает, насколько меня «не учили», но прогресс идет — общаясь с губернскими чиновниками и погружаясь в местные дела, я потихоньку обретаю нужные компетенции.

Тоже своего рода прецедентное право — я что-нибудь придумываю, Александр взвешивает, вроде как подмахивает, но с оговоркою «больше так не делай». Грани в целом уже ясны — как можно меньше топтаться по мозолям губернской верхушки (Питерские «покровители» расстраиваются), не обесценивать высшие дворянские титулы, а в остальном развлекайся как хочешь — хоть золотодобычу форсируй, хоть школы спонсируй, хоть спектакли «расцензуривай». Последний пункт Александр даже обсудить нужным не счел — ну спектакль местечковый, да и пес с ним, не того масштаба проблема, чтобы целый самодержец про нее задумывался.

Имя «сменщика», Петра Андреевича Каханова, мне не знакомо, значит этого исторического деятеля к моим временам река времен уже смыла в небытие. Сколько таких было и будет? Будь я профильным, специализирующимся на второй половине XIX века историком, может и знал бы такого, но увы — придется знакомиться с нуля. Но молодость и повышение — это хорошо, хотя бы первое время будет задницу в служебном рвении изнашивать. Потом, понятное дело, обрастет «друзьями» и полюбит «подарки», но во время встречи с ним я буду толсто намекать на оставленные в Красноярске «уши», которые, если сильно наглеть, стуканут напрямую мне со всеми вытекающими.

Довольный полученными новостями, я переоделся и отправился на ужин в компании подвижника Савенкова — и это вторая наша встреча за день, потому что большую часть дня он проводил для меня и некоторых городских шишек экскурсию по Краеведческому музею, большую часть экспонатов которого из земли выкопали ученики и подручные Ивана Тимофеевича. Ну и сам кое-чего навыкапывал!

Теляковский с нами в музей не ходил — опытный чиновник почуял неладное, и очень вовремя сел на больничный, сославшись на жуткие мигрени. Нервничает Леонид Константинович, давление поди поднялось, так что «мигрени» вполне могут оказаться правдивыми. Лютовать и отправлять пожилого человека с семьей на каторгу не стану — я же не изверг. После ужина зайду к нему, поговорю, попрошу отписать половину состояния в городской бюджет, подать прошение об отставке в связи с преклонным возрастом, и пусть себе живет гражданской жизнью богатого пенсионера — хочет, в Петербурге, а хочет — в Париже, тут уж как сам решит.

— Такие люди как вы, Иван Тимофеевич, — вполне искренне рассказывал я Савенкову после перехода ко вторым блюдам. — Для Империи на вес золота.

— Премного благодарен, Георгий Александрович, — благодарно поклонился он.

— Заслугам вашим несть числа, — продолжил я. — Однако на государственной службе вы не состоите, а посему должного вознаграждения не получаете.

— По зову души тружусь, Георгий Александрович, — ответил Иван Тимофеевич чистой правдой, ибо таким людям интересен сам процесс, а выгода — глубоко вторична. — Из любви к Отечеству. Края у нас интереснейшие, — обвел руками зал. — Кто здесь только не жил!

— Верно, — улыбнулся я. — Но полагаться и далее на ваши и ваших друзей патриотические порывы считаю неразумным — таковые порывы Империей должны поощряться и множиться ко всеобщему благу. Писал о вас Его Величеству, и он оценил ваши заслуги по достоинству. Высочайшим указом вы, Иван Тимофеевич, произведены в действительные статские советники.

Купец Гадалов получил стандартного купеческого «барона».

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! — подскочил подвижник.

— Присядьте, — велел я. — Вместе с бумагами получите единовременную выплату пяти тысяч рублей золотом — в качестве вознаграждения за преданность Империи, ее истории и будущему, которое помогаете ковать своими педагогическими прожектами.

Савенков обрадовался еще сильнее — это же сколько экспедиций снарядить можно на такие деньжищи! Прилагающееся к чину жалование, он, надо полагать, тоже пустит на «подвижничество», а погоны на мундире, который ему предстоит пошить, помогут открыть доселе запертые двери.

— От себя, в качестве помощи Енисейской археологии, я внесу десять тысяч рублей, которые надлежит пустить на дальнейшие изыскания — в нашей истории очень много белых пятен, и меня такое положение дел расстраивает.

— Премного благодарны, Георгий Александрович, — поблагодарил он и за это.

Накормив Савенкова десертом, я отправил его восвояси и задержался, чтобы поговорить с прибывшим автором «В краях Сибирских» под чай с ватрушками. Его же теперь заклюют — старый губернатор нейтрализован, но у него же остались друзья-приятели, по которым в своей пьесе неплохо прошелся Филимонов. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» — это не пустые слова, и я это хорошо понимаю: я уеду, а враги останутся. Много ли в этом мире существует способов превратить жизнь человека в ад так, чтобы даже самый могущественный заступник не нашел к чему прикопаться? Гораздо больше, чем хотелось бы!

Высказав свои мысли по этому поводу Федору Федоровичу, я выкатил ему предложение:

— Два пути вам предлагаю, Федор Федорович. Первый — отправиться в Иркутск на ближайший год. К тому моменту новый губернатор войдет в силу, и сможет позаботиться о том, чтобы вам не чинили проблем ваши враги. Второй — отправиться в Иркутск на тот же год, но не просто так или с пьесою, которая, без сомнения, у тамошних замечательных людей будет иметь успех, а по делу. Князь Второв, большой умница и гуманист, прожил интересную жизнь. Его я планирую использовать в качестве примера для других купцов с большими капиталами. Вы же видели, какой благотворный эффект на Красноярск оказали новости о пожаловании Второва княжеским титулом?

— Видел, Ваше Императорское Высочество, — подтвердил драматург.

А лицо-то недовольное — чувствует творчески одаренный человек, что придется ему свое перо направить на формирование культа личности Второва.

— Ежели вам оно не претит, я бы хотел, чтобы вы написали пьесу о жизненном пути Александра Федоровича. Разрешается не до конца следовать реальной его биографии — я бы хотел получить от вас художественно ценное, интересное произведение, а не верноподданническое блеянье, навевающее на всех тоску. Истории о «Золушках» — это когда буквально из грязи в князи — у людей пользуются стабильным интересом, а посему, если пьеса получится хорошей, никто не упрекнет вас в работе на заказ.

Вру — все равно пальцем тыкать и губы кривить будут, это ж либералы, они нифига не меняются.

— Сложность задачи я отчасти понимаю, — заверил я. — Фрондеры будут клеймить вас в продаже пера за деньги, и, если откажетесь, я даю вам слово — моего к вам расположения не потеряете. Сейчас ступайте, Федор Федорович, да не спешите с решением — я либо получу через год вашу рукопись, либо не получу.

— Знаю я этих «фрондеров», — презрительно поморщился Федоров. — Клеймить да воздух сотрясать они могут, да только пользы от них никакой. А от Александра Федоровича, пусть и не знаком я с ним, польза великая. Не могу поклясться, Ваше Императорское Высочество — это же не землю пахать, а пьесу добротную сочинять, но все, что в моих силах, сделаю!

— В таком случае буду ждать от вас вестей, — улыбнулся я.

Внезапно в ресторан влетел казак из Конвоя. Решительным шагом добравшись до меня, он козырнул:

— Ваше Императорское Высочество, его Высокопревосходительство Леонид Констанинович умерли-с. Доктор говорили — от удара.

Опешив, я не нашел ничего лучше, нежели спросить:

— От удара чем?

— От сердечного удара, Ваше Императорское Высочество!

Тьфу ты, блин, неженка какая.

Глава 20

Три дня от пребывания в Красноярске я «отрезал» с тяжелым сердцем — полностью согласен с Антоном Павловичем Чеховым, который писал: «Я согласился бы жить в Красноярске. Не понимаю, почему здесь излюбленное место для ссылок». С живым классиком я разминулся на целый год — он уже поди в Петербург вернулся, наполнять копилку отечественной культуры. На ссыльных у меня свой взгляд есть — это как правило грамотные люди из не самых плохих семей. И Россию как правило любят, просто делают это неправильно, попав под влияние всяческих радикалов. В Петербурге, Варшаве и прочих столицах таких держать вредно — заражают окружающих. А вот вглубь страны отправить на поселение — это ж милое дело! Существует немалая вероятность, что ссыльный тупо от скуки начнет приносить пользу — учить детишек, заниматься наукой и прочим, что надежно переплавит его из классического архетипа «лишнего человека» в человека нормального.

Было бы полезным встретиться со ссыльными, поговорить о хорошем и подманить их морковкою полного прощения за принесенную стране пользу, но этого не поймет вообще никто — не исключаю, что не поймут даже сами ссыльные — так что обойдемся без этого, ограничившись регулярными «оговорками» в интервью о том, что покаявшийся толковый человек второго шанса заслуживает.

Урезанное время пребывания в городе не помешало мне ощутить легкий вкус витающей в воздухе анархии — новый губернатор до рабочего места доберется еще ох как не скоро, а потому главными объектами интереса стали вице-губернатор и городская дума, которых местные люди «с интересами» принялись усердно окучивать. Смотрел я на это с тоскою и лицемерным осуждением: тело Леонида Константиновича еще не остыло, а вы уже передел собственности да сфер влияния затеяли!

Мой авторитет в глазах местных взлетел до небес — радовались даже те, кто от губернатора «не потерпел», ибо такого поворота никто не ждал. В глазах местных Теляковский — как обычно, и смешно, и грустно — умер не от вызванного нервным напряжением инфаркта, а натурально от мук совести — чего-то я такого ему сказал, что жить дальше Леонид Константинович не смог. Епископ Тихон во время отпевания губернатора ловко оседлал общественное мнение, объявив, что душа Теляковского конечно же попадет в Рай — он же покаялся, и страшному в гневе, но отходчивому русскому народу это понравилось — смерть же в немалой степени грехи обнуляет, и многие вполне чистосердечно плакали.

Я, в свою очередь, делал примерно то же самое — толкнул на похоронах губернатора короткую речь о том, как много покойный сделал для города. Сделал объективно немало, как бы искупая перегибы в «подарках», и к концу списка даже сильно пострадавшие от Леонида Константиновича люди стыдливо отводили глаза. Стыдиться нечего — смерти губернатору никто не желал, а смерть длины списка прегрешений не укорачивает, просто о покойных у нас принято говорить только хорошее.

Вдова Теляковская жить в Сибири далее не хочет — выполнив необходимый минимум траурных мероприятий, она убыла в Петербург: к детям, родственникам и друзьям. Меня очень неуместно и цинично душила жаба — очень хотелось ополовинить унаследованное ею добро во славу городской казны, но рука не поднялась. Может и зря — она же прекрасно знала, сколько несут ее мужу, и принимала это как должное, но Леонид Константинович, царствие ему небесное и прости-господи, умер очень вовремя: на государевой службе, при чине с наградами и всеобщем уважении. Пес с ними, с Теляковскими.

С полицмейстером зато полезную беседу провел — усовестился, аж пятнадцать тысяч в городскую казну внес и ушел на пенсию, собравшись на остатки состояния построить на озере Шира — это километрах в трехстах от Красноярска — пансионат курортного толка. Воды там соленые, для кожи очень полезные, так что я обеими руками «за», и даже порекомендовал уважаемым местным господам при случае обязательно курорт посетить, поддержать отечественный туризм так сказать.

«Мои» князья все время пребывания в Красноярске привычно где-то пропадали, нарисовавшись у парохода за полчаса до отбытия из Красноярска. Украшенные мешками, отекшие лица, полопавшиеся сосуды на лихорадочно блестящих, мутных глазах и стойкий спиртовый аромат красноречивее слов рассказали о том, что князьям в Красноярске было весело. Не став мучить бедолаг расспросами, я дал им возможность забраться в каюты отсыпаться, и, привычно махая рукой усыпавшим берег людям — и никаких продаж билетов! — отправился быть полезным дальше.

Нашлись в шеренгах провожающих и участники Крестного хода — догнали, но больше им такого счастья не светит: дальнейший маршрут долгого сидения «в гостях» не предполагает: Александр же просил поторопиться, и это вполне подходит под проверку — насколько я прислушиваюсь к нему, насколько я смогу сохранить эффективность, если меня подогнать и так далее. Придется ускориться, чтобы папа и дальше делился со мною толикой самодержавной власти.

Староверы наряжены в модный атрибут — маски, на которых не поленились вышить кресты, лики Святых и прочую религиозную атрибутику. Так-то польза сомнительная — инфлюэнца эти благодатные края обошла стороной, но это же не последняя эпидемия в истории человечества.

Так же до отплытия было получено письмо от Маргариты. В написании этого явно принял участие Вилли, потому что между привычных разговоров на тему «узнаем друг друга поближе» появлялись специфические, прощупывающие меня, строчки. Нет, «давай вместе вжарим по Лондону» там не нашлось — все намного аккуратнее. Например, Маргарита призналась к нелюбви к масонам, что на нее очень непохоже, и в предыдущих письмах масонов не упоминали ни я, ни она. Или — «японцы — варвары, не боитесь ли вы, что они ударят в спину?». Пошла дипломатическая подготовка к моему приезду в Германию, и кайзер пытается нащупать контуры будущих переговоров — он давно понял, что с Александром ему договориться будет сложно, и теперь проверяет меня — царь может сколько угодно бодриться, но слухи о том, как пагубно на него повлияло крушение поезда, по миру гуляют не первый год, а значит договариваться со мной можно попробовать уже сейчас.

