Главная роль 4

Глава 1

Зимний дворец по сравнению с Гатчиной производил грустное впечатление. «Какой от меня смысл, если государственный аппарат и его владелец не здесь?» — словно вопрошали стены. «Ради чего мы надраиваем квадратные километры площадей до блеска, если они никому не нужны?» — вторили им слуги. «Для чего мы впустую проедаем здесь овес да солому, если все равно никто не велит готовить выезд?» — тоскливым ржанием вливались в неслышимую, но хорошо осязаемую тоскливую песнь лошади из конюшен.

У любой вещи и у любой работы должен быть смысл! Да, жалование и питание все оставшиеся в Зимнем обитатели исправно получают, но человек — это такое существо, которому автоматического воспроизводства определенных действий в обмен на вознаграждение недостаточно. Отсюда и проистекают явления в виде корпоративной этики, цеховой солидарности, государственной идеологии и прочего — человеку очень важно ощущать сопричастность к большому, общему делу, и на лицах встречающих меня слуг, оставшихся в Петербурге чиновников, гвардейцев и казаков это считывалось очень хорошо. Я привез в Зимний не только свою тушку. Я привез в Зимний САМ СМЫСЛ его существования!

Шагая по коридорам и комнатам дворца, я вовсю веселился, слушая, как следующий за мной Андреич с высоты своего положения «строит» здешних слуг — вот здесь, мол, пыльновато, там пятнышко на паркете, здесь книжки в шкафу перекосились. Этот рояль нужно для гармоничности передвинуть правее, а в камине как-то многовато золы. Классическое «ужо я их быстро в чувства верну!».

Причиной хорошего настроения служило не только и не столько ворчание Андреича, сколько итоги разговора с Менделеевым и Панпушко. Отвадить последнего от пикрина получилось легко, рассказав о новых взрывчатых веществах и поручив разработку взрывателей, конструирование снарядов и гранат. На полигоне прозябать ему смысла нет — питается фиг пойми как, вокруг куча глаз, а потому Панпушко вместе с Дмитрием Ивановичем переедет в большой дом за высоким забором — обеспечивать секретность и питаться под присмотром «домашних» Менделеева. Увлекающиеся натуры нужно контролировать даже в вопросах питания. Полигон для исследований найдут сами — неподалеку, но на безопасном расстоянии от столицы. Денег на строительство лаборатории и сырье я выдал. Еще один маленький кирпичик в метафорической башне величия Империи заложен!

Завтра, с утра, у меня поездка в Академию наук — там тоже парочку «кирпичиков» заложу. График на неделю вообще получился плотный и полезный — как мне и нравится, но не без персональных радостей и отдыха — они мне тоже очень нравятся, и я не робот, чтобы отказываться от них.

— Ваше Императорское Высочество, ежели на то будет ваша воля, мы сию секунду подготовим для вас покои, кои ранее выбирал для себя Его Императорское Величество, — любезно предложил местный главный камердинер.

Бывший главный — Андреича слушается без вопросов.

— Не нужно, Василий, — привычно отказался я. — Его Величество еще не раз воспользуется своими покоями.

Слуги обрадовались еще сильнее — хорошо, когда цесаревич «погостить» приезжает, но целый Император же еще лучше! А еще я вижу здесь нашептанную кем-то стандартную проверку меня на амбиции — последнее может быть продиктовано паранойей, а старый слуга просто хочет сделать мое пребывание в Зимнем как можно более комфортным и приятным.

Добравшись до своего кабинета, я удовлетворенно кивнул — все мои вещи и ценнейшие папочки доставили и скомпоновали как положено — отпустил слуг, плюхнулся в кресло и взялся за высокотехнологичное устройство «телефон». Даже в этой реальности, в этом положении, попросту невозможно обойтись без ритуала «по прибытии отзвонись маме, чтобы она не переживала».

Номеров пока не завелось — связываться надлежит через оператора мужского пола, потому что дам-телефонисток тоже не завелось. Звук отвратительный, щедро сдобренный шипением, и в микрофон от этого приходится орать. Тем не менее — работает, и с Дагмарой мы поговорили добрых десять минут: я кратко отчитался о переезде, она — о семейных делах. Завершив сеанс связи, я погрузился в блаженное ничегонеделание на пять минут, залипнув в окно и полюбовавшись суетой во дворе и пошел переодеваться к ужину.

Гость номер один — Сандро, который тоже сын председателя Госсовета. Гость номер два — благополучно вернувшийся в столицу и успевший повидаться с родней князь Кочубей. Гость третий — «фрондёр» Николай Михайлович, родной брат Сандро, ныне командующий Кавалергардским полком. В отличие от Конвоя, их служба в полном смысле слова ритуально-парадная. Хорошо, что офицеры-Кавалергарды покупают пышные мундиры и породистых скакунов на свои, но от оптимизации их это не спасет. Почетный караул останется, но такого размера и такого пафоса он нафиг не нужен. Конвой тоже переделаю — не нравится мне «ходить под конвоем», как-то звучит не очень, и пофигу, что это только для меня так. Будет ИСО — Имперская Служба Охраны.

После ритуальных приветствий мы утолили первый голод — прибывшие со мной японские повара порадовали этническими рыбными блюдами — и немного поговорили о «китайской кампании» под винцо, которого припасено много, а пить мы его будем до глубокой ночи. Пора начинать пользоваться своим печальным козырем на полную катушку. Николай Михайлович, возможно науськанный своим отцом, продемонстрировал лояльность:

— Мне доводилось слышать, будто некие мерзавцы при Дворе ведут пренебрежительные разговоры касательно вашей победы, Георгий Александрович. За правдивость сего я, правда, поручиться не могу — мне подобные слухи не интересны.

Ну конечно же ты «не можешь»! Начало неплохое — «фронды» не видно, но не станет же он мне в лицо с порога орать «давай сделаем Россию республикой!». Выводы за десять минут после знакомства будет делать только идиот, поэтому я воздержусь и подожду, что будет дальше.

Сандро согласно покивал, заодно показав, что намерен держать нейтралитет:

— Мне тоже довелось слышать подобные слухи. Полагаю, они продиктованы исключительно тоской всею душою преданных Империи воинов по нормальной войне и желанием продемонстрировать на ней свою доблесть.

А вот от тебя я такого не ждал, Саша, потому что все отзывались о тебе положительно. Ладно, здесь тоже выводы делать рано.

— Давно большой европейской войны не было, — согласно кивнул я, сделав глоток. По крайней мере вкусно. — А значит будущая, которую я считаю неизбежной, будет призвана решить все накопившиеся вопросы. Последних у всех потенциальных сторон конфликта великое множество, а посему война затянется на долгие годы.

С Кочубеем мы в Путешествии эти темы обсуждали не раз, поэтому он подтвердил и развил:

— Комплекс противоречий между Великими державами не оставляет сомнений в приближении большой европейской войны! Все строят себе огромные флоты, перевооружаются и активно готовятся. В меру сил готовимся и мы, но генералы всегда готовятся к прошлой войне. На первых порах Великим державам придется изживать еще наполеоновских времен методы ведения войны. Еще никогда наш мир не знал столь совершенной артиллерии, настолько точных и скорострельных винтовок и морских сражений, в которых сходятся десятки броненосных крейсеров. Изменилась и логистика — железные дороги позволят снабжать без преувеличения многомиллионные армии. Война будет поистине свирепой и навсегда изменит наш мир! Выпьем же за это!

Экое воодушевление. Мы с проникнувшимися Романовыми выпили за будущую войну.

— Развязать маленькую победоносную войну для поддержания тонуса, обстрела воинов и выявления актуальных в новых реалиях методов ведения войны в ближайшей перспективе мы себе позволить не можем, — отжал я себе слово. — Посему, господа, я бы хотел узнать ваше мнение об участии как можно большего числа наших добровольцев в воинах колониальных.

С этими словами я посмотрел на Сандро, решив начать с него. Он задумчиво покачал бокалом с рубинового цвета влагой:

— Позволю себе заметить, что подобная практика может вызвать недовольство у наших соседей, — отпил и ухмыльнулся. — С другой стороны, Его Императорское Величество не может запретить своим подданным свободно перемещаться по миру и развлекаться угодным им способом.

Как и ожидалось. Я перевел взгляд на Николая Михайловича.

— Покуда подданный Его Императорского Величества не состоит на действительной воинской или гражданской службе, он волен распоряжаться собою на свое усмотрение. Полагаю, в одних только расквартированных в Петербурге частях можно отыскать не одну тысячу отважных воинов. Во вверенном мне полку таковыми являются без исключения все, Георгий Александрович.

Тоже ожидаемо — «хоть сейчас в колонии всем подразделением во главе со мной!». Мнение Кочубея давно известно, а посему можно подвести итог:

— Согласен с вами, господа. Народ засиделся в казармах и жаждет проявить себя в настоящем деле. Послезавтра я отправлюсь в Военное министерство, дабы обсудить этот прожект. Полагаю, наши генералы согласятся с необходимостью провести через горнило пусть и колониальных, но сражений как можно большее количество добровольцев — польза от этого дела очевидна.

Господа покивали, и мы выпили за такую хорошую идею.

— Ах, колонии! — мечтательно прикрыл глаза Сандро. — Как много в них неизведанного! Как мощно наполняют паруса тихоокеанские ветра! Как сладок их запах!

В 88 году он совершил «кругосветку», а недавно вернулся из плаванья в Индию в связи со смертью матери, Ольги Федоровны. Я в это время был в районе Урала, а океан — огромен, поэтому неудивительно, что мы разминулись, а похороны я пропустил.

— Как паскудно воняют индийские трущобы! — в тон ему добавил Кочубей.

Мы с ним и Михаилом Николаевич поржали, Сандро снисходительно улыбнулся:

— Кому как не вам разбираться в оттенках вони, Виктор Сергеевич — весь Петербург знает о вашем пристрастии выбирать самых смрадных да уродливых извозчиков с самыми никудышными и грязными телегами.

Посмеялись, Кочубей гордо приосанился:

— И я нисколько этого не стыжусь! Я — не какой-то легкомысленный щеголь, единственной заботою которого является желание пустить пыль дамам в глаза.

Посмеялись и над этим.

— Выпьем же за извозчиков — этих незаменимых проходимцев и сплетников! — огласил тост Николай.

Веселый будет вечер.

Через час Романовы и князь изрядно накачались, и мы переместились в гостиную, сидеть у камина — температуру в помещении сбалансировали открытыми нараспашку окнами — и курить кальян: это древнее изобретение, и во дворце оно нашлось. Тут-то, что называется, из Николая Михайловича и «поперло».

— Я с невероятным восторгом встретил ту статью, в которой вы пообещали народу Империи Конституцию и Государственную думу! — отражая пламя камина мутными глазками, поделился он радостью. — Скажите, Георгий Александрович, не ошиблись ли мы в своих надеждах?

Ой как все запущено. Но восторженное выражение лица несомненно идет мне на пользу — этого «бледного юношу со взором горящим» надо приручать, и вместо вредного фрондера у меня появится лично преданный фанатик, который сделает что угодно. В разумных рамках, разумеется. И я же в самом деле не вру — будет и Дума, и Конституция. Полномочия первой и содержание второй же не обговариваются.

— Ну конечно же нет! — сымитировал я возмущение. — Лгать недостойно наследника Российского Престола! Мы стоим на пороге XX века, и входить в него, не имея таких инструментов как Конституция и Дума, попросту глупо!

Коля горячо закивал, Сандро покивал без энтузиазма, продолжая держать нейтралитет, Кочубей ухмыльнулся в усы — он примерно знает, что я задумал, поэтому сейчас ощущает удовольствие от превосходства над Романовыми, ибо пользуется моим личным доверием.

— Сложность нашего мира увеличивается с каждым днем, — продолжил я. — Увеличивается скорость научно-технического прогресса, появляются новые, доселе невиданные сферы человеческой деятельности, растет население, и эти тенденции будут только нарастать. Вместе с этим появляются новые вызовы для власти, и эффективность ее во многом будет измеряться скоростью реагирования на эти вызовы. Крепкая вертикаль власти имеет изрядные плюсы — например, я приложу все усилия, чтобы в новое тысячелетие наша Империя вошла современным, сильным и мощным государством. Это — не мечта, а цель, и я намерен идти к ней с высоко поднятой головой, как когда-то это делал великий Петр!

Теперь прониклись и остальные гости — когда человек крепко выпил, загипнотизировать его очень легко, особенно если он имеет изначальную симпатию к «гипнотезеру», который озвучивает то, что гипнотизируемому очень нравится.

— Король-гражданин! — провел франкофил-Николай историческую параллель.

— Ничем не правил, использовался как ширма для стоящих за ним торгашей и все, что получил в итоге — это презрение собственного народа, — поморщился Сандро.

Защитил меня, получается. Записываем плюсик в репутацию.

— Не заслужил даже ненависти, — поддакнул Кочубей. — Ведь для того, чтобы тебя ненавидели, нужно представлять из себя хоть что-то.

— Проект «Луи-Филипп» был хорошим способом успокоить внутренних и внешних врагов республики, — увел я разговор в сторону, не дав зародиться конфликту. — Я называю это «политтехнологией» — политической технологией. Продуктом ее был Луи-Филипп. Продуктом ярким и позволившим решить множество задач разом, но, увы, скоропортящимся. Я же «портиться» не собираюсь, и сделаю все, чтобы после моей смерти в далеком будущем на моей могиле написали эпитафию «он принял Россию с сохой, а оставил с космическими аппаратами».

«С атомной бомбой» звучит гораздо круче, но собеседниками и «космический аппарат»-то понять сложно.

— Выпьем за это! — решил не заморачиваться и сгладить неудачное сравнение любимого меня с «королем-грушей» Николай.

Выпили, чернокожий слуга — и такое бывает! — сменил нам табак и угли в кальяне.

— Полагаете, полеты в космос возможны, Георгий Александрович? — заинтересовался Сандро.

— Вполне реальны, Александр Михайлович, — отозвался я. — Проблем на этом пути великое множество, но все они решаемы. Первую проблему, конечно, представляет собой двигатель достаточной для преодоления земного тяготения мощности…

Я увлекся, но вовремя спохватился — собутыльникам пришлось потерпеть всего десяток минут.

— Но это все дела далекого будущего. Сначала нам предстоит покорить последнюю оставшуюся без человеческого присутствия стихию, — я указал пальцем в потолок, старательно оценивая реакцию Сандро — насколько правильно в моей реальности его поставили на авиацию?

Нет, совсем ничего. С другой стороны, чего я жду от фаната флота во всех его проявлениях? Он же вообще ничего о самолетах и аэронавтике не знает, и, как почти все в этом времени, грезит о «левиафанах». Попробуем подтолкнуть сильнее, в полном соответствии с наукой педагогикой заинтересовав «малыша», привязав новое к хорошо знакомому и любимому.

— Представьте, господа, — наклонившись, я с громким скрипом пододвинул себе письменный стол. — Как будет выглядеть морское сражение с участием маленьких, но вертких и способных сбрасывать на врага бомбы планеров, — набросал на бумаге схематичное, двухмерное изображение. — Також они могут вести разведку и координировать огонь орудий — в отличие от почти неподвижного и громоздкого воздушного шара, попасть по планеру гораздо труднее.

— Способные долго держаться в воздухе и сбрасывать бомбы планеры должны быть тяжелыми — поднять в воздух себя и запасы топлива нынешние поделки неспособны, — заметил Сандро. — Особенно если учесть, что планерам придется добираться до места сражения с суши.

С очень неприятным скепсисом, но минимальная заинтересованность лучше, чем ничего.

— Так! — подтвердил я. — Но мы же не генералы, и довольствоваться имеющимися поделками нам не обязательно — мы должны смотреть в будущее. Проблему недостатка топлива нам позволит решить особый корабль, — изобразил в двух проекциях — сбоку и сверху. — Авианосный крейсер.

Глаза Александра Михайловича очень правильно вспыхнули, а значит самое время для тоста:

— Выпьем же за Императорский военно-воздушный флот!

Глава 2

Стоя за кафедрой, я скользил взглядом по рассевшимся по «амфитеатру», по большей части пожилым, лицам. Многочисленные ордена слепили глаза отражениями проникающих в окна солнечных лучей. На лицах уважаемых членов Академии я с удовлетворением отмечал внимание, уважение ко мне (репутация прямо способствует) и желание новых перспектив. Высокообразованные господа еще не догадываются, что совсем скоро (в исторической перспективе) им придется научиться работать по-новому: без взяточничества, с минимумом интриг (совсем без них нельзя) и с повышенным патриотизмом. Что ж, не буду разрушать иллюзию — сначала нужно попытаться договориться по-хорошему, а потом уже расчехлять репрессивный аппарат и трясти перед напуганными академиками папками со списком их прегрешений.

— Наша Академия Наук имеет долгую и славную историю, — начал я «программную речь». — В 1924 году это важнейшее детище великого Петра отметит свое двухсотлетие.

Ученые одобрительно покивали — обязательно отметит, со страной же точно ничего не случится.

— Значимость научно-технического прогресса и его влияние на историю человечества невозможно переоценить, — продолжил я обосновывать значимость. — Ибо не только наличие дарованной Господом души отличает человека от животного, но и способность совсем иначе смотреть на окружающий нас мир. Животные воспринимают мир неизменным. Таким, какой он есть, а посему на протяжении тысяч веков, в полном соответствии с эволюционными процессами, меняются и подстраиваются под мир сами. Творец наш создал человека по своему образу и подобию, а значит создал его творцом. Благодаря Дару Его человек осознал мир вокруг огромной строительной площадкой и начал постигать установленные Господом законы. Начав с изготовления примитивных орудий труда, добычи огня и наскальных рисунков, человек научился строить дома, рубить камень и плавить метал. Каждое научное открытие, каждая толковая мысль падает в копилку общих достижений человечества, приближая нас к ответу на главный вопрос — «Зачем мы здесь?». Ответ мы получим только тогда, когда в полной мере познаем объективные законы мироздания, установленные Господом. Сейчас, на пороге XX века, перед нами открываются удивительные, захватывающие дух и вызывающие лично у меня восторг, перспективы. Еще никогда в своей долгой истории человечество не обладало таким набором фундаментальных и прикладных знаний. Античные философы в своей прозорливости чисто эмпирическим путем открыли множество удивительных вещей, но у них не было того, что есть у нас — электричества и научного базиса.

Добив подводку, я прервался на отпить водички и дав членам Академии возможность выразить свое согласие аплодисментами. Сложно дарвинизму — и в мои времена-то сложно было, поэтому я специально разграничил человека и животных, как бы сформировав «методичку», по которой надлежит работать ближайшие десятилетия. Костыль, конечно, но эволюционные процессы в «объективные законы Господа» уж как-нибудь впишем. Да, с обеих сторон — и «научной», и «религиозной» будут недовольные, но за два-три поколения новый, компромиссный подход прочно вольется в жизнь общества, потому что именно озвученный мной подход будет преподаваться в школах.

— XX век поставит перед нашей Империей в целом и Академией в частности множество доселе невиданных проблем и вопросов. В том числе — совсем иной подход к развитию Империи во всех ее проявлениях. Ключевой из них — развитие индустриально-промышленного комплекса. Правительство Империи во главе с Его Императорским Величеством при помощи умнейших людей нашей страны — в том числе многих из вас, господа — заложили хороший базис. Не могу не упомянуть и заводчиков, фабрикантов, промышленников и прочих предпринимателей, откликнувшихся на призыв государства и вложивших силы и капиталы в развитие индустриально-промышленного комплекса.

Журналюги же конспектируют, будут потом капиталисты обиженно щеки надувать — «в смысле правительство? Они что ли завод строили? Да эти дармоеды только налоги драть и могут!».

— Базис — критически важен, — продолжил я. — Однако его одного решительно недостаточно. Перед нами, всеми подданными Его Императорского Величества, стоит важнейшая задача — опираясь на имеющийся базис, провести в Империи комплексную Индустриализацию. Это — огромный труд на многие десятилетия вперед, и для этой цели необходимо реформировать многие сферы общественной жизни. В первую очередь, разумеется, образование — реформа уже подготавливается и будет не позже зимы представлена народу в полном объеме, после чего начнется планомерно воплощаться в жизнь. Второе — это сельскохозяйственная, сиречь — аграрная сфера. Наши крестьяне как частного вида хозяйствования, так и труженики латифундий, трудолюбивы и усердны. В своем Путешествии я имел удовольствие поговорить со многими из них, и эти моменты навсегда останутся в моем сердце. Доля их без всякого преувеличения тяжела, а потому отечественная наука обязана ее облегчить. В первую очередь надлежит освоить новые, более совершенные удобрения. Работа над ними, как некоторым из вас без сомнения известно, уже ведется. Второе — необходимо повысить уровень производительности труда на селе. Третье — необходимо научить крестьян пользоваться всем этим. Ныне в русской деревне основным способом ведения хозяйства является трехполье — в Средние века оно стало настоящим прорывом, но ныне, боюсь, совершенно устарело. Наших мужиков я прекрасно понимаю — трехполье работает и позволяет не умереть с голоду. Будет ли работать предложенное городскими да грамотными реформаторами — пес его знает, а неудачная проверка чревата голодной смертью крестьянина, его семьи, а то и всей деревни. Посему жизненно необходимо опробовать и отточить новые методы ведения сельского хозяйства в отдельных регионах — под эту важную задачу будут предоставлены кабинетские земли, принадлежащие Августейшей семье. Також я надеюсь на поддержку латифундистов — увеличение продуктивности их хозяйств приведет к росту доходов, а заинтересованность в них каждого предпринимателя не подлежит сомнениям. Предлагаю ввести в обиход термин «образцово-показательное хозяйство» — применяемые в них методы в будущем надлежит распространить на все сельское хозяйство Империи. Торопиться нельзя — неудача обернется смертями наших крестьян, а посему работать надлежит вдумчиво и осторожно. Конкретные планы будут разработаны и представлены в ближайшие месяцы. Також нам необходимо взращивать специалистов в сфере сельского хозяйства. В вышеупомянутой мной реформе образования будет место для учебных заведений, в которых будут готовить агрономов. Еще одной важнейшей проблемой является переизбыток сельского населения. Реформа образования и планы по индустриализации позволят решить эту проблему за два-три поколения, получив приток квалифицированных рабочих и образованных специалистов во всех сферах жизни без урона сельскому хозяйству.

Еще один перерыв на аплодисменты, а в моей голове всплыли картины настоящей паники на селе. От хорошей жизни крестьянин бросать поколениями обрабатываемый надел не станет, но выбора, к огромному моему сожалению, нет — времена урбанизации неуклонно наступают, и единственное, что я могу сделать, это минимизировать пролитую переменами кровь и дать деревенским ребятам возможность вырасти в востребованных специалистов. Не бывает хорошо сразу и всем — такой вот у нас поганый мир.

— Теперь вернемся к вопросу индустриализации, — продолжил я. — Нарастить промышленность можно двумя способами. Первый — опираясь на внешние рынки, сиречь колонии. Наш способ существования их наличия не подразумевает. В отличие от наших западных соседей, не мы загоняем покоренные народы в рабство, выжимая из них кровавый пот и выкачивая остатки ресурсов. Вместо этого мы интегрируем их в Империю, признавая равными себе и бок о бок идем в светлое будущее. Посему единственным пригодным для нас способом развития промышленности является опора на внутренние ресурсы. Наши предки позаботились об этом — Империя имеет гордость располагаться на одной пятой части суши. Недра наши беспрецедентно богаты, а посему нашей первейшей задачей является их освоение. За последний год было открыто множество золотоносных месторождений и начата их разработка. В глубинах Якутии, куда удалось добраться в кратчайшие сроки при помощи воздушных шаров, были найдены богатейшие кимберлитовые трубки. На севере нашей Империи содержатся неиссякаемые в обозримом будущем залежи редкоземельных металлов. Но все это меркнет по сравнению с запасами нефти — именно эта субстанция станет золотом XX века. Опора на природные ресурсы позволит нам в ближайшем будущем резко увеличить уровень жизни населения и — как следствие — ёмкость внутреннего рынка. Геологи проделали огромную работу, но плоды их изысканий и документы находятся в совершеннейшем хаосе, нуждаясь в упорядочивании и сведению в единый реестр — Империя должна знать, чем именно богаты ее недра. Посему именем Его Императорского Величества, я поручаю Академии Наук организовать Комиссию по изучению естественных производительных сил. Под таковыми силами следует понимать силы, связанные с произведениями живой природы — плодородие почвы, лесные богатства, животный мир, продукты растительности, рыбные хозяйства и прочее; також под ними следует понимать источники энергии — силы водопадов, рек, ветра, природных газов, морских приливов и отливов и другие проявления динамических процессов на поверхности земли; последняя категория — природные ресурсы, сосредоточенные в подземных недрах, руды металлов и металлоидов, горючие газы, минеральные источники, нефть, каменные угли, подземные воды и так далее.

Про «КЕПС» и его значимость нам рассказывали в универе. Увы, изначальные его авторы во главе с Вернадским еще молоды и не обладают должным научным авторитетом, поэтому приходится самому. Но я их, конечно, не забуду, и постепенно все они будут поставлены на службу Империи — таких голов упускать нельзя.

— Его Императорское Величество надеется получить к ознакомлению генеральный план работы Комиссии не далее, чем к концу ноября, — поставил я сроки. — Також Дмитрию Ивановичу Менделееву были переданы мною определенные наработки по этому вопросу. Прошу вас с ними ознакомиться. Годное надлежит включить в генеральный план, негодное отринуть.

Второго там будет немного — я же отличник и вообще молодец.

— Подробнее остановлюсь на второй категории естественных производительных сил, — продолжил я. — Электричество — важнейшее изобретение человечества, по своей значимости сравнимое лишь с освоением нашими далекими предками способов добычи огня. Индустриализация невозможна без создания единой электрической сети с мощными источниками электрической энергии. Источниками, обладающими избыточными на первых порах мощностями, дабы мы имели возможность запитывать от них новые предприятия и жилые дома по мере их появления. Словом — электрификацию страны нужно проводить с запасом. Именем Его Императорского Величества я поручаю Академии Наук создать Государственную комиссию по разработке плана электрификации Российской Империи. Таковой Комиссии, именем Его Императорского Величества, я поручаю разработку перспективного плана электрификации страны. Создать Комиссию надлежит не далее, чем к началу сентября сего года. Представить первые наработки по плану электрификации надлежит не далее, чем к концу ноября. Предварительные наработки и измышления об электрификации також будут переданы Дмитрием Ивановичем Менделеевым.

Отсюда вырезать придется побольше — не моя сфера, так, рассказал, что мог. Подводя итог блоку «глобальные планы на далекую перспективу», я дал возможность членам Академии задать вопросы.

В первую очередь, конечно, поговорили за деньги.

— Финансирование работы Комиссий будет предоставлено из личных средств Августейшей семьи.

Мной.

— Имеющиеся в Империи источники электрической энергии, принадлежащие частным лицам, будут должным образом выкуплены в государственную собственность. Средства на это по мере претворения в жизнь плана по электрификации страны будут заложены в бюджет Империи.

Скоро в него потекут доходы от золотодобычи, многочисленные патентные отчисления и прочее — то есть на долгой дистанции вообще не проблема.

— Да, до кимберлитовых трубок геологи добирались воздушными шарами, потому что по рекам и пешком слишком долго. Этот способ ведения геологоразведок будем использовать и дальше — работы по совершенствованию воздухоплавательных средств ведутся.

— О сельском хозяйстве мы более предметно поговорим с профильным отделением Академии позже, когда изыскания по получению удобрений будут завершены.

Вопросы иссякли, и я перешел к менее сложному, рассчитанному на более скорое воплощение, делу.

— Теперь я хочу обратиться к Отделению русского языка и словесности. Вышеупомянутая мною реформа образования потребует от Империи радикального увеличения тиражей учебных материалов, научно-популярных и профильных изданий и художественной литературы, способствующей воспитанию наших подданных. Это потребует наращивания типографических мощностей и скорости выпуска печатной продукции. На просвещение и утоление тяги подданных к печатному слову Империя средств жалеть не станет, ибо народ наш от безграмотности устал, и в XX век желает войти грамотным. Узким местом здесь выступает наличие в нашем языке устаревших правил грамматики и откровенно бессмысленных символов.

Увидев на лицах членов Отделения зреющий протест, я добавил голосу громкости:

— Прелесть и богатство великого русского языка — не в символах, а в самом языке. Язык, господа — существо пусть и бесплотное, но вполне живое и динамично меняющееся. Именем Его Императорского Величества поручаю Отделению русского языка и словесности подготовить проект реформирования отечественной письменности. Основой ее станет новый алфавит. Продемонстрирую.

Я повернулся спиной к собравшимся, подошел к доске, взял мел и принялся выводить буквы, снабжая их транскрипцией и устным пояснением:

— А. Бэ. Вэ…

Закончив, я вернулся к кафедре:

— Как вы можете заметить, данный алфавит позволяет составлять любые слова, избавившись от засоряющих наш язык, лишенных полезной нагрузки символов. Говоря иначе — наш великий русский язык никоим образом не теряет в способности передавать себя на письме. Его Императорское Величество надеются получить первый сборник правил русского языка с учетом нового алфавита и необходимости упорядочивания грамматики не позднее начала ноября. К ноябрю следующего года они надеются получить к ознакомлению исчерпывающий план по переходу к новой форме письменной компоненты русского языка. Таковой переход должен завершиться к одна тысяча девятисотому году. Предварительные наработки и измышления будут переданы Отделению Дмитрием Ивановичем Менделеевым.

— Ваше Императорское Высочество, это недопустимо! — не выдержал древний как сами «яти» дедушка, лицо которого кривилось от невыразимого отвращения при взгляде на обновленный алфавит. — Нельзя низводить язык до примитивного инструмента! Это… Это… Кастрация! — подобрал устроившее его сравнение.

— Дискуссии здесь неуместны, дедушка, — улыбнулся я ему и обрубил дальнейшие возражения разом. — Все несогласные с указом Его Императорского Величества могут подать в отставку. Академия Наук — государственный орган, и, ежели отдельные ее члены не желают работать на благо Империи, платить им жалование Империя не станет. Далее! — рявкнул, купировав шепотки. — Следующим критически важным моментом является полный переход на метрическую систему мер и весов. Именем Его Императорского Величества поручаю Академии Наук подготовить проект такового перехода. Проект должен быть представлен к ознакомлению не позднее окончания ноября сего года. В проекте следует исходить из того, что переход должен быть завершен к 1895 году. Помимо этого, на Высочайшем уровне готовится присоединение нашей Империи к Парижской конвенции по охране промышленной собственности. В связи с этим не могу не обратить ваше внимание на ряд вызывавших Высочайшее недовольство Его Императорского Величества случаев. Итак…

Три десятка «кейсов» с «потерянными», «застрявшими в столе», угробленными посредством интриг и взяток «привилегиями» оказалось более чем достаточно — уважаемые академики поняли, что на их махинации наконец-то обратили внимание и дальнейшие выкрутасы терпеть не станут.

— Таким образом, механизм выдачи привилегий профильными министерствами себя дискредитировал. Именем Его Императорского Величества поручаю Академии наук разработать план по созданию отделения по выдаче привилегий. Правила и стандарты работы необходимо установить с учетом скорого присоединения к Парижской конвенции и сделать механизм получения привилегий нашими изобретателями и учеными максимально быстрым и прозрачным. Работать будущее отделение должно по принципу «одного окна». Схема такая — желающий получить привилегию пришел, подал заявку, получил о том подтверждающую бумагу и максимально точный срок, через который привилегия окажется у него на руках. В процессе необходимо отправлять заявителю отчеты о промежуточных этапах. Например, «новизна изобретения подтверждена, ведется оформление документов, кои завершатся к такому-то сроку». План Его Императорское Величество надеются получить к ознакомлению к началу сентября.

Подхватив папочки, я сунул их подмышку:

— Империя рассчитывает на вас, господа, и оценит заслуги каждого члена Академии наук по достоинству. До свидания.

И с этим зловещим в свете перечисленных косяков в работе научного аппарата посулом я широкими шагами покинул зал, добавив саспенса громким цоканьем каблуков.

Глава 3

После ухода Георгия уважаемые академики впали, что называется, «в ажитацию», и зал наполнился растерянными, возмущенными, радостными и прочими закономерными после такой речи криками, возгласами и шепотками.

— Почему Менделеев? Он же даже не член Академии!

— Господа, нам выпала честь служить России в эпоху великих перемен!

— Электрификация — это ж какие деньжищи?

— Алмазы? Откуда в Якутии алмазы?

— Жалкие оправдания! Нет у нас силы колонии завоевать, вот и выдумал «способ существования»!

— Что значит «красота не в ятях»? Нельзя просто так взять и изуродовать русский язык!

— Кабы геологический комитет исправно работал, никакие комиссии бы и не нужны были!

— Что еще за «производительные силы»? Это же Марксовский термин!

— Слыхали? Экспедиции на воздушных шарах летать будут! Это ж какие перспективы!

— А чего это Его Императорское Высочество нас прегрешениями министерских пугает? У них там бардак, а мы, значит, исправлять должны⁈

— А чего это он нас жалованьем попрекает? Членам Академии что, голодранцами ходить? Чай не дармоеды, а заслуженные люди!

— За какие заслуги Менделееву такая честь — то понятно, сыночек его в Путешествие с цесаревичами плавал. Понравился, видно.

— Господа, Его Императорское Высочество ждет от нас великих свершений, и оправдать его ожидания — наш долг перед Империей!

— Какая хитрая подача теории эволюции! Наш цесаревич попросту вывел человека за её рамки! Кто его надоумил, интересно?

— А Его Императорское Величество вообще знают, чем Наследник занимается? Давненько на людях не показывался, как бы чего не вышло…

— А ты на прием запишись, спроси.

— Президент пусть сходит — мне не по рангу.

Собственно президент — Великий князь Константин Константинович, внук Николая I, которого проинструктировал лично Александр, взирал на происходящее, ухмыляясь в усы. Постепенная передача Императором полномочий наследнику в русской истории случалось не так уж и часто, но ничего удивительного в этом не было — Августейший дядюшка прикован к постели, и Империя неизбежно перейдет в руки Георгия. «Запасной» цесаревич никогда не заявлял претензий на трон и всем сердцем любил старшего брата, но «заявлять права» в последнее столетие вообще не принято — этого никто не поймет, а такой здравомыслящий человек, коим без сомнения является Георгий, так глупо подставляться бы не стал, приберегая свои таланты для более удобного случая. Нет ничего удивительного и в том, что юноша пылает жаждой деятельности — всю жизнь пребывая в тени старшего брата, теперь он пытается доказать всем, что корона перейдет ему по праву. Ну и кто вообще хочет править отсталой и нищей страной, в которой нет порядка?

Со стороны кафедры раздался грохот, и перевозбудившиеся ученые, подпрыгнув от испуга, повернулись к ней и узрели спокойно взирающего на хаос Дмитрия Ивановича Менделеева.

— Добрый день, господа! — поприветствовал он собравшихся. — Ваше Высочество, — отвесил поклон Константину Константиновичу.

— Здравствуйте, Дмитрий Иванович, — поприветствовал тот в ответ и поднялся на ноги. — Господа, — обратился к членам Академии. — Третьего дня Дмитрий Иванович Менделеев Высочайшим указом был назначен Личным Его Императорского Величества Доверенным Лицом по делам науки.

Сказано было достаточно, и в зале воцарилась тишина. «Личный» и «Доверенный» в комбинации с «Его Императорским Величеством» представляли собой ультимативную смесь с предельно понятным посылом: общественный вес Менделеева отныне выше, чем совокупный действующих членов — за исключением Константина Константиновича, конечно, но он птица совсем другого полета и поставлен «на Академию» чисто по-родственному, пригляд держать.

— Господа, Его Императорское Высочество уполномочил меня ответить на оставшиеся у вас после его без преувеличения блестящего выступления вопросы, — заявил Менделеев. — С вашего позволения, предлагаю начать — Империю ждут великие перемены, и, коль уж нам доверено стоять у их истоков, как верные подданные Российской Империи, мы обязаны исполнить свой долг. Прошу вас, Владимир Семенович…

* * *

По пути в Военное министерство меня немного потряхивало — по идее, именно в нем и должен свить гнездо «штаб противников бескровных территориальных приобретений», и мне чисто по-человечески было стремно сказануть что-нибудь наивно-глупое, совершенно штатское, подарив этой компашке козырь и утратив кусок такой ценной репутации. Мудро решив больше слушать и меньше говорить, я мысленно повторил одобренные царем к обсуждению темы. Успокоило — папенька меня бережет, и дебилом себя выставить не позволит.

Нынешний военный министр — Пётр Семенович Ванновский — при Александре состоит много лет, еще с восточной Турецкой войны, на которой Александр, тогда еще цесаревич, «командовал» отрядом. Личный любимчик Императора, преданный донельзя и, по словам людей, чье мнение имеет для нынешнего меня вес, вполне толковый. Заступив на должность, он провел ряд преобразований, на мой дилетантский взгляд вполне нормальных. Другие люди, с известной долей осторожности — любимчика Императора ругать чревато — отзывались о Петре Семеновиче как о «человеке с характером и несколько избыточной строгостью». Читай — назвали грубияном и самодуром. Линия поведения у меня от этого привычная — не спешить с выводами и не делать резких движений.

Встретившие меня у входа в министерство, увешенные орденами и оснащенные могучими погонами мужики были предельно вежливы, корректны и буквально пылали радушием. Не обольщаемся — им по должности так себя вести положено. Друг-Илюха как-то рассказывал, что в интернете гуляет непонятного авторства цитата со смыслом «Россия — страна военная». Коль скоро установить авторство доподлинно не является возможным, я с радостью воспользуюсь моментом, толкнув генералам и министру приятную для них речь:

— Многие десятилетия образованные люди дискутируют о сущности и судьбе России. Я предпочитаю оставить эту забаву им, а сам для себя давным-давно понял одну незыблемую истину: Россия, господа, в первую очередь держава военная.

В гробу я эти войны видал — мне экономика, просвещение и прочее слаще меда, но мирное сосуществование со всеми и нейтралитет в качестве опции для нас, увы, не предусматриваются. Вступление было встречено с великолепно считываемым удовольствием на рожах, а я развил и усилил:

— За каждым великим свершением наших предков стояла армия. Да, в нашей истории бывали чудовищные поражения, мы проигрывали сражения и целые кампании, но в конечном итоге всегда одерживали верх! Одного взгляда на карту мира достаточно, чтобы понять важнейшую вещь. Наши враги — нынешние и будущие — не осознают ее исключительно в силу своего скудоумия: окружающие нас страны либо будут друзьями России, либо ее частью!

Генералы похлопали, сопроводив аплодисменты одобрительными возгласами формата «Вы совершенно правы, Ваше Императорское Высочество!».

— Мы — не жадные и не злобные северные варвары, коими нас пытаются выставить жрущие с рук наших врагов кретины и лгуны, — продолжил я. — Издревле мы желали только покоя и возможности спокойно жить приятным для нас укладом. Россия издревле жила по принципу «чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим», но происки необучаемых, скудоумных врагов упорно нам мешали. Что ж, нужно отдать им должное — из-за их маниакального желания тыкать русского медведя палкой, наша Империя ныне занимает одну пятую часть суши.

Генералы заржали, и мы с министром прошли в министерство, отправившись в его кабинет. Шашка на стене, голова медведя на другой, карта Империи на третьей, в четвертой — окошко. Вдоль стен привычные шкафы с бумагами, резной стол покрыт зеленым сукном, кресла, как и положено, удобные. Петр Семенович, согласно регламенту, разместился на месте гостя, я — занял его. Наследник хозяина земли русской, а значит все вокруг почти мое, включая и все кабинеты страны.

— Петр Семенович, прежде всего я должен передать вам сие письмо от Его Величества, — вынув конверт из внутреннего кармана, я отдал его министру. — С просьбой прочесть его перед тем, как мы с вами начнем разговор.

Содержание простое: нужно вернуть звание «майора», убранное в порыве неправильной оптимизации, а лично мне «оказать всяческое содействие» во всем, о чем бы я не попросил. Прочитав короткое письмо, министр грустно вздохнул и спросил напрямую:

— Александр Александрович решил начать передавать вам дела, Ваше Императорское Высочество?

— Георгий Александрович, — поправил я и изобразил скорбь. — Отец, увы, до конца своих дней останется прикован к постели. Мы все, как и, уверен, Империя, надеемся, что папа проживет еще много лет, но тянуть Императорскую лямку столь же усердно, как до этого трагического падения, он не сможет. Мы решили, что для Империи будет лучше, ежели остатки отведенного ему Господом времени он посвятит тому, чтобы подготовить достойного наследника. Я, в свою очередь, приложу все свои силы и стремления, дабы оправдать его доверие и ожидания.

То, что поняли многие, наконец-то озвучено, и первым эти слова услышал военный министр — это незамеченным не останется, купировав потенциальные обиды военного ведомства на то, что я так долго оттягивал визит сюда, повернув ситуацию на 180 градусов — не потому визит откладывал, что армию не ценю, а потому что Александр меня к этой поездке долго и старательно готовил.

— Ужасная доля, — вздохнул Петр Семенович. — Такой великий человек, как Александр Александрович не заслужил подобной участи.

— Господь не посылает тяжких испытаний слабакам, — оспорил я.

Жалкий Император для страны вреден, и жалеть его я никому не позволю — особенно аристократии и высшим должностным лицам. Для простолюдинов оно наоборот полезно — народ у нас сердобольный, и царя в массе своей искренне любит. А главное — не воспринимает доброту и христианское сочувствие за слабость.

— Истинно так, Георгий Александрович, — впитав коррекцию «генеральной линии», подобрался министр. — Я, как и вся остальная армия Империи, готов выполнить любой ваш приказ.

Кивнув — так и надо! — я начал с классики:

— Комплекс противоречий между Великими Державами уже сейчас таков, что отрицать скорую Большую европейскую войну способен только безумец.

— Безусловно, Георгий Александрович, — поспешил согласиться министр.

И это в самом деле так — Европа всю свою историю воюет и готовится к войнам, и мои слова для хроноаборигенов очевидны.

— Сейчас Европа перевооружается, развлекается строительством беспрецедентных в истории флотов, вливая в них чудовищные деньги и интегрируя все, что может дать миру бурно шагающий по нему научно-технический прогресс. Это позволяет Великим державам худо-бедно договариваться и сохранять «статус-кво», выигрывая время для подготовки к войне. Все имеющиеся стороны конфликта недооценивают масштабов грядущей войны. Каждый надеется, что перевооруженная и модернизированная армия, помноженная на исполинские флоты, позволит завершить войну в короткие сроки.

— Вы полагаете эти планы ошибочными, Георгий Александрович? — догадался Петр Семенович.

— Критически ошибочными, — кивнул я. — И отец в этом со мной согласен. Вина за это лежит на том же научно-техническом прогрессе: он обеспечил Европе развитые сети железных дорог, по которым можно перебрасывать подкрепления и снабжение, способствовал росту населения, которое будет питать армии, и новые виды вооружений, которые изменят ситуацию на поле боя. Кроме того, сила Великих держав, ежели пренебречь некоторыми нюансами — в процессе подготовки к войне мы ими конечно же пренебрегать не будем, но сейчас они неактуальны — в целом сопоставимы, и критического преимущества нет ни у кого. Пока нет — конкретные расклады мы получим, когда все стороны конфликта определятся с конфигурацией. Посему, после первых месяцев боев, всем станет ясно, что быстро закончить дело не выйдет, и война затянется на долгие годы.

Я сделал паузу, дав министру возможность добавить комментарии.

— Тот, кто станет готовиться исходя из расчета на многолетнюю войну, будет иметь немалое преимущество, — оправдал он мои осторожные надежды.

Хорошо.

— Мы с Его Величеством пришли к такой же мысли, — отвесил я министру комплимент. — На данный момент мы не готовы настолько же, насколько и наши соседи. За ближайшее десятилетие мы должны модернизировать и расширить наши военные производства настолько, чтобы даже в случае тотальной морской и сухопутной блокады нашим солдатам было, чем стрелять. Особенное внимание надлежит уделить артиллерии — война очень быстро превратится в позиционную, и именно на артиллерию ляжет большая часть боевой работы. Мне нужен честный человек, которых хорошо разбирается как в артиллерии, так и производстве.

— Обеспечим, — пообещал министр.

— Далее, — продолжил я. — Необходимо пересмотреть некоторые наши морские планы. Строительство порта в Либаве в свете планируемой нами с отцом конфигурации и с учетом богатых для наших противников возможностей его блокады — бесполезная трата денег. Его нужно сворачивать и перенаправлять усилия на более полезные для нас в будущем порты — Архангельск и Мурманск, — второго города в этой реальности еще не зародилось, поэтому я взял перо, подошел к карте и отметил точку, не забыв подписать. — Архангельск, увы, замерзает, но, опираясь на него, нам будет проще обживать незамерзающий Мурманск. Недавно я отправил туда экспедиции, которые подтвердят сказанное мною. Безусловно, это сложнее, намного дороже, но сэкономим сейчас — наплачемся потом, а вышеупомянутые мной порты придется развивать в спешке, а значит — втридорога.

— Строительные работы ведутся не первый год, — осторожно поспорил Петр Семенович.

— Оборудование надлежит вывезти, рабочих — переключить на указанные мною направления, — проигнорировал я. — Прошу вас подготовить соответствующее обоснование — у сторонников строительства порта в Либаве были противники, которые с радостью нам помогут, — среагировав на отразившееся на лице министра нежелание так неприятно «переобуваться», я посмотрел ему в глаза. — Это — приказ Его Императорского Величества, Петр Семенович.

— Слушаюсь, Георгий Александрович! — козырнул он.

— Далее, — продолжил я. — В грядущей войне офицеры младшего и среднего ранга станут, простите за прямоту, расходным материалом, ибо помирать будут десятками тысяч вместе с миллионами своих младших чинов. Значит нам надлежит подготовить достаточный для пополнения запас. Шаг первый — необходимо подготовить обоснование для организации курсов по подготовке унтер-офицеров и офицеров среднего ранга — до капитана. Шаг второй — нам нужно как можно плотнее участвовать в чужих войнах, получая контингент обстрелянных, способных поделиться боевым опытом — пусть и колониальным — бойцов. Прошу вас подготовить списки толковых солдат, унтер-офицеров и офицеров, которые совершенно добровольно, с соответствующим временным увольнением с действительной воинской службы, станут помогать дружественным нам силам по всей планете. Уверен, что должный уровень секретности сему начинанию вы обеспечите — сами понимаете, насколько болезненно воспримут это наши политические партнеры. Конкретный перечень кампаний и «дружественных» сил вместе с перечнем необходимых предварительных приготовлений будет передан вам позже. Финансировать все эти операции будет частное лицо, пожелавшее остаться анонимным, — указал пальцем на свою улыбнувшуюся рожу.

— Слушаюсь, Георгий Александрович, — не очень-то достоверно улыбнувшись, козырнул министр, не отвлекаясь от конспектирования моих указов.

— И последнее на сегодня. Необходимо подготовить обоснование создания в нашей стране Генерального штаба. Остап!

Секретарь вошел в кабинет, с поклоном положил на стол стопку папок и ушел.

— Здесь — наши с Его Величеством и некоторыми пожелавшими остаться неизвестными военными чинами выкладки на вышеперечисленные мною темы. Прошу вас с ними ознакомиться и представить максимально подробные оценки. Самодурством ни я, ни отец не грешим, а потому высоко оценим все имеющиеся на этот счет мнения — как ваши, так и других видных военных мыслителей нашего времени. Худшее, что мы можем сделать в свете грядущей войны — это пребывать в блаженном неведении и позволять лизоблюдам погружать нас в ничем необоснованные иллюзии. Оценки мы с Его Величеством надеемся получить не далее конца ноября сего года.

— Слушаюсь, Георгий Александрович, — однообразно, но вполне логично отозвался министр.

— Империю ждет великое будущее, — поднялся я на ноги. — И залогом его станет эффективность нашей славной армии. До свидания, Петр Семенович.

— До свидания, Георгий Александрович.

Глава 4

Ширины улицы хватило бы разминуться парочке несуществующих (пока) в этой реальности карьерных «БелАЗов», но извозчик Савелий, владелец пяти сдаваемых в аренду тарантасов и водитель особо роскошной брички для «вип»-пассажиров, не упустил возможности продемонстрировать свой дурной нрав и раздувшуюся от личного успеха самооценку:

— Куды прешь⁈ — довернув влево, замахнулся он кнутом на старенькую, скрипучую телегу, которую уныло тянул далёкий от «породистости» конь.

— Виноват, ваше благородие! — не на шутку перепугался средний, девятнадцатилетний сын крестьянина Иванова и споро взял левее.

Сидящий на соломе пассажир, младший Иванов, рыжий юноша шестнадцати лет отроду, не испугался, но на всякий случай опустил глаза. Путь из деревни Ярсина был нетрудным — по ладным дорогам Петербургской губернии ехать одно удовольствие — но долгим, заняв два дня. Кабы подоспело время собирать урожай, хрен бы отец обоих сыновей на четыре дня отпустил. Младший-то, Колька, понятно: его Михаил Васильевич Клюев, уездный доктор, много лет от дел семейных отвлекал да при себе держал, учил делу врачебному, а вот средний — дуб-дубом! — только к полям и пригоден.

Довольный тем, как ловко указал крестьянам их место, извозчик проехал, и старший, Павел, вернул телегу на старую траекторию.

— Да какой он «благородие», это ж извозчик паршивый! — возмутился Колька и привычно, как делал это тысячи раз до сего момента, проверил содержимое внутреннего кармана потертого, подаренного ему добрым доктором — пришлось сильно ушить, но как без пиджака в столицу ехать? — пиджачка.

Сокровище было на месте — точно так же, как и пару минут назад, когда его проверяли в последний раз.

— Цыц! — цыкнул на него старший брат. — Смотри какая бричка — барей поди возит. А ну как нажалуется? Плакала тогда учеба твоя, а с меня батька голову снимет. Сиди, помалкивай. Грамоту-то да припарки выучил, а по жизни чистый валенок!