Царь-батюшка, зараза такая, сильно мешает — на днях подписал с лягушатниками соглашение, сформировав тем самым союз. Илюха рассказывал, что к этому договору спустя год подписали секретное дополнение — о взаимной военной помощи в случае нападения. Вот этот «секрет» мне не нужен от слова «совсем»! Нет, пересмотреть я его в свое время смогу, но репутация от этого пострадает сильно — международные бумажки в эти времена стараются уважать, и даже главный выгодоприобретатель «пересмотра» — Вилли — начнет задумываться о степени моей надежности как союзника. Ладно, время есть, а значит убедить Александра обойтись без военного союза может получиться.

Франция, тем не менее, союзник вполне качественный: в эту войну они будут воевать добросовестно, годами удобряя собой жирный Верденский чернозем. У Франции хорошая экономика, добротный флот, у них есть колонии. Конфигурация, при которой Германии придется воевать на два фронта, выглядит заманчиво, а ее союзник — Австро-Венгрия — представляет собой стремительно деградирующее образование, которое уже сейчас называют «лоскутным одеялом Европы». Таковым оно и является — «двуединая монархия» держится только на репрессивном аппарате: слишком много народностей и исторически не переваривающих друг друга территорий собралось в одно государство. Пару-тройку лет они повоюют, но немножко подтолкнуть «изнутри», и «лоскутное одеяло» начнет расползаться с душераздирающим треском.

Еще один важный геополитический актор — Османская Империя, «больной человек Европы». Пик ее могущества давно позади, и только географическое положение, которое позволяет в известной степени балансировать между Великими державами, не дает По́рте загнуться окончательно. Англичане видят русские Босфор и Дарданеллы, а тем паче — Суэцкий канал (последний сейчас вообще под прямым английским контролем, потому что в 82 году они отжали у османов Египет), в кошмарных снах. Это — то, что они позволят мне взять только через полную военную победу. Это — то, на чем меня может «кинуть» Вилли, потому что ему моë крышевание трех четвертей морского траффика из колоний в Европу тоже не особо нужно. Придется готовиться тщательно, держа в уме сценарий Крымской войны — когда реально надо, Великие державы очень быстро договариваются.

Очень плохо Османская Империя себя чувствует — в ней живет много людей не больно-то сочетающихся национальностей, которых общая религия «спаивать» в единый субстрат уже неспособна: растет число радикально-оппозиционных, законных и не очень, партий. Регулярно случаются этнические погромы и бунты. Даже если Англия начнет — хотя она уже начала — «накачивать» турков, на внутреннее неспокойствие это повлияет мало, и большой войны Порта рискует не пережить физически. В Османскую империю во времена Крымской войны из нашей Империи сбежали десятки тысяч крымских татар и жителей Кавказа. Иронично — когда я приду освобождать Царьград, им придется бежать куда-то еще. От Империи не спрячешься, рано или поздно все равно догонит!

Англия, как ни странно, беспокоит меня меньше всего. У Британской Империи два стрежня. Первый — это глупость соседей по планете, которые раз за разом, с похвальной необучаемостью, работают английскими «торпедами». Второй — это Гранд Флит. Если с первым стержнем я особо ничего сделать не могу — но некоторые надежды на англофобию Вилли осторожно питаю — то со вторым разобраться при должной подготовке вполне способен.

Вздохнув, я убедился в том, что подданные на берегу кончились, и ушел к себе в каюту. Дав слугам снять с меня верхнюю одежду с сапогами, я прилег на кровать и грустно вздохнул. Голова от этой геополитики болит.

Три дня в Томске, два дня в Нарыме, два — в Сургуте, три — в Тобольске, три — в Омске. Люди сменяли друг дружку бесконечной чехардой, улочки городов почти не отпечатывались в памяти — некогда в атмосферу погружаться, только работа, только прогресс и счастье подданных! Четырнадцать-пятнадцать часов на ногах, вразрез с регламентом перемешивая торжественные и имеющие практическое свойство мероприятия. Пять-шесть многолюдных ужинов каждый день, тут уже не до разговоров в узком кругу, поэтому кидаться деньгами, картами с залежами ресурсов да говорить «программные речи» приходилось почти на бегу, делая в ответ на приглашения остаться подольше печальные глаза и многозначительно вздыхать о том, какая тяжелая доля мне перешла от Никки.

Такой ритм я в целом выдерживал, а вот докторам было гораздо сложнее — едва успевали учить местных коллег пользоваться стрептоцидом. Это, впрочем, чисто для порядка — лекарство нас сильно опередило, и пользоваться им научились все. Маски для лица сюда добраться успели тоже без нас — их носят все, потому что пик эпидемии Томск, Тобольск и Омск — Сургут с Нарымом поселения мелкие и не особо транзитные, так что там обошлось — помнят хорошо и повтора не хотят. Стрептоциду тоже очень рады, и добросовестно полощут им горло для профилактики.

Вторая жертва «ускорения» — это князья. Тяжело бедолагам даются многочисленные приглашения в богатые дома — начинают пить еще до обеда, продолжают за обедом в другом доме, обед «запивают» в доме третьем, и во время ужина в четвертом невменяемое состояние закрепляется окончательно. Лица у них от такого времяпровождения одухотворенные и созерцательные — сомневаюсь, что они вообще понимают, что за время отключки я успеваю перевезти их в другой город, где князья продолжают морально и физически разлагаться. На здоровье — по приезду в столицу приставлю их к делу, и такой вольности терпеть не стану, это мы с ними обговаривали, и они заверили меня в полной преданности Империи. Посмотрим, подтвердят ли они слова делами — я надеюсь на воспитание, которое перевесит склонность к порокам. Ну а нет — добро пожаловать в отставники.

Потихоньку, на основе писем, телеграмм и разговоров, становится понятным расклад сил в Высочайшем серпентарии. Интересная закономерность — каждый человек являет собой целую Вселенную с неисчислимыми гранями и бесконечными глубинами. Но стоит немного поднять взгляд, начав воспринимать людей группами, как эта глубина стыдливо прячется, позволяя выделить доминантные черты коллектива, которые подминают под себя индивидуальное. Верно это и для Романовых — они при всей пестроте и разной степени толковости условно делятся на две большие группировки — «Александровичи» и «Владимировичи». Первые имеют больше привилегий — их «патриарх» сейчас на троне. Вторые на такое положение дел вроде бы не покушаются, но не стесняются встраиваться в важные узлы государственной системы — сами или через своих протеже. Баланс сил от этого достаточно стабилен. На первый взгляд все они меня любят одинаково, но это ведь имитация — положение обязывает. Пока не ясно, кто именно способен начать вставлять палки в колеса, но как минимум воруют — прямо и опосредованно — почти все половозрелые и выбившиеся в высокие чины особи. Молодой Романов как правило служит в армии, и на позиции младше-среднего офицера много не наворуешь физически, приходится проматывать украденное — или честно заработанное, такого тоже много — старшим потомком.

Пресловутый Сандро, который на должности Верховного Главнокомандующего авиацией в моей реальности высказывался против парашютов, потому что самолет стоит дороже пилота, а эти «трусы» конечно же катапультироваться начнут при первой возможности, в эти времена еще молод и относительно полезен — служит на флоте, получил чин лейтенанта и даже основал ежегодный справочник «Военные флоты». Немножко покровительствует толковым инженерам флотского толка. Вредить пока неспособен, но меня напрягает обилие Сандро в письмах сестренки Ксюши. Юная принцесса влюблена в него по уши, и, если я ничего с этим не сделаю, благополучно выйдет за него замуж, даром что кузен, и совсем ее не любит — уже успел отведать прелестей опытных светских львиц, и восторженно пялящаяся на него под влиянием подростковых гормонов «малолетка» не особо-то его интересует. Женится, тем не менее, обязательно — перспективы через это для него откроются сказочные. Открылись бы, не будь я вот таким — да, грустно сестренкиного мужа опале подвергать, но такой кадр мне на важной должности не нужен совсем. И чисто по-человечески Ксюшу жалко — она же ребенок, и в силу наивности и большой первой любви будет всю жизнь терпеть заграничные «загулы» муженька. Не хочу — она прикольная, и лучше бы подыскать для нее реально хорошего мужа. Желательно — политически или хотя бы экономически полезного.

Еще я познакомился с Безобразовым — тем самым, который «безобразовская клика». В эти времена сидит в Сибири, трудится чиновником особых поручений при Главном управлении. Ничего инфернального в нем нет, но немножко о потенциальной войне с Японией мы с ним поговорили. Не будет ее, отстань. И «клики» не будет — я же не образцовый, любящий семьянин и лучший друг для многих странных людей Николай, я бы всех этих кокаиновых мажоров отправил Норильск строить — вот там реально выгодное направление, а от японского протектората Кореи мне достаточно портов и отсутствия вооруженной агрессии против новорожденной Николаевской губернии, она мне, как прямому родителю, очень дорога.

После Омска я совсем уж экспрессом пронесся по мелким трактовым городкам — порой даже на ночевку не останавливаясь — и отправился в Оренбург, после него собравшись сделать небольшой крюк до Екатеринбурга — посмотреть, как живет отданный старообрядцам на растерзание промышленный гигант. Ну и потерпевшего от индийского сатаниста Евпатия навестить, интересно же, что с ним стало!

Глава 21

Сидя за столом в «вип-комнате» Оренбургской телеграфной станции, я диктовал одетому в медицинскую маску и почтовый мундир работнику телеграмму Александру:

«Любезный папа, когда вы писали о пагубности поспешных решений, я и не предполагал, как скоро я увижу подтверждение правоты ваших слов. В своем стремлении как можно скорее заселить Николаевскую губернию, я не учел возможной популярности нового направления у жителей центральных губерний. Как тебе известно, в тамошних краях народ тревожится: мельчают реки, стоят жаркие погоды, дождя приходится ждать неделями. Многие посевы от этого погибнут, и добротного урожая этой осенью ждать не приходится».

Будет Августейшему папе сюрприз — он про грядущий голод в Центральных губерниях, как водится, не в курсе — он же с переселенцами не разговаривает, а тамошние управители, как и любые другие, считают крайне вредным для карьеры беспокоить столицу дурными новостями. Отпив квасу, продолжил:

«Прошу вас, любезный папа — не верьте преуменьшающим масштабы неурожая! Империи нужно готовиться к зимне-весенним проблемам с провиантом и семенами в Центральных губерниях. С вашего позволения, некоторую работу в этом направлении я бы хотел провести лично, все равно по пути. Предчувствие будущего голода стало для многих решающей причиной покинуть обжитые места, отправившись в Манчжурию. Ныне весь Урал превратился в огромный перевалочный пункт, и я очень рад, что хотя бы голода удалось избежать — этому способствовали как сделанные по моей просьбе запасы, так и ряд принятых местными властями решений. Губернатор Николай Алексеевич Маслаковец — настоящий умница, равно как и другие местные чиновники. Правильно оценив потенциальное количество переселенцев — пятьсот рублей да плодородие Манчжурской земли многие из наших нищих, вынужденных обрабатывать истощенные и скудные наделы в Центре, считают стоящим долгого пути выходом из нищеты — они озаботились укрупнение планировавшихся небольшими запасов и вовремя реквезировали речной и сухопутный транспорт. Я говорил со многими из переселенцев, и внес некоторые коррективы в свой дальнейший маршрут. Несчастные люди, папа! Немалая их часть отправилась в путь вынужденно, под давлением своих же односельчан. Община с радостью переделит освободившиеся земли, и многие соседские конфликты ныне закончились изгнанием целых семей, с бабами, стариками да детьми. Також утратившие совесть купцы, трактирщики, перевозчики да нечистые на руку чиновники драли с бедолаг три шкуры по любому поводу. На Урале, к счастью, такого не случилось — некоторый рост цен наблюдается, но все понимают пагубность и опасность голодной, отчаявшейся толпы, поэтому для ожидающих транспорта переселенцев налажено бесплатное питание. Також к их услугам организованные армией палаточные лагеря, которые так же служат карантинным целям. Обилие людей и долгий путь, которые они проехали, привели к обострению эпидемии инфлюэнцы по всему Уралу. Отдельного упоминания заслуживает генерал-майор Василий Степанович Чернов, губернский предводитель дворянства. Проявив достойнейшие качества — гуманизм, стремление помочь страждущим и заботу о здоровье жителей губернии и ее гостей, он „построил“ дворян да богатейшие купеческие семьи, собрав немалый капитал, который был пущен на закупку дополнительных припасов, аренду всевозможного транспорта, а так же красителя анилина — местные доктора не владеют рецептом Сибирия, но прибывшие со мной, уже известные вам высокообразованные господа, сразу же взялись за дело. Двое из них — доктора Шеин и Правиков — остались в Оренбурге, а остальные незамедлительно отправились дальше –другие Уральские города тоже требуют помощи и заботы. Их сопровождают князья Оболенский, Барятинский и Кочубей — они соскучились по полезным для Империи делам, и я очень рад, что могу на них положиться. Знай я о масштабах проблемы раньше, я бы отправил их вперед заранее, да ограничил свое пребывание в спокойной и полюбившейся моему сердцу Сибири, но в газетах и в запрашиваемых мною отчетах масштаб эпидемии преуменьшили. Последнее никоим образом не умаляет заслуг Николая Алексеевича и других уважаемых людей, но, на мой взгляд, дает повод задуматься о пагубном для Империи стремлении чиновников не выносить сора из избы и их влияния на журналистов, которые, конечно, если волю им дать, станут сеять панику и смуту, но способны указать на большую проблему, которая местным чиновникам таковой не кажется. Очень надеюсь, что по моему возвращению в столицу мы обсудим этот вопрос в числе прочих».