Вздохнув, Колька замолчал — прав Пашка. Не в том, что «валенок», понятное дело — Колька о жизни поболе многих знает! — а в том, что слава о скверном норове столичных извозчиков гремит по всей России. А брат… Братья да батька — грубые да кулаки у них тяжелые, но то ж не со злобы, а наоборот — от любви.

Снова проверив сокровище, Колька улыбнулся и принялся глазеть на Петербургские улицы. Чудно́ — дома каменные да высоченные, вывески на лавках да мастерских пестрые, барыни да баре такие важные по тротуарам ходят. Не первый раз в столицу братья наведались — рядом живут, батька порою по делам с собою брал, «посмотреть как люди живут», но Петербург неизменно приводил Кольку в восторг. А теперь… Рука снова погладила содержимое кармана. Теперь у него есть возможность остаться в столице на долгих три года, а в его возрасте это почти то же самое, что и насовсем. Только бы сдать экзамены!

Неоднократно спросив путь, братья выехали на дорогу до Царского села, и к вечеру прибыли к месту назначения. Широко открыв рты, они завороженно рассматривали местные красоты, а добравшись до Александровского дворца, рядом с которым кипело строительство — возводили не слишком-то сочетающиеся с общим ансамблем деревянные двухэтажные бараки, коим уготована участь общежитий — натурально выпали в осадок.

Вздохнув, присматривающий за подъездом ко дворцу сорокадвухлетний городовой Владимир, обладатель целых двух Георгиевский крестов, безошибочно опознал очередного прибывшего пользоваться добротою Его Императорского Высочества голодранца.

— Учиться, чтоли? — окликнул он пацанов.

Подпрыгнув от неожиданности, они отвесили поклон, и Пашка, на правах старшего, ответил:

— Так, ваше благородие! Но только Колька, — указал на брата. — Он умный у нас, вся деревня им гордится.

— То мне без интересу, — важно одернул городовой. — Рекомендация есть?

— Так точно, ваше благородие! — обильно потея — а вдруг потерялось сокровище? — вынул из кармана письмо Колька, спрыгнул с телеги, в два прыжка достиг городового — не самому же ему до пацанов идти? — и с поклоном протянул конверт, внутренне сжавшись в тугой комок.

А ну как в шею погонят? Как батьке в глаза смотреть-то тогда? Открывать письмо городовой не стал — не его дело.

— Печать дохтурская, — опознал штамп на конверте и вернул пацану. — Ступай — там найдешь кому отдать.

— Премного благодарен, ваше благородие! — проорал пришедший в восторг Колька.

А как не радоваться — государев человек подтвердил, что он, младший сын ничем непримечательного «середняка»-Иванова, имеет полное право пройти на территорию дворца! Глядя, как пацан вприпрыжку возвращается на телегу, Владимир ухмыльнулся — чудные они, эти дети крестьянские, каждый день одно и то же! Ах да, забыл совсем…

— Ну-ка стой!

Колька споткнулся, с трудом удержал равновесие и обернулся, показав напуганную мордаху.

— Ходь сюда, покажу чего, — махнул рукой городовой.

Пацан подошел, и Владимир показал ему самую настоящую фотографию плешивого мужика лет сорока:

— Это вот Игорь Никитич, голова медицинского училища. Его спросишь — подскажут, как сыскать. Письма своего никому, кроме него, не давай, понял?

— Понял, ваше благородие! — поспешил заверить поразившийся такому уровню заботы Колька.

Понимать надо — назовется кто Игорем Никитичем, письмо заберет, а потом сам попытается экзамен сдать: за цесаревичев счет да в настоящем дворце учиться охотников-то поди хватает!

— Ступай, — благодушно махнул на него городовой. — И смотри мне: обжулят — я помогать не стану!

Конечно станет — должностная инструкция прямо велит шибко умных на каторгу без разговоров, за мошенничество, но лишней работы себе Владимир, как и любой нормальный человек, не желал.

— Премного благодарен, ваше благородие!

— Беги… дохтур!

Обернувшись, и в самом деле бегущий пацан обернулся и показал будочнику широченную, от уха до уха, улыбку. Хмыкнув, Владимир привычно привалился к стенке и прикрыл глаза. Правильно Его Императорское Высочество это придумал — таким вот мальчишкам дорогу в жизнь прокладывать. А еще околоточные шептались, будто жалование всем полицейским чинам вскоре поднимут — это Его Императорское Высочество еще лучше придумал!

* * *

Встреча с богачами прошла как и предполагалось. На ней я ограничился ролью «Свадебного генерала», сидя в первом ряду и наблюдая, как Кирил проводит то, что в будущем назовется «презентацией». Тема — организация акционерного общества «Русский алмаз» — немного подумав, я решил сменить название с «Алмазов Якутии». Причина — потенциальные сепаратистские настроения в тех краях. «Алмазы наши, а доходы уходят в столицу. Доколе⁈». Ерунда — якуты и в мои времена сепаратизмом не страдали, а в эти так и подавно, но лучше избежать вообще всех потенциальных «бомб» под единым телом Империи. Наглядных материалов было немного — три фотографии тамошних красот, успевший добраться до Петербурга алмаз размером с половинку кулака — отдельное уважение геологам за то, что смогли его добыть — и парочка графиков с предполагаемыми доходами и планами работ. Богачи прониклись, и многие из них с радостью проинвестируют проект через покупку акций, которые через недельку поступят на биржу.

Побочный бонус — запуск слуха о скором благотворительном вечере в Большом Театре с большой концертной программой. Одним из «гвоздей» запланирован сибирский дьяк с великолепным басом — он до Петербурга тоже добрался, вместе с семьей. Попы, которым около меня своего протеже держать приятно и полезно, скинулись на домик для семейства, так что мне тратиться не пришлось. Билеты на благотворительный вечер дорогие — от ста пятидесяти рублей — и я надеюсь таким образом собрать некоторые средства на финансирование образовательной программы. О том, что лично Александр почти все свои деньги в нее вбухал, столица уже знает, а значит, по моему мнению, участие в этом благом начинании должны посчитать большой честью.

Кивая в ответ на поклоны усыпанных драгоценностями, дорого одетых людей и щедро одаривая их улыбками, я мысленно развлекался попытками угадать, кто из них практикует клизмы с Сибирием. Ну что за люди, а?

По окончании мероприятия я погрузился в карету, устало вздохнул, пошевелил усами на закатывающееся за дома солнышко и велел процессии везти меня на окраины, в сторону Балтийского завода. Посмотрим на «рабочие кварталы».

Покинув центр города, мы попетляли по постепенно «деревенеющим» улочкам, на одном из перекрестков услышав гневно-жалобные крики и увидев картину, которая заставила меня воодушевиться: перед двухэтажным деревянным коттеджиком, на газоне перед подъездной дорогой, валялся фотографический аппарат, отвалившиеся части которого со слезами на лице пытался собрать обратно молодой человек лет двадцати в круглых очках и потертом костюме. Фотографы-энтузиасты у нас не редкость, и не всем так повезло, как сыну Дмитрия Ивановича — приходится в аппарат и расходники все имеющиеся деньги «ухать», подвергая себя экономии на всем остальном.

На самой дорожке происходила драка: двое дородных бородачей в характерных рясах при поддержке городового — последний не забывал орать «подмога!» — пытались совладать с грязными, оборванными молодчиками, рожи которых не оставляли сомнений в цеховой принадлежности к «изнанке общества». Молодчиками командовал тощий усатый хмырь в хорошем костюме с торчащими из кармана золотыми часами. На травке по другую сторону дорожки от фотографа валялась сломанная сабля, а городовой изо всех сил пытался дотянуться до табельного пистолета, чему разбойники вполне умело мешали.

— А ну охолонули!!! — без моей подсказки взревел урядник Сидор.

Он сегодня моей частью Конвоя командует.

— Останавливаемся, — добавил я, потому что остановить процессию можно только по моему приказу или в чрезвычайных обстоятельствах — драка под этот критерий не подходит.

Часть казачков согласно должностной инструкции окружила мою карету живым щитом, другая, правильно все поняв, бросилась догонять поспешивших сбежать «бычар». Командир последних одним прыжком влетел в открытую калитку, закрыл ее за собой, и, надо полагать, скрылся в доме. Наивный — организация банды с целью нападения на сотрудников РПЦ и целого городового с рук ему не сойдет.

— Бах! — прогремел в переулке за домом одинокий выстрел, и я поморщился, надеясь, что это стрелял кто-то из наших, в воздух.

По противоположную сторону улицы от «гнезда оккультизма» — иначе зачем тут фотоаппарат и дьяки? — тоже имелись жилые дома, и после выстрела раздался треск спешно захлопываемых ставень. Правильно — платить жизнью за любопытство не стоит.

А это ведь не трущобы и не окраины — вполне себе приличный район. С другой стороны — чего оккультистам на окраинах среди бедноты делать? Там для них «кормовой базы» нет, а уважаемые господа в неприятные, грязные и опасные места ехать не захотят.

Открыв дверь, я подхватил аптечку — ныне ими укомплектован весь транспорт высших чиновников Империи — и сошел на грунтовку. Часть казаков тут же спешилась, чтобы продолжить окружать меня живым щитом — и направился к оценивающим повреждения и поправляющим оборванные одежды дьякам и городовому — последний успел подобрать обломки казенной сабли. Прервав свое занятие — молодой человек бросил возиться с аппаратом и подскочил на ноги — «потерпевшие» отвесили мне поклон, поблагодарив за подмогу.

— Околоточного кликни, — велел я казаку, опустился на корточки и открыл аптечку. — Иди сюда, дядька, — позвал городового, который визуально пострадал больше всех.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество! — козырнул он, подошел строевым шагом.

— Садись, — велел я, и он, мудро рассудив, что грязнее уже не станет, уселся задницей на дорожку. — Совсем лиходеи распоясались, — осудил я нападавших и оторвал держащийся «на соплях» рукав полицейского мундира. — На полицейских руку поднимают — куда это годится? — промыл кипяченой водой подозрительно напоминающую глубокий укус кровоточащую рану на предплечье, посыпал сибирием и наложил повязку.

— Ужо мы их быстро к ногтю прижмем — не сумлевайтесь, Ваше Императорское Высочество! — подбодрил меня будочник.

— Высморкайся, — попросил я.

Полицейский выполнил приказ, и я воткнул ему в нос куски ваты. Вроде не сломан.

— Сам-то откуда? Где служил? — спросил я.

Пока городовой гнусаво рассказывал о своем жизненном пути, я обработал раны дьякам, а казаки успели привести молодчиков, упакованных в актуальные времени, тяжелые наручники.

За спиной тем временем поскрипывали ставенки. К завтрашнему вечеру вся Столица будет знать о случившемся.

— Не горюй, — подбодрил я молодого человека. — Аппарат во время выполнения моего приказа пострадал, новый тебе обеспечим.

— Премного благодарен, Ваше Императорское Высочество! — просветлел фотограф.

— Знаешь этих, Матвей? — спросил я полицейского, кивнув на бандитов, которых уложили рожей в дорожку и придавили казачьими сапогами.

А что, права им зачитывать?

— Степки Кривого молодчики, — прогнусавил городовой и кивнул на дом. — Этот сказал, запугивал, стало быть.

— Банда? — уточнил я.

— Банда.

— А почему банда еще на свободе? — спросил я.

Полицейский отвел глаза:

— Виноваты, Ваше Императорское Высочество. Полгода Кривого сыскать не можем. Такие вот, — кивнул на задержанных. — Его и в глаза-то не видят, через третьи руки подряжаются. Прошлым месяцем ближнего Степкиного взяли, пока следствие шло, Кривой сто раз лёжки поменять успел.

— Третьи руки нам тоже пригодятся, — заметил я. — Где городовой-то?

— Не могу знать, Ваше Императорское Высочество!

— Справедливо, — признал я, не став уточнять, что вопрос был риторический.

Из-за стены казаков раздался цокот копыт, «тпр-р-ру», и к нам присоединился пятидесятилетний тучный лысеющий мужик с мощными черными бакенбардами:

— Околоточный надзиратель Федин, околоток номер… бляха номер… по вашему приказанию прибыл, Ваше Императорское Высочество.

— Идем, — поднялся я на ноги. — Этих так и держите, братцы, — указал на задержанных, затем указал на калитку. — Калитку долой.

Казачки охотно снесли калитку, и мы вошли в запущенный в плане растительности, поросший сорняками и черемухой, двор.

— Дверь долой!

Взяв разбег по протоптанной тропинке, казаки снесли и ее.

— Произвол!!! — раздался из глубин дома протестующий вопль. — Я требую прекратить и предъявить бумаги!!!

Какой «произвол», если у нас тут самодержавие, а я — наследник Империи? Нифига законов не знают, а все туда же.

— Скрутить, покуда не бить, свести всех сюда, — указал я на травку двора.

Казаки ворвались в дом, и я подумал, что нужно сооружать спецотряд для штурма жилых, правительственных и прочих зданий — терроризм сейчас кретинами используется по-другому, но со временем особо конченные представители человеческого рода догадаются начать брать заложников и пытаться диктовать условия. Казаки Конвоя, увы, действовали неправильно, и, найдись в доме два-три молодчика с огнестрелом и умением им пользоваться, пришлось бы награждать мужиков посмертно.

Через пару минут во дворе, пред мои очи, нарисовались «щеголь», разбитная деваха лет двадцати пяти в избыточно коротком для воспитанной леди платье и имеющий очень напуганный вид пацан лет пятнадцати со следами старых побоев на лице и поглядывающем сквозь прореху в рубахе животе. Глаза у первых двух характерные, наркоманские.

— Ну что же ты гостей так неприветливо встречаешь? — обратился я к «щеголю».

Опиумная пелена не смогла отключить инстинкт самосохранения, кураж прошел, и хозяин милого домика постепенно начал осознавать, в насколько неприятное положение попал. Бегая глазенками и потея, он принялся жалобно причитать:

— Так то не гости, Ваше Императорское Высочество! Мы никаких законов не нарушали, мирно жили — я, жена моя да сын Витька. А тут пришли какие-то, гостей моих принялись фотографировать. А к нам порою уважаемые люди заходят, им оно неприятно, вот и пришлось охраною озаботиться. Вы этих взяточников не слушайте, — потыкал пальцем в околоточного и городового.

— Как смеешь наследнику-цесаревичу врать, стервец? — взревел обидевшийся околоточный.

— Тихо, — одернул его я и обратился к пацану. — Не бойся и не ври. Скажи — батька это твой? — указал на щеголя.

Сглотнув, пацан заплакал и покачал головой.

— Ребенка увести в телегу, напоить чаем, потом разберемся, — велел я.

Казаки выполнили приказ.

— Слишком я строг был к сыну моему, — вздохнул щеголь. — Да только как лучше хотел, чтобы человеком вырос, а не голытьбой…

Повинуясь моему жесту, казак прервал акт юродства ударом под дых.

— Пойдемте, посмотрим, — махнул я рукой и пошел в дом.

Пентаграммы, столы для спиритизма, рукописи на непонятном языке, перевернутые кресты на стенах — улик оказалось предостаточно. В кабинете хозяина, в столе, нашелся журнал учета гостей, восемь тысяч рублей наличностью, запас морфия и некоторые драгоценности — это мы забрали с собой, часть пойдет на компенсации пострадавшим и премии казакам, и вернулись во двор.

— Говори, к кому обращался за наймом охраны, — велел я щеголю. — А ты, надо полагать, белошвейка?

Эвфемизм.

— Я по любви! — гордо ответила она.

— Увести в околоток, оформить занятие проституцией в обход законов, — не проникся я аргументом.

Дама покинула сцену.

— Рассказывай, мракобес, к кому обращался за охраной и где этого деятеля можно найти, — повторил я хозяину дома.

— Темно было, лица не видел, — отвел он глаза. — А настоящее имя кто скажет?

— Сломай ему мизинец, — велел я казаку.

Неприятный хруст сменился не менее неприятным воплем, и мы с мужиками перекрестились. Дьяки тихонько затянули молитву. Сердобольный у нас народ все же.

— Я жду.

— Смилуйтесь, Ваше Императорское Высочество! Они же меня удавят! — взмолилась жертва пыток.

Неприятно и очень негуманно, но если его отправить в околоток для нормальных допросов, инфа успеет разойтись, а банда — залечь на дно.

— Второй мизинец, — велел я.

Пара неприятных минут, и мы получили адрес и имя посредника.

— В околоток, — ткнул я пальцем в хозяина дома. — На каторгу пожизненно, в обвинении — организация банды с целью убийства полицейского, нападение на служителей Русской Православной Церкви, незаконный оборот опиума, организация незаконной проституции, рабовладение.

Оценив букет, околоточный уважительно присвистнул.

— Поехали до посредника, лиходеев по пути допросом, — велел я Конвою и полицейским.

Интересная будет ночка.

Глава 5

Утром меня разбудила лично Дагмара — она вполне согласованно прибыла в Зимний, дабы организовать большой прием, на котором мы официально объявим, что Императорские полномочия потихоньку передаются мне.

— Зачем ты в эту грязь полез⁈ — возмущенно спросила она.

Похлопав невыспавшимися глазами, я покосился на часы — почти одиннадцать, три с половиной часа сна как-то маловато, учитывая прием, который затянется за полночь — и повернулся на бок, натянув одеяло на голову с бессмертным:

— Еще пару часиков, мама.

Фыркнув, Императрица ушла, дав мне спокойно досмотреть дивный сон о том, как я верхом на слоне гоняю по Петербургу криминальные элементы, не забывая указывать пальцем на особо злобных, коих слону надлежит прикладывать зажатой в хоботе, раскрашенной под хохлому, дубиной.

Покосившись на почту — потом разберу — я пошел в столовую. Минусы нынешнего, медленного мира давно мне ясны — чтобы получить эффект, нужно с полгодика бегать сломя голову и фонтанировать проектами, а потом несколько томительных лет держать руку на пульсе. Большевики не зря планировали развитие страны «пятилетками» — по моим прикидкам, где-то к 1896 году я как раз и получу гигантский прирост по всем направлениям. Безусловно, что-то проявит себя раньше — например, прииски, золото с которых потихоньку поступает уже сейчас или патентные отчисления от Сибирия, будущего пенициллина и прочего. Что-то — наоборот, «выстрелит» с задержкой, но этим можно в глобальном планировании пренебречь. Когда «первая очередь» модернизации завершится, придется попахать еще с полгодика, дабы направить полученное в нужное русло — подготовку к большой европейской войне. Ну а в промежутке буду развлекаться чистками, созданием и упорядочиванием направленных на поддержание общественного порядка структур и идеологической накачкой населения, подкрепленного вполне ощутимым экономическим, культурным и прочим ростом.

Из плюсов «медленного мира» можно выделить как раз почту — если я забью на нее на пару-тройку дней, миру по большому счету будет все равно. Но я не забью — выявить тревожный или наоборот — перспективный — «звоночек» и быстро, как это было принято в моей прошлой реальности, среагировать на него может быть полезно.

Появившись в столовой, я ухмыльнулся сидящей на диванчике в ожидании меня Дагмаре, натянул на лицо пафосно-надменное выражение и заявил:

— Этот город боится меня.

— Что? — опешила Дагмара.

Я пошел на нее, придав голосу грозные нотки:

— Я видел его истинное лицо. Улицы, — указал на окно. — Продолжения сточных канав, а канавы заполнены кровью, — остановился перед удивленно взирающей на меня Императрицей. — И, когда стоки будут окончательно забиты, вся эта мразь начнет тонуть! Когда скопившаяся грязь похоти и убийств вспенится до пояса, все шлюхи и политиканы посмотрят наверх и возопят: «Спаси нас!», — склонился к лицу мамы и закончил монолог. — А я прошепчу: «Нет».

Заржав, протянул руку. Дагмара фыркнула:

— Лишь бы лицедействовать! — опершись на предложенную руку, поднялась на ноги, и мы переместились за стол.

Отпив кофею и закусив его бутербродом из поджаренного хлеба с маслом и клубничным вареньем, Императрица принялась меня воспитывать:

— Негоже нарушать протокол. То, что ты устроил вчерашней ночью, многими полицейскими чинами будет воспринято как недоверие.

— Не согласен, — покачал я головой, приняв из рук лакея очищенное вареное яичко и подставив его другому лакею, которого мысленно называю «оператор солонки». — Озвученный вами тезис безусловно верен, и некоторые высокопоставленные сотрудники полиции и вправду на меня обидятся. Однако это — их проблемы, ибо для всех, кто за стремлением заботиться только о себе не утратил понятия «долг» и «честь», будут на моей стороне. Пункт первый — я лично перевязал раны городового, а сам он получил премию и оплату отдыха в Крыму — раны залечить. Мнение младших полицейских чинов от одного этого, совсем ничего не стоившего мне жеста, уже на моей стороне. Коллективы нельзя недооценивать — да, младшие чины особо не влияют на общую картину, но то, что я обратил на них Высочайшее, подкрепленное реальной заботой внимание, им будет очень приятно, и служебного рвения у них, простите за нескромность, прибавится.

— На месяц-другой, — подпустила Дагмара скепсиса.

— Так, — не стал я спорить. — А через эти месяцы грянет увеличение жалования. Высочайшее внимание таким образом приобретет характер не разового мероприятия, а системных усилий государственного аппарата. Когда все младшие чины как один испытывают к нашей семье любовь и уважение, волей-неволей их испытывать придется и командирам.

— И как это связано с отставкой и арестом троих исправников? — подняла бровь на вгрызшегося в яичко меня Дагмара.

Прожевав, я улыбнулся:

— А я здесь не при чем, приказ отдавал лично Петр Аполлонович, наш добрый градоначальник, который сильно обиделся, что его подчиненные не брезгуют брать большие взятки от бандитских главарей. Получился хороший сигнал — я как бы подтвердил свое послушание Его Величеству, подтянув назначенного им деятеля к расследованию, которое Петр Аполлонович, получается, проводил лично — я так, чисто над душой стоял, чтобы он не стеснялся.

— Ты использовал пытки! — обвиняюще заявила Дагмара и подставила лакею испачканный в варенье пальчик — вытри, мол.

— Предпочитаю говорить «военно-полевые методы допроса», — пожал я плечами. — Бандиты — это враги ничуть не лучше австрияков. Наоборот — они гораздо хуже, ибо занимаются своими гнилыми и вредными для общества делишками прямо внутри нашей страны. Если это делают одиночки или мелкие группы жуликов, это еще куда ни шло — они неизбежно совершат ошибку, и понесут заслуженное наказание. Банда — сиречь организованная преступная группировка — гораздо хуже, ибо она запускает свои мерзкие щупальца во все сферы жизни общества подобно спруту. Одно щупальце угрозами вышибает деньги из купцов и заводчиков — мол, не заплатишь, будет тебе беда вплоть до пожара. Второе щупальце разводит опиумные да сатанинские притоны, которые разлагают саму душу наших подданных. Третье щупальце, простите за прямоту, организовывает подпольные публичные дома — с них Империя не получает налогов, а посетители такого дома не защищены должным образом от модных и прочих вызванных порочными связями болезней, потому что работниц на них никто не проверяет. Один сифилитик может стать источником целой эпидемии.

— Спасибо за испорченный завтрак, — отложив нож и вилку, которыми до этого нацеливалась на бекон, обиженно буркнула Дагмара.

— Я знаю, что вам очень тяжело даются подобные разговоры, мама, — мягко заметил я. — И я очень благодарен вам за то, что вы не избегаете их — для меня очень важно, чтобы вы были на моей стороне не только как любящая мать, но и как Императрица Российской Империи.

«Ласкою надо».

— Какой же ты льстец, — улыбнулась Дагмара, взявшись за столовые приборы снова.

Быстро аппетит вернулся. Да он и не исчезал — привычная мамина манипуляция. Не потому что она хладнокровная НЛПшница, а потому что десятилетиями складывавшиеся привычки и особенности характера изжить очень сложно. Особенно если «изжить» их и не пытаться, как любительница пребывать в зоне комфорта Дагмара.

— С вашего позволения, я пропущу другие гнусные направления деятельности преступных группировок и сфокусируюсь на главном — они несут взятки полицейским и гражданским чиновникам, тем самым подрывая основы основ любого цивилизованного государства. Первая из них — неотвратимость наказания за преступления. Долгие столетия неотвратимость наказания делегировалась непосредственного Господу, под видом наказания за грехи вечной мукою. К счастью, это в немалой степени работает и в наши дни. Однако этого решительно недостаточно — вот вчера, например, бандит к поэтической кличкой «Ручеёк» прямо мне заявил: да, он знает, что будет за свои выкрутасы гореть в аду, а значит нужно получить как можно больше удовольствия и куражу от жизни земной. Вот он и подкупал исправника, чтобы, значит, ему не мешали. Вот таким мы обязаны показать, что ничего у них не выйдет — на каторге получать удовольствие очень сложно.

Покивав — логично, понятно, поняла — Императрица спросила:

— А вторая «основа»?

— Вторая «основа» — это обеспечение государством монополии на насилие, — ответил я. — Оставим влажные фантазии о сущности человека и государства философам и прочим любителям бредить иллюзиями. Обратившись в прошлое, мы увидим одну простую закономерность — люди резали, грабили и даже поедали друг дружку долгие века. Только крепкая правящая надстройка способно заставить общество жить по закону, воздерживаясь от насилия. Любая структура, которая подрывает вышеназванную монополию, является для нас угрозой номер один. Я не согласен со Львом Николаевичем в том, что добровольный отказ от насилия насилие побеждает. Я — за добро с пудовыми кулаками, ибо только общепризнанная под видом законов угроза применения насилия к тем, кто сам применяет насилие, способна остановить кровавый маховик. Пытки — ужаснейшая вещь, и я испытываю к ним огромное отвращение, но к бандитам человеческое отношение неприменимо — нарушая законы общества, они как бы ставят себя выше общества. Сиречь — расписываются в том, что они не являются людьми. В древние времена таких изгоняли из племени, а в одиночку в те времена выжить было невозможно. Ныне времена другие, и изгонять их приходится в тюрьмы да на каторгу, но суть от этого не меняется — ежели человек не желает жить по-людски, значит и обращаться с ним мы будем не как с человеком. Вчерашние сломанные пальцы, вырванные ногти и прочие вещи, которыми я никоим образом не горжусь, позволили нам за одну ночь ликвидировать три многочисленные и опасные банды, сделав Столицу гораздо безопаснее и подав другим лиходеям сигнал — полиция научилась работать по-новому. Большинство, понятное дело, данный сигнал проигнорирует, однако найдутся и те, кто оценит резко выросшие риски и поступит мудро — попытавшись завязать с преступной деятельностью. Как вариант — залягут на дно и будут стараться привлекать к себе как можно меньше внимания. На долгой дистанции даже последний вариант играет нам на пользу, ибо выльется в миллионы наших подданных, которые всю свою жизнь ни разу не столкнутся с так сказать «изнанкой» общества. Задумаются и взяточники — ежели за «подарочек» от бандита можно загреметь на каторгу, стоит ли связываться? Сюда мы прикрутим пряник — вчера нам повезло обнаружить в бандитских притонах два так называемых «общака» — воровскую казну. Точно посчитать не успели, но там точно не меньше половины миллиона в наших и иностранных деньгах.

Дагмара захлебнулась кофе, закашлялась, и слугам пришлось вытереть забрызганную мордашку Императрицы.

— Сколько? — сдавленно пискнула она.

— Столица! — с улыбкой развел я руками. — Здесь живут самые сливки нашего общества. Здесь крутятся чудовищные капиталы. Эта половина миллиона — капля в море, а значит нам нужно пошире раскинуть наши сети, выловив неправедно нажитое добро и вернув эти деньги в легальный экономический контур Империи. Когда условный крестьянин Иван покупает в купеческой лавке фунт соли, эта сделка идет на пользу не только ему и купцу, но и всей Империи, потому что купец платит налоги. Свободные от уплаты налогов средства тот же купец тратит на свои нужды, и здесь тоже на каждом этапе Империя откусывает свой законный кусочек. А когда бандиты обирают тех же купцов, складывая деньги в кубышку, деньги лежат без всякого толку. Более того — вредят, потому что на каждую закопанную в землю ассигнацию мы вынуждены печатать новую, столь же обеспеченную драгоценными металлами, как и закопанную.

— Я признаю правоту твоих слов, — вздохнула Дагмара. — Но испытываю немалую горечь от того, что мой любимый сын думает подобно купцу-крохобору.

— Это просто аналитическое мышление, — улыбнулся не обидевшийся я. — У любого явления есть причины и следствия. Только освоив умение выявлять как первые, так и вторые, можно стать по-настоящему толковым правителем. Особенно если учесть, насколько огромным и сложным механизмом является наша Империя. Одно необдуманное, резкое движение способно обойтись огромными испытаниями. Я постарался выучить этот урок еще тогда, когда прибыл на Урал и увидел своими глазами, во что вылилось мое вполне позитивное начинание по скорейшему заселению Николаевской губернии.

— Не вини себя, мой добрый мальчик, — умиленно улыбнулась Дагмара.

Мама — это всегда мама.

— Винить не стану, но урок выучил накрепко, — кивнул я.

Мы доели завтрак, и Императрица решила, что теперь, когда аппетит испорчен естественным путем, можно послушать интересного:

— Расскажи мне всю историю целиком.

— С радостью, — улыбнулся я, предложим маме локоть, и мы под ручку направились в гостиную. — Все началось с моего желания посмотреть на нашу столицу…

Рассказ занял меньше часа. Особенно Дагмару впечатлила история найденного в доме сатаниста мальчика — его выкрали из захолустной деревеньки, чтобы пользовать в качестве слуги — это еще ладно — и товара для содомитов с садистскими наклонностями. Услышав это, Императрица потеряла всякое отвращение к пыткам, ибо такую вот мерзость выкорчевывать нужно любой ценой. На фоне истории пацана (сейчас проходит психотерапию в храме, на поиски его родителей выехал специальный человек, и в будущем жертва похищения выберет свою судьбу сам: вернуться в деревню или пойти учиться туда, куда захочет за казенный счет. От чудовищной травмы это его не спасет, но стирать память я не умею, поэтому хотя бы так) Дагмара нисколько не впечатлилась центнерами морфина непонятного происхождения, кучам награбленных драгоценностей (большая часть вернется владельцам, которые писали заявления в полиции об ограблениях и кражах), десяткам секс-рабынь (хотя казалось бы), тетрадкам со списками подвергавшихся рэкету «коммерсов» и широкой сети коррумпированных младших и средних чинов. Отправленные под суд исправники — это же только вершина айсберга, основу которого составляет несколько десятков городовых, околоточных (тех, кто начал расследование со мной, не тронули, ибо в «бухгалтерской отчетности» бандитов их имен не нашлось). Когда мы по цепочке добрались до первого большой фигуранта — собственно Васьки Кривого — и подвергли его военно-полевому допросу, я осознал масштабы и ценность полученной инфы, и в половину второго ночи по тревоге был поднят кусочек гвардии, перекрывший выезды из города с требованием тщательно проверять документы — излюбленные бандитами поддельные имена Васька нам указал. Ложные задержания, конечно, случались, но небольшие обиды мы как-нибудь переживем.

Другая часть гвардии отправилась патрулировать улицы и обеспечивать нам усиление. На этом же этапе появился поднятый с постели по моему запросу градоправитель, до последней минуты «расследования» усердно имитировавший «и знать не знал» и «ужо мы их быстро к ногтю». Смешно — невозможно, чтобы непосредственный начальник полиции «не знал», но я притворился, что верю, и все такое положение дел устроило.

Когда мы взяли второго главаря с его ближниками, инфа о внеплановой полицейской операции дошла до всех, кому это интересно, и блок-посты на выезде из города собрали неплохой «урожай» в виде пары десятков бандитов среднего ранга и третьего главаря. Этот оказался самым крепким, и свой «общак» выдавать не хотел. Когда у него кончились целые ногти и пальцы, корчащийся от тошноты и моральной усталости я понял, что проиграл, похвалил его за крепость характера и попросил добровольцев из Конвоя продолжить пытать упыря до последнего, оставив им для моральной поддержке батюшку с кадилом.

— В общем, очень тяжелая ночь была, — сделав печальные глаза, грустно подвел я итог.

Как и ожидалось, Императрица проявила сочувствие и принялась меня утешать. Уже совсем ручная!

Глава 6

Сгладив мамины впечатления от завтрака парочкой забавно-трогательных историй из Путешествия, я попросил ее снизойти до разрешения себя сфотографировать для портфолио вчерашнего пострадавшего фотографа. Мама согласилась — дело привычное и необременительное — и отправилась заниматься приятными хлопотами по организации приёма, а я направился в кабинет, откуда, воспользовавшись инфоповодом, дозвонился до министра Дурново, подопнув его с подготовкой проекта реформы полиции. Высокотехнологичный способ работы мне понравился, и дальше я дозвонился до Царского села — узнал, как продвигается обустройство медицинско-педагогического училища и набор студентов на полном «пансионате» из моего кармана и суровой системой ежегодных экзаменов с отчислением после «завала» единственной пересдачи. «Вечных» студентов мне там не нужно — мне нужны врачи и учителя.

В училище имеется прорубленное мною окно в эмансипацию: сто пятьдесят мест для медсестер и пятьдесят для настоящих дам-акушерок. Это общественному мнению принять будет легче всего. Через пару лет попробуем начать учить самых толковых студенток на фельдшеров, но пока, увы, и половины первого набора не набралось — кого-то учиться не пустили старомодные родители, а кто-то не захотел и сам, отдав предпочтение традиционным профессиям вроде домашней учительницы или домохозяйки.

Зато мальчишки валят валом! Основная масса — дети столичных и окрестных рабочих и крестьян, которым повезло получить начальное образование и — желательно — хоть какие-то навыки, подтвержденные рекомендательным письмом. С последним «медикам» сложнее — нагрузка на уездных докторов в силу дефицита такая, что им маленького и бестолкового «ассистента» воспитывать физически не хватает времени и сил. Зато от учителей отбоя нет — группами по десять-пятнадцать ребят порой прибывают, потому что сердобольный педагог очень хотел дать им путевки в жизнь. Ни в коем случае не осуждаю и сам бы на их месте так делал.

Экзаменационная комиссия работает весь световой день, посменно, всего — двести человек, большая часть которых вызвались добровольцами, из любви к Империи, и мне это очень приятно. Остальных — заслуженных, главами комиссий восседать — лично пригласила мама, так что им тоже пришлось работать бесплатно и с усердием. На данный момент приемные экзамены сдали 1536 ребят. В очереди — две с половиной тысячи. Все централизованно питаются и живут в «первой очереди» бараков-общежитий. Да, ребятам было бы очень интересно жить прямо во дворце, но тут пришлось послушаться Дагмару. До начала занятий — три недели, и можно рассчитывать на пять с лишним тысяч студентов первого потока. Преподавательский состав активно формируется, и желающих поработать много: этому способствует заоблачный престиж училища (Царское село! Александровский дворец! Личное училище русского цесаревича!) и хорошее жалование.

Показал, что держу руку на пульсе и могу «дернуть» в любой момент, теперь можно и почту разобрать.

«Le Prince mystérieux» — такое прозвище прилепили мне французские журналисты. Любят они романтично-восторженные словоблудия разводить. Посыл понятен — тамошние политические петрушки «прогревают» общественное мнение к моему приезду. А французского-то я не знаю, и выучить его не успею никак. С Александром мы это обсуждали, придумав изящное решение — выучу три-четыре десятка протокольных фраз для приемов и общения с прессой и сливками общества, а говорить «по существу» буду на английском, кокетливо прикрываясь нежеланием оскорбить носителей французского языка своим лапотным акцентом. «По существу» будет мало — военная компонента союзного договора подписана уже никогда не будет. Разумеется, если у меня получится договориться с Вилли. Если кайзер не оправдает надежд, придется повторять конфигурацию Первой мировой из прошлой реальности — воевать от Черного до Балтийского морей без союзников мне не улыбается.

Из лично инициированного здесь нужно отметить почти двухкратное падение акций Панамского канала. Биржевая паника такая неприятная штука! Парламент в жалкой попытке ее прекратить успокаивает народ, напоминая о ведущемся расследовании. Сейчас все, кто успеет, «выйдут в кеш», а остальным придется радоваться посадке парочки дежурных стрелочников лет на пять. Удивительный мир все же — за кражу бытовой мелочевки дают больше, чем за сотни миллионов, ибо последнее — не кража и не грабеж, а обыкновенное мошенничество.

«Союз трех Императоров в новой конфигурации?» — задавались вопросом журналисты немецкие. Францу-Иосифу в этом «союзе» места не нашлось — предполагалось, что его займет Муцухито. Полагаю, Вилли начал прощупывать молодого азиатского геополитического хищника — статьи на эту тему японцам будут очень приятны, потому что их монарх поставлен в один ряд с нами. Шаг логичный — я на идиота не похож, и мы с япошками провернули качественную комбинацию к обоюдной выгоде. Кайзер хочет так же, но мне это не нравится — у меня конкретный план, и вносить в него коррективы в связи с происками третьих сил не хочется. Ладно, авось на Манчжурию и Дальний Восток в ближайшее десятилетие не позарятся — Муцухито так точно — а дальше будет видно.

«Русский принц готовится к войне!» — обвиняли меня в страшном Австро-Венгерские газеты. Секрета здесь нет — к войне готовятся все, и австрияки прекрасно понимают, что при любой конфигурации им придется с нами схлестнуться. Полагаю, лет через пять мир увидит оборонительный договор между французами, австрияками и англичанами с пачкой стран-сателлитов типа Турции. А мы с Вилли, получается, «спина к спине» против всего этого, пока японцы, например, отжимают у лайми Гонконг, а итальянцы стойко удерживают горы Исонзо. Будет прикольно, осталось только убедить кайзера.

Турецкие газеты порадовали новостью о получении английского кредита на десять миллионов фунтов. Опять сигнал — денежки-то вроде неплохие, но сколько в эти миллионы заложено откатов по обе стороны? На выходе получится что-то типа дохлого заводика по производству фиг пойми чего.

В английских газетах «с репутацией» в отношении меня царит любовь — тоже к визиту «прогрев» устроили. Желтые газетенки продолжают меня чмырить — свобода слова же, понимать нужно! И рада бы добрая бабушка Виктория это прекратить, но, увы и ах, нет таких полномочий. Вооружившись ножницами, я вырезал статейки, авторов которых угораздило наврать без предохранителей в виде «якобы», «предположительно» и «пожелавший остаться неизвестным источник из ближайшего окружения принца». Материалы про колониальное угнетение это, конечно, хорошо, но я попробую подать в суд. Многие уважаемые персоны такой прецедент оценят, ибо им тоже от «свободы слова» регулярно достается. Члены правящих семей, полагаю, считают ниже своего достоинства подавать на оборзевших журналюг в суд, но я такими комплексами не страдаю — «свобода слова» кончается там, где превращается в бесстыжее вранье. Проиграть суд я теоретически, если вмешаются «кураторы» той самой свободы слова, могу, но в свете грядущего визита англичанам оно не надо чисто из-за собственных репутационных рисков: если Георгий Романов — убийца, вор и развлекался в Японии и Индии прелюбодеяниями с педофильским уклоном, как это установил английский суд, вставший на сторону газетенок, почему королева позволяет ему целовать ручку?

Выиграю — станет весело. На первых порах опьяненные цеховой солидарностью журналюги будут плеваться в меня с удвоенной силой, аристократия — потешаться над тем, что я обратил внимание на визгливое тявканье шавок-простолюдинов и отпускать грязные намеки: неспроста, мол, так расстроился, значит реально рыльце в пушку — но мне на это все равно: первый всегда огребает не только самые вкусные пряники, но и самые болезненные удары кнута. Главное — создать прецедент, и сейчас самое подходящее для этого время. Снабдив статейки инструкциями — отыскать и добавить в «кейс» побольше подобных материалов, не ограничиваясь английскими — а то двойными стандартами попахивает и вообще странно — и отдал секретарю для передачи кому следует.

Американские газеты сообщили, что фирма «William Cramp and Sons» выиграла тендер на постройку во Владивостоке судоремонтного завода с положенной инфраструктурой. Название у него будет в честь сухого дока — имени цесаревича Николая. Когда Тихоокеанскому флоту приходится чиниться на зарубежных верфях или проплывать тысячи километров для починки в европейской части России, это как-то нерационально, и о конкурсе я позаботился давным-давно, когда имел в распоряжении казавшиеся бесконечными «китайские деньги». Огромная страна освоит и не такие капиталы!

Имеется и письмо от фирмы-победителя за подписью Чарльза Крампа:

«Ваше Императорское Высочество, ваше предложение — невероятная честь для фирмы „William Cramp and Sons“. Уже более семидесяти лет наша семейная фирма неизменно доказывает свою надежность и умение справляться с самыми сложными задачами в установленные договором сроки. Приверженность высоким стандартам работы с самого основания фирмы…»

Ох уж эти бизнесмены! Любят они рассказать заказчику про «семейность», «стандарты» и опыт работы. Пропустив пару абзацев, я добрался до важного:

«К моменту, когда Ваше Императорское Высочество получит это письмо, я буду пересекать Атлантику, дабы лично засвидетельствовать вам мое уважение и более предметно обсудить детали нашего, смею надеяться, долгого и продуктивного сотрудничества».

Контракт подписан, так что да — реально едет «засвидетельствовать уважение» и прощупать перспективы. Дела у фирмы Крамп идут неплохо, но конкуренты не сидят на месте, и тот же господин Крупп регулярно отжимает у американцев выгодные контракты. Про англичан и говорить не стоит — они же морская держава со всеми причитающимися. Молодое американское государство еще не набрало силу, и государственных заказов Крампу дает мало. На Россию, таким образом, фирма возлагает большие надежды — если у них получится закрепиться на нашем рынке, дела сильно улучшаться. Я бы предпочел подрядить Круппа — у него технологии и «орднунг», но судоремонтный завод — не судостроительный, и американцы с ним вполне справятся. Решающим аргументом стал очень вкусный для меня демпинг, к которому прибег Крамп. Работает на перспективу, какой молодец!

Вздохнув, я отложил письмо. Полагаю, совсем скоро мне предстоит разговор с августейшим хозяином русского флота — строительство портов и смежного добра по его ведомству проходит, а я, получается, лезу поперек дяди Леши: сначала Архангельск с Мурманском, теперь — вот это. Маленькая, ни к чему лично меня не обязывающая провокация: царским указом подтереться Алексей Александрович не сможет, а в ответ на его упреки я буду делать удивленные глаза и заверять, что просто не хотел нагружать его такими мелочами. Вставлять палки в колеса дядюшка начать может легко — он же оборзевший — и это для меня, как ни странно, будет хорошо: чем больше воровства и инициированных им диверсий попадет в специальную папочку, тем проще мне будет замотивировать Романовых на единогласную демонстративную порку зарвавшегося родственника. Грустно: ради снятия одной, критически вредной фигуры, придется пожертвовать миллионами рублей — это ладно, наживное — и совершенно бесценным временем — вот это уже болезненно.

В отечественных газетах — тишь, благодать, стенограмма моей речи в Академии Наук, новость о скором начале добычи алмазов и десяток скандалов с попавшими под фотографирование посетителей оккультных и наркоманских притонов. Никого заслуживающего внимания — просто скучающие бездельники из «среднего класса». Общественное порицание не заставит себя ждать, и кое-кому из этих деятелей придется от греха подальше свалить за бугор. Скатертью дорога!

Так-то плохо: «серая зона» может быть полезной, но работать в ней должны специально уполномоченные и обученные люди, желательно — незримо и неслышно. Государство должно взаимодействовать с обществом по установленным законам, предельно понятным и исключающим те самые «серые зоны», потому что если ими пользуется один, значит воспользуется и другой. Грустно, что на фотографов с дьяками нападать пытаются, типа как вчерашней ночью, а еще грустнее то, что до смертоубийства дойдет обязательно. Но все это попадет в газеты и расползется слухами, а значит к моменту запрета общественном мнение будет целиком на стороне государства — ежели сатанисты настолько обнаглели, что нападают на духовенство доминирующей конфессии, значит правильно их давят.

Вчерашний «рейд» в газеты попасть не успел, но завтрашний объем поглотит изрядно: ход расследования фиксировался журналистами, улики — фотографировались, пострадавшие и спасенные давали интервью. Я воспользовался возможностью и напомнил о прорабатываемой реформе органов охраны общественного порядка. Власть больше не станет ждать, пока клюнет жаренный петух, а начнет работать на опережение! И ни слова о пытках — просто «следователи, имена которых мы по понятным причинам не можем сообщить достопочтенным читателям, продемонстрировали высочайший уровень профессионализма».

И на сладкое — письмо от невесты, кое будет прочитано собственными силами при помощи словаря: изучение языка идет отлично, это же одна языковая группа с английским, но имеются проблемы с длинными словами типа Feuerwerksraketenanzündeschnur — шнур фейерверка. Отличный пример немецкой рачительности — если обрубить куски нескольких слов, можно объединить их в одно.

«Любимый Жоржи…»

Ах!

«В Берлине стоит ужасная жара, поэтому я решила переждать ее в Альпах. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь, в этой маленькой хижине! Как бы я хотела показать тебе эти подпирающие небо заснеженные пики!».

Горный туризм — это замечательно, и я бы с удовольствием повалял Маргариту по медвежьей шкуре у горящего камина на фоне заснеженных гор. Не уподобляемся известному поручику!

«Мои милые подруги с графиней фон Келлер, которая трогательно обо мне заботится и отец Сергий поселились неподалеку, и мы многие часы проводим в молитвах и беседах о Православии».

Стало очень стыдно.

«Я чувствую — моя душа почти готова разделить твою веру, а сердце мое трепещет от волнения».

Отец Сергий был отобран Дагмарой в качестве духовника Маргариты. Я недоволен — она сделала это так быстро и так незаметно, что я даже не успел с Сергием пообщаться. С другой стороны, Марго — взрослая, целостная и умная личность, поэтому можно не опасаться, что незнакомый мне бородатый мужик «напоёт» ей нехорошего.

Дальнейшая часть письма состояла из размышлений невесты о Православии и вопросов о нем же. Основательно подходит к делу — это хорошо, ей как Императрице придется работать побольше Дагмары. Обер-гофмейстерину, например, Маргарита себе уже выбрала, а у мамы эта вакансия пустует, прикрытая отмазкой «как я могу поставить одну из своих драгоценных подруг выше других?». Помимо обер-гофмейстерины, с Марго приедет еще десяток дам и некоторое количество слуг. Одна дама, поважнее, пойдет в невесты Остапу — ему личную жизнь самому налаживать некогда.

Ответ писал на русском, потому что Марго тоже нужно практиковаться. Нисколько не покривив душой, высоко оценил ее теологические рассуждения, старательно ответил на вопросы и исписал пять листов рассказом о вчерашней ночи, упирая на авантюрность происходящего, чтобы невесте было не так грустно это все читать.

Часы пробили «три», я поставил точку, потянулся, запечатал конверт и отправился в столовую — на обед со мною и Императрицей приглашен ее земляк, Вильгельм Герман Олаф Мадсен, конструктор пулемета имени себя.

Глава 7

К вечеру перед дворцом было не протолкнуться от карет. Коридоры Зимнего наполнились суетой, звуками шагов, обрывками разговоров, музыкой, светом и — в малой своей части — запахами приготовляемых угощений. Тридцать две тысячи рублей — такова смета приема, и я дал себе обещание такие мероприятия в будущем минимизировать и оптимизировать. Столько жратвы и шампанского будет не нужно, если придумать приему специфику. Например, все нарядятся каторжанами и будут кушать хлеб с водою. Ладно, это уже откровенный перегиб.

Господин Мадсен на прием останется — будущему подданному Российской короны и управляющему собственным КБ и заводом будет полезно засветиться на глазах у уважаемых людей. Согласился на наше с Дагмарой предложение. А куда ему деваться? Его пулемет особо никому не интересен и так — «пустая трата патронов» же — а тут еще и крупная британская оружейная контора «Vickers Sons Company» вовсю практикует против Мадсена вне-рыночные методы конкуренции.

В дальнейших планах — «пошукать» по своим и выписать в гости Максима с его пулеметом. Ну а в архивах лежит визитка тех же «Викерсов».

Контора прямо нехорошая на самом деле — с ярко выраженным привкусом мошеннических схем, «откатов» и лоббизма своих интересов через высокопоставленных чинуш. Не только наших — мировая практика, так сказать. Так-то это, прости-господи, нормально, но мне взятки не интересны, мне нужно армию к многолетней мясорубке накачивать. Пообщаемся, подумаем, составим максимально жесткий контракт с чудовищными штрафами на каждый «чих» — у мистеров Крампа и Мадсена как раз такие. Нет, руки не выкручиваю, просто страхуюсь. А почему у вас проблемы с соблюдением сроков и требований? Что значит «возникли непредвиденные проблемы?». Вы же заверили меня, что у вас все хвачено? Вы что, русскому цесаревичу наврали? Ай-ай-ай как нехорошо! Рекомендую открывать мошну пошире и готовиться к появлению «куратора» с очень суровым лицом и ужасным нежеланием брать взятки.

Этот прием тоже начался с дефиле под ручку с мамой по переполненному, душному, пропахшему дорогим парфюмом, шампанским, табаком и закусками залу. Поклоны, улыбки, поцелуи дамских ручек и много-много совсем других, нежели раньше, взглядов — аристократия и богачи знают, зачем их собрали в этом зале. Король еще жив, и таковым останется на год-другой минимум, но «да здравствует король!» можно начинать кричать и на опережение. Метафорически, конечно.

А еще по залу витало воодушевление, помешать которому кислая и красная от выпитого — а вечер же только начался! — рожа дяди Лёши нисколько не могла. Другие кислые рожи тоже имелись, и это закономерный итог моей работы: будучи умным, немного разбирающемся в пиаре человеком, я с самого начала старательно шумел и опосредованно, через газеты, обращался ко всем имеющимся слоям общества. Поначалу, конечно, прикрываясь Николаем, а после его гибели удвоил усилия на этом направлении. У Российской Империи появился очень деятельный, помыслами устремленный в будущее, наследник, и даже по лицам собравшихся виден вызванный моей «предвыборной программой» грядущий раскол. Молодежь целиком на моей стороне — этих я подкупил посулами Конституции и Думы. Крупные капиталисты в целом тоже на моей — да, я немного «удушил прибыли» запретом лавок и ограничением штрафов, припугнул трудовым кодексом через пять лет, но вместе с этим объявил курс на индустриализацию. Хочет ли заводчик расширения и новых перспектив? Ну конечно же да!