Пока я собирался с мыслями, работник телеграфа боялся даже пошевелиться лишний раз, часто моргая на покрытый каллиграфическим почерком листочек из-за заливающего глаза пота. А как не нервничать, когда помогаешь цесаревичу составлять телеграмму Самому?

«Маски для лица свою эффективность доказали — как только Николай Алексеевич и другие уральские губернаторы отдали соответствующий указ, маски стали выдавать всем местным жителям и гостям. Через три дня после этого инфлюэнца пошла на спад. К великой скорби моей, она успела лишить жизни больше семи сотен добрых подданных Империи. Похороны этих несчастных я счел справедливым оплатить из моих личных средств — в конце концов, вина за случившееся столпотворение лежит на мне».

Писать папе про это не стану, но утешаю себя тем, что эта цифра, во-первых, распространяется на весь Урал — то есть в конкретном месте мрет не так много народу — а во-вторых, инфлюэнца косит в основном стариков. Стариков жалко очень, но гибель детей расстроила бы меня гораздо сильнее. Про эффективность масок, возможно, преувеличиваю — просто коллективный иммунитет сформироваться успел, но вреда от них точно никакого, так что пусть будет — это хорошая пиар-акция, прости-господи за цинизм мой.

«Не могу не отметить вклада простых солдат и полицейского корпуса. В первые, наиболее тяжелые дни, когда Урал еще не был в должной степени готов принять стольких переселенцев, они быстро пресекли попытки доведенных до отчаяния людей чинить беспорядки. Ныне все относительно благополучно — накормленные и переболевшие инфлюэнцей крестьяне отправляются дальше, и уже почти никто от болезни не гибнет. Прошу вас, любезный папа, рассмотреть прилагаемый мною проект об амнистии ныне сидящих в тюремных крепостях людей. Оправдывать лиходейство и попытки грабежей нельзя, но я считаю справедливым в данной ситуации учесть большой страх, который и толкал несчастных на преступления. Заслуживают добрых слов и такого же отношения власти губерний к Западу от Урала — они сразу же откликнулись на призывы о помощи, наладили карантинные мероприятия у себя и несколько ограничили поступление переселенцев на Урал, отправляя только побывавших в карантине, малыми группами, неспособными поколебать шаткий баланс между жизнью и смертью — ныне весь Урал вынужден ходить по этой тонкой грани, и справляется он с этим замечательно. Соседним губерниям это стоило немалых затрат, и я получил несколько тревожных посланий от тамошних управленцев — пришлось залезть в казенные деньги, и я прошу учесть немалые вклады личных средств в процессе инспекций. Это — не растрата, а продиктованные суровою необходимостью траты».

Боятся высокие чины — оно, конечно, воруют и «подарки» берут, но треть годового бюджета за полтора тяжелых месяца спалить — это явно привлечет внимание, не даром же ревизор у нас культовый персонаж.

«Я знаю о вашем предубеждении к православным старого обряда, но они, как и другие состоятельные подданные Империи, не бросили людей на произвол судьбы, в кратчайшие сроки отправив своих представителей в южные степи. Казаки помогли, выделив охрану, и теперь из совсем недавно несущих для нас угрозу и присоединенных дедушкой земель на Урал ежедневно приходят караваны со съедобной и гужевой скотиною да телегами — это изрядно помогает не допустить голода и отправить переселенцев в дальнейший путь. По большей части данная идея принадлежит Евпатию Михайловичу Мухину, тому самому купцу, благодаря которому мы с Никки обнаружили сатанинскую ячейку в Индии. Личное дворянство, которое вы пожаловали ему, сильно помогло, и я прошу вас рассмотреть вопрос о жаловании Евпатия титулом барона с соответствующей передачею его потомкам этого замечательного человека. Також считаю полезным пожаловать его земельным наделом в Манчжурии, по соседству с моим Кирилом, без которого я, признаюсь честно, ныне как без рук, ибо этот талантливейший в торговых делах юноша неизменно выполняет мои распоряжения исправнейшим образом. Еще раз благодарю вас за пожалование ему чина действительного статского советника. Сам Евпатий ныне находится в Екатеринбурге, куда в скором времени отправлюсь и я, как только закончу с делами в Оренбурге. На этом, любезный папа, я прощаюсь с вами до следующей телеграммы. Надеюсь, в ней у меня получится отчитаться о дальнейших успехах по борьбе с охватившими Урал трудностями. С любовью и уважением, ваш преданный сын Георгий».

Прочитав с поклоном протянутый мне текст, велел работнику нести его наборщикам, и временно остался в одиночестве, позволив себе вытянуть ноги и устало вздохнуть. Тяжело — вроде бы хорошее дело сделал, и, пока я не заглянул в эту часть страны, даже не задумывался о возможных последствиях. Это же натуральная гуманитарная катастрофа! В Сибири народу не так много, через это живется там сытнее, и как переселенцы, так и оставшиеся на засаженных полях местные выглядели очень довольными. Купаясь в их радости, я проецировал такое положение дел на всю страну, а вышло вон как — неразвитые коммуникации помножились на предчувствие голода и эпидемию, и Урал рисковал захлебнуться. Хорошо, что местные чиновники отработали как надо, преуменьшив, конечно, масштаб проблемы в отчетах, но я бы все равно не справился лучше. Низкий поклон мужикам за то, что мне не придется видеть в кошмарах заполненные трупами улицы. Времена переселенцы ныне переживают тяжелые, и я не идиот, чтобы радоваться тому, что погибло «всего» семь сотен человек. Но нужно быть объективным — Урал прошел по грани, и, будь здешние власти безынициативными кретинами, весь этот край захлестнула бы волна насилия: оголодавшие и испуганные толпы — это страшно, и «бунт» пришлось бы давить солдатами, что ОЧЕНЬ плохо, с какой стороны не глянь.

На долгой дистанции, однако, нынешний кризис рассосется, и голода в центральных губерниях потенциально может и не случиться — оставшиеся в родных краях крестьяне приросли засеянными полями да скотиной, и трудные времена на этих запасах пережить им будет гораздо сподручнее. Александра, опять же, предупредил, и сам во время турне по центральным губерниям постараюсь не оплошать. Власть — это перманентный выбор меньшего зла, благодаря которому не допускается зло большое. Но урок я выучил твердо — сначала готовимся с учетом наихудших сценариев — а именно такие сценарии как правило и активируются, если перемены приходят неожиданно и без подготовки — и только потом принимаемся за активные действия. Земля пухом погибшим, и простите меня — клянусь, ваши потомки будут жить гораздо лучше и сытнее вас.

Поднявшись на ноги, я расправил плечи, одернул мундир и решительным шагом направился к выходу — предстоит пресс-конференция в компании губернской верхушки, на которой мы расскажем журналистам, как работает логистика, болезнь, маски, и как повезло нам всем, что Уральские власти отработали качественно — если власть не рассказывает народу о том, чем она занята, народ же и не узнает. Косяки власти как правило очевидны. Приписываются ей и некоторые объективные проблемы, например, с неурожаем или эпидемиями. Ну не контролируют чиновники погоду, и это очень жаль. Позитивные же действия власти народ как правило не видит — например, отсутствие бандитов на трактах принимается как должное, и никому и в голову не приходит благодарить за это «силовиков». Нет, в ноги падать излишне — люди просто делают свою работу — но суть примера ясна и так. Сделал что-то полезное для подданных — обязательно об этом расскажи, потому что в информационную эпоху из всех нынешних жителей планеты жил только я, и обвинять условного чиновника в том, что он «пиарится», притворяясь полезным в свете грядущих выборов, никому и в голову не придет — такой справедливо будет признан молодцом. Тяжела доля русского чиновника — его боятся, презирают и ненавидят. Во многом совершенно заслуженно! Но этот стереотип нужно потихоньку ломать — банально притоку толковых кадров мешает, и нередко в чиновники идут с осознанной целью воровать и принимать «подарки». В мое время это починить было уже почти невозможно — слишком силен груз специфических времен, когда бандиты покупали себе «корочку» ради депутатской неприкосновенности. Во времена эти за пару десятилетий немного поправить положение дел вполне реально.

Публично каяться я себе позволить не могу — потеряю долбанное лицо, и не перед народом, который покаяние ценить умеет, ибо кто без греха, а перед элитами. Перед кем это он тут расшаркивается? Перед крестьянами грязноштанными? Ну и кретин — «быдло же понимает только силу»! Руководствуясь этими соображениями, еще до разрешения журналистам задавать вопросы, я толкнул короткую речь на тему «как так вышло»:

— Трагическая гибель Николая, царствие ему небесное, стала неожиданностью, а посему действовать нужно было быстро. Только скорость позволила нам избежать войны с Китаем. Нужно отдать должное Императрице Цыси — в своей мудрости она правильно оценила ситуацию. Земли в Николаевской губернии плодородные, погода — теплая и мягкая. Выплаты переселенцам велики, и я очень рад, что народ наш откликнулся на призыв — только людьми государство способно надежно связать новые территории со старыми. Популярности нового направления среди переселенцев, однако, мы недооценили. Когда где-то собирается множество людей, проблемы неизбежны: их нужно кормить, устроить на ночлег и позаботиться о том, чтобы они смогли продолжить свой долгий и смелый путь. Большие скоплению людей любят хвори — это объясняет случившуюся эпидемию, с которой власти Империи не безуспешно справляются. Передаю слово Николаю Алексеевичу.

Губернатор разразился почти часовым перечислением списка принятых мер — даже малой части этого было бы достаточно, чтобы все, кроме закоренелых фрондеров, у которых в голове набатом гремит еще неизобретенный, но концептуально вневременной тезис «рашка-парашка», стало понятно, что власть показала себя с лучшей стороны. Но в газетах велено печатать список целиком, подкрепив его результатами «из первых уст» — на примере опрошенных крестьян, которых кормят, поят и дают койко-место, заодно взяв расходы на их отправку дальше на себя. Когда губернатор закончил, я пустился в размышления на тему «как оно могло бы быть», описав худший сценарий — это когда проблема замалчивается, действий не предпринимается, а переселенцы устраивают «пугачевщину» по всему Уралу от голода и безысходности. Это тоже попадет в газеты — на лучшее ориентироваться нужно, ибо только так мы придем к светлому будущему, но делать акцент на худшем тоже важно, иначе народ будет требовать физически недостижимого идеала. Немножко запугивания будет в самый раз!

Далее состоялась короткая сессия вопросов и ответов — я снова рассказал «легенду о Сибирии», байку про индийский экзорцизм и подтвердил, что мои чувства к Маргарите Прусской не угасли. Грустно — у нас тут гуманитарная катастрофа, а вопросы задают такие, будто ничего и не случилось!

Пресс-конференция закончилась уже в сумерках, и, выпив кофе с сушками, я отправился заниматься тем же, чем занимался с самого пребытия в Оренбург — объезжать лагеря переселенцев, что как ни крути полезно. По всему Уралу богачи, как ни странно, начали «поститься» в обход православных канонов, не стесняясь делиться своими запасами с «беженцами». Уж не знаю, всегда местные такими молодцами были, или я что-то такое сломал в общественном сознании, что как минимум на пути моего следования власть и капиталы имущие вдруг вспомнили о том, что вокруг них такие же православные люди, заслуживающие куска хлеба «с барского стола».

Очень надеюсь на второй вариант.

Глава 22

Худший мой день за всю историю пребывания в этом мире закончился к трем часам ночи — для продолжения пришлось бы будить и так натерпевшихся переселенцев, которые в режиме «палаточного лагеря» режим несколько утратили, но в такой поздний час бодрствующих уже не осталось. В свете дотлевающих под полевыми кухнями и котелками костров, на фоне звездного неба, были видны фигурки следящих за порядком солдат и полицейских. По дорогам сновали груженые телеги — за короткие ночные часы нужно успеть поставить в лагеря припасы, одежду для износившихся, свежие маски и растворы «Сибирия» — по утрам и вечерам, с непременными молитвами, всех жителей лагерей теперь подвергают полосканию горла. Народ это дело очень уважает — раствор на вкус мерзкий, а значит реально помогает. Ну и мое участие сказывается — цесаревич за пользу препарата ручается!