Довольны мною и радеющие за науку граждане — тут даже перечислять бессмысленно. Удовлетворены военные — моя короткая речуга у Министерства впечатлила генералитет: война будет, господа, потому что враги не дремлют! Особенно меня любят средние чины — возвращение звания майора стало неплохим символическим жестом, а призрак грядущей войны и подготовки к ней манит молодых да амбициозных перспективами новых званий, героических подвигов и всего остального, неминуемо обрушивающегося на армию в трудные времена. Ну и легкое юродство армейские чины оценили — «мы мирный народ, но из-за происков врагов, чисто чтобы удобнее было обороняться, отжали под себя одну пятую часть суши». Что это, как не посулы новых, славных завоеваний?

В настоящем восторге прибывают гвардейцы — играть в карты по кабакам и развлекаться муштрой, конечно, очень приятно, но положение высокородного бездельника устраивает далеко не всех, и юношам реально хочется рискнуть жизнью во славу Империи. Когда ты происходишь из воинско-аристократического рода с многовековой историей, на твои плечи невольно давят тяжелые ладони предков. Да, забыть об этом в угаре столичных салонов очень легко, но, протрезвев, многие гвардейцы тоскливо смотрят в зеркало и спрашивают — «что это за служба такая»? Теперь шанс проявить себя у них появится — наш мир огромен, и войны в нем не останавливаются ни на миг! Даже если пролить кровь — желательно чужую — за коренные владения Империи прямо сейчас нельзя, можно довольствоваться и расплывчатым, но вполне себе благородным «за интересы Империи». А интересов у нас нынче ух как много!

Отдавая должное своему умению окучивать людей, я с удовольствием отмечал расположение к себе на лицах славящихся своими консервативными взглядами пожилых и критически важных деятелей. Важный нюанс — консерватизм, если его исповедуют не кретины-радикалы, не подразумевает автоматического отказа от прогресса. Да, кое-что из озвученного мной в «программных речах» — свобода слова например — консерваторов не порадовало, но отдельные печалящие их тезисы благополучно тонут в обильных рассуждениях о важности порядка. Слаще «порядка» для консерватора слова нет!

О, Второв! Добрался Александр Федорович до столицы и просто не мог проигнорировать приглашение посетить этот прием. Такое себе позволить вообще мало кто может. Княжеский титул де-юре уравнял Александра Федоровича со многими шишками. Вкупе с капиталами, титул поставил Александра Федоровича над еще большим количеством шишек. Истории про «из грязи в князи» очень интересно наблюдать со стороны, в художественной форме, но столичный серпентарий на так сильно выделенного мною купца реагировал однозначно: как на выскочку. Выскочу, которого очень опасно трогать, но тронуть прямо хочется, чтобы «знал свое место».

— Князь… Добрый вечер, князь… Ах, князь, такая удивительная история успеха! Князь, чрезвычайно приятно познакомиться с таким необычным человеком…

Многовато «князя», и благородный титул из уст столичных хмырей звучал вполне себе оскорблением. Пошевелив усами, я свернул разговор с очередной ходячей коллекцией люксовых шмоток, орденов и драгоценностей и отправился придавать веса полезной для меня фигуре.

Шаг первый — сразу за поклоном обнимаем Второва, тем самым демонстрируя Высочайшее расположение. Минус треть ехидных рож. Шаг второй — благодарность от подыгравшей мне Императрицы за помощь в борьбе с эпидемией и личное участие в скорейшем запуске производства Сибирия. Еще минус треть ехидных рожь — мы с матушкой сходимся во мнениях насчет Второва. Шаг третий — длинный, десятиминутный разговор об общих иркутских знакомых, что выводит Второва на уровень почти официального представителя богатой золотом и другими ресурсами Иркутской губернии. Ехидных рож не осталось, и теперь те, кто не считает зазорным идти в ногу с будущим Императором, будут Александра Федоровича привечать, засыпая предложениями посетить салон, вместе поужинать и, может быть, навести деловые связи.

«Усиление фигуры» закончилось приглашением посетить Зимний завтра, чтобы поговорить со мной о делах. На «сибириевом буме» и беспошлинной торговле хлопком Александр Федорович успел наварить огромный капитал, и пришло время делиться. Делиться с прибытком для любимого себя, вложив деньги в строительство кислотных заводов и фабрики по промышленному производству гексогена. Да, продавать государству продукцию придется дешевле, чем по рыночной стоимости, но всяко выше себестоимости. Добавим сюда торговлю с частными лицами, в которую, если госзаказ будет отработан в полной мере, я не полезу, и в обиде Второв не останется. Да, может погрустить — я его по сути заложником положения сделал, ибо ему чисто из чувства самосохранения придется соглашаться на все мои «предложения», но баланс в сторону пряников смещен настолько, что в случае демарша я его за неблагодарность сожру и буду прав. Будем надеяться на чистоту понимания. Ах да, еще придется раскошелиться на закупку зерна в рамках борьбы с грядущим голодом.

Вставать на табуретку и рассказывать, что Император передает мне полномочия и постепенно отходит от дел не нужно — мы с Императрицей сообщили эту милую новость десятку гостей во время дефиле, и этого более чем достаточно. На мой взгляд было бы достаточно и маленькой заметки в газете за Высочайшей подписью, но монархия — это огромная, донельзя ритуализованная и регламентированная махина, и монаршая семья — всего лишь винтики этой машины. Да, самодержавная власть позволяет менять механизм, отказываясь от рудиментов и атавизмов, но «оптимизировать» настолько, насколько мне хочется, не получится при всем желании. Служат не конкретному чуваку на троне — он просто престолодержатель, которого неминуемо сменят — а монархии. Моя задача таким образом — подтянуть несколько захиревший монархический институт, смазать заржавевшие части механизма, интегрировать расширители в узкие места и направить этот аппарат в нужном нам всем направлении.

«Усиление фигуры» дало незапланированный, но очень полезный побочный эффект — столичные и временно прибывшие в Питер богачи стали активнее пытаться попасться мне на глаза. Логично — прибыл тут провинциал, его обласкали и записали на прием. А мы, столичные, получается хуже и заранее признаны будущим Величеством бесполезными?

Эммануэль Нобель, которого из России я потихоньку собираюсь выдавливать классическим методом кнута и пряника, удостоился похвалы за реально человечное отношение к рабочим и был вынужден довольствоваться этим.

Савва Морозов — из Москвы приперся — был обработан плотнее:

— В скором времени я приеду в Москву. Буду рад, ежели вы запишитесь на прием — у меня есть к вам и другим уважаемым москвичам ряд интересных предложений и планов.

Капиталист конечно же пообещал записаться, и, не откладывая в долгий ящик, двинулся в направлении Остапа. Когда он проходил мимо меня, я поймал момент и шепнул ему на ухо:

— Империи известно о ваших играх со вредными элементами.

Савва дернулся, словно расписавшись в виновности, а я, демонстративно потеряв к нему интерес, с улыбкой переключился на Гуго Марка — представителя многопрофильного концерна, основанного в начале века в Москве немецким дворянином Максимилианом фон Вогау. Торгует колониальными товарами, владеет долями в банковских и промышленных предприятиях. Гуго я тоже отправил записываться на прием — поговорим с ним о том, что было бы неплохо их капиталам перестать принадлежать германским подданным. Давайте-ка уже натурализируйтесь, господа.

Следующим под руку подвернулся не имеющий к столицам прямого отношения, но более чем полезный Николай Николаевич Коншин — он первым догадался выращивать хлопок на Родине, в Средней Азии. Хлопка нам надо много, поэтому встречу я счел уготованной Господом и отправил Николая Николаевича записываться на прием прямо на завтра — утро и первая половина дня у меня как раз свободны.

Далее «подход к цесаревичу» исполнил Гораций Гинцбург. Один из богатейших евреев России. Их семейный банк «И. Е. Гинцбург» переживает дерьмовые времена, и, полагаю, Гораций на завтрашнем рабочем приеме (на который сейчас запишется у Остапа) будет просить меня спасти его ассоциированный с Ротшильдами, погрязший в долгах банк драгоценными казенными деньгами. Не выгорит, но может быть что-нибудь к обоюдной выгоде придумаем.

Николаю Петровичу Балашову подходить не нужно — он на прием записан уже давно, потому что является членом Государственного совета и обладает чином обер-егермейстера. Очень большого ранга латифундист, с помощью которого я планирую наводить связи с его «коллегами».

Не нужно подходить ради записи на прием — тоже давно встреча планировалась — и Феликсу Феликсовичу Юсупову, графу Сумарокову-Эльстону. Главное действующее лицо могущественного клана Юсуповых — тут тебе и латифундии, и активное желание инвестировать во все подряд, и кое-какие промышленные мощности. О чем-нибудь полезном да договоримся.

Финальным аккордом вечера стали «подходы» иностранных послов. Уже было, но не в таком качестве — раньше было «я не собираюсь вмешиваться во внешнюю политику», а теперь я — основной актор этой самой внешней политики, и договариваться со мной не просто полезно, а попросту необходимо. Пока я торчал в Гатчине, мы с папой успели объяснить министру иностранных дел Гирсу «генеральную линию». Завтра у меня с ним состоится большой разговор наедине, с картами (географическими) на руках и разработкой глобальной внешнеполитической стратегии, от которой в ближайшее время будет «танцевать» МИД. Посмотрим, какие проблемы вызовет пусть и давно читавшаяся, щадящая (потому что займет много лет), но все-таки глобальная переориентация Империи на других партнеров. Предвкушаю много боли прикормленных и идейных (последние, как водится, хуже) франкофилов и готовлюсь принимать потенциальные удары с этого направления, которые неминуемо оберну в свою пользу — я же классный и продуманный, а они — продукт XIX века.

— Я с большим нетерпением жду возможности посетить прекрасную Францию, месье де Лабудэ! — привычно подлил я французскому послу одноименной субстанции в уши. — Такой крупный центр научной, индустриальной и политической мысли способен многому научить.

Критический удар — «Русский цесаревич едет учиться у Французов делать республику!».

— Столь высокое мнение русского цесаревича делает Республике честь, — просветлев, отвесил благодарный поклон посол. — И еще большую делает инициированный вами переход на метрическую систему мер и весов.

— Англичане да американцы от нас отделены водами, поэтому оставим фунты и дюймы им, — улыбнулся я. — Нам же, как добрым соседям, будет удобнее пользоваться килограммами и километрами.

Радость посла померкла — не «союзники» и даже не «друзья», а «добрые соседи». Сиречь — нам грозит нейтралитет. Настоящий дипломат — моментально вычленяет важное из словесной шелухи. Вот бы покойный Шевич так умел! А вот лицом владеет плохо, и на его физиономии читается простая мысль: без поддержки военной компонентой подписанный союзный договор нас ни к чему не обязывает, и ответственность за провал ее подписания будет приписан послу с соответствующим отражением на карьере. Собирайтесь в отставку, месье де Лабудэ, ничем не могу вам помочь.

Английский посол ловко воспользовался ситуацией — залез в поле моего зрения, стрельнул глазами в пропотевшую от накала страстей плешь де Лабудэ и весело ухмыльнувшись: «ловко ты этого лягушатника подколол, Жора!». Рассчитана пантомима, полагаю, на мой располагающий к шутейкам возраст. Отдаем должное ложным, но логичным в глазах англичанина выводам и подыгрываем жизнерадостной улыбкой, подкрепив ее демонстрацией расположения под благовидным предлогом:

— Мистер Мориер, у меня есть к вам небольшая личная просьба.

— Я с огромной радостью постараюсь исполнить ее в меру отведенных мне Короной полномочий, — поклонился он.

— В нашей истории имеются некоторые пробелы, — пожаловался я ему. — Огромное количество рукописных памятников было уничтожено временем и пожарами. Я отдал поручение Академии подготовить исследовательские группы, которые заполнят часть пробелов работой и копированием связанных с нашей страной исторических документов наших соседей. Могу ли попросить вашего содействия посещению группой ваших архивов?

— О, в наших архивах содержится множество документов, прямо или опосредованно связанных с Россией. Иначе и быть не могло — наши страны связывает четыре века официальных дипломатических отношений. Я с огромной радостью окажу вам эту маленькую услугу.

Невелик долг — стоит, например, почетной грамотки от отечественной Академии наук, но пусть старикан порадуется.

Глава 8

Дурново — это старый дворянский род, поэтому нет ничего удивительного в том, что Иван Николаевич Дурново занимает должность министра внутренних дел, а его двоюродный брат — Петр Николаевич Дурново — пост директора департамента полиции. По идее, оба родственничка, особенно Петя, должны сейчас без перерывов на сон и обед прорабатывать реформу полиции, но, похоже, я сильно их переоценил, потому что Петр Николаевич, директор хренов, приперся на прием вместе с Горацием Гинцбургом. Подарки и может даже паи в предприятиях Гинцбургов пришел отрабатывать. В какой-то степени даже трогательно, но «крышевать коммерсов» должно только неперсонифицированное государство, посредством обеспечения монополии на насилие и в соответствии с принятыми законами о налогообложении и коммерческой деятельности. А я ведь сейчас только один, не самый мощный пример вижу. Сколько «покровителей» в аппарате вообще есть? Не удивлюсь, если почти все. И как мне это «чистить»? Для облегчения задачи поставлю цель сделать так, чтобы «покровители» не выбивали из казны деньги на убыточное дерьмо, а «подарки» и паи имели с доходов ассоциированных с ними компаний. Сами компании при этом должны считаться для страны хотя бы не вредными. Запомнили и отложили — это многолетняя и кропотливая работа, в которую я погружусь ближе к зиме, когда разгребу более актуальные дела.

— Доброе утро, Гораций Осипович, — кивнул я поклонившимся гостям. — Петр Николаевич, у вас ко мне какое-то срочное дело по полицейской части?

«Крыша» без тени смущения на лице ответила:

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество. У Горация Осиповича много врагов, которое могли предоставить Вашему Императорскому Высочеству не совсем верные сведения о предприятиях Гинцбургов. Мы с Горацием Осиповичем имеем честь быть старыми приятелями, и я прошу у вас возможности поприсутствовать, дабы прояснить возможные недоразумения, Ваше Императорское Высочество.

— Присаживайтесь, — пожал я плечами.

Тоже мне «прояснятель».

— Прошу вас, Гораций Осипович, — выдал слово банкиру.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество. Наша семья — верные подданные Российской Империи. Когда наши враги пытались взять Севастополь, мой достопочтенный батюшка поставлял доблестным защитникам крепости лучшее вино по ценам, кои были даже ниже цен мирного времени. Город он оставил в последний момент — вместе с командиром гарнизона.

Слова Горация невольно трансформировались в моей голове в характерный одесский говорок: «Вы спросите — хто продавал винишко героям Севастополя? А я отвечу — старик-Евзель!». Улыбнувшись, я кивнул — продолжай.

— Когда Империи понадобился Сибирский Торговый Банк, наша семья сразу же откликнулась на этот призыв, став одними из семи его основателей.

Вот это облагодетельствовал! Одергиваем.

— Это было хорошее вложение — ныне, насколько мне известно, сей банк щедро кредитует ваши прискорбно-убыточные золотодобывающие предприятия.

Убыточность земель Гинцбургов совершенно ужасная, потому что при таком богатстве тамошних приисков объяснить убытки можно только чудовищных размеров махинациями.

— Убытки совсем невелики, Ваше Императорское Высочество, — подсуетился Дурново.

— Семья Гинцбургов исправно платит по своим долгам, — добавил Гораций.

— Не сомневаюсь, — покивал я. — Я некоторым образом увлекаюсь геологией, а потому не могу не спросить — с чем связана убыточность предприятий в бассейне реки Лены?

— Большими вложениями, Ваше Императорское Высочество, — ответил банкир. — Места там, как вам без сомнения известно, глухие. Потребовалось проложить сначала «конку», затем — узкоколейку…

— В 61 и 65 годах соответственно, — заметил я. — И сии расходы легли на плечи ваших предшественников.

— Так, Ваше Императорское Высочество, — подтвердил Гинцбург. — И мы выкупили их долги по честной цене.

— Продолжайте.

— Издержки в тех краях очень велики. Рабочим приходится вгрызаться в вечную мерзлоту на десятки метров. Шахты все время затапливает, а закупка и обслуживание насосов для откачки воды требует изрядных вложений. Також из-за сложности условий в тех краях, приходится платить рабочим большое жалованье, налаживать горячее питание и строить теплые бараки.

— Секунду, — я повернулся к шкафу и вынул папочку с зашифрованным названием «Конкуренты. Золото».

Нельзя просто так взять и не собрать инфу о нынешнем состоянии золотодобычи в стране. Конкурентов мне хочется иметь как можно меньше. На долгой дистанции желательно получить две-три, для имитации конкуренции, госкорпорации вместо нынешнего хаоса. Под напряженными взглядами собеседников я пролистал папочку и достал листочек:

— Отчет о положении рабочих на золотых приисках, принадлежащих баронам Гинцбургам и их партнерам, — огласил я заголовок. — Составлен коллежским асессором… Имя опустим… в марте-апреле 1891 года. Считай — почти свежий, а потому актуален. С вашего позволения, господа, зачитаю избранные фрагменты. 'Согласно инструкциям, третьего марта я прибыл в контору по найму и под видом чернорабочего завербовался на прииск, получив двадцать рублей аванса и веление обождать под присмотром полицейского.

Я перевел дыхание, и Петр Николаевич воспользовался моментом «прояснить»:

— Так сбегут с авансом-то, как без полицейского? Края суровые, каторжников да ссыльных много — поди-пойми, что у него на уме?

— Это понятно, — отмахнулся я. — Далее. По прибытии на прииск, мы, казалось, попали на каторгу — повсюду высокие заборы и люди с ружьями. Ежедневно и еженощно работники компании проводят переклички. С воровством золота здесь строго — старателей придирчиво и умело обыскивают. Это тоже понятно, — улыбнулся я напрягшимся собеседникам. — Человек слаб, и лучше не доводить до момента, когда он своей слабости проиграет. Читаем далее. Бараки для рабочих изобилуют щелями, вшами и крысами. Рабочие вынуждены сами заделывать щели мхом и покупать дрова на свои деньги — того, что выделяет компания, решительно недостаточно. В промозглые шахты рабочим приходится спускаться по обледеневшим лестницам и нередко работать по колено в ледяной воде. Господь наградил меня отменным здоровьем, но за два тяжелейших месяца моей секретной работы на благо Империи на моих глазах от тяжелейшей чахотки померло три десятка рабочих. Медицинская помощь оказывается никудышная — на одного доктора приходится больше тысячи рабочих. Состояние госпиталя в своей плачевности сопоставимо с бараками, и толку от лечения в нем нет. Також вносят свою лепту в тяжелое положение рабочих большие расстояния — выбравшись из ледяной шахты, мокрый и озябший рабочий порою вынужден своими ногами проходить от пяти до пятнадцати верст до барака. По рассказам старожилов, коим хватило здоровья продержаться на приисках дольше года, обычно рабочий «сгорает» за три-четыре месяца. После этого он либо становится непригодным к дальнейшей работе калекой, либо попросту умирает от чахотки — настоящего бича здешних краев. Это такие у вас большие накладные расходы на рабочих, Гораций Осипович? — придавил я коммерса взглядом.

— Никто никого силком не тащит, Ваше Императорское Высочество, — парировал он. — И мы платим рабочим столько, сколько в тех краях не платит никто!

— Де-юре здесь мне нечего вам предъявить, — кивнул я. — Но позволю себе зачитать еще фрагмент. 'Первое мое жалование, после вычетов за аванс, выданную мне в пользование кирку и дырявую, снятую с умершего прямо в шахте бедолаги, робу, составило тринадцать рублей, кои были мною почти полностью истрачены за апрель на покупку дополнительного питания, дров, более качественной рабочей одежды и починку сломавшегося от ветхости черенка кирки. На момент получения второго жалования, в моем кармане оставалось пятнадцать копеек. К немалому моему удивлению и, признаюсь честно, жестокой обиде, второе жалование составило одиннадцать рублей — за мною, как оказалось, числились некоторые прегрешения, за которые компания беспощадно штрафует рабочих. Безусловно, я не являюсь опытным шахтером, но рубил камень как положено, четырнадцать часов в сутки с коротким перерывом на скудный обед. Поговорив с более опытными рабочими, я узнал, что даже жалование в двадцать рублей при обещаниях рекрутеров в сорок рублей, является недостижимой мечтой — система штрафов и дороговизна товаров в лавках не позволяют рабочим скопить достаточное для покидания приисков состояние. Работа здесь — верный способ утратить здоровье за гроши.

— Ныне штрафы устранены, Ваше Императорское Высочество, — подсуетился Гинцбург. — А цены в лавках обоснованы расстояниями, кои приходится преодолевать купцам с их товарами.

— Зачем вы врете, Гораций Осипович? — спросил я.

— Да как можно, Ваше Императорское Высочество? — с видом оскорбленной гордости ответил он вопросом на вопрос. — За всю свою историю семья Гинцбургов не опускалась до вранья! Особенно — вранья наследнику Российского Престола!

— Ваше Императорское Высочество, ежели на то будет ваша воля, я в кратчайшее время предоставлю отчеты о том, что на приисках баронов Гинцбургов осуществлены все необходимые для соблюдения закона о штрафах и лавках изменения, — вступился за протеже «маленький» Дурново.

— Две минуты, Петр Николаевич, — обозначил я сроки.

Директор департамента ракетой вылетел из кабинета, и я воспользовался возможностью пообщаться менее формально:

— У Империи длинные руки, Гораций Осипович. А еще в Империи очень много молодых людей, которые не утратили понятия «честь» и «преданность долгу». Они согласны два-три месяца притворяться рабочими, претерпевая созданные вами, совершенно скотские условия и делиться со мною впечатлениями. Одного такого работника на большое предприятие отправлять бессмысленно — он ведь может прямо обозначиться в глазах начальства и получить хороший подарок в обмен на хороший отчет. Когда таких работников десяток, и они совершенно незнакомы между собою и отправлены незнакомыми между собою людьми, риск получить порцию вранья вроде того, что сейчас принесет наш уважаемый директор полицейского департамента, сильно снижается.

— У нас много врагов, Ваше Императорское Высочество, — изобразил обиду Гинцбург. — Сами понимаете — мы жиды.

— Нобели тоже жиды, однако их рабочие живут как у Христа за пазухой, — не проникся я. — Я подданых на сорта не делю, и точно таких же, честных и стойких молодых людей отправил на заработки на вообще все крупные золотодобывающие предприятия. В подавляющем их большинстве картина столь же прискорбная. При этом, заметьте, все ссылаются на большие накладные расходы на содержание рабочих. Но вам в этой ситуации, как ни крути, хуже — те-то православные в основном, а вы — жид. Когда рабочие устанут терпеть, и ваши прииски погрузятся в забастовки и бунт, Империя вам не поможет — мне не нужна слава человека, который расстреливает отчаявшихся русских людей ради уменьшения «издержек» чудовищно богатого барона-жида. Вместо подавления бунта вы получите очень придирчивую комиссию и вереницу судов.

Пожевав губами, Гораций принял единственно верное решение:

— Я немедленно распоряжусь навести на наших приисках порядок, Ваше Императорское Высочество. Полагаю, до меня добирались не совсем верные сведения о положении дел в тех далеких краях. Озвученные вами фрагменты доклада совершенно ужасны, и я пойду на любые издержки, дабы создать для рабочих достойные подданных Российской Империи условия.

Сигнал принят — если не наведешь порядок, отожму твои прииски. И я ведь отожму — не напрямую, а аккуратно, через введение внешнего контроля и урезание выплат Гинцбургам.

— Иного решения от славного преданностью Империи представителя семейства Гинцбургов я и не ожидал, — улыбнулся я.

В кабинет вернулся несколько пропотевший от пробежки Петр Николаевич с листочками в руке:

— Вот, Ваше Императорское Высочество, извольте ознакомиться, — с поклоном положил он филькину грамотку на стол.

Я пробежал глазами — ага, не к чему докопаться, тупо образцово-показательные прииски. Вынув из папки доклад посвежее, за июль-август, я вручил его директору департамента:

— Ознакомьтесь и вы, Петр Николаевич.

Ознакомившись, Дурново пропотел еще сильнее и наконец-то осознал, что подарки от Гинцбургов карьеры не стоят:

— Как это понимать, Гораций Осипович?

— Виноват, Ваше Высокопревосходительство, — послушно поклонился Гинцбург. — Я клянусь в кратчайшие сроки наказать виновных и навести порядок на приисках!

— Кругом лжецы, Ваше Императорское Высочество, — пожаловался мне на подчиненных Петр Николаевич. — Автор этого вранья, — брезгливо указал на свои бумажки. — Немедленно отправится под суд!

— Не сомневаюсь, Петр Николаевич, — кивнул я. — Но мы, полагаю, отвлеклись от основной цели вашего визита, Гораций Осипович. Что у вас?

— Третьего дня я имел беседу с Его Высокопревосходительством министром финансов о делах нашего семейного банка. Недавний пересмотр условий кредитования привел к некоторым убыткам, и я просил Ивана Алексеевича о казенном кредите, дабы мы могли поправить дела, а наши уважаемые вкладчики не потерпели неудобств. Его Высокопревосходительство рекомендовали мне обратиться с эти вопросом к вам, Ваше Императорское Высочество.

Министр хорош — держит нос по ветру и таким вот нехитрым способом решил меня «прощупать», дабы использовать мои действия для выработки собственной линии поведения. Вокруг меня сплошные хитрецы и интриганы!

— Удивительно, — признался я. — Ваши прииски убыточны, однако вы продолжаете скупать земли в тех краях. Ваш банк убыточен, но вы продолжаете кредитовать людей и собственные прииски. Либо вы, Гораций Осипович, извините за прямоту, стремящийся к разорению кретин, либо ведете игру на грани мошенничества, итогом которой станет ничем необъяснимый рост доходов с приисков. Полагаю, он возникнет в тот момент, когда вы выдавите мелких конкурентов с бассейна Лены и привлечете заграничных партнеров.

— Ваше Имп…

— Я не закончил, — поднял я бровь на попытавшегося перебить директора полиции. — Обе мои версии имеют право на жизнь, но первую, как оскорбительную, мы отбросим. Вторая для вас, однако, вреднее, ибо выставляет вас чудовищного масштаба наглецом. Вы пришли ко мне просить оплаты ваших мутных делишек за счет казны. Вы соврали мне о положении рабочих на приисках, сославшись на незнание. Таким образом, я нахожу ваше деловую этику никчемной, а самого вас, Гораций, совершеннейшим наглецом. Я желаю видеть отечественный бизнес социально ответственным, а его методы — исключительно рыночными. С точки зрения рынка поддерживать убыточный банк, принадлежащий лицу, которое кредитует свои, столь же убыточные делишки, является нецелесообразным. Я даю вам два года на упорядочивание дел. Ежели к сентябрю 1893 года банк и прииски продолжат терпеть убытки, мне придется позаботиться о введении внешнего управления. Альтернативой является процедура банкротства с непременным возмещением убытков пострадавшим из личных средств семьи баронов Гинцбургов — именно такое решение вынесет суд. Вы поняли, Гораций?

Отчество опускаем за утратой визави Высочайшего уважения. Дурново сидел с отражением на померкшем лице классического вопроса «зачем я связался с жидом?», а не менее грустный барон уныло ответил:

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Благодарю вас за щедрый срок на наведение порядка в делах. У Гинцбургов бывали непростые времена, но вы совершенно правы — диктуемые рынком условия не позволяют Империи помочь нам. Благодарю вас за то, что указали мне на эту ускользнувшую от моего скудного ума очевидность.

Поюродствуй, да.

— В таком случае желаю вам коммерческой удачи, — улыбнулся я ему. — И надеюсь через два года встретиться с вами снова в совсем другом антураже. Например, вручая вам собственными руками планирующийся к скорому учреждению орден «За образцовое ведение коммерческих дел».

Мал пряник по сравнению с кнутом, почти неощутим, но Гораций посыл понял правильно — я не против дать ему шанс начать жить и работать по-новому. Одного его вранья в этом кабинете и докладов моих шпионов в принципе хватает, чтобы пустить Гинцбургов по миру на совершенно законных даже при отсутствии трудового кодекса основаниях, и это понять Гораций тоже способен.

— До свидания, Ваше Императорское Высочество, — поднявшись со стула, поклонился банкир.

Дурново поднялся следом, поклонился, и я не удержался от удовольствия одернуть его в последний момент:

— А вас, Петр Николаевич, я попрошу остаться.

Для очень вежливой и мягкой порки — Дурново все-таки старинный дворянский род.

Глава 9

Ресторан «Палкинъ» имел долгую историю. Семейное предприятие ярославских купцов Палкиных началось с открытого в 1785 году трактира. Дела шли неплохо, но расшириться удалось только через сорок пять лет — в 1830 году, когда наследник Анисима Палкина, Павел, открыл на углу Невского и Большой Садовой ресторан. Публика здесь бывала по большей части состоятельная, и дела семьи стали совсем хороши, позволив сыну Павла, Константину, открыть еще одно заведение. Столичные жители, недолго думая, для ясности окрестили старый ресторан «Старопалкиным», а свежий, стало быть, «Новопалкиным».

Ежели старый «Палкинъ» был рассчитан на «средний класс», новый, особенно после переезда в 74 году в более подходящее здание на Невском 47, позиционировался как совсем уж элитное заведение. 25 роскошных залов, достойная украшать дворцы мебель, бассейн с живой рыбой — дабы господа могли откушать свежайшее блюдо — зимний сад с экзотическими растениями, фонтан, бильярдные. К услугам уважаемых гостей всегда имелись фирменные котлеты «по-палкински», суп-пюре Сант-Гюрбер, «палкинская форель», пломбир Меттерних, пудинг из фруктов гляссе а-ля Палкин и прочие фирменные и общеизвестные вкусности. Не стоит забывать и о богатом выборе напитков, коими очень приятно наслаждаться под аккомпанемент лучших столичных музыкантов.

Актуальному Палкину — снова Павлу — рестораном заниматься было неинтересно, поэтому он сдал его в аренду купцу Владимиру Соловьеву. Последний оказался кадром деятельным, и благодаря ему появились такие новинки как «ужин после театров», «воскресные обеды с музыкой» и сильно понравившаяся небогатым, но желающим причаститься к вершине отечественного общепита господам и дамам, новинка — возможность покупать «на вынос» недорогие закуски.

Элитный ресторан немыслим без «вип-кабинетов», в которых можно спокойно поговорить о делах. Имелись такие и в «Новопалкине». Сейчас нас интересует тот, что располагается прямо под зубоврачебным кабинетом, коий занимает часть второго этажа здания. Толстый потолок-пол надежно оборонял гостей ресторана от звуков актуальной времени стоматологии, а хозяин кабинета работал не покладая рук, часто — после захода солнца, когда выпившие и словившие кураж господа набирались решимости посетить его для демонстрации храбрости и лечения давно беспокоящих зубов.

В кабинете сидели двое — из последних сил подавляющий бешенство Гораций Гинцбург и муж его старшей дочери, Жозеф Сассун, происходящий из богатого клана Сассунов, коих называют «Ротшильдами Востока». Сассун бен Салих — давным-давно покойный патриарх рода и источник «стартового капитала» состоял главным казначеем пашей Багдада и Южного Ирака. Когда власть там сменилась на менее лояльную, семье пришлось бежать в Индию, где они очень неплохо развернулись на торговле колониальными товарами. В первую очередь, конечно, опиумом, но не брезговали и хлопком.

Примечателен и муж второй дочери Горация — Людвиг Риттер фон Гутман, наследник очень богатой Австро-Венгерской семьи. Такой интересный выбор женихов никого не удивлял — у капитала же нет национальности, и сложные отношения с Австро-Венгрией никак репутации Горация не вредили. Какие к нему вообще могут быть вопросы, если сливки общества активно колесят по миру невзирая на политические дрязги? Воюет же государство, а лично они просто государству служат. Мировая практика, как говорится.

Гораций был в большой печали. Едва притронувшись к стоящему на столе «кошеру», он принялся курить одну папиросу за другой и жаловаться зятю на жизнь:

— В этой стране во всем винят иудеев! Что бы не случилось, плебеи устраивают погромы! Сколько раз мне ставили палки в колеса только потому, что мне довелось родиться жидом в этой погрязшей в ненависти к нашему народу стране? А во что мне обходится мое положение? На благотворительность — дай, чиновнику — дай, полиции — дай. А сколько стоит покровительство на Высочайшем уровне? Всем должен старый Гораций, всем обязан. И все эти траты совершенно бесполезны! Они берут и берут, заставляют решать их проблемы, а когда помощь понадобилась мне, этот жалкий Дурново и пальцем не пошевелил!

— Ужасная страна, — поддакнул Жозеф. — Никто не хочет работать, зато все берут.

— Знаешь, — вздохнул Гораций. — А я ведь радовался как никто другой, узнав о посулах наследничка. Со старым все понятно — он наш народ ненавидит и презирает, а выдающихся его представителей вроде меня терпит из страха. Убери старого Горация, и Ротшильды больше не дадут этой грубой скотине кредитов.

Прекрасно понимая, что Ротшильды продолжат давать кредиты Империи даже если Александр лично казнит всех иудеев прямо перед Зимним дворцом, Жозеф поддакнул.

— Молодой любит болтать о равноправии, но я уверен — он еще хуже своего отца. Черта оседлости — тяжелое ярмо на шее нашего народа, но она же защищает его от скудоумных любителей устраивать погромы. Она защищает нас от произвола конкурентов. Тамошние чиновники привыкли вести с нами дела и берут немного, но, когда придут русские, нам придется давать больше и без всяких гарантий! Это же катастрофа!

— Однако подана она весьма благовидно, — заметил зять. — Пресса носит цесаревича на руках.

— Этим лишь бы в припадках заходиться, — отмахнулся Гораций. — А теперь наследничек решил отнять у нас все нажитое честным трудом поколений Гинцбургов!

— Перескажите разговор еще раз, отец, — попросил Жозеф.

Поморщившись, Гораций пересказал — голова у зятя светлая, имеет смысл посоветоваться.

— Полагаю, при Дворе завелся кто-то, кто смог понять ваш план, — заметил Сассун. — И этот «кто-то» обладает большим влиянием на наследника. Рискну предположить, что именно этому неизвестному мы обязаны оживлением золотодобычи в Зауралье.

— Дурново таких людей не знает, — горько вздохнул Гораций. — Или, собака подлая, не захотел рассказать. Он годами жрал с этих рук! — показал холеные ладошки зятю. — А сегодня, когда я дождался его в коридоре, он посмотрел на меня так, будто это я ему должен и заявил, что далее не желает иметь со мною дел! Будто этого недостаточно, ему хватило наглости обвинить меня в подделке отчетов, словно я не платил ему лично под гарантии невмешательства в наши дела!

— Невероятная наглость, — машинально поддакнул погрузившийся в размышления Жозеф и спросил. — А с чего он шведа-Нобеля в «жиды» записал?

— Пес его знает, — отмахнулся Гораций, которому меньше всего хотелось разбираться в родословной Нобелей.

Подумав еще, зять задал более актуальный вопрос:

— Отец, я понимаю, что мои слова прозвучат странно, но мог ли наследник иметь ввиду лишь необходимость перестать скрывать ваши настоящие доходы?

От настолько неожиданной мысли Гораций опешил. Мысль была неприятной, колючей, терзающей погрузившуюся в сладкую жалость к себе душу, но…

«…вручая вам собственными руками орден „За образцовое ведение коммерческих дел“».

Отогнав морок, Гораций одернул зятя:

— Ты слишком молод, мальчик мой. Если бы ты пожил с мое, тебе бы и в голову не пришла подобная глупость. Так — не бывает. Посуди сам: наследник вкладывается в золотодобычу, покупает и обменивает землю, велел Академии Наук создать единый геологический реестр. Неужели он оставит нам такой жирный кусок?

— Вы правы, отец, — смирился Жозеф с волей главы семьи.

— А как прекрасно все шло! — вздохнул Гораций по утраченной навсегда схеме. — Кредиты подставным идиотам под покупку приисков, выкуп их долгов, отработанные каналы сбыта золота в обход казны, и никаких налогов — с убытков-то какой налог? Теперь все, послал наследничек шпионов-простолюдинов, им взятки давать бесполезно — цесаревич им всю жизнь устроит, на кой им такие перспективы на тыщонку-другую разменивать? Да и как сыщешь? Там тысячи голодранцев.

— Цесаревич говорил о том, что не станет помогать приводить к покорности бунтовщиков на ваших приисках. Говорил ли он о бунтах на других приисках? — подкинул идейку Жозеф.

— А это мысль! — ухмыльнулся Гораций. — Посмотрим, как Его Высочеству понравится, когда его любимые русские добытчики подкинут ему проблем. Идем — работа не ждет.

Сидящий в соседнем кабинете филер Федька закончил стенографировать беседу, вынул из уха широким концом упирающуюся в перегородку трубку, которая позволила услышать разговор от начала до конца, положил ее в сумку, блокнот — во внутренний карман, и в прекрасном настроении принялся за остывшие, но все еще вкусные щи. Полковник Курпатов будет очень доволен!

* * *

Встреча со Второвым позволила мне вытряхнуть неприятное послевкусие после Гинцбурга и разговора с Дурново об этичности государственных служащих и вредности отсутствия дополнительных источников информации «с мест». Полчасика потрепавшись о делах иркутских — зоопарк уже запущен и радует посетителей самыми настоящими обезьянами, которыми «экзотическая» часть экспозиции пока ограничивается — я перешел к делу и спросил прямо:

— Александр Федорович, я — реалист, и понимаю, что работать в убыток даже для предельно преданного Империи человека, коим вы без сомнения являетесь, вредно. Предлагать вам убыточных проектов я не стану, однако должен понимать, что именно предложить к обоюдной для вас и Империи выгоде. Сколько денег вы можете позволить себе инвестировать без ущерба вашим делам и с расчетом на получение первых прибылей, причем весьма скромных, не ранее, чем через два-три года?

Химическое производство — это хай-тек, и даже при закупке оборудования и критически важных специалистов за бугром, выходить на нормальные мощности и отбивать затраты оно будет годами.

— Я высоко ценю вашу откровенность, Георгий Александрович, — отвесил поклон Второв. — И клянусь оправдать доверие, которым вы меня удостоили. Благодаря вам мне и моим партнерам удалось хорошо заработать. Не столь хорошо, как отдельным мошенникам и задиравшим цены на анилин мерзавцам со всего мира — мы на людских жизнях греть руки не стали, но в течение месяца я смогу собрать восемь-девять миллионов. Ежели получится заинтересовать некоторых проверенных компаньонов, к зиме мы сможем предоставить вдвое большую сумму, — вздохнув, он смущенно отвел глаза. — Боюсь, это — всё, ежели учитывать озвученные вами условия.

Мировой анилиновый кризис больно ударил по текстильной промышленности, и без него Второв заработал бы гораздо больше. Что ж, сибирий того стоил — проблемы решатся, а лекарство останется.

— Признаюсь, я рассчитывал на меньшее, — приободрил я князя улыбкой. — Условие «без урона делам и угрозы разорения» — ключевое, Александр Федорович. Вы уверены, что оно будет соблюдено? Я намерен работать с вами к обоюдной выгоде многие годы, а потому прямо заинтересован в вашем финансовом благополучии.

— Будь этот разговор для нас первым, я был бы изумлен до глубины души, — улыбнулся Второв.

— Не все понимают прелести стабильной и последовательной работы на перспективу, — развел я руками. — Человек падок на сиюминутную наживу, особенно если она велика.

— Так, Георгий Александрович, — согласился князь и повторил ту же цифру. — 8–9 миллионов в течение месяца. Около шестнадцати, если привлечь компаньонов.

Нормально. Персональные инвестиции Второва пойдут на заводы взрывчатки — это штука стратегическая, и обилие пайщиков будет мешать контролировать — а «компаньонам» придется скинуться на химпром. В конце концов, текстильщикам кислоты и прочее и самим позарез нужны. Обрисовав Александру Федоровичу общий план, я пообещал не далее чем через неделю прислать ему для общения с компаньонами план конкретный, с цифрами. План гофмейстеры уже сочиняют и успеть обещали с запасом.

Напоследок Второв смущенно попросил:

— Георгий Александрович, могу ли я позволить себе личную, но способствующую нашим делам, просьбу?

— Разумеется, Александр Федорович.

— Сын мой, Николай, в солдатах ходит. Дело это почетное и важное, но все так закрутилось, что мне придется перенести головную контору сюда.

— Понимаю, кому-то нужно присматривать за сибирскими делами, — кивнул я. — Отправлю Александру Ильичу телеграмму.

Нынешнему тамошнему губернатору.

— Премного благодарен, Георгий Александрович! — поклонился Второв и покинул кабинет.

Посмотрев на карту Империи, я поморщился, мыслями вернувшись к предыдущему разговору. Положение рабочих в шахтах и на рудниках, мягко говоря, очень неприятное. Заводской-то чернорабочий живет ужасно, а тамошние натурально «одноразовые»! Долго так продолжаться не может — не только Гинцбурги работников за расходный материал держат, это, как говорится, мировая практика. Места — далекие, малонаселенные. Проверяльщики из центров власти падки на взятки и не очень-то хотят портить отношения с «донорами». И трудового кодекса нет! Нет даже специальных «костылей». Зато есть много вооруженных работников компаний — считай, ЧОП — которые с попустительства и к полному одобрению властей быстро заткнут недовольных. Не извольте беспокоиться, ваши высокоблагородия, это наши мелкие проблемы с дисциплиной. Не исключено, что прямо сейчас где-то «рихтуют» очередных доведенных до отчаяния бедолаг. «Забастовка» и «бунт» применительно к тем местам означают, что мужики передушили ЧОПы, и коммерсам приходится звать на помощь полицию и армию.

Ситуация аховая. Не хочу стрелять по собственным подданным. И выехать лично — поговорить и уговорить разойтись — физически не смогу. Кроме того, переговоры — палочка о двух концах. Ежели цесаревич разок договорился, значит и еще раз может выгореть. Да, «трудовой кодекс через пять лет», но я прекрасно понимаю тех, кто хочет жить нормально уже сейчас, потому что до кодекса рискует не дожить — пять лет по колено в ледяной воде. Вот соберутся мужики, передушат ЧОП, отметелят ненавистного коммерса и пойдут к условному губернатору искать управы. Стрелять по ним нельзя, слезоточивого газа и других гуманных способов наведения порядка нет — что делать? Если погромы чинить начнут — то понятно, уже уголовщина, и на этом этапе силовиков подключить жизненно необходимо. А если как на Урале? Просто будут бродить по улицам с лозунгами и не давать поводов себя скрутить. Придется договариваться, но о чем? Еще парочку юридических «костылей» выкатить можно, но, если таких случаев будет много, на всех не напасешься.

Пригрозить «внешним управлением» легко, но ввести его без последствий не получится даже с соответствующим юридическим сопровождением, совершенно законно и при полном общественном одобрении. «Кто следующий?» — этот вопрос в головах промышленников возникнет неминуемо. Особенно в свете моей гиперактивности в основании паевых обществ по добыче золота. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к простой мысли — цесаревич хочет подмять под себя все золото в Империи. Так-то недалеко от истины: доход от ресурсов должен идти в казну в как можно большем объеме, и здесь прекрасно смотрится ряд госкорпораций с сетью подрядчиков. Быстро их наладить у меня не получится даже при злоупотреблении административным ресурсом и принудительном выкупе рудников за счет казны. Да мне и не позволят — это же огромная мина под частный бизнес. Сегодня цесаревич отжал рудники, завтра — заводик, послезавтра вообще из дома выгонит. Не зря социализм ругает — на воре, как известно, шапка горит, и самый что ни на есть социалист Георгий наш и есть!

Твари. Человечные и честные промышленники у нас безусловно есть, но я же вижу, сколько дают «мои» прииски. Да, они доселе не разрабатывались, и сейчас собираются самые сладкие «вершки», но сколько «убыточных» рудников таковыми на самом деле не являются? Гинцбург — яркий пример. Простая логика — зачем упорно, годами вкладываться в убыточные рудники? Очевидно — их убыточность сильно преувеличена, чтобы не делиться доходами с казной. Жадность. Чудовищная, непростительная жадность, плоды которой придется пожинать мне лично.

В дверь постучали, и я похлопал себя по щекам, собираясь с духом. Может хоть Юсупов окажется нормальным человеком?

Глава 10

Князь Феликс Феликсович Юсупов, граф Сумароков-Эльстон был прекрасен. Отличные гены наложились на вдолбленное положением и воспитанием умение держаться, в итоге породив достойную вершин отечественной аристократии персону. Харизмой фонит за версту как моя сладкая мечта — ядерный реактор. На лице — непоколебимая уверенность в себе, и, полагаю, преданность Империи. Последнее нуждается в многолетней системной проверке, но в силу послезнания я возлагаю на Юсупова осторожные надежды — его сын Феликс, которому сейчас всего четыре года, в будущем, которое уже никогда не случится, был инициатором заговора по убийству Распутина. О последнем слухов и мифов столько, что черт ногу сломит, но одно Илюха знал точно: на пользу государству Гришка нифига не шел.

Существует небольшая проблема — о моей «амнезии» Феликс, как и почти все остальные, не знает. Георгий до Путешествия с ним конечно же общался, но в случае косяка я могу легко сказать, что просто забыл конкретный момент общего прошлого — это несколько обидно, но более чем простительно. На моей стороне и другое, обкатанное и привычное орудие — разница в положении, из-за которой в полном смысле слова со мной дружить никому нельзя. Грустно, но таких друзей как в прошлой жизни у меня бы и так не завелось, поэтому как-нибудь уж переживу. У меня есть пес Арнольд, есть хитрожопая и грозящая некоторыми проблемами, но все-таки семья и появится любящая жена. Как-то плакать захотелось на самом деле, но это — наносное, а потому долой!

Раскланялись, поздоровались, уселись, немного поржали над свежайшей светской байкой — граф Антонов перепил и публично оконфузился прямо посреди приема в доме князя Савельева, испачкав штаны и настроение уважаемым людям — и я выкатил призванный продемонстрировать доверие инсайд:

— Сергей Александрович на днях получит назначение на должность московского генерал-губернатора.

Феликс Феликсович у «дяди Сережи» в адъютантах ходит.

— Полагаю, организация вашей с прелестной Маргаритой свадьбы станет главной его задачей на ближайшее время, — с улыбкой ответил Юсупов. — И главной радостью для всех нас.

— Ваши слова много для меня значат, Феликс Феликсович, — благодарно кивнул я. — Но свадьбой, и, надеюсь, очень нескорой моей коронацией дело не ограничится. Для вас, разумеется, не является секретом приближение Большой Европейской войны.

— Война всегда на пороге, Георгий Александрович, — проявил понимание Юсупов.

— Я верю в силу нашего флота, которая велика и сейчас. К началу войны наш флот пройдет модернизацию и изрядно усилится. Однако готовиться я считаю необходимым к худшему раскладу — в этом случае нам не грозит недооценка противника и пагубные иллюзии. Крымская война преподала Империи ценнейший урок, и одной из главных моих задач является демонстрация того, насколько хорошо мы его выучили. Орудия с тех пор сильно прибавили в дальности ведения огня, и Петербург таким образом рискует подвергнуться обстрелам с моря. Это — не главный фактор, потому что обстрелы лишь сделают праведный гнев нашего народа сильнее, а мотивацию солдат — выше. Однако столица — это не только дворцы верхушки общества, но и огромная сеть критически важных для Империи предприятий. Расширять последние и строить новые вблизи Петербурга нерационально — а Москве уже сейчас есть отличный, невозможный к блокированию нашими врагами порт и на нее гораздо удобнее чисто в силу географии завязать железнодорожные перевозки.

— Вы хотите перенести столицу в Москву? — догадался Феликс.

— Петербургом Петр прорубил окно в Европу, но с тех пор мир изменился. Россия — общепризнанная, европейская Великая Держава, и символического значения Петербург ныне не имеет. Наши соседи — особенно австрияки, к сожалению, господа беспокойные, и лучше отодвинуть центр нашей государственности от них подальше. Я высоко ценю старинные аристократические роды нашей Империи, поэтому решил посоветоваться на эту тему с вами, сразу после обсуждения с Его и Ее Императорскими Величествами.

Большую честь оказал получается, и Юсупов это оценил.

— Каждый подданный Империи немедленно исполнит волю Его Императорского Величества, — выбрал Феликс универсальный, полностью освобождающий от ответственности ответ.

— Без сомнения, — улыбнулся я.

Помолчали, и Юсупов осознал:

— Вас интересует мое личное мнение, Георгий Александрович?

— Очень, — кивнул я. — Насчет преданности монархии у меня нет никаких сомнений. Прошу вас оценить эту идею, Феликс Феликсович. Особенно ее возможные вредные последствия.

— Так точно! — проявил он субординацию. — Прежде всего, полагаю, перенос столицы вглубь Империи вызовет обвинения в трусости.

— Безусловно, — поощрил я.

— Еще, — он пошевелил шикарно (не хуже чем у меня) уложенными усами. — Москва, как вам без сомнения известно, являет собою большую деревню. Полагаю, некоторым министрам заниматься делами в избе-пятистенке будет не совсем удобно.

Улыбнувшись остроте, я кивнул:

— Придется перестраивать Москву почти полностью.

— Огромные затраты и много лет работы.

— Задача не на одно десятилетие, и на каждый конкретный этап расходы и трудозатраты будут не так уж велики, — уточнил я. — Но вы правы — финальная смета получится совершенно чудовищной.

Юсупов не подкачал, попытавшись воспользоваться моментом:

— С вашего позволения, я мог бы порекомендовать некоторых строителей с безупречной репутацией.

Ха, просчитан!

— Ваша рекомендация будет очень кстати, — воздержался я от обещаний и направил разговор куда нужно. — Количество жулья в Империи поражает, Феликс Феликсович, и честный, аккуратно выполняющий условия договора и получающий за это заслуженную, честную плату предприниматель, который не держит рабочих за скот — птица прискорбно редкая, но именно с ними мы должны работать, тем самым подавая пример скрягам и моральным уродам.

— Настоящие мерзавцы, Георгий Александрович, — не будь дурак, согласился Юсупов. — Только те, для кого «честь» — пустой звук, станут иметь дело с ворьем и мошенниками.

— Так! — одобрил я. — Гораций Гинзбург, например, как раз такой.

— Чего еще от жида ждать? — трогательно пожал плечами Феликс Феликсович.

— Тем прискорбнее тот факт, что промышленники других народов нашей Империи — в первую очередь, русские — используют не менее жидовские схемы. Смотрите, какая интересная информация поступает с мест…

Юсупову я показал гораздо больше содержимого папочки. Четверо агентов, в силу дефицита образованных специалистов в тех краях, внедрились к золотодобытчикам гофмейстерами и сразу же сели вести двойную бухгалтерию за «серую» прибавку к жалованию, которая конечно же отправляется прямиком в казну. Все — с реки Лены, все довольно заметные, всех кредитовал банк Гинцбурга.

— Сотни тысяч пудов в обход казны! — охренел Феликс от масштабов, вполне справедливо спроецировав реальные объемы на остальные «убыточные» рудники. — Его Величество знает?

— Звонил ему вчера, — указал я на телефон. — Решение Его Величество доверили мне. Первый шаг уже предпринят — мои разведчики собирают информацию и продолжат это делать, проникая и на другие рудники. Второй шаг — перед вашим приходом я имел беседу с Петром Николаевичем Дурново, который организует официальные проверки.

— Я никоим образом не хочу оскорбить или оклеветать уважаемого директора полицейского департамента, — осторожно «стуканул» Феликс. — Но, как вам без сомнения известно, Петр Николаевич некоторым образом покровительствует семье Гинцбургов.

— Больше нет, — ухмыльнулся я. — Они с Горацием приходили вместе.

Юсупов рассмеялся — воображением не обделен.

— С хищениями мы разберемся, — улыбнувшись, продолжил я. — Реформа каторги вот-вот будет готова, и все эти комбинаторы будут отлично смотреться на строительстве Транссиба. Пусть отрабатывают нанесенный казне ущерб.

— Справедливо, Георгий Александрович, — одобрил Феликс.

— Проблема возникает с угрозой бунтов рабочих, разгонять которые казаками и армией я не хочу — мужиков довели, и они, получается, в своем праве. Покуда не начнут чинить погромов и смертоубийства за пределами самообороны — это когда задушат вооруженную охрану рудника — предъявить им нечего. Легкий путь — рассказать об этом через газеты, а когда мужики начнут поднимать алчных уродов на вилы, через специальный указ конфисковать рудник в пользу казны. Однако воспринято это будет неправильно.

— Будет воспринято как грабеж, — согласился Юсупов.

— Поэтому я попробую дать комбинаторам шанс исправиться. Будет выпущен закон об охране труда, по которому держать людей по колено в ледяной воде под землей по пятнадцать часов будет нельзя. Нарушения не заставят себя ждать, и тогда, вкупе с полученной информацией о хищениях, можно будет конфисковать рудники в пользу казны. Однако те, кто поймет намек правильно, продолжат спокойно работать.

— Гинцбург от такой схемы не откажется — он же жид, — заметил Феликс.

— Время покажет, — улыбнулся я. — Конфискованные рудники я планирую объединить в акционерное общество. Контрольный пакет — у действующего монарха. Предлагаю вам выкупить четверть оставшихся акций.

Пряник исполинский, и любитель инвестировать Юсупов (это у них семейное, шикарно вписались в капитализм) отказаться просто не мог. Теперь у меня есть гигантский противовес Гинцбургам, и я усилю его распределением остальных «пакетов», как только окончательно разберусь кто есть кто. Теперь, когда сказочные перспективы лояльности цесаревичу обозначены, можно очень ласково брать за горло:

— В Центральных губерниях — недород, Феликс Феликсович. Ежели Империя не поможет своим подданным, они помрут от голода и влезут в долги, из которых уже не выберутся. Но Империя поможет — мы закупали зерно все лето, закупаем его и сейчас — так, чтобы не задирать цены. Однако этого недостаточно, и просто купить гору зерна не имеет смысла.

— Нужно его доставлять и хранить многие месяцы, покуда крестьянам не улыбнется удача, — кивнул Юсупов.

Латифундист все-таки.

— Проблема в совершенно законном, чисто рыночном увеличении цен, когда крупные производители осознают масштабы недорода.

— Летом распродавали остатки прошлогоднего урожая, а сейчас собрали новый, посему цены невелики. Я готов поставлять зерно по этой же цене ближайший год, но точный объем нуждается в уточнении, — не словом, но делом продемонстрировал готовность идти на жертвы ради Империи Юсупов. — И, разумеется, пожертвую достойную сумму в пользу голодающих.

— Род Юсуповых — гордость Империи, — отвесил я ему поощряющий комплимент. — И я не сомневался в вашей готовности прийти ей на помощь в трудный момент.

Читай — «тебе это зачтется», и Феликс, конечно, «считал».

— Объем, однако, нужен чудовищный. Могу ли я попросить вас поговорить о недороде с достойными латифундистами?

— Разумеется, Георгий Александрович, — согласился он и на это, добавив дельное уточнение. — Могу ли я поощрить их патриотизм обещанием доли в будущем обществе?

— О нем пока лучше никому, кроме вас, не знать, — выказал я еще доверия. — Но Империя оценит вклад каждого по достоинству.

Юсупов кивнул, и я решил завершить встречу лично-семейным:

— Как ваша семья, Феликс Феликсович?

— Слава Богу, — с улыбкой перекрестился он.

— Если вы не заняты, приглашаю вас с семьей на ужин с ночевкою в Гатчину в ближайшую субботу.

Отдам маленького Колю Юсупова в младшие друзья Мише — пусть воспитывает, вовлекает в индустриальную романтику.

— Будем непременно, Георгий Александрович!

Промежуточный вывод — нормальный человек, который понимает, с кем надо дружить. Необходимости дальнейшего анализа не отменяет, но начало мне нравится.

После князя у меня состоялся двухчасовой геополитический разговор с министром Гирсом. Старик осторожно отговаривал, ссылаясь на такие мифические субстанции как «недовольство», «обида», «деловые связи», «выгодная конфигурация», пугал мощью английского флота и морской блокадой, но в конечном итоге смирился — альтернативой же служит отставка. Руку на пульсе я буду держать пристально, дабы реагировать на попытки вставлять палки в колеса.

— А теперь перейдем к растянутой во времени тренировочной колониальной кампании, — заявил я, когда генеральная стратегия со многими нюансами была утверждена.

Расстелив на столе политическую карту Африки, я ткнул карандашиком в еще не существующую Родезию:

— Храбрый вождь народа Матабеле был обманут коварным английским дельцом Сессилом Родсом. В праведном гневе он пытается изгнать подлых захватчиков из своей страны. Задачи архисложная — его воины за исключением элитного отряда стрелков из старых ружей вооружены по большей части копьями. К моменту, когда Британская Южно-Африканская Компания начнет агрессивную войну силами своих лишенных чести наемников, наши люди должны научить как можно больше отважных и свободолюбивых Матабеле стрелять из «винчестеров» — последние уже оплачены, логистику обеспечат американцы. Дело осталось за малым — покуда наши храбрые, всем сердцем желающие богатому культурными традициями народу Матабеле свободы воины будут проходить инструктажи по партизанским способам ведения войны и борьбе с дизентерией да малярией, я прошу вас установить с вождем дипломатические контакты. В бескорыстную помощь не поверит даже негр, поэтому попросить у него надлежит земли под фруктовые плантации — плоды мы будем консервировать, сушить и продавать нашим подданным в качестве лакомства. В случае удачных договоренностей можно подумать над другими экономическими проектами в тех краях. Чернокожих рабочих на будущих предприятиях не обижать — мы народу матабеле друзья и пусть и старшие, но честные партнеры, а не колонисты-захватчики. Окружающие негритянские вожди о таком подходе непременно узнают, и на долгой дистанции нам это зачтется.

— Так точно, Георгий Александрович, — уныло подтвердил конспектирующий приказы министр.

— Також обратитесь к Синоду — попробуем даровать народу матабеле истинную веру.

— Англичане будут очень возмущены, — без тени надежды в голосе попробовал он меня отговорить.

— Мы просто хотим немного разнообразить питание наших подданных, — пожал я плечами. — А обращать язычников в христианство любого толка исключительно богоугодно. И, как уже многократно проговаривалось, мы не можем запретить свободным людям путешествовать по миру и с оружием в руках защищать свои идеалы и угнетенные народы. Плантации, однако, следует попытаться согласовать — можно даже предложить Британской Южно-Африканской компании некоторую сумму за, скажем, тридцатилетнюю аренду. Пожалуй, это я возьму на себя — загляну в офис компании, когда буду в Лондоне.

— Ужасный цинизм, — крякнул министр и заметил. — Негры все равно проиграют.

— Неизбежно, — кивнул я. — Но нам-то что? У нас другие задачи. Военные обещали подобрать людей со смуглой кожей, чтобы не так выделялись. Плюс — ответственность мы поделим на двоих с Вилли, который с радостью согласится поучаствовать в этой милой авантюре. Максимум, что мы теряем — это имитацию плантаций, которые дешевые и неважные. «Терять» их нас попытаются заставить через суд, потому что легального повода так делать не будет. Да, прецедентное право вывернуть как им надо англичане смогут, но это ударит и по ним — незаконно отжимают собственность русского цесаревича, а значит отжать собственность людей попроще могут и подавно. Да, англичане легко обойдутся своими силами, вообще без инвестиций, но мы в любом случае в выигрыше.

— Так точно, Георгий Александрович.

То-то же!

Глава 11

Воскресная служба в Гатчине прошла привычно, без сучка и задоринки, и, попрощавшись с Юсуповыми — очень хорошо вчерашний день прошел, реально семейно и весело — я отправился в свой кабинет, засев за почту.

«Как вы и предполагали, Георгий Александрович, поток переселенцев иссяк к середине августа. Как вы и велели, как только движение по дорогам устаканилось до уровня обыкновенной жизни, мы подвели итоги и аккуратно переписали всех жителей Николаевской губернии без учета армейских контингентов, но с учетом „старожилов“ — как наших, так и манчжурских. Цифры воодушевляют — ныне русских и других коренных жителей Империи в Николаевской губернии триста семьдесят две тысячи. Китайцев да манчжуров — семьдесят одна тысяча. Корейцев — двадцать три тысячи».

Нормально! Обязательно отправим Омельяновичу-Панченко государева человека с орденом — работы на него свалилось нереально много, а он справился. По-хорошему Император должен лично вручить, но в ближайшие годы Николаевский генерал-губернатор рабочее место покинуть себе позволить не может, а я не настолько идиот, чтобы «выдергивать» его по такому мелкому поводу.

«Урожая переселенцы даже в здешнем благодатном климате к зиме вырастить не успеют, поэтому морские караваны с припасами пересекают Атлантику без перерывов. Цены несколько отличаются от других губерний в большую сторону, но нам удается сдерживать жадность купеческого сословия. Как вы совершенно правильно заметили за ужином (помните дивного осетра в доме графа Клюева?), никогда нельзя исключать невозможных к планированию эксцессов, но ежели ими пренебречь, я бы охарактеризовал будущее Николаевской губернии блестящим. Ныне она являет собой сплошную стройку: приводятся в порядок города, переселенцы возводят добротные дома — крыши азиатского типа пользуются у нас изрядной популярностью — а я лично заключил контракт с американцами на прокладку узкоколейной железной дороги к указанным вами залежам угля — изыскания показали, что вы нисколько не ошиблись. Впрочем, иного мы и не ждали».

Хорошие новости.

«С его высочеством принцем Арисугавой мы стали добрыми приятелями. Ныне он в Японии, и я, признаться, скучаю за нашими взаимными визитами. Княжество Рассветное очищено от японский войск за исключением потребного для обеспечения порядка контингента и становится вотчиной японских купцов, кои произвели на наших изрядное впечатление умением торговаться и прилежностью в делах. Эти черты присущи и нашему торговому сословию, но общественное мнение меняется медленно — к нашим азиатским соседям относятся снисходительно. Таковое же отношение имеется к будущим подданным Империи. Дабы придать последним авторитета, мы подрядили китайских инженеров и строителей на возведение потребных губернии дамб, в строительстве коих китайцы настоящие доки».

Тысячелетние инженерные традиции — это вам не фунт изюма!

Написав Омельяновичу-Панченко ответ с посылом «все делаешь правильно, продолжай», я разобрался с остальной почтой, обрадовавшись новости об успешном получении «моими» и столичными докторами — усилил провинциалов местными уважаемыми и заслуженными — изоникотиновой кислоты и ее гидразида. Лекарство от туберкулеза получено, и ценность его даже выше, чем у Сибирия. Туберкулез в эти времена везде. Условия для него самые что ни на есть безоблачные: холодный большую часть года климат, местами еще и влажный. Никакие санитарные нормы, отсутствие внятных способов лечения, не очень-то способствующая сопротивлению организма инфекциям диета — человеку нужны витамины, минералы и прочее, и не всё из этого набора можно получить перебиваясь с хлеба на щи при всей моей любви к тому и другому.

Деревни — ладно, но и в них туберкулез порою собирает свою кровавую жатву. Пресловутые рудники и прочие вредные производства, подразумевающие компактное проживание большого числа рабочих, являют собой настоящий рассадник чахотки. Сколько моих «шпионов» ее подхватят? Не удивлюсь, если все — пусть и в вялотекущей, почти не мешающей жить, форме. Плохо и городской бедноте — когда в квартиру набивается два десятка «съемщиков угла», один чахоточный сразу же делится с ними живительной палочкой Коха. Об этом почти не говорят, но, когда большевики «уплотняли» жилищные условия, возводили не очень комфортные, но теплые и сухие бараки, наполняли народом коммуналки, они таким образом не только выделяли койко-места необходимым для проведения индустриализации рабочим, но и переселяли последних из сырых подвалов и трущоб, тем самым сильно подорвав кормовую базу туберкулеза. Мне «уплотнять» нельзя, но как-то жилищный вопрос решать придется. Подумаю об этом потом, а пока подмахиваем проведение испытаний изониазида — с лекарством проблему забарывать как-то сподручнее.

Пенициллин пока не освоен, однако грибки растут, наблюдения и опыты ведутся, и, полагаю, скоро мне отрапортуют и об этом открытии.

Сибирий, изониазид, пенициллин, потихонечку увеличиваемое число врачей, переселение народа, недопущение голода, образовательная реформа, планируемая щадящая перекачка людей из деревень в город через сеть училищ, обилие инвестиций и оживление жизни в Зауралье — даже того, что уже сделано, хватит, чтобы войти в XX век намного выгоднее, чем это случилось в реальной истории. Останавливаться нельзя — планомерная, системная работа по улучшению страны однажды выльется в грандиозный качественный скачок. Не на всех направлениях — где-то будут воровать и класть болт на должностные обязанности, а куда-то у меня и в мыслях не возникнет залезть — но общий рывок страны как-нибудь уж за собой отстающие компоненты протащит.

Имеется и проблема — грядет бэби-бум невиданного ранее Империей масштаба. Центральные губернии быстро заполнят образовавшиеся переселением пустоты. Проблема из разряда «если все сделать правильно, она проблемой быть перестанет, мутировав в преимущество».

Купировав тревогу в душе вчерашними воспоминаниями — рыбачили с лодки, гуляли, дарили младшим Юсуповым меделянов — я переоделся и направился в сад, прогуляться с полковником Курпатовым, который перескажет мне отчеты филёров, которым было поручено немного последить за моими визави. Судя по тому, что полковник меня на грядущий разговор вызвал, что-то неприятное филеры накопали: если все хорошо, мое время тратить бы не стали.

Несмотря на доносимые прохладным ветром запахи близящейся осени, небо над головой радовало синевой и спешащим отдать Родине остатки тепла солнышком. Ветви пожелтевших деревьев уютно шелестели, и, обменявшись приветствиями у входа в сад, мы с полковником остановились на каменном мостике, оперевшись на ограждение и любуясь речушкой, по которой плыли разноцветные листья.

— Его светлость князь Юсупов, граф… — перешел к делу Курпатов.

— Сейчас можно просто по фамилиям, — оптимизировал я.

Кивнул, полковник продолжил:

— Юсупов сразу же после разговора с вами навестил свою контору и остался там до позднего вечера. Покинув ее, переночевал дома и субботним утром с семьею двинулся на вокзал. Путешествовали отдельным вагоном.

— Дальше я следил за ним сам, — с улыбкой кивнул я. — Как и ожидалось от Феликса Феликсовича — сразу взялся за дело, не роняя чести плетением заговоров. Однако прошу вас продолжить наблюдение.

— Слушаюсь, Георгий Александрович. Балашов и Коншин повели себя точно так же за исключением субботы, кою провели дома, принимая компаньонов. Полный их список будет передан вам сегодняшним вечером. Позволю себе заметить, что все из них являются заслуженными людьми с блестящей репутацией.

— Это хорошо, — покивал я.

В это медленное время способность прямо с цесаревичева порога кидаться в дела дорогого стоит. Особенно когда дело касается борьбы с голодом и хлопка, которого нам нужно до безобразия много.

— Гинцбург отправился в «Новопалкин», заняв свой излюбленный кабинет. Филер Терентьев, представившись представителем испанской торговой компании, обосновался в соседнем, получив полную стенограмму разговора Гинцбурга с его зятем, Жозефом Сассуном. Замышляют недоброе.

— Расскажите про Жозефа подробнее, — попросил я, решив отсрочить встречу с «недобрым».

Полковник рассказал, и я расстроился — еще один клан международных богатеев на мою голову. «Ротшильды востока», мать их! Вам что, медом в России намазано⁈

— Вторая дочь Гинцбурга замужем за австрияком, известным своими связями с тамошними банкирами, — добавил радости полковник.

— Вот бы всех их скопом на каторгу, — мечтательно вздохнул я.

Качественно устроился Гораций — и на Запад отечественное золото гонит, и на Восток. Очень большая, очень международная схема с очень нехорошим запахом «старых денег».

— Гинцбург сам собирается дать нам повод, — ухмыльнулся Курпатов.

— Настолько «недоброе» замышляет? — оживился я.

Мечта не такая уж и мечта!

— Не настолько, — хмыкнул полковник. — Собираются наводнить рудники русских промышленников агентурою и подбить на бунты — сие предложение Сассуна тесть высоко оценил. Кроме того, стенограмма содержит прямое признание Гинцбурга в мошенничестве с золотом. В суде, как вам без сомнения известно, воспользоваться стенограммою в качестве улики мы не сможем, но это поможет в дальнейшей разработке.

— Прошу вас удвоить направленные на Гинцбурга усилия, — кивнул я. — Филеру Терентьеву мою пока устную благодарность и сто рублей премии из спецфонда.

«Спецфонд» — это двести пятьдесят тысяч конфискованных у бандитов денег, которые усилят «шпионскую сеть» и позволят филёрам подслушивать вип-персон, которые любят прятаться в дорогих ресторанах. Премии выплачиваются из них же.

— Слушаюсь, Георгий Александрович. У молодого человека талант.

— В КГБ возьмем, — пообещал я. — Пришлите мне копию стенограммы — я доверяю вашему профессионализму, но две головы — лучше, чем одна. Москва?

— Подготовка завершена, Георгий Александрович.

Там тоже много за кем следить придется. Ну а мне придется немного скорректировать график, посетив пару-тройку образцово-показательных еврейских предприятий, владельцев которых из Москвы турнуть не успели — Александр специальный приказ так и не подписал и уже не подпишет. Будет чем парировать неминуемые в случае наезда на Гинцбурга обвинения в антисемитизме.

— Благодарю вас за службу, Василий Николаевич, — улыбнулся я.

— Служу Его Императорскому Величеству! — козырнул полковник.

На этой позитивной ноте мы попрощались, и я с продиктованной неохотой неспешностью побрел переодеваться, морщась от перспективы провести остаток дня с долбанным дядей Лешей.

Александр вчера на меня ругался — провоцирую мол, демонстративно его брата игнорирую. Да, провоцирую, потому что по ночам мне снятся «попильные» броненосцы вместо нормальных. Снятся тысячи тонущих из-за спертого дальномера и пропитых бронелистов матросов и офицеров. Снятся заблокированные порты и обстрелы прибрежных городов. «Пилить» на армии и флоте — самый худший вид «попила», потому что за каждый пущенный на лакшери-жизнь высокопоставленного ублюдка рубль приходится платить жизнями. Убрать дядюшку из-за этого хочется поскорее. Я тут, получается, задницу рву и выцарапываю деньги отовсюду, где только можно, а он в казну лазает так, будто она — его личный карман. Раздражает.

Сегодняшним утром, лично вызвонив в Гатчину вредного брата, Император купировал весь урон, наврав Алексею Александровичу, будто сам не велел мне беспокоить такую величину как начальник российского флота. О портах и прочем поговорил с дядюшкой сам, а мне таким образом осталось малое — потусоваться с «восемью пудами» и типа помириться. Александр непутевого брата любит. Любит и меня, и «возникшее недопонимание» между мной и дядей его расстраивает. Что ж, я способен выжать пользу и из этого.

Алексей Александрович был непривычно трезв — к Императору ходил все же — и сразу после приветствий (вежливых так, что и не докопаться) принялся этот неприятный момент исправлять винцом с полувековой выдержкой под обильную закуску.

Высочайший брат, новомодные, свежайшие «суши» — ныне во всех элитных ресторанах рис с рыбой и водорослями за чудовищные деньги подают, буржуям нравится — и не шибко-то «сушам» подходящий, но во всех отношениях приятный напиток привели дядюшку в благостное расположение духа. Расстегнув воротник мундира, он закинул тридцать вторую по счету «сушину» в рот, с натугой проглотил и погладил живот, поделившись мыслью:

— Может в Японию сплавать?

Давай! Один тоненький намек послу, и ты оттуда не вернешься. Нет, второй мертвый Романов на тамошних землях для меня будет очень вреден, ибо уже не инцидент, а система, упирающаяся в единственного выгодоприобретателя — меня. Но чем больше Лёша будет торчать за бугром, тем проще мне будет под него копать и заниматься флотом через голову командующего.

— Наши о японских временных женах высокого мнения, — добавил я мотивации. — Я привез с собой альбом с фотографиями особо приятных дам для солидных людей.

— Я бы посмотрел, — разохотился дядя.

Я жестом велел принести сувенир, а Алексей Александрович поделился планами:

— Скоро в Америку поплыву, можно в Нагасаки припасы пополнить, — сально мне подмигнул.

Натурально животное.

— А в нее не через Атлантику плавают? — подставился я под шутку.

— Земля — круглая, Георгий Александрович! — не подвел дядя.

Поржали к обоюдному удовольствию, осушили по бокальчику. Не так уж и плохо — контакт налаживается, и, не будь Лёшка ворюгой, я бы его и не тронул.

— От немцев нашему флоту нужно кое-чего, — покачав вновь наполнившей бокал рубиновой жидкостью, неожиданно перешел он к делам. — Дальномеры — обязательно, Цейсовские. Но денег в казне флота под них не заложено.

«Дела», впрочем, прямо способствуют попилу на этих самых делах.

— Деньги на дальномеры есть, — заверил я его. — Хорошо, что вы эту тему подняли, Алексей Александрович — меня Его Величество ко флоту не подпускают, но мне же нужно знать, что включить в список приданного.

Хрюкнув, дядя Леша пообещал прислать ко мне эмиссара со списком и подобрать группу сопровождения для переговоров с немцами — это же дипломатический визит, со мной пара поездов народу поедет, от каждого министерств по пачке плюс свита, слуги и охрана.

В этот момент прибыл альбом с элитными «кошка-женами», и дальномеры с немцами потеряли актуальность. Просмотр фоток получился очень похабным, но веселым — командующий флотом упражнялся в остроумно-похабных комментариях («А правда, что у японок не вдоль, а поперек?»), отпускал расистские шутки по поводу нарядов и макияжа, вспомнил пяток историй о собственных амурных похождениях и толкнул длинный монолог про то, чем отличаются шлюхи из разных стран. Он же реально не понимает, что таким поведением подставляет всю правящую надстройку Империи. «Мажор» — это проклятие элиты, и недаром они предпочитают спартанское, очень строгое воспитание с физическими наказаниями за косяки. Только так и можно вырастить нормального наследника, который не будет «флексить» семейным достатком, демонстрировать презрение к окружающим и не влипать в неприятности, из которых его приходится доставать взятками, связями и нередко со скандалами в СМИ. Кому такое нравится? В эти времена, когда народ все больше смотрит по сторонам, наблюдая много интересного и задаваясь вопросом «почему одним все, а другим ничего?» такое поведение опаснее втройне. Половая жизнь командующего флотом — это, как ни странно, дело государственной важности!

Досмотрев альбом, дядюшка допил остатки в бокале, пьяненько улыбнулся окошку и выкатил худшую идею из возможных:

— До чего же погожий денек! Поедемте на охоту, Георгий Александрович — егеря поди от тоски помирают!

Чертыхнувшись про себя, я пошел переодеваться — а куда денешься? Приказ Его Величества!

Глава 12

Каждому времени и месту нужны свои герои, злодеи, кумиры и статисты. В моем времени мне доводилось слышать рассуждения, мол, покойный Николай был бы хорошим царем веке этак в восемнадцатом. Я не согласен — если человек не хочет править, править он и не будет. При этом реально простых времен в жизни родной страны было прискорбно мало. С изрядной правотой такое можно спроецировать на Европу — когда войны с соседями не заканчиваются никогда, на троне должен сидеть тот, кто хоть что-то понимает в государственном управлении, иначе его сожрет и не подавится какой-нибудь очень деятельный Карл. Вот для спокойных китайских времен Николай бы подошел отлично — сиди во дворце, занимайся гаремом — с учетом размеров и регулярных пополнений это увлекательное дело поглотит любое количество времени! — и не мешай уважаемым людям обкашливать свои интересы.

А вот Алексей Александрович, здоровенный кусок тестостерона и альфа-самец в самом что ни на есть биологическом смысле, в средневековье смотрелся бы органичнее некуда! Огромный. Ржет, пердит и отрыгивает громче всех. Похабно и обильно шутит и очень много пьет — все компоненты харизматичного средневекового аристократа в наличии! Добавляем сюда гигантскую волосатую тушу, шикарно смотревшуюся бы в латах на огромном коне, и получаем ультимативную геополитическую единицу феодального толка. За таким пойдут все, пойдут куда угодно и до самого конца. Даешь такому (если он не король) баронский титул, смиряешься с утечкой податей, сажаешь на границу и можно про Алексея Александровича, равно как и про врагов на том направлении, больше не думать — он там всех к ногтю прижмет, чисто показать, кто тут самая большая и важная обезьяна.

Душевный мужик на самом деле. Если выкинуть из головы воспитание и «деграднуть» до голой биологии, компании лучше Алексея Александровича и не сыскать. Настоящая первородная харизма, и я понимаю, почему светские львицы предпочитают дядюшку своим законным мужьям — у тех с тестостероном все намного хуже, и, полагаю, любовницы Великого князя своих мужей откровенно презирают. Ладно, это не мое дело. Мое дело — подготовить Империю к заоблачной сложности экзамену, коим и является многолетняя мировая война. С дядюшкой мне не по пути, и это вызывает у меня искреннее сожаление.

Вздохнув, я выбрался мыслями из вчерашнего дня — мы немножко постреляли (без всякого толку, чисто картечью по кустам «на шорох»), а потом сели бухать на полянке под подтаскиваемую егерями пернатую дичь. Не охота, а пикник, и меня такое положение дел устроило — не хочется кабанчика стрелять, я никакого удовольствия от этого не испытываю.

За окном поезда мелькали (очень медленно мелькали, скорость сбавили для безопасности, а впереди едет специальный поезд — тоже для безопасности) вокзалы, полустаночки и неприметные деревеньки, раскинувшиеся на пространстве между Москвой и Петербургом. Народ, несмотря на популярный маршрут, выглядел бедненько. Интересная особенность, наблюдавшаяся мной и в прошлой жизни: вокруг столицы словно создается аура, которая высасывает из окружающих земель соки. На определенном расстоянии действие «ауры» заканчивается, и города с деревнями начинают выглядеть гораздо лучше, а дороги — улучшаться прямо на глазах. Никакого злого умысла здесь нет, просто так вот оно работает. Депрессивные регионы заканчиваются где-то в районе Урала с востока, а на западе… А на западе мы посмотрим — в Германию я планирую отправиться поездом, посмотрев на все, что встречу по пути. Несколько напрягает стабильно «бунташная» Польша, но при моем появлении беспокойные подданные будут демонстрировать лояльность, а кое-кто — вполне искренне радоваться.

Как и планировалось, в Москву мы едем с Сергеем Александровичем Романовым и его адъютантом князем Юсуповым. Мой адъютант в виде Кочубея тоже в наличии. Имеются и другие уважаемые люди, каждый из которых имеет слуг. Всего — полный Императорский поезд, и даже в него все не влезли. Смена Генерал-губернатора — это большой и хлопотный процесс. Я в Москве пробуду всего неделю, поэтому путешествую «налегке» — всего два десятка слуг и подручных, да еще столько же казаков Конвоя пополам с гвардейцами.

Сергей Александрович в моих глазах имеет несколько неприятную тень будущей Ходынки, но он же не персонально, имея на то злой умысел, испортил коронацию Николая. Любая проблема складывается из комплекса причин. У причин, само собой, есть имена, фамилии и отчества, и я это прекрасно понимаю. Ходынка, однако, не случилась и далеко не факт, что случится — посмотрим на поведение «дяди Сережи», и, ежели он вороватый бесполезный мудак, я охотно дам ему возможность фатально ошибиться и похоронить свою репутацию. Да, жалко народ, но какой у меня выбор? Снять с должности деятеля такого масштаба можно только если он очень сильно и кроваво накосячил.

Пока что все нормально — Сергей Александрович планирует заниматься вопросами водоснабжения, культурно-благотворительными проектами, согласился со мной в необходимости расширения МГУ с обустройством при нем общежитий, а проект переноса столицы вызвал в нем очень большой энтузиазм, ибо грозит исторической славой — кто рулил перестройкой и переносом? Сергей Александрович рулили-с! По объемам работы и почет. Он же обратил мое внимание на проблему, которую я упустил:

— Снабжение Москвы водою уже сейчас вызывает известные трудности. Проблемою является и качество вод — Москва-река пахнет исключительно дурно, в ней мрет рыба, а народ не рискует употреблять воду из нее для питья и приготовления пищи, справедливо опасаясь болезней и отравления.

Точно! Канал имени Москвы! Сооружение это сложное — не банальная канавка от Волги до куда надо, а целая система шлюзов, плотин, ГЭС и насосных станций. Даже не знаю, потянем ли мы такой уровень работ в ближайшие лет десять, но, к счастью, в «ближайшие десять» нам особо и не надо — народ в «новостарую» столицу нагрянет не единомоментно, а в течение времени. Да в ближайшие десять лет и переноса-то не будет: еще готовиться и готовиться. С другой стороны, никто не мешает начать проводить изыскания, потихонечку и малыми силами выкорчевывать лес, немножко копать и вообще закладывать базис. Записываем в блокнотик и просим записать Сергея Александровича — ему за этим следить придется.

— Я полагаю разумною мерою запретить фабрикантам да заводчикам сливать фабричные отходы в Москву-реку, — добавил дядя.

— Было бы замечательно, — одобрил я. — Но куда-то им отходы девать все равно придется, — вздохнул. — Куда ни ткни, найдешь проблему. Прогресс шагает по планете, но баланса в нем нет никакого — многое развивается с опережением. Очень благодарен вам, Сергей Александрович, что заметили проблему с отходами. Помимо них, есть еще и обыкновенная канализация и банальные нечистоты бытового толка. Не только Москва — весь мир рискует отравить водоемы. Прошу вас обождать с запретом стоков — предприятия нам нужны, а Москва-река немного потерпит. Я тем временем озадачу ученых мужей поиском способов очистки стоков перед тем, как они попадут в водоемы.

— Да, Георгий Александрович, — не по регламенту, но вполне приемлемо и вежливо послушался дядя.

Как же много работы! Глаза уже даже не боятся, а пребывают в перманентной панике. Руки, конечно, делают, и делают без ложной скромности немало, но до чего же хочется их опустить, окуклившись во дворце и лениво реагируя на невозможные к игнорированию ЧП. Голод, образование, индустриализация, война, гребаная экология, дипломатические игры — и на внешнюю политику приходится лишь скромная их часть, потому что пороховая бочка, коей является Российская Империя нынешнего образца, распространяется и на долбанный Двор. Я вижу больше других, знаю больше других — в общем, конечно, а не в частностях, где толковый хроноабориген не напрягаясь даст мне фору — но от этого лично мне только хуже. Причины и следствия — я хорошо умею в то и другое, но что толку, если вокруг ворье, неустроенность, забота о личных шкурных интересах, рыхлый научно-производственный комплекс, внешние и внутренние враги и прочая долбанная мировая практика⁈ Прорвемся — никто и не обещал, что будет легко. Да мне вообще никто ничего не обещал — закинули не спросив, а дальше сам. От всей души благодарен Высшим силам на самом деле — реально нравится уровень лично выстраиваемой «движухи» и еще больше нравится сказочное здоровье. Не унываем — продолжаем действовать и предвкушать геополитическую доминацию беспрецедентного для истории масштаба.

Древняя столица произвела уже привычное, двойственное впечатление. Ожидая худшего, я не без удовольствия наблюдал дымящие трубы фабрик, нормальные каменные здания жилого и торгового толка, неплохо одетое население, опрятные деревянные жилые домики и вполне приличные на взгляд из окна поезда улицы. Негативная компонента тоже имелась — выражение «Большая деревня» в эти времена символизирует не обилие знакомых лиц, частоту встреч с ними и скорость распространения слухов, а вполне себе характеризует доминирующий архитектурный стиль и жизненный уклад. Похожую картину, с бегающими по улицам курами, стирающими белье в речках, каналах и ручьях дамами, с частично убранными огородами — порой весьма солидными по размеру — я видел на окраинах Петербурга и до этого, во всех уездных и губернских городах.

На вокзале мы пересели на кареты и направились в Кремль. Вот он изменился (или изменится?) мало, зато площадь узнать было сложно. Главное отличие — отсутствие Мавзолея, потому что ныне Ленин воистину «такой молодой», но «октября» я не допущу. Красная (Старая) Площадь ныне посвящена Ее Величеству Торговле. Справа и слева от замощенной камнем, доступной для проезда площади, расположены торговые ряды в стиле ампир. Ныне — частично разобранные и стыдливо прикрытые деревянными и тряпичными щитами. Местами в торговых рядах зияют дыры, а вон там строятся торговые ряды новые, прозванные Верхними. А я всю жизнь думал, что ГУМ построили большевики!

Площадь была электрифицирована — полагаю, сейчас, когда время едва-едва к обеду, фонари и подсветку памятника Минину и Пожарскому включили чисто чтобы меня порадовать. О, исторический музей! Обязательно схожу.

Ну и, разумеется, площадь, как и вокзал с улицами, по которым нам довелось проехать, была усыпана народом, который махал флагами Империи, криво, но от всей души пел под аккомпанемент оркестров «Боже, Царя храни» и лакомился продукцией вездесущих коробейников. Интересно, Маргарите здесь понравится? Не может не понравиться — я аккуратно покажу ей, куда и как нужно смотреть. И вообще, как говорит Александр — «бабу-то кто слушает?».

А еще по всей Москве раздавался колокольный звон. Много здесь церквей, и каждая вносила свой вклад в охватившее старую столицу торжество. И как же здесь пахнет историей! Со времен Ивана Калиты Москва стала центром русской государственности, и станет ею снова.

Перед воротам Кремля я испытал трепет. Странно — ни в Гатчине, ни в Зимнем у меня такого ощущения не возникало. Полагаю, это из-за посещения Эрмитажа в прошлой жизни — локация историческая, но «вайб» у нее был чисто музейный, и то, что я сплю там, где висели картины и ходили толпы туристов, вызывало у меня только улыбку — чудно̂! Ну и Петербург, при всей его прелести, столицей в мои времена давно не был, вот сейчас меня и проняло. Империя — это цель! Кремль — это место прописки! Махнув остановиться, я выбрался на подножку кареты и принял из рук специально уполномоченного казака (очень важным себя из-за этого чувствует) примитивный мегафон.

— Доброго дня, москвичи!

Народ ответил лишенным синхронности, но очень старательным «здравия желаем, Ваше Императорское Высочество!».

— Москва — это древний центр русской государственности. Со времен Ивана Калиты Москва стала собирательницей земель русских…

Речь заняла минут пять, и в ней я не обделил вниманием Сергея Александровича — вот мол, ценнейший родич Императора на Москву поставлен, не абы кто, ибо ценность и значение старой столицы отныне и далее будет увеличиваться. Я осторожный — теперь, если дядя Сережа станет критически ошибаться, я смогу пожаловаться на него народу — «мы так ему доверяли, а он вон какой оказался».

Сергей Александрович доволен — не разглядел задела на будущее.

Любой мой переезд неизменно заканчивается молебном. Здесь его вместилищем стал Успенский собор. Не так давно его подвергли реставрации — к коронации Александра III готовились — но мой хозяйственный взгляд весь молебен ловил темные от влажности и плесени пятна, трещинки в штукатурке, не внушающие доверия перекрытия над аспидами и прочие предвестники скорой, повторной реставрации — мне здесь венчаться с любимой Марго и короноваться, поэтому без ремонта не обойтись. Стоп, здесь, под слоями штукатурки и новыми фресками, имеются фрески старинные, XVII века — нужно будет озаботиться их раскрытием и обновлением. Ох и влетит в копеечку! Забота о культурно-историческом наследии вообще штука недешевая. В том числе там, откуда не ждали — турки с австрияками, например, запросили за работу наших историков в архивах абонентскую плату в размере пятидесяти рублей в день. Мелочные враги у нас, даже как-то противно. Вот императрица Цыси мыслит масштабно, и за копии посвященных России, Золотой Орде и прочему записей из китайских архивов запросила пятьдесят тысяч рублей золотом. Уже выделены из казны — не все же мне одному отдуваться, я на борьбе с голодом государственному бюджету миллионы сэкономлю, имею право распорядиться кусочком.

Молебном командовал митрополит Московский и Коломенский Леонтий, отличавшийся непривычной для духовного сословия, жиденькой бородкой. Седой, но и в молодости «лопаты» у него не было — такие гены, а формат волосяного поклона на лице церковный регламент не устанавливает — есть и слава Богу.

Справки я, как водится, наводил, и потому к митрополиту питал заочное расположение. Умный мужик, с любителями стяжать без всякой меры много лет боролся и продолжает бороться, покровительствует благотворительным учреждениям — это, впрочем, для всех батюшек актуально — является магистром богословия, немножко сочиняет соответствующие научной степени тексты, а в данный момент, параллельно служебным обязанностям, занят подготовкой к народно-церковному чествованию 500-летия со дня преставления преподобного Сергия Радонежского. Я намерен его посетить и некоторым образом поучаствовать в подготовке — формат моего участия мы обсудим с Леонтием во время рабочей встречи, назначенной прямо на сегодняшний вечер — все равно, считай, соседи, в пределах Кремля квартируем.

После молебна мы попрощались с Сергеем Александровичем — он хоть и королевской крови особа, но генерал-губернатор Москвы обязан жить в предназначенной для этого резиденции на улице Тверской. Во всем должен быть порядок, в том числе — в местах жительства. Монархия — это традиции и ритуалы, и, ежели дядя Сережа поселится во дворце, вся страна в разнос пойдет! Шутка.

Большой Кремлевский дворец почти не отличался — внесенные большевиками изменения в моей реальности «откатила» власть новая. Я такое одобряю — исторический памятник все же, и не только функциональное значение имеет. Проход по коридорам привычно сопровождался бурчанием Андреича — тоже любитель порядка и традиций. В апартаментах меня ждали Арнольд и его маленький помощник — не в Петербурге же псину оставлять, дрессировка должна проводиться каждый день, без перерывов. Далее мы с питомцем проинспектировали кабинет, оказавшийся ожидаемо роскошным и просторным — хоть госсовет в почти полном составе «на ковер» вызывай. Облокотившись на подоконник, я посмотрел на внутренний двор Кремля и широко улыбнулся.

Вот теперь я наконец-то ощущаю самодержавную власть!

Глава 13

Москвичи гордились своим жизненным укладом. В отличие от суетливого — совершенно неоправданно, потому что все они там бездельники, которым лишь бы пыль в глаза пускать — Петербурга, здесь, в оплоте Имперского купечества, народ привык считать себя солидным и вдумчивым. Зачем бежать куда-то сломя голову? Зачем принимать решения впопыхах? Недаром говорят — «семь раз отмерь, один отрежь». Эту народную мудрость москвичи уважали больше всего, ибо спешка хороша только при ловле блох.

В первый день пребывания цесаревича в старой столице все было понятно и привычно — молодой Государь сидел себе в Кремле, общаясь с митрополитом и поужинав с городской верхушкой. А со второго дня начались странности — половину дня цесаревич как наскипидаренный мотался по Москве, общаясь с подвернувшимся под руку народом разных сословий, делая коллективные фотографии с ними и толкая речи на тему важности прогресса — к последнему, впрочем, привыкли уже все: XX век действительно на пороге, и с молодым Государем здесь спорить рука не поднимается.

Вторую половину дня цесаревич принимал гостей в Кремле, вечером посетив бал в свою честь — немного потанцевал, много поговорил с теми, кого счел полезным и отбыл восвояси всего через полтора часа, сославшись на обилие дел. Чудно́ — когда это Романовы дела балам предпочитали? Непривычно, странно и подозрительно — слова «пиар» в мире еще не зародилось, но именно с желанием пиариться отвыкшие верить в прилежность властей граждане поведение цесаревича и связывали. Те, в ком вера в царя еще не угасла, были довольны, с интересом отслеживая похождения наследника и с удовольствием их обсуждая. Оно же и правильно — стены Кремля высоки, толпою ходить за цесаревичем технически невозможно, и, ежели он сам через газеты о своих занятиях не расскажет, никто и не узнает.

История князя Второва в деловых кругах Империи стала уже культовой, а потому купцы, фабриканты да заводчики вовсю обменивались новостями да слухами и прикидывали, как бы половчее поучаствовать в будущих акционерных обществах, за которыми цесаревич будет держать личный пригляд — это надежно защитит от административных проблем и позволит сэкономить на взятках. Репутация у молодого Государя ого-го, и не дутая, а подкрепленная реальными комбинациями, и только редкие скептики не планировали заработать на инвестициях в проекты Георгия.

Люди простого сословия радовались самому факту лицезрения цесаревича и полученным от него полезным в хозяйстве подаркам. Дети радовались тому же, но с поправкой на подарки сладкие. Местная аристократия заваливала цесаревича приглашениями, а редкие счастливчики, получив согласие посетить их салон на скромный часок тут же приобретали заоблачный авторитет и стремились конвертировать его в материальную и не очень пользу.

А среди студентов случился настоящий раскол, начавшийся на третий день пребывания Георгия в Москве — цесаревич удостоил визитом МГУ. Студенты постарше, особенно из «засидевшихся», были очень недовольны тем, что пытаться сдать экзамены годами им скоро будет нельзя — три попытки, четвертая — с комиссией из сторонних преподавателей (комиссию можно собрать и раньше, по ходатайству экзаменуемого, которого, например, может очень не любить конкретный штатный преподаватель). Дальше — извини, отчисление с возможностью приоритетного поступления в реальное училище или работа «начальным» учителем в далёких деревнях.

«Стране нужно много толковых рабочих или хотя бы способных выучить народ началам грамматики да счета учителей, и совсем не нужны „вечные студенты“» — так объяснил цесаревич будущие перемены, чем изрядно оскорбил погрязших в студенческой жизни подданных.

Вторая причина для недовольства — некоторые студенты в свете очевидной, лично обозначенной ориентированности будущего Императора на будущее и прогресс (включая такие прогрессивные вещи как Конституция и Дума) решили, что несколько придушенная в последние годы студенческая вольница получит второе дыхание. Жестоко обманулись.

«Образование призвано наделить человека комплексом потребных знаний, умений и навыков, кои человек будет применять на всем протяжении своей карьеры. Университет предназначен для взращивания особо специализированных кадров. Я далек от иллюзий и откровенно идиотских высказываний навроде: „дашь студентам самоуправление, так они и решат, будто учиться им вовсе не надо“. Я уверен, что любителей без толку просиживать штаны среди вас нет, и поэтому студенческое самоуправление вам, господа, не нужно совершенно. Вам нужен студенческий профсоюз, призванный защищать студентов от произвола отдельных преподавателей. Надеюсь, таковых в славном МГУ нет и не будет, ибо самодурство и взращивание личной неприязни к студентам противоречит профессиональной этике, а значит служит причиной отставки. Остальное — учебная программа, регламент занятий и экзаменов — будет устанавливаться сверху, в соответствии с потребностями Империи».

Полнейший облом! Начиная со средних веков студенты привыкли чувствовать себя отдельной кастой. Свободной, прогрессивной, спаянной корпоративной солидарностью и крайне шумной. Этот студенческий драйв для многих «вечных» и стал основной причиной задержаться в университете подольше. А теперь, получается, все ВУЗы Империи в одночасье превратятся в унылые казенные места типа гимназий и училищ. Просто и скучно учиться и сдавать экзамены — это же почти невыносимо!

Были, однако, и другие представители студиозусов, которым все эти кабаки, лишенные смысла мероприятия и длинные диспуты на тему «как бы нам сделать университет еще более прикольным и бессмысленным местом» были до одного места. Они пришли сюда, держа в голове либо собственную увлеченность наукой, либо надеясь получить навыки, которые помогут построить карьеру и — про такое в студенческих кругах и говорить-то не принято! — принести Империи реальную пользу вместо мутных бесед «за все хорошее против всего плохого».

Исключения лишь подтверждают правило, и Георгий не обольщался, держа в уме возможные студенческие выступления, с которыми планировал по возможности разобраться гуманно и без последствий для молодых людей, которые, как бы странно это не прозвучало, реально любят Родину и желают ей только добра. О, «общим благом» можно оправдать что угодно, и неисчислимое количество копий было сломано о вечный вопрос — как правильно эту самую Родину любить. Не обошлось и без прямого сигнала — молодой Государь честно предупредил, что митинги и выступления властью будут проигнорированы, а зачинщики, в первый раз получив официальное предупреждение — такой юридический механизм уже готовится — за рецидивы будут подвергаться отчислению. Не успокоятся и на этом — отправятся на каторгу на годик-другой, в зависимости от упертости и причиненного организованным ими мероприятием ущерба.

«Подавляющее большинство подданных Империи регулярно недоедает, вынуждено трудиться с тяжелейших условиях, страна готовится к грандиозным переменам, нам предстоит решить огромный пласт критически важных проблем, и выбор перед вами стоит простой — либо вы в меру сил приносите Империи пользу наиболее правильным способом — честной и старательной учебою и работой — либо я буду вынужден принять меры, которые предохранят метафорическое колесо Империи от втыкаемых промеж спиц палок. Работы впереди много. Работы тяжелой, долгой и системной. В ее свете недовольство недостатком студенческой вольницы, да простит меня Господь за прямоту, проблемой не является вовсе. Надеюсь на ваше понимание — как-никак, в университетах учатся умнейшие люди страны, и чистота понимания является необходимой для успешного получения высшего образования компонентой. Мне не хочется ломать судьбы молодых и светлых голов».

Это же почти прямой вызов, и уже который день по трактирам да забегаловкам особо фанатичные студенты обсуждали, что бы им такого исполнить, дабы показать цесаревичу, насколько он неправ.

* * *

Одним из моих любимых фильмов в прошлой жизни был снятый Полом Томасом Андерсоном шедевр «Нефть». Достоинств у фильма много, но сейчас меня интересовала прикладная, так сказать, компонента — хитрый главный герой фильма прорубил скважину под углом, высосав таким образом нефть из участка, хозяин которого оказался слишком жадным и вредным. Называется «дренирование», и, глядя на карту приобретенных в нефтеносных районах Баку территорий, я испытывал глубокое удовлетворение. Нобели и местные их конкуренты подмяли под себя не всё. Увы, на данном технологическом уровне я не могу себе позволить добывать нефть с глубины в километр и более — это проект на перспективу, а закладывать базис и подминать под себя отечественную «нефтянку» нужно уже сейчас. Ряд мелких бакинских нефтяников оказались мужиками здравомыслящими, и в единое акционерное общество «Роснефть» свои наделы объединить согласились. Считай — я выкупил с нюансами. Теперь мне предстоит большой и сложный разговор с Нобелями, намеченный на третий день после моего возвращения в Петербург. Так-то давить и выгонять их с нашей земель не то чтобы необходимо: если они согласятся честно и спокойно работать, отказавшись от вредных для Империи взяток (типа оплаты «потери» заявок на привилегии) и прилежно выплачивая налоги, я нагнетать не стану. Ну а если нет, значит прибегнем как к совершенно рыночным способам конкуренции — демпингу — так и к нерыночным: частым проверкам всего подряд, задушевным разговорам с отечественными партнерами Нобелей о национальности капитала и пресловутому дренированию — мои новенькие участки позволят его осуществить. Закона о запрете такого нет, и принимать его или нет — решать мне. Очень удобно! ОАО в процессе регистрации, уважаемые москвичи с обязательным включением москвичей-инородцев — для купирования воплей о «притеснениях» нечистых на руку представителей нацменьшинств — приглашены покупать акции. Контрольный пакет, как и везде, мой, пакеты большие зарезервированы за наиболее состоятельными кланами, включая Морозовых.

Откинувшись на спинку кресла, я с улыбкой вспомнил приходившую ко мне на прием Марию Федоровну Морозову. Тимофей — главный Морозов — умер в 89 году, и возглавить дела клана по идее должен был Савва. Последний оказался слабонервным и после моего милого наезда на приеме впал в истерику и был сослан матерью в старообрядческий монастырь, в течение года отмаливать грехи и учиться не спонсировать террористов — об этом Мария Федоровна рассказала мне сразу после того, как я попросил ее перестать бить челом и просить пощадить непутевого отпрыска.