Второе, что очень уважает народ — это неограниченный доступ к бесплатному, сладкому (едва ощутимо, но все же), горячему чаю — он непрерывно варится в больших котлах. Это тоже без меня придумали — я бы не догадался, потому что нифига в организации таких лагерей не понимаю. Раньше не понимал — теперь, после череды «инспекций», понимаю очень неплохо.

Дрожки остановились у губернаторского дома — в гостевом домике Николай Алексеевич разместил два десятка «беженцев», еще столько же взял на работу — немного помогают по хозяйству, без особой на то нужды, чистая благотворительность. Сам он составлял мне компанию весь этот морально тяжелый день. Я бы отпустил его спать — заслужил, потому что он в таком режиме полтора месяца работать вынужден — но не нашел благовидного предлога, потому что губернатор просто мастерски давил зевки.

Лежа на кровати, я долго не мог уснуть — в голове стояли картины непривычных, лишенных всякой торжественности столпотворений — лишь Триумфальная арка и роднила приезд в Оренбург с другими. Это я уж как-нибудь переживу, но рассказы крестьян лишили меня душевного покоя.

«Шестой он у нас», — говорил выглядящий гораздо старше своих лет тридцатидвухлетний Василий, положив руку на плечо худющего семилетнего сына. — «Пятеро еще младенцами померли, но это ничаво, главное — наследник есть».

«Отца в пути похоронили — старый он был, чего, говорил, хлеб на меня тратить?» — поделился историей крестьянин Владимир. — «Вона нас сколько», — обвел рукой большое семейство из восьмерых детей на две семьи родственников.

Не отрывал старик куска у тех, кто еще не пожил толком, и от истощения умер. Но…

«Но это ничаво, Ваше Императорское Высочество — в Манчжурию доберемся, станем жить лучше прежнего!».

Как так получается, что поведенческой доминантой является желание ни в коем случае меня не расстроить? От этого только хуже, но винить за это крестьян рука не поднимается — жизнь у них чудовищно тяжелая, и они боятся (противно, но боятся справедливо, просто я не обычный), что мое дурное настроение ухудшит их положение. Или просто психика адаптировалась к перманентному стрессу на фоне недоедания и дерьмовой медицины, и в их глазах это действительно «ничаво»? Люди стараются видеть плюсы и не терять надежды — как можно их за это осуждать?

Кульминацией стала худая, одетая в латанное старенькое платьице девочка лет трех:

— Царь, дай пряник!

Ох и перепугались ее родители! Ох и перепугались сопровождавшие меня сановники да казаки! Да ее прямо там были готовы до смерти запороть — свои же, чтобы не подставляла своих сестер, братьев и родственников — в этом лагере почти все родственники, и в путь отправились половиною деревни.

А у меня для нее и пряника-то не было! Денег в Оренбурге хватает даже без меня, но толку с них, если пропускные способности железных дорог, трактов и рек целиком забиты подвозом продуктов, а значит нихрена ты за деньги лишнего физически не купишь⁈ Все съестное, что планировалось пустить на «подарки», давным-давно в общих котлах сварено и желудками переварено. Опустившись на корточки, я вымучил улыбку:

— Не царь я еще — он-то лысый, а у меня — гляди, — снял фуражку и склонил голову.

Девочка подергала меня за волосы, люди затаили дыхание, и я обрадовался, что хотя бы пороть полуголодного ребенка не будут.

— Нет у меня пряников, — продолжил я, показал распальцовку, и Остап вложил мне в руку старублевую ассигнацию. — Возьми покуда денежку. Сейчас толку с нее нет, но, когда в Сибирь попадете, накупишь пряников — и себе, и братьям.

— Премного благодарны, Ваше Императорское Высочество, — подскочив, перехватил бумажку глава семьи и аккуратно надавил на плечи дочери, заставив глубоко поклониться вместе с ним.

Хороший пиар получился, мать его за ногу. Все зафиксировано — с самого утра царь по «беженцам» ходил, спрашивал о трудностях, раздавал деньги, снимал пробу с каши из полевых кухонь и котелков с чаем, и так — до самой поздней ночи. И никаких балов да пиров посреди общего горя. Ну и что, что цесаревич ничего сам по сути и не сделал? Он другого и не говорил — наоборот, постоянно напирал на то, какие местные светские, армейские и религиозные чины молодцы. Церковь же тоже сложа руки не сидела, попов в город приехало много, и все они заняты созидательной суетой да утешением страждущих. Врата храмов открыты, их дворы и пригодные для такого строения отданы переселенцам для ночевок.

Нужно концентрироваться на хорошем, иначе я так за пару лет общения с подданными нижнего ранга либо выгорю до полной апатии — это еще «ничаво» — либо начну избегать любой формы коммуникации, кроме протокольно-торжественной, выбрав пребывание в блаженных иллюзиях вместо реального мира. Вот это — очень плохо, потому что вытряхивать из иллюзий меня будут заполнившие коридоры Зимнего дворца, почему-то не желающие восторженно таращить глаза на забившего на них монарха, подданные.

Хорошее, слава богу, в наличии, и выражается оно не только в маленькой (относительно) смертности. По лагерям колесят артисты — даже скудный хлеб, если подкрепить его зрелищем, способствует подъему морали. Беременных дам из лагерей по возможности изымают, размещая в домах «волонтеров», гостиницах да трактирах — там им рожать сподручнее, и местные акушеры-фельдшера стрептоцидом пользоваться научились быстро. Только за сегодняшний день благополучно родилось больше десятка малышей, и все они, вместе с родительницами, чувствуют себя отлично. Разве это не повод для радости? Жизнь нужно принимать такой, какая она есть, с тянущимся из глубины веков бесконечным циклом смерти и рождения, потому что другого мира у нас все равно нет.

Эта вроде бы простая и такая избитая мысль меня успокоила, и я наконец-то уснул.

* * *

Как бы наш герой не боялся англичан, как бы параноидально не смотрел на устройство мира, в котором оказался, необходимо признать — англичане, как и все остальные жители этого времени, торопиться не любят. Да, некоторая «тряска» в связи с известными событиями на Тихом океане случилась, но те уважаемые джентльмены, которым выпала честь служить Короне на самом важном направлении — в «Форин-офис», министерстве иностранных дел и «Коммонвелс-офисе», министерстве по делам Содружества, как кокетливо называли свою Империю англичане, дали себе труд собраться для обсуждения ситуации и построения планов только сейчас, под конец июня. Правящий принадлежащей Англии половиной планеты и запустивший протуберанцы в мир остальной аппарат работает не первое столетие, а потому для многих, даже самых громких и вроде бы необычных событий, имелись прецеденты, согласно которым чиновники принимали то или иное решение. Чья-то личная инициатива здесь и не нужна: усталые чиновники на голом автоматизме отдавали распоряжения, а их не менее усталые подчиненные их скрупулезно претворяли в жизнь. Ничего страшного же в сущности не случилось — русские не вторглись в Индию, их флот по прежнему вызывает в Лондоне презрительные усмешки, а самой Англии не привыкать осаживать зарвавшихся соседей — при помощи других соседей, конечно же, не станет же Корона оплачивать большую войну «один на один», это очень дорого и опасно!

Решения, принятые аппаратом в связи с «инцидентом с наследником», как во внутренней документации окрестили случившееся, были просты: потребовать от Китая чего-нибудь хорошего; подать предупредительный политический сигнал русским — для этого османам был выдан кредит на броненосцы; вызвать для объяснений японского посланника и напомнить через него японцам о том, что гораздо выгоднее дружить с теми, кто рулит этим миром, а не с какой-то там Россией, которая, как известно, лаптем щи хлебает и вообще нищая.

С первым пунктом ничего не получилось — два с лишним месяца дипломатического давления и морских учений неподалеку от Китая результата не дали: императрица Цыси через своих дипломатов неплохо отмахивалась, упирая на то, что случившееся — не прецедент, а инцидент. Когда кровный английский принц от рук китайца помрет, тогда и поговорим! Безусловно, начать и выиграть войну против Китая англичане могли легко, но делать этого не стали: опасно. Французы, немцы, русские — все они по одиночке не соперники, но эти собаки могут и договориться, потому что Китай хотят все, а процветания Англии — никто, кроме самих англичан и полезных идиотов-варваров, которые за масонский перстень и имитацию уважения островитянами готовы рассказать все секреты, продать все, что только можно, и благополучие родной страны для таких всегда проигрывает благополучию личному.

Словом — дальнейшего разграбления китайцам избежать удалось. Пока удалось — собравшиеся в закрытом клубе для джентльменов в шикарном особняке в пригороде Лондона не собирались так просто сдаваться.

Насчет турок никто иллюзий не питал — Османская империя доживает последние десятилетия, все больше прогибаясь под грузом принципиально нерешаемых проблем. К части этих проблем руку приложил и Лондон — ни один из соседей по планете не должен оставаться без английского присмотра, который, так уж вышло, оборачивается агентурными сетями, провокаторами, радикалами и прочей нечистью, регулярно поднимающей народ на восстания. Делать это в Османской Империи легко — жизнь там скудная, а голодным людям на баррикады подниматься гораздо легче — они же худые.

В качестве политического сигнала, однако, годится — просто напомнить русским, что Царьграда с проливами им не видать как своих ушей. Александр и его министры на это даже не ответили — этот увалень с завидным упорством строит из себя обиженную девицу, заигрывая с лягушатниками. Это англичан устраивало — уж с французами-то они договариваться умеют хорошо.

Устраивало рулящих международными процессами джентльменов и поведение японского посланника — держа вежливо улыбающийся «покерфейс», он много извинялся за случившееся, упирая на неспособность Японии оказать России военное сопротивление — им, мол, грозил Георгий, когда подбивал мирных, желающих лишь спокойного завершения модернизации, островитян на страшную авантюру, которая, к счастью, окончилась благополучно.

«Его Императорское Величество Муцухито ценит партнерство с Британской Империей больше всего на свете!» — почти умоляющим тоном говорил японский посланник. — «Эта авантюра потребовала критического напряжения наших и без того скромных сил! Корея вот-вот погрузится с восстание, и нам пришлось отвлечь туда много ресурсов! Но отказаться мы не можем — неравный договор с этими проклятыми русскими делает нас уязвимыми для атак их кораблей. Если вы, наши старшие партнеры, дадите Японии гарантии военного вмешательства в русско-японский конфликт, мы согласимся пересмотреть наши с ними договоренности и статус Кореи».

Никто япошке, разумеется, не поверил. Никто не дал гарантий военного вмешательства — эта овчинка выделки точно не стоит. Все это уважаемым джентльменам было хорошо известно, а потому сэр Джеймс Фергюссон, 6-й баронет и заместитель министра иностранных дел, просто озвучил выработанную в недрах Кабинета стратегию:

— Ничего идущего в разрез с нашими планами не случилось. Позволю себе заметить, что случившееся — в наших интересах. Комплекс противоречий между Россией и Японий неизбежно приведет к войне Тихом океане. Корея станет для Японии хорошим подспорьем — эти хитрые рисоеды уже начали строить там промышленные предприятия. Набрав силу, японцы захотят продолжить экспансию. Наши владения в безопасности — неважно, как много золота японцы потратят на флот, он все равно не станет соперником для Гранд Флит. География неумолима, господа, и, пусть тактические интересы русских и японцев удачно совпали, стратегические противоречия однажды выльются в войну. Полагаю, будет уместным увеличить кредит для японцев — лучше пусть тратят золото здесь, чем в Америке или у наших соседей. Мы построим им отличный флот, который позволит как минимум ополовинить флот русских — японцы эту войну проиграют, но это не наша проблема.

После короткого обсуждения «азиатский вопрос» сочли исчерпанным, помыслами переместившись на излюбленную площадку Большой Игры — в Европу. Никто из присутствующих не был настолько наивен, чтобы принять громкие признания русского цесаревича в любви к Маргарите Прусской за чистую монету — даже с учетом того, что Георгий — русский, а эти варвары нередко отмачивали такое, что челюсти падали на пол по всему миру. Еще меньше иллюзий собравшиеся питали насчет кайзера Вилли — этот надменный, эксцентричный и глуповатый в глазах соседей калека ненавидит Англию так, что готов спалить в горниле войны со всеми подряд всю свою страну.

— Очевидна попытка русского цесаревича выстроить неприемлемую для нас конфигурацию, — из-за важности проблемы слово пришлось взять самому министру иностранных дел, Роберту Артуру Талботу Гаскойн-Сесилу, третьему маркизу Солсбери. — К счастью для нас, Александр ненавидит Вилли. По полученным от нашей агентуры сведениям, он намерен заключить с Францией секретное, военное дополнение к недавно подписанному союзному договору. После его подписания любые попытки Георгия перетянуть кайзера на свою сторону обречены на провал — русским придется воевать за лягушатников. Позаботиться о скорейшем подписании секретного договора — наша важнейшая задача, господа.

Господа согласились — если русские договорятся с Германией, получившегося монстра остановить не сможет никто.

— Об этом я доложу Премьер-министру завтрашним утром, — подвел промежуточный итог министр.

Без Премьера в этом деле не обойтись — для интенсификации работы по подписанию такого нужного договора придется напрячь агентурные сети, а на это требуется финансирование — не из своего кармана же оплачивать величие Короны?