Шестидесятилетняя дама с приятным, округлым, добрым лицом в коммерческих делах была изрядно подкована, и охотно согласилась приобрести как долю в нефтянке, так и на Лебединском железнорудном месторождении — землица мною куплена, ОАО так же в процессе регистрации. Да, железоделательных заводов у нас много, но в этом деле лишнего не бывает. Железо окружает человека, и поэтому нужно всем. Завод построить можно своими силами — умеем, могём, мощности есть.

От себя, искупая проделки Саввы, Мария Федоровна добавила сто тысяч в счет образовательной реформы и пообещала построить и содержать реальное училище на пятьсот мест с полной оплатой обучения, питания и общагой.

С деньгами вообще удачно получилось — на пятый день моего пребывания в старой столице ко мне подвалил Кирилл и поведал, что местные старообрядцы от души «надонатили» мне полтора миллиона рублей. Просто так. Список доноров прилагается, поэтому я тоже «просто так» чем-нибудь хорошим им отплачу. Кирилл же, уже на нормальных обоюдовыгодных условиях, без малейшего вмешательства административного аппарата и меня лично, наинвестировал во всякое и провернул несколько крупных торговых сделок. Полмиллиона прибавилось на счете, через полгодика придут первые «дивиденды» в размере еще половинки миллиона. Такая же сумма будет капать раз в полгода на протяжении пяти лет. Это, конечно, если Кирил на этом остановится, но останавливаться не хочет. Через годик такими темпами заработает следующий чин.

Половина старообрядческого «доната» уйдет на первый год работы над неожиданно подвернувшимся проектом — Сергей Александрович тоже не сидел сложа руки, и на пятый день пригласил к нам с ним на ужин в ресторане надворного советника Федора Андреевича Селезнева, пятидесятилетнего ученого-фундаменталиста с упором в гидрологию. Мы с ним хорошо поговорили, и утром следующего дня, совместно с тем же дядей Сережей, рассмотрели его проект по упорядочиванию водных ресурсов Москвы. Проект предполагает ряд дамб, каналов, водонапорных башен и насосных станций актуального технологического уровня и водохранилищ. Прекрасная, пусть и временная — лет на тридцать — альтернатива каналу от Волги. Более того — рано или поздно сделать предложенное надворным советником придется все равно, а значит разумно начать прямо сейчас. Даже первый этап работ по завершении позволит купировать львиную долю наводнений, что оценят «задонатившие» москвичи и весь остальной народ — кому нравится страдать от регулярных паводков? Сергей Александрович таким образом получит почет и большой плюс в генерал-губернаторскую репутацию, Федор Андреевич по ходу работ будет получать чины — вплоть до Тайного советника — а я экономлю кучу времени и нервов, зная, что хоть какая-то большая проблема решается без меня. Проверки, впрочем, проводить буду — как и везде, и упаси Господь еще и этого дядюшку попытаться хапнуть больше положенного.

Еще кусочек «доната» уйдет на ремонт любимого дома — стены Кремля нынче белые. Хорошо сочетается с храмами и символизирует чистоту, но пора бы им стать красными и кирпичными.

Все пребывание в Москве, как водится, запротоколировано в газетах, а программные речи там и тут послужили очередной порцией «сигналов» с привычным посылом: власть о проблемах знает, предпринимала и предпринимает системные усилия для их решения, а от народа просит проявить понимание и потерпеть — не бывает так, чтобы пакет указов сделал всем и сразу хорошо.

На четвертый день пребывания я заскучал и пригласил Сергея Михайловича с местным полицмейстером устроить рейд по вычищению рассадников порока и банд. Плюс двенадцать миллионов в копилочку и почти четыре сотни каторжан Транссибу — как и ожидалось, двуногие крысы, поняв, что в Петербурге запахло жаренным, принялись эвакуироваться вместе с «общаками», и немалая часть осела в Москве. Другая часть по полученным данным свалила в крупные портовые города — включая Одессу, которая в эти времена уже вполне «мама» в глазах ОПГ. Отправили большой пакет телеграмм с полученной информацией и указов властям, полиции и армии оккупированных бандитами мест. Посмотрим, как они смогут навести порядок и сделаем организационные выводы. В мои времена много рассказывали о прелести использования труда зэков большевиками, и мне не терпится проверить, насколько она реально рентабельна. Полагаю, что не очень — низкоквалифицированная рабочая сила же.

Вернувшись мыслями в здесь и сейчас, я просмотрел остальные бумаги — личные и кабинетские земли приведены в упорядоченный вид, перераспределены как мне надо и готовы превратиться в центры опережающего развития аграрного и промышленного толка. Время близится к осени, озимые посадят как обычно и без моего участия, но до зимы желательно найти для всего этого управляющий персонал, получить удобрения и выработать конкретные планы развития территорий, чтобы с весны начать притворять их в жизнь.

Допив остывший кофе, я пошел переодеваться к обеду с Сергеем Александровичем и Сергеем Васильевичем Зубатовым — не стану же я КГБ мастерить за спиной генерал-губернатора? Придется поделиться секретом и славой.

Глава 14

— Мир наш развивается согласно установленным Господом нашим законам. Твари божии подчинены им целиком, ибо разума и бессмертной души не имеют, — с этими словами я почесал за ухом решившего составить мне компанию Арнольда. — Сидеть! — пес уселся рядом, высунув язык и щурясь на яркое солнышко в окне. — Однако человек наделен свободой воли. Кротость, смирение, трудолюбие — эти прекрасные качества человек обрел именно благодаря свободе воли. Благодаря ей же человек обладает пороками, на которых его ловит Враг. Имеются в человеке и нейтральные, скажем так, качества. Среди них — желание конкурировать с себе подобными. Подсиживать конкурентов, идти по головам, прибегать к низменным способам конкуренции — порочно, однако конкуренция честная, регламентированная законами государственными и духовными — это хорошо, ибо только так толковый человек сможет внести достойный вклад в Божий замысел, который человечество с самого своего появления воплощает. Понять этот план на нынешнем уровне развития мы не в силах, посему всю историю человечество делает ошибки и регулярно ведется на происки Сатаны, подпитывая собственные пороки. Это печально, однако в данном разговоре не актуально. В честной, созидательной, способствующей оздоровлению отдельных компонент государственного аппарата и общества в целом, я вижу благо. Сейчас у нас имеются полиция, Охранное отделение и ряд других, способствующих поддержанию порядка, служб. Эти службы обладают установленными законами полномочиями и обязанностями, которые прискорбно редко пересекаются. Сиречь — нет окна для здоровой конкуренции и пригляда друг за дружкою. Без конкуренции любая система обречена на стагнацию — какие бы замечательные и честнейшие люди там не трудились, законы мироздания они победить неспособны. Не способно их победить и государство, однако последнее может и обязано использовать их к общественной пользе. Сергей Васильевич, я предлагаю вам создать и возглавить Комитет Имперской Безопасности, который будет обладать широчайшими полномочиями, собственной управляющей структурой и несколько необычными методами ведения работы. Опытом в ведении последних вы в некоторой степени обладаете благодаря работе секретным сотрудником.

Дядя Сережа молчал и пил кофе — а чего ему? Он же не знает, что КИБ в какой-то момент получит полномочия по разработке высших сановников Империи, а специальные указы уравняют «неприкасаемых» в правах с остальными подданными. За некоторыми исключениями — у нас же монархия и вообще понимать надо.

— Как всякий верный подданный Его Императорского Величества, я выполню любой приказ, — отвесил «сидячий» поклон Зубатов и проявил здравомыслие. — Будет ли мне дозволено говорить откровенно, Ваше Императорское Высочество?

— По имени-отчеству, — оптимизировал я. — Только откровенно говорить и нужно, Сергей Васильевич.

— Благодарю, Георгий Александрович. Ваше предложение — величайшая честь для меня, однако, как вам безусловно известно, опыт службы секретным сотрудником несколько отличается от учреждения новой, особой службы.

Расшаркивания я бы тоже оптимизировал, но до этого еще работать и работать. Ну а «почему я?» это нормально, ибо продиктовано не недоверием, а вполне понятным желанием получить обоснование собственной значимости в глазах начальства.

— Вы видели службу Охранного отделения изнутри, — пожал я плечами. — Ни разу не подвели доверия Империи, хорошо зарекомендовали себя на службе — стать чиновником особых поручений и помощником начальника московского отделения в 25 лет дорогого стоит. Вы, Сергей Васильевич, человек выдающихся способностей, и для новой спецслужбы — предлагаю в дальнейшем использовать это обозначение — подходите идеально. Не только в силу ваших дарований, но и в силу молодости.

— Конкуренция, — улыбнулся Зубатов.

— Очень обидно, когда молодое дарование утирает нос, — улыбнулся Сергей Александрович.

Приятно, когда вокруг понимающие люди.

— Примерный план работы я вам выдам, — пообещал я. — Несовершенный, подлежащий многочисленным доработкам и проверкам на практике.

— Основным направлением работы станет политический сыск, Георгий Александрович? — попросил подробностей Зубатов.

— Сфера интересов — огромнейшая: расследование нанесших государству экономический ущерб свыше установленной уставом суммы преступлений, расследование преступлений уголовного толка — опосредованно, через привлечение полиции — наружное наблюдение за требующими такового лицами, политический сыск, оперативная работа под прикрытием, обеспечение охраны особо ценных для государства людей за исключением тех, о ком заботятся Конвой и Гвардия, обеспечение секретности на стратегической важности предприятиях — последнее миру в новинку, но времена, к сожалению, наступают трудные, и показывать нашим уважаемым политическим партнерам больше, чем необходимо, становится вредно.

— Нужен очень большой штат, — справедливо заметил Зубатов.

— А у нас хронически не хватает людей, — кивнул я. — Полиция подвергается реформе, и ее штат тоже подлежит увеличению. Военный министр протянул руку помощи — по весне состоится большой экзамен среди солдат, который пройдут сорок тысяч грамотных, особо толковых солдат и унтер-офицеров. Процедура затянется минимум до осени 1892 года. К этому времени нам надлежит успеть сформировать ядро новой спецслужбы, разработать учебную программу — хотя бы ее контуры — и выстроить училище мест на пятьсот, чтобы не так сильно распылять силы инструкторов. Работа — на десятилетия вперед, и поначалу сотрудников КИБ будет немного. Начнем с Москвы, потом расширим вас на Петербург, затем, когда все механизмы будут отлажены, распространим на всю территорию Империи.

Был такой Джон Эдгар Гувер, я о нем смотрел кино с ДиКаприо (Ему просто повезло! Хрен бы он вжился в мою нынешнюю роль — таланта не хватит!). Когда президенту Кулиджу понадобилась новая спецслужба, он нашел молодое дарование, выдал ему бюджета и полномочий, и Америка получила ФБР. Сам Гувер при этом просидел на должности почти полсотни лет и приобрел пугающее влияния — об этом я забывать не стану, регулярно меняя глав КИБ и остальных спецслужб. А сам Эдгар еще не родился, но, когда «всплывет», я буду готов взять его на карандашик.

— Будет ли дозволено привлечь силы школы филёров? — спросил Зубатов.

Московская школа филеров считается лучшей, и рулит ей старообрядец из простого сословия Евстратий Павлович Медников — Зубатов хочет подтянуть в помощь проверенного сослуживца.

— Буду рад, если Евстратий Павлович возглавит отдел наружного наблюдения и будет курировать обучение оперативных работников, — с улыбкой кивнул я. — При условии, что Охранное отделение не потеряет в качестве работы. Ныне она на высоком уровне, и это в том числе и ваша с Евстратием Павловичем заслуга. Сергей Михайлович, поможете молодым дарованиям? — обратился к дяде.

— Окажу всю возможную поддержку, — благожелательно кивнул тот. — Мы неплохо почистили Москву от подлецов, но, боюсь, это лишь малая их толика. Прижать к ногтю мошенников да революционеров и вовсе богоугодное дело. Мы возлагаем на вас большие надежды, Сергей Васильевич, — преподал мастер-класс по придавливанию взглядом.

Подскочив, Зубатов вытянулся во фрунт и проорал положенное.

Арнольд недовольно заворчал и на всякий случай отсел подальше — дрессировка идет хорошо, но работы еще много.

— Орёл! — похвалил я. — Присаживайтесь, Сергей Васильевич. Что вы принесли с собой? — кивнул на лежащую перед Зубатовым папочку.

— Николай Сергеевич донесение передать велели, о смущениях в умах и бунташных настроениях студентов.

Полагаю, начальник отделения тут не при чем, просто положено делиться с ним заслугами. О студентах и линии поведения с ними — общаться, просить разойтись и не мешать жить, не бить нагайками — мы с Сергеем Александровичем в числе прочего поговорить за эти дни успели, поэтому папочка отошла к дяде: я сегодня уеду, а он — останется. В обмен Зубатов получил от Остапа кипу бумаг и короткую записку: «Некоторую часть своих обязанностей Комитет должен уметь исполнять скрытно, за границей». Про это чем меньше людей знает, тем лучше, а заодно проверим Зубатова на умение соблюдать лояльность не дяде Сереже, а мне.

На этом мы с Великим князем попрощались с Сергеем Васильевичем и отправились переодеваться к важному мероприятию — до Москвы добрался старообрядческий крестный ход. Потом я буду встречать его в Петербурге, и планирую как-то привлечь к этому делу царя. Полулежа в кровати и при поддержке специальных конструкций, толкнуть речь минут на пять с балкона Гатчинского дворца он сможет — староверам всей страны такого внимания хватит с лихвой, учитывая, что это будет первый выход Императора к народу за долгие месяцы.

Количество участников Хода нестабильно. Из Владивостока вышли многие, прошли сколько смогли и сколько позволяли дела, а «ядро» отправилось дальше, увеличиваясь вблизи населенных пунктов — пройти с ними хоть немного дело богоугодное даже для традиционных христиан. Москва — большой город, в котором живет множество старообрядцев, и Красная площадь наполнилась народом целиком.

Коллективный молебен прошел штатно, и мы с Сергеем Александровичем, толкнув короткую речь, погрузились в карету — путь предстоит далекий — и с «моторизованной» частью Хода отправились к Рогожскому — распечатывать тамошние алтари, исполняя волю Синода.

* * *

Прямо с поезда, помахав рукой и сказав пяток фраз встречающей толпе, я отправился в Мариинку. Идем почти всей семьей — с мамой, сестрами, братом и некоторым количеством приближенных особ. Для мамы это три статс-дамы и князь Барятинский со своей женой, для меня — князь Кочубей, тоже с супругой, и Сандро — взят с двойным умыслом: Ксюше приятно, а я смогу узнать родственничка чуть лучше и сделать выводы.

Здание театра — то же самое, что и в мои времена, но почти новое — тридцать лет назад всего открылось, носит имя императрицы Марии Александровны, которая приходится мне бабушкой. Для верхушки общества театр начинается не с гардероба — силами вышколенных слуг одежда словно сама появляется и исчезает в нужные моменты, а потому гардероб для нас не актуален. Временно не актуальны и секретные ходы, по которым, ежели не идти наперекор регламенту, положено попадать в Императорскую ложу. Не я решил потусоваться в фойе, показывая сливкам Петербурга какая у нас большая и дружная семья — это заслуга Дагмары, но я не против: чем больше знакомых рож и инфы о них, тем проще мне будет работать — рожи-то ух непростые, это ж первый мой поход сюда в новом статусе, и билеты просто так купить невозможно. Добавляет перчинки и тот факт, что сегодня — крайний спектакль перед закрытием где-то на полгода: фойе и лестницы в здании тесные, имеется и ряд других претензий — все это будет перестраиваться и расширяться под руководством Виктора Александровича Шрётера, который был рекомендован мне для строительства ТЮЗа, и во время рабочей встречи поделился затруднениями с Мариинкой. Будет работать в два раза больше — мне надо и то, и другое.

В Императорской ложе было ожидаемо хорошо — уютный полумрак, удобные кресла, потолок над нами порадовал росписью, а я питал осторожную надежду на хорошо проведенный вечер — мой опыт посещения провинциальных театров и даже московского Большого навел на простую, но лично для меня грустную мысль: всё в этом мире развивается, и театральное искусство — не исключение. Выборка моя состоит в основном из спектаклей, и к ним у меня вопросов нет — нужно быть полнейшим бездарем, чтобы похерить «Ревизора» и соразмерные ему по мощности вещи. Балет за моими плечами всего один — смотрел в Большом и остался недоволен, что, впрочем, привычно скрыл. Надежды подпитывают слухи о том, что хореограф, мол, в Большом нынче слабый, а нормального найти ему на смену не могут.

Столичным балетом рулит Мариус Иванович Петипа — мы с ним в фойе немного поговорили — и мнение об его талантах у всех без исключения самое лестное. Балет в целом сейчас проходит стадию становления академической школы — считай, принимает свою каноничную форму, которая сохранится и до моих времен. Большевики, при всем обилии к ним вопросов, театр понимали, ценили и смогли не только сохранить наработки предшественников, но и развить его.

Свет выключился, на сцене добавилось огней, зал затих, и пошла «Спящая красавица» Чайковского.

Что ж, нужно смотреть правде в глаза — московский балетмейстер может и не очень, но Петипа не шибко-то далеко от него ушел. Проблема, на мой придирчивый взгляд, в кадрах: толковая балерина или ее коллега-мужчина, если перед ними поставить выбор, конечно же предпочтет столицу. Но кое-что исправить одними личными умениями невозможно. Я — не фанат избыточного эротизма, но платья на дамах слишком длинные, и это мешает рассматривать движения. На последних, если что, балет целиком и завязан — это же танцы. Имелись вопросы и к комплекции балерин — диеты и методика тренировок тоже будут развиваться, и размеры дам порою мешали легкости и пластике — а это тоже критически важно для балета. Дочери и внучки нынешних балерин, если родители захотят девочкам такой жестокой судьбы, будут балеринами совсем другого уровня. Добавить сюда конкуренцию в виде широкой сети кружков и профильных студий, и за тридцать-сорок лет вот такой «Спящей красавицы» увидеть будет невозможно даже в глухой провинции.

Многие, даже в эти времена считающиеся классическими па балеринам удавались неплохо. Некоторые, требующие физической силы, выносливости, гибкости и скромного веса — с трудом. Там, где в мои времена по сцене буквально летали, касаясь пола носочком ноги на какие-то доли секунды, здесь и сейчас отбивали «чечетку», почти перекрывая оркестр. Преувеличиваю, конечно, но это из-за плохого настроения.

Профессиональная деформация нагнала меня раньше, чем я надеялся, и просто отдыхать, выкинув все из головы, я разучился. Куда ни глянь, с кем не разговаривай, голова все равно находит архаизмы — таковыми они выглядят только для меня, потому что «как будет» никто из местных не знает — и планирует способы их улучшения. Какие, нафиг, сети балетных кружков, когда у меня даже начальное школьное образование не готово? Казалось бы — сиди, отдыхай, отключи культурный «бекграунд» и любуйся на фривольно по нынешним временам одетых дам — фигуры, конечно, не «балеринские», но смотреть на них от этого только приятнее!

Интересно, как бы отреагировали хроноаборигены, если бы я показал им какой-нибудь кей-поп клип? Дело-то даже не в нарядах, за которые в этом времени сразу же в монастырь сошлют — в более радикальных религиях и вовсе забьют камнями! — а в хореографии, которую улыбчивые азиатки осваивают натурально тысячи часов.

Страдая от скуки, я не забывал отрабатывать основную цель похода в театр. Князь Кочубей — человек приземленный, конкретный, почти пожилой, с ориентированностью на образцово-показательную семейную жизнь, а потому ему что балет, что балерины были до одного места — он держал жену за руку и тихо о чем-то с ней говорил.

Князь Барятинский точно такой же, но в беседу между ним и женой вмешивалась Дагмара. К удовольствию всех троих, конечно — очень давно дружат и работают бок о бок.

Маленький Миша, пользуясь темнотой, гонял по поручню кресла металлическую игрушку-лошадку, таким образом иллюстрируя поведение «ребенка мечты» — пришел в скучное, взрослое место и никому не мешает.

Маленькая Оля смотрела на балерин с восхищением — в ее возрасте происходящее на сцене воспринимается комплексно, как бы по тегам: громкая музыка, много движения, пышные наряды — все это на выходе дает качественный в ее глазах контент. Это не хорошо и не плохо, просто так работают дети: им что мультики, что спектакль, что детский утренник. Нет, ребенок актуального мне времени предпочтет мультик балету с почти стопроцентной вероятностью, но у нынешних-то такого выбора нет.

Ксюша скучно и предсказуемо — просто как факт — пялилась на Сандро и время от времени завязывала с ним беседу. Кузен соблюдал формальную вежливость, светски улыбался и отвечал спинным мозгом, но бинокль — мутновата оптика, поэтому я свой почти сразу отложил — от глаз отрывал с явной неохотой, а еще у него, прости-Господи за прямоту, СТОЯЛ. Вот он, основной подход к балету в аристократических кругах — этакие смотрины с нюансами, о которых не говорят, и в моих папочках с компроматом имеется некоторые факты тайного посещения балерин Имперскими сановниками. Последние продолжат копиться, но Ксюшу за Сандро выдавать я чисто по-родственному не хочу. На авиацию поставить Сандро можно, особенно если учесть мой повышенный за ним контроль, а вот сестренку замуж выдать — извини, не хочу. Счастья в таком браке не будет никому, а потому возьму-ка я Ксюшу в «европейский круиз» с надеждой встретить какого-нибудь красивого и не шибко избалованного молодого-холостого аристократа. Если совсем уж цинично, принцесса — это ценный геополитический или на крайняк экономический актив, распорядиться которым желательно с практической пользой для государства.

Глава 15

Палка со свистом долетела до деревянных столбиков и с задорным треском превратила нехитрую конструкцию в руины.

— Ура!!! — отпраздновала попадание Ксюша.

Середина тридцатого дня сентября, тусклое солнышко на сером небе прекрасно сочетается с холодным, но слабеньким ветром. Голые деревья чернеют на фоне желтой, пожухлой травы, речка, на берегу которой мы осели играть в городки, несла последние опавшие листочки. Гатчинский дворец — слева, вдалеке. С этой же стороны, но гораздо ближе, расположились столики с закусками, Александр в специальном кресле — выбрали наименее болезненное положение «полулежа» — рядом с сидящей на обычном стуле Дагмарой. Вид у обоих довольный, кормят друг дружку кусочками пирожных. Мило и трогательно.

Мама в игре участия не принимает, поэтому одета в плотное — по погоде — кокетливо-неприметное (бывает же!) серенькое платье с вязанным руками княгини Барятинской платочком на плечах. Сестры, которым в платьях неудобно, нарядились в костюмы для верховой езды, а мы с Мишей выбрали этнические «луки» — косоворотка с жилеткой, простые штаны, сапоги. Комплимент Александру, который «русскую моду» уважает. Сам Император одет в «милитари-кежуал», утепленный любимым им барашком.

Мне хочется треники! Я мечтаю о шортах! Дайте джинсы, поло, худи и прочую удобную и легкую одежду! Да, ткани, в которые меня одевают, отборные, а портные дело свое знают туго, и от этого многочисленные слои тряпок на теле почти не чувствуются в любую погоду, но слово «гардероб» в последнее время кажется мне тяжелым и почти пугающим. Такое вот «богатые тоже плачут» — позволить себе ходить как нравится я смогу еще очень не скоро.

Лакей Андрей — приписан к Мише — составил новую конструкцию, и за дело взялась Оля, заняв позицию поближе — для справедливости, ей «городок» разбивать в силу возраста труднее.

Остаток лета и начало осени в работе пролетели почти незаметно, отпечатавшись в долговременной памяти яркими вспышками открытий и прорывов, теплых тонов пятнышками полезных знаний и серыми, пыльными шкафами с большой государственной работой в Госсовете. Воспоминания не очень, но без них от меня толку не будет — государственное управление это не беготня с утра до вечера и фонтанирование проектами, а миллионы миллионов цифр, отчетов и потраченных на совещания и обсуждения человеко-часов.

Некоторый эффект от посещений Госсоветов достигнут: как чисто технический, в виде обновления используемых формулировок и оптимизации некоторого документооборота, так и содержательный: все реформы документально готовы, и дело осталось за подготовкой базиса в материальном мире. Принят и ряд законов — появились такие штуки как «саботаж» и «диверсия». «Измену Родине» в нынешнем времени принять затруднительно. Но однажды — обязательно, а пока ограничились доработкой старых законов про шпионаж.

Особняком стоит моя гордость — «Закон об охране труда», который получился намного менее строгим, чем мне бы хотелось, но даже в нынешнем виде спасет десятки тысяч людей, позволит мне набивать казну штрафами и — в случае большого ЧП — прикручивать к бизнесу внешнее управление.

Палка влетела в цель, оставив стоять одинокий столбик.

— Ууу! — раздраженно топнула туфелькой Оля.

Мы утешили сестренку, и палка перешла ко мне. Когда я шел на позицию, взгляд зацепился за передовицу газеты на столе с фотографией моего «оперного дьяка». Восходящая звезда Петербурга, пользующийся большим уважением и производящий должное впечатление — над имиджем работал я, и подрезал из осевших в голове баек о Шаляпине общую линию поведения: заходит такой Савелий в ресторан весь в соболях, ахает шубу о пол и громогласно заявляет о намерении напоить всех за свой счет. Народ наш хороший понт всегда любил! Поначалу дьяк получался убыточный, а теперь на полном самообеспечении — выступает в салонах за большие гонорары, принимает от поклонников много подарков. Впечатлившаяся успехом Дагмара приняла на себя заботу о гардеробе — ей нравится нагружать портных.

— И-эх! — швырнул я снаряд в «городок», снеся второй этаж и оставив невредимым первый.

Не поддаюсь — я же не идеален и имею право оконфузиться не хуже других. Дав родне меня утешить — особенно старался Александр — я уступил место Мише — он бросает палку из «взрослой» позиции.

В Центральных губерниях проходит перепись. Ей же подвергаются Сибирь и Дальний Восток. Государству нужно знать точный масштаб великого переселения народа. В следующем году, тоже ближе к осени, проведем перепись в остальной стране и будем повторять ее раз в три года. Монархия — это учет и контроль!

Борьба с голодом, судя по бумагам, отчетам — в том числе «параллельным», от подосланных мною и полковником Курпатовым эмиссаров — и неожиданной отзывчивости (уж не знаю, искренней или продиктованной расчетами) латифундистов с перевозчиками обещает быть удачной. В моей реальности Империя до последнего медлила с решениями — ну недород и недород, чего беспокоиться? — а потом ухнула прорву бабла, перегрев рынок зерна и, полагаю, позволив множеству ворья монетизировать голодные смерти подданных. Парочка комбинаторов нашлась и у нас — им мы с удовольствием вышеупомянутые «диверсию» и «саботаж» и пришили, конфисковав в казну имущество, лишив чинов и наград и сослав на каторгу. Дети и жены таким образом остаются простолюдинами со скромными 5% изначального имущества и накоплений за душой. Нет, совесть не беспокоит — главе семьи же было нормально «пилить» на голодающих подданных, значит и мне нормально. Пусть скажут спасибо, что на кол не посадил — такая юридическая механика в законах Империи все еще присутствует, а значит можно ее применить. Не, не буду — я же «Император будущего», а не косплеер средневековый. И вообще нерационально — это ж кол выточить, народ на площади собрать, а преступник при этом помрет без всякого толку. Нет уж, давайте на каторгу — землю копать да камни таскать за еду, возвращать Империи нанесенные убытки.

Еще у меня была встреча с владельцами газет и журналов, на которой я поговорил о важности прессы, впервые в истории назвав ее «четвертой веткой власти», что, конечно, с реальностью не бьется — повидали мы уровень журналистской этики, спасибо — но борзописцам очень приятно. Конкретных «методичек» спускать пока не стал, рассчитывая на понимание. «Империя серьезно работает над увеличением тиражей печатной продукции и народным образованием. Задачу журналистов в этой связи я вижу в правдивом и беспристрастном донесении до народа информации о происходящих событиях» — это следует читать как «вам, мужики, расширение аудитории очень выгодно, а кусать кормящую руку или нет — решайте сами».

Параллельно с этим немного подкрутили гаечки цензуры законом «об упорядочивании средств массовой информации» с большими карательными санкциями — вплоть до закрытия издательства — за заведомо ложные «новости» и попытки спровоцировать массовые шествия. Неформальная компонента тоже рассчитана на понимание — ругать Августейшую семью нельзя совсем. Высших чиновников желательно не трогать. «Серединку» и «низы» ругать можно сколько угодно, но с обязательными фактами — «одна бабка сказала» нынче не катит — и, желательно, предложениями по исправлению порученных этому чиновнику дел. Про армию лучше не писать совсем — не надо оно вам, господа, это моя забота, и лучше я причешу ВПК в тишине и спокойствии.

Снаряд снёс «городок» и снова перешел к Ксюше.

Пока я занимался делами столичными, проводя в Гатчине только выходные — младших воспитывать нужно, они моя будущая опора — в Москве дядя Сережа разок встретился с решившимися пройти по улицам маршем студентами. Сергей Александрович, в полном соответствии с договоренностями, честно рассказал, что ничего студиозусам не светит и устыдил «ходоков» длиннющим перечнем находящихся в работе забот и проектов. В газетах все это старательно отобразили, и общественное мнение уже на следующий день вылилось в потасовки между студентами и остальными жителями. Погибших нет, два десятка подданных подверглись штрафам — не студенты, с тех и взять нечего, и зачинщиками, справедливости ради, выступали не они — а на каторгу загремел купец Заборов, которому хватило ума подрядить «молодчиков» на карательный рейд по любимым среди студентов кабакам. Так патриотизма проявлять не нужно — просто честно занимайся своими делами, а с внесистемными способами политической борьбы мы и сами разберемся.

Кстати о рейдах — бандитам в Империи ныне тяжко, а еще директор полицейского департамента Дурново, так неосторожно подставившись с Гинцбургом, проявляет похвальное служебное рвение и без малейших раздумий кладет на алтарь собственной репутации уездных взяточников. В Одессе, как городе крупном и богатом, полицейские штаты пришлось обновить на треть. В других городах скромнее, но лишь пятая часть тамошних начальников удержалась на своих местах, искупив грех алчности — ну не бывает полицмейстера, который совсем подарков не берет — качественным проведением рейдов. Размер конфиската поражает воображение — тридцать семь миллионов рублей купюрами, золотом и ценным движимым имуществом. Считай — первый год своей реформы полиции окупила с запасом. Очень удобно!

С деньгами вообще проблем особо не возникало — Кирил «подтаскивал» дивиденды от вложений, благотворительные вечера с целевыми сборами давали неплохой «донат», остатки стран — тех, кто может себе позволить — купили патент на Сибирий, а в лабораториях и больницах прямо сейчас проводятся испытания две недели назад полученного пенициллина — этот патент будет подороже, при всем моем гуманизме. Хорошо поступает золотишко, причем не только «моё», но и с некоторых крупных рудников, из убыточных совершенно «неожиданно» превратившихся в прибыльные. Бывает — ну нашли особо богатую жилу, а до этого три года ковыряли песочек и плакали. Я доволен — золото и налоги поступают в казну в условно-приемлемых объемах. Да, кристальной честности ждать не приходится, но к каждому самородку урядника не приставишь, а потому придется довольствоваться этим — все равно цифры отличные, и на долгой дистанции обернутся сотнями миллиардов рублей.

Хороший доход показала «мода на азиатчину» — Кирил из Японии и Китая таскает много грошовой (там) сувенирки, которая здесь, в Петербурге, Москве и других крупных городах продается с многократной наценкой. Столица новой моде частично обязана Фэну Зихао — мой учитель, с которым мы регулярно занимаемся китайским, пользуется у сливок общества большой популярностью и делит свободное время между походами по салонам с ресторанами и переводом Конфуция с китайского на русский, подготавливая большое издание с комментариями на тему «почему это ничего общего с религией не имеет», чтобы попы не расстраивались. Словом — с деньгами на текущие проекты проблем нет, я все-таки цесаревич, и последние штаны «проесть» физически неспособен даже без запуска рук в государственную казну.

Еще я съездил в Царское село — получил много удовольствия от прогулок по «пушкинским» местам и поговорил с первым потоком будущих врачей и учителей: пять с половиной тысяч молодых и перспективных ребят слушали меня затаив дыхание, и я не подвел, напомнив им о том, как много славных людей даровало Империи Царское село и том, что им, первым из многих, предстоит торить тропу и вести Империю в светлое будущее. На 9/10 состоящие из нищих простолюдинов «первокурсники» вроде прониклись, и задницу рвать теперь будут не только ради личного социального лифта и будущего своей семьи, но и за совесть.

Вот теперь я могу с полной уверенностью считать свое «Путешествие» оконченным. Вся запланированная «первая очередь» дел выполнена и находится на максимально возможном в этом медленном мире уровне претворения в жизнь. Получены лекарства, удобрения, взрывчатка — аммонал (просто привычное для меня слово — вместо недоступного пока аллюминия там магний, тоже неплохо работает) Менделеев сотоварищи конечно же сделали — найдены толковые аграрии и заводчики, которые займутся превращением кабинетских и личных владений в зоны опережающего развития. Комплексные планы у них есть, и больших затрат они не требуют — все есть, надо только грамотно распорядиться. Ныне Менделеев целиком погрузился в «нефтянку» и прочую геологию — ему это реально нравится, и в скорости (по историческим меркам) можно ожидать ряд прорывов. Академия Наук тоже не плошает — все мои поручения пусть и с некоторым отставанием от графика, но выполняются. Лучше всего ожидаемо продвигается переход на новый алфавит и составление учебников по русскому языку — это же проще, чем все геологические ништяки в единый реестр собрать.

Лично я тоже молодец со всех сторон — освоился, обжился, познакомился и сработался со всеми, с кем надо, накопал и продолжаю копать скрытую от посторонних глаз инфу и работаю не покладая рук и не забывая рассказывать об этом населению. Провести бы замеры политического рейтинга, но, боюсь, недавно организованный «центр социологических опросов» предоставит не особо качественные данные — не привык народ, и, если условного рабочего на улице остановит разночинец и начнет задавать вопросы с явным душком — типа «как вы оцениваете работу такого-то важного чиновника?» — рабочий от греха подальше ответит, что ему все нравится. Но такой механизм нужен, и со временем подданные привыкнут отвечать на опросы правдиво — я об этом время от времени буду лично напоминать. Тем не менее, можно осторожно надеяться на большую симпатию ко мне во всех слоях общества — мозолей реально важных деятелей я не давлю, все прямые вмешательства в работу того или иного ведомства маскирую «прокси» в виде самого большого профильного начальника, много и усердно работаю, не скуплюсь на объяснения своих и государственных поступков и регулярно, на деле, подтверждаю многократно повторяемые тезисы о важности каждого подданного для Империи. Не отменяет это все и старых заслуг — репутацию молодой цесаревич складывает аккуратно, системно и последовательно. До всего ему есть дело! В каждой точке он затычка! Стойко ассоциируемая с дорогими мундирами и затратным безделием «свита Его Императорского Высочества» теперь зовется «Личный Его Императорского Величества кабинет» и занят конкретными, понятными населению делами — проверками, взятием на контроль особо важных вопросов, юридическим и бухгалтерским сопровождением проектов и прочая и прочая: у моих личных людей большой круг обязанностей, широкая компетенция, и, надо признать честно, не очень-то большая польза, ибо новое детище еще только сформировано, а пока нет традиции и устаканившейся практики работы, приходится жертвовать продуктивностью. Ну и я не могу себе позволить гвардейского капитана на министра натравить — этого никто не поймет, и нематериальная, но хорошо мною ощутимая «шкала получения табакерки» прибавит пару пунктов в сторону «Алярм!!!».

Не забивал я и на Конвой — теперь у меня в нем свой отдел с собственным командиром, с которым мы выработали должностные инструкции для всех возможных ситуаций и несколько причесали старый Устав. Я — не сотрудник ФСО из будущего, и скопировать их методички не могу, но кое-чего подсказал и придумал благодаря богатому кругозору и хорошо развитому воображению. Дело за малым — проверить обновления на эффективность, чего на самом деле очень не хочется: какой нормальный человек вообще под покушение попадать хочет?

— Ура!!! — успешно поразила цель Ксюша.

Не больно-то хотела со мной в Европу: да, интересно, но Сандро-то с нами не едет. Пришлось интегрировать Сашу в свиту дяди Леши, которая отправилась в Америку, принимать построенный для нас броненосец. Осторожно надеюсь на то, что броненосец будет не очень, а дядюшка за откат закроет на недоработки глаза. Папочкам с компроматом нужна пища!

А еще я чувствую по-настоящему упоительное сердечное волнение из-за скорой встречи с Марго. Жди меня, Германия!

Глава 16

Императорский поезд мерно стучал колесами, медленно отсчитывая версты. Я бы хотел ехать быстрее, но регламент не позволяет. За окном — Польша, то есть — родная Империя. На обратном пути планируется большая поездка по западным рубежам Родины с положенным официозом, а пока путешествуем проездом. Выбирающийся к железной дороге народ машет не хуже других подданных, и я отвечаю им тем же, временами высовываясь в окно и согревая поляков своей безукоризненной улыбкой. Время от времени прикладываюсь к биноклю, осматривая окружающие просторы и усмехаясь подозрительно свежей краске, почти незаметным кучкам забытого строительного мусора, обновленным доскам заборов и прочим непременным атрибутам уважающей себя Потемкинской деревни.

Поезд регулярно сбавлял ход, чтобы принять высоких местных чиновников и достойных Высочайшего внимания предпринимателей. Первые выкатывали краткий отчет о том, что творится на вверенной им территории, вторые получали веление ждать моих полноценных визитов, во время которых чего-нибудь хорошего ко всеобщей пользе неизбежно придумаем.

Черта оседлости законодательно упразднена, дискриминация по религиозному признаку, соответственно, тоже, но никто в эти густо замешанных на поляках, украинцах (многие из последних о своем «украинстве» в эти времена и не подозревают, а я им не скажу и другим не позволю) и евреях места ехать не спешит — земли богатые, населенные, но все сферы влияния и денежные потоки давным-давно переделены. Отсюда тоже ехать не спешат — в Москве много евреев бизнесом занимается, но братьев по вере они и сами не больно-то горят принять в свои объятия. В Центральных губерниях тоже давненько все поделено, поделен и Урал. В Сибири развернуться попробовать можно, но края там малонаселенные, глухие, а староверы, чей капитал там в большинстве, конкурентам не обрадуются. Самое перспективное направление нынче Дальний Восток — южная его часть, если точнее. Но там ТАКОГО намешано — и староверы, и традиционные христиане, и иностранцы, и будущие подданные китайцы. И у всех во-о-от такие амбиции, капиталы и связи. Зачем ехать с насиженного места туда, где шанс на провал почти стопроцентный?

За окном появилась Варшава — ничего так город, не Питер конечно, но и не деревня-Москва. Все-таки Польша — это промышленная жемчужина Империи, и, хоть я собираюсь все критически важные предприятия впредь развертывать на менее взрывоопасных и доступных нашествиям западных соседей территориях — нашествия обречены на провал, но экономический урон неизбежно нанесут –зачем рисковать, если можно подстелить соломку?

На вокзале у нас запланирована длинная остановка — паровозу нужна пища, сиречь вода и уголь — а потому я не стал обижать набившийся в здание и окрестности народ (на 9/10 состоящий из армии и чиновничества) своим сидением в поезде и вышел толкнуть речи. Первая — о том, как рад оказаться здесь, подкрепленная обещанием вернуться и задержаться подольше. Понимание в наличии — цесаревич едет к любимой невесте, и каждая минута задержки для него мука. Человечность тоже показывать нужно — если кто-то вкалывает за троих ради альтруистических целей, закономерно возникнет вопрос — а он вообще нормальный? Нормальный, господа — вот вам маленькая, романтичная, специально спланированная «слабость».

Речь вторая — конечно же про прогресс и XX век. Напоминаем про важность образования и индустриализации, отвешивая Польше комплимент за развитую сеть железных дорог и промышленность.

Речь третья — комментарии к упразднению черты оседлости. Рассказываем о том, что цесаревич и Император подданных на сорта не делят, признавая важность каждого из них для большого общего дела в виде геополитической доминации в обозримом будущем. Во время «экспресс-совещаний» в поезде я указывал местному начальству на недопустимость любых погромов и провокаций — эту гадость нужно пресекать максимально быстро, не дожидаясь пинка из имперского центра. Пресекать по возможности гуманно и в полном соответствии с законами Империи. В зоне бывшей черты оседлости более чем достаточно военных и полицейских чинов для того, чтобы часа за три ввести в любом городе комендантский час и разогнать всех по домам, чтобы не мешали проводить расследование. Теперь, если начнутся погромы, я смогу с чистой совестью отправить в отставку местное начальство и поставить случившееся на вид министру Дурново: вы что, совсем мышей не ловите? А ну-ка работать!

Дурново — обоих — однажды придется выгнать из госаппарата поганой метлой. Задача менее сложная, чем разобраться с дядей Лешей, но волевым решением этого сделать нельзя — придется копить косяки. Министр Дурново работает где-то в районе двадцати минут в день, если не считать заседания Госсовета и плановые отчеты мне и отцу. За него вкалывает заместитель — Вячеслав Константинович Плеве. С Плеве мне по пути — он не лишен недостатков, но кто вообще их лишен, кроме прекрасного меня? О карьерном росте мы с Вячеславом Константиновичем не говорили. Не говорили и о министре — не этично — но несколько дней подряд говорили о делах МВД, и впечатление у меня сложилось великолепное.

Младший Дурново — который директор полиции — в плане прилежности получше, но коррупцией от него разит за версту, и даже такая неприятная попытка «подвести» ко мне Гинцбурга ничуть Петра Николаевича не исправила — просто взятки берет теперь осторожнее, а отрабатывает их скромнее, упоминаниями имен «доноров» в уместные моменты. Ждем отчеты с мест — проверим, как полиция работает в целом, и если работает плохо, Петр Николаевич отправится на почетную пенсию — к нему Император любви испытывает меньше, чем к министру.

Речь четвертая, новинка — о важности профессиональной этики во всех сферах жизни. Если взялся за дело — делай его хорошо. Зашитый между строками посыл — дисциплина и этика начинаются с начальства, и, раз я тут весь в мыле бегаю в попытках починить то, что порою с Петровских времен сохранилось, значит и другие должны работать на совесть. Особенно — на государственных должностях и там, где решения начальника прямо сказываются на судьбах подчиненных. Империя — это симфония, и именно к ней мы будем стремиться на протяжении моего правления.

Вернувшись в поезд, я зарылся в прибывшую корреспонденцию, и хорошее настроение, продиктованное скорым свершением большого геополитического сдвига и налаживанием личной жизни (наконец-то!), полетело в помойку.

Причиной стала телеграмма с Львом Николаевичем Толстым в главной роли. На Валааме его встретили правильно — как вернувшегося в лоно Церкви блудного сына. Вернувшегося не самостоятельно, а гораздо круче — через мое посредничество. Важность фигуры Льва Николаевича и без того велика — «толстовцы» же не только у нас есть, а по всему миру — а теперь это все превратится в мою «мягкую силу». Мою и РПЦ — последние готовятся к возвращению патриаршества и обретению земель. Выборы патриарха назначены на следующий год, но это сейчас не актуально.

Прибыл значит граф в «санаторий» и благополучно заселился в келью. Мои условия тамошние попы соблюли — жилище для старенького графа подобрали теплое, без сквозняков и вредителей. Да, все еще каменный мешок с тюфяком, но Лев Николаевич хотя бы не простынет. Пост ему выписали не строгий, с частой рыбкой — тоже для сбережения ценного здоровья. Первые дни все было отлично — граф честно отрабатывал епитимью в виде многочисленных молитв, добавляя сверху молитв от души. От пера и бумаги воздерживался, хоть в келье и то и другое имеется. Временное явление — ну не может внутренне переродившийся Толстой просто так взять и завязать с литературой, ибо такие потрясения обязательно потребуют рефлексии и художественного изложения.

Вот финальная фаза «перерождения» у меня горечь и вызывает. Жена Толстого и его дети держались долго, а Ясную поляну мне пришлось охранять казаками, иначе несчастную Софью Андреевну бы попросту линчевали охреневшие от накала оккультного бреда «толстовцы». Ишь ты, бес во плоти! Ату ее! Церковь помогла — осаживали народ, а сами жители Ясной поляны привычно игнорировали очередное «чудачество» «бар». Грамотные они, эти бояре, и через это страсть неистребимую к чудачествам имеют. Лучшим выбором для Софьи Андреевны стал бы уход в женский монастырь, но кто осудит ее за то, что она решила бороться? Она вам не кроткая, на все согласная овечка, а дама с деятельным характером. Как ни крути, она в этой ситуации главная жертва, и обошлись с ней настолько несправедливо, что даже образчик смирения на ее месте начал бы задавать сакральный вопрос — «какого лешего здесь вообще происходит⁈».

Старшие дети, конечно, грустили — а кому такое понравится? — но приняли случившееся смиренно, сосредоточившись на учебе, карьере и собственных семьях. Полагаю, надеялись, что Лев Николаевич «охолонет» или просто успели хорошо изучить папенькин сложный — в полном соответствии с силой таланта — характер, а потому махнули рукой.

Младшие дети такой возможности лишены — они маленькие, им плохо, они не понимают, что вообще случилось, и им очень хочется вернуть домой папу и снова видеть улыбающуюся маму. Собрав младших детей, Софья Андреевна под охраной казаков отправилась туда же — на Валаам, с целью устыдить так сильно нагадившего ей мужа.

Тщетно уговаривали ее попы и тамошние гражданские чиновники передумать — Софья Андреевна перла как танк, в унисон с детьми громко повторяя молитвы, умываясь святой водой и неустанно осеняя себя крестными знамениями. Остановившись у стен монастыря — внутрь не пустили — они с детьми простояли на коленях больше суток перед окном кельи Льва Николаевича с молитвами и увещеваниями. Плакали все, кому «повезло» эту сцену наблюдать — кое-кто, уверен, в «беса» свято и истово верил, но народ у нас сердобольный, и такая картина мало кого может оставить равнодушным. Толстой к мольбам оказался глух и завесил окошко рубахой — отгородился, так сказать.

А ведь осень — холодно, земля сырая, ветер ледяной и дождь. От попыток укрыть их одеялами, напоить горячим и накормить Софья Андреевна с детьми отмахивались, демонстрируя силу духа и любовь к главе семейства. К исходу суток младшие дети: Ване 2 годика, Саше — шесть лет, Алексею — десять, Мише — двенадцать — начали кашлять, чихать и дрожать от закономерной лихорадки.

Попы не выдержали и сходили к Толстому с дипломатической миссией, вернувшись с ответом — детей граф готов взять к себе хоть сейчас, а дурной бес их, получается, в свои проделки втягивает да уморить хочет. Покуда Софья Андреевна не уйдет с глаз долой — прямо в женский монастырь, от беса избавляться — Толстой кельи не покинет, продолжив истово молиться за спасение любимых деток. Такое вот «непротивление» получается, в полном соответствии с собственной Льва Николаевича концепцией — у них с Софьей игра «кто кого пересидит», а отдуваются за это дети.

Участники противостояния к этому моменту устали, морально выгорели, озябли, и предложенный Львом Николаевичем компромисс сочли приемлемым, начав морально давить на Софью Андреевну — ступай, мол, в монастырь, авось и вылечит тебя Господь. Вымотанные до предела дети к этому моменту вовсю клевали носами. Исключением стал двухлетний Ваня — он начал плакать, просить кушать и тянуть к Софье Андреевне ручки, надеясь согреться на теплой материнской груди.

Состояние самой графини тоже было хуже некуда: вопиющая несправедливость, черствость бывшего мужа и окружающих людей, отказ старших детей ехать с ней на Валаам, долгий голод, озноб, общее напряжение последних недель — все это просто обязано было привести либо к аварийному отключению организма (обмороку) либо буйной истерике. Увы, случилось второе — с нечленораздельными криками Софья Андреевна оттолкнула ластящегося к ней Ваню. Мальчик упал очень плохо — затылком на острый камень, перестав плакать навсегда.

Общественное мнение из условно-сочувственного (одержимые же за свои поступки не отвечают, их нужно жалеть и предлагать монастырскую помощь) стало резко осуждающим и гневным. Какая мать станет убивать своего ребенка? Значит ничего в Софье Андреевне человеческого и не осталось уже — бес пожрал ее целиком, оставив лишь оболочку. Остальных детей быстренько втянула в себя толпа, а вот «винтить» графиню было страшно — это же настоящий демон, причем демон агрессивный и неприглядно выглядящий: грязное рубище на теле, растрепанные волосы, бледное от недосыпа и стресса лицо с синяками под лихорадочно горящими глазами. Едва ли она в тот момент вообще понимала, что происходит, рефлекторно реагируя на агрессию шипением, криками, скрежетом зубов и выставленными вперед ногтями. Казаки, тем не менее, чувство долга с испуга не утратили, и, осенив себя крестными знамениями, начали окружать графиню с трех направлений — там берег рядом совсем, крутой и скалистый. Софья Андреевна соответственно начала отступать по естественно сложившемуся «коридору», пока не споткнулась о камень и не рухнула вниз, ударяясь о камни и скрывшись в неспокойной из-за дождя и ветра ледяной воде Монастырской бухты.

Достать ее смогли только через полчаса — некоторые казаки не раздумывая сразу бросились следом за охраняемым объектом, но неровная линия берега, течения, замысловатость траектории и почти шторм сделали свое дело.

Когда тело Софьи достали из воды, тучи на небе разошлись. Очередное совпадение, принятое за ЗНАК — бес убедился в бесперспективности дальнейшего пребывания в жене Толстого, и, устав терпеть агонию — не просто же так ему молитвы и само нахождение в святом месте давались! — со злости убил носительницу. В этот момент Толстой вышел к народу — они с детьми обнимались и плакали (полагаю, будь там старшие, они бы справедливо накостыляли вредному папеньке), Лев Николаевич публично признавался в любви к Софье Андреевне — если бы только в ней не было беса! — и молил Валаамское духовенство похоронить ее по всем правилам, а не как дето- и самоубийцу.