— Далее, — продолжил маркиз Солсбери. — Прежний наследник полностью нас устраивал. Нынешний, на мой взгляд, избыточно своеволен — едва получив полномочия, он сразу же использовал их с несомненной эффективностью. Недостаток агентуры в Сибири несколько осложнил сбор информации, поэтому мы не можем с уверенностью отделить факты от домыслов. Особенно интересным представляется лекарство — «Сибирий». Будь оно открыто в Петербурге, это не вызвало бы вопросов — несмотря на довольно слабый научный комплекс, русские время от времени совершают неплохие открытия. Однако поверить в то, что в сибирских лесах нашелся способный на такое ученый, может лишь глупец. Сомнительны и слухи о том, что лекарство открыл Георгий — мы тщательно приглядывали за его воспитанием и образованием, и этот юноша отдавал предпочтение флоту и астрономии. Открой он планету, это не вызвало бы сомнений, но химическими знаниями никто из правящей ветви Романовых не отличался. Считаю нужным провести расследование — полагаю, здесь как-то замешан Китай. Да, он безнадежно отстал от цивилизованного мира, но, если китайцы когда-то смогли изобрести порох, значит доработать краситель способны тем более. Если расследование не приведет к успеху, нам нужно запустить «утку» о том, что Георгий выкрал формулу, убив открывшего ее китайца — несчастный, разумеется, жил в Манчжурии, коренное население которой ныне подвергается притеснениям и уничтожается с беспрецедентной, достойных русских варваров, жестокостью.

Против этого тоже никто не возражал — сила манипуляции общественным мнением была для присутствующих столь же очевидной, как и мощь английского флота. Ну и что, что в Манчжурии все относительно спокойно? Парочки массовых драк между коренным и пришлым население более чем достаточно, чтобы весь цивилизованный мир рыдал о судьбе несчастных китайцев.

Глава 23

Железнодорожные станции и видимые мне из окна поезда трактиры выглядели так, как и ожидалось — словно древние форты возвышались они над палатками. Если абстрагироваться от прямого ее назначения, армия — это просто великолепнейшее изобретение! У нее есть огромные запасы, гигантский «транспортный парк», пресловутые палатки и даже настоящие спальные мешки! А главное, что есть у армии — опыт применения всего вышеперечисленного на толпы людей. Исполинские размеры русской армии — мера вынужденная, продиктованная длиной границ и обилием традиционно на нас обижающихся соседей. Армия подобна неугасающему горнилу, которое сжигает сотни миллионов рублей, которые очень хочется направить на производство потребительских товаров, школы, дороги, электрификацию и поликлиники. В мирное время — если не учитывать ВПК — армия работает в максимально для нее возможном энергосберегающем режиме. В военное — начинает проедать в казне удручающих размеров дыры.

Шиш бы переселенцы так «легко» отделались, если бы Империя сейчас где-то в полном смысле этого слова воевала. Все эти одетые в мундиры люди сейчас сидели бы в окопах за тысячи километров отсюда, и спасать народ от него же самого было бы некому. Припасы с армейских складов применялись бы по прямому назначению, а о резко ставшем дефицитным гужевом транспорте и говорить нечего. Ну и люди гибнут — это очень грустно, а еще они навсегда выбиваются из нашей экономики, делая ее слабее. Это — еще грустнее!

После тысяч километров унылой тряски в каретах, когда, казалось, дорожная пыль навсегда останется хрустеть на зубах, после сводящего те же зубы грохота речного парохода, ехать в поезде было очень приятно. Скорость, впрочем, совсем не та, что я привык — средняя между каретой и идущим по течению раскочегаренным пароходом.

Социальная ответственность бизнеса сильно повышается, когда за окнами любимой лавки собралась полуголодная толпа. Три баронских титула — невелика плата за то, что купечество Оренбурга «в едином порыве» и «плечом к плечу» нешуточно вложилось в преодоление кризиса. Станут ли они так делать в следующий раз, когда потребуется? Слухи слухами, но «лотерея» такая себе — даже не каждый сотый «возвышения» удостоился. Здесь тоже буду стараться смотреть с позитивной стороны — не удивлюсь, если я в этом времени самый циничный человек, у местных-то какие-никакие идеалы и вера есть, что приводит к человеколюбию.

Вагон у нас стандартный, со скамеечками — положенный по рангу по загруженным железным дорогам пропихнуть можно, но многочасовая прореха в расписании может натурально стоить кому-то жизни. Слева от меня сидит подполковник Курпатов. Напротив — Иван Николаевич Федоров, капитан «охранки», прибывший из Екатеринбурга, чтобы по пути ввести нас в курс дела:

— Третий день шествия. Со всей страны смутьяны сбежались — окромя ссыльных, конечно. В Петербург телеграфировали, полковник Секеринский велели дождаться Вашего Императорского Высочества.

Нет в Екатеринбурге своего отделения «охранки». Секеринский — это Петр Васильевич, глава столичного отделения и прямой начальник моего Курпатова. На ситуацию можно посмотреть с разных сторон: либо Секеринский ловко переложил ответственность на меня, либо наоборот — специально дал мне возможность разобраться, набрав тем самым очков. Вариант третий — прямое вмешательство Александра, который может таким образом проверить меня на прочность. Я склоняюсь к первому варианту — отдавать приказы о разгоне «бунтовщиков» очень неприятно, потому что гуманного ОМОНа со щитами, дубинками и слезоточивым газом в эти времена еще не зародилось, а казаки толпы разгоняют как привыкли — нагайками, шашками (кокетливо затупленными, но удар по голове затупленной шашкой убить может легко) да пулями. Казаков винить не в чем — они же служивые люди, просто выполняют приказы согласно Устава.

Не исключаю и придворную интригу с целью немного испортить мою получающуюся слишком уж триумфальной поездку по Родине. Если так, то царь вполне может быть в курсе, но сознательно не полез — мне в атмосфере перманентных интриг жить и работать, а значит будет полезно посмотреть, как у меня это получится. Я в глазах Александра — не сыночек, с которого надо пылинки сдувать, а полноценный цесаревич, который до сего момента показывал себя очень эффективным, а посему окунуть меня в народное недовольство и оценить последствия полезно как ни крути — при Дворе имеется то, что в будущем назовут «политтехнологами». В зачаточном состоянии, в основном — идеологи русского фашизма (в эти времена никому и в голову не придет считать «фашизм» чем-то плохим, он тут единственно правильная форма общественной организации), придворные лизоблюды по типу Ухтомского (при всем моем уважении к Эсперу Эсперовичу), прикормленные журналисты, провокаторы-агитаторы «охранки» и прочие. Весь этот сомнительной полезности аппарат я тоже унаследую, и у него, как и у остальных, есть имеющие доступ к телу «лоббисты». Им же нужно понимать, с кем и как работать, вот и подсуетились.

Конспирология выходит из-под контроля! Давай добавим еще заговоры и агентуру англичан, немцев да австрияков, смазав это инопланетянами. Пару недель назад в небе что-то подозрительно-яркое видел, кстати. Самолетов да спутников там еще не завелось, а по «хвосту» мы точно идентифицировали объект как «комету», но вдруг это рептилоиды? Конспирология, блин, это бездна — если долго в нее вглядываться, она тебя пожрет, и не факт, что шапочка из фольги поможет защитить собственноручно погруженный в безумие мозг.

Сложность задачи подозреваю изрядную — это не кроткие, с благоговением взирающие на меня овечки, а профессиональные, блин, «революционеры», которые решили попробовать порвать там, где тонко — в переполненном полуголодными и грустными людьми городе.

— Чего требуют? — поинтересовался я у капитана.

— Просят, Ваше Императорское Высочество, не требуют, — поправил он.

Я недоуменно поднял бровь, капитан поспешил поклониться и исправился:

— Виноват! Конституции требуют.

Норм, просили бы много еды всем и сразу, было бы тяжелее — до конституции русскому крестьянину дела нет, он, при всей несомненной религиозности, на мир смотрит в практическом ключе — поможет конституция повысить урожайность и снизить подати? Нет? А нахрен она тогда нужна?

— Принятые меры? — спросил я.

Подобравшись, Федоров исправил свою пошатнувшуюся в моих глазах репутацию — показав пренебрежение к такой опасной штуке, как оформившаяся в единое целое ради политических требований толпа, он без пяти минут расписался в собственной профнепригодности:

— Подготовлены провокаторы, привлечены казаки и полицейский корпус — смутьяны шествуют в оцеплении. Войска со всей Пермской губернии подтянули, настроения у всех решительные — как только смутьяны дадут повод, мы их быстро в оборот возьмем.

«Повод», понятное дело, упомянутые первым делом провокаторы и обеспечат — «охранка» не первый год трудится, наработали опыт. Но я такого поворота не хочу — потом напишет какая-нибудь падла адаптированный под меня аналог «кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот». Мне на эшафот становиться невместо, я до конца отбиваться буду, даже если надежды нет — нерешительность лидера в тяжелые времена положение только ухудшает. Это же как гангрена — да, конечность терять не хочется, но без ампутации умрет весь организм.

— Ведется ли работа с переселенцами? — спросил я.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, ведется, — ответил капитан.

Пришлось второй раз поднять на него бровь — поднятая в третий раз приведет этого деятеля к моментальной отставке.

— Виноват, Ваше Императорское Высочество! — проникся Федоров. — Казаки да служители Церкви ежедневно, утром и вечером, во время молебнов и полосканий, напоминают переселенцам о пагубности участия в незаконных шествиях и вреде конституции для нашей Империи.

Профилактика правонарушений — лучший способ борьбы с правонарушениями!

— Польза есть?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, — с видимой радостью подтвердил капитан. — Переселенцы агитаторов трижды били, сами в шествиях не участвуют, стало быть народ наш пагубность Конституции осознаёт!

Народ наш мутным разночинцам не верит и на каторгу не торопится.

— Исключения? — копнул я чуть глубже.

— Голытьба воду мутить любит, — признал проблему Федоров. — Они и приперлись-то в одних портках дырявых, на большие деньги клюнули. Приедут в Николаевскую губернию, за год все пять сотен в пьянстве беспробудном прогуляют да опять в батраки угодят, власть ругать. Здесь таких и раньше было много — в рабочие много бедноты да пьющих идет, вечно недовольны. Такие рабочие шествия и устраивают. Зачем тебе конституция, собака? — презрительно скривился капитан. — Ты же это слово неделю назад первый раз услышал! Ты же вообще не грамотный!

Очень похоже на Румату Эсторского — «зачем вам подорожная?». Интересно, о чем Стругацкие писать в отрыве от СССР будут? Выясним в свое время!

— Были попытки переговоров с шествующими? — пропустил я презрение к православным соотечественникам мимо ушей.

Тоже в чем-то прав: люмпены — это целевая аудитория любых беспорядков, потому что «нищим нечего терять, кроме своих оков». Вот здесь мы приходим к важной на мой взгляд мысли о том, что община и регулярный передел земли по едокам — штука пагубная, потому что крестьянство — а это абсолютное большинство населения — из-за этого механизма не имеет собственности в полном смысле этого слова. При этом путь «пауперизации» — когда более везучий крестьянин постепенно подминает под себя всю деревню, превращаясь в «кулака»-латифундиста, тоже пагубный: разоренный и вынужденный заделываться рабочим вчерашний крестьянин — очень проблемный и недовольный юнит. Нужна подготовка — образование позволит крестьянским детям подаваться в город не чернорабочими, которые буквально за еду вкалывают, а более квалифицированными кадрами. Нужны и рабочие места для них, а еще — трудовой кодекс. Работы непочатый край, но заниматься ею надо — предшественник мой забил, и получилось очень плохо.

— Его святейшество епископ Владимир к смутьянам обращались, просили одуматься да покаяться — губернии и так несладко: инфлюэнца, неустроенность, дороги стоят, припасов едва-едва голода не допустить хватает, а эти еще и бунт поднять собрались.

Владимир, судя по справкам, которые я успел навести, поп нормальный — в своей деятельности сосредоточен на расширении сети церковно-приходских школ и духовных училищ. С библиотеками, но книги там ясное дело какие — духовно-нравственного толка. Но тоже образование — наученный читать подданный лучше усваивает государственную пропаганду.

— Типографию подпольную третьего дня нашли, оборудование конфисковали, владелец — заводчик Тихомиров — под это дело подвал на своем медеплавильном комбинате выделил. Ныне под судом.

Вот они, лучшие друзья недовольных рабочих — очень богатые и уважаемые господа, которым конституция слаще редьки в меду мочёной: можно будет запускать в правящие структуры своих лоббистов, что выльется в ухудшение положения тех самых рабочих и улучшение позиции самих капиталистов. Так планируется, по крайней мере — в реальности мы видели, как всех этих решивших поиграть в политику господ на вилы насаживали, и здесь я целиком на стороне народа.

— Что печатали? — спросил я.

— Сию секунду, Ваше Императорское Высочество, — капитан обернулся и протянул руку своему ординарцу, получив пару листочков, которые вручил мне.

«Рабочие Пермской губернии, доколе мы будем терпеть произвол капиталистов? Доколе власть не будет слышать наших криков? Каждое утро, к девяти часам, собирайтесь на улице Большой — дадим властям понять, что от наших справедливых требований Конституции не отмахнешься!».

Так себе, но политтехнологии, пусть и используются со времен Сунь-Цзы, который советовал сеять в тылу врага смуту и подбивать податное население на бунты, все еще не развилась до виденных мною высот. В будущем такие листовки превратятся в посты в интернете, «конституцию» можно менять на что угодно, а еще появятся очень подлые приписочки типа «берите с собой чай и хорошее настроение». Массовые беспорядки — это весело, свержение власти — лучший флешмоб! На месте всех ждут стильные шарфики, воздушные шары, оборудованная сцена с артистами, централизованная кормежка, и нет, спрашивать, кто за все это платит, не нужно — просто народные массы самоорганизовались, чтобы выразить свою демократическую волю. К счастью, сегодня до такого не дойдет.

— Провокаторам отбой, — принял я решение. — Поговорю с людьми о пагубности конституции, авось прислушаются. Ну а нет, — вздохнув, развел руками. — Просто подождем, пока им надоест ходить по городу туда-сюда без всякого толка.

— Георгий Александрович, ситуация требует от меня напомнить вам о небезопасности прямого разговора с толпой смутьянов, — аккуратно попросил меня передумать Курпатов.

— Карьеру цесаревича начинать с бегства от недовольных подданных — очень неправильно, — веско заявил я. — Винтовки, полагаю, в толпе припрятать, а потом прицелиться и стрельнуть затруднительно. Револьверы в руках подготовленного стрелка страшны, но, когда револьвер в трясущихся руках шалеющего от собственной отваги и значимости порученной ему начальством миссии террориста — это совсем другое дело. Если ему крупно повезет — да, сможет попасть, и даже с толком. Но повезет здесь не ему, а мне — я же будущий Помазанник. Ну а чемодан с бомбою, — пожал плечами. — Штука все же редкая, ибо изготовить ее сложно, а все способное на такую сложную комбинацию подполье ваше ведомство благополучно передушило. Оно же передушило? — придавил взглядом капитана Федорова.

Курпатова «давить» бесполезно — он уже давно со мной путешествует, изучил характер, он у меня для честных и дельных людей очень мягкий. Федоров нашел в себе силы не отводя глаз признать очевидное:

— Мало нас, Ваше Императорское Высочество. В Петербурге да Москве — да, передушили, но здесь-то нас считай и нет, лично я неделю тому назад только и прибыл, с людьми. Благо агентура есть среди рабочих, они провокаторами в случае нужды и выступят. Грузы в город ежечасно прибывают, составами — как проверишь? Может и привезли бомбу, сейчас ее какой-нибудь подлец под рубахою прячет.

— На все воля Божия, — пожал я плечами. — Напишу вам, Василий Николаевич, бумагу, чтобы в случае чего ни вам, ни капитану, ни конвою не прилетело.

— Все одно, — вздохнул Курпатов. — Как дальше служить, когда цесаревича на твоих глазах убили? Невыносимо!

Юродствует — я справки наводил, когда убили Александра II, как-то больших кадровых перестановок и перетасовывания Конвоя не наблюдалось. Да пес с ними — террористов бояться, в народ не ходить! Высшие силы меня любят — подтверждается на материальном плане бытия, а значит чемодана можно не бояться — в крайнем случае немного контузит. Блин, страшно мне чего-то, кишки сводит. Ну-ка долой — я тут Хозяин Земли Русской, и, хоть никогда так себя публично называть не стану, но соответствовать такому громкому титулу обязан!

За окном потянулись огромные заводы с коптящими в небеса трубами, вдоль путей появились пытающиеся выглядеть радостными люди — и я это очень ценю, потому что радость на голодный желудок изображать трудно — и, сойдя с поезда на набитом солдатами и полицейскими вокзале, я лично познакомился с городской и уездной верхушкой — по переписке-то давно знакомы — и с высоко поднятым подбородком вышел на привокзальную площадь, собираясь на дрожках доехать до непременного атрибута — Триумфальной арки.

Не обходить же ее стороною из-за каких-то там «шествий»?

Глава 24

Проезд по городу был сокращен — Большая улица оккупирована рабочими, ведущие к ней улицы через это перекрыты телегами — вполне себе баррикады — а у меня совсем не было настроения нарезать круги по окраинам. Прошествовав под Триумфальной аркой и дав попам отслужить молебен, я озадачил губернатора Лукошкова:

— Василий Викторович, соберите, пожалуйста, всех владельцев фабрик, заводов и мануфактур, чьи работники принимают участие в шествии, и идемте все вместе разговаривать с рабочими.

Губернатор не местный — Екатеринбургом рулит Дума во главе с градоправителем из купцов, Симановым Ильей Ивановичем. Город относится к Пермской губернии, и именно ею руководит Василий Викторович. Я нынче для всех его коллег и его самого все равно, что страшный суд. Не знают, чего от меня ждать — так-то до этого только в газетах на весь мир хвалил наши губернские власти, но Теляковский-то «от угрызений совести» помер. Даже неизвестно, что хуже — отставка или вот так, ибо понятие «честь» в эти времена чувствует себя отлично. Красноярский губернатор ее, получается, сохранил, да не пошло застрелившись, а внутренним решением!

Лукошков почти незаметно поежился — чиновник высокого ранга все же! — и отдал помощникам нужные приказы.

— Илья Иванович, — повернулся я к Симанову. — От имени Российской Империи благодарю вас за передачу вашей муки на нужды переселенцев.

В глазах купца-градоправителя, хозяина первой в Екатеринбурге мельницы — это только так называется, по факту там огромный мукомольный комбинат — мелькнула высокая запись в родословной книге, и он склонился в поклоне:

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество!

Немного поразмыслив, я снова озадачил губернатора:

— Арестованного заводчика Тихомирова також следует привести.

Приказ был передан, и я решил повысить ставки — ситуация один черт пан или пропал. Встав на дрожки, я громко обратился к собравшимся:

— Дамы и господа, я был бы счастлив увидеть Екатеринбург в спокойные времена, но жизнь распорядилась иначе. От имени Российской Империи, благодарю вас за деятельную помощь соотечественникам. Гостеприимство и сердечность жителей Урала навсегда останется в моем сердце.

Немалая часть уважаемых людей пустила слезы умиления. Такое я видел уже не раз, но никак не могу привыкнуть. Нет, это не рабская покорность и не пресловутое чувство ранга. Это — честь и вера в служение Отечеству, персонифицированным аватаром которого является Император.

— Благодарю и за то, что не стали колотить смутьянов.

Народ грохнул. Рукой призвав к тишине, я продолжил:

— Вклад каждого из вас зафиксирован на бумаге, которые я увезу с собою в столицу. Вклад каждого из вас будет оценен Империей, ибо не ради награды вы старались, а по зову сердца.

Забрал бумаги и из Оренбурга — чинов на всех не напасешься, но почетных грамот, благодарственных писем и медалей с орденами хватит на всех. Можно и специальный учредить — «орден доброго самаритянина» например. Родина должна замечать и поощрять созидательные инициативы, а не только запрещать вредные или кому-то таковыми показавшиеся.

Радости и слез прибавилось, но время-то не ждет, а потому руку снова пришлось поднять в воздух:

— Сейчас нужно разобраться с еще одной проблемой. Я отправляюсь говорить с рабочими. Вас я прошу и далее не чинить им препятствий.

Усевшись в дрожки под аплодисменты, я махнул рукой садиться губернатору с градоначальником, улыбкой пригласил епископа Владимира и кивком — своих князей.

— Есть тут один гимназист, — как только мы тронулись, взял быка за рога Оболенский. — Ульянов Володя…

Я словно получил удар под дых, голову окутал звон, в котором утонули дальнейшие слова Оболенского. Рука сжала штанину, другая кожаную обивку сидения. По спине побежали мурашки, рубаха под парадным мундиром окончательно пропотела. В памяти всплыла картина — я стою в Мавзолее и смотрю на мумию Ильича. Священного трепета не испытал, но значимость исторического деятеля признаю. Гимназист Володя Ульянов, потеряв брата-террориста, первым понял, как оно работает и «пошел другим путем», выстраивать параллельный контур управления страной — систему Советов. Когда создался вакуум власти, а общество потеряло уважение к Временному правительству и прочим «заказчикам» сноса монархии в России, большевики «оп» — и начали собирать распадающуюся Империю обратно. Империю сломал не Ленин — это сделала буржуазия, но ее я как-нибудь в кулак загоню, а социалисты — вот реальный повод бояться. В отличие от разношерстой массы крупных капиталистов и высшей аристократии, у социалистов общая цель, постепенно выстроится четкая структура, и они активно занимаются тем, что царская власть делает с солидной ленцой — пропагандой среди населения.

Прикусив изнутри щеку, я подавил паническую атаку. Что это — «обратка» за везение или уготованная самим Проведением встреча?

— … Молодой, лет двадцать ему — он у смутьянов навроде как главный, — продолжил Оболенский.

Немного удивившись, что момент слабости оказался реально «моментом», из-за чего его никто не заметил, я принялся успокаиваться.

«Молодой»! «Лет двадцать»! Это же сильно облегчает задачу! Владимир Ильич же не родился вот таким, он много лет учился, приращивал умение писать тексты и произносить речи, строил карьеру «оппозиционера» и обрастал связями. Человек талантливый, человек умный и потенциально очень-очень для меня опасный, но… Но ему же двадцать! Он реально «гимназист», сиречь — без пяти минут школьник! Школьник, блин, конца XIX века! Если он начнет со мной состязаться в знании какой-нибудь латыни, я тут же проиграю. Но он же не начнет! Рабочие, которые участвуют в шествии, люди гораздо более простые, и ходят по улице Большой не первый день. Они устали, им надоело, они теряют заработки — ну какая оплачиваемая забастовка в стране, где запрещены профсоюзы? — и уже скорее всего жалеют, что пошли за молодым нарядным «барчуком». Есть немалая вероятность, что если я просто попрошу их разойтись, они сразу же это сделают. Но мне такой исход не нужен — требуется не разогнать конкретное «шествие», а сделать так, чтобы в ближайшее время их не повторилось — ни здесь, ни в других промышленных городах.

В голове что-то щелкнуло, и я с почти священным трепетом покрутил в голове новую мысль. Если Российская Империя, как говорит нам советская пропаганда, рыхлое аграрное образование с неразвитой промышленностью, как получилась пролетарская революция? В Сибири — да, промышленность по большей части ограничивается набором «маслобойка, лесопилка, свечной заводик» с исключениями в виде текстильных фабрик, но здесь, на уральских заводах, еще при Петре вкалывали тысячи рабочих. Ныне их еще больше, и хвала Господу за то, что абсолютное их большинство к «шествию» не присоединилось.

Дальше я увижу еще больше — Российская Империя вообще-то БРОНЕНОСЦЫ своими силами умеет строить. Это же блин в эти времена настоящая «космическая» технология! Да, компоненты частенько покупаются за рубежом, но покажите мне страну, которая 100% номенклатуры товаров сама производит, а я в ответ покажу вам СССР, население которого мечтает об импортном барахле, а ЭВМ такой могучей страны представляет собой копии IBM-ов.

Ладно, это все лирика — золотую середину между импортом и «самоделками» мне искать придется годами, и для этого нужно покопаться в статистике. Сейчас в моей голове одна пропаганда борется с другой, а значит смысла переливать из пустого в порожнее нету. Ленин, блин!!! Может однофамилец?

— … Брат у него старший в террористы подался, на Его Императорское Величество покушение замышляли, подлецы. На виселице таким место, и правильно Его Величество поступил — эти твари милосердие за слабость принимают, — разрушил надежды Оболенский.

Не бывает таких однофамильцев!!! Вот она, «тюрьма народов», кровавая «сатрапия» — брат казненного за попытку убить царя чувака спокойно бродит по улицам, занимаясь мутными делишками, и это нифига не помешает ему закончить юрфак одного из лучших университетов планеты. Да, когда Ульянов начнет проявлять избыточную активность, наступит период ссылок и эмиграций, но что это вообще за театр абсурда⁈

Улица Большая до боли напомнила мне о просмотренных в Интернете видосах с современных митингов: выходы с улицы, кроме одного, «главного», через который, надо полагать, «шественники» сюда попадают и уходят, перекрыты телегами. На деревянных тротуарах выстроились солдаты и полицейские — сплошной стеной. На скучавших до моего появления лицах была написана незыблемая истина: «Только дернись, ужо я тебе!..». Из окон торчали лица зевак — эти надеются, что скоро такой раздражающий шум закончится.

«Шественников» я на выпуклый глаз насчитал человек двести. В первые дни их было больше, но терпение у мужиков не бесконечное — ходют-ходют, а толку нету. Карман-то с каждым днем дряхлеет, и энтузиазма это не прибавляет. Ну и атмосфера та еще — здесь никто их поддерживать не торопится. Препон тоже не чинят, но социальное порицание — мощный инструмент, и как раз соратники Ленина начнут его пользовать в полную силу.