Посовещавшись, батюшки учли масштаб личности Толстого, необычность ситуации, мою записку с просьбой холить и лелеять Льва Николаевича, измерили — когда прямо перед тобой заливающаяся слезами толпа это сделать очень легко — общественное мнение и дали свое разрешение похоронить Софью как добрую христианку, а не грешную самоубийцу.

В газетах всего этого еще нет, но появится неизбежно. Чего стоит такой прецедент в стране, где подавляющее большинство населения в полной мере обладает религиозным мышлением и искренне верит в существование высших сил? Добавляем сюда «мировую практику» в виде патриархата с соответствующим отношением к женщине, и получаем ультимативную схему общественно-одобряемого развода с надоевшей супругой. Сюда примешивается старый добрый капитализм — допустим, приняли в богатую, но лишенную мужского наследника семью нищего, но перспективного хмыря, получившего в приданное огромное состояние. Можно попросту объявить жену «бесом», развестись и спокойно жениться во второй раз, сохранив капиталы и статус. Это же самая настоящая диверсия против института семьи! Потенциальные миллионы сломанных судеб!

Вздохнув, я отложил отчет и вооружился пером и бумагой. Пара часов разговоров со Львом Николаевичем (хороших разговоров, созидательных и очень полезных для Империи!), один ответ «без задней мысли» на показавшийся незначительным вопрос, и на выходе получилась отборнейшая мерзость, которую давить нужно в зародыше и «еще вчера». «Благими намерениями вымощена…» — это не досужая поговорка, а вполне себе правда. Разве я хотел вот такого? Мне просто был нужен Толстой и стоящие за ним люди. Мне было нужно расположение РПЦ. Что ж, масштаб личности нельзя не учитывать — Лев Николаевич же суперзвезда, и «просто» с ним и быть не могло. Какой урок отсюда можно извлечь? К сожалению, никакого — Софью Андреевну и детей очень жалко, прецедент крайне опасный, но, знай я расклады наперед, я бы все равно поступил так же. Правитель должен мыслить рационально, и случившееся Империи на руку. Цинично и противно, но оно того стоило. Теперь нужно купировать проблему разводов по причине «не баба то, а бес всамделишный» как можно быстрее и эффективнее. Здесь уже даже не ради Империи, а ради самого себя, чтобы не грызли совесть и чувство вины за неправильное решение.

Первое — объявить кого-то «бесом» может только Синод единогласным решением и после серии обрядов. «Охоты на ведьм» нам тут не надо, и если обвиняемый способен отстоять воскресную службу не потеряв сознание, может произнести символ веры и наложить на себя крестное знамение, значит его ложно оговорили — здесь в дело включится обычный суд, за ложные свидетельства у нас статья предусмотрена. Потом, когда появится Патриарх, за ним закрепится право «вето» — он слушает Синод, но полноту церковной власти имеет. Такие же «костыли» разработаем для всех актуальных религиозных конфессий Империи — прикажу привлечь профильных служителей. Очень большой порог вхождения в процедуру появляется — до Синода поди достучись, а на местах пусть разбираются батюшки — впятером соберутся, «испытают» обвиняемую или обвиняемого, и, в случае неспособности оного пройти испытания, вопрос поступает сначала на городской уровень, потом — губернский. На каждом этапе испытания повторяются — «на местах» батюшки сговориться с каким-нибудь шибко хитрым купцом смогут, но на уровне губернском взятки резко вырастают, причем без всякой гарантии — последнее слово ведь за Синодом, и заносить уже ему решатся только совсем уж богатые да знатные. Таких не то чтобы много, а значит я лично смогу присмотреть за процессом.

Покачав усами, я перечитал полученный проект указа и решил, что этого достаточно. «Охота на ведьм» так и так будет, и где-нибудь кого-то попросту удавят, но это уже заботы полиции — убийство оно убийство и есть, как бы душегуб его не обосновывал.

Глава 17

Как-то я слышал рассуждения, что, мол, разница в ширине железнодорожной колеи между нашими и европейскими железными дорогами продиктована военными причинами — мол, затруднить потенциальным вторженцам снабжение оккупационных контингентов. Может у какого-нибудь деятеля такие мысли и возникали, но только в качестве дополнительного аргумента. Просто в Европе кое-где до сих пор сохранились еще Римские дороги, и ширину колеи взяли по стандарту колеи древнеримской повозки. У нас — я уже в эти времена справки навел — Римских дорог не было, но было желание экспериментировать, поэтому три первые отечественные железные дороги имели три разные колеи. Впоследствии стандартом стала колея Николаевской железной дороги — ее строили по опыту Америки, которая весь XIX век угробила на создание железнодорожной сети. Гордиться тут нечем — железная дорога она железная дорога и есть — но на парочке приёмов мне удалось повеселить народ шутками о том, что Европа смотрит в античность, а мы — в будущее.

По-хорошему дороги надо бы стандартизировать — экономия на логистике получится огромной, а оккупации я не боюсь, ибо намерен оккупировать кое-чего сам. Но это же офигеть как дорого и долго — сейчас и в ближайшие десятилетия нам такое не по карману.

В общем — еще на западных границах Польши, где нашлись колеи европейского образца и поразивший меня масштабами комплекс специализирующихся на перегрузке добра из европейских составов в наши предприятий — торговый оборот между нами и Европой как ни крути огромен — нам всем пришлось перебраться в предоставленный немцами поезд. Поскромнее, но это не из-за демонстрации пренебрежения к такому важному мне, а потому что немецкая монархия в принципе скромнее живет.

Там же, на западных границах, я немного сошел с пути и посетил «Угол трех Императоров» — треугольник земли в месте слияния рек Черная Пшешма и Белая Пшешма. Рядом стоит городок Освенцим, которому в этой реальности, очень надеюсь, печальной славы заиметь не удастся. Реки делят землю на три кусочка — один берег наш, второй — немецкий, третий — Австро-Венгерский. На своей земле мы провели молебен. Немецкому берегу я улыбнулся, дав себя сфотать. Печально-грозное лицо было подарено австриякам — тоже с фотографиями. Сигнал очевиден, и уже завтра вся Европа будет его обсуждать. Да, немного эскалирую, но это же не камень к австриякам полетел, а стандартный месседж «мы войны не хотим, но ежели дадите повод…».

Во время пересадки к нам присоединились увешенные орденами и страшной силы погонами немцы, которые будут нас сопровождать до Берлина. Прекрасная возможность для меня попрактиковать немецкий — акцент есть, но языкового барьера нет — я понял все, что говорили мне, а визави, соответственно, поняли меня. Многие высокопоставленные господа из «родной» свиты с немцами оказались лично знакомы — аристократия же, столетиями связями обрастали и регулярно путешествуют куда придется.

Отдельного упоминания заслуживает обнаружившийся в группе «проводников» Алексий Петрович Мальцев, протоиерей и настоятель посольской домовой церкви святого Владимира в Берлине. Ему принадлежит успешно воплощенная ныне идея о создании Свято-Князь-Владимирского братства — благотворительной организации, которая помогает оставшимся в Германии без средств к существованию российским подданным любого исповедания и православным христианам любой национальности. Примерно то же самое, что я создал в Индии. Как по мне, строить планы и распоряжаться финансами нужно аккуратнее, чтобы в ситуации «без штанов за бугром» не оказываться в принципе, но с метафорического дивана так рассуждать легко. Одно дело если человек проигрался в карты, и совсем другое — если его в темном переулке «пощипали» лихие людишки. Да много чего может случиться, а консульские услуги и хоть какую-то материальную помощь уважающая себя страна своим подданным должна оказывать в любой точке земного шара.

Алексия сопровождал наш посланник в Германии — Павел Андреевич Шувалов, лысеющий усатый генерал шестидесяти с хвостиком лет. Мы с ним в последние месяцы очень старательно переписывались, и Павел Андреевич, будучи твердым и последовательным сторонником сближения России и Германии, смотрел на меня с величайшим восторгом — наконец-то Августейшая персона поняла, с кем лучше заключать союзы!

При себе Павел Андреевич имел золотую шпагу с алмазами — наградное оружие «За храбрость» у нас проходит по категории «прочие награды». Заслужил полностью, во время крайней Русско-Турецкой войны.

Пока мы все вместе пили кофе под обсуждения погоды — она сегодня отличная — моего пути от Петербурга до сюда, конечно же «изгнания индийского беса» и благополучно попавшей в газеты «трагедии на Валааме», поезд уносил нас вглубь Германии, и я не без удовольствия отмечал, как имеющие сомнительное удовольствие проживать рядом с железной дорогой немцы выстраивались на меня посмотреть и не гнушался махать им рукой. Каждая группка людей обязательно сопровождалась приглядывающими за ними полицаями и солдатами — тут вам не Родина, где народ на мой проезд нередко смотрел без всякой организации, часто — с деревьев и даже телеграфных столбов да крыш, а настоящий «орднунг». Нет, это не хорошо и не плохо — просто особенности менталитета, территорий и всего остального. Европа — это огромное население на достаточно скромных, но весьма плодородных землях. Европа — это перманентная резня с соседями, и в таких условиях без развитого бюрократического и репрессивного аппаратов попросту не выжить. Европейцы любят «приглядывать» друг за дружкой, и привыкли, что за всеми ними приглядывает Большой брат.

Путь до Берлина неблизкий — Германия же только на контрасте с Россией кажется маленькой, а так-то офигеть огромная — и одним днем, учитывая, что сейчас дело уже к вечеру, его преодолеть не получится. Я не против спать в поезде, но дипломатический визит так не работает — придется остановиться на ночлег в городе Франкфурте-на-Одере. Деревеньки на нашем пути выглядели неплохо — опрятно, чистенько, но народ по внешнему благосостоянию — а ведь на наш поезд смотреть выходили, одевшись в лучшее из имеющегося — ничуть от подавляющего большинства наших крестьян не отличался. «Середняки» они и есть «середняки». Город Познань, который мы проехали без остановок, смотрелся очень атмосферно и порадовал взор обилием промышленных предприятий, забегаловок с лавками и классическими, дофига важными бюргерами. Архитектура умиляет — у немцев она весьма уютная. Центральные и важные улицы замощены камнем, в большинстве — земляные, как и везде. Имелись и депрессивные районы — в них все еще чистота и орднунг, но народ и дома несли на себе печать упадка. Нищета — это фон современного мира, и Германия, учитывая чудовищный объем экономики, могла бы справляться и получше. Социально-ориентированное государство — порождение совсем других, несоизмеримо более сытных времен. Что ж, я не против подать всему миру пример, уничтожив такие милые проявления царящего на планете «социал-дарвинизма» как голодная смерть и безграмотность. Нет, кто-то особо умелый несмотря ни на что в канаве помирать будет, но тут уж извините — государство дает инструментарий и способы изменить жизнь к лучшему, но бегать за каждым люмпеном с жалобными просьбами взять «гуманитарку» и устроиться пусть и на тяжелую, низкооплачиваемую, но дающую шанс встать на ноги работу государство не обязано.

Хорошо немцам — им электрификацию не на ⅕ суши проводить, а на относительно компактной территории. Опять же — могли бы справиться и лучше, потому что у них «Сименсы» и прочие электронно-проводные конторы уже много лет работают. В деревнях электричества не было, и даже Франкфурт — большой, процветающий, индустриальный город — электрифицирован целиком не был. Полагаю, глобального плана электрификации у немцев не существует, и они просто «запитывают» кусочки территории по мере необходимости. Мне в этом плане, как ни странно, удобнее — в деньгах и человека-часах получится очень затратно, но электрическая сеть при этом будет предельно унифицированной, с запасом мощности на ближайший век: на моей любимой долгой дистанции получится существенная экономия, а вот немцам придется «подтягивать» устаревающие узлы по мере необходимости.

Телеграммы от любимой невесты и мои ей ответы вышли почти на уровень чата в реальном времени: на каждой встречающейся телеграфной станции в поезд забрасывали аккуратно упакованные конвертики. Там, где до станции далековато, поезд «перехватывал» верховой курьер — Высочайшая почта все же. Напряжение в телеграммах и душах росло — «мы уже так близко! Так скоро мы наконец-то встретимся! Как уснуть этой ночью и найти в себе силы не сбежать во Франкфурт?». Мои ответы были не хуже — «как найти в себе силы не вылезти ночью через окно и не вскочить на первого попавшегося коня, галопом устремившись в Берлин?». Мило и заставляет сердце сбиваться с ритма. Самоконтроль в моменты получения телеграмм я осознанно слал подальше, давая спутникам-немцам полюбоваться моей восторженной, влюбленной рожей.

На площади перед Франкфуртским вокзалом состоялось мое первое прямое обращение к немецкому народу — регламентом не предусмотрено, но никто не осудит: говорил-то я только хорошее, похвалив архитектуру, промышленный комплекс и высоко отозвавшись об управленческих дарованиях правительства. Не преминул и напомнить об историческом бэкграунде, немного передернув факты — «немцами» во времена Петра для простоты называли всех, кто не швед и не англичанин, и собственно немцами в окружении Петра были далеко не все — тогда в России было очень большое голландское лобби. Хроноаборигенам, впрочем, об этом напоминать необязательно. Наши народы — великие и классные, и союз между такими хорошими соседями является естественным и правильным.

Заселившись в гостиницу, занимающую пятиэтажное, непривычно-узкое фасадом здание с видом на Одер и католический собор на том берегу, мы поужинали в гостиничном ресторане — очень достойный «мартинский гусь» с картошечкой, какой-то суп со сложным названием, и, в качестве комплимента русским гостям, ватрушки на десерт.

После ужина я ответил на новенькую телеграмму, мы попрощались с немецкими спутниками, и я отправился в кабинет в своих апартаментах, до поздней ночи разговаривать с посланником и прибывшими со мной шишками из торговых, военных и дипломатических ведомств — проговаривали критически важные моменты с целью закрепить их в памяти, посланник добавлял некоторые черты к местным персоналиям, с которыми мне суждено встретиться, и прорабатывали протокольные нюансы. В частности — мое позиционирование рядом с Вилли, которое крутилось вокруг его искалеченной руки: она ни в коем случае не должна попадать на фотографии и — желательно — даже на глаза простолюдинам. Мне предписывается не обращать на руку внимания, но ненавязчиво прикрывать ее собой в нужные моменты — Вильгельм такое поведение оценит.

Император-инвалид — палка о двух концах. С одной стороны — ультимативная, психо-физическая травма не может не вызывать у Вилли комплексы и желание продемонстрировать, насколько он круче полностью здоровых людей — на этом его можно и нужно ловить так, как мне надо. С другой — та же травма приведет к большим обидам, если я перегну палку. Любое проявление жалости и снисходительности с моей стороны приведет к провалу, ибо ничего хуже для Вильгельма и быть не может. Нельзя и скатываться в длинные лекции «на пальцах» — Вилли старше меня по возрасту, а значит я неизбежно нарвусь на реакцию «чего это малолетка меня жизни учит?». Придется доносить информацию аккуратно, налегая на вопросы и прося советов — Вильгельм многие годы положил на то, чтобы доказать окружающим, что в дипломатии он разбирается не хуже старика-Бисмарка. Да, совсем уж придурком он меня считать не станет — не тупица же, и реальные дипломатические и прочие достижения учесть способен. В его глазах я должен быть кем-то типа него самого — такого, каким он кажется себе самому: энергичным, самостоятельным правителем с собственным видением. В моих глазах он должен видеть уважение и стремление найти ту самую «родственную душу». Не заискивание, не фанатизм и прочие «телячьи» чувства — боже упаси! — а признание его мудрости и опыта. Давать советы мне можно и нужно, но советы — это не позиция «младшего политического партнера». У нас тут типа «союз равных», с возможностью немного поддушивать друг дружку в своих интересах — Вильгельму термин «многовекторность» ух как понравился, и он регулярно им пользуется.

И как бы мне уединиться с Марго еще до свадьбы для предварительной «консумации» брака?

Глава 18

К половине второго ночи я понял, что уснуть уже не получится — слишком много совершенно нехарактерных для меня мыслей в голове. Большая их часть разбивалась о «так не принято», «так не делают», «нужно соблюдать регламент», «будет большой скандал» и «да она первой меня в шею погонит». Вот «разбиваться» моим мыслям не привыкать — я считаю себя рациональным человеком, который прекрасно осознает наличие в нашем мире непреодолимых сил, и «танцевать» привык с учетом этих самых сил. Но сейчас… Сейчас мной овладела целая когорта непривычных, толкающих на авантюру, чувств. С другой стороны — а чем, собственно, я рискую? Небольшим анекдотом в газетах? К черту!

Мысли устаканились в конкретный, компромиссный между жуткой наглостью и уважением к «принимающей стороне», план. Отбросив одеяло, я поднялся с кровати и разразился серией команд в адрес «ночных дежурных» слуг: одеться, приготовить лошадей, пригласить ко мне Фридриха Августа Георга Людвига Вильгельма Максимилиана Карла Марию Непомук Баптиста Ксавера Кириака Романуса Саксонского, принца Саксонии и генерала-фельдмаршала. Он по рангу и происхождению возглавляет делегацию сопровождающих нас в Берлин немцев. Будить шестидесятилетнего деда среди ночи так себе, может и вспылить, но пусть скажет спасибо остаткам моего здравомыслия за то, что я вообще решил посветить его в курс дела.

Когда я закончил облачаться в костюм для верховой езды, немного побрызгаться одеколоном — полагаю, тщетно, потому что до места я доберусь, что называется, «весь в мыле» и попахивая лошадью и самим собой — и подкрепиться перед долгой дорогой бутербродом, прибыл заспанный, озадаченный неожиданным подъемом, но целиком одетый и причесанный принц.

— Ваше Высочество, благодарю вас за то, что прервали сон, — заявил я. — Моя любовь на расстоянии вытянутой руки от меня, и я не могу спокойно спать и дожидаться встречи. Знаю — так не принято, но у меня нет выбора, кроме как отправиться в Берлин верхом. Надеюсь вскоре встретиться с вами там.

И, не дав Фридриху Августе и прочая осознать сказанное и начать меня отговаривать, я с высоко поднятым подбородком покинул апартаменты. В коридоре меня уже ждала пятерка казаков — лица довольные, оживленные, готовые к небольшому приключению. Думать о репутационных потерях и прибытках мне сейчас не хотелось — просто реально хочется увидеть Марго поскорее, причем не посреди официального приема, когда и поговорить-то толком не получится, а камерно и даже романтично. В конце концов, я — принц, а она — принцесса, вот и прибуду на белом коне под окна ее башни.

— Ваше Императорское Высочество, — поклонился обнаружившийся в холле гостиницы хозяин. — Приношу свои глубочайшие извинения за негодную постель.

Принял на свой счет, получается.

— У тебя хорошая гостиница, Генрих, — на ходу утешил его я и вышел в прохладную немецкую ночь.

Франкфурт-на-Одере был тих и безмятежен. Где-то там, за темными окнами, набираются сил перед новым днем наряженные в комичные пижамы и колпаки — холодно без них — бюргеры. Одер едва слышно журчал водами, свет электрических фонарей у гостиницы давал возможность рассмотреть почетную, русско-немецкую охрану — мужики не стеснялись сбиваться в межнациональные группки, курить папиросы и тихонько, но вполне жизнерадостно ржать. С собой эту толпу народа брать не следует, поэтому я показал казакам и гвардейцам «тссс» и направился к конюшне, предоставив отдуваться с объяснениями тем, кому положено по должности.

Когда я взобрался на белого — это ж не метафора! — неясной для меня, но очень хорошей породы скакуна с поэтическим именем Журавлик (маленькая Оля окрестила), в конюшню вошел отошедший от шока и начавший действовать принц Фридрих.

— Ваше Императорское Высочество, позволю себе заметить, что вы рискуете запятнать репутацию — вашу и Ее Императорского Высочества.

— Риск нулевой, — улыбнулся я. — Прошу вас не мешать, Ваше Высочество.

— Я никоим образом не собирался вам мешать, — фыркнув, он сложил руки на груди и привалился к открытой створке ворот, как бы показав, что вообще не при делах. — Однако предупредить Его Императорское Величество я обязан.

— Буду благодарен вам за это, Ваше Высочество, — кивнул я.

— Счастливого пути, — пожелал Фридрих, и мы выехали на дорогу, с каждой секундой набирая ход.

Через мост, сквозь жилые, узкие улочки, через промышленный район на окраинах, на укатанное грунтовое шоссе до Берлина. Тусклого света звезд и крохотного кусочка луны не хватало, и мы зажгли фонари. Галоп среди ночи — верный способ угробить лошадь и самих себя, поэтому поездка получилась не такой быстрой, как мне бы хотелось. А еще лошади устают, и нам пришлось пересесть на арендованных на почтовой станции — загонять Журавлика как пытающийся догнать Веру Печорин нет никакого смысла. На станции же, во время быстрого перекуса, меня встретила телеграмма — лично от кайзера Вильгельма, с вежливой просьбой «охолонуть» и дождаться завтрашнего дня, прибыв как положено — поездом. Хотелось проигнорировать, но нельзя — местный монарх и ценный союзник, мать его. «Ждать нет ни малейшей возможности, еду дальше». Че он сделает? Выставит оцепление у дворца? Так-то может, но зачем? Разве я делаю что-то непростительное? Я просто хочу увидеть будущую жену! Да весь мир слезы умиления ронять будет, журналисты — упражняться во владении пером и знании канонов рыцарского романа, а аристократия одобрительно цокать языком — ишь какой русский цесаревич романтичный, а мы-то его уже в адепты Макиавелли записали!

Долой лишние мысли — не хочу осквернять светлые чувства и романтическое путешествие какими-то там обоснованиями и цинизмом. В дорогу!

* * *

Последние дни Маргарита не находила себе места. Прежде всего, конечно, от этого страдали портные — Марго справедливо хотела произвести на жениха самое лучшее впечатление. Уже готовые наряды в связи с «трагедией на Валааме» пришлось отправить в небытие и пошить более закрытые платья. Маргарита, будучи продуктом своего времени, не задумывалась о странностях светской жизни — днем дамы одевались подчеркнуто-скромно, а вот на приемах охотно светили декольте, оголяли плечи с шеями и вставляли в наряды чуть более прозрачные, чем положено по пуританской морали, сегменты. Однако происшествие с Толстым заставило Маргариту решительно отказаться от фривольных нарядов в пользу предельно скромных. Георгий, конечно, в переписке порою допускал некоторые, вгоняющие Марго в краску, вольности, и проблемы с декольте у него едва ли бы возникли, но лучше перестраховаться — репутацией набожного человека Георгий обладал в полной мере, регулярно подтверждая ее на практике, и меньше всего Маргарите хотелось предстать в его глазах легкомысленной особой.

Когда принцесса перед «смотринами» меняет дресс-код, остальным дамам волей-неволей приходится соответствовать. Когда новый дресс-код применяется всем монаршим двором, он автоматически превращается в новое веяние моды. Стены дворца только кажутся высокими и непроницаемыми — весь Берлин жадно хватал слухи и новости, и теперь многие светские львицы спешно готовили новые, предельно-пуританские наряды, чтобы не отставать. Кому-то это не нравилось, а кто-то — напротив, находил новую моду милой, правильной и даже кокетливой — если мужчина видит почти всё и сразу, он и интерес может потерять! Европа еще помнила менее куртуазные времена, когда показанная полоска кожи между рукавом и перчаткой вызывала оглушительный треск лосин, и некоторые дамы подобное были не против повторить.

Сегодняшний день был особенно нервным — принцесса с самого пробуждения бегала по дворцу, сворачивая кровь церемониймейстерам постоянными проверками и перепроверками, в конце каждой проверки неизменно возвращаясь ко дворцовому телеграфу — обменяться посланиями с так мучительно медленно едущим к ней женихом. В минуты «просветлений», в поисках душевного спокойствия, Марго отправлялась в выстроенную для нее православную часовенку — помолиться и поговорить с духовником. Православная вера ей нравилась — в какой-то момент она поняла, что в отличие от мрачных, основанных на неизбежном Страшном суде и богато отображенных в культуре наказаний за грехи, католических ветвей христианства, Православие исповедует совсем другой подход. Православие — это про единение с Господом и даруемое этим утешение и радость. Совсем не то выхолощенное лютеранство, которое требует лишь пустых походов в церковь!

При крещении она оставила старое имя — Маргарита вполне подходит. Отчество пришлось поменять — теперь она стала Васильевной. Получив новое имя, православный крестик на шее и подкрепив эти атрибуты искренним стремлением разобраться, Марго начала чувствовать какую-то непривычную легкость. Невидимые и невесомые, но хорошо ощущаемые оковы страха перед высшими силами испарились, и, впервые в жизни, Маргарита начала дышать полной грудью. «Бог есть любовь» — так написано в Библии, но отчего католическая трактовка Бога настолько страшна? Она писала об этих своих наблюдениях Георгию. Жених не знал точного ответа, но его размышления о разности бытия — в Европе и других местах планеты — выглядели очень логичными. Маргарите никогда и в голову не приходило посмотреть на человечество, так сказать, комплексно — учитывая сразу исторический процесс, природные условия, наличие соседей и продиктованный всем этим жизненный уклад. Как бы грустно ей ни было это признавать, но невысказанные, но хорошо угадываемые тезисы Георгия о том, что никакой свободой в Европе — в том числе и республике-Франции! — и не пахнет, вполне справедливы. Россия теперь начала ее немного пугать — по словам того же Георгия, размеры ее будущей Империи частично продиктованы склонностью русских людей к анархизму и желанию держаться подальше от всякого начальства. А борьба ее жениха с этими ужасными бандитами… Сможет ли она стать для русских хорошей Императрицей? У Марии Федоровны, будущей ее свекрови, получилось. Неужели Маргарита Васильевна не справится? Она-то без сомнения лучше какой-то зазнавшейся датчанки!

Поежившись, Маргарита попрощалась с духовником и вернулась во дворец. Характер свекрови неплохо отпечатывался в письмах и телеграммах, и, если говорить начистоту, являлся единственным темным пятном на кажущимся таким блестящим будущем. Будущем, в котором она рука об руку с Георгием проведет Россию через многие перемены и испытания. Будущем, в котором Германии никогда не придется воевать с этим восточным монстром.

Рассеянность Маргариты за семейным ужином никого не удивляла и полностью устраивала Вильгельма. Молодые люди влюблены — даже закоренелый приверженец идей Макиавелли не способен лицемерно притворяться настолько последовательно, а на настолько удачную возможность выдать сестру замуж Вилли и не надеялся. Европа уже совсем не та, что прежде, и выгодная реализация политического брака стала для всех большой проблемой. Подходящих кандидатов из владетельных семейств Европы можно пересчитать по пальцам, и почти у всех из них могущество Германии вызывает страх и раздражение. Этот брак — настоящее чудо, посланное Вильгельму самим Господом. Георгий, несмотря на все свои таланты, все-таки очень молод, и Вилли питал изрядную надежду стать для юного родственника кем-то вроде старшего брата. Гибель Николая русский цесаревич очень тяжело перенес, и более достойного человека для заполнения пустоты в его душе, чем Вилли, не найти.

После ужина Марго получила последнюю на сегодня телеграмму, не став отвечать — путь Георгия был долог, а единственное, что она смогла бы сейчас ему написать, это полное одобрение его мечте вскочить на коня и примчаться к ней. Завтра им обоим предстоит долгий и очень волнительный день, и, пусть даже она уснуть сегодня не сможет, любимому нужно отдохнуть.

Отправившись в апартаменты, Маргарита немного поиграла с собачкой — не съест ли очаровательную Жозефину новый питомец Георгия? Этот монстр, даже будучи щенком, уже достает хозяину до колена! Нет, ее жених ко всему делу подходит разумно и аккуратно, и с таким пустяком как дрессировка справится без сомнений. Интересно, а к первой брачной ночи Георгий отнесется так же ответственно?

Смущенно потерев заалевшие щеки, Маргарита отогнала постыдные мысли и успокоила тело и душу при помощи молитвы. Далее служанки приготовили ее ко сну, не забыв надеть на принцессу ночной колпак — глупый жадина Вилли зачем-то экономит на отоплении собственного дворца! Разве дрожать от озноба и поглубже закапываться в перины достойно правителя великой Империи? Ксюша Романова в письмах не раз жаловалась, что в ее комнатах душновато, и она спит с приоткрытым окном. И это — в холодной России!

Погрузившись в сладкие мечты об уже недалеком будущем, Маргарита добросовестно пыталась уснуть. Тщетно — слишком близко Георгий, и она не могла заставить себя перестать время от времени доставать из-под подушки его портрет. Портьеры на окнах лишали спальню даже бледного света звезд, но Марго это не мешало — каждая черта будущего мужа надежно сохранилась в ее памяти.

В дверь спальни робко постучали. Дернувшись, принцесса быстро убрала драгоценность на место и велела войти. Открывшаяся дверь пустила в спальню столб света, но входить никто не спешил — вместо этого Марго услышала смущенный и растерянный — а такое с ним бывает очень редко — голос кайзера:

— Маргарита, Георгий покинул гостиницу, и с малой группой Конвоя верхом направляется в Берлин.

Сердце Маргариты сбилось с ритма, душа воспарила куда-то в небеса, щеки загорелись, а вдыхаемый воздух словно наполнился новыми, ранее неведомыми, прекрасными ароматами.

Он едет! Не жалея лошадей и самого себя, сквозь ночь и холодные ветры!

Следом пришло беспокойство — а если лошадь во тьме не разглядит дорожную яму, и Георгий свернет шею?

Беспокойство сменилось продиктованной воспитанием, моралью и осознанием ее и Георгия положения паникой — он же нарушает регламент! Что он вообще пытается сделать? Будто кто-то позволит им встретиться вот так, пусть даже в присутствии Вилли и других!

— Что нам делать? — вылилась буря чувств в единственный возможный сейчас вопрос.

— Я рад, что ты понимаешь всю сложность ситуации, — одобрил Вильгельм. — Я встречу Жоржи и попрошу его не делать глупостей. Небольшая интрига с тайным приездом в Берлин раньше, чем было спланировано, вполне в духе твоего будущего мужа. Я позабочусь о том, чтобы это не запятнало твоей репутации. Доброй ночи.

И братец ушел, дав слуге закрыть дверь снаружи. Тихое щелканье замка вызвало в Маргарите чувство обиды — неужели она настолько легкомысленна, чтобы сбегать навстречу Георгию, и ее нужно обязательно запереть⁈

— Глупый Вилли! — буркнула она в темноту.

Время тянулось невыносимо медленно, проклятые часы, словно в насмешку, «тикали» раздражающе редко, а последнее, чем Маргарита могла сейчас заниматься — это спокойно спать. Час, другой, третий — Марго ворочалась, пыталась забраться под одеяло поглубже, но заставить себя перестать жадно прислушиваться к происходящему снаружи не могла — вдруг Георгий тайно проникнет во дворец, обманув братца-Вилли и стражников, и прямо сейчас лезет к ней по стене, словно герой рыцарского романа? Каждый шорох, каждый скрип казался ей преддверием стука в окно.

— Какие глупости! — в очередной раз попробовала она убедить саму себя и села в кровати.

Нащупав ногами теплые тапочки, она закуталась в одеяло и подошла к окну, собираясь получить твердые доказательства несбыточности такой неуместной для будущей Императрицы, трогательно-девичьей мечты. Взявшись за портьеру, она отодвинула тяжелую ткань и прищурилась на сереющее, предвещающее скорый рассвет, небо. Уже и ночь на исходе! Значит Георгий уже рядом!

Тряхнув головой, чтобы отогнать новый виток фантазий, она вздрогнула — что-то ударилось об оконное стекло. Посмотрев вниз — третий этаж — она вздрогнула снова, увидев поразительную картину: среди сада стояла темная в предрассветных сумерках фигура, а слева, по дорожке, к главному входу дворца шла фигура другая — походку брата она ни с чем не спутает.

Вильгельм что, просто уходит?!!

— Дзынь! — влетел в окно еще один камешек.

Что ей делать?!!

Руки словно сами собой открыли окно, и Маргарита услышала едва доносящийся, но хорошо различимый шепот:

— Отойди, любимая, я заброшу крюк.

Крюк?!! Какой еще крюк?!! Что он вообще себе позволяет?!! Она что, какая-то распутная девка, в спальню которой можно просто так влезть среди ночи⁈

Губы расплылись в улыбке — разве мог Георгий просто и скучно предстать перед ее глазами на официальном приеме? Это же так предсказуемо, так серо! Он проделал долгий, трудный и опасный путь, неведомым образом смог убедить Вилли не мешать, и собирается взобраться на третий этаж по отвесной стене! Попросту невозможно попросить его уйти и закрыть окно. Да, это в высшей степени правильно, но кто еще в мире способен на такой напор? Ее любимый Жоржи — настоящий мужчина, и она будет последней, кто станет мешать ему идти к цели, какой бы она не была.

— Давай, — откликнулась она и отошла в сторону.

В помещение влетел тройной крюк. Поцарапав паркет, он зацепился за трубы отопления. Веревка несколько раз дернулась — Георгий проверил крепость сцепления. С трепетом в душе — не сорвался бы! — Маргарита подошла к окну. Ее мужчина силён и ловок — упираясь ногами в стену, он споро перебирал руками, и через минуту уже сидел на подоконнике с таким видом, словно совершил неторопливую, пешую прогулку по дворцовому парку, а не скакал верхом всю ночь и не взбирался по отвесной стене!

— Прости, что так долго, — прошептал он.

Глава 19

На позолоту, доносящиеся до гостиной перед залом для приемов звуки работы оркестра, обрывки разговоров и смеха уже давно было все равно — к фону моей нынешний жизни я привык. Привыкла и сидящая рядом со мной на стульчике стиля «рококо» Ксюша, и нервничала, обижалась и радовалась одновременно она совсем не из-за декораций.

Носки туфелек ритмично стучали по полу, пальцы рук теребили платочек, золотисто-карее — в цвет глаз — платье шуршало от постоянных движений. Впервые вывести Великую княжну в свет за рубежом — это моветон, и обидит многих подданных Империи, поэтому мы с Дагмарой и Александром успели сделать это до отъезда — Император на приеме был представлен сидящим в богато исполненном кресле с маленькими колесиками, ничуть не умаляющем его достоинства. Состояние стабилизировалось, и Александр теперь будет попадаться на глаза подданным чаще.

Тем не менее, сегодняшний вечер гораздо более значим — Ксюша просила меня оборонять ее от потенциальных ухажеров, чтобы она могла сочетаться с любимым Сандро, и я осторожно пообещал так и делать, но сегодня в Берлин слетелась вся верхушка Европы. Многие, полагаю, прислали своих лучших женихов — русская принцесса «на выданье» ценнейший актив, а августейшим семьям так сложно в последние годы находить достойные пары! Словом — нервничала Ксюша из-за грядущих международных «смотрин».

Обижалась она, понятное дело, на меня — ничего не сказал, вскочил на коня и был таков! А посоветоваться? А держать в курсе? Она же так сильно помогала мне на пути к Маргарите!

Радовалась, как ни странно, тоже за меня — брат не стал скучно пилить до Берлина на поезде, а сделал аж вот такое! Разве это не повод им гордиться и смотреть на высокородных женихов, которые вот-вот начнут приглашать ее на танцы, как на неспособное на реально романтичный поступок дерьмо?

Ох, романтика… Высоко я своим «ночным визитом» планку задрал, как бы скучать моя Марго не начала. Придется держать марку и что-нибудь придумывать. Задел на брак, однако, хороший. Мысленно переехав во вчерашний день, я откинулся на стуле.

— Прости, что так долго.

Марго на эти слова ответила отблеском звездного неба в глазах, улыбкой, подтягиванием лежащего на ее плечах одеяла и несколько обескуражившими прямотой словами:

— Я ждала тебя. Всю ночь. Весь этот долгий год.

Улыбнувшись и спрыгнув с подоконника — Маргарита сделала крохотный шажок назад, что обидно, потому что я не маньяк, а приличный человек — я перешел к делу:

— Вилли дал нам мало времени — сейчас он идет сюда обычным путем, и, надеюсь, не торопится, но нельзя терять ни минуты.

Я подошел ближе.

— Насколько же жалки эти фотографии — они не смогли запечатлеть и малой толики твоей красоты.

Марго отступила, я сделал еще шаг, сократив расстояние в плюс себе. С выражением почитав немного тематического Гёте, добавил от себя:

— Все эти слепцы пытались сбить меня с пути, — протянув руку, коснулся спадающих из-под ночного колпака волос невесты. — Пытаясь сосватать мне никчемных пустышек.

Маргарита замерла напуганным сурком и закрыла глаза — если я сейчас сдерну с нее одеяло и возьмусь за ночную рубашку, моя принцесса не станет мешать — к обоюдной нашей радости, смею надеяться. Увы, времени нет.

— Что они мне? Увешанные тряпками и драгоценностями манекены, не более. Мне не нужна пустышка, мне нужен человек, с которым я могу поговорить обо всем на свете…

Марго, осознав, что падать с ней на кровать я не спешу, открыла глаза, и с каждой моей фразой они наполнялись блеском, а веки опускались все ниже.

— Мне нужен человек, который станет мне верной и деятельной опорой. Мне нужен человек, отмеченный Господом многими талантами и живым умом. Мне нужна Императрица.

Личностные качества — это прекрасно, но Марго же девочка, и может подумать, что я так сильно на них напираю потому что больше ей гордиться нечем, и вставленный в самом начале монолога комплимент о красоте чисто «для галочки». Закрепляем:

— Твои внутренняя и внешняя красота великолепно дополняют друг друга. Твои глаза… Твои губы… Твоя фигура… Твои волосы…

Две минут комплиментов по идее достаточно — Маргарита выглядит прямо счастливой, и это греет мне душу. Сработаемся.

Отступив на шаг, я опустился на колено и протянул Марго руку:

— С каждым днем моя любовь к тебе становится лишь сильнее. Твои письма, твои телеграммы стали для меня спасением в самые черные времена. Маргарита, ты станешь моей женой?

Такого поворота, похоже, невеста не ожидала — опешив на пару секунд, она протянула руку и вложила свою миленькую ладошку в мою. Хватка на одеяле ослабла, и я испытал целую гормональную бурю, увидев шею и ночную рубаху. Какие же пасторальные времена! Казалось, меня такое вообще возбудить неспособно, но посмотрите на меня теперь!

— Да, — тихо ответила Марго, сжала мою руку крепче и усилила. — Тысячи раз «да»!

— Ты сделала меня самым счастливым человеком на Земле!

— Нет, ты! — перенаправила она и начала обживаться в новом, особо важном и ценном для меня качестве. — Больше не рискуй так — а если бы ты свернул себе шею?

Беспокоится, но это она зря. С улыбкой поднявшись на ноги, я подтянул Марго за руку поближе к себе — совсем легонько, поэтому подошла она по сути сама — и перевел тему:

— Мне нужно столько всего тебе рассказать, и осознание того, что у нас впереди целая долгая и счастливая жизнь наполняет меня восторгом! — и, без паузы, немного романтической фигни про мой богатый внутренний мир и беспросветное одиночество, спасти от которого может только жена. — Ах, как мне не хватало тебя все это время! Вокруг меня так много лизоблюдов, подлецов и лжецов! Мне нужен человек, на которого я могу опереться. Человек, который будет любить меня так же сильно, как и я его. Каждый день я благодарю Бога за то, что он даровал мне величайшую драгоценность — любовь к тебе.

Теперь метафорический шажок назад, который начнем с грустной усмешки и демонстрацией уверенности в себе — главного атрибута уважающего себя мужчины:

— Прости, мне не следовало пугать тебя дворцовыми интригами — ни единой проблемы, с которой я бы не справился, попросту не существует, и да будет Бог милостив к нашим врага. Россия — прекрасна, необъятна, она одна — целая вселенная, и я уверен, что ты полюбишь ее всем сердцем, а мой народ ответит своей Императрице тем же.

Совсем бедную юную девушку молодецкий напор захлестнул — даже не знает, что говорить в первую очередь, но мне достаточно подернутых розовой дымкой глаз, чтобы понять правильность выбранной стратегии. Грустно и неуместно вспоминать это сейчас, но в будущем (в моей прошлой жизни) я и на пять процентов так не старался, как сейчас. А как иначе — с теми мне не надо было жить всю жизнь под одной крышей, и Маргарите они в подметки не годились.

— Я… я тоже тебя люблю.

Слова прозвучали так мило-неуклюже и смущенно, подкрепившись качнувшимся помпоном ночного колпака, и при этом так искренне и обезоруживающе, что в моей душе поднялась крышесносящая волна восторга, и планировавшаяся пошлость в виде достойной бульварного романа фразы «один поцелуй, чтобы продержаться до завтра» с последующим собственно поцелуем была признана никчемной. Целуем ручку:

— Спасибо, что позволила мне объясниться как должно.

В дверь постучали и одновременно с этим, очень медленно, но неумолимо начал поворачиваться ключ в замочной скважине.

— Вилли слишком спешил! — высказала обиду Марго и быстро отошла на три шага, укутавшись в одеяло плотнее и прикрыв им доселе видимые мне, одетые в чулки ступни ног.

Хорошие ножки.

— Прости мое косноязычие, — успела добавить Маргарита.

— Прости за мое нетерпение, — с улыбкой извинился я в ответ, и дверь в спальню открылась.

Обернувшись на проход, я улыбнулся стоящему в столпе света Вильгельму:

— Ваше Императорское Величество, от всего сердца благодарю вас за понимание и возможность объясниться с любимой так, как велело сердце.

Кайзер растянул губы в улыбке, кивнул и спросил сестру:

— Маргарита, каким был твой ответ на предложение Его Императорского Высочества?

Подняв на Вилли бровь, Марго с удивлением в голосе ответила:

— Ну конечно же я согласна! Я люблю Георгия. Спасибо за щедрый подарок, Вильгельм.

Улыбка кайзера стала шире:

— Видеть, как соединяются любящие сердца — величайшее удовольствие, и как твой брат и твой Император, я даю свое благословение на брак. Ваше Императорское Высочество, — повернулся ко мне. — Я уверен, что вы сделаете мою сестру счастливой.

— Наш ждет много удивительных лет, — улыбнулся я Маргарите. — Спокойной ночи.

— Приятных снов, — пожелала она в ответ, и мы с кайзером пошли через вереницу гостиных, коридоров и галерей.

Первым, едва закрылась дверь спальни, заговорил пышущий благодушием Вилли:

— Ах, молодость! Когда-то и меня любовь толкала на рыцарские подвиги, — вздохнув, он грустно улыбнулся, почти процитировав Александра. — Жениться по любви — невероятное счастье для нас. Как брат Маргариты и твой кузен, я чувствую за вас обоих огромную радость, Георгий.

Мы перешли на имена еще на этапе переписки, а перед Маргаритой блюли остатки протокола.

— Это очень важно для нас, Вильгельм, — благодарно кивнул я.

— Полагаю, ваш брак станет радостным событием и для подданных наших Империй, — добавил кайзер.

— Мы, русские, питаем изрядное уважение к немцам, — улыбнулся я. — Но как-то так в истории все время получается, что очевидный и грозящий невероятной пользой нашим странам союз приводит к цепи печальных событий, делающих его невозможным.

Вилли с воодушевлением пошевелил усами — думал, взвешивал, считал, немножко читал историю, а еще очень удачно ненавидит англичан — и счел подобное начало достаточным:

— Ты проделал долгий путь, кузен, и с моей стороны было бы неуважением начинать тяжелые разговоры.

Он хлопнул в ладоши, и около нас материализовался пожилой лысый немец в круглых очках и ливрее камердинера.

— Чувствуй себя как дома, — пожелал мне Вильгельм. — Доброй ночи.

— Спасибо за гостеприимство, кузен. Доброй ночи.

Кайзер бодрой походкой направился в одну сторону коридора, а я, за слугой, в другую.

Проснулся я в два часа дня — все-таки сильно устал вчера — в момент, когда Императорский поезд уже подъезжал к Берлину. Одевшись, я известил о своем пробуждении хозяев дворца, и Вильгельм с другими местными ВИПами довезли меня до вокзала в своем кортеже, радуясь эрзац-секретности как играющие в шпионов мальчишки. В глазах и без того неплохо ко мне относящихся немцев — они же прагматики, и предложенная мной конфигурация на будущую Большую войну для любого имеющего мозг немца выглядит гораздо приятнее «оси зла» из Германии, Австро-Венгрии и турок с итальянцами — ночным путешествием я набрал немало бонусных очков. Ну и что, что у них даже в сам язык (который на менталитете сказывается в первую очередь) зашита возможность обрезать куски слов, соединяя их в одно — читай, с первых дней жизни маленький немец приучается к оптимизации и рационализации. Люди везде плюс-минус одинаковые, с поправкой на систему образования, и такая штука как залезть невесте в окно ради признания в любви вызывает понимание.

Перед вокзалом, меж двух складов, поезд сделал остановку, и я воспользовался возможностью, чтобы незаметно для заполонивших вокзал и площадь перед ним немцев присоединиться к своим, сразу же нарвавшись на обиженно надутые сестренкой щеки. Ну прости, так было надо. Пока Ксюша высказывала мне смесь обид и восторгов — девочка же, не могла жеста не оценить — поезд добрался собственно до вокзала, и мы отправились подвергаться официальной вступительной церемонии, чтобы после нее заселиться не в посольство, как планировалось, а во дворец, как решили мы с гостеприимным парнем Вилли. Ну нафига мне время терять на поездки туда-сюда? Лучше тупо поживу у кайзера недельку, всяко полезнее получится. Ух и влетим мы немецкому Двору в копеечку!

Еще по пробуждении мы с Вильгельмом обсудили «легенду»: по ней мы с Вилли и Марго заранее обо всем договорились, и, когда я влез в спальню принцессы, меня там ждали как кайзер, так и вся остальная семья. Полностью убивает романтическую компоненту, но кто в это поверит, верно? «Ах, какое ужасное нарушение протокола, но они так юны и так сильно влюблены!..», «Ах, непростительная авантюра, но какая потрясающая любовь!..».

Долгие, красивые ухаживания без спешки — залог хороших, длительных отношений, потому что после комплексного, однодневного экспресс-свидания со «все включено» строить семью уже как-то и не интересно. Так же, медленно, но неотвратимо, я продолжу действовать и дальше.

За малым торжественным обедом — Большой обед будет завтра — кайзер демонстративно орудовал сухой рукой — непросто ему это дается, надо полагать, а еще труднее давались тренировки. Многое говорит о характере, и я запомнил. Запомнил и парочку умеренной толщины намеков — мол, Вилли вчерашней ночью пошел мне навстречу, а я, стало быть, теперь у него в должниках. Хрен там плавал — нас на такие примитивные, чисто детские подначки не поймаешь. Оказанная заранее услуга считается бесплатной, а он ничего и не сделал — разве не хочет счастья своей дорогой сестре? Нет? Просто ужасно, Вилли — вы же родственники, как так можно?

Я, впрочем, на его месте вел бы себя точно так же — влюбленным ослом вертеть можно почти как угодно, но я же не такой, а значит ничего кайзеру не обломится. Не обломится так, чтобы Марго не обиделась — просто моё личное отдельно от государственного. Немного грустно — она-то меня любит всей истосковавшейся за два десятка лет жизни во дворце душой, а я просто притворяюсь. Что ж, если притворяться последовательно, системно и достоверно, девичье сердце ничего не потревожит, а я действовать именно так и собираюсь. Толковый актер должен вживаться на все сто в любую роль, и пока у меня неплохо получается. Кроме того, Высочайшая семья — это союз не только духовный, но и политический, а значит я не сильно прогадаю, если стану относиться к своей семье так же добросовестно, как к любой другой работе.

Пока мы обедали и расселялись по апартаментам — воссоединившийся со мной Андреич прекрасно говорил по-немецки, но до «ужо я вас!» не снизошел — все-таки чужой дворец. Пыль, однако, в паре мест демонстративно платочком вытер и отдал почти не испачкавшуюся тряпочку слуге немецкому, с ехидной просьбой сжечь такую жуткую грязь.

— Чему ты смеешься? — заметила моем лице улыбку Ксюша.

Я подманил ее поближе и не очень-то вежливо для остальных присутствующих в гостиной господ, на ухо и шепотом, рассказал. Не очень-то вежливо, но приемлемо: мы же брат с сестрой, нам можно чуть больше.

Княжна рассмеялась чуть громче, чем история того заслуживала — от нервов — и поделилась чувствами:

— На нашем приеме я чувствовала себя зверьком в зоопарке — все на меня совершенно ужаснейшим образом пялились!

— Так это же прием в твою честь, — с улыбкой развел я руками. — На кого еще им было пялиться? Ты держалась великолепно, и эти наши сливки общества тобой восхищались. Теперь у тебя задача сложнее — показать этой чопорной, погрязшей в материализме Европе всё величие и красоту русской Великой Княжны.

— Готова разбивать сердца и вгонять в ничтожество одним лишь взглядом, — ухмыльнулась Ксюша.

Вот оно, моё дурное влияние!

Оркестр стих, и из зала донеслись слова церемониймейстера:

— Его Императорское Высочество, Государь, Наследник, Цесаревич и Великий Князь Георгий Александрович и Великая Княжна Ксения Александровна!

Ксюша взяла меня под руку, и мы отправились «разбивать» и «вгонять».

Глава 20

Ладонь Маргариты в моей руке обжигала. Сильно грелась и вторая моя рука — лежащая на талии. Доставалось тепла и душе — за это отвечали сияющие отражением люстр глаза Марго. Только что было официально объявлено о помолвке, и это — наш первый танец в новом качестве. Танцевать рядом с нами в такой важный момент никому нельзя, поэтому гости сформировали круг, и теперь, в полном соответствии с регламентом, изображают на лицах умиление и с нетерпением ждут наших с Марго ошибок — чтобы долго и смачно их обсуждать. Хрен вам, братцы-кролики, а не ошибки — лучше обсуждайте нашу большую и светлую любовь.