«Товарищи» пришли с плакатами — «Даешь конституцию», «Конституция — мать порядка» и умиляющим «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Видели мы этих «пролетариев» — в сороковых годах особенно сильно соединиться пытались, на основе рабовладельческого общества и старого-доброго геноцида. Вот он, основной «факап» Ленина сотоварищи — они искренне верили, что революция охватит весь мир, а вслед за нею мир охватит один большой СССР. Когда реальность распорядилась иначе, пришлось строить сильное, способное потягаться со стремительно милитаризирующейся Европой государство. Придется поискать товарища Сталина — мне такой удивительный человек пригодится гораздо сильнее Ленина, ибо последний — теоретик и интернационалист, а первый умеет эффективно работать в тяжелейших условиях. Иосиф Виссарионович сейчас тоже молод и наборами компетенций не оброс, но без задатков такой карьеры с такими результатами не построишь.

А еще улица Большая пованивала — прямо здесь никто нужду не справляет, но стоящие во дворах жилых, торговых и прочих зданий туалеты из-за перманентного столпотворения переполнены.

А вот и мой Евпатий — во главе группы из трех десятков человек-старообрядцев, он следовал за «шествием» в паре шагов, и, как только лишенные энтузиазма — зачем кричать, когда никто не хочет услышать? — скандирования рабочих становились на паузу, Евпатий предельно мягким, словно адресованным ребенку, тоном принимался увещевать:

— И так тяжело, а вы еще и смуту сеете. Стыдно — весь Урал плечом к плечу встал, ближним помогать, а вы — нет. Покайтесь, господа, пока поздно не стало. Жизнь-то у вас не сахар, это понятно, но вы были в Индии? Я — был, тамошние в грязи живут, аки черви вечно голодные. Вот ты, Володька, говоришь, будто мы от англичан да немцев отстали, но ты же про метрополии говоришь. У нас страна вон какая, значит и сравнивать целиком должно, с колониями.

А ведь прав! Ой как прав! Вся статистика по Российской Империи подается в сравнении с другими Великим Державами. Сравнивают один маленький остров, который высасывает соки с половины мира, с одной шестой частью суши, которая нифига колоний в полном смысле слова не имеет, включая агрессивных (чтобы они там спустя сотню-другую лет не говорили) соседей в единое государство. Совсем другая модель, и она, как ни крути, человечнее. Сосчитай все население «Содружества», и статистика по грамотности населения станет гораздо интересней. То же самое с промышленностью, наукой и прочими благами цивилизации.

— Значит Россия для Романовых — тоже колония? — подловил Евпатия молодой звонкий голос, канонично не осиливающий «р», и из хвоста «шественников» выбрался одетый в запылившийся (улица-то не мощеная, от пыли никуда не денешься) костюм молодой человек. Волосы зачесаны назад, приятных черт лицо украшено переходящими в бородку усами — «эспаньолка».

— Я правильно понял вас, Евпатий Михайлович? — уточнил он у купца.

— Неправильно! — ворвался я, воспользовавшись тем, что перегораживавшие нам проезд телеги расцепили, и мы выкатили на улицу Большую, аккурат между «шествием» и старообрядцами.

Владимир Ильич, на которого возница чисто из демонстрации лояльности чуть не наехал, продемонстрировал силу духа, оставшись на траектории.

— Не балуй, — буркнул я извозчику, поняв, останавливаться он не хочет.

— Т-п-рру! — натянул он поводья. — Виноват, Ваше Императорское Высочество!

Улица Большая тем временем погрузилась в тишину и поклонилась — все, включая Ульянова, который все-таки воспитанный юноша из неплохой семьи и слишком умен, чтобы метафорически плевать мне в лицо — жест красивый, но архи бесполезный.

— Радость великая! — заявил Евпатий и бухнулся коленями в дорожную пыль, сложив руки в молитвенном жесте — его соратники, само собой, повторили. — Не моего купеческого ума дело это, Георгий Александрович (со времен Индии так меня называет, мы же демона вместе изгнали), но прошу вас из человеколюбия христианского пощадить этих заблудших! — указал рукой на несколько опешивших и оттого обильно потеющих и нервно подергивающихся рабочих.

— Потом с вами поговорим, братцы, — обратился я к старообрядцам. — Евпатий Михайлович, приглашай на ужин — чаю с сухарем попьем.

Рабочие «меню» услышали и отреагировали недоумением — это что, злой сатрап Романов как переселенец из палаточного лагеря питается? Да, на Урале так и питаюсь — как все. Уеду в сытые края, отожрусь нормально — привык в Сибири качественно и вкусно кушать. Но каков народ, а⁈ Даже скудная жизнь, тяжелейшая работа и личное участие Ленина, который этот самый народ тут который день против меня накручивает, не способны вселить в голову мужиков простую мысль — «цесаревич нам врет». Захотелось поднять голову выше да расправить плечи — задача будет проще, чем ожидалось — но поза и так хорошо.

— Слушаюсь, Георгий Александрович! — подскочил Евпатий. — Могу я просить вас о возможности остаться?

— Оставайтесь, — разрешил я и спустился с телеги. — Колония, значит? — обратился к старательно подавляющему страх Ульянову — немножко руки дрожат, но умные глаза смотрят дерзко и с вызовом.

— Колония, Ваше Императорское Высочество! — повысил он голос.

Микрофонов-то нет, только орать и остается.

— Вот ваш хороший знакомый говорит — в Индии, мол, плохо, а поэтому и у нас должно быть плохо! — встал так, чтобы рабочие видели кусочек его профиля.

— Верно! Мы же не язычники какие! — поддержал Ленина настолько крепко сложенный детина лет двадцати пяти, что у меня невольно возникли сомнения в том, что его можно отнести к «голытьбе».

И рыжий — вон какая борода кучерявая и мощная. «Голытьбы» среди рабочих, впрочем, хватало — большинство носило на себе следы регулярного недоедания и тяжелой работы, а засаленные и залатанные робы говорили о том, что другой одежды у бедолаг, похоже, и нет. На лапти я уже внимания не обращаю — да, даже сапоги себе позволить могут не все, но я навидался людей, которые даже обладая возможностями, предпочитали ходить в лаптях — да, провоцирует плоскостопие, но летом в них ходить милое дело — не жарко и относительно удобно.

— Как зовут тебя? — обратился я к детине.

— Степаном, Ваше Императорское Высочество. Григория сын.

— Прав ты, Степан — не язычники мы, — повернулся к рабочим. — Православные. Западные соседи наши, католики, англиканцы да протестанты, весь мир грабят, да только рабочие с крестьянами и в метрополиях этих кровавых денег не видят — как вы и живут. Вот вы, Владимир Ильич… — повернулся к Ульянову.

Ленин приосанился — я его знаю по имени, а значит личность его уже сейчас обладает немалой значимостью — какому «оппозиционеру» не нравится, когда верхушка государства его «боится» настолько, что даже имя запомнила? Я продолжил:

— … Сторонник идей немца Маркса, верно?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — энергично тряхнул головой «гимназист». — Социалист!

— У Маркса денег свои труды издавать не было, — обратился я к рабочим. — Делал он это за счет благодетеля — капиталиста Энгельса. Маркс вещи предлагает отчасти здравые — рабочий день, например, сокращать нужно, ибо усталый рабочий — плохой рабочий, потому что от усталости работает хуже. Штрафы отменить — они, я это, мужики, знаю, порою больше половины жалования съедают. Все знаю — и про лавки заводские, и про то, что вам угол на пятерых арендовать приходится, и про питание скудное, — дав народу короткую паузу на «переваривание» — это что, цесаревич продолжает ПРАВДУ говорить⁈ — я повернулся к доходяге чуть старше меня, левая рука которого ниже локтя отсутствовала. — Как тебя зовут?

— Селифаном, Ваше Императорское Высочество! — с поклоном отозвался он, моментально пропотев от груза Высочайшего внимания. — Федора сын.

— Руку как потерял? — спросил я.

— Трос лопнул, Ваше Императорское Высочество. Натянут был шибко — вот мне концом руку и отхватило. Но это ничаво…

Мне что закон вводить, запрещающий Романовым говорить слово «ничаво»⁈ Если бы он меня матами поливал да корил в сломанной жизни, я бы это понял и остался спокоен. Но он же, зараза такая, меня утешает! Стоит, чуть ли не на ветру как листочек осенний от голода колыхаясь, культяпку в рукав поглубже спрятать пытается, и утешает красивого, одетого в камзол стоимостью в пяток деревень, сытого меня!!!

— … Люд добрый здесь, столовая есть для бедняков, не дают с голоду помереть, — закончил он мысль.

Ульянов поморщился — тоже не нравится «ничаво», но по другим причинам.

— У кого работал, Селифан Федорович? — спросил я.

— У Ильи Андреича Егорова, Ваше Императорское Высочество. Чернорабочим.

— Не платит тебе пенсии Илья Андреич?

— Не платит, — подтвердил потерявший руку на производстве инвалид.

— А никто их у нас не платит, Ваше Императорское Высочество! — вклинился Ленин. — Говорят, мол, беречься рабочие перестанут, специально станут увечья себе наносить, чтобы, значит, при пенсии на печи лежать.

— Безобразие, — более чем искренне признал я. — Селифан Федорович, подойди вот к этому человеку, — указал направо. — Остапом его зовут, расскажи о себе, пенсию тебе положит.

«Ничаво» куда-то делось, Селифан закусил губу, отвел взгляд и низко поклонился:

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество, да взять не могу — не за себя здесь ноги сбиваю да глотку деру, а за других таких же. За товарищей!

Ильич не без издевки покосился на меня — «ну что, не сработал подкуп»? А я подкупать и не хотел — понимаю, как это воспринято будет.

— Крепкая у тебя сила духа, Селиван Федорович. Уважаю, — признался я.

Когда рассосется кризис, кого-нибудь отправлю все-таки вручить пенсию, потому что это правильно.

— Прав ты — проблема, что называется, системная. Не один ты такой, на работе увечье получивший. Получаешься — отработанный материал, соки с тебя выжали да выбросили.

— Да! Верно! — разноголосицей поддержали меня рабочие.

Контакт установлен, начальный авторитет набран, теперь нужно это использовать для поворота ситуации так, как мне надо.

— Да только у Энгельса, который со своего стола вашего Маркса кормил да книжки его издавал, заводов много было, — продолжил я. — И на заводах этих были штрафы, как у вас, изувеченных за ворота выбрасывали, как вас, ютились рабочие в бараках да по углам, как вы, а при каждом заводе лавка была заводская. Скажите мне, господа — хотя вам, полагаю, привычнее будет «товарищ». Скажите, товарищи, как так получается, что радетель за благо рабочих своих работников в ежовых рукавицах держал да обирал как липку?

Ответа не нашлось, но вклинился понявший, что инициатива уходит из его рук, Ульянов:

— Товарищи, мы не питаем иллюзий! Энгельс — в полном смысле этого слова капиталист, и покуда рабочие и крестьяне разобщены, они неспособны отстаивать свои классовые интересы! Только Конституция позволит нам обрести голос, который услышат! Только массовые стачки и шествия покажут капиталистам, что без рабочих их заводы и капиталы не стоят ничего! Это мы плавим руду, это мы рубим камень, это мы…

Я невольно заслушался и залюбовался — агитирующий Ленин был прекрасен, убедителен, он излучал харизму, а картавость только придавала шарма — да, этот человек не идеален, но его уверенность и то, что потом назовут «пламенем революции» словно заражали мужиков, и я понял, что только из-за Ильича они до сих пор топчут Большую улицу, а не плюнули на очевидно неудачный «бунт».

И как, собака, аккуратно агитирует! Не за кирпичи — орудие пролетариата — взяться взывает, не власть захватывать, а к легальным, зараза, методам классовой борьбы. Короче — повода обвинить себя в подбивании на государственный переворот «гимназист Ульянов» не дает. Подставился, впрочем, критически, и, дождавшись, пока народ покричит «да!» и «верно!», признав правоту речи Ленина, я спросил:

— А кто «мы», Владимир Ильич? Вы, насколько мне известно, родились в состоятельной семье, и отец ваш в должности инспектора народных училищ города Симбирска служил. Должность это хорошая, жалованья, надо полагать, хватало на сытную жизнь.

— Мой дед был крепостным! — поспешил заявить Ульянов.

— Так это только прибавляет странности вашим словам, — развел я руками. — Сын крепостного крестьянина получил образование, выслужил личное дворянство и стал одним из важнейших людей в Симбирске. Это, Владимир Ильич, говорит только о том, что в Империи нашей выдающиеся способности человек пробиться может. Да, это архисложно, но покажите мне государство, где наверх пробиваются все.

— Нет такого! — внезапно поддержал меня «детина» Степан.

— Дальше, — продолжил я. — Отец Владимира Ильича позаботился о том, чтобы его сыновья отучились в гимназии.

— Моего старшего брата повесили! — заявил Ленин.

— Потеря близкого человека — страшное горе, — вздохнул я. — Я тоже потерял старшего брата.

Рабочие и зеваки сняли головные уборы.

— И воспользовались гибелью Его Высочества, царствие ему небесное, — перекрестился Ильич. — Чтобы ограбить ни в чем неповинный Китай.