Белое платье Маргариты подчеркивало идеальную без всякого корсета талию, давало полюбоваться длинной, украшенной подаренным мною в честь помолвки колье, шеей, но на этом эротическая составляющая наряда заканчивалась. Высокая, приятных размеров грудь, однако, платьем подчеркивалась изумительно. Примерно такой же дресс-код, с поправкой на француженок — те декольте прятать не стали — соблюдали и другие присутствующие на приеме дамы. Забавный побочный эффект у моей репутации почти святого да богоизбранного — думали я тут дам за избыточную оголенность буду чихвостить. Немного расстраивает наряд Марго, но я понимаю, что продиктован он исключительно благими намерениями. В дальнейшем мы научимся понимать друг дружку лучше, и таких казусов больше не случится. А еще Маргарита за прошедшие со времен перемены прически месяцы успела поменять моду всему своему Двору — уложенные «башней» волосы и открытые уши с затылками и висками теперь большая редкость.

Оркестр смолк, мы с улыбками поклонились друг дружке под аплодисменты собравшихся, и отошли к кайзеру Вилли, который выглядит настоящим именинником. Здесь же нашлись Ксюша и ряд принцев — правящих персон в Берлин на мою помолвку никто не отправил, но обижаться не на что — наследные принцы мне «вровень». Оркестр грянул снова, и народ, разобравшись по парам, принялся показывать, что и они танцевать умеют неплохо. Хмыкнув внутри головы от идеи в какой-то момент исполнить с Марго танец из фильма типа «Грязных танцев», я отогнал ее прочь навсегда — это же полный крах будет! — и присмотрелся к толпе. Вот Остап «танцует» симпатичную девятнадцатилетнюю фрейлину Маргариты. Герда фон Зальм, по словам Маргариты — а не верить ей смысла нет, у немцев с документооборотом и учетом дворянских родов дела лучше, чем у нас — по родословной происходит аж из древнего Рейфельденского дома. Сильно побочная ветвь, с возможностью «мошны» какого-то предка Герды веке так в XIV-м, но все же очень и очень достойно. Сама девушка закончила немецкий аналог Смольного института, владеет почти всеми европейскими языками, умна, а в приданное за ней Остапу обломится особнячок в Берлине и двадцать тысяч немецких денег. От себя Маргарита что-нибудь тоже добавит, но уже после нашей с ней свадьбы.

Ксения сейчас танцует с двадцатитрехлетним Эрнстом Людвигом Карлом Альбертом Вильгельмом, великим герцогом Гессенским. На правах очень важного немца первый в очереди на Великую Княжну, но танцем дело и ограничится. Не только благодаря упорному желанию Ксюши выйти замуж за Сандро, но и благодаря заботам «бабушки Европы» — английская королева еще в этом январе решила сосватать Эрнсту свою внучку, Викторию Мелиту Саксен-Кобург-Готскую, и едва ли английский Двор решит это переиграть. Дочка Марии Александровны, кстати, то есть внучка Александра II. Приятно, когда везде родня! Шутка — с такой офигенной родней и врагов не надо.

Все мы тут типа одна большая семья — Европа перемешивалась много лет, и только сейчас, на пороге XX века, это становится проблемой. Проблемой для подавляющего большинства незаметной — я помню, как офигевал от обилия белых инородцев вокруг меня и во всех сферах государственной жизни, но офигевал от этого только я и некоторая часть подданных, которым, как водится, «напели» любители участвовать во внесистемной политической борьбе. Когда начнется война, эта, пока робкая и слабая тенденция неизбежно усилится, и мне придется проделать большую работу, чтобы успокоить народ. Я уже и начал — с сигнала давно живущим в России предпринимателям принять русское подданство. С государственными чиновниками разберусь после коронации — некоторая часть наших деятелей имеет двойное подданство, и это очень плохо для общественного мнения. Так-то и смысла его иметь у них нет — мир сейчас в плане границ гораздо более глобален, чем в моем времени, и русский подданный может без всяких лишних бумажек скататься в условный Париж и хорошенько там покутить, расплачиваясь прямо рублями. Верно это и для приезжающих к нам иностранцев — количество последних за последние месяцы выросло почти на пятую часть, и я связываю это с моей гиперактивностью и сокрушительным успехом книги Эразма Эразмовича Ухтомского — хроники нашего Путешествия издаются по всему освоившему книгопечатание миру чудовищными по этим временам тиражами, неплохо работая в качестве «мягкой силы». В скором будущем, когда я разгребу первую очередь проблем и заимею ресурсы, в славном городе Сочи появится курортно-развлекательный комплекс с соответствующим досугом и игорными домами, и, полагаю, у меня получится оттянуть туда некоторую часть платежеспособного туристического потока.

Кавалер Ксюши сменился английским принцем Георгом — он еще не знает, что его брат Альберт вскоре скончается, а ему придется «донашивать» право престолонаследия и, после смерти Эдуарда VII, британскую корону. Просто удивительно, сколько обрывков информации из будущего хранится в моей памяти. Жаль, что большая их часть к использованию непригодна. Георг внешне изрядно похож на Николая II, но это нормально для родни. Со мною сходство имеет старший его брат — Альберт. Забавная комбинация между старшими и младшими братьями.

Личные впечатления от знакомства? Да как везде — все эти высокородные господа весьма приятны в общении, но мы тут за суверенитет и национальные интересы трудимся, а не за большую и светлую дружбу с врагами. Отстали мы — не только технологически, но и ментально, в плане построения национального государства. Аристократия отстала, не простолюдины — те уже много веков назад выучили простую истину «бояре ругаются — у холопов чубы трещат». Что ж, наверстаем — моей стране не привыкать, а я позабочусь, чтобы крови при этом пролилось как можно меньше.

Пока голова думала на привычные темы, рот дарил улыбки, голова кивала соразмерно рангу подвернувшегося собеседника, а воздух из легких на автоматизме наделялся нужными звуками. Интересно, это моя особенность, или на таких приемах все так себя и ведут, отыгрывая давным-давно заученные и успевшие смертельно надоесть роли?

Исключения, понятно, имелись — с Маргаритой, Вилли и некоторыми принцами я общался как следует, потому что мне это интересно. Что мне эти англичане, австрияки, французы и прочие европейцы? С ними мне либо торговать и наслаждаться нейтралитетом, либо воевать. Да и кто вообще на подобных мероприятиях о важном говорит? «Поздравляем с помолвкой, желаем многих лет семейного счастья» — в принципе, этим сегодняшние разговоры и ограничивались. Настоящая работа начнется позже, и оркестры с шампанским там не понадобятся.

А вон там, в уголочке, мой Оболенский притаился, развлекает нескольких господ и дам — не такие они важные, чтобы к нам подходить, но достаточно важны, чтобы компания природного Рюриковича и одного из второстепенных персонажей Путешествия была сочтена достойной. Неплохо себя чувствует и князь Кочубей — у него колоритная внешность, экзотическое происхождение и положение моего личного адъютанта.

Если неведомым образом прямо сейчас все Великие державы с сателлитами объявят друг дружке войну, Вилли спокойно отпустит нас всех по домам. В том числе — армейские и флотские чины, которые прямо с поезда отправятся командовать вверенными им частями. Отпустят и материальную так сказать часть — английские принцы, например, спокойно уплывут на своей пятерке крейсеров, чтобы эти корабли потом шарашили центнерами взрывчатки по кораблям немецким. Что-то в этом правильное есть — честь, доблесть и вот это вот все — однако мне от этого почему-то грустно. Еще грустнее от осознания того факта, что ряд планируемых методов ведения войны отечественными деятелями будут встречены даже не в штыки, а с лютой ненавистью, которая выльется в лучшем случае в прошение об отставке, в худшем — в пресловутую табакерку с надписью «за утрату чести». Большевики в свое время сломали корпоративную солидарность через колено — вместе с ее активными носителями — но мне такая роскошь непозволительна. Придется угробить десятилетия, чтобы донести до аристократии и забогатевшего купечество одну примитивную, но такую чуждую им истину — вот эти вот простолюдины тебе, придурку зазнавшемуся, ближе, чем демонстрирующая акулью улыбку забугорная высокородная вражина: у того-то понимание примата национальных интересов над частными есть, а значит сожрет идиота и не подавится.

И ведь ломали-ломали большевики, а получилось совсем эпично: их преемники на пороге XXI века вдруг решили, что откат обратно в капитализм с попутным обретением собственности и капиталов почему-то заставит западные элиты принять новых членов в свою дружную семью. А вы, собственно, кто вообще такие? Вон с условным лордом Редклифом всё понятно: его прапрапрадед еще в Столетнюю войну французов кошмарил, а твой? Ах, поле пахал где-то под Сызранью? Как интересно! А вы знали, что семейство тех же Редклифов поколениями капиталы собирали, заодно помогая другим уважаемым людям выстраивать мировые экономические, политические и юридические системы? А вы, позвольте спросить, как миллиарды получили? Ах, в ходе приватизации! Это же еще интереснее! Что ж, покупайте виллы в Испании, парочку яхт, кладите деньги в наши банки, а когда будет нужно, мы это все у безродной выскочки, которой просто повезло, с удовольствием отожмем.

Начинаю понимать отца из прошлой жизни — он, даром что сам неплохо в капитализм встроился, много рассказывал про то, как нечестно работает этот мир, и хмыри из телевизора ничего особо кроме отключения совести для своего положения и не сделали. Раньше мне было все равно — я воспринимал сложившиеся реалии «как есть», просто играя по установленным правилам — и неплохо получалось — но теперь, увидев за прошедший год кучу такого, о чем и не подозревал, а заодно полюбовавшись на Империю из самого ее центра, я как-то радикализируюсь. Это — очень плохо, потому что на эмоциях можно «рубануть с плеча» так, что плохо станет вообще всем. Что ж, к войне я успею подготовить мощный и пронизывающий все сферы жизни силовой аппарат, и даже если кто-то предпочтет поработать на заграничного друга, это закончится очень быстро.

Первые пару часов приема меня согревал свет глаз Марго и беседы с ней же. Потом, когда вечер набрал обороты, а мы с ней станцевали трижды, по регламенту нам с нею пришлось делать большие паузы на танцы с желающими «ВИПами». Маргариту приглашали после двойного одобрения — сначала Вильгельма, потом — моего. Я немного нахулиганил, делегировав решение жене — это ж ей танцевать, не мне. Марго такое было непривычно, и, растерявшись, она отказывалась чаще, чем следовало. Полагаю, меня после такого начнут погонять подкаблучником, а отшитые кавалеры запишутся во враги, но мне-то что? Я просто слежу за положением рук кавалеров на теле невесты — никто не позволил себе лишнего, надо признать — и, к собственному удивлению, ревную.

Пытка танцами, ревностью и пустой болтовней тянулась угнетающе медленно, и я уже было подумывал скучно и безыдейно свалить, сославшись на усталость, но помогло несчастье — ко мне подошел отвечающий за экстренные новости гвардеец в чине подполковника и доложил:

— Ваше Императорское Высочество, в Москве случилась беда — карету Его Высочества обстреляли террористы из студентов. Сергей Александрович, слава Богу, живы, один казак Конвоя ранен. Живым взять удалось только одного террориста — остальных сразил ответный залп.

Охренеть! С этой стороны я вообще проблем не ждал — нормально же пообщались, объяснились и разошлись. Что ж, это заблуждение станет мне уроком: прилететь может откуда угодно, особенно оттуда, где смешалась личная неустроенность «вечных студентов», идеи о средневековой университетской вольнице, обилие системных проблем в государстве и главная компонента — бурлящая от гормонов и желания показать свою удаль молодая кровь. Впрочем, выводы делать пока рано — сначала нужно как следует выпотрошить выжившего студента на предмет сообщников и участия третьих сторон: у Сергея Александровича, как и любого высокопоставленного Романова, врагов не быть попросту не может. Жаль сам заняться этим не могу, но Зубатов сотоварищи, уверен, сделают все в лучшем виде. Стоп, а не их ли провокаторы и постарались, чисто чтобы молодые дарования могли на деле доказать свои способности? Дяде Сереже все равно ничего не угрожало — про бронированную карету Зубатов и прочие знают, а теперь, когда она на деле доказала свою полезность, мне удастся запихнуть в такую даже отмахивающуюся изо всех сил Дагмару. Нет, до такой интриги «молодежи» еще далеко, тупо не хватит наглости и цинизма. Единственная выгода такой провокации, опять же, сомнительна — оплеуха «охранке» дело хорошее, но не сейчас же, когда конкурирующий КИБ еще даже на документальном уровне не сформирован. Ладно, хватит из пустого в порожнее переливать, просто пользуемся поводом и подходим к Вилли, чтобы посветить его в курс дела и попросить разрешения посидеть в телеграфной комнате — типа держать руку на пульсе.

Кайзер, к моему удивлению, вызвался проводить меня лично и составить компанию — мол, дядя Сережа его добрый приятель и родственник, а значит нужно хотя бы телеграмму сочувственную отправить. Пожелав уважаемым дамам и господам дальнейшего веселья, мы с Вильгельмом и ловко присоединившимися к нам Ксенией и Маргаритой покинули прием — дамы тоже устали.

Попрощавшись с прекрасным полом на «перекрестке», мы с Вилли остались вдвоем, и он поделился наблюдением:

— Когда я имел удовольствие гостить в Петербурге, Его Величество посреди веселья попросту выключил свет в бальном зале, тем самым попросив гостей уйти. Тогда я был молод и счел это грубым, — здесь Вилли сделал паузу и счел нужным вставить вежливую оговорку. — Безусловно, хозяин дома всегда в своем праве, и я никоим образом не хочу оскорбить Александра. Более того — теперь, спустя много лет этих утомительных, совершенно бесполезных и пустых приемов… Ваша помолвка конечно же таковой не является, и сегодняшний вечер — редкое и приятное исключение, — добавив еще оговорку, он убедился, что я не обиделся, и продолжил. — Словом — от приемов и балов я совершеннейшим образом устал, и однажды начну поступать как твой отец.

— Приемы и бесполезно потраченное время утомляют, — согласился я. — Я рад, что мы в этом сходимся, Вильгельм. Но я бы ни за что не покинул такой важный и трогательный для меня вечер, если бы не случилось ужасное. Я более чем уверен, что расследование проведут должным образом, но, когда стреляют по родному дяде и губернатору второго по важности города моей Империи, я попросту не могу оставаться там, где звучат музыка и смех.

— Безусловно! — покивал ничуть не поверивший в «траур» кайзер.

Глава 21

Следующая пара дней была посвящена по большей части Маргарите — мы гуляли по дворцу и в его окрестностях, говоря обо всем на свете. Письма — это замечательно, но они не передают и малой толики того, что называется «общением». Прогулки и беседы приносили нам обоим огромное удовольствие, и лишь малая часть их относилась к абстрактным или далеким от лично нас вещам — мы говорили о личном. Я признался Марго, что почти не помню своего прошлого, и она конечно же согласилась держать это в секрете. Доверие в отношениях — это важно, и Маргарита отплатила мне тем же, поделившись своими девичьими тайнами. Нет согласия в немецкой Высочайшей семье — та же фигня, что и у нас. Та же фигня, что и всегда, когда речь идет об элитах, и происхождение тут совсем не при чем — просто так оно работает.

Моя принцесса много рассказывала о своем детстве, и я от всей души ей сочувствовал. Воспитывали ее, как и почти все элиты Европы, англичане. Воспитывали по стандартной методике — спартанские условия, минимум свободного времени (к этому пункту у меня претензий нет — в эти времена с досугом все равно сложно, так что лучше тратить время на учебу), суровые наказания за непослушания — вплоть до аккуратной, но оттого не менее обидной и болезненной порки — и прочие прелести уровня романов сестер Бронте с поправкой на дворец вместо девичьего интерната. Такая методика воспитания в целом логична — маленького человека третируют как могут, а параллельно он пишет кучу эссе о том, как ему не нравится происходящее, спорит, пытается убегать. На выходе получается три — с нюансами, конечно, как и при любом обобщении — варианта: полнейший социопат типа моего дяди Леша, травмированная и стремящаяся забить вообще на все личность типа Николая, и — главное, ради чего все и делается — социопат, способный мимикрировать, искать компромиссы, но упорно двигаться к своей цели. Выработке последнего отлично способствуют занятия командным спортом — в интернатах для детей элит им уделяется большое внимание, и ребят при этом все время перемешивают, как бы укореняя в их головах главное кредо англичан и вообще любого здравомыслящего политика — «нет постоянных союзников, есть только постоянные интересы».

Мне больше по душе другие педагогические идеи — я уверен, что ребенку нужно просто объяснять, с чем связано то или иное пожелание родителей. Орать на него — последнее дело, потому что к конструктиву все равно не приведет. Ребенок — это тоже человек, просто маленький и обладающий меньшей информацией. Терпение, объяснения, поиск компромиссов — только так можно разорвать цепочку травм, по незнанию или из-за недостатка самоконтроля передающихся по наследству. Страшновато — «английская» школа веками работала, а мой подход может и выйти боком, испортив наследника. Моему сыну править придется совсем другой страной, гораздо менее зависящей от личной эффективности монарха, но тем не менее. Ладно, до этого еще очень далеко, а пока, прохладным, пахнущим случившемся ночью дождем, менее солнечным, чем мне бы хотелось утром, идем с Маргаритой гулять по Берлину.

Поначалу Марго боялась, что мой здоровенный — и это он еще щенок! — Арнольд обидит или вообще съест ее кроху-Жозефину, но меделян благодаря дрессировке послушен и дружелюбен. Пока я команды не отдам — начальные бойцовские навыки мы ему привили благодаря укутанному во многие слои войлока егерю Иванычу, который работал тренировочной целью.

Карета несла нас по улицам, переулкам и улочкам, у реки Шпре ловили рыбу на удочку дети и подростки — взрослые же на работе! — а я отмечал непривычно маленькое количество птиц. Недостаток кормовой базы, надо полагать — кто станет кормить голубя хлебными крошками, если для него эти самые крошки вполне себе составная часть обеда? Зато котов в этом времени очень много — иного спасения от мышей и крыс считай и не существует, а котик способен питаться подножным кормом.

Цель нашей поездки умиляет — на пороге XX века в Берлине работает человеческий зоопарк. Прямо так и называется — «Человеческий зоопарк барона фон Герберта». Не изобрели еще антиколониальную повестку, и даже хреновых прав человека не изобрели. Я бы все равно действовал тоньше — например, назвал бы это «живая выставка экзотических народностей с живыми аборигенами», но местные так заморачиваться не хотят. Что ж, так оно и правильнее — еще Конфуций говорил, что вещи нужно называть своими временами.

По всей Европе существуют «человеческие зоопарки». Имеются и «Цирки уродов». Вот в последние я не пойду — мне инвалидов жалко, и поэтому я стараюсь смотреть на них ровно столько, сколько необходимо. Если подойти к вопросу цинично, то ничего такого в «цирках» и нет: мир сейчас очень суровый, на социальные льготы скупой до неприличия, и инвалиду во внешнем мире остается только побираться и питаться в редких, скудных бесплатных столовках. В «цирке» ему хотя бы платят. Платят мало, потому что конкурс большой, но тем не менее это честная работа, и я не удивлюсь, если тамошние обитатели своим положением довольны. «Хочешь посмотреть на уродства, важный господин? Две марки в кассу!».

Словом — те цирки, которые есть в России, я запрещать не стану, ограничившись регулированием, завязанным на трудовой кодекс — там будет раздел об актерах, режиссерах и прочих моих коллегах. Не буду до тех пор, пока не выстрою социально-ориентированное государство, в котором человек, которому сильно не повезло, сможет почти нормально жить.

— А вот здесь херр Мюллер с женою печет восхитительные булочки! — указала Марго на первый этаж маленького двухэтажного особнячка. — Это их семейная лавка, и она была здесь еще когда я была совсем маленькой.

Полагаю, дети с внуками хера Мюллера в скором времени отправятся удобрять собой французские почвы, а сама пекарня, если все пойдет по сценарию «моего времени», разорится из-за чудовищной военной и послевоенной разрухи.

— Малый семейный бизнес — это здорово, — одобрил я. — Ибо он зиждется на традициях и дорожит репутацией. Давай остановимся.

Остановившись, мы зашли во вкусно пахнущую, уютную пекарню со столиками и витриной, на которой красовались изделия. Тройка посетителей средних лет перепугались, а стоящая за прилавком пожилая худая дама в переднике и косынке Маргариту и вправду знала, поэтому улыбнулась, поклонилась, и споро собрала нам сверток вкуснятины.

Неплохие кадры для журналюг — они нас с самого утра преследуют: пешим ходом, верхом и на телегах с установленными на них фотоаппаратами. Папарацци вообще не меняются! А вот когда мы с Вилли вчерашним вечером ездили на один из заводов Круппа, журналюги были гораздо осторожнее — кайзер медийность ненавидит. Поездка была полезной — я купил нескольких специалистов-заклепочников и соответствующие технологии. Будем применять на Балтийском и других заводах, изрядно сэкономив человеко-часы без потери качества.

А в газетах тем временем царила эйфория — мой ночной вояж успешно просочился и ожидаемо привел в восторг весь освоивший газеты мир. Я под шумок, через Кирила, прикупил права на некогда популярные, а ныне забытые рыцарские романы — гроши, но, если Европу накроет «рыцарский бум», наварюсь сказочно.

Долой работу! Под реально вкусные булочки — пришлось подождать, пока дегустатор из Конвоя их попробует и немного переварит — и приятный разговор мы отправились дальше. Узнав, что любимым десертом Марго является пирог La Charlotte — имеет мало общего с нашей родной «шарлоткой» — мы припарковались у ворот зоопарка, где нас встретил лично владелец, который будет играть роль гида. Смирив желание удавить сажающего бедных аборигенов в клетки упыря прямо здесь, я предложил Маргарите локоть, и мы прошли короткой аллеей, справа и слева от которой росли пальмы в кадках — сейчас им еще нормально, но на зиму приходится убирать.

Вольер первый засыпан песком, из декораций имеются глиняно-соломенные хижины, муляжи льва и антилопы, работающий колодец — вон там труба торчит, значит накачивают его водой — а жил в вольере десяток разновозрастных негров. Этих даже и не жалко — выглядят сытыми, а это в Африке реально роскошь.

Вольер второй покрыт травкой, на которой сидят наряженные в перья и домотканую одежду «индейцы». Декорации — муляжи бизона, лошади, вигвамы. Че-то нифига они на индейцев не похожи. Проверим.

— Мэнд эсен?

До боли похожий на калмыка «вождь» дернулся.

— Русский понимаешь? — спросил я, исчерпав запасы калмыцкого наречия.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество! — вскочив, поклонился он.

— Он что, твой подданный? — рассмеялась Марго.

— Возможно, — улыбнулся я ей. — Вас здесь обижают? Документы есть? Нужна помощь?

— Никак нет, Ваше Императорское Высочество! — не став смотреть на напрягшегося хозяина, поклонился «вождь». — Договор хороший, документы в порядке, мы всем довольны — работа не бей лежачего, сиди да трубку кури! Родителям писал — обзавидовались!

— Спасибо, что приняли и заботитесь о представителях одной из народностей нашей Империи, — поблагодарил я фон Герберта.

— Это — мой долг, Ваше Императорское Высочество, — поклонился тот. — Простите за эту небольшую мистификацию — настоящих индейцев, пригодных для такой работы, очень сложно отыскать.

В какой-то момент колонизаторы-европейцы поняли, что индеец в рабстве работает плохо и быстро умирает, а негр — нет, и это дало им повод признать за индейцами наличие души, а негров приравнять к животным. Индейцы нынче уже в глубоком упадке, но даже среди попытавшихся встроиться в «белое» общество, полагаю, не так уж много желающих работать экспонатом.

А вот тут кто-то из джунглей: декорации характерные, с леопардами, имеется муляж речки — вытекает из трубы — а «племя» представлено настоящими пигмеями.

— Из бассейна Амазонки, — подтвердил догадку фон Герберт.

А вот здесь «спектакль» посложнее — узкоглазые господа в набедренных повязках жарят на вертеле что-то очень похожее на собаку. Декорации — бамбуковая хижина, муляж тигра, ручей из трубы.

— Сие племя досталось мне благодаря английской экспедиции на острова Полинезии, — поведал фон Гюнтер. — В пути они заболели, и мне удалось заключить выгодную сделку. Теперь, как легко заметить, они живут сытой и легкой жизнью без болезней.

Понурый член племени, который крутил рукоятку вертела, поднял на меня пустые глаза. Дернувшись, бросил готовить «добычу», в пару прыжков добрался до края вольера и исполнил образцовый японский поклон «догэдза». Ничего о Полинезии не знаю, но едва ли дикарь из тамошних джунглей так может.

— Умоляю вас, Ваше Императорское Высочество, спасите меня! — на чистейшем японском добавил «полинезиец».

— Как ты попал сюда? — на том же языке, под любопытным взглядом Маргариты, спросил я.

Тем временем, повинуясь жесту хозяина, к вольеру начали подходить дородные хмурые молодчики — технический персонал так сказать, палками приводят «экспонаты» в чувство.

— Меня зовут Тории Рюдзо. После блестящей победы над Кореей и Китаем мне выпала честь принять участие в экспедиции в Полинезию. Являясь собирателем фольклора и археологом, я при помощи проводника отправился в племя варваров, чтобы записать их примитивные сказания и посмотреть на обнаруженный ими череп большого ящера.

— Динозавра, — догадался я.

— Да, Ваше Императорское Высочество, — подтвердил он. — На племя в этот момент напали англичане. Проводник сопротивлялся и был убит. Мой род не может похвастаться принадлежностью к воинскому сословию — мы всего лишь честные торговцы табаком — но я тоже пытался дать презренным врагам отпор. К сожалению, один из них коварно подобрался со спины и оглушил меня. В себя я пришел в трюме корабля, закованный в кандалы. Прибыв сюда, я был вынужден притворяться варваром и жрать жаренных собак, чтобы усыпить бдительность стражи и сбежать в японское посольство в удачный момент. Моя честь запятнана навсегда, но я умоляю вас спасти хотя бы ее остатки.

— Херр Гюнтер, я прошу вас остановить ваших подручных, — попросил я хозяина зоопарка.

Тот жестом велел мордоворотам остановиться.

— Этот человек является японцем, — указал я на продолжающего лежать в «догэдза» «аборигена». — Я понимаю, что ни вы, ни ваши подручные, ни англичане не знали японского языка, поэтому в умышленном удержании подданного вполне цивилизованного и независимого государства винить вас не стану. Предлагаю вызвать сюда кого-то из японского посольства, дабы скорее уладить это прискорбное недоразумение.

Оценив услышанное, заочно проникшаяся к японцам симпатией — благодаря моим письмам — Маргарита поддержала «наезд», жестом отправив конвойного вызванивать или явочным порядком вести сюда японца с полномочиями. Я казака отправить не могу — во-первых они не знают, где это посольство вообще находится, а во-вторых — я на чужой земле, и не могу решать судьбы местных.

— Херр Гюнтер, я несколько разочарована вашим заведением, — поведала Марго. — Мы пришли сюда полюбоваться разнообразием человеческого рода, а получили двойное мошенничество. Неужели и в остальных вольерах совсем не те, кто должен?

Гюнтер моментально пропотел — тут не самодержавие, но «мошенничество» это же статья, и недовольство принцессы надежно отсечет возможность просто дать взятку кому надо — и низко поклонился:

— Простите, Ваше Высочество! Я немедленно распоряжусь подать иск против англичан, которые продали мне подделку! Прошу вас о милосердии и клянусь — в остальных вольерах самые настоящие аборигены племен…

Перечислял он с минуту — большой тут «зоопарк».

— Достаточно, херр Гюнтер, — оборвал я. — Тирии-сан, встаньте, — побратился к японцу.

Надо было раньше «поднять», но чего уж теперь.

— Простите, Ваше Императорское Высочество! — продолжил он лежать. — Я совсем неподобающе одет, и прошу у вас возможности сохранить остатки чести, не оскорбляя вашего взгляда своей наготой!

Понимаю.

— Коля, возьми у калмыков одеяло, — велел я казаку и выдал пять рублей.

С избытком. Казак кивнул и пошел к индейцам менять бумажку на ткань — эх, традиции! — а в херре Гюнтере заиграло жлобство:

— Приношу свои глубочайшие извинения, Ваше Императорское Высочество. Одеяла и прочий реквизит, включая набедренные повязки, являются собственностью зоопарка.

— Коля, калмыку денег не давай, заплати этому, — с демонстративно скучной миной и тоном кивнул я на фашиста.

А как еще этого барона назвать?

Не менее демонстративно потеряв к Гюнтеру интерес, я рассказал Маргарите историю пленения Рюдзо. Прибыло одеяло, казак очень грубо воткнул ассигнацию в нагрудный карман Гюнтера — на том самом мы таких баронов вертели! — и, укутав японца в одеяло, мы угостили его остатками булочек и порасспрашивали. Вопросы задавала Марго, я — переводил. Так-то интересный человек, адепт антропологии, который ищет корни происхождения японского народа. Рабочая гипотеза — японцы образовались в результате смешения культур и крови из Индонезии и материковых соседей.

— Ваше Императорское Высочество, когда все закончится, я бы хотел ненадолго отправиться домой. Могу ли я после этого отправиться в Николаевскую губернию, дабы исследовать происхождение манчжуров и монголов? — спросил он то, что мне совсем не по рангу, но в свете случившего приемлемо — сильно перенервничал.

— Мы всегда рады видеть на наших землях японских друзей, — улыбнулся я. — Прошу вас прислать мне вашу работу, когда она будет готова. В нашей Империи проживает много монголов и с недавних времен манчжур, и издать книгу об их истории я считаю полезным.

Неплохая прогулка получилась — тут ведь тоже есть журналюги, и уже завтра по Европе прокатится очередная информационная волна: русский цесаревич и его невеста спасли японского ученого из рабства!

Глава 22

Поленья уютно трещали в камине, кресла не менее уютно вторили им скрипом кожи, легкое вино в бокалах играло бликами, а ароматный дым сигар дополнял в высшей степени приятную атмосферу. И нет, стоящее в полуденном положении солнце за окном ничуть не портило картины. Третий день в Берлине, и только сейчас, после Большого Торжественного обеда со всей немецкой и частично мировой верхушкой нам с Вильгельмом удалось осесть в его апартаментах для нормального разговора. Большая карта мира на стене присутствует — для наглядности.

— Англичане очень давно рулят нашим миром, — отхлебнув оказавшегося на удивление невкусным вина, я решил не размениваться на капризы и продолжил. — Я называю это «однополярным миром». Одним из первых положить этому конец пытался Наполеон. Павел I, мой предок, считал союз с Наполеоном хорошей идеей, ибо обладал неплохими навыками стратегического планирования. Увы, его подвел недостаток видения тактического, причем направленного на собственный ближний круг — за попытку вылезти из-под английского каблука его убили.

— Способен ли кто-то из твоего окружения это повторить? — не без сочувствия спросил Вильгельм.

Все мы тут в тени дворцового переворота ходим. Кроме англичан — им нормально, система сдержек и противовесов давно выстроена, а на королевскую семью завязано благосостояние множества старых родов.

— Способен — нет, но я очень надеюсь на попытки, — ухмыльнулся я. — Предстоит некоторая чистка государственного аппарата. Кое-кто фрондирует, но дальше этого дело не пойдет. К переориентации внешней политики, как бы странно в свете ничем необоснованной любви ко Франции не прозвучало, готовы все, иначе я бы досюда и не доехал.

Ерунда — просто хроноаборигены очень медленно плетут паутину интриг, потому что бытие в эти времена вообще неспешное. Убить целого цесаревича, даже при наличии доступа к телу, чисто физически-то не проблема, но все нюансы заключаются в предварительной работе. Какие-то такие мысли, полагаю, витают в буйных головушках, и еще больше их витает в головах по ту сторону Ла-Манша, но в единый, пригодный к осуществлению заговор, они созреют далеко не сразу. К тому же в процессе я вольно или невольно буду перетягивать заговорщиков на свою сторону — перспективами, разговорами и личной харизмой.

Как минимум молодое поколение аристократии за меня — я очень много авансов им надавал, а еще они чувствуют солидарность и общую оживленную атмосферу в Империи. Ну приятно же, когда будущий монарх такой гиперактивный и классный! Стоп — не усыпляем собственную бдительность.

— У англичан много денег, — заметил Вильгельм. — Много шпионов, много связей. Сейчас они присматриваются к тебе, кузен, но, если ты слишком часто станешь их кусать, моя сестра рискует остаться вдовой.

Просто охренеть — он же мне открытым текстом расписывает, насколько все понимает. Такая вот нынче в мире геополитика — улыбаемся, обмениваемся светскими комплиментами, чисто по-родственному ездим друг к дружке в гости, но это лишь красивая ширма, прячущая истинное положение дел. Впрочем, личную безопасность монарха и критически важных для отстаивания национальных интересов людей обеспечить гораздо проще, чем подавляющую доминацию в системах ПВО и ПРО, которые позволят обмениваться ядерными ударами в плюс себе. Вот во времена СССР я бы вообще загреметь не хотел — сложно, несмотря на совсем другой технологический и промышленный уровень. Сложно даже несмотря на кажущуюся сплоченность элит — знаю, с каким треском погрязшие в догматике и не желающие реформировать страну старики проиграли Холодную войну. Да, молодое поколение номенклатуры было гораздо хуже, но надо смотреть правде в глаза — гонка с Западом была проиграна задолго до Горбачева.

— Риск есть, — кивнул я. — Но выбор у меня предельно простой: либо я сохраняю статус-кво и готовлюсь к войне с тобою, австрияками и турками, либо договорюсь с тобой, и тогда мы будем воевать спиной к спине против французов, австрияков и турок. Англичане в первом случае станут моими союзниками, и, возможно, в случае победы даже позволят мне освободить кусочек славянских народов Балкан, приняв их в мою Империю, но это будет означать хождение по граблям — Российская Империя снова будет воевать за интересы англичан. Как видишь, обе конфигурации для меня вполне приемлемы, но союз с тобой позволит вырваться из этого порочного круга и начать уже проводить ту политику, которая сулит настоящими победами, а не репарациями и стратегически никчемными кусочками территории.

— Проливы и Константинополь, — расписался в понимании Вильгельм.

— Проливы, Константинополь, Балканы с тамошними славянскими народами, возможность более качественного сотрудничества с Индокитаем, — поправил я. — О судьбе последнего предлагаю поговорить более предметно при участии японского посла — разграничим сферы влияния и не станем друг другу мешать. Я возьму больше, но взамен не стану тебе мешать пользоваться Африкой. Разумеется, перешедшими под мой контроль проливами твои корабли смогут пользоваться свободно и по очень приятной цене. Касательно размещения боевого флота в Средиземноморье тоже поговорим, и, уверен, найдем компромисс.

— Ты получишь гораздо больше, чем я, — проявил жлобство Вильгельм.

— Я получу Босфор, Дарданеллы и Суэц, — кивнул я. — Получу Балканы. Но это красиво и выгодно выглядит только на карте, — указал на карту бокалом. — Тамошние жители столетиями пускали друг дружке кровь, там несть числа радикалам и безумцам всех мастей, и удержание и приведение к порядку этих территорий поглотит много десятков лет и выльется в чудовищные расходы. Окупится это все минимум за половину века. Индокитай еще интереснее — чтобы построить и содержать железную дорогу от нас до Индии, придется долго и муторно приводить к покорности богатую россыпь горных народов, работать в чудовищно неприятных условиях и рубить миллиарды тон породы. Все, что я получу по итогам Большой войны, начнет приносить мне пользу очень нескоро. Кроме того, у нас ведь многовекторные отношения, и я не настолько глуп, чтобы сомневаться в возможности вырвавшейся по итогам войны в мировые лидеры Германии создать мне проблемы, если я захочу взять больше оговоренного. Предлагаю обсудить и другие проливы.

— Пять ключей, запирающих мир, — покивал Вильгельм. — Босфор, Суэц, Ла-Манш, Малаккский пролив, Гибралтарский пролив.

— Скоро к ним добавится шестой — Панамский, — поведал я. — Французы облажались, но необходимость завершения работ очевидна всем. Полагаю, вскоре в Панаме случится переворот. Как вариант — с небольшой войной, но это неважные сейчас детали.

— Канал усилит Америку, — поддержал беседу Вильгельм. — А значит будет не лишним не дать им получить его. У тебя есть план?

— Рамочный, — признался я. — Есть некоторые связи с нежелающими пасть жертвой северных соседей уважаемыми людьми в Панаме, есть некоторый запас оружия, который ждет своего часа в глубине джунглей, и есть отличная, новая взрывчатка, которой будет очень удобно вынимать миллионы тонн земли и камня.

— Взрывчатки потребуется много, — заметил Вилли.

— Очень, — кивнул я. — А мне еще Транссиб строить и начинять снаряды. Я не против обменять патент на парочку построенных твоими инженерами и химиками заводов.

— Обсудим, — отмахнулся от частностей Вильгельм.

— Америка вообще большая проблема, — продолжил я. — Когда начнется большая европейская война, на первых порах американцы в нее не полезут, вместо этого торгуя со всеми сторонами конфликта и охотно выдавая кредиты. Одного только этого достаточно, чтобы после войны прослыть тихой гаванью и получить чудовищные выгоды — прямые и от инвестиций, потому что нашим предпринимателям война не понравится.

— Крысы всегда бегут первыми, — презрительно поморщился Вилли. — Впрочем, я бы не был столь категоричен — в Америке хватает своих дельцов, а обживаться и разворачивать производства там придется с нуля. Кроме того, у нас есть проблема, с которой мы столкнемся гораздо раньше.

— Гранд Флит, — считал я намек. — Твой флот силен уже сейчас, а к началу войны станет еще лучше. На месте англичан я бы до последнего избегал генерального сражения, ограничиваясь суетой на линиях снабжения. Генеральное сражение при паритете сил — верный способ угробить и себя, и врага.

— Флот есть и у Франции, — добавил Вильгельм.

— А еще появится у японцев, — улыбнулся я. — И я тоже не собираюсь сидеть сложа руки. Да, наш флот будет не так хорош, как твой или французский, но разобраться с Османами и австрияками я буду способен собственными силами. Англичанам придется держать немалую часть кораблей на Тихом океане — защищать Индию, основу их могущества. И есть Китай, на который точат зубы вообще все. Японцы, Вилли, это не варвары и не дикари. Это — древняя, пропитанная воинскими традициями и почитанием Императора, цивилизация. Они просто слишком долго сидели на своих островах, но теперь, когда их вынудили открыться, японцы учатся и в кровавом поту пытаются наверстать многовековое отставание от Великих держав. У них получится, и в тамошних краях у нас появится просто замечательно неудобный как для Англии, так и для Америки союзник. Как смотришь на то, чтобы возродить «Союз трех Императоров» в новом качестве?

— Японцы едят с английских рук, — проявил скепсис Вильгельм. — Аристократия посылает детей учиться в Лондон, предприниматели ползают по английским заводам, те броненосцы, что прибудут в Японию в будущем, строят на английских верфях. Англичане же дают им кредиты. При всем моем великом уважении к тебе, дорогой кузен, единичная, пусть и крайне ловкая комбинация, не повод питать иллюзий по поводу лояльности японцев.

— В твоих словах есть резон, — кивнул я. — И будь император Муцухито европейцем, я был бы в числе первых, кто с тобой согласился.

— Но? — поощрил кайзер.

— Но с точки зрения японцев, у нас тут, в Европе, такое понятие как «честь» умерло давным-давно, и особенно умерло оно в Англии.

Вильгельм похлопал глазами, оценил иронию — островные варвары обвиняют Великие державы в утрате чести! — заржал, успокоился и заметил:

— Однако это не мешает им подражать англичанам снизу доверху.

— Так, — согласился я. — Вернее — так было до моей туда поездки. Теперь они уверены, что у русских и немцев есть честь — точно так же, как и у них. У всего нашего триумвирата богатые традиции и огромное желание вырваться из-под многовековой гегемонии проклятых лайми. За последний год в газетах было много интересного — японцы отменили калечащие их менталитет и традиции законы, разворачивают сеть музеев родной истории, дозволили высшим аристократам носить мечи — словом, модернизацию они умудряются совмещать с реставрацией. Но не честью единой будет движим наш союз — мы с тобой просто сможем предложить японцам больше, чем англичане. Кроме того, созданный мною прецедент им ОЧЕНЬ понравился, и ничего хотя бы примерно равноценного Англия не предложит им никогда. Ну и нельзя забывать о том, что они, влившись в мировой политический процесс, очень хорошо осознают необходимость соблюдения договоренностей — если мы заключим с ними союзный договор, они будут верны ему от начала и до конца. Словом — предлагаю скинуться вместе с японцами и выкупить Панамский пролив, разделив пакет на три равные доли и предложив оставшийся процент кому-то за нейтралитет в будущей Большой Войне. Например, датчанам — я обещал моей доброй матушке немного заботиться об ее родине, и должен предложить ей хоть что-то.

Как и ожидалось, Вилли сразу понял, куда дует ветер:

— На завоеванных нами территориях живут немцы, и мы в своем праве.

— Безусловно, — согласился я. — Я не требую невозможного, достаточно нескольких символических шагов, которые нисколько не повредят твоей Империи. Но об этом лучше поговорить позже.

— Позже, — подтвердил Вильгельм. — Но пока твои запросы только растут, дорогой кузен.

— Я и рискую больше, — пожал я плечами. — И мы еще не закончили обсуждать проливы — все, что за пределами обозначенных мною контуров, может стать твоим. Когда одна держава контролирует все мировое судоходство — это ужасно несправедливо. Когда его контролируют двое — они могут сговориться или разругаться. Когда его контролируют трое, появляется баланс интересов.

— Либо двое сговорятся против третьего, — проявил справедливую паранойю Вильгельм.

— Столетний договор этого не позволит, — покачал я головой.

— Вернемся чуть назад, — решил кайзер. — К твоим словам о риске. У нас огромная общая граница, мои армия и флот совершеннее твоих, а война сразу на Севере и Юге — с моими частями и с австрияками — не станет для тебя легкой прогулкой. Союз с Францией в такой ситуации — полное дерьмо, потому что они ничем не смогут тебе помочь при блокированных портах и парализованных наземных торговых путях. Не поможет и Англия — они, как ты справедливо заметил, будут сфокусированы на борьбе за колонии и попытках заблокировать мои корабли, — лично наполнив бокалы (слугам к нам нельзя, ультимативная секретность), он добавил. — Твоя идея касательно избегания генерального сражения для меня нова. Почему ты так решил?

— Гранд Флит — главный английский актив, — ответил я. — Залог их могущества, предмет их национальной гордости. А еще он стоит миллиарды фунтов. Сейчас Гранд Флит опасаются, и в немалой степени это продиктовано его грозной славой. Недооценивать его чревато — он без сомнения могущественный, но одно проигранное или хотя бы закончившееся равными потерями морское сражение с примерно сопоставимым противником, и вся многовековая слава Гранд Флит пропадет. Англичане будут до последнего избегать реальной проверки на прочность.

— В твоих словах есть немалая логика, — кивнул Вильгельм. — Однако я вынужден просить тебя объясниться по поводу рисков.

— Армией я уже занялся, — ответил я. — К Войне она будет совершенно другой, сопоставимой с твоей. Чего уж говорить об австрияках? Навожу порядок и в экономике — с припасами у моих солдат не будет проблем, а население при этом будет жить почти привычной жизнью. Но даже если я провалюсь во всех своих реформах, за мною останется огромнейшая территория и не менее огромное население. Если вы с австрияками начнете с серии побед и заберете у меня Польшу с другими приграничными территориями, я отмобилизую больше солдат, вооружу их хотя бы кремниевыми ружьями времен Ивана Грозного — они на наших складах еще сохранились, представляешь?

Поржали.

— И стану просто медленно, с боями, отступать и ждать. Заводы в тылу будут работать, крестьяне — сеять хлеб, и заблокированные порты станут не столь критичны, хотя и не спорю — неприятны. Тем временем на оккупированных вами территориях развернется партизанское движение — всех не выловишь, и логистика будет сильно страдать. Параллельно, на Западном фронте, вам с австрияками придется воевать со всей остальной Европой — англичанам могущественная Германия еще менее приятна, чем Россия — со мной-то они еще надеются договориться, а тебя, прости за прямоту, станут давить изо всех сил.

— А если я ограничусь одной только Польшей и предложу тебе мир? — предположил Вилли.

— Я его не подпишу, — улыбнулся я. — Мой народ ненавидит слабость и потерю территорий. Выбора у меня не будет — только до победного конца, а с учетом моих приготовлений война на истощение может затянуться очень надолго — вплоть до голода в твоей Империи и ее союзников. Альтернатива — тебе не придется воевать на два фронта, а я смогу продавать тебе припасы.

Покачав усами, Вилли принял промежуточное решение:

— Давай вернемся к началу.

Лёд тронулся!

Глава 23

Принцесса — это не только художественный архетип или хотя бы окруженная флером сказочности и недоступности девушка. Принцесса — это девушка, которая большую часть жизни просидела дома под присмотром строгих нянек и учителей. Недаром принцессы «сказочные» любят так часто убегать из родного дворца: нет, они в нем не пленницы, и некоторая свобода передвижений им доступна, но не всегда, не везде, и одного только желания пойти прогуляться бывает недостаточно. Когда каждая твоя «прогулка» — это специальное мероприятие («выезд»), просто так решить с утра «поеду-ка я туда-то» не получится: все это нужно согласовывать.

До начала прошлого года Маргарита хлебнула такой жизни полной ложкой, и лишь в последний год, когда ее ценность в глазах Вильгельма и других родственников сильно возросла, ей стали разрешать планировать свой график свободнее — например, разрешили ездить на курорты и в Альпы — однако о короткой цепочке «хочу погулять просто так — иду и гуляю» все равно приходилось только мечтать.

Еще одно окошко возможности для меня — свою принцессу я при любой возможности брал с собой: на прогулки по Берлину и на увеселительные мероприятия. На часть таких прогулок мы брали с собой и Ксюшу — эта принцесса тоже скучает больше, чем ей бы хотелось. Но еще больше, чем мы с Марией, ее пребывание в Берлине скрашивает Рупрехт Мария Луитпольд Фердинанд Виттельсбах, старший сын баварского короля Людвига III — в отличие от остальных потенциальных женихов двадцатиоднолетний, вполне приятный на внешность, упакованный на приемах в мундир кавалерийского обер-лейтенанта принц не уехал, а остался со вполне понятными для всех намерениями. Пришлось немного поговорить с Ксюшей — не гони, мол, в шею, а просто немного повеселись в его компании, без далеко идущих планов. Ксения, даром что девочка-подросток, воспитана на совесть, и слова «у нас тут критически важная дипломатическая миссия» для нее не пустой звук.

Рупрехт неплох — да, не самодержец и наследник всего лишь германской провинции, однако представителем владетельного дома считается. Не обделен и харизмою — Ксюша в его компании часто смеется и с видимым удовольствием поддерживает беседу. Вилли укрепляется вторым династическим браком, а сам Рупрехт вроде не против — Ксения партия очень выгодная как ни крути. Я немного расстроен — потенциал такого брака для России не очень, ибо все, что можно взять от немцев, я получу в приданое за Марго и союзный договор, но это гораздо лучше, чем выдавать Романову за Романова. И потом — Рупрехт немец, ревностный и добрый католик, в порочащих его связях не замечен, и, полагаю, семейные ценности будет блюсти получше Сандро. В Баварии опять же хорошо — климат приятный, кухня добрая, архитектура лубочная в хорошем смысле. В общем — держу за эту пару кулачки, осторожно надеясь на умение Рупрехта ухаживать за девушками.

Надежд на самом деле мало — первая любовь, помноженная на выработанное воспитанием упрямство, страшная сила, но впереди еще вся Европа, и, если Рупрехт потерпит неудачу, ему на смену неизбежно придут другие.

Четвертый день в Берлине порадовал нежарким осенним солнышком, отсутствием ветра и жизнерадостным, безоблачным небом, поэтому Вильгельму пришла в голову худшая из возможных идея — отправиться охотиться на фазанов. Я, как мог, усилил это мероприятие, пригласив Маргариту с Ксюшей и Рупрехта. Дамам охотиться нельзя, поэтому для них это просто верховая прогулка с пикником. Костюм для верховой езды подчеркивает фигурку моей невесты не так хорошо, как мне бы хотелось, но слюнки текут и так — хороша!

Полагаю, Вилли это затеял не только из-за очевидного желания порадовать ценного гостя (подразумевается, что я охоту люблю так же, как и вся аристократия), но и показать, насколько покалеченная рука не мешает ему скакать верхом и стрелять из ружья.

Немецкий Двор живет скромнее, поэтому своей охотничьей слободы у них не зародилось — несколько домов для егерей, чуть-чуть загонов с собаками и все. Я такое же оставлю после «оптимизации» — увы, развлекать дипломатических гостей охотой мне так и так придется. Земель охотничьих у Вилли тоже меньше, но зачем для досуга бешеные гектары? Отведу часть своих угодий для нужд состоятельных господ — за деньги давать дичь отстреливать. Так-то охоту вообще нужно упорядочить, наладить охотничьи билеты и зарегулировать отстрел зверья, но сейчас этого сделать физически невозможно, ибо много миллионов подданных охотой добывают прибавку к скудному столу и зарабатывают на шкурках и других трофеях.

Скоротав неспешную конную прогулку приятной беседой, мы остановились на берегу поросшего осокой пруда. С другой стороны — большая поляна на фоне леса, прекрасно подходящая для жизни фазаньих семейств. Егеря и слуги принялись накрывать «поляну», нагружая разложенные столы закусками и вином — будем пить разбавленное, потому что вчера кайзер несколько переборщил, а дамам нужно беречь здоровье — а мы с Вилли спешились и вооружились ружьями. Дамы возжелали прокатиться еще, и Рупрехт отправился составлять им компанию.

— Кузен, не возражаешь, если я выберу мишенью фазанов справа от того дерева? — указал Вилли на сосну по ту сторону «фазаньих зарослей».

Красуется — если целиться правее сосны, мешает солнце.

— Никоим образом, кузен, — улыбнулся я.

Егеря спустили собак, те устремились в кусты, а мы взяли ружья наизготовку. Вчера Вильгельм немного набрал очков в моих глазах, когда на пятом часу переговоров и на восьмой бутылке вина потер ладонями раскрасневшееся лицо и честно признался, что перебрал и не хочет говорить о важном на пьяную голову. Грош цена союзнику, который критически важные решения принимает в неадекватном состоянии. Прогресс, однако, имеется — мои аргументы и рамочные планы кайзеру нравятся, и за ближайшие дни, полагаю, мы с ним договоримся как надо. Как мне надо.

Собаки спугнули фазанов, и мы с Вилли подстрелили по парочке — спасибо покойному брату за уроки в Путешествии — и поменялись сторонами по моему запросу. Вильгельм снова подстрелил двух, я — одну, хотя шанс попасть во второго был. Пусть кайзер порадуется. Поменялись снова — два-два. И снова — два-один, с моим умышленным промахом. С радующимся победе и великодушно, но без снисходительности признающим мои умения Вильгельмом («Это проклятое солнце в молодости слепит сильнее, кузен!») мы отправились к столикам — принц Рупрехт с дамами как раз успели совершить круг вокруг пруда. Поднялся ветер, Марго успела придержать шляпку, а Ксюша замешкалась. Головной убор угодил в воду, и Рупрехт, решившись за долю секунды, прямо верхом въехал в воду, замочив ноги по колено и немного зону седла. А ведь осень — плюс десять где-то, вода ледяная, так что вполне тянет на самый настоящий рыцарский подвиг. Старайся, немец, делай мою сестренку счастливой — у Сандро все равно не получится.

* * *

Контуры союзного договора были готовы к исходу вечера. Имеется ряд требующих дальнейшего обсуждения пунктов, но победе можно начинать радоваться уже сейчас — Вильгельм осознает перспективы моего плана, и не менее хорошо осознает пагубность войны на два фронта при поддержке таких качественных союзников как австрияки и турки. Есть еще Италия, Испания и прочие страны, но они в этом уравнении с трогательным великодержавным шовинизмом не участвуют — что-то, конечно, сделают, но это в пределах погрешности.

В переговорах принимал и будет принимать участие японский посланник — мы с Муцухито через посланника московского уже давно конкретику согласовали, так что устами командированного в Берлин японца говорил сам Император. По моему возвращению в Москву жду в гости Арисугаву — с ним мы обсудим важные, секретные мелочи. Заглянет принц и к Вильгельму, с теми же целями. Ну а финальной точкой его путешествия станет Лондон, как и у меня. Жалкая попытка усыпить бдительность англичан, но по неписанным правилам дипломатии положено.

Еще мы с кайзером немного напрягли датского посланника — домой из Лондона я буду возвращаться через Данию, и Копенгагену уготована участь стать местом основания Интерпола — этой структуры пока не существует, а я не против поделиться политической славой его основателя с немцами и датчанами. Политическим сыском и делами Интерпол заниматься не будет — чистая уголовщина. Не принимать наших беглых «политических» Вильгельм, впрочем, тоже согласился, хоть и пытался поначалу делать удивленные глаза — мол, вообще не при делах. Так-то ерундовый жест — мир велик, и врагов моей страны под крылышко охотно примут в том же Лондоне. Или Вене. Или Париже. Или Стамбуле. Или… Ох уж это кольцо врагов! Я, соответственно, должен «разворачивать» куда-то еще представителей немецкой внесистемной оппозиции. Границы у нас ого-го, но мне, тем не менее, проще — если немец ненавидит своего, довольно либерального на самом деле Императора, самодержавного кровавого сатрапа типа меня ненавидит и подавно, а потому ему и в голову не придет перебираться в Россию.

Утро пятого дня началось конечно же с почты. Дагмара незримо и неслышно присутствует в резиденции Вильгельма с самого начала — через добавленных в мою свиту «стукачей», на которых я просто забил: лояльность Императрице преступлением не является до тех пор, пока это не станет для меня вредным.

«Юный Рупрехт слишком мелкая партия для нашей любимой Ксении. Прошу тебя, сын, позаботься о том, чтобы наша принцесса не слишком увлекалась наместником Баварии».

А мне и делать ничего не придется — Рупрехт старался, но Ксюша, даже без учета любви к Сандро, дама амбициозная. Так мне вчера и сказала — «Я не собираюсь становиться королевой какой-то деревни!». Полагаю, Рупрехт покинет дворец еще до обеда, причем без всякого вмешательства с моей стороны — Дагмара и Вильгельму телеграммы шлет, мы же все тут родня и добрые друзья.

«Полагаю, наиболее достойным женихом для Ксении является Кристиан Карл Фредерик Альберт Александр Вильгельм. Ксюша сочла его приятным внешне, и датский Двор ныне занят приготовлениями к вашему визиту — прогулкам Кристиана и Ксении уделяется самое пристальное внимание. Прошу тебя в меру сил посодействовать этим планам».

Понимаю — Дагмара хочет сделать Ксению королевой Дании, тем самым замкнув круговорот невест длиной в два поколения. Я не против — страна неплохая и сулящая некоторыми перспективами. Как минимум, у них там есть судоверфь, а значит применить к своей пользе у меня получится. Дело осталось за малым — свести Кристиана с Ксюшей так, чтобы последней не помешал призрак Сандро в голове.

Подростки в этом плане удобны — им нравится демонстрировать свое «я» через так называемый «бунт», он же — «маме назло». Выбор Сандро в женихи, полагаю, отчасти этим и продиктован, а значит стратегию «я женился по любви и не в праве заставлять тебя выходить замуж за кого надо, а не кого хочется» нужно продолжать — если окна для «бунта» нет, подросток бунтовать и не станет. Отпишу-ка об этом Дагмаре, пусть опробует новую педагогическую методику — даже если с первого «подхода» не получится усадить Ксюшу на датский престол, возраст позволяет.

После совместного обеда Рупрехт заявил, что у него вдруг обнаружились неотложные дела и убыл из дворца, а мы отправились тратить полученные калории на модную забаву — боулинг. Специальная комната с дорожками и специальными слугами для расстановки кегель и возвращению шаров — не механизировали пока — есть и у нас в Гатчине. Там я успел немного пошептаться с невестой на тему Ксюшиной судьбы — много помощников не бывает. После этого с дамами пришлось временно попрощаться — настало время собраться всей русской делегацией и обсудить с сановниками кайзера союзный договор уже конкретно. Этим мы занимались до конца недели, с перерывом в виде посещения промышленного центра Германии — Рурской области с неформальной вотчиной «пушечного короля» Круппа города Эссен.

Петербургские и московские заводы неплохо коптят трубами, извергают в водоемы много вредного, и экология главных городов Родины от этого гробится, но это — жалкая тень Рурской области. Уралу в этом плане тоже несладко, но, опять же, тамошние промышленные мощности угробить природу неспособны. Обладай хроноаборигены нужной терминологией и знаниями, они бы во все горло кричали о самой настоящей экологической катастрофе, захлестнувшей Рур. Всюду, от горизонта до горизонта, в небеса устремлялись трубы. Толпы людей вливались в недра заводов и жадно открытые пасти бездонных шахт по утрам, чтобы к вечеру, шатаясь от усталости и кашляя от накрывающего окрестности в безветренную погоду едкого смога разойтись по квартирам и общежитиям. Да, платят им лучше, чем нашим рабочим. Для них строят школы, училища и больницы. Да, некоторые зачатки техники безопасности здесь уже зародились — в частности, на металлургических производствах господин Крупп снабжает рабочих новинкой в виде тряпичных масок — но я все равно проникся увиденным и захотел заделаться сторонником идей Жан-Жака Руссо, которому промышленный прогресс не нравился. И хорошо понимаю господина Толкиена — вернее, будущее его произведение, в котором природа Мордора загнулась из-за промышленного производства мечей и доспехов. Полагаю, в Англии ситуация еще хуже — они раньше всех встали на промышленные рельсы, и, пусть в последние десятилетия и потеряли статус промышленного центра планеты, но обильные колонии дают английской промышленности бесконечные рынки сбыта.

А параллельно, на все выходные, мы с Вильгельмом покинули передовицы европейских газет — все внимание журналистов переключилось на трагедию Всеевропейского масштаба: в Сандрингемском дворце, частной усадьба династии Саксен-Кобург-Готских (в моей реальности, после вспышки продиктованной войной германофобии — Виндзоров), расположенной в Норфолке, случился пожар, унесший жизнь наследника британской короны Альберта Эдуарда. Наследником, таким образом, теперь становится сын Эдуарда, Альберт Виктор Кристиан Эдуард, герцог Кларенс и Эвондейл. В моей реальности такой фигни не было — я точно это помню. Полагаю, дело в «эффекте бабочки» — в моей реальности Эдуарду не было смысла приезжать в Берлин в эти дни. Поездка изменила график британского наследника, и его угораздило оказаться в Норфолке как раз в момент пожара — последний, полагаю, в моей реальности тоже был, но поручиться за это не могу. Так-то неплохо — Альберт Виктор, по слухам, в детстве имел задержку в развитии, о нем гуляет много слухов — в том числе о том, что, мол, он полубезумен и вообще тот самый Джек-Потрошитель. «Джеком» Альберт не является, но наследничек из него получится тот еще — например, журналюги как-то запечатлели его посещение гомосексуального притона. Более того — я помню, что он вскорости должен умереть, и после смерти Виктории Англия таким образом рискует скатиться в неприятный династический кризис. Ну а если вылечат — это еще круче, потому что специфический характер Альберта будет толкать его на интересное. Да, Британской Империей рулит не только и не столько король, сколько высшая аристократия, но и недооценивать тамошних монархов нельзя — ага, вот совсем ничего они не делают, чисто представительские функции, охотно верим! Словом — мне случившееся на руку как ни крути.

Улыбнувшись, я отложил газету, допил кофе и пошел помолиться в Красном углу. Нет, не просить Господа о новых проблемах для наших врагов, а поблагодарить за все, что он для меня и для моей Родины делает — Россия же богоспасаемая, и теперь я окончательно в этом уверился!

Глава 24

Планы пришлось перекроить — гибель Британского наследника в эти времена считается не поводом отправить сочувственную телеграмму, а поводом собраться всей европейской верхушкой на похороны. Теперь у меня есть выбор — съездить во Францию после Англии или не ехать в нее вовсе, немного поговорив с тамошним президентом прямо на похоронах: там же не отпевание да кладбище, но и многодневные «поминки», а еще никто не запрещает гулять и общаться с кем хочешь.

Я склонялся ко второму варианту — ну а о чем мне с французами говорить? О нейтралитете? Чисто народ порадовать своим присутствием? Смотрите, Жаки, вот он легендарный русский цесаревич — правда красивый? Курам на смех. Решиться помогла Дагмара — они тоже приедет на похороны, а потом отправится в Данию с матримониальными планами на Ксению. В этот раз можно маму и послушаться — совсем нет на вас времени, месье и мусью, увидимся в другой раз!

Для Дагмары случившееся стало личным горем — пожар унес жизнь не только Эдуарда, но и всей его семьи за исключением Альберта Виктора: Александры Каролины Марии Шарлотты Луизы Юлии Датской, маминой сестры и всех младших детей. Ужасно, но у меня в голове геополитика вместо чувств, поэтому не переживаю.

Дождливым воскресным вечером мы всей честной компанией погрузились в кареты и отправились в порт — морем до Англии быстрее и спокойнее.

— Прости, я не смогу подарить тебе полноценное свадебное путешествие, — держа за руку сидящую Марго, оправдывался я. — Я хотел взять тебя с собою в поездку по Европе — хотя бы предсвадебное путешествие у нас должно было быть — но судьба распорядилась иначе.

— Не переживай за это, Жоржи, — улыбнулась Маргарита. — Я уверена, что у нас с тобой еще будем много возможностей повидать мир. Европа скучна и однообразна, и я бы очень хотела увидеть Россию.

Нормально, сейчас транспорт подтянем и начнем кататься как минимум по европейской части — на дирижаблях это считаные дни, которые не помешают работе.

А работы уже скопилось изрядно — Академия наук пашет как надо, силясь оправдать надежды Императора. Не все гладко, конечно, а с задержками и пятком увольнений особо вредных старперов, но прогресс все равно отличный. Особенно хорошо продвигается работа над языковой реформой и приведением Империи к метрической системе. Неплохо продвигается и главное — КЕПС, который начал жрать деньги — отправка как своих, так и зарубежных (своих-то не хватает) геологов и прочих профильных специалистов во все концы такой большой страны штука затратная. Очередная возможность нечистым на руку золотопромышленникам подставиться — инспекция же будет опись составлять, и, если выкладки ученых мужей сильно разойдутся с объемами добычи, будет золотопромышленникам плохо.

Хуже всего дела обстоят с планом ГОЭЛРО — технологический уровень во всем мире оставляет желать лучшего, поэтому просто пригласить специалиста, который разработает ГЭС не получится. Вернее, получится, но ГЭС будет совсем не такая, как мне бы хотелось. Придется по возвращении плотно погрузиться в это направление и помочь ученым мужам выработать план, который позволит начать в ближайшее время с тем, что есть, но в дальнейшем позволит интегрировать новинки с минимумом перестройки и переделки имеющегося.

Но это все — в будущем, а пока, под зонтиками в руках слуг, проходим на жизнерадостно дымящий трубами броненосец. С нами и Вилли несколько десятков чиновников и армейцев с обеих сторон — не успели согласовать договор до конца, поэтому продолжим в плавании. Согласовать детали — основное уже обговорено и подписано. Теперь мы с Вилли не можем напасть друг на друга, а еще обязаны поддержать, если против кого-то из нас плечом к плечу встанет больше одной Великой державы. Турция таковой по настоянию Вильгельма не считается. Шаблонов начала большой европейской войны у нас два — либо я начинаю с Турции, и на меня агрятся англичане с австрияками, либо Вильгельм двигает свои части в Бельгию, и на него агрятся французы с теми же англичанами. Австрияки не агрятся, ограничившись оборонительными частями на границах — я же сидеть сложа руки не стану. Шаблона всего два, но вариантов дальнейшего развития конфликта несть числа. Лучший из них — это когда мне «скармливают» Турцию, а Вилли — Бельгию, чтобы избежать большой мясорубки. Худший для меня — это когда я начинаю ломать турок, а Вильгельму быстро скармливают Бельгию в обмен на присоединение к антироссийской коалиции. Вариант отвратительный и болезненный, но именно к нему я в меру сил готовиться и буду.

Вариант реалистичный — поначалу что меня, что Вилли будут пытаться остановить силами одной Великой державы. Для него это Франция, для меня — австрияки. Не выйдет, ясен пень, и скатывание в мировую войну неизбежно, но выглядит все равно неплохо — наши части будут копить реальный опыт и принимать закрепляющие его решения, а «новички» такой радости будут лишены, в первые месяцы играя роль мяса. Это для сухопутного театра картинка, что там на морях и в колониях вообще не ясно — мы с Вильгельмом сильно колониальную часть мира к началу «зарубы» поменяем, и плясать придется уже от актуальных данных.

Дождик, казалось, совсем не мешал набившемся в порт немцам — пришли нас проводить, и печальный повод им побоку — чужой наследник умер, не свой, поэтому улыбаемся, машем и скандируем на немецком актуальное. Мне очень хотелось махать в ответ — привычка! — но увы, не сегодня: дядюшка с тетей умерли все-таки, нужно демонстрировать скорбь.

* * *

Поджидавший нас в Ла-Манше шторм был никчемным — совсем не то, с чем мы время от времени сталкивались в Путешествии. Тогда экипажу приходилось привязываться веревками, чтобы не смыло циклопическими, достигающими кромок труб, волнами, а здесь — так, дождик и легкий ветерок, неспособные поколебать уверенно входящих в Темзу броненосцев.

Городок Грейвзенд, ставший перевалочным пунктом на нашем пути, тоже заливал дождь. Сразу достопримечательность — спрятанный под крышей, приютивший нас пирс был отлит из чугуна, и Вилли не упустил возможности пошутить на тему любви англичан к понтам. Тоже мировая практика получается!

Встретившись с привычным фоном прибытия куда угодно в виде посланников и офицеров — вояки по Европе активно тусуются по долгу службы — мы погрузились в вагоны класса «люкс» и направились в Лондон. Жадничает королева, не дала в своем поезде покататься, но все равно неплохо: позолота, кожаные кресла и красиво вышитые диваны, гобелены с картинами, настоящий камин приятно греет на контрасте с промозглой сыростью снаружи.

В пути, силами полуседого, плешивого, пышно-бородатого английского премьер-министра маркиза Роберта Гаскойна-Сесила Солсбери (такую группу как наша встречать целому премьеру как раз в пору) состоялось распределение койко-мест

— Ваше Императорское Высочество, Ваше Высочество, — обратился он к нам с Ксюшей. — Ее Императорское Величество распорядилась предоставить вам и Ее Императорскому Величеству крыло в Букингемском дворце.

— Передайте Ее Императорскому Величеству мою признательность за то, что нашла возможность лично позаботиться о нас в такие тяжелые для нее времена, — ответил я.

— Мы очень ценим многовековые партнерские отношения с Российской Империей, — ответил премьер чистую правду — такого полезного «боевого хомяка» грех не ценить. — Ваше Императорское Величество, Ваше Высочество, — обратился к Вильгельму и Марго. — К нашему великому сожалению, мы не сможем предложить вам разместиться во дворце. Можем ли мы надеяться, что вы сочтете наше гостеприимство приемлемым, разместившись в соответствующих вашему положению номерах гостиницы?

Еще ничего не началось, а англичане уже разделяют и властвуют. Подача изрядная — кайзер вам не мальчик, чтобы на него «места не хватило». Вот так и загоняют назначенного козлом отпущения правителя — немного оскорбили здесь, насовали палок в колеса вон там, «прогрели» народное мнение через СМИ, сформировали коалиции — и вуаля, вся Первая Мировая очень удобно «вешается» на одного кайзера Вильгельма.

— Отлично! — мастерски удержал лицо кайзер и вернул подачу. — Ваши дворцы несколько подвержены пожарам, поэтому мы все равно планировали остановиться в гостинице.

Самое время «обозначиться» и тем самым закрепить благополучно парафированный мной и кайзером, отправленный в Петербург на Высочайшее подписание, большой союзный договор. Договор стратегический, выступающий мощным фундаментом, поверх которого по мере необходимости будем добавлять приятные мелочи. В частности — квоты на промышленные товары со старой, невеликой пошлиной для промышленников Вильгельма и квоты на зерно для тех моих латифундистов, кто откликнулся на призыв о помощи, но не заслужил доли в золотодобывающих и нефтяных госкорпорациях.

— Я не в силах смириться с мыслью о том, что любимая невеста много дней будет находиться так далеко от меня, — замаскировал я демарш благовидным предлогом. — Сэр Роберт, прошу вас передать Ее Императорскому Величеству, что я очень благодарен ей за заботу о моей семье.

Ксюша обиженно на меня зыркнула — глупый братец откупается от старухи-Виктории ею и матерью! Вильгельм ухмыльнулся в усы — оценил жест. Маргарита подарила милую улыбку — она прекрасно поняла, что я только что сделал, но это нисколько не мешает радоваться как за брата, которого поддержали в трудную минуту попрания монаршей гордости, так и за нас с ней — будем видеться чаще, что очень приятно.

Проговорив положенные слова, британский премьер наказал меня необходимостью оплачивать гостиницу за свой счет (те еще санкции за непокорность!) и перевел разговор на нейтральные темы, перемежая их короткими вопросами, направленными на «прощупывание» наших с Вилли договоренностей — проект договора (не-секретной его компоненты) еще не представлен благодарному человечеству, и от этого очень интересен всем важным шишкам планеты. Мы с кайзером к такому повороту конечно же были готовы, поэтому с попахивающим откровенным глумлением энтузиазмом вещали о важности Интерпола — ох и заживут с его появлением все «люди доброй воли» планеты! Премьер, не будь дурак, такое поведение «зеркалил», демонстрируя удовольствие от того, что Парламент уже провел предварительную работу по «подключению» Британии с колониями и доминионами к новой организации. Штука всем необходимая, но почему-то никто не догадался собрать те «костыли», которыми пользуются ныне в единую стройную систему. Будут сложности с «экстерриториальностью» некоторых граждан на некоторых территориях, но как минимум в пределах Европы уголовникам никто не рад — для мутных делишек разведками и дипломатами все равно используются бандиты с местной «пропиской».

Дождик тем временем заканчивался вместе со световым днем — зажглись электрические фонари и их древние аналоги, территорию вокруг железной дороги окутал туман. В предместьях Лондона сквозь пелену парфюма в вагон начало проникать легкое зловоние — Темза критически заражена промышленными и бытовыми стоками. Сюда же добавлялась гарь — дождик несколько «прибил» ароматы неисчислимых заводов, но совсем избавить Лондон от него не смог. Посмотрим, что будет завтра — премьер обещал солнечную погоду, и это обещание вызвало у меня желание по возвращении домой заняться метеорологией — не самому конечно, а через бросание денег в толковых ученых.

Пересев в кареты на легендарном благодаря книжке про маленьких волшебников вокзале Кингс-Кросс — людно, потому что британцы нагнали гвардейцев нас встретить — мы разделились: немцы плюс я с кусочком свиты отправились в гостиницу, а Ксюша с основной частью соотечественников — во дворец, дожидаться там обещавшую прибыть к середине ночи Дагмару с кучкой других Романовых.

Лондон был погружен в траур: магазины, театры и прочие заведения закрылись, из тумана проступали подсвеченные, приспущенные флаги, кое-где висели траурные портреты погибших — собственно Эдуард, тетя Александра, мой кузен Георг, кузины Виктория и Мод. У портретов побольше образовались хиленькие мемориалы с цветами, платочками, тряпичными куклами и прочей мелочевкой — цветы нынче дорогие, и те подданные Британской Короны, кто не смог их себе позволить, но питал верноподданические чувства к Эдуарду принесли что смогли. Масштабы, тем не менее, не очень — английские пролетарии и крестьяне гораздо раньше своих классовых братьев из других точек планеты поняли, что государство им добра вообще не хочет. Что, впрочем, не отменяет укоренившейся в менталитете гордости за то, что ты — англичанин, а не какой-нибудь там лягушатник. В мои времена много визга о русском великоимперском шовинизме стояло, но это исключительно потому, что западные деятели обожают приписывать другим собственные недостатки. Да и какой тут «недостаток»? Просто хочется жить в сильной Империи, это у всей планеты фантомные боли по Древнему Риму.

Отель Савой, что на Стрэнде в районе Вестминстер — центр Лондона — ожидаемо оказался шикарен. Поддавшись желанию поюродствовать, я с приятным для себя ехидством вогнал Ричарда Д’Ойли Карта в шок, сняв приличный, но нифига мне не соответствующий номер на три комнаты на предпоследнем этаже. Балкон с видом на Темзу присутствует. Казачки и свита заселятся в такие же, в том же крыле — и экономия, и некоторая отсылка к спавшему на седле Суворову. Сплачиваемся на чужбине, русичи, назло врагам, на радость маме!

Вилли акт юродства оценил, одобрительно пофыркал, но от собственного — верхнего, особо шикарного — этажа отказываться конечно же не стал. Сам Ричард Карт по моей личной просьбе составлял нам компанию — по всей Европе известен в качестве импрессарио, чьи театральные постановки пользуются большим успехом. Взвесив «за» и «против», решил не тратиться на привоз его труппы в Россию — репертуар специфический, в основном из комических оперетт. Так-то тоже искусство, но мне как-то отечественная классика ближе.

Отужинав, я попрощался с премьером и другими англичанами, чмокнул Марго ручку, Вильгельму — пожал, и на высокотехнологичном электрическом лифте отбыл в номер. Велев слугам подождать с переодеванием — а ну как сфотает кто меня «в неглиже»? — и вышел на балкон, пощупать атмосферу уже почти ночного Лондона. Туман скрывал панораму Темзы, смазывал огни курсирующих по ней кораблей, приглушал уличные шумы. Что ж, Альбион действительно туманен. А вот панорамный вид на Темзу скорее минус, чем плюс — вонища стоит жуткая! А что здесь летом творится?

Глава 25

Премьер не соврал — день реально выдался солнечным и безветренным. Позавтракав, мы с Марго, Вильгельмом, немецкой императрицей Августой Викторией и другими важными шишками каретами отправились во дворец — засвидетельствовать свое сочувствие королеве перед церемонией отпевания, для которой придется переместиться в Виндзорский дворец.

— Снизу — туман, сверху — смог, а в середине они смешиваются, — поделился я наблюдением.

— Это тусклое пятно могло бы даровать этому гниющему от сырости острову хоть немного тепла, если бы англичане не загадили даже небеса! — пробурчал Вильгельм.

Рурская область на контрасте с промышленной застройкой и купажом Лондона кажется чуть ли не альпийской деревенькой.

— Милый братец, тебе всего тридцать два года, но бурчишь ты мастерски! — поддела его Маргарита.

Посмеялись, Вилли благожелательно улыбнулся — самоиронии за пределами таких триггеров как рука и «при Бисмарке внешняя политика была круче» не чужд.

С утра я успел ответить на большую кипу приглашений на всё подряд — основная масса продиктована принципом «авось прокатит», потому что посещать карнавалы на задворках Лондона (после траура) и прочую ерунду мне не по рангу и вообще неинтересно. Из важного — трехстраничный эквивалент классического сообщения «Привет, как дела? Может встретимся?» от французского президента. На него ответил согласием — завтрашним утром будет в самый раз.

Карета наехала на выбоину в мощеной камнем дороге, мы подпрыгнули, культурно чертыхнулись, и кайзер тоже решил поделиться наблюдением:

— Кузен, ты заметил, как осунулись лица наших конвойных?

Ну так братаются с соответствующим обмыванием.

— Это наши могут! — хохотнул я.

Вилли в долгу не остался:

— Наши могут не хуже!

Свой народ кайзер любит, и не раз делился историями своей учебы в гимназии с детьми крестьян и бюргеров — такой вот педагогический эксперимент.

— Наши, — тихо, словно про себя повторила Маргарита на русском.

Привыкает, что «наши» для нее это теперь те, кто носит шапку из барашка. К Конвою претензий нет — да, выпивают, но по очереди, без урона делу. Ну и вообще за бугром мне в этот исторический момент безопаснее — если англичане или австрияки (а у других нос не дорос до таких операций) решат разобраться со мной насовсем, они сделают это руками моих подданных — либо прикормленных аристократов, либо подговорив отягощенного идеалами идиота.

В центре Лондона мы столкнулись с высокотехнологичной новинкой — светофорами. Конкретная модель запатентована, но сделать свой аналог легко. Пока не нужно, но в ближайшем будущем, когда мы с Вилли (не сами, а как положено — через исполнителей) построим русско-немецкий автоконцерн с конвейерной сборкой как у мистера Форда, станет нужно.

Так-то и чисто усилиями своих подданных могу, и автомобиль все равно получится сильно лучше того, что у конкурентов, но тут есть проблема — пересесть с лошадки на гражданский автомобиль это дорого, и ёмкость внутреннего рынка ограничена. Ограничена — значит мелкосерийное производство, с риском в какой-то момент проиграть берущим массой конкурентам — работать десять-двадцать лет в «минус» я могу себе позволить, но не хочу. На паях с немцами проще, потому что к нашему добавятся их и союзные рынки. Ну и «среднего класса» в Германии сейчас больше, чем у нас.

Транспорт грузовой и специальный будем делать сами — здесь со сбытом никаких проблем, потому что армия поглотит сколько угодно единиц техники и не подавится. Чистый убыток на первых порах, но первая же выигранная война окупит все вложения сторицей — как напрямую, контрибуциями и «мародеркой» (чего уж тут нос воротить?), так и опосредованно — наборами геополитических «плюшек».

Нужно отдать англичанам должное — светофоры здесь установили не ради понтов. Да, сейчас похороны, и оттого ко дворцу устремилось множество гостей Британской короны, создав первую на моей памяти «гужевую пробку» — бывает же! — но в другое время, когда откроются кафешки, лавочки, мастерские и прочее добро, здесь будет толпиться народ попроще. Нашего с Вильгельмом коллективного статуса хватило, чтобы проехать на красный свет, потеснив к обочинам менее важных гостей. Лица смиренные — монархия, понимать надо!

Траурные мероприятия больно ударили по местному бизнесу. Это у нас на каждый чих из казны субсидии выделяют, «чтобы не обижались», а англичане не церемонятся — всё должно быть закрыто, и пофигу твои контракты с поставками. Мой Кирил уже давно не просто важная, но персоналия, а полноценный отдел при Дворе с двумя десятками помощников по всему миру, с сетью поставщиков и «решал» по тому же миру, с торговыми представительствами во всех точках потенциальных интересов, и сложа руки сидеть вообще не умеет. Пока мы едем во дворец горевать по погибшим родственникам, Кирил сотоварищи оккупируют порты, выкупая по дешевке и перенаправляя в Петербург с Москвой оставшиеся невостребованными и оттого продаваемые с большим дисконтом первому встречному грузы. Лимоны, какао-бобы, широкий ассортимент колониального добра, а бонусом идет заказ на три паровоза и несколько десятков погонных верст рельс — последнее со стандартным дисконтом за крупный заказ, и американцы сделают немного дешевле, но интенсифицировать Транссиб нужно из разных источников, чтобы материалы и техника поступали непрерывным потоком.

Мой маленький демарш в стиле «бедный родственник» не прошел незамеченным — местная биржа на траур не закрылась, и русские ценные бумаги сегодня утром торговались дешевле своей реальной стоимости, и Кирил изрядно их выкупил. Английские акции в полном порядке — смерть наследника на них не сказалась. Даже обидно как-то — разве рынок ценных бумаг должен быть настолько податливым к внешним, вообще не рыночным, воздействиям? И это при том, что о моем заселении в номер в компании Вильгельма написали всего одну маленькую заметку — местные СМИ который день заняты обсуждением трагедии. Журналистика в эти времена в массе своей правил приличия придерживается — в моей реальности большая часть борзописцев уже забила бы на смерть Эдуарда и самозабвенно ловила бы горячие инфоповоды.

А аборигены-то грязноваты! Понять можно: горячая вода стоит дорого, в общественную баню ходить каждый день тоже накладно, дивный промышленный и бытовой смог оседает не только на стенах, крышах и улицах, а и на коже с одеждой. Стирать последнюю в Темзе прямо вредно, потому что отравленные несмотря на попытки их очистить воды лишь добавят колорита и запаха. Центральные губернии Родины все еще требуют пристального изучения — там с топливом на «помывку» и другие нужды некоторые проблемы есть — но Сибирь и даже Урал, где угольком разжиться очень недорого — а кое-где местные власти тупо его по нормам в домохозяйства и бесплатно отгружают — на контрасте вспоминать было очень приятно. Да, средний английский рабочий получает жалование получше, но выглядит при этом как выбравшийся из печки в начале известного мультика домовёнок Кузя. Немцы из Рура тоже выглядят лучше — у них там Круппы и другие уважаемые господа при производствах бесплатные бани содержат.

О, вот этот покрытый сажей и бородавками джентльмен, рядом с которым стоит одетый в деревянные башмаки и ветхие, с чужого, не сильно бережно относящегося к вещам плеча, сильно великие по размеру обноски худющий мальчуган лет пяти — тоже весь черный от копоти — явно относятся к цеху лондонских трубочистов. Труб на Альбионе неисчислимое количество, и все они рано или поздно забиваются. Архитектура специфическая, дымоходы нередко идут под углом и переплетаются в причудливые лабиринты. Щетка на длинной ручке туда попросту не пролезет, равно как и взрослый трубочист, поэтому последний находит себе маленького подмастерье. Порой — выкупая за пару шиллингов у семьи бедняков, но чаще просто подбирая «бесхозного» мальчугана на улицах или в работном доме. Печальная участь ждет такого работника — ему целыми днями приходится лазить по тесным, неровным, пропахшим гарью — а порой и частично тлеющим — дымоходам, вычищая тонны сажи. Карабкаться вверх-вниз по вертикали непросто, и потому маленького трубочиста немного готовят: царапают кожу на коленях и руках, поливают раны соляным раствором, и через несколько циклов этой милой процедуры на теле подмастерья появляется нужная для профессиональных обязанностей корка.

Если мальчику везет, он благополучно «перерастает» диаметры труб и становится трубочистом сам, в свою очередь подыскивая подмастерье. Если не везет, застревает в недрах дымохода к огромному неудовольствию хозяев жилого помещения и так неприятно потратившего «расходник» трубочиста-мастера. Бывает, что застрявшего ребенка отправляют спасать другого такого же подмастерье, а потом приходится несколько дней и даже недель топить печи и камины погорячее, чтобы выжечь из кирпичного плена лишние элементы.

Но это, справедливости ради, редкость, и гибнут маленькие и взрослые трубочисты чаще от другого — дышать многолетними слоями гари очень вредно, и на бедолаг радостно накидываются туберкулез, различные формы рака и специальная «карцинома трубочиста», которая вылезает на месте, которое приличные люди на людях не показывают.

Увы, это — тоже мировая практика, и дымоходы родной страны придется долго и вдумчиво перестраивать, чтобы в них не приходилось загонять людей. Проект уже разрабатывается — очень дорого выйдет, но слишком глубокие впечатления оставил во мне рассказ о трубочистах из уст барона Федорова, услышанный в салоне графини Антоновой — еще в Петербурге дело было.

— Англичане уже половину столетия пытаются очистить отравленные воды своей Темзы, — вернул меня в здесь и сейчас Вильгельм. — Scheiße вывозят в открытое море, но с приливами оно возвращается обратно.

Ругательство заставило дам поморщиться, но это чисто ради приличий — кайзер не хуже Александра порой выражается, привыкли. Будучи воспитанной в стиле «сиди в комнате и думай про Англию» Марго ощутила необходимость защитить Лондон от наших нападок, и остаток пути мы дружно решали вопрос — компенсирует ли величественная архитектура экологические проблемы?

Миновав переполненную народом и транспортом площадь — простолюдинов отгородили от важных нас гвардейцами — мы въехали в ворота и направились к резиденции Британской короны. Туман Букингемскому дворцу пошел на пользу — тот еще архитектурный памятник, и спрятать некоторые элементы фасада, особенно с западной стороны, очень полезно — мы с Вилли не преминули отпустить по этому поводу пару шуточек к обоюдному удовольствию.

Припарковавшись в указанном важным гвардейцем месте, мы спешились, и за лично встретившим нас премьер-министром прошлись по коридорам дворца. В будущем все эти картины и статуи, уже сейчас обладающие немалой, чисто денежной стоимостью, станут для «старых денег» прекрасным способом избегать уплаты налогов. Прогрессивная шкала налогообложения и специфические законы наследования для многих английских аристократов станут причиной утраты фамильных состояний, но аристократия аристократии рознь, и кому надо, тот прекрасно нажитое сохранит. Внутренние помещения дворца местами были тесноваты, местами — избыточно-просторны, и вместе они четко давали понять, как много доработок и перепланировок пришлось пережить Букингему, чтобы соответствовать высокому статусу монаршей резиденции.

В гостиной около ведущей в часовню галереи нас попросили немного подождать — ждем Ее Императорское Величество Викторию, которая последние дни страдает мигренями. Я не против — здесь нашлись мама с Ксюшей, князь Барятинский с женой, Великий князь Михаил Николаевич, отправленный на похороны чисто ради усиления делегации и поговорить в свободное время со мной о делах государственных — пока я прохлаждался, Госсовет работал.

Имелись здесь и наши соотечественники из МИДа — посланник Егор Егорович Стааль, высокий худой пожилой мужик с могучими седыми бакенбардами, военный атташе, и заставивший меня призадуматься военно-морской атташе Зиновий Петрович Рожественский. В моей бывшей реальности этот будущий адмирал совершенно удивительным образом проявит себя в русско-японскую войну, утопив к чертям Вторую тихоокеанскую эскадру. Сам, что характерно, выжил и вернулся домой, на должность начальника Главного морского штаба. Роли личности в истории переоценивать нельзя — если эта «личность» конечно не попаданец — однако потенциал способного с высоко поднятой головой идти на заведомую гибель человека Зиновий Петрович имеет. Ох и авантюрная мысль у меня в голове сформировалась, очень рисковая и прямо «на тоненького», но… Но каким будет результат, если все получится! Ладно, потом об этом, а пока улыбаемся недовольной моим выбором жилища Дагмаре:

— Просто немного играю в «бедного родственника», — и тихонько успокаиваем. — Послезавтра интервью дам местным, чтобы не паниковали.

Мария Федоровна уже привыкла, что если у любимого сына есть какой-то план, лучше ему помочь или не мешать, потому что попытки отговорить меня обречены на провал, потому что в ходе многочасовых, нередко тяжелых и неприятных для Дагмары объяснений я все равно смогу ее убедить. А раз так — чего переживать? Пусть Жоржи развлекается в свое удовольствие.

Пока Вильгельм и его жена общались с Михаилом Николаевичем на светские темы — «ах, такая трагедия!» — а Дагмара занималась тем же с датской делегацией — жених-Кристиан присутствует — я подсел к Ксюше.

— Здесь очень неуютно, — поделилась она ощущениями от ночевки во дворце. — Сыро, пахнет плесенью, а по ночам стены скрипят и стонут так, будто дворец полон призраков! — ухмыльнувшись, добавила. — Братец, тебе стоит попробовать испытать свой дух ночевкою здесь.

— Боюсь, на такое моей силы духа не хватит, — горько вздохнул я.

Сестренка едва слышно прыснула и моментально взяла себя в руки — похороны все-таки, смеяться прямо невместно. Просто сидеть и смотреть в стену печальным взором, тем не менее, Ксюше было не интересно, поэтому она поделилась планами:

— Кристиан пригласил меня на прогулку на воздушном шаре с двигателем. Я начинаю подозревать, что мама хочет выдать меня за него замуж, ведь раньше она запрещала мне подниматься в небо, а теперь совсем не против.

— Забава нынче модная, — пожал я плечами, выбрав осторожную линию поведения. — Тысячи людей по всей Европе на таких шарах катаются, и, насколько мне известно, это вполне безопасно.

Быстро концепцию слизали уважаемые соседи, но я спокоен — к идее военного применения дирижаблей хроноаборигены относятся с трогательным скепсисом, а значит этот козырь в будущую войну вполне можно использовать.

Ксюша продолжала выжидающе смотреть на меня. Не получилось увести разговор в сторону, да?

— А что до матримониальных планов нашей любимом матушки, — я сделал паузу и улыбнулся. — Решение все равно принимать тебе, а я просто поддержу тебя в любом случае и помогу, чем смогу.

Сестренка кивнула с благодарной улыбкой и с видом умудренной жизненным опытом геополитической единицы солидным тоном заметила:

— Наша поездка все еще дипломатическая, и я обещаю тебе не обижать Кристиана.

— О, я уверен, что ты можешь растоптать кого угодно! — отвесил я сомнительный, но уместный для подростка комплимент. — Упаси Бог этих несчастных навлечь на себя твой гнев.

Великая княжна фыркнула с довольным видом, и в этот момент в гостиную вошел пожилой англичанин в ливрее английского аналога обер-камергера. Он подошел к премьер-министру, наклонился к уху и прошептал пару фраз. Роберт едва заметно поморщился, кивком головы выслал слугу и вышел в центр гостиной. Внимание гостей переключилось, и премьер вогнал нас в шок:

— Многоуважаемые гости, с огромным прискорбием я вынужден сообщить ужаснейшую новость. Потеря родственников стала для Ее Императорского Величества тяжелым ударом. Сегодняшним утром мигрени Ее Императорского Величества отступили, и мы сочли это хорошим знаком. Однако облегчение оказалось временным — десять минут назад, несмотря на все старания лейб-медиков, Ее Императорское Величество скончалась от апоплексического удара.

Жаль — я очень хотел познакомиться с королевой, в честь которой назвали целую эпоху. Что ж, добро пожаловать в династический кризис, уважаемая Британия!

Глава 26

Даже жалко как-то англичан — во время предыдущих, коротких встреч в «нейтральных водах» Альберт Виктор казался немного дерганым, но ничего такого. Теперь, за один удивительный вечер, время похорон с поминками и подготовкой к следующим похоронам (в середине которой мы ныне находимся, потому что задержка между погребениями составит аж неделю), у меня получилось пообщаться с ним плотнее некуда и сделать удививший даже меня самого вывод — он же без пяти минут слабоумный!

— Известный французский парфюмер выпустил свой новый запах, но потом покраснел и извинился.

Виктор Альберт заржал на весь бальный зал Букингемского дворца, к немалому удовольствию Вилли и почти физически ощутимому ужасу сливок британского общества. Актуальный наследник обожает тупые шутки и их неиссякаемый источник — меня. Четвертый день на долбаном Альбионе, и три из них обещали пройти без всякой пользы — траурные мероприятия продолжили парализовывать столицу, и я не без злорадства отложил встречу с французским президентом на более удачные времена — такое горе, совсем не могу работать!

Английский наследник свою карьеру начал мощно — с надрывного плача на похоронах своих родителей и сестер. Премьеру и командующему флотом пришлось оттаскивать его от закрытого гроба матери. Чисто по-человечески осуждать здесь не за что, и такой потери не пожелаешь даже злейшему врагу — с Виктором плакали все дамы и немалая часть господ. Только он-то уже не человек, а почти король. Король, который прилюдно рыдает и не может себя контролировать. Огромный удар по репутации — и личной, и всей Британии.

После похорон по Лондону побежали тревожные слухи, просачиваясь в прессу маленькими, очень осторожными заметками — совершенно неожиданно парочка очень важных политических деятелей попала под следствие в связи с казнокрадством. Шишек поменьше никто и не считал — бесконечные короткие заметки «снят с должности такой-то, вместо него назначен такой-то» были красноречивее любых выдумок. При смене монарха неизбежно происходит передел власти. Особенно, когда монарх меняется вот так и на вот такого. О, добрых, честных и патриотично настроенных советников у Артура Виктора нынче много, и почти никто из них не входит в аппарат действующего премьера, что вызывает у последнего понятное раздражение.

К счастью, наш кузен переживает горе не в одиночку — мы с Вилли регулярно слали ему записки и приглашения, и к вечеру второго дня это дало свои плоды — к нашей гостинице прибыла золотая (только внешне) карета с пьяным, заплаканным, но безукоризненно выглядящий — слуги свое дело знают! — Виктором Альбертом.

Ну а к кому еще ехать бедолаге? Любой Двор — это гадюшник. Тела родных и бабушки (не очень-то любимой, но все же) еще не успели остыть, а Виктор уже наблюдает многозначительные заискивающие взгляды и аккуратные шепотки, львиную долю которых даже не понимает — он же у нас глупенький и убит горем.

Ох и наслушались мы с Вильгельмом в тот вечер! Ни одна разведка в мире не принесет столько информации по раскладам в английских верхах. Готовый материал для трех-четырех заговоров, в ходе которых монарх снова сменится. Но такого потрясающего «коллегу» нужно холить и лелеять, поэтому мы с кайзером после совещания сразу после того как добавивший градуса Виктора отрубился, решили ни в коем случае, никогда и ни за что не пытаться провоцировать государственный переворот.

— Этого простодушного кретина послал нам сам Господь! — топорща от энтузиазма усы, шептал Вилли, подхватывая рухнувшего рожей в нарезку изысканных сыров Альберта слева.

«Смотри, Гриша, какой перспективный лох тут у нас».

— Или англиканская церковь совсем утратила благодать, и наш кузен — это посланная Господом кара, — прошептал я, подхватывая принца справа.

Мы переложили Альберта на диван, и кайзер с ласковой, почти материнской улыбкой пристроил под его головой атласную подушечку.

Я почти ревную.

— Моя разведка в Лондоне невелика, — выпрямившись и подхватив со стола бокал поведал Вилли. — И, если нашего доброго Альберта захотят лишить положенного ему по праву, я ничего не смогу сделать. Я даже не узнаю о том, что готовят заговор.

— Как и моя, — развел я руками. — Контактов много, но совсем не таких.

— Совсем не таких, — кивнул Вильгельм, отвел глаза, отпил из бокала и осторожно начал. — Возможно, Ксения…

— Нет! — неожиданно для самого себе перебил я его.

Если Ксюша станет королевой при муженьке-идиоте, это ТАКИЕ возможности! Но… Похоже, где-то здесь мой цинизм и заканчивается — размяк, привязался к новой семье. К черту — мы с Альбертом и Вилли будем ездить друг дружке в гости, и британский король сам про себя все расскажет, без хорошеньких сестрициных ушек.

— Понимаю, — ободряюще улыбнулся мне кайзер. — Я бы тоже никогда не отдал Марго такому, — ткнул пальцем в сторону штанов Виктора, на которых расползалось логичное при таких возлияниях пятно.

— Бедняга потерял всю семью, — воззвал я к человечности Вильгельма.

— Ужасная трагедия, — отмахнулся он и хохотнул. — Кто будет звонить премьер-министру?

Просмеявшись, я предложил:

— Идем вместе?

— Идем, — бодро кивнул Вилли и прямо с бокалом пошел за мной в коридор, по лестнице и через другой коридор — в телефонную комнату с единственным аппаратом и слугой-индусом для его держания у головы абонента.

Сервис!

— Ты умеешь звонить премьер-министру? — проверил функционал на прочность веселящийся кайзер.

Телефонист моментально пропотел и низко поклонился — их долбаные величества (чего уж скромничать) нажрались и могут сделать с ним теоретически что угодно. Не боись, мы с Вильгельмом за профессиональную этику в любой ситуации.

— Нам нужно связаться с Робертом Гаскойном-Сесилом, третьим маркизом Солсбери, — уточнил я запрос.

Индийская техподдержка дело такое! Продолжая кланяться, телефонист ответил:

— Ваши Императорские Величества, мне потребуется время, чтобы выяснить, возможно ли это.

— Выясняй, — поощрил я и увел Вильгельма на диванчик.

— Вина! — буркнул он в сторону коридора, и оттуда моментально выскочил слуга с бутылкой и как бы невзначай демонстрируемым мне бокалом — «не желаете присоединиться?».

«Пять звезд» в стандартах XIX века! Когда бокалы наполнились, в телефонную комнату нарочито-размеренным шагом вошел хозяин гостиницы. Логично — не могли же ему не сказать, какие интересные события разворачиваются промозглой лондонской ночью в «Савое».

— Мистер Карт! — обрадовался ему Вильгельм. — Присаживайтесь, выпейте с нами — ночь предстоит долгая.

Ричард побледнел и на подгибающихся ногах пошел к нам:

— Ваше Императорское Величество, Ваше Императорское Высочество, мне сообщили, что в отеле сейчас находится Его Императорское Высочество.

— Ты понял, кто есть кто? — булькнул в вино Вилли.

Завидую — я так накачаться никогда не смогу.

— Ох уж эти титулы, — улыбнулся я ему и ввел вооружившегося бокалом и усевшегося в кресло мистера Карта в курс дела — приехал принц, мы немного помянули его семью — ужасная, ужасная трагедия! — и он задремал на диване, разомлев от тепла камина.

— Британии очень повезло заиметь такого короля как Альберт! — подлил сарказма Вильгельм.

Примчавшегося премьера неприглядный вид Виктора поверг почти в панику, и мы конечно же пообещали ему никогда и никому не рассказывать о случившемся.

— Мы же семья, — похлопал на прощание кайзер Альберта по плечу.

Следующий день мы с Вильгельмом устраивали мозговые штурмы и старательно записывали полученные накануне сведения. Папочка получилась — загляденье! На самого Альберта мы наезжать не станем, но кое-кого можно взять за горло на картах, беспорядочных половых связях, алкоголизме и злоупотреблении опиумом. Не было агентуры, но очень скоро появится.

Второй день Виктор отлеживался, а на третий топнул ножкой и решил устроить бал в честь получения собой прав на престол. Снова скандал — уже успели напеть наследнику, какой он классный и довели до демарша интригами. Вскипел, показал норов, породив волну слухов о «танцах на костях». Если существует закон сохранения материи, почему бы не существовать подобного для исторических событий? Дом Виндзоров получил свою Ходынку, причем еще более чудовищный, несмотря на разницу в жертвах, вариант.

Прибыть на бал, тем не менее, пришлось всем. Атмосфера — чудовищно неловкая, и только наша троица придается веселью. «Если король желает веселья, нам, его гостям, попросту невежливо не откликнуться на его призыв» — так пояснил я происходящее Дагмаре во время экспресс-брифинга перед балом. Тяжело ей — сестру потеряла, а от поведения Альберта она впадает в праведный гнев, исчерпывающе этим передавая настроения подавляющего большинства аристократов. Такой король позорит нас всех — отсюда и до границ с Китаем, но ни мне, ни Вильгельму репутационных потерь ради настолько полезного кузена не жаль. С Ксюшей я объяснился проще — «Император и в бочку с дерьмом должен лезть, если это принесет пользу его стране».

Шампанское, вина, музыка и блеск огней на позолоте постепенно делали свое дело — приличия теряли значимость, редкие, вымученные и напряженные поначалу смешки и разговоры оживали, принц Альберт потанцевал с какой-то неловко улыбающейся дамой средних лет, и после этого народ поспал на «танцпол». Хорошо, что мы с Вилли из «солидарности» оставили наших дам дома. И хорошо, что Дагмара увела Кристиана с Ксюшей на диванчик в дальний уголок.

Оркестр доиграл, мы с кайзером и будущим королем выпили шампанского «за крепкую и нерушимую дружбу», натанцевавшиеся дамы и господа принялись утолять жажду и сбиваться в группы по интересам у стен. За шагами, разговорами и звоном бокалов грохот распахнувшихся дверей входа в зал был почти неслышен.

В проем с высоко поднятой головой, сияя драгоценностями и куртуазным декольте, вошла одетая в шикарное белое с золотом платье принцесса Виктория. Аликс. Народ начал оборачиваться на скандальную личность, а она, звонко цокая каблуками туфель, целеустремленно направилась к нам, неотрывно глядя на Альберта широко распахнутыми глазами и даря ему многообещающую, вполне убедительно «влюбленную», улыбку.

Раз — Аликс подходит к нам.

Два — ее руки охватывают шею опешившего наследника.

Три — громкое, разборчивое, бросающее вызов всему миру: «Я люблю тебя всем сердцем!»

Четыре — длинный поцелуй, на который Альберт Виктор почти сразу начал отвечать.

Пять — веселый звон падающих на пол бокалов и падающие в обморок дамы.

Совет да любовь!

Content

Главная роль 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26