— Китай виновен в том, что пролил кровь будущего русского царя! — придавил я его взглядом. — Я — тень брата моего, ибо он был лучше меня во всем — добрее, трудолюбивее, умнее, щедрее и набожнее. Китайский убийца не только лишил меня брата, он лишил наше Отечество самого толкового царя со времен Петра Великого. Мне теперь придется всю жизнь доказывать, что я хотя бы пальца Николая достоен! На том свете он с меня спросит, и Господь с меня спросит — что ты сделал, Георгий, чтобы Россию укрепить, да жизнь народа ее лучше сделать? Не вам, образованный сын дворянина за Империю отвечать, а мне. Товарищи! — поднял голову выше и добавил голосу печали. — Правду Владимир Ильич говорит — казнили его брата старшего. Александр Ильич, царствие ему небесное, — перекрестился. — Большим умницей был, как и все Ульяновы, в том числе и стоящий передо мною. Много полезного Александр для Империи и жителей ее сделать мог, да не захотел — пошел в террористы. Заговор раскрыли — Александр со своими подельниками хотели Его Императорское Величество, отца моего убить. Скажи, Степан, ежели на тебя кто с дубиной полезет, ты что сделаешь?

Вздрогнув — заслушался — «детина» ухмыльнулся:

— Известно что, Ваше Императорское Высочество — со мной не забалуешь!

Мужики несмело грохнули — шутка неплоха, но мы тут о жизни и смерти говорим, и смеяться нормально невместно.

— Вот! — поднял я палец вверх. — Вот это меня, товарищи, больше всего удивляет — когда царя просят собственных убийц простить. Брату вашему, Владимир Ильич, получается можно царя убивать, а царю своих убийц — нельзя?

— Верно! Око за око! — поддержали рабочие и зеваки.

Первые начали как-то нехорошо коситься на Ильича. Время закреплять эффект.

— Вы, Владимир Ильич, пошли другим путем, — обратился я к Ленину. — Путем правильным, законным. Да только идете вы не туда — Конституция вам, товарищи, жалования не прибавит и рабочий день не сократит.

— Представители рабочих и крестьян войдут в состав Государственной думы и смогут отстаивать интересы своих товарищей, — парировал Ленин.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, — развел я руками. — Вы, Владимир Ильич, слишком хорошо о людях думаете. Они у нас, безусловно, честны, трудолюбивы и добры — посмотрите, как весь Урал плечом к плечу встал в заботе о соотечественниках!

— Верно! Это мы можем! У нас на Урале народ душевный! — откликнулся на доброе слово народ.

— Институты государственные, товарищи, складываются небыстро, — продолжил я. — Та Империя, что вокруг нас, столетиями строилась. Добавь новый элемент в конструкцию — Владимир Ильич именно это и предлагает — и нарушится баланс сил. Нарушится работоспособность — новый элемент много лет в конструкции приживаться станет. Я не говорю, что Дума нам не нужна, я говорю о том, что одним днем сделать жизнь лучше для всех невозможно — нужна долгая, размеренная, аккуратная работа, потому что сломать что-то — легко, а чинить — трудно.

Краем глаза я заметил прибывшие телеги с напуганными, дорого одетыми людьми — привезли запрошенных мною заводчиков. Отлично, можно брать быка за рога:

— В Думе, безусловно, найдется место рабочим и крестьянам. Но больше там будет тех, кого Маркс и Владимир Ильич называют «буржуазией». Посмотрите на Францию — у них республика, и правят ею несколько богатейших семейств. У них есть деньги связи, которые позволяют пропихивать в Парламент тех, кто будет буржуазии полезен. Владимир Ильич в силу доброты характера и идеализма — прекрасных качеств! — решил, что у нас будет иначе. Вот листовки ваши печатали в типографии заводчика Тихомирова. Давайте его сюда! — махнул рукой телегам с заводчиками.

Переодетого в тюремную робу заводчика поставили пред мои очи, и он сразу же бухнулся в дорожную пыль, вымаливая прощение.

— Встань! — сделал я шаг назад, чтобы он не добрался до сапог. — Скажи, милый человек, у тебя штрафы на рабочих налагают?

— Налагают! — ответил вместо него курчавый-чернявый, средней худобы мужик лет тридцати. — Четыре месяца мне одни талоны платил, мол, станок поломал. Тот станок раньше Екатеринбурга на свет появился, на ладан дышал, а я — отрабатывай! Эк…Эхс…Эсплататор! — почти справился с непривычным словом.

«Талонами» особо пронырливые коммерсы выплачивают часть жалованья — отоваривать их можно только в заводских лавках, где цены конечно же выше, чем в нормальных магазинах. Просто благодать для «акул капитализма» — рабочий монетизируется максимально, вынужден влезать в долги — в той же заводской лавке, и получается почти нормальное рабство.

— Что же ты, Тихомиров, так рабочим добра желаешь, а сам до нитки обираешь? — спросил я.

— Хотел отменить! — принялся тот отчаянно заламывать руки. — И штрафы, и лавки, и день рабочий ограничить, да не дают! — указав на телеги, где сидели грустно наблюдающие за происходящим заводчики, неприятно ощерился. — Вот эти и не дают! Я, мол, рабочим хорошо сделаю, так все ко мне на работу и побегут. Кто им останется? Да мне голову проломят!

— Вот видите, товарищи, — развел я руками на рабочих. — Любой капиталист вам будет говорить, что что-то ему все время мешает сделать жизнь рабочих лучше. То конкуренты, то царь, то вы сами — Тихомиров-то поди тоже увечным пенсий не платит, потому что, как правильно передал суть Владимир Ильич, «все будут калечиться да на печи лежать». Вот ты, Семен, калечиться специально станешь?

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — размашисто перекрестился «детина». — Грешно это, да и никакая пенсия того не стоит — я двумя руками поди больше заработаю!

— Вот, — с улыбкой кивнул я. — А теперь представим — вот есть Конституция у нас, с нею — Дума Государственная. Сидят в ней рабочие да крестьяне с одной стороны, с другой — капиталисты. Рабочие и говорят — а давайте мы штрафы упраздним да пенсии за увечья обяжем платить. Капиталисты им в ответ — не можем, мол, по миру пойдем, и придумают миллион причин типа той, что озвучил Владимир Ильич. Так они между собою ругаться годами и будут, без всякой пользы для дела. Дума — это мечта разночинцев бесполезных, да либералов-идеалистов. Признаю — Дума может быть и полезною, но для обретения пользы ей нужно много лет учится работать к пользе общества. Вам, товарищи, выступать должно за Трудовой Кодекс, потому что Конституция заводами не занимается — она совсем про другое.

Лицо Ленина очень забавно вытянулась — удивлен до крайней степени.

— Трудовой кодекс — это специальный комплект законов и правил, который регулирует отношения нанимателей и трудящихся, — продолжил я. — В него, в отличие от Конституции, можно записать и запрет лавок заводских, и ограничение рабочего дня, и пенсии.

— Ваше Императорское Высочество, когда Его Императорское Величество примет описанный вами кодекс? — подсуетился Ленин, надеясь поймать меня на неудобном моменте.

— Не знаю, Владимир Ильич, — признался я, приняв печальный — ух как мне Кодекс хочется! — вид. — Не потому, что Его Величество рабочих за людей не считает или не знает о тяготах вашей жизни, товарищи, — снова переключился на рабочих. — Все знаем — и я, и он. Сердце кровью обливается, товарищи, кулаки сжимаются — народ наш жить хорошо давным-давно заслужил. Но нельзя сейчас Кодекса принимать.

— Почему? — спросил Степан.

— Потому что XX век на пороге, — ответил я, постепенно наращивая громкость и ужесточая тон. — Век металла и электричества. Век железных дорог и удивительных открытий. Самое важное для государства сейчас — это строительство мощного индустриального комплекса. Под нами, товарищи, и вам это известно, богатейшие недра. Сейчас мы едва научились пользоваться ими. Будем учиться и дальше, получая новые сплавы, новые технологии, новые изобретения. Индустриальный комплекс наш сейчас еще мал и слаб. Душа не на месте, но Трудовой Кодекс его развитие и укрепление замедлит. Это — скотство, это бессердечно, но вот так работает наш мир, и с этим ничего не поделаешь. Не будь у России соседей, нам бы не пришлось этим заниматься. Но соседи наши индустриализацию проводят, и многие их заводы станут лить пушки, точить снаряды и ковать броненосцы. Если мы оплошаем, все это железо двинут на нас, потому что недра у нас богатые, от таких никто не откажется. Не заимеем свои пушки, снаряды и броненосцы — сомнут нас.

Вздохнув, я опустился на борт дрожки, опустив взгляд в землю и продолжил:

— Все знаю, мужики. Тяжелая жизнь у вас. Работа тяжелейшая, живете впроголодь, с семьями по чужим углам мыкаетесь. Сердце кровью обливается — больше всего на свете хочу, чтобы народ русский да инородцы подданства нашего жил сытно, трудился в меру, был грамотен да одет красиво.

Подняв взгляд, я с дрожью отметил на лицах «шественников» старое-доброе «да это ничаво, Ваше Высочество» и подсек метафорическую рыбку:

— Пять лет, мужики. Пять лет прошу вас потерпеть. За эти пять лет индустриальный комплекс страны встанет на ноги, окрепнет, и мы с Его Величеством крепко возьмемся за наведение порядка.

За это обещание и рассуждения о Думе мне прилетит, но, даже если Александр встанет в позу, то после его смерти и моей коронации я все равно сделаю так, как задумал.

— А че, мужики, — обратился к коллегам «детина». — Пять годочков-то всего можно и потерпеть, ежели Его Высочество просит?

— Да чего эти пять лет, мелькнут и не заметишь!

— Тю-ю-ю, пять лет каких-то!

Сердце екнуло — верит мне русский народ. Ленин досадливо морщился, глядя как рабочие обретают единодушие и готовятся свалить уже с Большой улицы.

— Лавки заводские, однако, мерзость вопиющая, — закрепил я эффект. — Она к государственной пользе отношения не имеет, и заводят их только от жадности. Вернусь в Петербург — с Его Величеством буду говорить, чтобы указом своим эту мерзость запретил, да ограничил штрафы — это, конечно, не Кодекс, мужики, но что можно сделать — делать нужно обязательно! А пока… — я повернулся к заводчикам. — Братцы, своею волею, покуда по-хорошему прошу, от лавок заводских откажитесь, да штрафы пересмотрите — чтобы не более половины жалования они съедали. Всех, кто в шествии участвовал, надлежит обратно на работу без препятствий и притеснений взять, на те же должности, что и были. Рабочие дни, потраченные на шествие, оплатить — не от хорошей жизни товарищи здесь собрались, а по вашей вине, потому что обираете, как липку. Слышали ли?

Заводчики, старательно скрывая недовольство, поспешили заверить, что слышали и вообще давно бы хотели так сделать, да только конкуренты… Пес с вами.

— Селифан Федорович, просьба у меня к тебе есть, — обратился к однорукому. — Ты таких же, как ты, собери, числом в сто человек, да вечером к дому градоправителя приходите — всем я пенсии положить не могу, но хотя бы сотне человек сделаю.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! — поклонился Селифан.

— Может ежели от дворцов откажитесь, и на остальных пенсии найдутся? — предпринял очередную попытку Ленин.

Не сдается Ильич — не умеет.

— Дворец у меня, Владимир Ильич, один — Александровский, в Петербурге. В наследство от Николая перешел, как цесаревичу. Я бы его продал да на пенсии пустил, да только для другого уже предназначен — по моей просьбе его сейчас оборудуют в университет. В одной половине докторов учить станут — не хватает их у нас. В другой — учителей, чтобы дети да внуки ваши, товарищи, в нормальных школах учиться могли, а не в трехлетках. Плохо разве?

Какой человек признает врачей и учителей ненужными? Только слабоумный, а таковых здесь не нашлось.

— Владимир Ильич, вас в Петербург ехать нужно, — прилюдно обратился я к Ульянову. — Учиться — голова у вас светлая. Шествия устраивать такой головы не надо — попроще найдутся. Когда выучитесь, запишитесь на прием — поговорим с вами о судьбе рабочих России. Верите Владимиру Ильичу, товарищи? — обратился к народу.

Рабочие «гимназисту» конечно же верили, и Ленину пришлось клятвенно им пообещать, что в Петербурге он в лепешку расшибется, но за интересы рабочих стоять будет горою. После того, как отучится, конечно.

— Ежели через пять лет с сего дня Трудового Кодекса не примут, я буду вынужден назвать вас, Ваше Императорское Высочество, — отвесил не лишенный ехидства поклон. — Лгуном!

— Так и сделайте, Владимир Ильич, — благожелательно кивнул я. — Товарищи, от имени Российской Империи, сердечно благодарю вас за понимание. Клянусь — ваши потомки будут учиться, сытно питаться и красиво одеваться. Вы поверили мне, и я вас не подведу! До свидания, товарищи! — забрался на телегу и помахал рукой, покинув улицу Большую под аплодисменты и бросаемые в воздух головные уборы.

Очередная блистательная победа, и она даже не в том, что мелкий митинг разогнал, а в том, что с Ильича, походу, можно будет применить к своей пользе, а это кадр, как ни крути, АРХИ ценный!

Конец второго тома. Том третий: https://author.today/work/349656

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Главная роль 2

Content

Главная роль 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene