Михаил Колесников

С ОТКРЫТЫМ ЗАБРАЛОМ

Роман

ВЕРНОСТЬ ТЕМЕ

Советский читатель хорошо знаком с книгами М. Колесникова «Все ураганы в лицо» о М. В. Фрунзе и «Без страха и упрека» о Д. А. Фурманове. Дилогия в 1972 году была удостоена литературной премии Министерства обороны СССР. Роман «С открытым забралом» продолжает избранную автором тему — тему революционной борьбы, завоевания и становления Советской власти. В центре романа образ одного из верных учеников и соратников В. И. Ленина — Валериана Владимировича Куйбышева.

Выходец из офицерской семьи служилых дворян, воспитанник кадетского корпуса, юный Куйбышев увлекается марксистской литературой, порывает со своим классом и открыто провозглашает целью своей жизни уничтожение эксплуататорского строя.

Деятельность Куйбышева показывается в романе как составная и неотъемлемая часть героической истории большевистской партии на всех этапах борьбы за завоевание и утверждение диктатуры пролетариата в России.

С большим интересом читаются страницы о революционной борьбе Куйбышева в дооктябрьский период, о его несгибаемом мужестве, не сломленном застенками царской охранки, ссылками и тюрьмами Каинска, Нарыма, Иркутской губернии и Туруханского края. В неимоверно тяжких условиях формируется, мужает и крепнет характер будущего большевистского вожака, талантливого организатора и руководителя.

Широко и разносторонне показана автором деятельность В. В. Куйбышева и в годы гражданской войны. Будучи политическим комиссаром и членом РВС армий Восточного фронта, членом Реввоенсовета Южной группы Восточного, а затем — Туркестанского фронтов, членом Особой комиссии ВЦИК и СНК по делам Туркестана, полномочным представителем РСФСР в Бухарской народной республике, Куйбышев всегда руководствовался указаниями ЦК партии и ее вождя В. И. Ленина, работал в тесном содружестве со своими командующими — талантливыми полководцами М. Н. Тухачевским, М. В. Фрунзе и другими.

Военная деятельность Валериана Владимировича на фронтах многогранна. Он занимается вопросами создания и укрепления политорганов и партийных организаций, подбором и расстановкой партийных кадров, руководит агитационно-пропагандистской и политико-воспитательной работой, формированием и укреплением регулярных частей и соединений, политическим обеспечением и материально-техническим снабжением войск. Перед читателем встает образ выдающегося политического и государственного деятеля, прошедшего трудный путь от революционера-подпольщика до члена Политбюро ЦК партии, вся жизнь которого — образец верности служения ленинской партии и народу.

Нет сомнения, что роман Михаила Колесникова сыграет большую роль в воспитании у нашей молодежи таких благородных черт характера, как честность и принципиальность, стремление бороться с трудностями и преодолевать их, ненавидеть и побеждать своих классовых врагов, любить Родину и быть беспредельно преданным ей.

Член-корреспондент АН СССР

генерал-лейтенант П. Жилин

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Правда своего пути

«Когда уважаешь себя и сознаешь правду своего пути, то всякое горе лишь согнет, но не сломит, а сознание правды опять выпрямит, и опять смело и гордо смотришь вперед…»

Валериан Куйбышев. Из письма к матери. 1909 год. Томская тюрьма. Камера-одиночка

1

Подполковник Владимир Яковлевич Куйбышев грузно и как-то безвольно сидел в широком кресле и прислушивался к шуму бурана за окном. Он сидел чуть склонив голову набок, большие темные очки делали его похожим на слепого. После контузии зрение медленно возвращалось к нему. И хотя из петербургского госпиталя его выписали два года тому назад, в ненастную погоду раны давали о себе знать. Ноющая боль в покалеченной ноге обострялась. Передвигался он, опираясь на толстую трость.

Начальство всячески обласкало его: наградило Георгием IV степени, повысило в звании и в должности. Но он оставался словно бы равнодушным ко всем этим милостям. Еще совсем недавно живой, веселый, громогласный, он вдруг как-то погас, будто в нем что-то надломилось. В свои сорок три года выглядел дряхлым стариком, окладистая борода, за которой он раньше тщательно ухаживал, торчала клочьями, волосы потеряли блеск. Чужое странное лицо глядело на него из глубины зеркала.

Родные приписывали все перемены в нем продолжительной болезни, постоянным недомоганиям, и они по-своему были правы. Но только Владимир Яковлевич знал: не раны и не контузия надломили его, не ужасы войны. Из девятнадцати месяцев этой несчастной войны на долю офицера сибирского казачьего войска Куйбышева пришлась самая малость. В первом же бою под Кинчжоу их 5‑й Сибирский полк был разгромлен, остатки его едва выбрались из окружения. В этом бою Владимир Яковлевич и получил свои тяжелые ранения, даже не успев проявить особого героизма.

Надломило его другое: беспрестанные думы. Тяжелые думы о судьбах России.

Совсем недавно Владимиру Яковлевичу казалось, будто история — это то, что окутано романтической дымкой времени. В кругу своей многочисленной семьи в зимние вьюжные вечера он, бывало, читал вслух Тита Ливия или же Корнелия Тацита, но больше всего он любил «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Заговор Катилины, Веспасиан, Тит, Домициан, Марк Брут, Гракхи… То были личности. Как это сказал Плутарх: «Прибегать к железу без крайней необходимости не подобает ни врачу, ни государственному мужу…

В современной жизни, как казалось Владимиру Яковлевичу, нет ничего примечательного, ничего исторического. Он и его семья существовали как бы вне времени, забившись в глухом степном поселке Кокчетав. Им не было дела до высокой политики и дипломатии, до того, что происходит в больших городах, где им попросту не доводилось бывать.

Отец Владимира Яковлевича служил в сибирских казачьих войсках, в этих же войсках служил и он. И сыновей определил в Омский кадетский корпус — чтоб потом поступили в военное училище да стали офицерами, защитниками престола, как и положено потомственным дворянам. Где жить, там и слыть… Он учил детей быть честными, исполнительными и… не бояться поражений. Да, да, в жизни случается всякое. Но если тебя сбили с ног — вставай, стисни зубы и упорно пробивайся к своей цели. Иной не выдерживает сурового испытания и пускает себе пулю в лоб: так произошло с их дедом Яковом. Не преодолел… Да и на долю самого Владимира Яковлевича выпала нелегкая судьба: из бедности, несмотря на усердную службу, так и не смог выбраться. Должностей больших не давали, все держали начальником маленькой воинской команды в Кокчетаве. Из одиннадцати детей трое умерло.

Жена Юлия Николаевна и детей сама обшивала, обувала, и в церковноприходской школе учительствовала.

А теперь вот исполнилось заветное: Владимир Яковлевич — подполковник, воинский начальник в Кузнецке, два сына успешно окончили кадетский корпус. Чего еще?..

Но он ничему не радовался. Беспрестанно ощущая упадок нравственных сил, уединялся в своем служебном кабинете и просиживал здесь часами в некоем оцепенении.

Когда жена стала допытываться, что с ним происходит, он вроде бы в шутку, но с горечью сказал:

— Помнишь, у Гладышевых был белый пудель, запамятовал, как его звали. Так вот: когда его остригли наголо, он подох. Подох от позора. Самолюбивая собачка. Оказывается, можно помереть просто от позора. Валериан прав: царь-батюшка навлек на нас, на всю Россию, тяжкий позор. Армию опозорил, флот потопил.

Она поглядела на него со страхом: так отзываться о государе! Чего же тогда требовать от детей?..

— У детей своя дорога, — сказал Владимир Яковлевич. — Они взрослые и сами вправе решать. Мы хотели им добра, а они добро по-своему разумеют. И эта их дорога страшит меня. Я разучился их понимать. Я стал им вроде бы чужой. Особенно беспокоит Валериан. Добром не кончит. И я боюсь за него, боюсь, как не боялся никогда. Даже тогда, когда его ужалила змея. Помнишь?

Она, разумеется, помнила. Матери такого не забывают: чтобы приучить сестер ничего не бояться, Валериан схватил змею — и она укусила его. Страхов за жизнь мальчика было много. К счастью, все обошлось тогда.

— Сам в церковь не ходишь, с кого же им брать пример? — упрекнула Юлия Николаевна. — Лба никогда не перекрестишь, священнику дороги не уступишь.

— Дались тебе эти попы! — рассердился он. — Нет твоего бога, нет! Твой милосердный боженька собственного сына обрек на муки-мученические, позволил распять. Разве это божеское дело? А поп Гапон повел женщин и детишек под царские пули, тысячу душ царь-батюшка перед дворцом ухлопал. Да еще две тысячи раненых. Вот оно, царское милосердие! А московский митрополит Владимир даже составил «поучение», чтоб его читали в церквах. Дескать, заповедь божья гласит: в терпении вашем стяжите души ваши, а социал-демократы, мол, учат: в борьбе обретешь ты право свое; заповедь Христова говорит: царя чтите, а они наущают: царь — тиран. Поп советует: социал-демократов уничтожать надо! То есть уничтожать надо твоих родственников Гладышевых — ведь они за революцию! Вот ты, божья моя коровка, скажи: за что я воевал в Маньчжурии? Почему меня покалечили? Может быть, за родину, за отечество? То-то же, не знаешь. И я не знаю. Все в мире творится не нашим умом, а царским судом. Люди думают — до чего-нибудь додумываются, а мы думаем — из раздумья не вылезаем. Вот и выходит: голова у нас на плечах для счету. А Валериан все мне объяснил: оказывается, потеряли мы почти полмиллиона солдат за концессии безобразовской шайки, в которой негласно состоит царь, за то, что самодержавию захотелось разжиться колониями, — вот как он мне все объяснил. Подозреваю, что всю эту науку он прошел у твоих социал-демократических родственников Николая и Александра Гладышевых. Пока ты боженьке земные поклоны отвешиваешь, они по городу прокламации разбрасывают. Впрочем, сейчас и без Гладышевых учителей предостаточно…

Сидя в своем служебном кабинете и прислушиваясь к свисту бурана за окном, Владимир Яковлевич вспомнил об одном памятном разговоре с сыном.

Валериан только что окончил кадетский корпус, когда Владимир Яковлевич вернулся из петербургского госпиталя — весь перебинтованный, в черных очках, на костылях.

— Поздравляю тебя, Воля, с успешным окончанием корпуса, — сказал Владимир Яковлевич сыну. — Дорога в военное училище тебе открыта!

— Поздравляю вас, папа, с царскими наградами и повышением, — отозвался Валериан как-то сумрачно. — Но я не хочу и не могу быть офицером. В военное училище не пойду!

Владимир Яковлевич был изумлен: что случилось? Воля всегда грезил военными подвигами, мечтал сделаться новым Суворовым. Ни больше ни меньше! Уж не напугал ли его вид израненного отца? Но ведь на войне случается и такое: на то она и война. Воин воюет, а ино и горюет. Красна брань дракой.

— Ты боишься? — спросил он, пытливо вглядываясь померкшими слезящимися глазами в лицо сына.

— Боюсь. Но не смерти на войне, а позора в тылу. Боюсь честь потерять. Честь теряют только раз — вы сами так сказали.

— О каком позоре в тылу ты говоришь? — осторожно спросил Владимир Яковлевич. — В Порт-Артуре русские солдаты и офицеры дрались беззаветно. Мы ни в чем не повинны: Япония вероломно напала на нас. Без объявления войны. Кроме того, у них — шимоза, а у нас таких снарядов нет…

— А если бы она напала не вероломно? Что было бы тогда? — спросил Валериан. — Мы, наверное, выиграли бы войну и адмирал Рожественский, наверное, не потопил бы эскадру?

Владимир Яковлевич смешался: он-то знал — было бы то же самое. Позор, разгром.

Валериану всего семнадцать. Высокий, плечистый — весь в отца. Даже залысинки на лбу точно такие же. И глаза серые, словно прозрачные. Взгляд их совсем не детский: в них ровная и важная задумчивость. В нем всегда было сильно развито чувство собственной значительности.

— Я отвечу вам, папа, что было бы тогда, — сказал он. — Да вы и без меня знаете, что было бы: было бы то же самое. За спиной Японии стоят Англия, Америка и — негласно — Германия, которые подготовили Японию к этой войне, снабдили деньгами, пушками, пулеметами. Они мечтали обескровить Россию. А царю требовалась маленькая короткая война для подавления большой революции.

— Ты начитался революционных прокламаций!

— Я их сам пишу.

— Мы не должны ввязываться в политику: мы — дворяне.

— И генерал Редигер так считает. Его спрашивают, почему не обучили армию, бросили на убой, а он свое: армию учить не нужно, она должна не учиться, а служить династии. Когда солдат говорит об отечестве, его бьют по физиономии: не смей думать об отечестве! Ты должен защищать династию, царя, правящую верхушку, а не отечество. И солдаты начинают понимать, да и мы тоже: царская династия — враг нашего отечества. Вот мы в кадетском корпусе и спрашивали друг у друга: почему в Маньчжурию царь бросил малообученные части, укомплектованные запасными солдатами, а лучшие кадровые войска, которые могли бы разгромить Японию в два счета, оставил при себе? Говорят, тех раненных под Мукденом в Россию не пускают. Почему царь поторопился заключить мир с Японией? Ведь Россия не обескровлена! Обескровлена Япония. А наша армия по-прежнему цела и боеспособна.

Владимир Яковлевич слушал со всевозрастающим интересом.

— Ну и почему все так? — спросил он.

— Вы, папа, наверное, уже получили тот секретный приказ, где войскам предписывается стрелять в народ не холостыми, а боевыми?

От неожиданности Владимир Яковлевич даже привстал, оперся на костыль.

— Откуда тебе известно про этот приказ? — спросил он сдавленным голосом.

— Не так уж важно откуда. Вот этого позора я и боюсь: боюсь, что, когда стану офицером, мне прикажут стрелять в безоружную толпу рабочих. Офицерское ли это дело? Я ведь знаю, и все мы знаем, почему дед Яков застрелился: он не захотел стрелять в взбунтовавшихся крестьян. Броненосец «Князь Потемкин Таврический» восстал, папа. Офицеров — за борт!..

— Я все это знаю. И все же по существующим правилам директор кадетского корпуса не может освободить тебя от поступления в военное училище. Таков порядок. Ты должен!..

Ироническая улыбка сошла с губ Валериана, он задумался. Возможно, в нем происходила внутренняя борьба.

— Хорошо, — наконец произнес он. — В таком случае я стану военным врачом. Лечить все-таки лучше, чем по приказу царя-батюшки палить в безоружных людей. Помогите мне, папа, поступить в Петербургскую военно-медицинскую академию.

Так они и порешили тогда. В медицинскую академию Валериан поступил, экзамены сдал блестяще. Но врачом не стал: через полгода его исключили за участие в студенческой забастовке. Заступничество Владимира Яковлевича не помогло. Да никто и не просил его о заступничестве: Валериан исчез. Это у них называется «перейти на нелегальное положение». Зачем? Где он сейчас, на какие средства живет? И жандармы с полицейскими, конечно же, устраивают на него охоту, выслеживают, как дикого зверя. Что его толкнуло на этот гибельный путь? Что?..

Сердце Владимира Яковлевича сжималось от боли. Несколько дней назад стряслось новое несчастье, ужасное, непоправимое — они потеряли младшенького, Мишу. Он тоже был кадетом. Товарищ случайно выстрелил ему из ружья в живот. Юлия Николаевна до сих пор не может прийти в себя от горя. Лучше уж не глядеть в ее заплаканные глаза. Только бы с Валерианом ничего не случилось… За что такие испытания? Или он, Владимир Яковлевич, мало сделал для семьи? Или мало сделал для отечества? Почему несчастья преследуют его всю жизнь, рвут ему душу беспрестанно?..

Что будет, если Воля попадет в руки к полицейским? Почему он вынужден скрываться? В чем его преступление перед царем? Царский суд беспощаден. Это и не суд вовсе, а судилище, расправа над молодыми людьми. Теперь вот вышло «высочайшее повеление» об учреждении военно-полевых судов по всей России. Такой суд рассматривает «преступное деяние» в течение двух суток и приговор приводит в исполнение немедленно. А приговор тот, как правило, смертная казнь через повешение. В канцелярии Владимира Яковлевича имелись образчики приговоров военно-полевых судов: «Военно-полевой суд постановил: мещанина Ивана Иванова Сидорова по лишении всех прав состояния подвергнуть смертной казни через повешение с законными последствиями сего наказания».

Как это понимать: «с законными последствиями сего наказания»? Какие последствия могут быть после того, как вздернут на виселицу?

Много Иванов Ивановых Сидоровых уже поплатились своей головой за свободомыслие. Теперь его сын Воля, кровинка, смешался с этими Иванами Сидоровыми, в глазах полиции и жандармов стал одним из них.

Владимир Яковлевич знал, с какой жестокостью расправились с революционно настроенными солдатами генералы Ренненкампф и Меллер. Арестованных загоняли в вагоны, отведенные под военно-полевые суды, приговоры о казнях выносились прямо в пути, во время остановок всех приговоренных расстреливали. Генерал фон Рихтер и полковник фон Риман, генерал Каульбарс и фон дер Лауниц прославились своими зверствами. Фон дер Лауница солдаты, кажется, прикончили. И командующего Семеновским полком Мина — тоже. Но другие истязатели остались. Эти кровавые псы могут убить, расстрелять, повесить его Волю…

Когда закончится эта страшная игра? Почему его семья вовлечена в нее? Как все могло случиться? Ведь раньше события в мире шли, не задевая Куйбышевых. Где-то был и самодержец со своей свитой, придворные, генералы, мировые события.

Но вдруг история всей своей многовековой тяжестью обрушилась на Владимира Яковлевича, на его мальчиков и дочерей, на строгую, но кроткую Юлию Николаевну — и все они оказались втянутыми в дела царя, кайзера, японского микадо, и даже сами жизни Куйбышевых находятся в зависимости от неких непонятных сил. Ведь кто-то заранее готовил всю эту трагедию на маньчжурских полях, исподволь подводил Россию и Японию к столкновению. Кто? Где они прячутся?

Он, разумеется, догадывался обо всем, хотя многого и не знал, не мог знать. Ему приходилось не раз слышать о том, что война с Японией якобы заранее была запланирована в штабах Англии, Германии, Америки. Япония и Россия оказались лишь пешками в руках этих могущественных держав. Вся история началась давно, — возможно, еще во времена Бисмарка, а может быть, и раньше.

Кто знает, в какой тайне рождаются большие преступления против целых народов? Есть особые мастера провоцировать столкновения. Политическое коварство стало особой, изощренной наукой.

Говорят, когда Бисмарк хотел войны, он бренчал на фортепиано пехотный марш к атаке. Войны хотел он всегда, одним из главных двигателей жизни считал ненависть, политика для него была «наукой о возможном». «Любая политика лучше политики колебаний», — говорил он. Вопросы государственного права в последнем счете решаются при помощи штыков. Брать противника нужно не на основе капитуляции, а с боя, «железом и кровью». Главный аргумент — сила. Освобожденные народы не благодарны, а требовательны, потому не стоит лезть в огонь из-за чужих интересов. На склоне своей жизни в мемуарах он писал: «Мысленно восстанавливая историю европейских народов, я не нахожу ни одного примера, когда честная и самоотверженная забота о мирном преуспеянии народов оказывала бы на эти народы большее впечатление, чем военная слава, выигранные сражения и завоевания наиболее упорно сопротивлявшихся земель».

Он яростно восставал против так называемой «политики чаевых», когда по отношению к иностранным государствам — дружественным, враждебным, колеблющимся — «любезности заходят дальше, чем это совместимо с представлением о собственной силе».

Дескать, попытка Германии завоевать любовь других народов путем уступок приводит к тому, что эти народы наглеют, они переоценивают свои силы по отношению к Германии, за лояльность они требуют деньги. Поэтому все другие страны нужно держать в страхе.

Недаром против фамилии Бисмарка король Фридрих-Вильгельм IV сделал пометку: «Может быть использован лишь при неограниченном господстве штыка».

Но несмотря на всю свою воинственность, железный канцлер был твердо убежден в одном: столкновение Германии с Россией приведет к гибели Германской империи. Он всякий раз предостерегал монархов от такого столкновения, в основе его политики было заложено понимание силы и непобедимости русского народа. Походы на Россию Карла XII и Наполеона I закончились крахом. И Бисмарк сделал вывод о непреодолимости русской силы и российских пространств. Он не раз говорил: «Даже самый благоприятный исход войны никогда не приведет к разложению основной силы России, которая зиждется на миллионах собственно русских. Эти последние, даже если их расчленить международными трактатами, так же быстро вновь соединятся друг с другом, как частицы разрезанного кусочка ртути».

Особенно большое впечатление произвела на него стойкость русского солдата: в Петербурге во время наводнения 1825 года и на Шипке в 1877 году часовые не были сняты, и одни утонули, а другие замерзли на своем посту, но не покинули его. «Подобные факты вызывают у нас порицание и насмешку, — философствовал Бисмарк, — но в них находят свое выражение примитивная мощь, устойчивость и постоянство, на которых зиждется сила того, что составляет сущность России в противовес остальной Европе». А под всем этим крылся страх за восточные границы Германии, которые окажутся слабо защищенными в случае ее войны с Францией. Потому-то нужно любой ценой сблизиться с Россией, которую необходимо отвлечь от германских границ, направить ее интересы в другую сторону, хотя бы на Дальний Восток, где она неизбежно столкнется с Японией, с Англией и с той же Францией.

Бисмарку казалось, будто он близок к осуществлению этого грандиозного стратегического плана: за полтора века в России разрослась и укрепилась германофильская группа, она стояла у власти и была озабочена лишь тем, что Россия не противилась пангерманским притязаниям Гогенцоллернов. Вокруг трона образовалась прочная стена из выходцев из Германии — всяких там ламсдорфов, будбергов, редигеров, фредериксов, гильдельбрандтов, шванебахов и сотен других. В этих сферах считалось, что интересы династии и интересы России — далеко не одно и то же: интересы России должны безоговорочно приноситься в жертву интересам династии, русский народ — потенциальный враг династии и обращаться с ним следует как с врагом. Однажды Николай I попросил короля Пруссии прислать двух унтер-офицеров прусской гвардии для прописанного врачами массажа спины. Царь сказал прусскому королю: «С моими русскими я всегда справлюсь, лишь бы я мог смотреть им в лицо, но со спины, где глаз нет, я предпочел бы все же не подпускать их».

К радости железного канцлера, русский царь, немец с головы до пят, Александр III, считавший Бисмарка своим другом, остро заинтересовался Дальним Востоком, отправил в Японию престолонаследника Николая. В Японии некий фанатик Сандзо Цуда ударил Николая саблей по голове. Но это был эпизод частного значения, не вызвавший никаких политических осложнений. Важнее другое: именно с той поры Россия начала строить великую Сибирскую железную дорогу. По расчетам Бисмарка, великое строительство, потребовавшее миллионов и миллионов рублей, должно было подорвать экономическую мощь России, ослабить ее. Семь с лишним тысяч верст! Самая протяженная в мире железная дорога. Даже знаменитая канадская Тихоокеанская железная дорога не могла идти ни в какое сравнение с Сибирской. Проект был рассчитан на двенадцать лет. Александр III потребовал «скорейшего приступа к постройке». Такая поспешность имела свои причины: Китай с помощью англичан решил подвести железную дорогу от Пекина к русско-корейской границе. Требовалось обеспечить оборону Приморской и Амурской областей от посягательств не только китайцев и англичан, но и японцев, вознамерившихся создать континентальную Японию. Для набирающей силу русской буржуазии с постройкой сибирского пути открывались невиданные экономические перспективы: увеличение емкости рынка сбыта, разработка богатейших нетронутых недр Дальнего Востока, вытеснение из Китая Англии, расширение сферы влияния. Высокая политика. Но денег на строительство дороги не было. Кроме того, в России разразился небывалый голод. О предоставлении кредитов Германия и слышать не хотела. А тянуть дальше с постройкой железной дороги после англо-русского конфликта из-за Афганистана было нельзя: увеличилась возможность нападения английского флота на дальневосточные окраины России.

Бисмарк только потирал свои высохшие старческие руки: кажется, Россия попала в безвыходное положение. Что и требовалось…

Но злой рок в последнее время преследовал престарелого канцлера. Вдруг на российском горизонте появилась фигура до этого никому не ведомая, которая спутала все карты Бисмарка: некто Сергей Юльевич Витте. Внешне он походил на купца, но купцом никогда не был. У внука княгини Долгорукой в жилах текла и французская кровь: его дед, гувернер-француз, соблазнивший юную княжну, был изгнан за пределы Российской империи. Сергей Юльевич приехал в Петербург с Кавказа и сразу же зарекомендовал себя как крупный железнодорожный практик, делец. Пробыв министром путей сообщения весьма короткий срок, он неожиданно для всех занял пост министра финансов. Тут-то и началась его головокружительная карьера. Завладев финансами огромного государства, он очень быстро сделался посредником между русской государственной казной и международной биржей. Это был типичный представитель военно-феодального империализма, буржуазный делец. Витте не брезговал ничем, пускаясь в самые отчаянные авантюры: он ставил на карту буквально все. И самым заклятым своим врагом стал считать Бисмарка. Они сразу оценили друг друга по достоинству. Витте начал жестокую таможенную войну с Германией и с блеском выиграл ее.

Бисмарк был уже немощен, а Витте только входил в силу. Он привлек к строительству Сибирской магистрали французский капитал и тем самым опрокинул все расчеты железного канцлера. Бисмарк понял: отныне Россия и Франция в международных делах будут идти вместе.

Постройку железной дороги Витте забрал в свои руки, оттеснив людей германофильской группы. Теперь повсюду распоряжались французские дельцы. Витте не стал ждать, пока французские деньги перекочуют в русские банки. Он предложил Александру III воистину беспрецедентный шаг: начать строительные работы на те кредитные билеты, которые предназначались для уничтожения. То было скрытое ограбление государства, народа, но Витте меньше всего заботился о народном благе. Пусть голод, пусть люди мрут как мухи, дорога будет построена на их костях! Дорога отвлечет грузы от Суэцкого канала и станет проводником русских промышленных изделий на китайский рынок. «Здесь можно нажить деньгу, — говорил он доверенным лицам. — Ну а народ… При чем здесь народ? Если царь, запуганный террористами, придет к мысли дать России конституцию — то это будет конец России. Россия не вынесет конституции в европейском смысле слова. Конституция с гарантиями, парламентом и всеобщими выборами повела бы к анархии и взорвала бы Россию».

Началась изнурительная борьба между германофилами и Витте вкупе с его французскими друзьями-банкирами. Витте знал власть денег: им повинуются даже цари. Ошибкой Бисмарка было то, что он не верил в прочность франко-русского союза, потому-де что царь и «Марсельеза» непримиримы. Но деньги заставляют и всесильных монархов склонять головы: в 1891 году на кронштадтском рейде Александр III выслушал «Марсельезу», стоя с обнаженной головой. Царя даже восхитил музыкальный мотив французского революционного гимна — за ним ему слышался звон золотых монет. Так, питая с самого начала презрение к человеческим иллюзиям, железный канцлер сам стал жертвой иллюзии. Витте основал Русско-Китайский банк, создал специальный фонд для подкупа сановников, учредил Общество Китайской восточной железной дороги, призвал царское правительство оградить себя и Китай от проникновения Японии на Азиатский материк. Полным ходом шло великое железнодорожное строительство. Да, подорвать позиции России Бисмарку не удалось.

В 1890 году новый император Вильгельм II дал Бисмарку отставку. Вильгельм II считал Бисмарка чуть ли не русофилом. Его раздражало стремление старого канцлера удержать генеральный штаб от войны с Россией. А война с Россией прямо-таки нужна, она неизбежна. Вильгельм II мечтал о мировом господстве, предостережения Бисмарка казались ему старческим брюзжанием. Генерал Вальдерзее, сменивший Мольтке, требовал превентивной войны против России, и молодой кайзер был с ним согласен.

«Цольре зовет на бой!» — напевал Вильгельм II старинный клич Гогенцоллернов.

— Запомните, ваше величество, даже при счастливом ходе войны против России никто не сможет уничтожить эту необъятную огромную страну, это неразрушимое государство русской нации, — сказал ему на прощание Бисмарк. И вернулся в свое поместье в Шенгаузен.

Воинственные наклонности кайзера Вильгельма разжигались Пангермаиским союзом, образовавшимся сразу же после ухода Бисмарка в отставку. В союз входили генералы, офицеры, промышленники, юристы, видные парламентарии и даже профессора философских и социологических наук; финансировался он крупными металлургическими фирмами. Пангерманский союз занимался главным образом пропагандой империалистической экспансии. Профессора, как дважды два четыре, доказывали превосходство немцев над всеми другими народами и то, что немецкая культура является самой высокой культурой во всем мире. Международного права не должно быть, немцам все позволено. Голландия, Дания, Швейцария, Бельгия, Восточная Франция должны быть частями Германской империи. Россию нужно расчленить. Прибалтика, Украина, Кавказ должны отойти к Германии. Все славянские народы должны быть обращены в рабов. В захваченных департаментах Франции следует беспощадно истребить все местное французское население…

Планы Пангерманского союза носили глобальный характер: захватить колонии Англии и Франции, создать колониальные империи в Африке и в Южной Америке и тому подобное.

Тут у кого хочешь могла закружиться голова.

Утвердившись властелином государства, созданного все тем же Бисмарком, Вильгельм II решил без промедления начать подготовку к большой войне. И обстоятельства ему благоприятствовали: на российский престол вступил двадцатишестилетний Николай II, по матери датчанин, по отцу немец, об умственных способностях которого Вильгельм был весьма невысокого мнения. Вильгельм был почти на десять лет старше своего кузена Николая и потому сразу же усвоил по отношению к нему покровительственный тон. При встречах Николай заискивал перед властным и категоричным кайзером, старался во всем ему подражать.

Вильгельм мало считался с мнением окружающих, какое бы высокое положение они ни занимали, даже не находил нужным выслушивать их. Обычно он непрерывным потоком слов встречал своих министров и, не дав им раскрыть рта, выпроваживал, сердечно пожимая руки. Эту же манеру стремился усвоить и Николай II. Но ему было далеко до Вилли. Жена Вилли Августа-Виктория беспрестанно рожала сыновей. У Вилли шесть сыновей! Николай видел их: один к одному — рослые, здоровые, все в офицерской форме, в стальных касках, как отец. А Никки не везло: его Аликс Виктория Елена Бригитта Луиза Беатриса нарожала кучу девочек — четырех дочерей. Они были некрасивые, мужеподобные. Наследник цесаревич Алексей растет хилым, беспрестанно болеет. Вилли — бригадный генерал. Никки всего лишь полковник, и он остро завидовал своему кузену Вилли. Они напивались, шли в манеж и целовали лошадей. Постепенно Вильгельм II стал смотреть на Россию как на некое остезейское герцогство, которое следует присоединить к Германии для пользы самой же России.

Тут Вильгельм II перенял кое-что от Бисмарка: необходимо ослабить Россию в дальневосточном конфликте! Столкнуть ее с Японией. Нужно послать в Японию своих военных инструкторов, обучить ее армию, вооружить, дать денег, а не ждать, пока Россия и Япония сами поссорятся. Крупные ссоры надо готовить, не жалеть на это денег.

Витте быстро разгадал шаг кайзера и не на шутку встревожился: строительство Сибирской магистрали, на котором министр финансов хорошо погрел руки, еще не было завершено — оставался недостроенным участок вокруг Байкала. Случись война с Японией — военные грузы пришлось бы переправлять через Байкал паромом. Витте кинулся к Николаю II, стал уговаривать его начать переговоры с японцами. Германофильское окружение царя, подстрекаемое кайзером, требовало немедленной войны с Японией. Слабовольный Николай завертелся между двумя силами. Но он во всем и всегда подражал своему немецкому кузену Вилли. Вилли говорит: «Германия — это я!» Никки тоже хочется сказать: «Россия — это я!» Но в подобное он сам не верит, так как, по сути, не знает этой страны, она чужда, враждебна ему и он не может отождествлять себя с нею. Россия — это нечто другое. Таинственное и грозное. Чтобы обессилить, усмирить ее, нужно кровопускание… Вилли мечтает о мировом господстве — почему бы ему, Николаю II, не подумать о том же? В то время как Германия, Англия, США усиленно строили корабли для Японии, поддерживали ее займами, предоставив в распоряжение японского правительства полмиллиарда долларов, а инструкторы кайзера обучали японцев современным методам ведения войны и их стали называть «пруссаками Востока», Николай II пребывал в полной беспечности. Военный министр Куропаткин записал в своем дневнике: «Я говорил Витте, что у нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Государь мечтает под свою державу взять и Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы. Что мы, министры, по местным обстоятельствам задерживаем государя в осуществлении его мечтаний и все разочаровываем: он все же думает, что он прав, что лучше нас понимает вопросы славы и пользы России…»

Николай II мечтал о мировом господстве, о «политике большого стиля», но не знал, как это делается, так как не был наделен пониманием международной психологии. Он верил в свою фатальную звезду и любил повторять: «The king do not wrong» (король не может ошибаться). Вслед за Бисмарком, которого он тайно уважал, Николай считал, что ключ к политике находится в руках государей и династий, а не «публицистики», то есть парламента и прессы, и не баррикады. В своей слепой заносчивости он считал себя чуть ли не идейным наследником Цезаря и не расставался с его «Записками». Генерал Драгомиров назвал русского солдата «святой серой скотиной». Этот афоризм очень нравился Николаю. Ему казалось, что Япония не посмеет напасть на Россию, а если посмеет, то у царя достаточно этой «святой серой скотины», чтобы раздавить десять Японий. Японию можно закидать шапками. Когда Николай узнал о гибели русской эскадры на рейде Порт-Артура, то даже бровью не повел. «Эта потеря для меня не больше укуса блохи!» — заявил он. Ему вторил Куропаткин, цинично считая, что и потопление российского флота японцами в Цусимском проливе всего лишь «уничтожение нескольких железных ящиков с горсточкой русских людей».

И даже когда под Мукденом полегло семьдесят тысяч русских солдат, Николай II не утратил спокойствия духа, как ни в чем не бывало продолжал стрелять ворон.

Только когда восстали «Потемкин» и «Георгий Победоносец», царь проявил несвойственную ему прыть: обратился с просьбой о помощи к Румынии и турецкому султану Абдул Гамиду. Он сильно перетрусил, когда 6 января 1905 года в крещенский парад на Неве около его ушей пролетела картечь. Значит, есть силы, которые хотели бы всадить в него эту самую картечь!

Все кончилось позорным Портемутским договором. Подписывать его пришлось подлинному руководителю империалистической политики царизма Витте. Тот же Витте заключил большой заем на иностранном рынке для «подавления революции». Но Николай II на всякий случай укладывал чемоданы для бегства в Германию.

И если Владимир Яковлевич был мало сведущ в дипломатической игре правительств, считая вслед за Горацием, что во все времена за все безумства царей приходится расплачиваться грекам, то есть народу, то в своей военной сфере он ориентировался без усилий и кое-что мог бы порассказать — о том, с какой жестокостью царь расправлялся с восставшими рабочими и крестьянами. Все было мобилизовано для подавления революции: армия, полиция, юстиция, «черная сотня», церковь. Показав свою полную несостоятельность и бездарность в войне с японцами, те же самые генералы проявили себя энергичными карателями. В прошлом году для подавления восстания было брошено почти шестнадцать тысяч рот, четыре тысячи эскадронов и сотен, почти триста артиллерийских орудий, пулеметов. Кровь до сих пор льется рекой. На столе подполковника Куйбышева лежит «Инструкция на случай беспорядков»: «Действовать крайне энергично, огня не прекращать, пока не будут нанесены серьезные потери».

Нет, никогда подполковник Куйбышев не выполнит этого жуткого приказа, если даже вся Сибирь окажется охваченной восстанием. Лучше пулю в лоб… Воля прав: уничтожать нужно этих зверей лютых, назвавшихся хозяевами России!

Он с тоской подумал о том, что болен и немощен: странный бунт зрел в его голове. Кто запустил в царя картечью тогда, в крещенский парад на Неве? Почему промахнулся?.. Почему? Как это сказал Воля: «Позорное иго самодержавия…»? Позорное иго!

Сын сбросил иго. Но какой ценой!.. Ценой отрешения от всего: от своего дворянского круга, от своей военной карьеры, возможно, даже от самой жизни…

И сейчас в душе Владимира Яковлевича происходила глухая борьба с самим собой, со всеми прежними представлениями о воинской службе, о служении отечеству. Кто из них служит отечеству: сын Валериан или он, подполковник Куйбышев, израненный на войне? У железного Бисмарка царь перенял поговорку: «Против демократа — помощь только у солдата». Вот и вся царская премудрость!

Владимир Яковлевич нехотя раскрыл томик Цицерона, — он всегда брал Цицерона, когда начинал терять равновесие, — стал рассеянно читать сквозь темные очки. Слеза то и дело застилала глаза. О чем это, Цицерон?..

«Старость отвлекает людей от дел». От каких? От тех ли, какие ведет молодость, полная сил? А разве нет дел, подлежащих ведению стариков, слабых телом, но сильных духом?.. Старость Аппия Клавдия была отягощена еще и его слепотой. Тем не менее, когда сенат склонялся к заключению мирного договора с Пирром, то Аппий Клавдий, не колеблясь, высказал то, что Энний передал стихами: «Где же ваши умы, что шли путями прямыми в годы былые, куда, обезумев, они уклонились?..» Владимир Яковлевич отложил в сторону томик Цицерона, снял темные очки, вытер платком больные слезящиеся глаза и задумался. Им овладело отвращение к жизни. Дела, подлежащие ведению стариков… Какие дела подлежат ведению стариков?..

А Воля, словно повторяя Цицерона, напевал всегда:

Где ты был, когда в бой

Мы, решительный, шли,

Зову чести и долгу послушные?..

…В кабинет робко вошел фельдфебель, вытянулся в струнку.

— Что у тебя, Копытов?

Копытов приблизился к столу, молча положил телеграмму перед Владимиром Яковлевичем.

— Можешь идти!

Когда фельдфебель вышел, Владимир Яковлевич взглянул на штемпель: из Омска. От дочери. Вскрыл телеграмму, пробежал ее глазами, выронил из рук, охнул и, почувствовав прилив дурноты, тяжело навалился на спинку кресла, едва не сполз на пол.

Валериан в большой беде… Как сказать жене?.. Военно-полевой суд… Значит, расстрел, виселица!.. Волю будет судить военно-полевой суд… Мальчик, бедный мальчик…

Хватаясь за стены, он вышел из кабинета, крикнул вдруг охрипшим голосом:

— Фельдфебель Копытов!

Копытов вырос перед ним мгновенно, будто ждал этого зова.

— Лошадей! Еду в Омск. Немедля… Телеграмму отнеси Юлии Николаевне.

Пока запрягали лошадей, он вернулся в кабинет, выгреб из сейфа все свои деньги. Их, правда, было не так уж много, но на сменных лошадей должно хватить.

Мчаться без передышки! Может быть, еще удастся застать Волю в живых… И когда тройка сытых лошадей сорвалась с места, врезаясь в хлещущий снег и ветер, Владимир Яковлевич почувствовал, как мутится сознание. Сердце, проклятое сердце… Только бы увидеть Валериана… Только бы увидеть, прижать к груди…

2

Сквозь высокую тюремную решетку в камеру заглядывала крупная мохнатая сибирская звезда, и вид ее почему-то вызывал щемящее чувство одиночества, хотя какое тут одиночество: камера была набита арестантами. Они лежали на общих нарах, некоторые метались во сне, выкрикивая бессвязные слова, другие спали безмятежным сном молодости.

Валериану Куйбышеву не спалось. Высокий, с взлохмаченными густыми волосами, с накинутым на плечи пиджаком, он стоял, упершись спиной в стену, и завороженно смотрел на белую звезду, протягивая будто от себя к ней ниточку. Губы шептали строчки, навеянные одиночеством и необычайностью его положения; они родились прямо сейчас, складывались в голове безо всяких усилий:

Замолчи, мое сердце, не думай о воле,

О задумчивом лесе, о солнечном поле.

Слышишь: в камеру входят, грохочут ключи.

Скрой же слабость молчаний, будь горд и в неволе,

Замолчи!..

Ведь на многие годы мне надобны силы…

Почему-то, неизвестно почему, он всегда осознавал себя поэтом и даже писал стихи о красотах природы, о временах года, но лишь сейчас вдруг понял: поэзия — это серьезно. Очень серьезно. Не легкая забава, а крик души. И поэт — не отрешенный от мирской суеты мечтатель, а боец, выразитель чаяний народных. Как говорил Писарев: «Поэт или титан, потрясающий горы векового зла, или же букашка, копающаяся в цветочной пыли…» Валериан Куйбышев еще не знал, получится ли из него поэт, «потрясающий горы векового зла», но зато теперь знал другое: с вековым злом пора кончать, пришло время. И если не можешь стихами, бейся с врагом прокламациями, горячим призывным словом, окунись в водоворот событий…

Давно ли он бродил походами Суворова, влюбленными глазами смотрел на его портрет над кроватью. Слава России была в ее победах.

В нем жил острый интерес к прошлому своей родины, к Древней Руси. Князь Олег (тот самый вещий Олег…), его сын князь Игорь, княгиня Ольга, князь Святослав, князь Владимир… Все эти люди были, были — они не миф, не выдумка. Они жили где-то у самых истоков Руси, когда византийские и прочие иноземные авторы называли русов тавроскифами. Котда славянин умирал, над ним совершали тризну, устраивали военные игры. Покойника сжигали на костре, а пепел клали в урну и ставили на распутье. Вместе с покойником сжигали и его жену. По славянскому обычаю, если хозяин отказывал в гостеприимстве страннику, дом его сжигали.

Где-то там, в туманной дали веков, жили и предки Куйбышевых, и, возможно, они тоже участвовали в походах против хазар, печенегов, половцев или же ходили с Олегом и его сыном Игорем к Царьграду… У каждого народа есть своя история, это его корни, нравственная основа, в этом его самобытность. Если бы можно было вообразить народ без истории, то такой народ был бы безнравственным, опустошенным, лишенным своей здоровой основы. Может быть, потому и исчезли целые народы, сошли со сцены: они не сумели создать свою поступательную историю. Но, наверное, все-таки существование народа без истории — дело немыслимое…

Вот о чем иногда думал Валериан еще там, в кадетском корпусе.

Он бредил историей Древней Руси и, как зачарованный, повторял строчки, заученные наизусть: «Пошел Олег на греков, оставив Игоря в Киеве. И пришел к Царьграду: греки же замкнули Судскую гавань, а город затворили. И вышел Олег на берег, и начал воевать. И повелел Олег своим воинам сделать колеса и поставить на них корабли. И с попутным ветром подняли они паруса и пошли со стороны поля к городу. Греки же, увидев, испугались и сказали через послов Олегу: «Не губи города, дадим тебе дани, какой захочешь». И остановил Олег воинов, и вынесли ему пищу и вино, но не принял его, так как было оно отравлено. И приказал Олег дать воинам своим на 2000 кораблей по 12 гривен на уключину, а затем дать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для прочих городов… Итак, царь Леон и Александр заключили мир с Олегом, обязались уплачивать дань и ходили ко взаимной присяге… И сказал Олег: «Сшейте для Руси паруса из шелка, а славянам полотняные». И было так! И повесили щит свой на вратах в знак победы…». В этом была сладостная музыка, и воображение рисовало облик тех древнерусских воинов — они в кольчугах, в остроконечных шлемах, с копьями и секирами. Вот киевский князь Олег вешает свой багряный щит на ворота побежденного Царьграда… Потом были другие полководцы: Александр Невский, Дмитрий Донской, Петр I, Суворов, Румянцев, Кутузов. «Ничто не может противиться силе оружия российского…» — так разговаривал Суворов с солдатами. Так было всегда. Ничто не могло противиться силе оружия российского. Но за последние полвека что-то произошло: царизм второй раз терпит поражение… И недавний кадет Валериан Куйбышев перестал видеть себя въезжающим на белом коне в побежденные города врагов государства Российского.

Он понял свое назначение в жизни: самый великий враг государства Российского не за морями и долами, а здесь, в самом государстве, он внедрился во все поры общества и медленно, но верно разъедает его как ржавчина железо. И в войне с ним не может быть перемирия. Микадо и царь могут договориться, но народ с самодержавием и капиталистами не договорится никогда. Отдай всего себя этой созревающей невиданной силе, которая называется рабочим классом, как отдавали себя народу поколения российских революционеров… Стань сам частицей рабочего класса, стань рабочим, познай глубже его нужды, его неприкаянность, его надежды и разочарования…

Как все случилось? Как произошло приобщение? Почему тысячи молодых людей из зажиточных классов, из военных семей и даже из семей фабрикантов вдруг почувствовали тягу к революционным переменам? Может быть, не все из них выдержат испытание, но Валериана сейчас занимало, почему все так произошло. Словно бы люди повинуются не только своему выбору, но еще чему-то более властному, заставляющему человека действовать наперекор облюбованной ранее судьбе, отрешаются от всех житейских благ и спокойного существования. Словно некие волны время от времени окатывают общество, и оно приходит в движение.

И нет для тебя больше ни благополучия твоей семьи, ни спокойствия твоей матери и твоего отца; ты не задумываешься, сколько горя принесут им твои роковые поступки, а идешь до конца, влекомый таинственным зовом. Ты готов к любым жертвам, и ничто тебя не в силах остановить: ни тюрьмы, ни каторга, ни чахотка, ни Сибирь, ни даже постоянная угроза казни через повешение.

Ты окунулся в новый мир, совершенно неведомый твоим родителям, и этот мир стал твоим миром, единственной средой, которая и может придать смысл твоему существованию. И если бы твоя мать или твой отец спросили тебя зачем? Ты вряд ли смог бы связно и убедительно им ответить. Нужно самим выносить в себе то, что выносил ты.

Зачем? Не только затем, чтобы расквитаться за позор и за твои раны, папа. Не только за этим. А затем, чтобы в жизни не было фальши, гнета, жестокости, унижения, бесправия. Чтобы человек наконец почувствовал себя человеком, чтобы все люди были равны, чтобы жизнь наполнилась серьезным высшим смыслом, человечностью…

И он внезапно почувствовал себя бессильным выразить то, что кипело внутри у него. Все его горячие возвышенные слова не могли бы передать того бурного ощущения, когда он вдруг, почти неожиданно для себя открыл новую силу в обществе, и ему захотелось слиться с ней, самому стать этой силой.

…Он любил эти ночные часы, когда никто не мешает думать, когда можно не торопясь взвесить в уме свое поведение за последний день, а возможно, взвесить и всю прошлую жизнь, все события последних лет, которые как-то незаметно вовлекли его в свой круговорот, а в конечном итоге привели вот сюда, в тюремную камеру. Скоро — суд, и неизвестно, чем он закончится. Во всяком случае, как и большинство его товарищей, от защитника он отказался, наивно полагая, что правое дело не нуждается в защите.

Как ни странно, он испытывал даже некоторое удовлетворение от того, что его арестовали вместе с другими тридцатью восемью делегатами Омской партийной конференции. Он имел возможность уйти. Его даже понуждали уйти, так как он был докладчиком, а не рядовым участником, — и все улики против него. Среди арестованных оказались три девушки. Они стояли с поднятыми руками, загораживая Валериана от полицейских. Громко возмущалась похожая на цыганку Люба Яцина, посылая проклятья на голову пристава и отталкивая его к двери. А Куйбышев, вместо того чтобы выпрыгнуть в окно, рвал партийные документы. Полицейские никак не могли к нему пробраться.

Кто их предал?.. Были приняты все меры предосторожности: на конференцию послали самых надежных, проверенных; мандатов не выдавали; никто, кроме организаторов, не знал, в каком месте будет проходить конференция. И все-таки их предали. Полицейским заранее все стало известно. В преднамеренное предательство всегда как-то не верится. Но облава не могла быть делом случая: к дому, где они собрались, был подтянут большой отряд казаков. Предусмотрено, рассчитано…

Есть особая порода людей — предатели. Они живут тем, что предают, прикидываясь единомышленниками, влезают вам в душу, изображают из себя фанатиков дела, стараются возглавить это дело, чтобы обезглавить его. Они хорошие психологи, и их расчет бывает точным, так как они имеют дело с людьми благородными, убежденными, ищущими союзников и, как правило, по-детски доверчивыми.

Одного такого предателя Валерий знал в лицо: Симонов, он же Гутовский. Симонову удалось ни много ни мало как развалить Сибирский социал-демократический союз, в руководство которого он пробрался обманным путем. Он выдал себя за большевика, сколотил в Томске группу своих сторонников, и эта группа деятельно работала по ликвидации союза. Когда Ленин послал Сибирскому социал-демократическому союзу письмо, разоблачающее Гутовского и его единомышленника Балалайкина — Троцкого, сторонники Гутовского перехватили письмо и уничтожили его. Гутовский оставался в руководстве союзом, пока не развалил его окончательно.

Валериан помнил Гутовского. Представительный, рослый, живой, он умел располагать к себе. У него была привычка встряхивать головой, ласково улыбаться, быть внешне приветливым, дружелюбным, свойским. Но если приглядеться к нему, то замечаешь: лицо у Гутовского словно бы тряпичное, а в глазах холодное равнодушие. Но он умел себя подать этаким вождем пролетарских масс, и многие подпали под его влияние, а в своем узком кругу Гутовский всячески глумился над большевиками, называя их насмешливо, с легкой руки Плеханова, «советниками Ивановыми».

С одним из людей Гутовского-Симонова, меньшевиком Слонимцевым, Валериану пришлось схлестнуться еще до городской конференции. Степенный, лобастый Слонимцев, накручивая бородку на пальцы, спокойно и уверенно развивал ту мысль, что-де с разгоном 2‑й Государственной думы и арестом членов думской социал-демократической фракции революция окончательно потерпела поражение. Теперь нужно собрать съезд представителей различных рабочих организаций — «рабочий съезд» — и основать «широкую рабочую партию», в которую должны войти помимо социал-демократов и эсеры и анархисты. И что вообще по примеру немецких социал-демократов пора переходить на легальное положение, уступив правительству и царю, узаконить себя. Рабочая партия должна быть открытой!

Года три тому назад Валериана, пожалуй, могли бы смутить аргументы этого эрудированного господина. Тогда он учился в кадетском корпусе и мало разбирался во всякого рода течениях в рабочем движении. Мелкобуржуазные партии тоже именовали себя революционными. Тот же меньшевик Слонимцев пытался доказать, что можно быть подлинным революционером, не будучи приверженцем учения Маркса, и что идея гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической революции, которую выдвигает Лепин, не оправдала себя: революция потерпела поражение.

О Ленине Валериан слышал часто, но для себя открыл его как-то внезапно, прочитав «Что делать?». Да, да, из всех ленинских работ, какие удалось прочитать, он выделил именно эту, почувствовал: именно в ней заложено что-то главное, определяющее, основное.

Пальцы его дрожали, когда он закрыл книгу. Он испытывал своего рода умственное опьянение, своеобразное потрясение. Наконец-то ясно и четко сказано, где искать ключ к победе, что нужно делать Куйбышеву и тысячам других таких, как он: создавать, строить партию! Он с таким же упоением прочитал статьи Ленина: «К деревенской бедноте», «Шаг вперед, два шага назад», «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Эти работы углубляли учение о партии, дополняли его.

Раньше Куйбышеву доводилось слышать о разных партиях, но он как-то не придавал им значения; они представлялись ему чем-то вроде масонских лож или же английских клубов. Он просто не понимал, для чего они нужны. Казалось, можно обойтись и без них. Была в известных ему партиях некая необязательность: вроде бы разделились люди на группки и ведут перебранку между собой.

Но сейчас слово «партия» зазвучало для него по-иному.

Партия… Он вдруг понял, что без партии прямо-таки не возможна сколько-нибудь серьезная борьба. Партии воюют между собой за руководство основной массой людей. За влияние. Партии — это штабы различных сил. Им нужны солдаты, «горючий материал» в политике. И не правительства решают судьбы того или иного государства, а партии: какой из них удастся повести за собой большинство, та и окажется победительницей.

Все это было для него величайшим открытием. Царь, династия — лишь игрушки в руках определенных партий, которым выгодно сохранять самодержавие; для того-то они и разъединяют рабочих, вносят дезорганизацию в их ряды, нанимают предателей, провокаторов…

В Германии, например, издавна существует партия, называющая себя социал-демократической, вожди правого крыла которой только и озабочены тем, чтобы «братец юнкер нежно обнимал братца пролетария». И всему этому есть имя: ревизионизм, реформизм или оппортунизм. Оппортунизм в рабочем движении теперь сделался своеобразной профессией: присосавшись к рабочему классу, оппортунисты всячески предают его, обрекают на бездеятельность, убаюкивая песенками о том, что якобы можно без социалистической революции и диктатуры пролетариата покончить с эксплуатацией. Гнусная короста на теле пролетариев, выхоленные, с манишками и белоснежными манжетами, — так представлялись Куйбышеву оппортунисты, всякие там каутские, бернштейны, гассельманы — имя им легион. Они окопались в рабочих партиях всех стран, но они, оберегая власть имущих и преданно прислуживая им, находятся в едином заговоре против пролетариата, они — авгуры. «Мы будем бороться за вас, мы лучше понимаем, что вам нужно, — говорят они рабочим. — А вы должны терпеливо ждать и не ввязываться в это кровавое дело — борьбу за власть. Мы и есть ваша власть». И тут уж они стараются вовсю, действуя по иезуитскому принципу: «разделяй и властвуй». Никакого объединения, никакого союза рабочих с крестьянами! Вот союз рабочего класса с буржуазией — пожалуйста! Как будто в самом деле возможен подобный союз. Густая липкая паутина, сотканная провокаторами и оппортунистами всех мастей.

Одного такого провокатора Валериан поймал за руку в прошлом году. Некого Бурдина, или же Матушевского, редактора меньшевистской газеты в Омске.

Куйбышев, как всякий человек, сочиняющий стихи или прозу, был неравнодушен к редакторам. Они представлялись ему людьми особой, таинственной породы: они наделены властью над словом, их суд беспристрастен и не подлежит обжалованию.

Бурдин обладал вкрадчивыми манерами, был невысокого роста, короткошеий, плешивый, с веснушчатыми, короткопалыми руками. Валериану сразу показалось, будто он уже раньше встречал этого человека. Мучительно вспоминал. Потом словно озарило: Петербург! Вот где они встречались… Поздняя осень 1905 года. У Куйбышева портфель, набитый до отказа револьверами, в карманах, на груди, за поясом — бомбы. Он весь — взрывчатая сила. Оружие приходило из Финляндии, а Куйбышев и его товарищи переносили его с риском для жизни в центральный склад. Когда увязывался следом полицейский, приходилось менять извозчика, нырять в подворотни. После всех этих треволнений Валериан как ни в чем не бывало возвращался в медицинскую академию, на Выборгскую сторону. Но и здесь кипели страсти.

В Военно-медицинской академии, в ее большом зале, собрались уполномоченные от забастовавших фабрик и заводов. Здесь должны были проходить выборы в Совет рабочих депутатов. Валериан видел разгоряченные лица, сверкающие глаза. Основная борьба за рабочих шла между большевиками и меньшевиками. Меньшевики всеми силами хотели повести массы за собой. Особенно упорным оказался плотный, рыжеватый человек с уродливыми пальцами. Елейным голосом он доказывал, что Советы не должны ввязываться в вооруженную борьбу, их следует сделать просто-напросто административными органами самоуправления или, на худой конец, стачечными комитетами. Хватит жертв. И без того много пролито крови невинных людей. Он говорил о том, что подлинные социал-демократы не имеют права участвовать в революционном правительстве, это дело буржуазии, так как это ее революция.

Тут завязался жаркий спор о власти. О государственной власти. Человечек на трибуне гипнотизировал толпу своими бесцветными, словно наполненными мутной влагой глазами.

Неожиданно к нему приблизился один из рабочих, схватил за плечо, исступленно крикнул:

— Братцы! Так это ж помощник попа Гапона, который подвел нас под царские пули…

Его не поняли:

— Какой еще помощник? Он — социал-демократ. Не трожь его, пусть говорит. Нельзя оскорблять человека!

— А я и не оскорбляю. Это же он заявился к нам на завод, подговаривал идти к царю. Бурдин его фамилия. Секретарь Гапона. Хватайте его, братцы!.. Я его очень даже хорошо знаю. Подлый провокатор!..

Но Бурдин не терял даром времени. Он юркнул в толпу — и был таков.

Второй раз разоблачать его пришлось уже Куйбышеву здесь, в Омске…

В книге «Что делать?» Ленин говорил об особой политической партии, которая могла бы противостоять всем старым партиям, созданным имущими классами. Эта партия, вооруженная передовой революционной теорией, будет выполнять роль передового борца. «Вопрос стоит только так: буржуазная или социалистическая идеология, — читал Куйбышев. — Середины тут нет… Поэтому всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от нее означает тем самым усиление идеологии буржуазной».

Середины тут нет… Или — или. И когда такие, как Слонимцев, пытаются скрестить буржуазную идеологию с социалистической, они тем самым предают рабочих…

На конференции они крепко схватились. Ведь Валериан в пух и прах разбил меньшевистскую идею «рабочего съезда». И какой восторг охватил Валериана, когда делегаты приветствовали его стоя. А он, по сути, лишь повторил ленинскую мысль:

— Дайте нам организацию революционеров — и мы перевернем Россию!

И еще:

— Мы, сторонники Ленина, будем вести борьбу против раздробленности и кустарничества в рабочем движении! Ибо у пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации! Да, организация — наше главное оружие. Идея «рабочего съезда» — предательская идея….

Вот как он разделался тогда с лживыми доводами Слонимцева. И казалось: после подобной публичной отповеди Слонимцев не посмеет открыть рта.

Но Слонимцев оказался наглым и неугомонным. Они после ареста очутились в одной камере и теперь схватываются почти каждый день. А товарищи жадно прислушиваются к каждому их слову.

Слонимцеву далеко за тридцать. Он — тертый калач, лично знаком с именитыми меньшевиками Мартовым, Мартыновым, Даном и даже с самим Плехановым. Бывал в Женеве на конференции меньшевиков, которую они устроили в противовес III съезду РСДРП, где Ленин говорил о подготовке вооруженного восстания и руководстве им.

Чтобы поставить на место «шпану», «политических недорослей», «галерку», «чернь», то есть молодежь, поддерживающую Куйбышева, Слонимцев охотно рассказывал о встрече с Жоржем, то есть с Плехановым, о том, как был обласкан его женой, добрейшей Розой Марковной, и его дочерью, о том, как сам Мартов водил его, Слонимцева, по Rue de Carouge. Оказывается, они земляки с Мартовым…

До недавнего времени Слонимцев со снисходительной улыбкой встречал атаки восемнадцатилетнего Куйбышева. Но теперь он улыбается все меньше и меньше. Симпатии заключенных целиком на стороне Куйбышева. Они избрали его старостой. Слонимцев стал как бы выдыхаться.

Вчера разыгралась безобразная сцена. Слонимцев перешел на крик. Он обозвал Куйбышева «советником Ивановым» и заявил, что «дворянская косточка» никогда не вызывала у него полного доверия. Тем самым хотел сказать рабочим, сидевшим тут же на арестантских нарах: Куйбышев — потомственный дворянин, окончил кадетский корпус, и ему не стоит доверять.

Но Валериан только и ждал этого. Он укоризненно покачал головой.

— Мне очень жаль вас, Слонимцев, — сказал он почти искренне. — Я в самом деле принадлежу к дворянскому роду — и все здесь это хорошо знают. Вы мне не доверяете? Почему же в таком случае вы доверяете Георгию Валентиновичу Плеханову? Ведь он — тамбовский помещик!

Удар был неожиданным: Слонимцев смешался. Потом крикнул:

— Это недозволенный прием! Да, да, он дворянин, помещик. Но не вам чета. Он — великий марксист, и вы не смеете… У Аксельрода в Цюрихе свое кефирное заведение, но это ровным счетом ничего не значит: Аксельрод — святой человек, выдающийся марксист. Каждый волен добывать хлеб свой… И Мартов — святой человек.

— С удовольствием попил бы сейчас кефирцу, — сказал рабочий Шапошников, — но ты, Куйбышев, то бишь Касаткин, хоть и потомственный дворянин, а беднее Аксельрода: у тебя нет даже кефирного заведения.

Все расхохотались, а Слонимцев разозлился еще пуще.

— Вы идеализируете Мартова, Слонимцев, — сказал лежавший на нарах портной Абрамович. — Вы читали вот эту брошюру Л. Цедербаума? — И он показал всем книжечку в серой обложке. — Это брошюра Мартова. И, как видите, он счел нужным подписать ее своей настоящей фамилией. Почему? Потому что, окажись Мартов в России, жандармы не станут преследовать его за это сочинение. Книжечка полна грязненьких, клеветнических выпадов против Ленина. И знаете, что сказал Ильич, познакомившись с этой брошюркой? Он сказал: «Отныне — карантин. Ни в какую полемику я с Мартовым больше не вступаю». И, отбросив брошюру, вымыл руки с мылом.

Для Мартова в споре все средства хороши. Он, видите ли, изучал «Эристику» Шопенгауэра и разделяет его взгляды: в споре можно лгать, клеветать, быть нечистоплотным. Да, пожалуй, в меньшевистском болоте все лягушки одного цвета…

Заключенные с удивлением слушали этого портного Абрамовича. И никто, кроме Куйбышева и пожилого большевика Попова, не знал, что под псевдонимом «Абрамович» скрывается видный революционер Виргилий Шанцер, которого называют российским Маратом. У этого человека — француза по матери и австрийца по отцу — была необыкновенная, яркая биография. Вдохновитель декабрьского вооруженного восстания, он дрался на баррикадах беззаветно, до последней возможности. Это Ленин назвал его Маратом. Он только что бежал из енисейской ссылки и снова угодил в тюрьму. По образованию — юрист, легко разбирается в юридическом крючкотворстве и наставляет молодых, как вести себя на суде. Самому лет сорок, а то и больше.

Этот высокий, сухощавый человек, заросший черной бородой, неудержимо влечет к себе Валериана. Вот он, настоящий революционер!.. Взгляд острый, огненный, каждое слово веское, отточенное. Председатель Московского комитета большевиков… Почему он, сын крупного инженера-технолога, стал революционером? Да потому же, что и Валериан Куйбышев… Чаша до краев полна… Настал момент, когда каждый должен отдать себя настоящему делу. Отдать без остатка, не задумываясь об опасностях. И такое дело сегодня: построить, создать из раздавленных Столыпиным организаций единую, крепкую партию…

И сейчас, поглядывая на далекую звезду сквозь тюремную решетку, Валериан думал, что строительство централизованной марксистской партии, завоевание рабочих масс — дело очень сложное, требующее огромных знаний и огромного опыта борьбы с врагами как открытыми, так и с теми, кто маскируется под друзей рабочего класса. Особенно сложна борьба именно с врагами, прикрывающими свое предательское нутро пышной революционной фразеологией. Враги ведь тоже знают, что между буржуазной и социалистической идеологиями середины нет и не может быть. Потому-то и маскируются бессовестно под социалистическую идеологию. Важен результат.

Врагам нельзя уступать, когда речь идет об идеологии. Вон небезызвестный марксист Плеханов пошел на уступки меньшевикам «ради примирения», а теперь сам превратился в ярого меньшевика, отошел от марксизма, поет свою унылую песню: «Не надо было браться за оружие». Как теперь начинал понимать Валериан, Плеханов еще до начала революции выдохся как марксист-теоретик, не понимал и не знал реальной обстановки в России.

Валериан и его товарищи находились в бедственном положении, ждали суда, и все же он испытывал непонятный подъем, думал о том, как интересно жить, благодарил судьбу за то, что нашел свой единственный путь, с которого он уже не свернет никогда. Он обрел учителя: Ленина. Очень важно найти своего учителя. И не столь уж важно, что он, учитель, не подозревает о существовании своего ученика. Важна сама радость открытия и приобщения.

Все мы пылинки, беспорядочно мечущиеся в беспредельности веков. Сперва через древнюю историю мы приобщаем себя к судьбам человечества, но она, древняя история, больше напоминает красивый и в то же время жестокий миф. И к сожалению, не всякий вызревает до понимания своей причастности к истории мира современного, до понимания того, что беспартийным в этой жизни быть нельзя, что человек обязан включить в себя партию, прямо и открыто стать на точку зрения определенной общественной группы. И тогда он перестает быть пылинкой, а превращается в определенную личность, в сознательного исторического деятеля.

Эти мысли были отзвуком ожесточенного вечернего спора все с тем же Слонимцевым. В последнее время Валериан, собственно, спорил не со своим оппонентом, а скорее с самим собой, чтобы уточнить свои воззрения и заразить этим духом товарищей по камере. Все, чему он успел научиться у других революционеров, он торопился высказать здесь, в камере, и откровенно радовался, когда рабочие его слушали. Если даже они не поймут всего, то поймут хотя бы то, как изворотлива человеческая мысль и с какой осторожностью нужно принимать ее на веру, особенно когда мелкобуржуазная революционность старается выдать себя за марксизм.

Валериан знал пока не так уж много. Просто он был грамотнее своих товарищей и легко усваивал политические идеи. Его радовало то, что за каких-нибудь три года он стал словно бы другим человеком, освободился от глупенького субъективизма в оценке событий, окреп духовно. У него появилась ненасытная жажда к знаниям, и здесь, на жестких тюремных нарах, Валериан с увлечением изучал математику и формальную логику, пытаясь разгадать сокровенный смысл этих наук, которым до того не придавал особого значения. Он читал все, что можно было достать через сестер, живущих в Омске, по политической экономии.

Иногда он начинал чувствовать себя круглым невеждой, и это было мучительно. Он словно бы понял, что отныне ему заказан путь в университеты и другие высшие учебные заведения и придется овладевать науками вот таким образом: на тюремных нарах. Валериан судорожно учился и мало думал о суде, о том, где очутится после суда.

Он думал о Ленине, но не представлял, где он находится. Но должен же он быть где-то? Возможно, в Петербурге, или в Москве, или же за границей. Кому-то, возможно тому же Попову или Марату, известна дорога к Ленину, а возможно, и они не знают, где вождь…

У таких особенных людей, как Ленин, должна быть устроенная, безопасная жизнь, так как они руководят сотнями разбросанных по всей стране организаций.

…Валериан очнулся от глубокой задумчивости только тогда, когда небо посерело. Утро!..

Он улегся на нары среди товарищей и забылся тяжелым сном. Но его разбудили:

— Куйбышев! В камеру свиданий. Отец приехал!..

Надзиратель произнес это таким многозначительным тоном, что Валериан сразу понял: отец пожаловал при полном параде, с крестами, в погонах.

И неожиданно ощутил слабость в ногах.

Не то чтобы он страшился этой встречи, которая рано или поздно должна была произойти. Нет. Ему не хотелось сейчас видеть больного, полуслепого отца, не хотелось, чтобы товарищи слышали, как этот высокий человек в мундире будет читать нотацию, ему, осознавшему себя зрелым революционером. Он вынужден будет или молчать или отвечать. Но ни того, ни другого ему делать не хотелось. Зачем все, если возврата нет?.. Но отец этого не поймет. Он будет страдать, наталкиваясь на равнодушие сына. Может быть, заговорит о семейном горе, о смерти Миши, об отчаянии матери.

Он назовет Валериана черствым, бездушным эгоистом, будет умолять покаяться перед жандармами и полицейскими, мало задумываясь о том, что его сын будет выглядеть очень некрасиво перед товарищами. В ушах Валериана все еще звучали его слова: «Мы не должны заниматься политикой. Мы — дворяне…» И ничего-то Валериан не сможет ему доказать. Да он и не станет доказывать. Даже если бы всей его семье угрожала смертельная опасность, он не отказался бы от выбранного пути. В крайнем случае лучше пулю в лоб, как дед… Это и есть, папа, та самая честь человеческая, о которой ты всегда толковал нам. И это больше, нежели честь. Это долг…

Он смело вошел в камеру свиданий. И сразу же увидел отца. Отец сидел на табурете, мирно разговаривал с рабочим Шапошниковым, сопроцессником Валериана, и весело смеялся. Валериан даже растерялся, не понимая, что здесь происходит. Увидев сына, Владимир Яковлевич вскочил, бросился к нему навстречу, крепко обнял:

— Жив! Жив!..

— Пап а, в чем дело, чему вы так рады?

— Чему я рад? Выпороть бы Женьку, которая перепутала военно-полевой суд с военно-окружным. Вот я и кинулся сломя голову.

Теперь и Валериан улыбнулся, сообразив, что произошло: сестра сообщила отцу телеграммой, что Валериан арестован и предан военно-полевому суду. Ошибка могла кончиться трагично для отца. Но он вынес и это. Он с любовью смотрел на сына и все не верил, что ему не угрожает смертная казнь. Каторга, ссылка… пусть. Лишь бы не смерть, не тугая веревка на этой вот по-юношески нежной шее… На шее его любимого сына…

Пусть будет проклят царь! Пусть будут прокляты враги сына, все до единого! Отныне он станет помогать сыну во всем. Он объявит войну алчным ищейкам…

Он прижимал Валериана к груди, а черные очки скрывали его заплаканные глаза.

3

Тачка была тяжелая, вязла в песке, и стоило больших усилий вытащить ее из карьера. На воспаленных ладонях у него вздулись кровавые пузыри. Рукавиц чернорабочим не выдавали, приходилось обвязывать руки тряпками.

Лето установилось сухое, знойное, и ветерок с Невы не приносил облегчения. Бесконечные, томительные дни… Во имя чего?..

Он отшвырнул тачку, обессиленно опустился на песок, вытер рукавом грязной рубахи потное лицо. Сильная боль вертела суставы. Он весь дрожал от недавнего напряжения, рубаха взмокла. Скорей бы садилось солнце!.. Карьер был узкий и глубокий, рабочие брали здесь песок на строительство дома. Платили мало, кормили плохо, но Валериану выбирать было не из чего.

— Тебе повезло, — говорил ему подрядчик Максим Спиридонович, — сейчас от вашего брата отбою нет. Сам-то откуда будешь? Из Челябинска? Далековато. Эк принесла тебя нелегкая! Из благородных?

— Да не так чтоб очень и не то чтоб совсем… Учиться хочу. До осени продержаться нужно, потом в институт поступлю. В технологический.

— А если не поступишь?

— А мне деваться некуда. Разругался с родными — и в Петербург. Они хотели меня по военной линии пристроить. А зачем? Война-то кончилась. Да и не по мне это.

— Да, дело твое швах. А квартируешь где?

— Да нигде. Денег-то нет, чтоб за квартиру платить. Вот и шалаюсь, ночую где придется. Здесь, в парке, на скамейке часто ночую.

— Эк горемычный. А парень, видать, сильный.

— Бог не обидел.

— Черной работой не побрезгуешь?

— Голод не тетка.

— Правду говоришь. Возьму тебя в карьер, песок возить. Сперва тяжело будет, потом пообвыкнешь.

— Пообвыкну. Нужда и за заплаткой грош найдет.

Максим Спиридонович усмехнулся:

— А ты весельчак, парень. У нас говорят: нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет. Так и быть: живи у меня. Хоромов, конечно, нет, а так, чердачная компатенка. Не обессудь, мил человек. Готовить на тебя будет моя Марфа Кирилловна. Чем богаты, тем и рады. Приглянулся ты мне: вроде смирный, послушный. А нынче молодежь пошла ненадежная — все больше политикой да политикой занимается. А ты, видать, из благонадежных.

— Да где уж мне политикой заниматься! Мне бы до экзаменов дожить.

Валериан готов был расцеловать этого добрейшего человека. Даже когда выяснилось, что весь заработок будет уходить на уплату за квартиру и за еду, он не очень опечалился.

Максим Спиридонович появился перед Куйбышевым в самую трагичную для него минуту, когда он, вконец обессиленный недоеданием, сидел на скамейке в парке и не знал, что делать дальше: хоть топись!

Когда весной прошлого года после суда его выслали в Каинск, Валериан бежал. Скрывался в Томске, стал членом Томского комитета РСДРП. Ему поручили создать военную организацию и руководить ею. Военную организацию он создал. Но пришлось бежать от полиции в Петропавловск. Здесь стал редактором и издателем большевистской газеты «Степная жизнь». Успел выпустить четыре номера. Газету прихлопнули. До осени скрывался в Томске, но полицейские ищейки напали-таки на след. Решил на зиму податься в Петербург, где надеялся встретить товарищей, которых знал по 1905 году: Андрея Бубнова, Агату Яковлеву и других.

Самое страшное для человека — одиночество: будь то в безводной пустыне или же в большом промышленном городе. Всю глубину одиночества Валериан испытал именно в Петербурге. Он был один, один в огромном, промерзшем насквозь, словно дымящемся от холодов каменном городе, отогревался в подъездах домов и на вокзалах, вбирал голову в плечи при встрече с каждым полицейским. С чужим паспортом на руках, без денег, в ветхом осеннем пальто и картузике, он чувствовал себя приниженным и беспомощным. Все его товарищи были арестованы, брошены в тюрьмы, ниточки с подпольем оборвались. Бубнов и Агата куда-то уехали. Его здесь не знали, ему боялись довериться, так как Петербург был наводнен шпионами, провокаторами. Никого вокруг… Даже денег на обратный билет не было. Каждый день с минуты на минуту он ждал ареста. Враждебность таилась во всем: в дворнике, в городовом, в угрюмых серых домах, где ему не было места.

Расползались сапоги, и Валериан придумал обвертывать зябнущие ноги газетами. Под пальто, под ветхий пиджачок тоже прокладывал газеты, старые афиши, всякое тряпье. Если бы не его привычка к лютым сибирским морозам, он, наверное, не перенес бы эту зиму, замерз бы в каком-нибудь каменном подъезде.

Терзал голод. Проходя мимо булочных, он пьянел от одного запаха свежевыпеченного хлеба и пышных французских булок с подрумяненной корочкой. Чесночный запах колбасы из немецких лавок доводил до исступления.

Но самым мучительным было ощущение собственной ненужности, бесполезности своих мытарств. Зачем все?.. Будет ли этому конец?.. Когда он наступит, конец?..

И даже теперь, устроившись в песчаный карьер чернорабочим, обзаведясь чердачной комнатой, Валериан не видел конца своему одиночеству, своей бесполезности.

Иногда прохаживался у заводских ворот: авось мелькнет знакомое лицо. Или же шел по Невскому из конца в конец, толкался в общественных местах. Он искал. Сейчас он исчез для других, словно бы выпал из партийных рядов и списков. Казалось: даже когда сидел в общей камере — и то был счастливее. Нужно жить, действовать во имя великой идеи, которая целиком овладела им и требовала непрерывного действия, борьбы…

Куйбышев знал, что свыше двадцати тысяч революционно настроенных рабочих отправлены в тюрьмы и на каторгу, тысячи казнены. Он видел в Челябинске пересыльную тюрьму, куда каждый день прибывали все новые и новые партии революционеров, а потом их угоняли в глубь Сибири.

Но это не устрашило его, а только ожесточило. Рабочая печать задушена, профсоюзы разгромлены, активных рабочих убивают из-за угла…

Изредка Валериан переписывался с сестрами и знал, что возвращаться в родные края опасно. О нем еще не забыли там, полицейские то и дело наведываются на квартиру. Папу переводят в Каинск. Мама тоскует по Валериану, тревожится…

Как далеко он был от семьи, от дома!..

Белые ночи Петербурга… Жизнь на улицах города не замирает. И есть в этих ночах что-то такое, что будоражит, делает человека уверенным, сильным.

И только Валериан по-прежнему ощущал пустоту вокруг, приходил на Петровскую набережную, сидел здесь, томимый белесым сумраком, и ему казалось, будто на том берегу, возле Летнего сада, стоит кто-то большой и озорной, иронично-насмешливый, беспрестанно следит за каждым его шагом и ради потехи строит всякие каверзы, чтобы свести Куйбышева на нет или просто позабавиться над его мучениями.

Если бы ему сказали, что пройдет много лет и та улица, которой он только что прошел, будет называться его именем, Куйбышев расхохотался бы. А рядом будет улица Чапаева, о существовании которого Валериан даже не подозревает, проспект Максима Горького, книгами которого он зачитывается, и Кировский проспект… Того самого Кирова, о котором он уже наслышан как о Кострикове…

Но все эти чудеса за плотной завесой времени. А сейчас на руках чужой паспорт. И никакого просвета впереди…

И все-таки с необыкновенными людьми всегда приключается что-то из ряда вон выходящее, чему нет логического объяснения. Куйбышев словно бы носил в себе эту странную необыкновенность.

Пуще глаза берег он паспорт на чужое имя. Паспорт был «железный», надежный. Если бы Куйбышев лишился паспорта, он вообще оказался бы вычеркнутым из жизни. Оставалось бы одно: сдаться на милость полиции, и его, конечно, сразу же отправили бы к месту ссылки, в Каинск, и там он встретил бы и сестер, и братьев, и мать, и отца. А возможно, его снова судили бы за побег и отправили бы на каторгу.

Был уже вечер, когда Валериан, усталый, измученный работой, плелся домой. Идти каждый раз приходилось через парк, и всегда он присаживался на ту самую скамейку, на которой подобрал его Максим Спиридонович.

Но сегодня на его скамейке кто-то сидел. Валериан опустился рядом.

— Закурить есть? — спросил сосед.

— Не курю.

— Я тоже не курю. А тут вдруг захотелось.

Парень был как парень, в косоворотке под ремень, в картузике, в брюках, заправленных в сапоги. Но лицо его показалось Валериану знакомым. Он вздрогнул. Так это же!… Как его звали?.. Ах да, Ермолай… Газета в Петропавловске… А потом Ермолай исчез. Арестовали. Теперь вот опять на воле. Такой же беглец, как и Валериан…

Заметив его пристальный взгляд, парень беспокойно заерзал на скамейке.

— Чего разглядываешь? Аль признал?

— Признал. Ермошка!

— Как то есть? — парень даже привскочил от неожиданности.

— А ты разве не признал?

Парень всмотрелся в перепачканное глиной и песком лицо Валериана и ахнул:

— Так это ж ты!

— Я.

— И давно?

— Да как тебя упекли, я и смотался. Газету-то нашу тю-тю…

— А я свое отсидел в Оренбурге. За отсутствием улик… На днях вот паспорт получил. На законном основании. Ну и чем ты тут занимаешься? Своих нашел?

— Нет, не нашел. С прошлой зимы ищу — и все зря. Чуть с голодухи не подох. А намерзся — страсть.

— Тогда твоя фамилия была Касаткин. А теперь?

— Соколов.

Парень покрутил головой, усмехнулся:

— Чудно как-то: я ведь тоже Соколов. А зовут тебя как?

— Андреем.

— Вот так штука! Я ведь тоже Андрей. Ермолай — это так, для конспирации. Ну а отчество?

— Степанович.

Парень резко оттолкнул Куйбышева, сдавленным голосом спросил, озираясь по сторонам:

— Где ты раздобыл мой паспорт? Это же мой паспорт. Мой!

— В Челябинске снабдили, когда направлялся сюда. Сказали — железный. Я ведь не знал, чей он. И твою фамилию не знал.

Парень сидел бледный, испуганный.

— Ну а вот если сейчас, в эту самую минуту, полиция нас накроет? Что тогда? А? Соображаешь? Два Соколовых Андрея Степановича одного года рождения и одной волости! Соображаешь? Я же Соколов!

Валериан почувствовал, как у него дрожат пальцы.

— Что же теперь делать? — спросил он упавшим голосом, — Я ведь не нарочно…

— Знаю. Одному из нас нужно немедленно улепетывать из Петербурга. Решай сам кому.

Валериан слабо улыбнулся, вынул из нагрудного кармана паспорт, протянул Соколову:

— Бери. Ты законный владелец. Улепетывать придется мне. Только не знаю куда. Первый же полицейский отведет меня в часть как беспачпортного бродягу.

Соколов нахмурился, призадумался. Потом приободрился:

— Ладно. На сегодня мой паспорт пока оставь при себе: пусть еще на несколько часов в Петербурге будет два Андрея Соколовых. Бог не выдаст — свинья не съест. А завтра что-нибудь придумаем. Приходи в это же время на эту же скамейку. Жди. Прощай!..

Он ушел. А Валериан все не мог прийти в себя от потрясения и некоего оцепенения. Идти домой расхотелось.

Вот так встреча! И в романах ничего подобного не вычитаешь. Дикая игра случая, и разум бессилен объяснить подобное стечение обстоятельств. Куда деваться? Идти на квартиру? Очень опасно. А впрочем, не следует преувеличивать расторопность полиции. Он так устал сегодня, ныли натруженные плечи, ломило спину. Хотелось прилечь, отдохнуть.

Завидев дом, где он снимал чердачную комнатку, Валериан замедлил шаг. Осмотрелся. Ничего подозрительного. В самом деле, пуганая ворона и куста боится.

Он вошел в дом. Навстречу выбежала хозяйка. Лицо у нее было испуганное, глаза округлившиеся — и он сразу понял: засада! Но не подал вида. Теперь все равно не убежишь.

— Что случилось, Марфа Кирилловна?

— У вас гость. В вашей комнате.

— Кто это пожаловал в мои хоромы? — спросил он деланно-безразличным голосом.

— Такой важный господин, военный, с крестами.

Валериан прислонился к косяку двери, ему сделалось нехорошо: и от мучительной пустоты в желудке, и от недавней встречи с Андреем Соколовым, и вот от этого известия. Значит, там, наверху, в комнате, идет обыск… Но он подавил в себе слабость и спросил с издевкой:

— А он не сказал, этот военный господин, что ему нужно от такого важного лица, как я? — Он насмешливым взглядом окинул свои рваные брюки, стоптанные сапоги.

Но хозяйка даже не улыбнулась.

— Он сказал, что разыскивает сына, Соколова Андрея. Он думает, что вы и есть его сын.

Валериан совсем оторопел, не веря в свою догадку.

— Папа!

Единым рывком поднялся по крутой деревянной лестнице, распахнул дверь в свою комнату и увидел отца.

— Родной ты мой… Родной ты мой… В каком ты виде! Исхудал — кожа да кости, — приговаривал Владимир Яковлевич, прижимая сына к груди. — Насилу тебя разыскал. Теперь буду жить с тобой, здесь… Не уйду, если даже будешь прогонять. Взял отпуск.

— Здесь?

— Да.

— Здесь нельзя, папа.

— Почему?

— Я на нелегальном положении и живу под чужой фамилией. Подполковник не может жить на чердаке в одной комнате с обыкновенным рабочим. Возможно, шпики уже заинтересовались, почему подполковник приехал на рабочую окраину.

Владимир Яковлевич резко поднялся со стула.

— Ты прав, мой дорогой! Мы не можем оставаться здесь ни минуты. Вот деньги, рассчитайся с хозяйкой, купи приличную одежду — и не мешкай. Выбирайся незаметно, а я пока побуду здесь. Черт бы побрал мою слепоту!.. Сегодня же вечером уедем в Каинск, куда мы перебрались всей семьей. Встретимся на Николаевском вокзале у кассы.

— Сегодня, папа, я не могу уехать. И завтра — тоже. У меня встреча. Очень важная.

— Хорошо. Сниму номер в гостинице, буду ждать столько, сколько потребуется. Согласен?

— Я не знаю, сколько потребуется. Вам лучше всего было бы вернуться в Каинск.

Но Владимир Яковлевич и слышать ничего не хотел.

— Я тебя не отпущу. — Он почти силой сунул Валериану в карман деньги. — Приоденься, а то глядеть на тебя горестно. Сын мой, сын… Если бы могла тебя видеть мама… У нее сердце разрывается.

— Папа, прошу вас… Я не могу вернуться. Это все равно что отказаться от самого себя. Папа, если вы не хотите погубить меня, нам лучше не встречаться. Нельзя.

Владимир Яковлевич опустил голову.

— Ладно, — наконец проговорил он. — Ты волен сам распоряжаться собой. И ты прав по-своему. Но не прогоняй меня сейчас. Я хочу побыть с тобой. Хоть немножко.

— Нельзя, папа. Я даже проводить вас не могу. Пусть считают, будто вы забрели сюда случайно… Разыскали однофамильца вашего сына. А теперь прошу вас: идите и не сердитесь…

Владимир Яковлевич тяжело поднялся, ноги не слушались, оперся на палку.

Он смотрел и смотрел на сына, сняв темные очки, вглядывался в его лицо, такое исхудавшее, прекрасное и дорогое. Ему казалось, что это их последняя встреча: он знал, что скоро умрет. Да, предсмертная тоска заставила его, больного, полуослепшего, отправиться в этот далекий, трудный путь. Увидеть… хоть в последний раз увидеть…

Он слабо обнял Валериана и беззвучно заплакал:

— Прощай, Воля…

Он не сказал ничего о жестокости жизни, не упрекал его больше, а сгорбившись, стал спускаться по крутой лестнице.

— Не надо, Воля. Не надо. Я сам. Береги себя.

…Когда на другой день приодетый, в хорошем костюме, но безмерно печальный Валериан встретился с Андреем Соколовым, тот его сначала не признал. А когда признал, не сдержал восторга:

— Эге! Да ты одет по последней парижской моде. Шикарный господин. Осанка, галстук, кепи…

— А ты бывал в Париже?

— Нет, не успел. Вместо меня в Париж поедешь ты! — выпалил он.

— Как понимать?

Соколов рассмеялся:

— А вот так: получай заграничный паспорт — и чтоб через два дня духу твоего не было в Петербурге. На связь с Владимиром Ильичем поедешь. Задание получишь завтра-послезавтра. Перед самым отъездом.

Это было уж чересчур. Валериан в полном изнеможении упал на скамейку. Он поедет к Ленину! И не в далеком будущем, а завтра-послезавтра. Заграничный паспорт!.. Поездка, о которой даже не смел мечтать. Он, разумеется, не знал и не мог пока знать, где находится Ленин. Но в этом ли суть? Соколов туманно намекнул, что Куйбышеву, возможно, придется отправиться к Максиму Горькому на Капри, а может быть, в Париж — в самый большой эмигрантский центр. Через день-два все прояснится. Главное — продержаться эти два дня… Продержаться. Со старой квартиры уходить не следует, чтобы не вызвать подозрения у полиции.

Заграничный паспорт… Вот он. На имя некого Георгия Петровича Макалинского. Студент отправляется в Германию, в Йену. Не все ли равно, куда он отправляется, этот студент? Лишь бы вырваться из Российской империи, укрыться от полицейских…

Завтра начнется новая жизнь, будут встречи с выдающимися революционерами, важные поручения от Центрального Комитета партии, он познакомится с Лениным…

Куйбышев мало задумывался над тем, на какие средства будет существовать там, не то в Женеве, не то в Лондоне, не то на Капри. Другие живут — и он проживет как-нибудь. А если говорить откровенно, то он и не собирался надолго оставаться за границей: получит важное задание — и в Россию!

Хозяину и хозяйке сказал, будто собирается проведать родных, в песчаный карьер не пошел, даже расчет брать не стал: мол, вернусь скоро! Уложил свое нехитрое имущество, состоящее в основном из книг, в чемодан.

Печаль от встречи с отцом все не проходила. Но по-другому нельзя… Никак нельзя. Бедный, бедный папа… И все же Валериан был счастлив. Чем бы все кончилось, если бы не эта невероятная встреча с Андреем Соколовым?.. Он, Куйбышев, внесен в розыскной по империи список, и рано или поздно жандармы добрались бы до него…

Он договорился встретиться с Андреем на Стрелке. Но когда на другой день спозаранку Соколов пришел к нему на квартиру, Валериан удивился и встревожился:

— Зачем ты пришел сюда? Небось хвост привел за собой? Разве так можно? Конспиратор…

Но Соколов не стал извиняться. Он был словно не в себе.

— Некогда по-другому! — быстро и резко сказал он. — Я пробирался с оглядкой, так что хвоста нет. Тут такое дело… — Он замялся, как-то странно, вроде бы тревожно поглядел на Валериана.

— Ну?..

— Решай, конечно, сам.

— Что решать-то? — Валериан начинал терять терпение.

— Затем и пришел. Времени у нас нет на разговоры: смерть стоит за плечами!

— У кого за плечами? У меня?

Соколов разозлился:

— Да нет же! Тут один наш товарищ… Его приговорили к смертной казни. Бежал. Сегодня приехал из Москвы и должен сегодня же, сейчас, пока не напали на след жандармы, исчезнуть. Мы никак не можем найти для него заграничный паспорт… Нет у нас пока другого!

Наконец-то Валериан начал понимать, зачем пришел Соколов, презрев всякую опасность и конспирацию.

Где-то тут неподалеку прячется бежавший из камеры смертников товарищ, приговоренный за участие в Декабрьском восстании пятого года в Москве к повешению, и каждая минута промедления грозит ему смертью… Это и есть невероятные повороты судьбы…

Прощай Женева!.. Валериан вынул из нагрудного кармана заграничный паспорт, повертел его, протянул Соколову:

— На! Поторопись… В Женеву поеду в другой раз.

Соколов бросился его обнимать. Даже прослезился.

— Да ты что? Ты что? — возмутился Валериан. — Выбирайся дворами… Встретимся вечером на Стрелке — все расскажешь.

Соколов ушел.

Куйбышев уселся на кровать, отшвырнул ногой чемодан. Опять без паспорта… Только бы не схватили Соколова. Только бы не схватили… Тогда все пропало.

Он осторожно выглянул в раскрытое чердачное окно, чтобы проследить за Соколовым, и обмер: во дворе их дома стоял полицейский и держал Андрея за плечо. У полицейского было большое мясистое лицо, Валериан хорошо его знал, да и полицейский Гаврилов его — тоже. Они каждый раз при встрече обменивались шутливыми приветствиями: Гаврилов грозил Валериану пальцем и щурил глаз, а Валериан делал ему козу. Сейчас Андрей что-то говорил полицейскому, но тот и не слушал его вовсе: он созывал свистком других полицейских.

Не мешкая, Куйбышев скатился с лестницы, выбежал во двор, с налета сильным рывком вклинился между полицейским и Андреем.

— Почему вы задержали этого молодого человека? — закричал он. — Что случилось?

Полицейский словно бы обрадовался появлению Валериана:

— А, господин Соколов! У этого хлюста паспорт на ваше имя. Вот я его и задержал: думаю, у вас похитил. Вышел из вашего дома. Но паспорт ваш и не ваш — вот загвоздка! Позже выдан.

— Ну и что же?

— А то самое: Соколов-то вы? Паспорт на ваше имя, господин Соколов! Дайте свой паспорт, сличим кое-какие записи.

Валериан криво усмехнулся, все оттесняя и оттесняя Соколова от полицейского.

— Не надо сличать, господин Гаврилов. Отпустите этого молодого человека: он и есть настоящий Андрей Степанович Соколов. Он пришел ко мне с претензиями, хотел заявить на меня в жандармерию как на похитителя его паспорта. Пришлось вернуть паспорт законному владельцу — только и всего. Он ни в чем не виноват. Отпустите!..

От неожиданности у полицейского глаза полезли из орбит, надменное выражение мигом сползло с лица. Ов прямо-таки повис на Куйбышеве, обхватил его толстыми руками.

— Ни с места! Вы арестованы…

Валериан стал вырываться, но делал это лишь для вида. Пока они барахтались, упав на землю, Соколов юркнул в соседний двор — и был таков. Но полицейский о нем и не вспомнил. Ему важно было задержать преступника, который сам во всем сознался, наверное, не сомневаясь в том, что удастся унести ноги. Да, силен этот лже-Соколов… Ай-яй-яй! Все лето ходил мимо Гаврилова, делал ему ручкой козу. Вот так коза-дереза!..

Прибежали другие полицейские. На Куйбышева навалились скопом, топтали сапогами, скрутили руки. А он усмехался окровавленным ртом.

— Да что же это вы делаете?! — накинулась на полицейских Марфа Кирилловна. — У них отец в высоких чинах, офицер, а вы его, как последнего преступника, ногами топчете…

— Спасибо, Марфа Кирилловна, — поблагодарил Валериан, словно чему-то радуясь.

— Разберемся, чей он сын! Сукин сын! Не иначе как из тех социал-демократишек, что в Иркутске Ренненкампфу под ноги бомбу бросили. Благородство решил проявить. Украл паспорт, а теперь с благородством полез: совесть еще не совсем потерял. Шагом марш!

Валериан больше не сопротивлялся. Вот и кончилась петербургская жизнь! Он вспомнил, как три года назад здесь, в Петербурге, считался бомбистом, придумывал всяческие приспособления для переноса бомб. Швырнуть бы такую бомбочку сейчас под ноги полицейским!.. Но он знал: окажись бомба у него в кармане, он все равно не бросил бы ее, не стал бы подметчиком. Все это бессмысленно. Сейчас, когда волна реакции захлестнула все, бомбой ничего не сделаешь — нужен ум, нужна выдержка. Необходимо готовить себя к иным боям, каких еще не бывало…

Что это они толковали тут про Ренненкампфа?.. Ах, да, вспомнил! Бомба разорвалась почти у самых ног этого карателя; он успел отскочить в сторону — и уцелел. Жаль, конечно. А впрочем, одним Ренненкампфом больше или меньше — не так уж важно. Пусть дурачки эсеры забавляются бомбочками… А Куйбышев видит впереди долгую и изнурительную борьбу не только с царем, самодержавием, капиталистами и помещиками, но и с такими вот бомбометателями, эсерами, анархистами, меньшевиками, бундовцами, сторонниками Троцкого, оппортунистами всех мастей, которые мешают и будут мешать готовить рабочий класс к новым боям.

Лицо его мгновенно распухло, из разорванных губ сочилась кровь, под глазами были здоровенные синяки, но он не чувствовал боли. Он не боялся ее.

4

Мудрецы существуют для того, чтобы изрекать истины, которые не обязывают человечество ни к чему. Тот же Цицерон, которым увлекался отец, говорит, что в каждом начинании надо соблюдать три правила: во-первых, подчинять свои стремления разуму, а это более, чем что-либо другое, способствует соблюдению человеком своих обязанностей; во-вторых, принимать во внимание, сколь важно то, что мы хотим совершить, — дабы не брать на себя забот и трудов ни больших ни меньших, чем требует дело; в-третьих, соблюдать меру во всем. И так далее и тому подобное.

Было время, когда Валериан Куйбышев принимал все эти туманные советы за откровение. Книжечка сочинений Цицерона осталась от отца. Она уцелела, несмотря на все перипетии с тюрьмами, арестами, с полицейскими и жандармами. И теперь, очутившись в нарымской ссылке, Валериан иногда листал ее. Конечно же Марк Тулий Цицерон писал свои поучения для людей государственных, облеченных властью и, по всей вероятности, склонных поживиться за чужой счет. Вот вам примеры бескорыстия: некий Павел Македонский захватил все огромные сокровища македонян; он привез в эрарий столько денег, что эта добыча позволила прекратить взимание податей, но к себе в дом он не привез ничего. Подражая своему отцу, Публий Африканский ни на сколько не преумножил своего состояния, разрушив Карфаген. А Луций Муммий, разве он разбогател, уничтожив до основания богатейший город Коринф? Вот она, добродетель древних: «При каждом исполнении государственной задачи и обязанности самое главное — избежать даже малейшего подозрения в алчности». Нет более отвратительного порока, чем алчность, особенно со стороны первых граждан и людей, стоящих у кормила государства. Ибо превратить государство в источник для стяжания не только позорно, но даже преступно. «Людям, стоящим во главе государства, ничем другим легче не снискать доброжелательности народа, чем воздержанностью и сдержанностью».

Эти слова подчеркнуты отцом.

Что он при этом думал? Почему все это касалось его? Он ведь никогда не стоял во главе государства, да и не вынашивал подобной мечты, не мог вынашивать: слишком уж глубокая пропасть разделяла его и тех, кто стоит у власти.

Нарым… Из полуподвального оконца Валериан видел пустынную улицу, запорошенную первым снегом. Хоть бы собака пробежала! Бревенчатые избы. А за ними — белесая пустота, тусклое небо. Тревожная мысль через непроходимые болота и лабиринт обских проток, через тундру тянется к великому Северу, к ледяным морям. Край света. Как выразился здешний губернатор: «Ссылка в Нарымский край есть особый вид смертной казни». Может быть, и так. Тишь и безмолвие. Ими скован весь мир.

Бежать отсюда надо, бежать… Но разве убежишь на зиму глядя в потрепанном пальтишке, в войлочной шляпе, в прохудившейся обуви? Без оружия, без съестных припасов… В здешних местах ружье — это все… Сотни верст до железной дороги… Подчиняй свои стремления разуму!..

Он вздохнул и отложил Цицерона.

Почему он все время думает об отце? О матери, о сестрах, о братьях он думает меньше. А все — об отце, которого уже нет в живых…

Отец был тяжело болен и умер. Но только ли от своих болезней он скончался так рано, в сорок пять лет?.. Почему ты ушел, папа? Кровоизлияние в мозг…

Вот так: ходил большой, грузноватый человек с широкой бородой, вроде бы дела у него шли на поправку. Потом резкое обострение болезни — и смерть. Валериан так и не успел увидеть его перед кончиной. Получил телеграмму — пулей устремился в Тюмень, где уволенный в отставку отец доживал свои дни. И опоздал… Опоздал. Упал на тяжелую чугунную плиту, придавившую могилу, и тихо заплакал. Все показалось зыбким, непрочным и необязательным. Живут люди и уходят куда-то, оставляя детей…

— Он умер спокойно, — сказала мать. — Сел за стол, раскрыл Цицерона — и умер.

— Я возьму книгу, — сказал Валериан.

Это было странное время в жизни Валериана: после двух отсидок в одиночной камере томской тюрьмы за пересылку нелегальной литературы его вдруг выпустили на свободу. Он даже смог поступить в Томский университет на юридический факультет. Это была его мечта: изучить уголовный процесс, чтобы на судах умело защищать товарищей и себя от царских обвинителей и прокуроров.

За три месяца Куйбышев, махнув рукой на учебную программу, самостоятельно прочитал в университетской библиотеке груды литературы по уголовно-процессуальному праву, которое называют еще формальным уголовным правом. Его заинтересовало учение о доказательствах: бремя доказывания, относимость доказательств, оценка уголовно-судебных доказательств. Фойницкий, Владимиров, Тальберг, Познышев…

К уголовно-процессуальному праву примыкала формальная логика, и он с жаром принялся за нее. Было еще «Искусство спорить» Шопенгауэра, где автор с бессовестной откровенностью утверждал, что для достижения цели все средства хороши — и обман и вероломство. Шопенгауэр вызвал у Валериана внутренний протест, чувство гадливости. Нет, не так нужно бороться со смертельным врагом!

Врага нужно бить его же испытанным оружием, которое узаконено в разных сводах.

Оказывается, существует два типа судебного следствия: английский и французский. При английском судебное следствие начинается речью обвинителя. Обвинительный акт не читается, обвинитель устно излагает обвинение и приводит доказательства. При французском следствие начинается с чтения обвинительного акта. Авторы утверждали, будто российское следствие примыкает к французскому типу. Но Валериан знал: ни к какому типу оно не примыкает. У него есть свой тип — полный произвол. И с этим произволом он хотел научиться бороться, так как судьи обычно убеждены в юридической неграмотности обвиняемых.

Да, три месяца вгрызания в судебную науку ему много дали. Теперь он мог не хуже Шанцера — Марата наставлять молодых, как нужно вести себя на суде.

Так, во всяком случае, он думал. За ним числилось «дело о посылках», которое, как он теперь начинал понимать, подкосило отца окончательно.

Жандармы как будто бы забыли об этом деле. Валериан спокойно учился в университете, но он знал: не забыли. Продолжают копать. На свободе оставили, чтобы проследить, с кем он связан. Он знал, что его вот-вот арестуют. И не ошибся.

В прошлом году он, отсидев три месяца в одиночке, занялся восстановлением связей между разгромленными партийными организациями Томска, делал все возможное, чтобы снабдить их нелегальной литературой.

Литературу ему присылали в глухой городок Каинск, где служил отец. Они договорились с отцом: чтобы не возбуждать подозрений жандармов, литература станет приходить на имя подполковника Куйбышева. Обоим казалось: такую посылку жандармы не посмеют вскрыть.

Но они посмели.

На квартиру подполковника Куйбышева нагрянули жандармы с обыском. Перевернули все вверх ногами.

Начальник томской охранки после обыска сообщал в Петербург министру внутренних дел: «Участие подполковника Куйбышева в деле получения преступной литературы его сыном Валерианом дознанием не устанавливается; тем не менее отправление посылки по его адресу с конспиративным указанием настоящего адресата «Валериану» под обшивкой посылки, что может быть обнаружено лишь по вскрытии ее и по установлении преступности содержимого посылки, если и не рассчитано на непосредственное участие подполковника Куйбышева в деле получения литературы, то, несомненно, основано на знании снисходительного отношения к преступной деятельности своего сына Валериана и сделано в целях более верного получения Валерианом означенной посылки. Предположение это подтверждается также взятым при обыске письмом, обращенным к Валериану, и помещенным в конверте с адресом отца без всякого указания о передаче его сыну, и, несомненно, долженствующим попасть в руки подполковника Куйбышева».

Вот тогда-то Валериана снова упрятали в тюрьму почти на полгода.

Потом внезапно выпустили: иди на все четыре стороны! Даже не помешали поступить в университет. Он-то догадывался: там, в жандармских апартаментах, идет незримая, но деятельная работа. А как же иначе? В поле зрения попала не какая-то мелкая рыбешка, а воинский начальник Каинска, подполковник, участник недавней войны, по-видимому зараженный духом протеста. В Петербург летели депеши: «Надлежит отметить, что все члены семьи воинского начальника Куйбышева, переведенного в ту же должность в Тюмень, по своему поведению и сношению со скомпрометированными в политическом отношении лицами считались, в большей или меньшей степени, и ранее неблагонадежными».

А может быть, подполковник Куйбышев и есть главное лицо?.. Фантазия у жандармов все распалялась и распалялась, и в Тюмени они не оставили отца в покое, почти в открытую шпионили за ним, устраивали налеты на квартиру. В конце концов подполковнику Куйбышеву дали отставку.

Он умер, не перенеся унизительных допросов, скрытых и открытых угроз. От него так ничего и не удалось добиться. Отец держался с холодным достоинством. Не оправдывался, считая это для себя унизительным.

Он мягко ставил жандармского офицера на место, когда тот переходил границы такта:

— А вы уверены, что ваши дети не читают запрещенную литературу? Как вы думаете, почему императрица Екатерина Вторая переписывалась с Вольтером?

— Это к делу не относится, господин подполковник. Государям все позволено. Они выше критики.

— Я не убежден в этом. Цицерон в подобных случаях говорил…

Он конечно же дразнил этого рьяного служаку, забавлялся, знал, что уже стоит по ту сторону жизни, и всячески старался отвлечь внимание жандармов от своих детей на себя.

— Да, это я привил им любовь к свободомыслию. Я учил их быть честными, помогать народу в его бедах. Разве это возбраняется? Вредная литература? А что такое в нынешние времена вредная литература? Даже сочинения графа Толстого объявлены вредными. Не говоря уж о Максиме Горьком. И Некрасова считали вредным. И Чернышевского, и Писарева, и Добролюбова, и Белинского. Даже великого Пушкина. А они ведь и есть гордость мыслящей России. Вы говорите, что в тех синеньких брошюрках есть призывы к низвержению существующего строя? Возможно. Не читал. Потерял зрение за царя, за отечество. Но вы ведь читаете эти брошюрки социал-демократов, господин полковник, и не стали от этого социал-демократом. По долгу службы? Ну знаете, у каждого своя служба. Я, признаться, до сих пор не пойму: в чем конкретно обвиняется мой сын Валериан?

Тут уж жандарм совсем потерял выдержку.

— Вы должны понять меня, господин подполковник, — резко сказал он. — Я вызвал вас не на допрос. Если уж строго придерживаться правил, я вообще не имею права вызывать вас. Я пригласил вас для доверительной беседы, чтобы помочь вам и вашему блудному сыну, вашей семье добрым советом. Я старше вас по возрасту, и это дает мне некоторое право для такой доверительной беседы, Так вот, я зачитаю вам список, где перечислены все прегрешения вашего сына Валериана, а точнее, его преступления. Мы с вами дворяне и должны понять друг друга. Осенью 1905 года ваш сын по заданию Петербургской организации социал-демократов участвовал в доставке оружия для отрядов бунтовщиков. В Кузнецке он печатал листовки и организовал нелегальный кружок. В Омске он орудовал под фамилией Касаткина и значился членом так называемого Омского комитета РСДРП. Он вел усиленную пропаганду среди железнодорожников за свержение существующего строя, а также за остановку воинских эшелонов, идущих из Читы для подавления революции в Москве и Петербурге. Ему и его единомышленникам удалось это сделать. Он вел пропаганду среди солдат вашего гарнизона, господин подполковник, разбрасывал листовки. Он организовал демонстрацию протеста в Петропавловске, когда через этот город шел эшелон с политическими заключенными. Он…

— Достаточно, — остановил его Владимир Яковлевич. — Возможно, все это и соответствует действительности, но у вас, господин полковник, нет твердых доказательств. Можно подумать, что в революции в России повинен мой сын, а не те, кто вызвал ее всякого рода бессмысленными жестокостями и надругательствами над человеческими законами. А доказательств все-таки нет. Поэтому и обвинение предъявить вы ему не можете, а хватаете его по всякому поводу и без повода.

— А его побег в Петербург?

Владимир Яковлевич презрительно скривил губы:

— И это вы называете побегом? От кого он бежал? Его выслали под гласный надзор полиции в Каинск без всяких на то оснований. Суд его оправдал. Понимаете?

— Он издавал в Петропавловске газету «Степная жизнь» вредного направления.

— Все это голословные утверждения. Ни одного факта! Вы мордуете молодого человека безо всяких на то оснований, и я, как отец, протестую! Это бесчестная игра.

Жандарм побледнел.

— Я благодарю вас за визит, господин подполковник, — сказал он ледяным тоном, — и постараюсь вас больше не тревожить. Ну а что касается доказательств, улик против вашего сына, то, поверьте моему опыту, рано или поздно мы их найдем!

Улик они так и не нашли. Но после смерти Владимира Яковлевича полковник Романов сразу же занялся его сыном Валерианом.

Валериана схватили, избили до полусмерти, бросили в одиночную камеру все той же томской тюрьмы. Но перед судом он пролежал в тюремной больнице, так как усердные полицейские сломали ему несколько ребер. Арестовали его в феврале, а суд состоялся только в конце апреля.

Началось судебное заседание. Здесь все разыгрывалось словно по учебнику Тальберга. В томском суде гордились педантичным исполнением законов, прославляли французский метод, много говорили о вредности суда инквизиционного. И ради справедливости следует сказать: здесь недолюбливали жандармов. Все это знал Валериан.

Когда ему дали слово, он сразу же перешел в наступление на жандармов.

Где показания свидетелей? Где показания экспертов? Вещественные и письменные доказательства? С этим, господа судьи, еще нужно разобраться. Как известно, вещественные доказательства состоят из внешних предметов, которые связаны с преступлениями тем, что служили объектами или были орудиями преступления, явились продуктами преступной деятельности. Но продуктом какой преступной деятельности явилась посылка, адресованная и отправленная неизвестно кем на имя подполковника Куйбышева? Он, Валериан Куйбышев, не видел посылку, так как находился в это время в Томске, и не знает, что было написано «на обратной стороне». Это лучше знать господину ротмистру Косову, который берет на себя смелость вскрывать посылки на имя офицеров выше его по званию и должности. Он, Валериан Куйбышев, никогда не интересовался, какие посылки приходят на имя его отца или матери.

В зале послышался смешок. Судья одобрительно кивнул головой. Куйбышев разговаривал с судом профессиональным языком, проявлял выдержку, был хладнокровен. Ого, из этого двадцатидвухлетнего юноши может со временем получиться отличный прокурор! Сколько справедливого негодования в его взоре, в каждом его скупом жесте!

Куйбышев очень тонко, ненавязчиво подводил судей к мысли, что могла иметь место обыкновенная провокация со стороны недоброжелателей отца: ведь известно, с каким скрипом присваивали ему звание подполковника, и даже нашлись люди, писавшие в военное ведомство анонимные письма на отца, обвиняя его во всех грехах смертных. Ах да, письмо! Но, как замечает профессор Случаевский, письменные доказательства по природе своей не имеют самостоятельного значения и подходят больше к категории так называемых «других доказательств». Если кто-то кому-то что-то пишет, то это еще не основание для обвинения в преступных деяниях того, кому пишут…

Он с блеском выдержал этот экзамен. Три месяца занятий в университете не пропали даром. Суд тогда оправдал его.

Но полковник Романов не терял времени понапрасну, он отправился к губернатору, стал доказывать, какую опасность для самодержавия представляет этот бомбист Куйбышев.

Валериан, упоенный столь легкой победой, на какое-то время утерял бдительность. Он вернулся в университет победителем. Но приступить к занятиям ему так и не удалось. Поздно ночью дом, где они теперь квартировали всей семьей, окружил большой отряд полиции.

Валериана схватили, избили на глазах у матери и поволокли в тюрьму.

— Вы не имеете права! — сказал он приставу. — Суд оправдал меня.

Пристав ударил его ногой в живот.

— Вот оно, твое право, большевистская собака! Плевали мы на твой суд. На два года в Нарым не хочешь? Не хочешь. А тебя никто и не спрашивает: хочешь ты или не хочешь. Сам губернатор о тебе позаботился…

Ни оковы, ни стены, ни годы страданья

Не заставят позорной пощады просить…

Теперь он в Нарыме. Тут ему ни французский, ни английский методы не помогут.

Дом, в котором квартировал Валериан, стоял на самом краю Нарыма, вдали от канцелярии пристава. Обыкновенный двухэтажный бревенчатый дом. А вокруг — болота, на сотни верст только болота и тайга. Полгода Нарым отрезан оттаявшими болотами от всего остального мира.

Бежать отсюда лучше всего сейчас, когда земля скована морозом. А что касается теплой одежды, то найдется и она: местные жители, которые как-то сразу приняли Валериана и полюбили его, помогут.

Один из мужичков, сосед, хитрющий дедок Пахом, не раз говорил ему вроде бы в шутку:

— Вот объясни, паря: почему ваш брат Сибири боится? То не про тебя — ты свой, сибиряк, Сибирь — твой дом родной. Сразу видно: не испугался нашей глухомани, не опустил белы ручки. Да и то: кто в каторжных местах сызмальства, тому сам черт не страшен. В протоке лед плавает, а ты — в воду нагишом. У меня аж глаз сводит, когда гляжу, как ты среди этих крыг плещешься. Вот и выходит, что Сибирью тебя не застращать. И сила в тебе большая: смотрел, как дрова колешь — от единого удара самое толстое полено раскалывается. Другие носы повесили, скукожились, а тебе хоть бы что! А мысля у меня такая: за каким дьяволом ты тут торчишь, молодость губишь?! Ежели идти вдоль бережка Оби да иногда заворачивать в селения, где тебя мои друзья накормят да напоят, то, глядишь, через недельку и в Томск притопаешь. А на кой ляд он тебе, тот самый Томск, где тебя каждая собака знает? Аль других городов нет? Велика Расея-матушка.

Валериан лишь ухмылялся в ответ:

— А на кого я, дедусь, своих «декабристов» оставлю?

— Жили без тебя как-то и еще поживут, раз им нравится тут торчать.

«Декабристами» здесь называли тех, кого выслали за участие в Декабрьском восстании в Москве. Было их человек полтораста, а то и более. Декабристы… Как узнал Валериан, именно в Нарым был сослан кое-кто из тех самых декабристов, выступивших в 1825 году на Сенатской площади… Те самые декабристы… И его, Куйбышева, крестьяне называют здесь «декабристом», хотя он и не причастен к декабрьскому выступлению. Он не знал, что его мать, Юлия Николаевна, томясь страхами за сына, записала в дневнике: «Воля избрал себе жизнь мученика. Его судьба напоминает мне судьбу декабристов. Так страшно сознавать, что он погибнет, не добившись того, к чему стремится»…

Но мать смутно представляла, к чему стремится ее Воля.

Подполковнику отдельного корпуса жандармов Лукину, который вел так называемое формальное дознание «по обвинению Валериана Куйбышева в преступлении, предусмотренном 1 ч. 102 ст. Угол. Улож.», казалось, что он очень ясно понимает смысл занятий этого Куйбышева: большевистский агитатор — вот он кто! Куда бы ни забросила его судьба, он всюду выискивает недовольных, подбивает их к бунту. Самый горючий материал — рабочие, мастеровые. Среди них он слывет за своего: Касаткин, Кукушкин и еще, как там они его называют?! Подпольные типографии, речи, возбуждающие к ниспровержению существующего строя, к неповиновению закону, дерзостное неуважение верховной власти, участие в социал-демократическом преступном сообществе, пропаганда вредных идей в войсках — во всех названных преступных деяниях Куйбышев замешан. Лукин располагал, казалось бы, неопровержимыми уликами. Но всякий раз Куйбышеву удается ловко от всего откреститься, и голыми руками его не возьмешь.

Все это бесило подполковника Лукина и томского губернатора Грана, которых этот юнец не раз одурачивал, вводя суд в заблуждение своими искусными речами.

Лукин считал себя неудачником. Виной всему, конечно, был его малый рост. В жандармах ценится представительность. А Лукин — щупленький, низкорослый. Для солидности отрастил большие рогообразные усы, надел пенсне, но все это не придает ему солидности, скорее делает похожим на какое-то насекомое. Усы можно было бы сбрить, но к ним уже привыкли. Даже высокое начальство помнит его главным образом по усам.

В общем-то, он был человеком неглупым и проницательным. Но ему просто не везло. Почти до пятидесяти лет оставался подполковником, и повышения в звании не предвиделось. Вот если бы затеять дело, которое привлечет внимание в верхах! Чтоб сам государь и его министры ахнули!..

Совсем недавно Лукину казалось, будто подвернулось именно то, что нужно: семья скрытого мятежника подполковника Куйбышева! Вся семья замешана…

Младшего Куйбышева, Валериана, конечно же, можно подвести под петлю… Но подполковник Куйбышев скоропостижно скончался, а его отпрыск Валериан оказался крепким орешком.

И все-таки подполковник Лукин поклялся вздернуть на виселице этого молодчика. И теперь, без всяких на то законных оснований, так сказать в административном порядке, выслав Куйбышева-младшего в гиблый Нарым, Лукин стал ждать, как будут развиваться события дальше. Конечно же, Куйбышев не станет сидеть сложа руки: он или затеет массовый побег, или же займется преступной деятельностью среди ссыльных — и тогда ему от каторжной тюрьмы не уйти. И это будет первая ступенька по дороге к виселице… Дворянин, отрекшийся от своего клана, изменивший ему. Тут можно все обставить красиво, чтоб впечатляло и вызывало возмущение высокопоставленных особ.

Лукин ждал побега. То и дело запрашивал нарымскую полицию, на месте ли Куйбышев. Он был на месте, купался до холодов в протоке, по всей видимости закаляя организм перед зимним побегом. Усилить наблюдение, сообщать о каждом его шаге, никаких мер не принимать… Убежит, обязательно убежит, не вынесет тоски, этого бича ссылки. Недавно из туруханской ссылки пришло известие: политический ссыльный от тоски и одиночества облил керосином стены своей избы, поджег ее, а сам застрелился из ружья и сгорел. Нужно было бы упрятать Куйбышева в туруханские места. Впрочем, это никогда не поздно. И кандалы на него надеть никогда не поздно. Как это они поют?

Динь-бом, динь-бом —

Слышен звон кандальный.

Диньбом, динь-бом —

Путь сибирский дальний…

Ничего, голубчик! Мы дадим тебе возможность бежать. И устроим на тебя облаву. Или пристрелим, или закуем в кандалы. Динь-бом, динь-бом…

Совсем недавно Валериан говорил ссыльным товарищам Косареву, Иванову, Васильеву, Жилину, Сычеву и другим:

— Все! Болота застыли. С палкой промерял. Нужно готовиться к побегу. Теплую одежду раздобуду. Запасайтесь сухарями.

Он был моложе всех, кроме Косарева, но к его голосу прислушивались. Он здешний, знает места, в Томске — связи, сможет укрыть, снабдить документами и всем необходимым.

Да, бежать надо, бежать…

Но вчера он неожиданно заявил Владимиру Косареву:

— Побег откладывается на неопределенное время.

Косарев изумился:

— Ты что, в себе? Ружья достали, продуктов воз заготовили. А без тебя мы куда? Вон Свердлов бежал, так его сцапали — и в Максимкин Яр. А оттуда ходу нет. Считай, похоронен заживо.

— Вызволять надо. Ну да ладно, об этом потом. А завтра приходите все ко мне. И чтоб Чугурин с Присягиным обязательно были. Большой разговор есть. Важный.

Теперь он сидел на лавке у окна и ждал.

Удастся ли убедить их?.. Конечно, Чугурин и Присягин — люди очень авторитетные среди ссыльных. Скажут слово — и остальные безоговорочно пойдут за ними. Они видели Владимира Ильича. И не только видели: Ленин изо дня в день учил их партийной работе, читал им лекции по марксизму там, в Париже, в Лонжюмо. Четыре месяца общения с Ильичем…

Оба энергичные, решительные, даже властные. Особенно Чугурин. Сам Ленин поручил им важнейшее дело. Задание выполнили: благодаря стараниям и усилиям их и других большевиков была создана Российская организационная комиссия, которая уже занимается подготовкой К созыву новой Всероссийской партийной конференции. Чугурину и Присягину не повезло — их выдал провокатор. Этот провокатор, как считает Чугурин, обосновался в Париже, доносит обо всем в Петербург, следит за каждым шагом Ильича. Возможно, даже сама жизнь вождя каждую минуту находится в опасности. Эта мысль была невыносима, и Чугурин, едва очутившись в Нарыме, стал рваться на свободу. Кто там, в Париже, предает всех? Надо предупредить Ильича… Года два назад была разоблачена некая Серебрякова, осведомительница провокаторов Зубатова и Медникова, состоявшая на службе полиции почти четверть века. Она выдала ряд социал-демократических организаций и три типографии. «Русское слово» даже опубликовало сенсационную статью «Женщина — провокатор». Азеф, Гартинг, Жученко… Провокаторы так и вертятся возле профессиональных революционеров.

На недавнем совещании ссыльных большевиков, которое проходило на квартире у Валериана, Чугурин сказал:

— Я догадываюсь, кто нас предает. Так сказать, опосредованно: людишки Троцкого! Они способны на всякую подлость. Когда мы затеваем конспиративное дело, они, разнюхав о нем, начинают вопить на весь мир: мы не согласны! Хотя их согласия никто и не спрашивает. Просто они публично выдают нас шпикам и провокаторам: дескать, обращаем ваше внимание, примите меры! Ильич направил нас в Россию готовить местные организации к созыву конференции, помочь им выбрать делегатов, создать новые парторганизации, восстановить разгромленные. А Троцкий тут как тут: созвал свой Венский клуб — и вслед за нами послал роту своих агентов, которые расползлись по всем городам. Они и в Киеве, и в Ростове-на-Дону, и в Баку, и в Москве, и в Петербурге, и на Урале — и всюду стараются сорвать работу нашей организационной комиссии, обливают нас помоями, клевещут на Ленина, натравливают на нас рабочих. Мол, для достижения цели все средства хороши. Это же отпетые бандиты!

Обстановку в рабочем движении Валериан знал.

Партию разъедали изнутри ее мелкобуржуазные попутчики, которые в годы реакции превратились в прямую агентуру буржуазии. Например, так называемые ликвидаторы считали, что революция в России закончилась, умерла и вряд ли когда-нибудь воскреснет. Нужда в нелегальной партии, о которой говорят ленинцы, отпала. Нелегальную партию следует ликвидировать. Пора, по примеру II Интернационала, от «первобытного демократизма» переходить к более высоким стадиям его: в России на данном этапе нужна легальная партия, открытая для всех. Необходимо учиться у партий II Интернационала, главной формой политической борьбы следует считать парламентскую деятельность. Идею диктатуры пролетариата следует похоронить, как вредную.

Тут уж меньшевистские лидеры, все эти Даны, Левицкие, Аксельроды, Мартовы, Потресовы и прочие, исходили пеной, доказывая, как приятно пролетариату выпрашивать подачки у буржуазии. Им хотелось слиться с международными ревизионистами, быть такими, как изысканно ренегатствующий Бернштейн, или же такими «социалистами», как Мильеран, согласившийся занять пост министра в реакционном буржуазном правительстве, или же такими ловкими фразерами, как лидер германской социал-демократии Карл Каутский. Классовая борьба должна быть респектабельной.

Ликвидаторы вели себя крайне агрессивно: от имени ЦК РСДРП они стали закрывать подпольные организации в Москве и Петербурге, объясняя рабочим, что-де старая нелегальная партия в России разгромлена как таковая, возрождать ее незачем, а следует создать новую легальную социал-демократическую партию по западноевропейскому образцу. А потом Мартов и его единомышленники потребовали распустить ЦК и заменить его «информационным бюро» без права вмешательства в работу местных партийных организаций.

Заговор против партии был налицо. Контрреволюция наступала в открытую, опутывая рабочий класс всякого рода демагогическими веревочками.

А в среде большевиков появились ультрареволюционеры: отзовисты. Мы, мол, за нелегальную партию. Но мы против того, чтобы использовать легальные организации: нужно отозвать большевиков из Думы, выйти из всех легальных учреждений и немедленно строить баррикады, призывая рабочий класс на битву с капиталистами и с царизмом, который-де переродился в буржуазную монархию. Ленин назвал этих ультрареволюционеров «меньшевиками наизнанку». Они создали свою антипартийную школу в Болонье, обманным путем пригласив сюда рабочих из России. «Тоже кадры готовят…» — усмехался Валериан.

А между ликвидаторами, отзовистами, ультиматистами, ревизионистами, богостроителями и богоискателями, скопом навалившимися на ленинцев и на партию, без устали шнырял Троцкий, Иудушка Троцкий, как назвал его Ильич. Он побивал все рекорды оперативности. Сегодня он в Вене, редактирует свою желтую газетенку, издаваемую на средства ликвидаторов и субсидии, получаемые от оппортунистического руководства Германской социал-демократической партии, от самого Каутского. И в этой газете он доказывает, что революция, которой руководили большевики, прошла неправильно; восстание организовывать нельзя; не следует вооружать рабочих, доставать револьверы, винтовки, создавать революционные отряды. «Как ни важно оружие, но не в оружии главная сила. Нет, не в оружии! Не способность массы убивать, а ее великая готовность умирать — вот что, с нашей точки зрения, обеспечивает в конечном счете победу народному восстанию». И вообще рабочий класс не способен быть вождем революции. Это все выдумки большевиков. Так что зря большевики переправляли оружие в Россию из Финляндии, Англии, Германии, Австрии, Бельгии, Швейцарии, призывали рабочих захватывать арсеналы и артиллерийские склады. Все это не нужно было, так как восстание — процесс стихийный и подготовить его невозможно. Россия уже стала буржуазной монархией, и потому никакой буржуазно-демократической революции в перспективе не предвидится. Революционные битвы в России в ближайшее время невозможны, и спор о революции потерял всякое значение. Аграрный вопрос в основном решен усилиями Столыпина, и рассчитывать на крестьянство в революции нельзя.

Завтра он в Болонье, заигрывает с рабочими антипартийной школы отзовистов, договаривается с Богдановым и другими лидерами отзовизма о совместной борьбе с большевиками, о проведении антиленинской конференции.

Было время, когда Троцкий, обманным путем пробравшись на II съезд РСДРП якобы от сибирской организации, вел себя на первых порах несколько неуверенно. Аксельрод тогда, чувствуя поражение своих сторонников, предлагал Ленину «сторговаться». Троцкий тоже был за то, чтобы если и не «сторговаться», то «поторговаться». Нет, он не отрицал те или иные положения Программы партии, но всевозможными, казалось бы безобидными, «поправками» стремился свести все на нет. Когда ему дали решительный отпор, он сразу же перешел в наступление.

Считая себя учеником и последователем Карла Каутского, Троцкий перенял у него манеру маскировать свой оппортунизм «левой» революционной фразой. И в этом он добивался многого.

Да, на II съезд он пришел уже со своей твердой программой, с предложениями организовать реформистскую партию. Не удалось.

Теперь, когда революция потерпела поражение, а РСДРП была разгромлена, Троцкий воспрянул духом. Ему казалось: наконец-то наступил момент для осуществления давней мечты. От былой неуверенности не осталось и следа.

— Великая будет драка — и Ленин в ней примет смерть! — пообещал он своим сторонникам.

То, что Троцкий — политический авантюрист, Валериан не сомневался с самого начала. Этот человек обманул сибиряков, выступая от имени Сибирского союза на съезде, а потом издал «Доклад сибирских делегатов», в котором всячески оклеветал Ленина, приписав ему «мелкобуржуазное якобинство», стремление установить в партии «единоличную диктатуру». Так сказать, с больной головы — на здоровую. Возмущенные сибиряки — партийцы — направили в «Искру» письмо, в котором развенчали Троцкого. А с Троцкого как с гуся вода.

Но откуда он взялся, этот политический проходимец? Собственно, Валериана мало интересовало происхождение Троцкого. Даже совсем не интересовало. Кажется, из мелкобуржуазной семьи — не так уж важно. Его взрастила мелкобуржуазная среда. Сперва он пытался примкнуть к народникам, даже писал для них статью против марксистов. Он выдвинул тезис о решающей роли в революции городской мелкой буржуазии: всякого рода лавочников, владельцев мелких мастерских и аптек, колбасников, булочников и тому подобных. Потом он то сливался с меньшевиками, то уходил от них, то снова возвращался к Мартову, Аксельроду и Дану.

Он был опасен, этот Троцкий. Очень опасен своей демагогией — вот что понимал Валериан. Может быть, потому, что Троцкий был гибче Мартова, Дана и Аксельрода, вместе взятых. Ему нельзя было отказать в некотором понимании психологии момента. Зная тягу рабочих к единству своего класса, своей партии, он ловко использует это: мол, все сообща обязаны добиваться справедливости, в партию должен входить весь пролетариат. А большевики во главе с Лениным хотят-де «заместить» собой рабочий класс, присвоить себе функции, которые могут осуществляться только пролетариатом в целом; они замыслили подменить партию чиновным аппаратом. Ленин и его сторонники неизбежно окажутся в состоянии политической изоляции, так как «все здание ленинизма несет в себе ядовитое начало собственного разложения». И т. д. и т. п. Ленинцев он ненавидит лютой ненавистью и щедро поливает их грязью, выступая то от имени Мартова и Аксельрода, то от имени бундовцев, среди которых он свой человек, то подбадривает отзовистов. Он не верит в победу революции, да она ему и не нужна. Чтобы обезоружить своих оппонентов, он придумал постулат: пока пролетариат не составит большинства населения России, на победу революции надеяться нельзя — ее задавят извне. У рабочих и крестьян нет общих интересов, это враждебные классы.

Предлагая свалить все партии и все фракции в одну кучу, он, конечно же, надеется таким образом растворить твердых ленинцев в огромной массе оппортунистов, мелкобуржуазных элементов, задавить формальным большинством, подчинить пролетарские элементы буржуазным.

Это иезуит новой формации, тонкий фальсификатор, делающий ставку на мелкобуржуазность, на политическую незрелость некоторых членов партии.

— Троцкий извращает большевизм, ибо Троцкий никогда не мог усвоить себе сколько-нибудь определенных взглядов на роль пролетариата в русской буржуазной революции, — так говорит Ильич, — сказал Чугурин, когда они на недавнем совещании обсуждали поведение меньшевиков-ликвидаторов. — Меньшевики и Троцкий, который по своим взглядам и есть самый настоящий меньшевик-ликвидатор, слепо копируют социал-демократические партии Второго Интернационала, и, думаю, переубеждать их, доказывать им, что они заблуждаются, бесполезно. Горбатого могила исправит. Меньшевики и не заблуждаются вовсе. Они преднамеренно вползли в рабочее движение, чтоб подчинить его себе, буржуазии и паразитировать на нем: это ведь легче и безопаснее, чем драться на баррикадах. Им нужна своя партия. Своя, а не наша. А мы отнимаем у них рабочих — вот они и бесятся. Ведь они считают себя умнее всех. Всячески стараются присвоить себе марксизм, и только себе, чтоб распоряжаться им по своему усмотрению. Они все — теоретики, эрудиты, умеют подтасовывать факты, туманить мозги — только раскрывай уши, мотай на ус. А мы — «серая масса». А если уж завязывается драка, они стоят и потирают ручки, ждут, когда обе стороны выдохнутся, чтоб продиктовать им свои условия, воспользоваться результатом. Деритесь, мол, ребята, а пышки все равно достанутся нам. Вот они и есть пенкосниматели, все эти ликвидаторы. Новая форма эксплуатации рабочего класса, околпачивание.

«Суровый мужик, — отметил тогда Валериан про себя, — логика железная. Вот тебе и современный пролетарий…»

Прояснить фигуру Троцкого до конца помог Валериану его старый знакомый Слонимцев.

Они встретились в тот день, когда в Нарым прибыла новая партия ссыльных. Им нужно было помочь разместиться по квартирам.

И вдруг к Валериану вразвалочку подходит Слонимцев, в приличном пальто, в шляпе, с тростью. Насмешливо щурит слегка близорукие глаза, на губах улыбка. Лицо выхоленное, вид самоуверенный, вроде бы не в ссылку приехал, а так, решил поглядеть, что тут происходит. У ног — большой чемодан черной кожи, обитый бронзовыми гвоздями.

Слонимцев откровенно обрадовался, увидев среди встречающих Валериана. Видно, путешествие на пароходе все-таки надоело ему, хотя и не утомило.

— Ба, ба, знакомые все лица. Куйбышев!.. Давно? А меня сцапали, сам не пойму за что. От беды бежал, да на другую напал. Вроде бы особой революционности за последнее время не проявлял. Убеждаюсь в глупости нашей жандармерии и полиции.

— Надобно жить, как набежит. А вы все в меньшевиках ходите?

Слонимцев замялся:

— Как вам сказать… Я член Венского клуба.

— Ага, понимаю. Троцкист! А я думал, что вы по-прежнему мартист и дантист — имею в виду господина Дана.

— А разве существует такое название для сторонников Троцкого? У Троцкого нет своей партии. Он стоит над фракциями и мечтает создать единую легальную партию, куда вошли бы все фракции и все направления марксистской мысли. Нужен марксистский центр, который будет выступать нейтрализатором между правым и левым крылом партии. Ведь наши разногласия можно легко уладить.

Валериан усмехнулся:

— «Сторговаться»?

— Вы не верите?

— Почему же? Значит, марксистский центр? Ну наподобие Второго Интернационала во главе с Каутским? А место Каутского у нас, в России, займет Троцкий? Так?

— Ну хотя бы. А почему бы и нет? Почему вы считаете, что Ленин может быть лидером партии, а Троцкий нет?

— Смотря какой партии. Во всяком случае, к партии пролетарской революции и диктатуры пролетариата Троцкий никакого отношения не имеет и не может иметь.

— Почему?

— Да хотя бы потому, что он не верит ни в пролетариат, ни в его революцию.

— Откуда вы взяли?

— Из высказываний самого Троцкого: я ведь кое-что почитываю и сопоставляю.

— А все же?

— Зачем повторять то, что вам и без меня известно. Он ведь метит в ведущие лидеры, и для него это на первом месте. Это цель. Остальное — средство.

— Да, Троцкий задумал себя как ведущего лидера рабочего движения в России, — согласился Слонимцев. — И он станет им — поверьте мне. Это нужно понять и оценить. Он — крупная фигура.

— Вот именно, «задумал», преднамеренно избрал политическую карьеру, убедившись на опыте Каутского и иже с ним, что неплохо заявить себя лидером, представительствовать от пролетариата России, говорить от его имени, шантажировать капиталистов угрозой революции, выторговывая для себя государственные посты: мол, я распоряжаюсь огромной силой, и если захочу, то напущу ее на вас. Кошелек или жизнь?! Ну, по примеру Каутского. Или того же Мильерана. Ведь можно в конце концов получить и министерский пост, например. Недурно, а? Надеть царскую ливрею…

— Не вижу в том ничего дурного. Сторонники Жореса оправдывают шаг Мильерана. Сторонники Бернштейна и Каутского — тоже. Не забывайте: Лассаль не гнушался встречаться с Бисмарком, а свои сочинения до конца жизни посылал железному канцлеру.

— Лассаль, говоря нынешним языком, использовал легальные средства борьбы. Требуя от Бисмарка всеобщего избирательного права, он тем самым разоблачал так называемый «социализм» Бисмарка, который всегда имел целью, по утверждению Меринга, морочить рабочих нищенскими подачками, для того чтобы они, подобно придворным лакеям, были покладистее и больше позволяли по отношению к себе. Вот такой же нищенский и лакейский «социализм» и у вашего Троцкого. Ведь все знают его отношение к рабочим, он называет их «незрелым пролетариатом», «серой массой», «ленивыми животными». Я, например, не могу представить себе, чтобы Ленин столь барски-пренебрежительно относился к труженикам. Ну а что касается Троцкого, то еще Гегель говорил: «Что́ человек делает, таков он и есть».

Слонимцев досадливо поморщился:

— Вы придаете значение пустячкам. Троцкий экспансивен, у него холерический характер. Но что касается бисмарковского «социализма», то лучше уж такой, чем никакого. Пролетариат еще не созрел до того, чтобы управлять самостоятельно. Ему нужно не учение, не марксизм, ему нужна религия, та самая социалистическая религия, над созданием которой трудятся Богданов и его единомышленники — большевики, кстати.

— Были. Теперь богоискатели и отзовисты.

— Не хочу спорить. Меня всегда забавляет ваша ортодоксальность, Куйбышев. А ведь, казалось бы, вы, как выходец из дворянского класса, должны были бы обладать определенной утонченностью. Вы сразу же разложили все по полкам: ликвидаторы, отзовисты, троцкисты, ревизионисты, богоискатели и так далее. Все мы ищем своего бога. Так было и так будет. Вы слишком мало придаете значения нравственной стороне дела. А ведь Троцкий прав, когда говорит, что социал-демократическая партия связана воедино не внешним принуждением, не партийной дисциплиной, а нравственной связью.

— Без уплаты членских взносов и выполнения устава?

— Не понял.

— И не поймете. Ну какая у нас с вами, Слонимцев, может быть нравственная связь? Объясните, за какие такие дела вы сюда угодили?.. То-то же, не хотите объяснять. А я скажу: Троцкий послал вас мешать нам, сделать все возможное, чтобы сорвать работу Российской организационной комиссии, а следовательно, и созыв Всероссийской конференции. А жандармы, не поняв, что вы хотите им помочь, сцапали вас по старому розыскному списку.

— Ну это уж слишком!

— Можете возмущаться сколько угодно. Партию от оппортунистов мы все равно очистим, если это звучит даже не очень утонченно. Идеалы господина Троцкого нам тоже известны: Дизраэли, Людовик Бонапарт, Бисмарк, Карл Каутский, а из российских — те самые господа, деток которых вы и Троцкий, если верить вашим рассказам, репетировали: миллионеры братья Поляковы, чайный король Высоцкий, банкир Каминка, барон Гинзбург — люди, начавшие с нуля и добившиеся всего.

— Вы очень проницательны, кадет, — усмехнулся Слонимцев. — Названные вами личности в самом деле мои идеалы. Ну а будущее все равно за нами, если даже вы созовете сто своих конференций и съездов. Будущее принадлежит не «серой массе», а нашей выдержке. Мы умеем ждать. Спасибо, вы развлекли меня. Вижу, скучать здесь не придется. Одного лишь не пойму: не все ли равно вам, какой она будет, партия, — легальной или нелегальной? Ну какое отношение к пролетариату имеете вы, потомственный дворянин? Вы попутчик революции — и только.

— А вы?

— А я даже не попутчик: она мне не нужна, революция. Мне нужна партия. Легальная, узаконенная, в которой я мог бы играть ту или иную роль, делать политическую карьеру, как вы справедливо заметили. Хотите пробиться в лидеры, к руководству — примыкайте к нам. У нас все: своя газета, свои средства, прочный союз с лидерами Второго Интернационала, сочувствие буржуазии. Мы вас поддержим, вознесем. Нам нужны люди с понятием. Ну как вы не можете уразуметь: революция в России — химера, РСДРП по своему происхождению является не партией рабочего класса, а партией мелкобуржуазной интеллигенции, рабочие не хотят признавать ее.

— Вы пытаетесь выдать желаемое за действительное. Ликвидаторов всех мастей рабочие в самом деле не хотят признавать. А за приглашение в лидеры реформистской партии спасибо. Но, к сожалению, не могу‑с.

— Почему?

— Негоже потомственному дворянину идти в лакеи к капиталистам. Разумнее служить народу, России.

— Напрасно. Подумайте все же.

Слонимцев, как и раньше, был предельно циничен: он просто-напросто пытался разозлить Куйбышева. Мол, вы, большевики, можете разоблачать нас сколько угодно, а мы и не отказываемся от себя. Это мы перед рабочими вынуждены ходить на голове, чтобы одурачить их. А перед вами не хотим: вы и так знаете нам цену. Да, да, вы совершенно правы: нет ни меньшевиков, ни троцкистов, ни центристов, ни Мартова, ни Троцкого, ни Каменева и Зиновьева, которые вползли в большевики, — есть одна группа, большая группа единомышленников, которые маскируются принадлежностью к той или иной фракции. И эта группа в главном вопросе едина: партия должна быть легальной, реформистской, должна служить буржуазии, обслуживать ее. Вы это прекрасно понимаете. Что из того? Мы для этого и появились: мешать вам, отвлекать рабочих от революции, защищать дивиденты капиталистов. И мы не желаем отчитываться перед вами в своих действиях: все равно мы никогда ни до чего не договоримся — у нас диаметрально противоположные цели. Мы прибегаем к коварству, ко лжи и клевете на вас. Это наши методы борьбы — только и всего. Нам нужно отвратить рабочих от вас и привлечь их на свою сторону. В таком деле все средства хороши, и мы не намерены играть с вами в благородство: вы наши заклятые враги, а с врагами не принято церемониться.

Ваши победы, ваши успехи — все это временно. Мы умеем ждать. Мы рано или поздно задавим вас ложью… Троцкий умеет лгать лучше неврастеничного Мартова и глупенького лавочника Аксельрода.

Ложь должна быть беззастенчивой, производить впечатление, походить на стройную систему взглядов, напоминать марксизм, апеллировать не к разуму, а к чувству.

Малообразованные легко попадаются на такую приманку. Выкрикивай сверхреволюционные лозунги, а когда, поверив тебе, пойдут за тобой — уводи в сторону, отвлекай, стреляй в спину…

Так понимал Валериан откровенность своего давнего оппонента.

Троцкист Слонимцев и большевики Чугурин и Присягин прибыли в одной партии ссыльных, и в этом крылась ирония судьбы, а может быть, своеобразная диалектика, когда заклятые враги вдруг оказываются на одной льдине, хоть и плыли они в разные стороны.

…Валериан прислушался. Кажется, идут! Тут им некого было опасаться, и они гурьбой ввалились в комнату.

— Рассаживайтесь кто где может, — пригласил Валериан. — Разговор будет длинный.

Когда они уселись, Куйбышев сказал:

— Что-то все хмурые, недобрые какие-то.

— Зачем звал-то? — спросил Присягин. — Если раздумал бежать, то нечего извиняться. Раздумал, — значит, раздумал, и незачем канитель разводить.

С него еще не сошел заграничный лоск. Коротко стриженные усы, ладно сшитый пиджак, даже галстук — все это как-то не вязалось с представлением о ссылке.

Чугурин сидел молчаливо, словно каменная глыба. Заграничного лоска не было: длинные, до подбородка, усы, на локте пиджака красовалась заплатка. Маленькие глаза смотрели спокойно, без всякого интереса. Имя Куйбышева пока для него ничего не говорило, и свой побег он не связывал с ним.

Косарев ерзал на лавке, испытывая, по всей видимости, некую неловкость: он успел привязаться к Валериану, а сейчас, как он понимал, начнется крутой разговор и конечно же Валериану придется выслушать много неприятных слов.

— Объясните, пожалуйста, — обратился Валериан к Чугурину, — какова цель предполагаемого побега?

Чугурин чуть улыбнулся сквозь усы.

— Вопрос, достойный репортера суворинской газеты «Новое время», — сказал он и отвернулся.

— Цель нашего не предполагаемого, а подготовленного побега — вернуться к активной партийной работе! — почти выкрикнул Присягин. — Да вы что, смеетесь над нами? Наши организации задыхаются от нехватки знающих людей, а мы тут что ж, должны отсиживаться? Конференция на носу…

Присягин прямо-таки задыхался от гнева.

— И все-таки прошу выслушать меня спокойно. Как я понял: сейчас главная задача — восстановление и создание новых организаций. А мы не сможем выполнить такое дело из-за нехватки руководителей. Их не хватает! Правильно я понял?

— Ну правильно, — нехотя отозвался Чугурин.

— Вы затем и вернулись в Россию. Чтобы руководить. А заодно и готовить руководителей, обучать их. Так?

— Так.

— Теперь объясните: из кого нужно готовить руководителей?

— Из передовых рабочих, разумеется.

— В Лонжюмо вас было всего восемнадцать слушателей школы, восемнадцать передовых рабочих. Много это или мало на всю необъятную Россию? Мало, конечно. Очень мало. Нужны школы революционеров. Согласны? Школы. Сотни слушателей из рабочих, чтоб вы их наставляли, обучали.

— Давай дальше. Очень уж размахнулся.

— Где их, этих рабочих, лучше всего обучать? — продолжал Валериан, словно не замечая иронии в словах Чугурина. — Там, где за каждым вашим шагом следит полиция, или там, где такой надзор практически отсутствует? А рядом с нами — полторы сотни рабочих, которые дрались на баррикадах Пресни; на них держалось Декабрьское восстание в Москве. Вправе ли мы оставить без внимания эту горючую массу? Оставим — ее подхватят ликвидаторы, центристы, то бишь троцкисты наподобие Слонимцева. Подхватят — это точно.

Повисло молчание. По-видимому, слова Валериана произвели на всех впечатление. Присягин даже потер лоб ладонью. Чугурин неожиданно рассмеялся:

— А ведь дело говорит Куйбышев! Да мы их здесь всех можем подготовить! Нельзя отдавать, нельзя. Я замечал, как Слонимцев заигрывает с рабочими. А ведь рано или поздно все они выйдут на свободу. Было бы большой ошибкой подарить такую массу бойцов ликвидаторам. Надо обучать! А потом каждую зиму группами будем отправлять во все организации. Скажем, по десять человек… Они пока неорганизованны, многие даже грамоте не обучены. Слонимцев быстро опутает их своими тенетами, это точно. Черт возьми, лучших условий для партийной школы трудно выдумать!

Было сразу видно: загорелся человек.

— Вы правы: эти рабочие неорганизованны и малограмотны, — подтвердил Валериан. — А разве мы с вами организованны?

Все насторожились.

— Почему же это мы неорганизованны? — спросил Косарев. — Мы — члены партии и подчиняемся всем решениям ЦК, уставу.

— А я себя чувствую Робинзоном Крузо, — сказал Куйбышев, — живу как этот милый человек, потерпевший кораблекрушение. Даже партийные взносы заплатить некому. А в остальном — отбываю срок, вот и все. Иногда устраиваю перебранку с троцкистом Слонимцевым, который здесь заменяет людоеда.

— Что ты предлагаешь? — строго спросил Чугурин, хотя уже догадывался, о чем скажет Куйбышев.

— Известно что. Вас послали создавать новые организации — вот и создавайте. А я помогу, чем могу. Объединим всех ссыльных большевиков, разбросанных по деревням, созовем краевую партийную конференцию, изберем бюро, будем принимать новых членов. Взносы — в общую кассу, станем закупать на них продовольствие, поддерживать ослабевших. Будет у нас своя партийная школа, клуб, библиотека, столовая, мясная лавка, хлебопекарня. Тогда легко сможем организовывать побеги. И Свердлова вызволим. И, конечно же, установим связи с Центральным Комитетом, с комитетами Петербурга и Москвы. Каждому найдется работа. Варя Яковлева вон на глазах у нас чахнет — спасать надо. Да как же это мы сами убежим, а ее оставим?! Разве партийные товарищи так поступают?..

Присягин даже крякнул от восхищения:

— Вот это да! После твоих слов, Куйбышев, о побеге даже говорить как-то неудобно. Была не была! Вскипело б железо, а молоток сыщется.

Они разошлись поздно, молча. Обычно пели песни: «Вечор ко мне, девице, соловейко прилетел» или же «Над полями да над чистыми». Но сегодня все были настолько захвачены планом Куйбышева, что петь не хотелось, каждый думал, прикидывал.

Валериан вышел их проводить. Дальше всех квартировал Павел Карлович Штернберг, высокий пожилой человек с длинной черной бородой и густыми усами. Он чем-то напоминал Валериану Шанцера — Марата. Как в Шанцер, носил очки, да и во всем его облике, как у того российского Марата, чувствовалась сдерживаемая порывистость. О нем Куйбышев знал от Косарева и других большевиков: профессор астрономии Московского университета, большевик. Во время Декабрьского восстания входил в Московское военно-техническое бюро. Это бюро устанавливало связи с боевыми дружинами в районах, организовывало мастерские по изготовлению бомб и снарядов, создало специальную школу для подготовки инструкторов.

Павел Карлович, тогда приват-доцент университета, с группой рабочих составлял подробный план Москвы: где расположены полицейские команды, склады оружия, какова система телефонной связи, высота стен, где проходные дворы — все это требовалось знать для успешного уличного боя. Разумеется, производить всю эту работу под бдительным полицейским надзором прямо-таки не представлялось возможным. Тогда Штернберг пошел на огромный риск: на профессорском совете он внес предложение заняться рельефной съемкой московских улиц. Хитрость удалась: предложение одобрили. И Павел Карлович приступил к делу и успешно справился с ним.

А когда революция была подавлена, он спрятал все материалы до лучших времен. Знал: пригодятся еще!

Они шли по пустынной улице Нарыма. За высокими дощатыми заборами повизгивали от холода собаки. И такая глухая бесприютность была вокруг, что сердце невольно сжималось от злых предчувствий.

— Школа — это хорошо, — сказал Штернберг. — Я, пожалуй, буду читать астрономию. Ну и топографию. Можно добавить геодезию.

— Астрономию? В партийной школе? У нас будет очень сжатая программа. Да и зачем профессиональному революционеру астрономия?

Штернберг нахмурил брови.

— Астрономия нужна каждому, — сказал он. — Чтобы оценить масштаб земных дел, на них иногда полезно взглянуть со звездной высоты. А как же вы намерены в таком случае выбивать боженьку из темных рабочих голов? Без астрономии его изгнать невозможно.

— И в самом деле! До боженьки мы должны добраться. Обязательно. Про него-то я совсем забыл.

— Мне кажется, вы не совсем четко представляете, какую ношу собираетесь взвалить на себя, — сказал Штернберг. — Партийная школа… Из всей массы рабочих мы вряд ли наберем десятка два таких, что будут понимать марксизм и суть партийной работы в наше сложное время. Ну хорошо, пусть два-три десятка. А остальные? С ними придется начинать с азов: русский язык, арифметика, история, география, литература…

Валериан даже приостановился.

— Да, над этим я как-то не задумывался. Где же выход?

— Выход простой: подготовительные курсы и сама школа.

— Пожалуй, так. Ничего другого не придумаешь.

— Ну это еще как сказать! Признайтесь: вы хорошо усвоили марксизм?

Валериан был несколько смущен таким прямым вопросом.

— Если хотите откровенно, то мне кажется, будто я в самом начале пути.

— Мы все в самом начале пути. Знаем, что центр мирового революционного движения перемещается к нам, в Россию, что наш пролетариат идет во главе революционного движения, что без жесточайшей борьбы с буржуазными попутчиками пролетариата, вносящими раскол в наши ряды, невозможно создать крепкую нелегальную партию. А вот когда наступит новый революционный взрыв, знаете?

— Трудно сказать.

— Трудно. Но, к счастью, во главе нашей партии стойт человек, наделенный необыкновенным даром политического предвидения: Ленин. Он рожден для революции, и я никогда не перестану изумляться ему. Гете в свое время говорил, что когда встречаются идеи с характером, то возникают явления, которые изумляют мир в течение тысячелетий. У Ленина каждая идея с «характером». Вы читали «Материализм и эмпириокритицизм»?

— Пытался. Но без специальной подготовки все-таки трудно. Философия, физика, время, пространство…

— Трудно, говорите? Это вам, интеллигенту, трудно? А ведь смысл этой великой книги мы должны донести до рабочих. Речь в конечном итоге в ней идет о борьбе партий в философии. Вон Троцкий вслед за Каутским отрицает партийность философии, считает ее частным делом каждого члена партии. А Ильич любит говорить: «Если бы геометрические аксиомы задевали интересы людей, то они, наверное, опровергались бы». Без философии и марксизма не было бы. Ведь давно известно: идеи могут быть обезврежены только идеями.

— Все понял, — сказал Валериан. — Вы подвели меня к превосходной мысли: будем учить и учиться сами. Марксизму, естествознанию.

— Да именно это я и имел в виду, — сказал Штернберг удовлетворенно и хмыкнул.

Вокруг было черно. Но они знали здесь каждый дом, каждый двор, шли, неторопливо переговариваясь, а над ними горело усыпанное звездами небо. Тоже темное и глубокое. Там трепетали неведомые миры, и забираться в те высоты, чтобы взглянуть оттуда на земные дела, было страшно.

Валериан подумал, что пока в самом деле знает еще очень мало.

— Руки не доходят до звезд, — сказал он и улыбнулся в темноте: смешно получилось.

— Чаще думайте о звездах, — отозвался Штернберг. — О звездах всегда нужно помнить. Они способствуют умственному развитию. А ведь каждый отдельный человек — должник общества за свое умственное развитие. Ну это вы знаете и без меня.

— Буду чаще думать о звездах. И на ваши лекции стану ходить. У меня всегда была тяга к звездам, но я ее как-то стеснялся. Лирическая тяга. У планет — спутники. А у революции — попутчики. А как определить себя?

Штернберг потер щеку, задубевшую от мороза, сказал подобревшим голосом:

— Спутник потому так и называется, что он сопутствует планете во веки веков. Ну а попутчик — явление временное, комета из газа и пыли. Хотите определить себя? Вы уже определили себя: вы профессиональный революционер. Попутчик идет с революцией до той поры, пока ему с ней по пути. Ну хочет загрести жар руками пролетариата. А вы себя, как я понял, от рабочего класса не отделяете — вы слиты с ним идейно. Пока такого слияния не произошло, человек остается попутчиком. А принадлежность по рождению ровным счетом ничего не значит. О Шанцере — Марате слыхали?

— Мы с ним в одной камере сидели.

— Вот как! — Штернберг явно заинтересовался. — А я ведь его очень хорошо знал.

— А где он сейчас?

Штернберг наклонил голову:

— Умер.

— Умер? Когда?

— В начале этого. года. В Москве, в тюремной больнице.

В такое известие не хотелось верить, и потрясенный Валериан некоторое время не понимал, что говорит ему Павел Карлович.

— Значит, умер…

— Это был незаурядный человек, — тихо произнес Штернберг. — Он имел большое влияние на другого удивительного человека, которого я тоже хорошо знал, так как он учился в Московском университете и слушал мои лекции: я имею в виду Николая Шмита, фабриканта, продолжателя династии известных миллионеров Морозовых.

— Того самого Шмита? Николая Павловича?

— Да. Он имел богатство, прекрасный дом, сестер, брата, мать; был молод, очень молод. Когда его замучили озверелые тюремщики, ему было всего двадцать три года, столько, сколько вам. Шмит отдал революции все: закупал оружие для рабочих дружин, передал через Горького в Московский комитет РСДРП двадцать тысяч рублей для закупки оружия за границей. Его мебельная фабрика сделалась бастионом восстания на Пресне. Все свое состояние после смерти он завещал партии большевиков. И чтоб ни копейки — меньшевикам. Царские палачи замучили, прирезали его. Он был большевиком. И у кого повернется язык назвать этого юношу, которым восхищался Ильич, попутчиком? Фабрикант-большевик. Парадокс? Нет конечно. Он ведь тоже ежемесячно платил партийные взносы — по пятьсот рублей — и активно участвовал в работе боевой организации Московского комитета. А рядом с ним были Шанцер и другие товарищи большевики, которых я не вправе даже сейчас называть. Шмит целиком перешел на сторону рабочих, целиком… Потому что не мог не перейти… Вот в чем суть. — Астроном был взволнован и умолк: ведь все это было так недавно. И здесь, в Нарыме, много людей, которые лично знали и Шмита, и Шанцера — Марата.

Их знала и Варя Яковлева, жена Павла Штернберга. Она квартирует в том же доме, что и Валериан, живет на втором этаже. Такая же ссыльная, как и они все здесь.

Но Штернберг — не ссыльный. Он приехал в Нарым якобы «по делам геодезии и триангуляции». А на самом деле — вызволить жену, устроить ей побег.

Все это знал Валериан. Павел Карлович с женой встречается тайно — даже хозяйка дома ни о чем не подозревает. Профессор астрономии Штернберг вне всяких подозрений у местной полиции и обывателей: немец, сын Орловского купца, человек с положением. Какое отношение может иметь он к этой курсистке Яковлевой, которая сослана за активное участие в декабрьских событиях в Москве? Ее должны были казнить.

В Москве осталась мама, Анна Ивановна, ждет не дождется Вари.

Недавно, когда к побегу уже все было готово, у Вари случился острейший приступ аппендицита. Побег пришлось отложить.

И никому-никому не приходит в голову, что профессор Штернберг, этот солидный, сорокапятилетний мужчина с такой внушительной бородой, — большевик.

— Идите, Павел Карлович, к Варваре Николаевне, — говорит Валериан. — Она ждет вас в моей комнате. А я еще пройдусь немного…

Профессор уходит. А Валериан бродит и бродит по застывшим улицам, смотрит на звезды. И думает о любви.

Любовь… У него много знакомых девушек, и он с ними деятельно переписывается. В их глазах он — герой, томящийся в тюрьмах, в ссылке. Они считают себя даже революционерками. Но для него они — просто милые девушки, грамотные, начитанные, любящие литературу, Некрасова и Гаршина, сочувствующие революции. Ведь, конечно, нужно обладать смелостью, чтобы переписываться с Куйбышевым…

К Валериану Куйбышеву любовь до сих пор так и не пришла. Где она, любовь, в каком облике явится? И пойдет ли его возлюбленная за ним на каторгу, в ссылку, в тюрьмы? Или же будет утешать узника красивыми письмами о литературе?..

А Варю надо спасти…

5

Очень многое в конечных выводах зависит от точки зрения на тот или иной факт. Жандармскому подполковнику Лукину и в голову не могло прийти, что Куйбышев займется созданием краевой партийной организации и даже станет готовить в специальной школе революционеров, руководителей для других организаций России. Это было настолько грандиозное дело, что, раскрыв его, Лукин, конечно, сразу получил бы повышение. Но он считал Куйбышева всего лишь большевистским агитатором и ждал от него или побега, или шумной демонстрации, где он конечно же будет в первом ряду и с красным знаменем. Пока же Лукин распорядился Куйбышеву особых препятствий не чинить, если даже тот будет в чем-то замечен, а сразу докладывать лично ему.

Поэтому пристав Овсянников относился к Валериану мягко, истолковав приказ по-своему: Лукин по непонятной причине не проявляет строгости к Куйбышеву. А впрочем, все понятно: ведь этот Куйбышев из тех… Ворон ворону глаз не выклюет.

А под носом у пристава Овсянникова вовсю развертывала свою работу краевая партийная организация. Действовала партийная школа, и в ней обучалось до тридцати рабочих. Тут регулярно читались лекции. Куйбышев взял на себя всеобщую историю, историю государства Российского, историю партии, географию, право.

Все это требовало от него самого беспрестанной подготовки, и он все время кипел в котле больших и малых забот.

Высоченные сугробы окутывали Нарым со всех сторон. По ночам выли собаки на луну. Волки подходили к домам.

У деда Пахома, того самого, что подбивал Валериана к побегу, он раздобыл малицу — меховую рубаху с капюшоном, взял ружье, вскинул на плечи тяжелейший рюкзак, набитый луком, картошкой, книгами.

— Да куда ж тебя несет нелегкая? — забеспокоился дедок. — Аль бежать надумал? В тридцатиградусный-то мороз? Душа к ребрам примерзает. Нападут волки — не отобьешься. Разорвут. Бердан твой не поможет.

— Не разорвут. Мне, дедусь, до Максимкина Яра добраться надо. И чтоб пристав не пронюхал.

Пахом ахнул:

— Да как же ты туда доберешься? На лыжах?

— Доберусь. На подводе.

— Невозможное то дело. Путь дальний, опасный.

— Знаю. Но надо. Прошу вас занять пристава и его полицейских, чтоб не хватились.

— Буду стараться. И других подговорю: мол, ушел на охоту. Снова ушел. Только что был. Опять ушел. Да по такому холоду они и носа не высовывают из своих полицейских хоромов.

— Во-во. Будем надеяться — не хватятся.

— Ну что ж, бог помочь.

Валериан надел широкие охотничьи лыжи. И пошел, напевая вполголоса песенку, которую недавно сочинил:

Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает,

Слышны всплески здесь и там.

Буря, буря наступает,

С нею радость мчится к нам…

Наслажденье мыслью смелой

Понесем с собою в бой.

И удар рукой умелой

Мы направим в строй гнилой…

Валериану предстояло добраться до ближайшего селения, где его ждала подвода. Все было подготовлено для этой поездки. Они намеревались созвать партийную конференцию ссыльных всего края, и нужно было во что бы то ни стало побывать у Свердлова, поговорить с ним. Кроме того, товарищи беспокоились о нем: жив ли? Никаких вестей из Максимкина Яра не поступало. Да там из местных жителей никто и не бывал: шестьсот верст вверх по реке Кеть.

Ноябрь, а кажется, что вся природа погружена в зимнюю спячку. Но кое-где все же позванивали ручейки, не замерзавшие даже в самые лютые морозы. В общем-то дорога была опасная и тяжелая: очень часто тонкий стеклянный лед трещал под лыжами — и выступала черная вода. Это была болотистая равнина без конца и края, засыпанная рыхлым снегом.

Валериан с трудом переставлял ноги. Бледное солнце быстро садилось. Скоро стемнеет. Приходилось поторапливаться.

Он оставил за собой уже несколько верст и почувствовал, что выдыхается. В одном месте чуть не провалился в болотце, затянутое ледком. Но вот и деревня. Подвода ждет…

Катят сани по скованной льдом реке — и кажется, нет конца белому пути. Почти немыслимый путь от одного глухого селения к другому, где уже ждут Куйбышева. Вот она, сила организации…

А сани все убегают и убегают в белую пустоту. Нужно торопиться. Торопиться… Торопиться…

Гей, друзья!..

Но думал он неторопливо, мысли текли сами собой. Да, Штернберг прав: партийная школа оказалась нелегкой ношей — все пришлось начинать с азов. Вроде бы простое дело: пересказать рабочим русскую историю, которую Валериан учил в кадетском корпусе. Элементарный курс. Начало Русского государства. Крещение Руси. Смерть Ярослава Мудрого и начало раздробления Руси. Владимир Мономах. Основание Москвы… Родословная дома Рюрика, родословная дома Романовых. И ни слова о Разине, Болотникове, Пугачеве, декабристах. Кто-то из рабочих недовольно сказал:

— Ты все про царей да про царей. Про народ расскажи: как жили, как с царями да с опричниками воевали. А то в листовках — царские опричники, а кто они — толком не понимаем.

Так и сложился курс сам собой. Пришлось рассказать и про опричников, и про крестьянские восстания, и про восстание декабристов, и про то, как полтораста лет назад произошла тонкая подмена династии Романовых домом одного немецкого герцогства. Он помогал им обретать свою собственную историю, как бы участвовать в ней — и это оказалось хоть и сложным, но увлекательным занятием. Теперь он бил в одну точку, подводя их к тому, как возникли рабочие союзы, партия. Чтоб поняли закономерность и неизбежность всего происходящего.

Валериан уже сам для себя переосмысливал всю историю России, поняв вдруг, что в ней, в общем-то, ничего случайного не было и нет: все имеет глубокие корни, а корни — не только в экономической жизни народа, но и в его некой психологической основе. А психологическая основа вырабатывалась веками в борьбе народа с угнетателями всех мастей. Да, только в такой борьбе мог выковаться подобный характер, способный на великие жертвы и на великие подвиги во имя всего человечества.

Нет, Россия не загадка, если заглянуть в глубь ее истории. Просто она больше не в состоянии топтаться на месте, ее история с каждым годом все набирает и набирает скорость: так раскручивается постепенно, но неуклонно огромный маховик…

И если раньше для кадета Куйбышева красота истории государства Российского была в военных победах, то теперь он увидел ее в революционной неукротимости народа русского — и разгадал его будущее…

Он учил и учился сам, набрасываясь на ленинские работы и понимая их теперь глубже, так как они стали осмыслением некоего великого процесса, засверкали новыми гранями, и неумолимая логика Ленина снова покоряла его, вливая в душу бодрость и уверенность в необходимости всего того, чем заняты Куйбышев и его товарищи.

Жадная тяга к философии, к естествознанию заставляла его часами просиживать у Штернберга, и Павел Карлович широкими мазками рисовал ему мироздание, докапываясь до сути через «Материализм и эмпириокритицизм», делая экскурсы в классическую немецкую философию, с которой Валериан был знаком слабо.

Те философы словно бы умышленно пытались зашифровать простые мысли, сделать их величественно-непонятными. И только прикоснувшись к Марксу, Энгельсу, Ленину, он вдруг ощутил под ногами прочный фундамент. И еще он сделал открытие: те величавые Канты и Гегели избегали полемики, они изрекали, словно бы не замечая своих противников. Приставка «анти» появляется у Энгельса. Ленин — жесточайший и искуснейший полемист; в каждой своей работе, каждой своей строкой он нанизывает противников революционного марксизма, словно зловредных насекомых на булавку. Да, он полемичен каждой своей строкой и беспощаден к врагам: это разящий меч, ужас для отступников, ренегатов, оппортунистов. Ленинская ирония, его сарказм рождали в Куйбышеве стремление быть таким же твердокаменным, несокрушимым, так же свободно и виртуозно владеть словом, ставя его на службу революции.

И даже когда Ильич рассуждает о таких, казалось бы, отвлеченных вещах, как время, пространство, атомы и электроны, материя, он воздает по заслугам идеалистам, которые сразу же превращаются в свихнувшихся пустозвонов. «За гносеологической схоластикой эмпириокритицизма нельзя не видеть борьбы партий в философии…» — вот где гвоздь всего. Борьба партий. Нет, не отвлеченная полемика, а жесточайшая борьба, за которой стоят классы угнетателей и угнетенных. В сфере интеллектуальной эта борьба становится все более утонченной и изощренной до предела. Воюет, сражается каждый атом. Воюет за раскрепощение духа и за раскрепощение людей вообще.

Вот отсюда и родились слова его песни:

Наслажденье мыслью смелой

Понесем с собою в бой…

Он наслаждался, упивался, чувствовал себя причастным к величайшим тайнам природы.

…В сумерках подъехали к какому-то селению, вернее, к бревенчатым постройкам с покривившимися окнами. В окнах горел свет.

— Тут и есть, — сказал возница.

Валериан сильно постучал. Им открыли сразу, даже не полюбопытствовав, кто пришел в столь поздний час. В клубах пара вошли в избу. Встретил их сухощавый человек с сильно обмороженными щеками. Снял очки. Карие глаза смотрели спокойно, но во взгляде было веселое любопытство. Наконец он, не здороваясь, спросил без всяких предисловий:

— К кому примыкаете: к мекам или бекам?

Куйбышев сбросил малицу, потер озябшие руки.

— А к вам, Яков Михайлович, меки часто наведываются? Куйбышев я. Не признали? А это подарки от «декабристов». И ружьишко просили передать.

— Здравствуйте, дорогой Валериан. А за подарки спасибо.

Они обменялись крепким рукопожатием. Трудно было сказать, обрадовался ли Свердлов его приезду. Он вел себя ровно, приветливо. И только за чаем сказал, словно приходя в себя от некого шока:

— Я бесконечно рад вам. Это даже больше чем радость: все никак не могу поверить, что вы добрались сюда. Вот так по ночам терзают видения: приезжает товарищ, рассказывает о сыне, о жене. Все реально. Чересчур даже реально. А потом — пробуждение. Я, кажется, начинаю сходить с ума…

— Мы добеьмся вашего перевода в Нарым.

— Сомневаюсь. Это очень сложно. А если все-таки откажутся перевести?

— Мы взбунтуемся.

— Глупо.

— Ладно. Тогда попрошу, чтобы меня перевели сюда. Мне ведь все равно где: я сибиряк.

— Ну-ну. Не дури! — неожиданно сказал Свердлов, переходя на «ты». — Лучше расскажи, что у вас там в Нарыме, в мире?

— Привез последние газеты, какие удалось получить, последние работы Ильича, книги — они все ваши! Нам ведь присылают со всех концов России — наладили связь. Даже реакционные издатели присылают.

— Весьма щедро, — сказал Свердлов, извлекая книги из рюкзака. — Да вы совсем разорились!

— У нас теперь подпольная библиотека. Будем по возможности менять, пересылать.

— Спасибо. Хорошо придумано. А еще?

— Вы нам нужны, Яков Михайлович. Мы открыли партийную школу — готовим руководителей организаций.

— Вот это да!

— И парторганизацию создали. Свою, большевистскую. Пришел поставить вас на учет. Готовимся к краевой конференции, где будем выдвигать своих делегатов на Всероссийскую.

Свердлов поднялся с табуретки и взволнованно зашагал по избе.

— Укладывайтесь — устали с дороги, — сказал он. — А я не усну до утра.

— Я тоже не усну. Давайте бодрствовать вместе. Мой ямщик передохнет малость — и в обратный путь.

Оба рассмеялись.

Они так и не сомкнули глаз до утра.

Обратная дорога показалась Валериану намного короче. В целях конспирации возница высадил его в бору. А отсюда дорогу он знал хорошо. Но к своему дому подошел уже в сумерках.

Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает…

Буря, буря наступает…

У порога с наслаждением освободился от лыж, удивился, завидев свет в окне своей комнаты.

— Кто-то забрел. Жилин, наверное.

Вошел в комнату и, щурясь от света, который показался ему слишком ярким, увидел пристава Овсянникова и двух полицейских.

— Чем обязан?.. — начал было он. Полицейские схватили его за руки.

— Вы арестованы! — сказал Овсянников.

— Но почему?

— Молчать! Он еще спрашивает почему! — рассвирепел Овсянников. — Партийная школа, тайная организация, коммуна, библиотека!.. Да за одно из этих преступлений надевают кандалы и отправляют на каторгу. Впрочем, в Томске подполковник Лукин вам все объяснит. Засыпались, голубчики. Всех схватили, а вы изволили задержаться. Я уж думал, не смылся ли… В каталажку шагом марш!

Грозный окрик не испугал Валериана, он, словно бы ничего не случилось, спокойно уселся на лавку, высвободив руки рывком.

— Дайте перевести дух с дальней дороги. Я ведь из самого Максимкина Яра! Замерз, проголодался. В ногах — зашпоры.

Это произвело сильное впечатление. Даже большее, чем ожидал Валериан. Овсянников беспомощно развел руками, опустился на табурет.

— Вы были у Свердлова?! — сдавленным голосом спросил он. — Вы лжете! Это невозможно!

— Был.

— А знаете ли вы, батенька, что за это вам полагается каторга?!

— Знаю.

— Это усугубляет вашу вину во сто крат.

— Конечно же усугубляет. Я на вашем месте приказал бы вот этим добрым людям надеть на меня кандалы немедленно.

— Это уж точно, прикажу. Да как вы отважились на подобное нарушение?

— Человек на грани, Петр Филимонович.

— На какой еще грани? — спросил пристав, даже не заметив фамильярного обращения.

— Вот удавится или избу подожжет, как тот, в Туруханске, а спрос с кого? Вы его туда определили.

— Он опасный государственный преступник.

— Все мы опасные. Но до самоубийства доводить нельзя. Вы поступили самочинно и должны немедленно вернуть Свердлова в Нарым. Нас, всех арестованных, наверное, отправят в Томск?

— Можете не сомневаться.

— И будут судить?

— Само собой.

— Вот на суде я и расскажу о вашем самоуправстве, жестокости. И постараюсь, чтобы все это попало в газеты.

— Испугался я вас!

— А я и не запугиваю. Тут дело гораздо сложнее, чем может показаться с первого взгляда. Вот вы утверждаете: ссыльные, то есть мы, создали коммуну, школу, партийное сообщество, тайную библиотеку. А соответствует ли все это действительности?

— Еще как!

— А я не уверен.

— Напрасно. Вещественные доказательства для суда кое-что значат.

— Согласен. Но советую оставить их при себе. Книги можете не возвращать — соберем новые, а другие улики прямо-таки ни к чему.

— Надо полагать.

— Если будут вещественные доказательства так называемой нашей преступной деятельности, то возникнет громкое дело. И, как я догадываюсь, раскрыли все это нарушение законности не вы, а кто-то другой, находящийся в Томске. Так?

— Ну хотя бы.

— И вот вы получаете распоряжение от господина Лукина или еще от кого там из полицейского или жандармского управления: обыскать, арестовать и так далее. После чего в управлении составляют бумагу примерно такого содержания: при попустительстве пристава Овсянникова и нижних чинов полиции, подведомственных ему, в Нарыме в течение стольких-то и стольких месяцев (а мы постараемся увеличить срок — скажем, с первого дня нашего пребывания здесь) существовала тайная партийная школа, тайная библиотека марксистской литературы, тайная организация ссыльных, коммуна и тому подобное. Вышеназванного пристава Овсянникова за полную бездеятельность и притупление бдительности сурово наказать и уволить!

Овсянников слушал внимательно, мрачнея все больше и больше. Он понимал, что, в самом деле, сейчас находится в руках ссыльных, что ему ставят ультиматум и что все произойдет именно так, как говорит этот молодой человек. Дело-то раскрыл не он, а получил приказание из Томска. Кто-то донес прямо туда.

— Вы еще не отправили вещественные доказательства? — спросил Куйбышев.

— Всегда успеется.

— Ну и слава богу. А теперь я к вашим услугам.

— Ладно, черт с вами, того, в очках, переведу сюда, — сказал пристав. — Взяли за горло. А за остальное не обессудьте: приказ из Томска всех вас арестовать и доставить в томскую тюрьму. А господин подполковник Лукин приказал особо заботиться о вас — чтоб не убежали.

— Премного благодарны, Петр Филимонович. Обещаю побега не совершать. Под честное слово. И других отговорю. Ну а вещественные доказательства‑с…

— Там видно будет, — угрюмо отозвался пристав. — А с виду ласковый, что девица… Вы, Куйбышев, опаснее всех. И меня убаюкали, а сами вытворяли черт знает что! Максимкин Яр!.. Да какому же здравому человеку придет в голову, что вы помчитесь туда в лютый холод?! — Чувствовалось, что, несмотря на всю свою злобу, он восхищен.

Арестовали девятнадцать человек. В числе потерпевших оказалась и Варя Яковлева. Тщательно подготовленный побег сорвался. Валериан понимал, какой это удар для Павла Карловича. Он не мог даже проститься с женой: к арестованным никого не пускали, а кроме того, Штернберг не имел права навлекать на себя подозрение полиции и жандармов. Он должен был, как и до этого, спокойно заниматься геодезией и триангуляцией. Ему следовало бы немедленно покинуть Нарым и, не задерживаясь в Томске, мчаться в Москву: ведь могли предать и его, задержать до выяснения обстоятельств.

Валериан близко к сердцу принял эту трагедию двух любящих сердец. И опять вопрос: кто предал? Откуда Лукин узнал обо всем?.. Как всегда, в предательство не верилось, но оно было налицо.

Пристав Овсянников натолкнулся на неожиданное препятствие: из Томска требовали немедленно доставить в томскую тюрьму арестованных, а жители Нарыма наотрез отказались дать подводы. Это был своеобразный бойкот. Овсянников бранился, угрожал, но ничего поделать не мог. Отправка затягивалась. Наконец удалось уговорить торговых людей, которые привозили в Нарым товары и возвращались в Томск. Овсянников старался избежать гласности, утаивал от всех день отправки, но жители откуда-то узнали обо всем. С утра они осаждали нарымскую тюрьму, а когда вывели к подводам арестованных, им стали совать в руки теплые вещи, еду — и полицейские ничего не могли поделать.

В толпе Валериан увидел деда Пахома и Штернберга.

— Говорил тебе, паря, сматываться надо, а ты не послушал! — кричал дед Пахом через головы стражников. Ему удалось пробиться к Валериану.

Повсюду галдели, ржали лошади, встревоженные гулом толпы. Валериан поманил Пахома и негромко сказал ему:

— Передай бородатому, вон тому профессору из Москвы, чтоб уезжал немедленно!

— Не сумлевайся, родимый! Скажу.

Подводы тронулись.

Еще в камере договорились отрицать все, даже если будут предъявлены вещественные доказательства.

— Черт Ваньку не обманет: Ванька сам про него молитву знает, — сказал Иван Жилин. — Будем держаться.

Как ни был расстроен Валериан всем случившимся, он, пока подводы мчались по замерзшей Оби, готовился к защите. Понимал: жандармы могут сделать и постараются сделать из всего громкий процесс — раскрыта краевая партийная организация большевиков, которая занималась подготовкой революционеров-профессионалов в специальной школе! И только благодаря бдительности…

Прежде всего следует выяснить, что известно жандармам. Он понимал, что вести дознание подполковник Лукин начнет не с него, а со слушателей школы, сперва займется рабочими и только потом, накопив факты, вызовет Куйбышева и припрет его неопровержимыми уликами к стенке.

Так и случилось. В томской тюрьме арестованных развели по разным камерам, строго следили, чтобы во время прогулки они не переговаривались. Два месяца Валериана не трогали.

И неожиданно вызвали к Лукину.

— Вас будут судить, — сказал подполковник. — На сей раз выйти сухим из воды не удастся. Вам разумнее всего рассказать все без утайки.

— С удовольствием, — отозвался Валериан. — Но я не знаю, в чем меня обвиняют. Нас схватили и, не объяснив ничего, отправили сюда. Во всяком случае, правила мы не нарушали.

Рогообразные усы подполковника зашевелились, он скептически улыбнулся:

— Ваши товарищи во всем признались: школа, библиотека, столовая, мясная лавка, булочная — это же коммуна! Почитайте это письмо, перехваченное нами…

Почерк Валериану был незнаком. Неизвестный, подписавшийся инициалами «Ф. Г.», сообщал, по всей видимости, своей невесте, проживающей в Томске, что у них в Нарыме, у него на квартире, открыта школа для рабочих. Здесь читают лекции по многим предметам. Некто В. К. очень увлекательно излагает историю и географию.

— Ну и что? — спросил Валериан, отодвигая письмо.

— Нам удалось установить фамилию человека, который писал письмо: это Голощекин! Хозяин того самого дома, где некто В. К. и другие большевики читали рабочим лекции.

— Голощекин на допросе подтвердил, что он является автором письма?

На какой-то момент подполковник замялся — это было лишь мгновение, — потом уверенно сказал:

— Разумеется. Мы сличили почерк. Вызвали ту самую девицу — курсистку. Она подтвердила…

Но Валериан уже не слушал: он ликовал. Да, письмо писал Голощекин — сомнений нет. Растяпа! Так глупо опростоволоситься… Из-за какой-то курсисточки. Растаял, размяк. Хвастун несчастный. Мы, мол, тут, в Нарыме, тоже делаем большое партийное дело. За курсисткой конечно же давно установили наблюдение, едва прознав, что она ведет переписку с Нарымом. Потом сделали налет, обыск — нашли письма.

Но Валериан хорошо знал Голощекина: этот умрет под пытками, но товарищей не выдаст. И Лукину, разумеется, показаний не дал. Лукин, что называется, берет Валериана на пушку.

Он негромко рассмеялся, и подполковник с удивлением взглянул на него:

— Вам весело?

— Все никак не пойму, кто скрывается под инициалами «В. К.»?

— Вы очень недогадливы: это Валериан Куйбышев.

— А я думал — великий князь Константин! Я могу сказать вам, господин подполковник, о чем я буду говорить на суде. Если, разумеется, вам это интересно.

— Никакие увертки вам не помогут: вы создали краевую партийную организацию большевиков! За одно это вам причитается каторга.

Это было уже посерьезнее. Неужели Голощекин?.. Нет, нет. Кто-то другой. Кто? Если подполковник заговорит о намеченной партконференции, значит, кто-то из членов организации, кто-то затесавшийся в ряды большевиков… Меньшевики о конференции ничего не знают. Об организации знают, о школе знают, а о конференции — нет. Если бы узнали, сделали бы все, чтобы сорвать ее.

Как всегда в подобных случаях, Валериан пошел на большой риск.

— Это чья-то злостная выдумка, — сказал он. — Краевая партийная организация! Подумать только. В такую организацию, как я понимаю, должны входить все большевики, разбросанные по селениям. Но это же немыслимое дело! Ведь они должны как-то общаться, обмениваться мнениями, устраивать собрания и прочее. Ваши осведомители что-то напутали.

— Не беспокойтесь: как происходит это общение, мы проследим и всех выведем на чистую воду.

Куйбышев облегченно вздохнул: в рядах нарымских ссыльных-большевиков провокатора нет. Предать могли только меньшевики-ликвидаторы. Тот же Слонимцев… Слонимцев! Он все время вертелся возле рабочих, посещавших школу, заигрывал с большевиками, по всей видимости пытаясь что-нибудь выудить у них.

Теперь Валериан почти не сомневался, что прямое предательство — дело рук Слонимцева. Он, разумеется, похитрее многих: в агенты к жандармам не полезет. Он агент Троцкого. Но почему бы не напакостить идейным противникам, направив в жандармское управление анонимочку? Можно даже перечислить большевистскую головку по фамилиям и таким образом, руками жандармов, расчистить себе поле деятельности.

— Можете заковать меня в кандалы, — сказал Куйбышев подполковнику, — но я ничем не могу быть полезен вам. Нас кто-то преднамеренно оклеветал. Если этот кто-то выступит на суде с обвинениями, предъявит улики — тогда другое дело. Но я не представляю, как могут существовать тайные организации, тайные сборища, когда все мы, ссыльные, люто ненавидим пристава Овсянникова и его людей за то, что они шагу нам не дают ступить. Мы будем жаловаться на него. Мы ссыльные, а не каторжные… — И Валериан стал возводить хулу на пристава, обвиняя его во всех грехах смертных.

Лукин, по всей видимости, понял, что толку от Куйбышева не добьешься, и резко крикнул:

— Уведите!

Его вызывали почти каждый день. И с тем же результатом.

Он понял: у Лукина нет веских улик. Овсянников не сообщил в Томск ни о длительной поездке Куйбышева в Максимкив Яр — что одно могло бы обеспечить Валериану каторгу, — ни о том, что жители Нарыма отказывались дать подводы, выражая тем самым протест полиции и жандармерии. Изъятые у Валериана девятнадцать экземпляров нелегальных книг и брошюр не решали исхода дела: брошюры держали все, а Свердлов даже в Максимкином Яру не расставался с «Капиталом». Гораздо сложнее обстояло дело с Владимиром Косаревым: у него при обыске нашли списки организации и рукописи рефератов с пометкой, кто их читал. Все это Овсянников переслал в томское жандармское управление на имя полковника Романова.

Эти документы фигурировали на суде. Так как в списках числилась и его фамилия, Куйбышев вынужден был признаться:

— Я в самом деле занимал рабочих рассказами по географии и истории нашего государства. Родословная дома Рюрика, родословная дома Романовых. Я ведь не оставляю мечты вернуться в университет и, чтобы не забыть материал, иногда пересказываю его товарищам. Разве в этом есть что-нибудь предосудительное — перечитывать вслух старые конспекты и пересказывать их? Или запрещено готовиться в университет?

Судья не нашелся, что ответить.

— А тайная библиотека?

— Я не понимаю, о чем идет речь. Где она, эта библиотека? Я не вижу на судейском столе книг. Но даже если бы они были, то почему следует считать подобную библиотеку тайной? Нам в Нарым высылает книги господин Суворин и другие издатели, в благонадежности которых никто не сомневается. Все это делается на виду у полиции, запретов не было. Никто никаких тайн из чтения газет и журналов не делал. Конечно, лучше всего было бы запретить ссыльным читать. Что бы то ни было. Даже библию. Тогда и библия стала бы запретной книгой.

По залу прокатился дружный смех.

— Почему некоторые господа очень часто путают ссылку с каторгой? — спросил Валериан, обращаясь к залу. — Как известно, господа судьи, вы в прошлый раз оправдали меня. Но, несмотря на полную мою невиновность, меня сослали в Нарым. За что? И обращаются словно с каторжником. Свердлова никто не приговаривал к смерти, а он тяжело болен, медицинская помощь отсутствует. И если он умрет, кто будет нести ответственность за его гибель? Теперь господин Лукин снова грозит мне каторгой на основании того, что кто-то что-то кому-то написал. Список людей, пользующихся кредитом в мясной лавке, булочной и столовой, найденные у Владимира Косарева, здесь выдаются за списки партийной организации, за списки некой масонской ложи — и все без доказательств, сплошная подтасовка с целью оклеветать ни в чем не повинных людей. Подобного рода беззакониями вы сами, господа жандармы, плодите революционеров, порождаете тягу к запретной литературе. Садизм и законность не совместимы.

Что же касается формальной стороны дела, то я не могу принять обвинений, так как отсутствуют серьезные доказательства, бесспорные факты. Основываясь на вышесказанном, я мог бы, господа судьи, требовать вернуть меня из нарымской ссылки, куда я попал по произволу жандармских чинов, но я не прошу даже этого, Я готов вернуться в Нарым, если будет проявлено снисхождение к моим товарищам, которые не могут за одно и то же быть наказаны дважды…

Как и в прошлый раз, защитительная речь Куйбышева произвела на суд большое впечатление. Да, факт произвола над молодым человеком из благородной семьи налицо.

Что же касается всякого рода анонимок, то на суде фигурировать они не могут, так как при существующих разногласиях среди социал-демократов могут быть актом мести.

Зная законы, Куйбышев потребовал копии всех протоколов и постановлений предварительного следствия и обжаловал следственные действия подполковника Лукина. Объявление свидетелей-неочевидцев не составляет достаточного повода к начатию следствия. Где прямые свидетели? Они отсутствуют.

И на этот раз подполковник Лукин потерпел поражение. Всех обвиняемых вернули в Нарым, где им устроили шумную встречу. И среди встречающих был Яков Свердлов.

В первый же день, отпущенные из каталажной тюрьмы, они все собрались на квартире у Куйбышева.

— Делегатов на Всероссийскую конференцию мы послать уже не успеем, — сказал Валериан, — но краевую все же проведем.

Библиотека, столовая, мясная лавка, клуб, где размещался их театр, — все было разгромлено людьми Овсянникова. Валериан даже поблагодарил его за это:

— Спасибо, Петр Филимонович, ни одного вещественного доказательства для суда не оставили — все смели, растащили.

— С вами сам на каторгу угодишь, — ворчал пристав. — И чтоб больше ни‑ни. Замечу — пеняйте на себя.

— За кого вы нас принимаете, Петр Филимонович? Мы ведь с вами теперь вроде бы в сговоре. Небось слышали, как я клял вас на суде: набивал цену в глазах начальства.

— Мог бы и полегче — совсем в изверги записал. Очкастого вашего перевел.

— Видал. Благодарим‑с. Революция вас не забудет.

— До революции еще насидишься, мил человек. Не бранись с тюрьмой да с приказной избой.

Штернберга в Нарыме не было: по всей видимости, вернулся в Москву, как и советовал Валериан. Но оставалась его жена, и Куйбышев считал, что ей нужно бежать немедленно.

Партийную школу и библиотеку они восстановили. В школе читал лекции по истории партии Свердлов. Куйбышев — общую историю и обучал слушателей фехтованию. Еще в кадетском корпусе он увлекался фехтованием, и теперь это пригодилось. Революционер должен уметь защищаться, обязан владеть оружием, иметь представление об уличном бое. Фехтовали на палках. Этим делом можно было заниматься даже на глазах у полицейских, устраивая нечто вроде потехи, игры. Двое рабочих затевали шутливую дуэль, а полицейские всячески их подстрекали, так как развлечений в Нарыме мало, а полицейский, он тоже подвержен скуке.

Занятия по партийным документам, по истории партии обычно проводили во время массовых выездов на охоту.

Особенно легко стало работать, когда на Нарым навалилась эпидемия инфлюэнцы. Имелись даже смертные случаи. Обыватель наглухо закрылся, отгородился от остального мира. Полицейские тоже не хотели рисковать по-пустому, и в дома, где квартировали ссыльные, заходили неохотно.

Бесновался вьюжный февраль, свирепствовала эпидемия. Валериан считал, что лучшего момента для побега Яковлевой может не представиться в ближайшее время.

Куйбышев, Иван Жилин и Косарев поднялись в комнату Яковлевой.

— Мы разработали план, Варвара Николаевна, — сказал Куйбышев. — Он немного авантюрный, но выбирать не из чего. Вы готовы к побегу?

— Я всегда готова.

Вскоре распространился слух: ссыльная Варвара Яковлева подхватила инфлюэнцу, у девушки высокая температура, и даже хозяйка боится заходить к ней в комнату. Теперь стражники справлялись о Варваре Яковлевой у хозяйки Пушкаревой, которая подробно сообщала о ходе болезни: «Как бы не умерла, бедняжка…» Стражник пулей вылетал из дома и в следующий раз старался обходить его стороной.

Ночью Куйбышев, Жилин и Косарев укутали Яковлеву в тулуп, вывели на улицу. Здесь дымила пурга. В трех шагах ничего нельзя было разглядеть. Тихо подкатили сани. В них усадили Варю. А потом сани исчезли в белой мгле.

Все так просто.

Но это было не так-то просто: полицейские могли хватиться ссыльной в любой момент.

— Вот что, Иван, — сказал Куйбышев Жилину, — кого ты играл, когда мы ставили «На дне»? Ах да, вспомнил: у тебя была женская роль. Не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься. Я играл Квашню, торговку пельменями под сорок лет.

— Да, да. Как это у тебя здорово получилось: «Ах жители вы мои милые! На дворе-то, на дворе-то! Холод, слякоть… Бутошник мой здесь? Бутарь!» Ты подлинный артист, Щепкин!

— А я и есть артист. Актер-профессионал.

— Разве? Я это как-то сразу понял.

— Куда клонишь-то, говори?

— Придется тебя в больницу отправить.

— Зачем? Я ж здоров как бык. Кто меня возьмет?

— Мы отправим тебя вместо Яковлевой. Вроде бы в больницу. Прокатишься вокруг Канска — и домой. Ведь даже хозяйка не знает, что Варя бежала.

— А из тебя, Валериан, неплохой режиссер получился бы! Ловко придумано! Как говорил чеховский Дядин: «Сюжет, достойный кисти Айвазовского». Пошли!

Наутро Валериан и Косарев обрядили Жилина в тулуп, укутали в шаль и на виду у хозяйки и стражника, который забежал справиться о Яковлевой, вывели на улицу, усадили в дровни.

— Н-но, милая! В больницу…

Жилин был низкоросл и строен — даже у хозяйки никаких подозрений не возникло: «Увезли бедняжку… Только бы не померла».

Стражник, разумеется, обо всем доложил приставу.

— А ты все-таки наведайся для порядка в больницу, — сказал Овсянников. — Ссыльного без надзора оставлять нельзя, ежели он даже при смерти. А эта особа закамуристая, из курсисток, из тех, что рабочих подстрекали строить баррикады. Из Москвы. Не зря сюда упекли. С этими бабами всегда хлопот не оберешься.

Стражник Кулагин особой исполнительностью не отличался. Он подумал, что соваться в больницу сейчас — последнее дело: все они там заразные. Возьмешься за дверную ручку — а к вечеру температура. У Кулагина двое детей — не хватало, чтоб еще к ним зараза пристала.

В больницу он наведался только на четвертые сутки. И обнаружил: Яковлева в больнице не зарегистрирована! Не было таковой.

И врач к ней не наведывался.

Обнаружив обман, Кулагин побежал в дом Пушкаревой, накинулся на Куйбышева и Жилина:

— Ваших рук дело!

— Полицейский глаз зорок — не надо сорок. Конечно же мы спрятали ее в Колином бору, — насмешливо ответил Валериан. — Если убежала Яковлева, то почему не убежали мы? В санях и на троих места хватило бы. Я, к примеру, не стал бы раздумывать — осточертело.

Кулагин был обескуражен.

— Улизнула, чертова баба! Но ведь я собственными глазами видел, как вы ее с Косаревым выводили.

— Наверное, возница спутал дорогу: вместо больницы повез в Томск или в Омск. Наше дело вывести, а там пусть едет, куда захочет.

Поняв, что над ним издеваются, Кулагин удалился.

— Как говаривал горьковский Медведев, полицейский пятидесяти лет: «Участок у меня невелик… хоть хуже всякого большого…» — сострил Жилин. — Сейчас начнется переполох и нас, бедных, затаскают.

— Пусть, не жалко. Наша первая ласточка. Будут и другие — дай только срок.

В Нарым прибывали все новые и новые ссыльные; они привозили известия о стачках и политических демонстрациях в Москве и Петербурге.

В январе 1912 года в Праге состоялась Всероссийская конференция РСДРП, та самая, которую в Нарыме ждали с огромным нетерпением. Ведь именно на ней намечалось очистить партию от оппортунистов всех мастей. И это произошло: ликвидаторов из партии исключили. Изгнали.

Курс — на демократическую революцию в России!

Плеханов отказался участвовать в работе конференции, хотя его и пригласили.

— Вот видите, Плеханов не захотел, — сказал Куйбышеву при встрече Слонимцев. — А почему не захотел? Да потому что неправильная она, ваша конференция. Мы созовем свою. Правильную. Уже есть организационный комитет. Мы построим новую партию, в корне отличную от вашей.

— Слышал. И другое слышал: Плеханов-то отказался участвовать и в вашей ликвидаторской конференции.

Слонимцев был смущен.

— Это враки! — резко сказал он.

— Нет, не враки. И вы знаете тоже, что не враки. Плеханов не хочет, чтоб его числили в ликвидаторах. Ваша ликвидаторская песенка спета. «Что такое глава примиренцев Троцкий? Сей муж… под видом партийной нелегальной литературы, под сурдинку, контрабандой провозил в среду русских рабочих ликвидаторство. Нужно было вскрыть это. Необходимо было указать и на тех, кто вольно или невольно играет на руку Троцкому… Сейчас ведется борьба не на живот, а на смерть…» — вот как обстоит дело, Слонимцев.

— Сильно сказано: не на живот, а на смерть… Вы верно уловили тенденцию, кадет.

— Это сказал Ленин на Всероссийской конференции в Праге. Так сказать, пригвоздил.

— А вы откуда знаете, что он сказал на конференции?

— Во всяком случае, не из того источника, откуда вы черпаете сведения о ликвидаторских делах вашего организационного комитета.

Слонимцев прикусил язык. А Куйбышев снова подумал: он донес или не он?.. Поймать бы с поличным…

Теперь, после Всероссийской конференции, которая закрепила победу большевиков, нужно было одобрить ее решения, поддержать выбранные ею партийные центры на своей местной краевой конференции.

Конференция была созвана. Продолжалась она всего один день, вернее, одну ночь, а наутро делегаты разъехались по местам. Решили провести первомайскую демонстрацию в Колином бору, неподалеку от Нарыма. Дерзкое предприятие… Тут уж каторга наверняка обеспечена. Проводить митинги и демонстрации ссыльным категорически запрещено. 3 мая кончался ерок ссылки Куйбышева. Но если в Колин бор нагрянет полиция…

И все же демонстрация должна состояться. С красными флагами, с речами. И он, Куйбышев, бросит призыв готовить силы к новой революции.

Сибирь велика, необъятна, но в чем-то она единое целое. И когда в Восточной Сибири на Ленских приисках в апреле 1912 года раздались залпы, вся Сибирь загудела. Загудела Россия. Эти выстрелы по безоружным рабочим, шедшим на переговоры с администрацией, отозвались в каждом честном сердце. Негодяй жандармский офицер приказал стрелять. Убито и ранено свыше пятисот человек!

И снова, как в пятом году, массовые стачки, митинги, демонстрации.

В вихревые дни революционер не думает о том, что нужно беречь себя, потому что срок ссылки кончается.

4 апреля прогремели залпы на Лене, а 18‑го того же месяца двести ссыльных по одному пробрались рано утром в Колин бор. Заполыхали костры. Затрепетали на ветру красные флаги.

Куйбышев стоит на поваленной сосне. О чем говорит он? О пролитой крови на Лене, о стачках в России. О грядущей революции. О классовой солидарности в рабочих массах. О борьбе не на живот, а на смерть, во главе которой Ленин…

На память пришли стихи из детства. Те самые, которые любил читать отец. И Валериан прочитал их притихшим демонстрантам:

Бывают времена постыдного разврата,

Победы дерзкой зла над правдой и добром.

Все честное молчит, как будто бы объято

Тупым, тяжелым сном…

Такие времена позорные не вечны.

Проходит ночь… Встает заря на небесах…

Когда он закончил чтение и окинул собравшихся взглядом, то увидел пристава Овсянникова и его стражников.

— Что ж вы остановились? Продолжайте! — сказал Овсянников. — Я люблю стихи и песни. Почитайте свое, господин Куйбышев. Ну то:

По приказам жандармерии

Из обширнейшей империи,

Что Россией называется… —

Пристав запнулся. Но кто-то из толпы выкрикнул:

— И кретином управляется!

— Молчать!

— Уже лучше, — сказал Валериан. — А вот эта песня вам нравится, господин пристав?

И он запел «Смело, товарищи, в ногу». Песню подхватили. Она зазвучала мощно и сурово, все набирала и набирала силу, гремела над Протокой.

Стражники стояли в растерянности, а Овсянников никакой команды не подавал: он торопливо переписывал демонстрантов, чтобы возбудить большое дело. Хватит либеральничать! Пора на Куйбышева надеть кандалы…

Когда весть о демонстрации в Нарыме дошла до подполковника Лукина, он потер руки:

— Куйбышева немедленно доставить в томскую тюрьму.

Овсянников ответил, что срок ссылки Куйбышева кончился, он получил проходное свидетельство и выехал в Омск, к своей бабушке.

— Разыскать, арестовать и доставить в Томск!

Теперь-то у Лукина были все основания заковать Куйбышева в кандалы.

…Он наслаждался свободой. Неторопливо бродил по улицам двухэтажного Омска, даже не обращая внимания на встречных полицейских: они для него просто не существовали.

Высокий, ярко-красивый, с короной волнистых пышных волос, он привлекал внимание девушек — они оборачивались и долго смотрели ему вслед. Ему вернули студенческую форму. Она очень шла ему, и весь его вид вызывал у прохожих доброе чувство: молодой человек на отдыхе, лицо веселое, глаза чуть озорные, на губах беспрестанная улыбка, лоб открытый, высокий. Из таких выходят Лобачевские, Пироговы, Менделеевы…

Как-то Куйбышев пришел к давнему знакомому и пил с ним чай. Неожиданно в комнату вбежала девушка.

— Люба Яцина!..

И сразу припомнился первый арест. Та самая Люба, которая загораживала его от полицейских, давая возможность уйти. Она ничуть не изменилась за эти последние шесть лет разлуки: цыганская смуглота, глазищи в пол-лица, большие круглые серьги.

— Вам нужно отсюда уходить…

Квартал оцеплен жандармами: ловят Куйбышева. Погоня.

— Ни с места, вы арестованы!

Ведут в знакомую омскую тюрьму, где сидели вместе с Шанцером — Маратом, Константином Поповым и Шапошниковым.

Здесь, в камере свиданий, они с отцом поняли друга.

«…Меня втиснули в общую уголовную камеру.

Назавтра утром меня вызывают в контору. Ничего не подозревая, иду в контору, где мне предъявляют требование остричь волосы и одеться в арестантскую одежду. Я уже три раза перед этим сидел в тюрьме, а этого никогда не бывало. Вообще политические пользовались этим минимумом привилегий: быть в своей одежде и не стричь голову.

Я заявляю протест: на каком основании, почему?

— Ах ты рассуждать! — И хлоп меня по щеке кулаком.

Я бросился на тюремщика. Меня схватили сзади за руки и начали бить. Избили до полусмерти. В полубессознательном состоянии меня переодели в арестантскую одежду, обрили и втиснули в камеру уголовных. Пять дней я пролежал с перебитыми ребрами, разбитой физиономией, весь в синяках. Потом меня отправили в томскую тюрьму…

Но до этих воспоминаний далеко, очень далеко. Они придут сквозь дымку грусти к человеку зрелого возраста, известному во всем мире государственному деятелю, озабоченному преобразованием Сибири, реконструкцией народного хозяйства огромной социалистической державы и многими другими делами большого масштаба. И он слабо улыбнется, увидев себя двадцатичетырехлетним юношей, лежащим на полу тюремной камеры без всяких надежд вырваться на свободу.

6

Но он вырвался, вырвался. Томский суд, придерживающийся французской системы, и на этот раз оправдал его. Прокурор протестовал, жандармский подполковник Лукин метал молнии, требовал для Куйбышева каторги. Его целый год продержали в тюрьме. Но он все-таки вырвался…

Куйбышева влечет к Ленину. Где сейчас Ильич?.. Еще в томской тюрьме он слышал от Владимира Косарева, с которым они тут встречались в общей камере: в Вологду сослана сестра Владимира Ильича.

Вологда… Где это? Как туда добраться?

…Он идет по улицам с деревянными тротуарами. Вымощенная булыжником большая площадь.

Куйбышев с бьющимся сердцем смотрит на двухэтажный флигель, стоящий в глубине двора. Это здесь!..

Какая она, сестра Ленина?

Преодолевая робость, поднимается по деревянной лестнице на второй этаж. Постучал.

Открыла старая вся седая женщина с добрыми морщинками у глаз, на ней было черное платье со стоячим воротником, застегнутым наглухо. Не спросила, кто ему нужен, а плавным жестом пригласила в комнату.

— Мне Марию Ильиничну, — сказал он, почему-то весь напрягаясь и уже догадываясь, что перед ним мать Ленина.

— Вам придется немного подождать, — ответила женщина и таким же плавным жестом указала на стул. Куйбышев присел, испытывая неловкость и не зная, о чем говорить с матерью Ленина. Он был просто в растерянности. Она, по-видимому, поняла его состояние, улыбнулась и сказала:

— Меня зовут Мария Александровна. Я мама Марии Ильиничны.

Он поднялся со стула и, не зная, как вести себя в таких случаях, выпалил:

— Я Куйбышев. Валериан. Из томской тюрьмы. Вернее, суд меня оправдал. А до этого был в Нарыме, в ссылке. Теперь удрал от полицейского надзора. Мне очень нужно повидать Марию Ильиничну.

На ее лице отразилась тревога:

— Здесь вы снова можете попасть под надзор полиции. Этот дом, во всяком случае, под строжайшим надзором.

— Я знаю. Но никто не видел, как я вошел. Постараюсь уйти задворками.

— Будем надеяться, что все обойдется, — успокоила она. — Как вам нравится Вологда?

— Не успел еще рассмотреть. Вроде бы уютный городок. Церквей и колоколов много.

Она снова улыбнулась:

— Нам здесь нравится. Много зелени. Вечерами ходим к реке. Речка тоже Вологда. Тут есть даже купальня.

— Обязательно схожу.

О матери Владимира Ильича Валериан слышал все от того же Косарева, о трагичной и удивительной судьбе ее, но никогда не думал, что вот так запросто будет разговаривать с ней. Ему казалось, будто сейчас он прикоснулся к вечности. Эти минуты войдут в его жизнь навсегда… Он смотрел на нее с удивлением и восторгом. Эта простая на вид старушка, такая по-домашнему уютная, — мать Ленина! Но в ней угадывалось нечто, отличающее ее от других матерей, — может быть, эта горькая и жесткая складка у губ. И руки у нее были сухие, жесткие. Металлический отсвет белых волос словно бы освещал ее лицо, и оно напоминало одно из тех лиц, какие бывают на старинных полотнах великих мастеров. Спокойное достоинство было в каждом ее жесте, в каждом негромко сказанном слове, и думалось, что жизненные бури не властны над ней, такой хрупкой и старой, но гордой и непреклонной.

В комнату резко вошла женщина лет тридцати пяти в полосатой блузке и черной юбке. Во всем ее облике — в гордом взгляде, изломе бровей, зачесанных назад волосах, коротко подстриженных, — было что-то мальчишеское, задорное. Красивой ее назвать было нельзя, но ее обаяние было выше банального понятия о красоте. Он сразу догадался, что это и есть она, Мария Ильинична, хотя уже знал, что здесь, в этом доме, живет и другая сестра Ильича — Анна Ильинична.

Она быстро взглянула на него, протянула руку. Он с чувством пожал эту маленькую руку:

— Валериан. Куйбышев. Из Томска.

Мария Александровна вышла. Они остались вдвоем. Он рассказал о себе все. Мария Ильинична слушала его внимательно, не перебивала.

— Вы знаете Бубнова и Варвару Яковлеву? — наконец спросила она. — Вам придется погостить немного в здешних местах. На глаза полиции лучше не показываться. А сейчас будем пить чай. Если соскучились по газетам, возьмите вон там, на сундуке.

Здесь был целый ворох газет. Большевистская «Правда», которая легально печаталась в Петербурге. Ее часто конфисковывали, и все же она жила, разлеталась по России. Была тут шведская «Политикен» и немецкая «Нейе цейт». Валериан немецким владел в совершенстве и просмотрел несколько номеров «Нейе цейт».

Он поселился за городом и все лето жил среди лугов и васильков. Потом, уже к осени, осмелел настолько, что перебрался в Вологду. Они встречались часто. Куйбышев стал своим человеком в доме Марии Ильиничны. Сюда в гости приходили Вацлав Воровский, Исидор Любимов и другие политические ссыльные. Он со всеми перезнакомился. Когда очень просили, Мария Александровна играла на пианино Вагнера или Грига. И тогда флигель словно раскачивался в могучих звуках.

Анна Ильинична настойчиво расспрашивала Валериана о Сибири, особенно интересовал ее Омск. Вначале он не мог понять, чем привлекает ее этот далекий городок, где тюремщики избили его до полусмерти. Потом узнал: по сибирским и уральским дорогам совершал инспекционные разъезды муж Анны Ильиничны, Марк Тимофеевич Елизаров, звал к себе.

Как-то Мария Ильинична сказала Валериану:

— Нужно находить легальные каналы для партийного проникновения.

Она устроила его в местное общество «Просвещение», которое устраивало для рабочих лекции, спектакли. Валериан проводил конспиративные собрания, беседы в рабочих кружках. Он нанялся репетитором в одну в семью и зажил в общем-то безбедно.

Даже стал пописывать рассказы и печатать их в «Вологодском листке». Рассказы о революционерах. Этого ему, пожалуй, не следовало бы делать. Рассказы получились яркие, с такими деталями, которые не могли не обратить на себя внимание жандармов.

В холодный осенний день Мария Ильинична сказала ему:

— Околоточный надзиратель приказал вычеркнуть вашу фамилию из списков «Просвещения». По-видимому, к вам приглядываются. Поезжайте в Харьков. Там найдете Варвару Николаевну Яковлеву. Она свяжет вас с Бубновым. Они скажут, что делать дальше.

Варю Яковлеву он разыскал без особого труда. Она была удивлена и обрадована. Когда Валериан рассказал, как Иван Жилин изображал ее, Варя и ее брат Кока, Николай, долго смеялись.

— А Павел Карлович?

Оказывается, Варе в Москве показываться опасно, и Штернберг под всякими предлогами часто наезжает в Харьков. И ей и Валериану нарымская ссылка казалась далекой, почти нереальной. С этим покончено раз и навсегда. И опять Варя смеется. Она снова веселая и такая же волевая, начиненная порохом, как в дни баррикадных боев в Москве и там, в ссылке.

Не знала она, что жандармы уже напали на ее след и что скоро, очень скоро ее схватят и вновь сошлют в Нарым.

Но сейчас они заряжены безудержным весельем молодости.

Пришел Бубнов. Тонколицый интеллигент, изящный, в белой рубашке с галстуком, в шляпе. Но, завидев Валериана, швырнул шляпу в угол, обхватил его.

— Неужто ты?! Да сколько же годов мы не видались? Мать ты моя родная — восемь! Рассказывай все по порядку.

Валериан рассказал. Бубнов был задумчив. О себе он не стал рассказывать. Не сказал, что был на Всероссийской конференции в Праге, что избран кандидатом в члены ЦК; упомянул лишь мимоходом, что связан с «Правдой», и спросил, продолжает ли Валериан сочинять стихи. Он был хорошим конспиратором. Оснований не доверять Куйбышеву у него не было, но он хотел все же проверить его в деле. И уж тогда…

Зато охотно говорил Бубнов о проделках ликвидаторов, о провале ликвидаторской конференции Троцкого. Ликвидаторский организационный комитет не смог привлечь ни одной крупной организации. В «Извещении» Бунда говорилось, что на августовской конференции был представлен пролетариат таких крупных городов, как Бутень, Скадель, Крынки, Свислочь.

— Скадель и Свислочь, разумеется, важные центры российского рабочего движения, — иронизировал Бубнов. — А про Петербург и Москву, про Урал и Харьков совсем забыли. Старое мошенничество. Очки втирают европейским социал-демократам, чтобы казаться значительными. И представь себе, помогло: Каутский, Гильфердинг, Носке предоставили свои печатные органы Троцкому для клеветнических нападок на нас. Был августовский блок, а остался шерсти клок. Были народники, были «легальные марксисты», были экономисты… И если вдуматься, то ликвидаторство, собственно, с них и началось. Но сейчас, как мне представляется, мы столкнулись с наиболее живучей разновидностью ликвидаторства. Оно приобрело мировой характер: Каутский, Вандервельде, австрийские социал-демократы, лидеры Бельгийской рабочей партии, вожди британских тред-юнионов. Русские ликвидаторы скатываются до роли либеральных буржуазных политиков. Августовский антипартийный блок, созданный Троцким, бундовцем Либером и ликвидаторами типа Аксельрода и Мартова, начал разваливаться во время самой их конференции. Ее решения не признаны ни одной организацией. Сейчас роман меньшевиков с бундовцами в самом разгаре — одного поля ягоды.

Бубнов знал расстановку сил. Он знал людей. Когда Валериан рассказал о партийной школе в Нарыме, Бубнов воскликнул:

— Чугурина, сормовского кровельщика, и московского кожевника Присягина знаю! Дельные ребята. Предал их некто Икрянистов, который вместе с ними слушал лекции в Лонжюмо. Вот так. Школа была законспирирована. Ездили туда на паровом трамвае. Обыкновенный каменный сарай. Ильич снимал комнаты у рабочего-кожевника. Тут Присягин и нашел себе друга — оба кожевники.

Бубнов обо всем говорил так, словно сам слушал лекции в том каменном сарайчике.

— Ты был в Лонжюмо?

— Нет, не был. Был в Праге, на конференции. Видел Ильича.

— Давай рассказывай все по порядку… О чем говорил Ильич? Я хочу уяснить главное. Решения, разумеется, знаю.

— О построении и задачах партии. О том, что задача завоевания власти пролетариатом, ведущим за собой крестьянство, остается по-прежнему задачей демократического переворота в России…

Бубнов обрадовался, когда узнал о намерении Валериана остаться в Харькове для партийной работы.

Но задержался Куйбышев здесь всего на полгода — Бубнов поручил ему железнодорожные мастерские. Организация мастерских особенно пострадала во время столыпинщины. Железнодорожников Валериан знал, с них, собственно, и началась его революционная деятельность еще в Сибири. Харьковская большевистская организация становилась на ноги, и он с головой окунулся в ее дела. Рабочих до сих пор волновали события на Лене, он рассказывал им о «Ленском золотопромышленном товариществе», акционерами которого состоят высшие сановники, министры и мать царя — императрица Мария Федоровна. Вот кто приказал открыть огонь по трехтысячной толпе. Убито почти триста человек, столько же ранено.

После Ленского расстрела произошло примерно то же, что и после расстрела 9 января 1905 года. И грозный вал стачек и забастовок в стране все растет и растет. Куйбышев повсюду ощущал этот новый революционный подъем, и от счастья и радости трепетала душа. А рядом были Варя и ее брат Кока, Бубнов. Приезжал сюда Штернберг, уговаривал перебраться в Москву. Валериан отказался.

Ему нравился южный город. Рабочие сразу признали в Куйбышеве вожака. Он в открытую схватывался с ликвидаторами, которые нагло утверждали, что надежд на революцию нет, а рабочие-де охвачены стачечным азартом. Он стремился «развивать сознание масс», как требовал Ленин.

Как далеко был он от Нарыма сейчас! Та жизнь вспоминалась в дымке законченных раз и навсегда испытаний. Казалось: он утвердился в Харькове прочно и, может быть, навсегда.

Ближе к весне стали готовить первомайскую демонстрацию. Не такое простое дело, как может показаться сначала, поднять пятнадцать — двадцать тысяч рабочих.

Но их подняли. И они, как в былые времена октября пятого года, сошлись у железнодорожных мастерских. Рабочие несли красные знамена. На митинге Куйбышев произнес пылкую речь с призывом копить силы для грядущей революции.

А вечером Бубнов сказал!

— Ты от горя за реку, а оно уж стоит на берегу: жандармы напали на твой след. Уезжай немедленно, сейчас же! Вот билет на поезд до Питера. Тебе помогут устроиться в рессорную мастерскую Мохова. Свяжись с Петровским. Адрес записывать не надо. Запомни…

Григорий Иванович Петровский!.. Депутат Государственной думы… Адрес его конечно же известен и жандармам и полицейским. Но жандармы не должны знать, что адрес знает и Куйбышев.

…Он с независимым видом прогуливается по Невскому, где знаком каждый дом, каждый камень, каждое дерево.

Санкт-Петербург, Питер! Начинается какая-то новая полоса в жизни. Он чувствует: необыкновенная полоса. Отчего так легко и радостно на душе? И все кажется возможным, достижимым. Весна, весна… От нее сладко кружится голова. Острые девичьи взгляды — и ответная улыбка на его губах. Ах, эти взгляды!.. Весной все девушки кажутся красивыми, таинственными…

Придет или не придет? Они договорились встретиться у памятника Екатерине II. Вот она, царственная фрау, в окружении своих фаворитов…

Он присел в сквере на скамеечку, задумался. День был наполнен большими событиями. Рано утром, когда у полицейских притупляется бдительность, он вошел в подъезд дома, где квартировал депутат Государственной думы от Екатеринославской рабочей курии.

Петровский был уже одет. Он не носил галстуков. Темная косоворотка, пиджачок. Бородатый мужчина с густыми бровями. Резкие залысины, упрямый нос. А в глазах сразу и не поймешь что: строгость или скрытая работа мысли, может быть, настороженность. Ему тридцать шесть, но кажется намного старше. Приход молодого человека ничуть не удивил его. Валериан представился, передал письмо Бубнова.

Григорий Иванович лишь скользнул взглядом по письму и отложил его. О Куйбышеве ему до этого слышать не приходилось. Кто он? Свой? Провокатор? Вот так прямо прийти на квартиру и заявить, что бежал из Харькова от жандармов… Возможно, привел за собой хвост. Петровский был членом ЦК партии и соблюдал крайнюю осторожность. Даже письмо Бубнова не могло служить гарантией.

Но лицо Куйбышева понравилось. Что-то веселое и бесшабашное в этом угловатом, словно бы граненом лице. И в то же время он застенчив, интеллигентен. Это чувствуется в каждом его жесте, слове, в манере держаться. Сразу все выложил о себе. Сын подполковника, дворянин, тюрьмы, ссылка…

— Значит, в нарымской ссылке? — переспросил Григорий Иванович безразличным голосом. — А кто еще отбывал с вами?

Валериан назвал.

Петровский оживился.

— Со Свердловым хорошо знакомы?

— Да, когда я отбыл срок, он еще оставался в Нарыме.

— А где он сейчас?

— Не знаю.

Григорий Иванович нахмурился, с каким-то странным удивлением взглянул на Куйбышева.

— Совсем недавно он сидел вот в этом кресле, где сейчас вы. Его арестовали. Именно здесь, в этой комнате! — сказал он жестко.

Все было так неожиданно, что Валериан ощутил что-то вроде удушья, чуть качнулся в кресле.

— Его отправили в Сибирь, — помолчав, добавил Петровский. — В Туруханск. В тот самый день, когда из Нарыма в Петербург вернулась его жена с сыном. Вы встречались с его женой в Нарыме?

— Ее там не было. Я ведь из Нарыма выехал весной двенадцатого. А она, наверное, приехала позже.

— По всей видимости, все так и случилось, — проговорил Григорий Иванович.

Теперь он не сомневался больше: Куйбышев тот, за кого себя выдает.

— Поди еще не завтракали? — сказал Григорий Иванович уже потеплевшим голосом. И, не дожидаясь ответа, повеселев, сказал: — Будем завтракать!

Во время завтрака он расспрашивал о харьковской демонстрации, о Бубнове и Яковлевой, а узнав, что Валериан лето и осень жил в Вологде, близко знаком с семьей Ульяновых, оживился еще больше.

— Обо всем нужно было сказать сразу, — упрекнул он, — а то играем тут в бирюльки. Ну и что вы намерены делать в Питере?

— Пока что работаю в рессорной мастерской Мохова. Добрые люди помогли устроиться.

— Должность высокая?

— Очень даже: рабочий.

Оба рассмеялись.

— Да, сейчас это в самом деле самая высокая должность. А чем я могу помочь вам? Как депутат?

— Как депутат — ничем. Помогите мне, Григорий Иванович, стать ближе к работе нашего ЦК, Петербургского комитета партии. Располагайте мной… Готов выполнять любую работу.

Такой разговор состоялся утром. Кажется, удалось обмануть бдительность шпиков, уйти от Петровского незамеченным.

Когда в сквере появилась невысокая девушка с пышными вьющимися волосами, в простеньком белом в горошину ситцевом платье, Валериан поднялся, бросился к ней навстречу:

— Ах, Паня, Паня! Совсем заждался. Городовой уж стал ко мне приглядываться: мол, сидит парень час, сидит два — уж не беспаспортный ли?

Он взял ее под руку, и они, петляя по улицам и переулкам, вышли к Неве. Повеяло свежестью.

— Ну докладывай, — сказал он негромко, — что у вас там?

— Сейчас, ваше благородие, доложу. Ты все-таки избавлялся бы от военных словечек.

— Да не такое уж оно и военное. Ну да ладно, все равно докладывай!

Паня Стяжкина работала в больничной кассе завода «Гейслер», там же состояла на учете в подпольной партийной ячейке. Но Валериан, едва устроившись в мастерскую, сразу стал нащупывать партийную почву на других заводах, устанавливать связи. Вот тут-то они и познакомились.

Поэт Куйбышев как-то не заметил, что пришло оно, то самое… Это случилось как-то само собой, незаметно зрело, зрело, и теперь он с удивлением прислушивался к стуку собственного сердца, еще не веря самому себе.

Он стал ждать этих встреч с нетерпением, хотя и сопротивлялся незнакомому чувству. И теперь, взяв ее за плечи, он смотрел в ее блестящие, расширенные глаза. Паня не улыбалась, ничего не говорила, и он молчал. Впрочем, выражение ее лица было очень изменчиво, не менялась только улыбка — не то веселая, не то печальная. Она почти не сходила с ее лица, и это сбивало с толку. В Пане угадывалась воля, хотя в обращении она была очень мягкой, ласковой, казалась совсем беззащитной, словно девочка. Но он знал: все это обманчиво. У Стяжкиной — характер. Твердый, непреклонный. Совсем мужской. Ей всегда уступают. Она бесстрашна, как ребенок. Не боится полицейских; у них под самым носом переправляет на завод нелегальную литературу, не опасаясь доносчиков; наставляет рабочих, как бороться за свои права. И когда Паня говорит, то от нее исходит безудержное веселье.

— Расскажи о жене Владимира Ильича, — просит она.

— Но я никогда не встречался с Надеждой Константиновной. Я знаком с матерью и сестрами Ленина. От них кое-что слышал. Надежда Константиновна пошла за ним в Шушенское, хотя отбывала срок в Уфе. Административно-ссыльная. У них уговор: совместная жизнь должна строиться на взаимном доверии.

— Я тоже так считаю, хоть и не собираюсь замуж.

— А я собираюсь жениться.

— На ком?

— Там видно будет. На девушке, которую полюблю.

— Такие, как ты, не влюбляются.

— Почему?

— Глаза у тебя очень уж озорные. С тобой о чувствах, по-моему, и говорить нельзя: засмеешь.

— Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Мне всегда казалось, что любовь должна быть большой, очень большой: без рабства и тирании. Мещане любят играть в любовь, облекают ее в красивые слова. А я уверен: не в словах она выражает себя, а в поступках. В молчаливых поступках. Любовь не требует награды. Она сама награда.

Ветер с Невы трепал ее волосы, и Паня никак не могла справиться с ними. И в то же время боялась пропустить хотя бы одно его слово. Она с самого начала отметила в нем что-то необычное. Обо всем он говорил вроде бы простыми словами, но эти слова накрепко застревали в памяти, они были как острые гвозди. Даже о любви он рассуждал не так, как другие.

Ей нравилось некое неуловимое выражение его сжатых губ.

Паня была начитанной, но как-то неохотно раскрывала себя, словно бы стеснялась. Но в оценке прочитанного она всякий раз поражала его своей точкой зрения, а вернее, тонким пониманием. Он мог поддразнивать ее сколько душе угодно — Паня не сердилась.

Как-то она сказала:

— Когда рассуждают о литературе, то, по-моему, всегда выбрасывают что-то самое главное.

— Что именно? — заинтересовался он.

— Не знаю. Но после диспутов на литературные темы книги читать уже не хочется. Я так думаю: у великого писателя с нами всегда тайный разговор. Достоевский ли, Толстой ли, Гаршин, даже насмешливый Чехов. Чехов, как мне кажется, хочет, чтобы люди стыдились своего ничтожества, старались не казаться смешными и глупыми.

— А ты, Паня, философ!

— Можешь смеяться. А если о любви, то любить — значит жить жизнью того, кого любишь.

Он был изумлен:

— Это же здорово сказано!

— Согласна. Но не мной, а Львом Толстым. Когда умер Толстой, мы устроили сходку. Один студент произнес эти слова.

— Жить жизнью того, кого любишь… — повторил он. — Хочешь, я буду жить твоей жизнью?

— Работать в больничной кассе?

— Ну не только, а вообще.

— Живут жизнью любимого человека не потому, что хотят этого, а потому что не могут по-другому. А ты вроде бы хочешь кинуть мне подачку. Живи лучше своей жизнью и не объясняйся мне в любви. Давай лучше поговорим о больничном страховании.

Они едва не разругались. Он натолкнулся на такое чувство собственного достоинства, что даже растерялся. Она не признавала в любви ни победителей, ни побежденных и как будто бы оценивала каждое его пылкое слово откуда-то издалека, спокойно, чуть иронично. Она была из крестьян, и эта крестьянская привычка требовать от всего, даже от чувств, крепости, суровой простоты казалась ему холодностью. В партию большевиков она вступила еще в восьмом году, и ее здесь ценили за твердость, неподкупность, за умение на людях едко высмеивать меньшевиков, всякого рода ликвидаторов. Ее робкой полудетской улыбки они прямо-таки боялись, зная, что за ней кроется беспощадный сарказм.

Во внешнем облике Валериана и Пани было что-то общее, и их принимали за брата и сестру, что их очень забавляло.

— Ну малыш, придется тебе менять фамилию на мою, — говорил он.

— Ну с такой безукоризненной фамилией, как у тебя, в Питере долго не продержишься. Куйбышев! Небось во всей России, если не считать твоих родственников, другой такой нет.

— Стяжкина — тоже хорошо запоминается. А моя фамилия берет начало от одуванчика.

Когда она уходила домой, он еще долго бродил по опустевшим улицам.

Потом на Петербург навалились белые ночи. И, как в прошлые годы, они принесли с собой томление духа, философское настроение. Казалось, самые высокие материи сейчас легко постижимы. Он набросился на книги по философии, будто увидев в ней высший смысл всего. Он жил этой лихорадочной духовной жизнью, находя в высоких абстракциях философов нечто сокровенное, имеющее прямое отношение к существованию не только всего мира, вселенной, но и к собственному существованию. Когда он вычитал у Фихте, что действительное и воображаемое одинаково реальны, то, словно бы не замечая идеалистической подоплеки афоризма, подумал о сложности человеческих отношений, в которых многое определяется тем, что было, и тем, что должно быть, тем, что еще не наступило, а для многих, кто не щадит себя в борьбе, может и не наступить. Он открывал в каждой фразе мудрецов как бы многоэтажный смысл, и это увлекало необычайно. Его поражала гибкость мышления, и он пытался свести его к мышлению творческому во всех областях человеческой деятельности и вдруг понял, что создание партии — это величайшее творчество, политика тоже творчество. Из «Правил для руководства ума» Декарта он понял, что различие между интуицией как неким таинственным способом непосредственного знания и рассудочным познанием, опирающимся на логический аппарат, в том‑де, что интуиция — высшая форма познания, своеобразное интеллектуальное видение. Валериан долго бился над этой проблемой, в чем-то не доверяя Декарту, прочел добрую сотню книг, но ответа так и не нашел. Гегель исследовал «теоретический дух», «практический дух», «свободный дух». Различные области общественной жизни есть проявления объективного духа, который в своем движении проходит три ступени: абстрактное право, мораль, нравственность. Нравственность вбирает в себя семью, гражданское общество и государство. Пройдя через государственное право, объективный дух поднимается на стадию всемирной истории.

После марксистской теории общественного развития все это гегелевское построение казалось искусственным, так как все стороны общественных отношений людей Гегель представлял в виде саморазвития этого самого объективного духа. Но через подобные идеалистические заблуждения прошла человеческая мысль. Мудрец рассуждает о свободе. Для него это абстрактная категория, проявляющаяся в праве. Поэтому‑де право есть наличное бытие свободы. Куйбышев на своей спине испытал соотношение этих двух категорий и понял: увы, от самодержавного права и не пахло никогда свободой, право — это воля господствующего класса. Только так. Воля господствующего класса, возведенная в закон. И если пролетариат победит, он свою волю тоже сделает законом.

Валериан скоро убедился: больше всего в философии его привлекает исследование человеческой деятельности. Как способ существования человека. Что есть человек, каково его место в мире? Ведь он, этот абстрактный человек, принадлежит одновременно природе и обществу. Но главное в нем, как кажется Валериану, активность. Деятельность деятельности — рознь. В своей деятельности человек должен быть активным…

У него перед глазами были сотни и тысячи примеров активности. Она стала законом жизни партии. «Все возникает через борьбу», — говорил еще древний грек. Борьба, по словам Белинского, есть условие жизни: жизнь умирает, когда оканчивается борьба. И суровый Чернышевский, указуя железным перстом, отмечал тот непреложный факт, что история до сих пор не представила ни одного примера, когда успех получался бы без борьбы. Но какая глубокая ирония скрыта в словах Маркса: творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только при непогрешимо благоприятных шансах…

Окутанный светлым маревом белых ночей, он бродил и бродил по улицам и набережным Невы, думая о том, что творить историю трудно, очень трудно.

Теперь, когда он близко познакомился с депутатами Государственной думы — большевиками, он понял всю мизерность уловок отзовистов, стремящихся отозвать этих мужественных людей из Думы. На виду у всех они совершали большевистский подвиг. В любое время дня и ночи, несмотря на депутатскую неприкосновенность, каждого из них провокаторы могли убить из-за угла, а царское правительство конечно же готовило для них тюрьмы, кандалы, самую тяжелую ссылку.

Конституционная комедия и висельная действительность — так определяют депутаты столыпинский режим, от которого царь не хочет отказаться даже после убийства Столыпина. Большевики с думской трибуны на весь мир изобличают русскую буржуазию, которая из-за страха перед пролетариатом добровольно идет на ограничение своих политических прав. Все эти милюковы, гучковы, корчащие из себя в Думе оппозиционеров, — самые злобные враги рабочих и всего народа. На обеде у лорд-мэра Лондона Милюков заявил открыто, что русская оппозиция останется оппозицией его величества, а не его величеству. Умри — лучше не скажешь!

Теперь на смену Столыпину пришел некто Маклаков, черниговский губернатор, «сильный кулак», которому черносотенцы говорят: «Ваше назначение было последней судорогой изувеченного проклятыми началами 1905 года нашего родного величавого самодержавия».

Этот Маклаков рвется разогнать Думу, заверяет царя, что следующая Дума будет правая.

Маклаковы продолжают чувствовать себя хозяевами положения, но Валериан знает: они — живые политические трупы, во главе с царем. Им осталось размахивать нагаечками совсем немного: идет незримая разрушительная работа, и Куйбышев деятельный участник ее.

Он, конечно, не может назвать точные сроки: мол, через три года вас уже не будет в помине — буйствуйте, рычите, угрожайте напоследок!.. А Маклаков продолжает стучать своим «сильным» кулаком:

— Если поднимется буря и боевое настроение перекинется далеко за стены Таврического дворца — администрация сумеет подавить волнения, но для этого необходимы будут две меры: роспуск Думы и немедленное объявление столицы на положении чрезвычайной охраны!

Царский пес чует приближение бури.

Она будет, она неотвратима. Петербург охвачен забастовками, и большевики с думской трибуны призывают к новым.

Правые члены Думы — кадеты в растерянности спрашивают:

— Почему министр внутренних дел господин Маклаков не привлекает депутатов крайней левой фракции к ответственности за произнесение ими возмутительных речей? Они, эти социал-демократы, открыто заявляют, что говорят не для Думы, а — через голову Думы — для рабочих!

Маклаков и рад бы, но все не так просто. Родзянко, также обеспокоенный митинговым характером речей большевистских депутатов, тут как тут. Он предлагает создать в Думе особый дисциплинарный суд: такой суд за злоупотребление свободой депутатского слова будет исключать из Думы с утратой депутатских полномочий на срок или навсегда.

Но заткнуть рот депутатам-большевикам угрозами не удалось.

Григорий Иванович Петровский с думской трибуны заявил, что посягательство на свободу депутатского слова есть только звено в длинной цепи покушений правительства на все народные свободы и оно стоит в прямой связи с подъемом народного движения.

— Мы, социал-демократы, не отдадим без решительного боя свободы депутатского слова. И мы уверены, что в этой борьбе нас поддержит весь народ. Никакие преследования не остановят нас от пропаганды с думской трибуны своих республиканских убеждений!

Председательствующий лишил Григория Ивановича слова. Но вслед за ним выступили другие большевики, и их тоже пришлось лишать слова.

Создалась острая ситуация. Маклаков требовал привлечь Петровского и всю фракцию социал-демократов к суду. Но правительство на этот шаг не отважилось.

Валериан выполнял поручения Петровского, был связным между ним и Петербургским комитетом партии.

В июле Григорий Иванович уехал якобы в отпуск.

— Вернусь, все расскажу, — пообещал он Валериану.

Откуда было знать Куйбышеву, что председатель большевистской парламентской группы тайно отправился в Поронин, к Ленину. Петровский рассказал Владимиру Ильичу о Валериане Куйбышеве: о тюрьмах, ссылке, работе в Петербургском комитете партии, о его революционном накале.

— Куйбышев… — задумчиво повторил Ильич. — Оживают и собираются лучшие силы нашей партии.

Когда Григорий Иванович вернулся в Петербург, провокатор, приставленный к нему, немедленно сообщил главе департамента полиции: «Член Государственной думы социал-демократ Петровский, вернувшись недавно из-за границы, где он был у известного Ленина, передал членам думской социал-демократической рабочей фракции («шестерке») следующие, выработанные Лениным, предложения о дальнейшем направлении партийной деятельности…»

Предатели, провокаторы, повсюду провокаторы. Они тесным кольцом сомкнулись вокруг легальной ленинской «Правды». К ней близко стоят провокаторы Малиновский, Черномазов, Шурканов.

А Куйбышев в эти июльские дни проводит митинг на Путиловском заводе.

Весь заводской двор запружен рабочими. Каждое слово оратора Куйбышева находит отклик в их сердцах. Кажется, начинается… В Баку гремят выстрелы. Но здесь, в Петербурге, власти напуганы, не посмеют. Здесь — Государственная дума…

На митинге решили: материально и морально поддержать забастовавших бакинцев.

Но Маклаков не дремлет.

На дворе появляется конный отряд городовых. Пристав кричит свое обычное:

— Разойдись!

Куйбышев стоит на железной бочке, скрестив руки.

— Почему мы должны разойтись? Митинг никто не может запретить. Это не забастовка, не стачка: поминки по тем, кого полиция расстреляла в Баку.

— Разойдись!

— Товарищи! Расходитесь!

Но полицейский явился сюда не за тем, чтобы спокойно наблюдать, как расходятся рабочие. Городовые спешились, бросились на них, стали избивать нагайками, выкручивать руки.

— Эй вы, остановитесь! Это провокация!..

Грянул залп. Первые пять человек, обливаясь кровью, свалились на землю. А выстрелы гремели и гремели. Вот уже полсотни лежат в лужах крови.

— К воротам!

Но заводские ворота уже закрыты городовыми.

— Бей их, братцы!

Летят камни, куски железа, шарахаются кони, падают городовые.

— Бей, бей извергов! Долой проклятое самодержавие! Бей, лупи чем попало!…

— Мерзавцы, сволочи, псы!..

Он швырял и швырял увесистые булыжники, до тех пор пока его не приперли к воротам. Но кто-то все же открыл их, и, увлекаемый толпой, он выбежал на улицу.

А наутро тысячные толпы с красными флагами потекли по улицам Петербурга. Они шли к зданию Думы, и полицейские уступали им дорогу. В этот же день Валериан присутствовал на заседании Петербургского комитета большевиков. Решили провести трехдневную всеобщую забастовку и политическую демонстрацию.

Начинается, начинается…

Упоение борьбой. А рядом Паня Стяжкина. В Петербург едет президент Франции Пуанкаре. «Пуанкаре — это война!», «Долой войну!».

На Выборгской стороне строили баррикады: опрокидывали трамвайные вагоны, валили в кучу телеграфные столбы. В полицейских палили из револьверов.

Валериану казалось, что революция пришла. Снова он был опьянен призраком свободы. На этот раз все будет доведено до конца…

Но, пока Куйбышев и его товарищи готовили революцию, на другом полюсе готовились к войне, которая должна задушить любую революцию. Тут вели тайную подготовку две международные силы: австро-германский блок и Антанта. Подготовка велась с заглядыванием в карты превентивного противника. Впрочем, заглядывали главным образом немцы. За несколько дней до начала войны статс-секретарь ведомства иностранных дел Германии Ягов писал послу в Лондоне: «Россия сейчас к войне не готова. Франция и Англия также не захотят сейчас войны. Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас количеством своих солдат»…

Войну немцы спровоцировали. К тому же Вилли весьма ловко провел за нос своего кузена Никки: накануне объявления войны кайзер попросил царя отменить указ о всеобщей мобилизации — и Николай II согласился. Когда министры Сазонов, Сухомлинов и генерал Янушкевич попытались переубедить его, он не стал с ними разговаривать. Но и после этого Сазонов битый час доказывал Николаю, что война все равно неизбежна, поскольку Германия задумала ее развязать, и что мешкать с всеобщей мобилизацией крайне опасно.

Николай всегда соглашался с тем, кто говорил с ним последний. Согласился он и на этот раз. На другой день германский посол граф Пурталес пришел к Сазонову и вручил ему ноту с объявлением войны.

Когда крупный капиталист Баллин спросил канцлера: «Почему, собственно, ваше превосходительство так страшно торопится с объявлением войны России?» — канцлер Бетман ответил: «Иначе я не заполучу социал-демократов».

Каких социал-демократов он имел в виду? Конечно же Каутского и других предателей рабочего класса. «Каутский и К° прямо-таки обманывают рабочих, повторяя корыстную ложь буржуазии всех стран, стремящейся из всех сил эту империалистскую, колониальную, грабительскую войну изобразить народной, оборонительной (для кого бы то ни было) войной, и подыскивая оправдания для нее из области исторических примеров не империалистских войн», — писал Ленин, разоблачая предательскую сущность вождей II Интернационала.

Эмиль Вандервельде, председатель Международного социалистического бюро II Интернационала, после начала войны немедленно вошел в состав королевского правительства. Во Франции социалисты в парламенте голосовали за военные кредиты, за строжайшую цензуру. Лидеры Бельгийской рабочей партии призвали трудящихся взяться за оружие для «защиты отечества».

Плеханов произнес в Париже напутственную речь перед уходящими на фронт русскими эмигрантами.

Все маски сброшены. Социал-предатели…

Ильич развенчивает Плеханова и Каутского в докладе, прочитанном в Цюрихе, в переполненном зале «Айнтрахт». Конечно же и Троцкий тут как тут, выступает оппонентом, берет под защиту своего учителя Каутского: «Сначала победа, а потом революция!» Очень воинственный оппонент.

Валериан на квартире у Петровского. Григорий Иванович показывает новенькие ботинки, присланные ему из-за границы. Ботинки как ботинки. Григорий Иванович срывает с каблуков набойки и вытаскивает два экземпляра номера «Социал-демократа» с манифестом ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия».

Срочное совещание. Валериан ничего о нем не знает. Собрались депутаты: Самойлов, Шагов, Бадаев, Муранов. Читают манифест, чтобы с думской трибуны провозгласить лозунг превращения империалистической войны в гражданскую.

Чтобы арестовать их вопреки закону, приехал жандармский генерал с жандармами.

Не подозревая об этом событии, которому суждено всколыхнуть всю Россию, Валериан через три дня идет к Петровскому.

Конечно же здесь ждут всех, кто ходил раньше к большевистскому депутату. У дверей полицейский.

— Ни с места!

Валериан пожимает плечами:

— Что-нибудь случилось?

— Узнаешь, что случилось.

Его обыскивают и, не найдя ничего, кроме гаечного ключа, спрашивают:

— Зачем пришел?

— Вызывали насчет водопровода… А я все не мог: сестра приехала. Говорят, к депутату, будь вежливее, не матерись.

Полицейский смерил его презрительным взглядом.

— Пшел вон!

Куйбышев неопределенно пожал плечами, отобрал у полицейского гаечный ключ и стал неторопливо спускаться с лестницы.

Значит, арестован…

1 декабря 1914 года появляется официальное правительственное сообщение об аресте депутатов-большевиков. В этот же день Куйбышева избирают членом Петроградского комитета РСДРП, поручив ему руководство пропагандой. Да, он зарекомендовал себя. Эти восемь месяцев петроградской жизни были наполнены борьбой, скрытой, почти ювелирной по своей тонкости: он продолжал воевать с меньшевиками, которые захватили руководство рабочими больничными кассами, впились, словно клопы, в рабочее тело, и выковырять их из каждой щели стоило немалого труда.

Эти больничные кассы постепенно превратились в легальные политические массовые организации. По сути, общение большевиков, передача нелегальной литературы и директив партийного центра осуществлялись через кассы. Здесь устраивали тайные заседания и совещания, явки, снабжали паспортами, железнодорожными билетами, укрывали от полиции и жандармов.

С началом войны, когда воцарился жесточайший режим, когда были аннулированы все свободы, легальные организации стали опорными пунктами большевиков.

Фабрике «Треугольник» требовался секретарь больничной кассы. На должность хотел пробраться Слонимцев, которого Валериан неожиданно встретил в Петрограде.

— Связал нас бог одной веревочкой!.. — шутливо произнес Слонимцев, встретив Куйбышева в конторе фабрики. — Вы теперь какого цвета?

Встреча была не особенно приятной, но Валериан даже не подал вида.

— Я отошел от политики, — сказал он. — Хочу жениться. А вы?

— Я оборонец. Впрочем, это никому, кроме меня, не нужно.

— Ах, Слонимцев, Слонимцев! Вечно вы с обновкой: то ликвидатор, то центрист, то оборонец, то троцкист…

Слонимцев приложил палец к губам.

— Слонимцев — это мой псевдоним, но все в прошлом, — сказал он. — Забудьте. Теперь я ношу свою подлинную фамилию: Сапожков-Соловьев.

— Все равно на «с»: Слонимцев, Сапожков-Соловьев. А потом окажется, что вы Сухомлинов, или Столыпин, или же Сикст Бурбонский.

— Вы все такой же весельчак! А где служите?

— В рессорной мастерской. Рессоры делаю.

— Это в каком же смысле?

— В самом прямом: я рабочий.

Слонимцев не поверил:

— Шутите?

— Нет, не шучу. А куда деваться? Война. В солдаты не берут.

— Почему?

— Очередь не дошла. Дойдет — забреют. А вы?

— Вот предлагают секретарем больничной кассы.

Валериан рассмеялся.

— Чему вы смеетесь?

— Вы опоздали, Сапожков-Соловьев. Правление кассы еще месяц назад предложило мне стать секретарем.

Сапожков-Соловьев был неприятно поражен.

— Но это же неправильно!

— Почему?

— Один из моих друзей, входящий в правление, пригласил меня.

— Очень сожалею. Я ведь собираюсь жениться, а вы?

Он ничего не ответил. Лишь бросил на Валериана тяжелый взгляд.

Куйбышев стал секретарем больничной кассы вместо недавно арестованного Шалвы Элиавы. Сразу же решил наладить тесную связь между рабочими — правленцами всех подобных касс Петрограда. Это была сложная, кропотливая работа. Незаметно рабочие очистили кассы от меньшевиков, была создана, по сути, единая сильная организация из одних большевиков.

Когда правительство объявило подписку на военный заем, Валериан оказал Пане Стяжкиной, партийцам-большевикам Плетневу, Егорову, Остриенко-Остроуховой, Реброву:

— Ни гроша для военной славы! Подписку на заем нужно сорвать.

Принялись за работу. Как сорвать подписку? Все должно произойти словно бы само собой.

Куйбышев сразу же натолкнулся на трудность в лице все того же Слонимцева — Сапожкова-Соловьева. Нет, он не исчез бесследно, не растворился подобно адскому духу. Он был тут, в больничной кассе. Ее не выборным, а назначенным администрацией фабрики членом. Он-то знал, что в кассе лежит до десяти тысяч рублей.

— Я — оборонец и считаю: каждый должен быть оборонцем в эту годину испытаний для родины. На все эти деньги мы купим облигации военного займа. Смерть немцам!

— Смерть так смерть! — согласился Куйбышев. — Легко оборонять родину, сидя в Петрограде.

— Вы тоже уклоняетесь от фронта, отсиживаясь в столице.

— Почему тоже?

Слонимцев смешался.

— Я, Слонимцев, и рад бы, да никак не могу накопить денег на лошадь. А дворян берут на фронт только со своей лошадью. А вы можете катить туда хоть на велосипеде.

Чтобы решить вопрос с займом, следовало собрать уполномоченных. Пусть выскажутся. Но Валериан и его товарищи понимали: пускать дело на самотек нельзя. Слонимцева следует забить аргументами, склонить на свою сторону рабочих, увлечь за собой. Пусть выступают большевики.

Когда уполномоченные сошлись, Куйбышев сделал вид, будто хочет беспристрастно выслушать каждого.

— Решайте, господа уполномоченные! Поможем царю-батюшке и отощавшему Сухомлинову?

Рабочие рассмеялись. Военный министр Сухомлинов, непомерно дородный, лысый старик с воинственно закрученными усами, слыл великим казнокрадом: больше всего он пекся не о победах армии, а о процветании и благополучии Екатерины Викторовны, которую умыкнул у молодого мужа — богатого помещика. Разразился большой скандал. О скандале знали все: не только в России, но и во Франции, и в Германии. Сухомлинова вслух называли Азором — по имени любимого пса Екатерины Викторовны.

Как бы то ни было, но Куйбышев сразу задал тон собранию уполномоченных.

— Но при чем здесь Сухомлинов?! — истерично закричал Слонимцев. — Речь идет о помощи родине, на которую вероломно напали немцы.

— А откуда вы знаете, что эти наши трудовые денежки, политые потом, не пойдут на наряды жене Сухомлинова? — спросил рабочий Ребров. — Не лучше ли увеличить сумму пособий больным рабочим и их семьям, чем покупать облигации?

— В то время как родина обливается кровью… — начал было Слонимцев, но другой рабочий перебил его:

— В то время как родина обливается кровью, военный министр обворовывает казну. И не он один.

— Все это ложь! — запальчиво ответил Слонимцев.

Валериан укоризненно покачал головой:

— Зря горячитесь, Сапожков-Соловьев. Сухомлинов в самом деле вор: его сняли с поста военного министра и, возможно, предадут суду.

Слонимцев не поверил.

— Вы отвечаете за свои слова! — пригрозил он.

— Отвечаю, отвечаю. Только что звонили по телефону.

Уполномоченные-назначенцы находились в полнейшей растерянности.

— Кто против займа — поднимите руки! — сказал Куйбышев.

Подписка провалилась. С треском.

— Все это подстроено вами, — сказал Слонимцев, поймав Валериана в коридоре. — Вы были и остались большевиком. Я знаю.

— Что подстроено мною? Снятие Сухомлинова с поста военного министра?

Слонимцев не нашелся, что ответить.

Весть о том, что на «Треугольнике» отказались подписываться на военный заем, каким-то чудом сразу же распространилась по всем фабрикам и заводам. Началась кампания: «Ни гроша на войну!»

Странная война. На фронте не хватает снарядов, винтовок… и сапог. Никки бранится: «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет, наступать надо, а наступать нельзя». И не за казнокрадство сняли Сухомлинова, а за то, что обозвал Распутина скотиной. Скотина забодала казнокрада. Царь отправил Сухомлинову трогательное послание: «Благодарю вас сердечно за вашу работу и те силы, которые вы положили на пользу и устройство русской армии».

А потом Сухомлинова упрятали в Петропавловскую крепость. Фарс.

В томах иллюстрированной хроники, посвященных войне, печатаются крупным планом портреты кайзера: Вильгельм II, император Германии; шесть сыновей императора Вильгельма — Оскар, Август-Вильгельм, Адальберт, кронпринц Вильгельм, Эйтель-Фридрих и Иоахим; император Вильгельм на охоте — этакий добродушный усач в шляпе и охотничьей куртке. Тут же рядом портреты военного и морского министров Германии, начальника штаба фон Мольтке, фельдмаршала Гинденбурга. А на обороте — речь председателя Государственной думы Родзянко: «Дерзайте, Государь! Русский народ с Вами и, твердо уповая на милость Божию, не остановится ни перед какими жертвами, пока враг не будет сломлен… Государю Императору «Ура!»

— Мразь! — говорит Валериан вслух. — На милость боженьки уповает.

— Кто? — допытывается Паня.

— Тот самый, что помогал жандармам выкручивать руки нашим депутатам. А знаешь, меня тянет в окопы.

Она удивленно взглянула на него:

— Крестик получить хочешь?

— Среди солдат агитацию вести нужно. Это люди смертью и кровью разагитированные, у них винтовки в руках. А винтовки можно повернуть штыками на царя и на Родзянко.

— Разве в столице работы мало?

Он рассеянно улыбнулся:

— Хватает. Но очень уж злость меня берет. Мне ведь, когда приехал сюда, казалось: революция вот-вот грянет. Знаешь, что я надумал: объединить всех, кто против войны, и чтобы тон задавали мы, ленинцы. Мы должны уметь руководить не только пролетарской, но и широкой непролетарской массой. Мы обязаны влиять на них, использовать всякий протест. Даже революционеров-шовинистов от случая к случаю нужно использовать. Вот что я задумал. Соглашение для борьбы.

— Я всегда с тобой.

Это была целая программа.

…И снова белые ночи просвечивали Питер насквозь, и казалось, конца им не будет.

Белые ночи… Когда он приехал в Питер, тоже начинались белые ночи. Прошло немногим более года, а кажется, будто пронеслась целая жизнь. Валериан утвердился здесь, почувствовал почву под ногами, стал частицей мощного революционного потока, остановить который царское правительство уже не в силах.

А сколько случилось всего за этот удивительный год!

С началом войны функции Бюро ЦК были возложены на большевистскую фракцию Государственной думы. Теперь депутаты большевики Петровский, Бадаев, Муранов, Самойлов, Шагов осуждены и сосланы в Сибирь. Обязанности партийного центра, по сути, взял на себя Петроградский комитет партии, где Куйбышев занял видное место. Говорят, Ильич высоко оценивает деятельность Петроградского комитета, считая его поистине образцом работы для всех большевистских организаций России и для всего Интернационала во время реакционной войны, при самых трудных условиях. Все основные вопросы руководства борьбой пролетариата решаются на заседаниях комитета, он связан с большевиками Москвы, Харькова, Иваново-Вознесенска, Киева, Нижнего Новгорода, Екатеринослава, Екатеринбурга, Самары, Саратова, Царицына, Перми, Ревеля, Нарвы, Твери, Тулы, Кавказа.

А меньшевики и бундовцы продолжают творить свое черное дело. Одни из них вдруг превратились в ура-патриотов, в оборонцев. Сидя в Петрограде, призывают рабочих драться на фронтах до полной победы. Другие, наподобие меньшевистских лидеров Дана, Аксельрода и лидера Бунда Либера, стали германофильскими шовинистами: они за поражение России в войне и полностью оправдывают немецких социал-шовинистов, которые голосовали за военные кредиты. Прыгают, резвятся, строят уморительные рожи. А Троцкий перещеголял всех — выдвинул лозунг: «Ни побед, ни поражений». Понимай как хочешь. Золотая середина.

А на фронтах льется кровь, на фронтах полный развал. Полтора миллиона убитых и раненых. И причина развала не в окопах, а в царском дворце. В стране разруха, надвигается жесточайший голод. Недавно в Москве, на Красной площади, собралась огромная толпа. Ораторы поднимались на лобное место, выкрикивали:

— Требуем отречения царя! Царицу постричь в монахини! Распутина — на виселицу!

Полиция стреляла в ораторов из револьверов.

…Белая ночь — ни укрыться, ни уйти. Весь город пронизан незримым призрачным светом насквозь. Он словно бы купается в прозрачном мареве. Дома спят, и странен этот неестественный сон.

Куйбышев возвращался к себе домой с конспиративной квартиры. Вернее, в саму квартиру сегодня ему помешали попасть. Пришлось заметать следы. Это была постоянная конспиративная квартира Петроградского комитета, находилась она на Невском проспекте, неподалеку от Николаевского вокзала. Сюда приходили представители от различных районов, заводов, фабрик, служащие больничных касс. Отсюда осуществлялась связь с заграницей. Отсюда отправляли агитационную литературу в другие города России. Здесь заседал комитет. Пробирались сюда с оглядкой. Уходили задними дворами. Белые ночи не способствовали конспирации — пустынный проспект и пустынные дворы просматривались очень хорошо.

Почти у самой конспиративной квартиры Валериан нос к носу столкнулся со Слонимцевым. Хотел прошмыгнуть незамеченным, но Слонимцев поймал его за рукав пиджака.

— Те-те-те! Вот так встреча! А знаете, кадет, прогуливаюсь это я под вечер по Невскому и вдруг вижу… Кого бы вы думали?.. Ивана Чугурина! Свой, нарымский. Окликнул, а он даже головы не повернул. Я засомневался, да он ли, в самом деле. Ну пошел за ним, совсем настиг — а он как в воду канул! Юркнул в подъезд — и исчез. А теперь вот вас повстречал. — Слонимцев хитровато прищурился. — Может быть, вы к нему на свидание идете? Засвидетельствуйте ему мое почтение.

Он вобрал голову в плечи и неторопливо зашагал по проспекту. А Валериану захотелось догнать его и придушить.

Значит, Чугурин в Петрограде?.. Надо проследить за Слонимцевым. Почему он остановился? Он и не скрывает того, что смотрит в сторону Куйбышева. Нет, на конспиративную квартиру сегодня нельзя… Нельзя. Может быть, неспроста здесь кружит этот тип Слонимцев.

Валериан направился к Николаевскому вокзалу, спрятался за углом. И снова увидел Слонимцева. Но Слонимцев его не заметил, прошел мимо.

Соблюдая крайнюю осторожность, Валериан выбрался на Лиговку и направился к Обводному каналу.

Ему казалось: Слонимцев отстал, и теперь можно идти свободно. Жаль, не встретились с Чугуриным: есть что порасспросить, есть что рассказать.

Сегодня же нужно увидеть Паню… Все последние дни он думал о своей любви. Имеет ли право революционер обзаводиться семьей? Сперва казалось: имеет! А почему бы и нет?

Но после ареста Григория Ивановича Петровского и высылки его в Сибирь Валериан стал несколько по-иному смотреть на все. Домна Федотовна, жена Петровского, не плакала. Но она осталась с тремя детьми на руках… Трое детей. В чем их вина? Почему они должны страдать наравне с взрослыми?

И все-таки, и все-таки…

Сегодня он будет просить Паню стать его женой. Как это говорится в светских романах: «Прошу вашей руки»? Он не знал, как это выйдет. Не рассмеется ли она ему в глаза?

Да, все последние дни он находился в состоянии некоего потрясения, которое случается лишь раз в жизни. Пусть война, кровь — мир все равно прекрасен. Рука об руку пойдут они по своей необыкновенной дороге. Она ведь тоже любит его. Любит… Любит!..

Полицейские появились неизвестно откуда. Их было человек семь.

— Господин Куйбышев? Вы арестованы!

— На каком основании?

— Ну ты, заткнись. Таких, как ты, нужно расстреливать без оснований!

Окружили плотным кольцом, тыча револьверами ему под ребра. Он догадался: считают весьма опасным. Его почему-то всегда считали весьма опасным. Просто у него такой вызывающий, независимый вид: картуз набекрень, из-под него выбивается буйная путаница волос, словно клубы черного дыма, а в уголках губ — неизменная презрительно-снисходительная усмешечка.

Они готовы были растерзать его на месте, и он понимал это, но не боялся их.

— Уберите оружие: я боюсь щекотки.

Его втолкнули в карету.

И вскоре Куйбышев очутился в камере знакомого петроградского охранного отделения.

Через несколько недель ему сказали:

— Вам запрещено проживание в семидесяти двух городах России.

— И это главное обвинение?

Жандарм досадливо поморщился, взял бумагу, монотонным голосом начал читать:

— «Обвинительное заключение по делу В. В. Куйбышева…»

— Но почему «заключение»? Следствия-то не было.

— И не будет! Все это пустые формальности. Наберитесь терпения и выслушайте. «Куйбышев является одним из наиболее активных представителей местной подпольной руководящей группы ленинцев, которая ликвидирована… — Он поднял на Валериана насмешливый взгляд, потом снова уткнулся в бумагу: — Которая ликвидирована. Группа носила наименование Петроградского комитета РСДРП. После получения известий о московских беспорядках, в конце мая 1915 года, Куйбышев совместно с рядом других партийных работников, одновременно с ним арестованных…»

Жандарм снова уставился на Куйбышева, по-видимому желая знать, какое впечатление произвели на него последние слова.

Валериан дрогнул. Одновременно арестованных… Кого? Кого арестовали?..

— …одновременно с ним арестованных, задался целью объединить в Петрограде социал-демократов всех оттенков и направлений, создать общую для них нелегальную партийную организацию и путем соответствующей агитации подготовить рабочие круги в столице к ряду революционных выступлений и беспорядков, долженствовавших, по предположениям его и его единомышленников, послужить началом нового революционного вооруженного восстания».

Он отложил бумажку в сторону и опять поднял на Валериана свои холодные прозрачные глаза:

— Вы с чем-нибудь не согласны, господин Куйбышев?

— Я обо всем скажу на суде.

Жандарм усмехнулся, почесал подбородок.

— Суда не будет. Все уже решено: вас немедленно отправят в ссылку в Иркутскую губернию.

Валериан понял, что все на самом деле уже решено.

— Надолго?

— Экий вы любопытный! Вы настаиваете на следствии? В нем нет нужды: решением особого совещания при министерстве внутренних дел вы приговорены к высылке на три года.

— Я все ваши обвинения считаю провокацией, неумной выдумкой.

— Не горячитесь. Вы же знаете, что все — сущая правда. Да нам и не нужны доказательства: их нам дал человек, которому мы доверяем. Он знает вас как облупленного. И ваших товарищей. Он был среди вас.

— Требую очной ставки!

Жандарм устало махнул рукой:

— Очной ставки не будет. Глупо‑с.

— Кто еще арестован?

Жандарм снова поскреб подбородок.

— Скоро вы их всех увидите. Вам предстоит далекий путь. Рука об руку.

…Он их увидел в петроградской пересыльной тюрьме. Полторы сотни арестантов выстроились в коридоре тюрьмы. Здесь были мужчины и женщины, политические, уголовники, пленные немцы и австрийцы. В свете газовых светильников лица казались мертвенно-бледными.

— Паня!

Она повернула лицо, увидела Валериана, и ее глаза зажглись радостью: вместе! А больше ничего и не нужно…

Среди арестантов были его друзья по партии: Плетнев, Егоров, Остриенко-Остроухова и другие. Значит, жандарм не врал: арестовали всех. Но уцелела ли конспиративная квартира на Невском? Нет, комитет не разгромлен! Арестовали не весь комитет. Он будет жить, каждый раз возрождаясь, словно феникс из пепла.

И еще одного знакомого увидел здесь Валериан. Давнего знакомого: полицейского Гаврилова. Того самого, которому при встрече всегда делал козу. Но сейчас он уже не был полицейским. По всему чувствовалось: здесь он важное лицо. На нем военный мундир с погонами капитана. Начальник конвоя.

Гаврилов сделал кому-то знак, и конвойные солдаты внесли несколько связок ручных кандалов. Гаврилов важно разгладил усы, рявкнул:

— Встать в затылок! Надеть кандалы!

Он сам взял связку ручных кандалов, прошелся вдоль колонны. Солдаты стали сковывать арестантов попарно. Когда Гаврилов поравнялся с Валерианом, тот повернулся и сделал ему козу. Начальник конвоя решил, что над ним издеваются, побагровел, но, вглядевшись в лицо Куйбышева, со злым удовлетворением проговорил:

— А это вы, лже-Соколов! Давненько не виделись. Я по вас, признаться, скучал. А теперь вот снова разлучаемся. Надеюсь, надолго. Коза-дереза!

Валериан расплылся в улыбке, поклонился, сделался робким, просящим.

— Господин Гаврилов! Могли бы вы в знак нашей былой дружбы оказать некоторую, очень важную для меня услугу?

Начальник конвоя фыркнул:

— Смотря какую услугу! Передать что-нибудь на волю? И не просите. Запрещено‑с.

— Ну что вы, что вы! Да у меня язык не повернется просить о таком. Да и на воле никого не осталось. Вон там стоит моя невеста, ее фамилия Стяжкина. Мы из-за ареста — будь он неладен — не успели обручиться.

— Ну и что?

— Обручите нас! — И Валериан протянул вперед сжатую в кулак правую руку.

Гаврилов сперва не понял. Смотрел выпученными глазами. А когда понял, ухмыльнулся, звякнул железными браслетами.

— А вы как были шутником, так и остались. Ну что же, я тоже люблю соленую шутку. — И крикнул: — Эй, Стяжкина Прасковья, немедленно ко мне!

Когда Паня подошла, Гаврилов, осклабясь, спросил:

— Хотела бы ты обручиться с этим человеком?

Она вся подалась к Валериану:

— Да!

— Протяни левую руку.

Когда она протянула руку, Гаврилов надел на эту тонкую смуглую руку железный браслет и цепью соединил его с браслетом на руке Валериана.

— Обручаю вас на веки вечные!

Конвойные захохотали.

— Спасибо, Тимофей Петрович. После победы социалистической революции мы вас не забудем, — проговорил Валериан растроганно.

Глаза Пани были полны слез. То были слезы счастья. Она улыбалась. А он тихо запел:

— Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает…

Ему исполнилось двадцать семь лет.

7

Скоро весна. Но здесь, в глухом сибирском краю, ее приближение и не чувствуется. Молчаливо стоят сосны и ели, покрытые тяжелой снежной кухтой, от медвежьих берлог валит пар. Из-за высоченных сугробов не видно крыш селеньица Тутуры: можно проехать мимо и не заметить человеческого жилья.

Тайга, только тайга без конца и края. Царство медведей, у которых только что появилось потомство. Скованная льдом Лена. От морозов лопаются деревья. Здесь истоки могучей реки. До железной дороги триста пятьдесят верст, а то и все четыреста. Неподалеку — священный Байкал.

— Уходить надо. Если замерзнем — все равно, — сказала Паня. — Сидеть здесь прямо-таки невмоготу.

— Не замерзнем, — отозвался он. — Денька через три холода спадут — и махнем в Иркутск. Если хочешь знать, эти четыре ссыльных месяца я считаю самыми счастливыми в жизни… Мы были вместе и любили друг друга. А бежать надо. В Питер!.. Только бы вдруг не объявился в Тутурах Слонимцев! Тогда нашему побегу крышка: я становлюсь суеверным. Куда бы ни приехал — он тут как тут! Впрочем, черт с ним. Все равно дадим тягу! Вот послушай — только что сочинил:

Не прими за усталость, не прими за измену

Ты, вместилище силы, мощный город — магнит.

Завтра снова с тобою, завтра снова надену,

С бодрым криком надену все доспехи для битв…

— Зачем же откладывать на завтра! — со смехом сказала она, протягивая ему заштопанный чулок. — Надевай сегодня свои доспехи для битв и пойдем пилить дрова. Как говорил твой мудрец, ну тот, о брачной жизни?

— А, Кант! Он говорил, что в брачной жизни соединенная пара должна образовывать как бы единую моральную личность. А единой личности не нужна большая роскошная квартира…

Они занимали крошечную комнату в доме крестьянина Поликарпа Головных, промышлявшего извозом, — чуланчик с одним оконцем. И это оконце всегда было покрыто крепкими серебристыми узорами.

Еще никогда Валериан не ощущал такого подъема сил. Он в самом деле чувствовал себя счастливейшим человеком. Матери писал: «Дня не хватает. Если бы его увеличили в два раза, то и этого времени было бы мало. Хорошо, если бы сутки имели 72 часа!»

Нет, не самообразованием занимался он в это время. Весь Верхоленский уезд, все станки и села, по которым были разбросаны политические ссыльные, жили далекой войной на западе. И они с Паней — тоже.

Там еще в июне прошлого года русские войска оставили Галицию. Германское командование пыталось окружить их в Польше, но не сумело: русские вышли из-под охватывающих ударов австро-германских войск. Обе стороны, сильно обескровленные, прекратили боевые действия. Но враг все же углубился в пределы России. Какой-то переломный момент. И Валериан догадывался: ни та, ни другая сторона с силами так и не смогут уже собраться. Потери русских убитыми и ранеными каждый месяц доходят до сотен тысяч! Доверие к союзникам подорвано: они все так же стремятся воевать до последней капли крови русского солдата. Генерал-квартирмейстер штаба Западного фронта Лебедев сказал английскому представителю генералу Ноксу:

— История осудит Англию и Францию за то, что они месяцами таились, как зайцы в своих норах, свалив всю тяжесть на Россию.

И Франция, и Англия в своих резервных складах создали огромные запасы снарядов, пулеметов, пушек. А на запросы русских, у которых не хватает даже винтовок и патронов, отвечают: нечего дать. Они холодно предоставили Россию собственной судьбе. Тот же Нокс в интимном кругу говорил с откровенным цинизмом: «Русские — это наши жертвенные бараны. Они всегда берут на себя роль жертвенных баранов».

Куйбышев думает о своих братьях Николае и Анатолии. Где они? Николай — офицер, на фронте. Возможно, убит. Анатолий — инженер-электрик. Известий от него нет. Может, тоже погнали на фронт? Война, война… Проклятье человечества.

За спиной истекающих кровью народов идет так называемое дипломатическое зондирование возможности сепаратного мира между Россией и Германией. Немцы для этих целей использовали свою шпионку фрейлину русского двора Васильчикову, которую война застала в Австрии. Ей дали возможность пробраться в Россию, и она стала добиваться аудиенции у царя. Но обо всем пронюхала дотошная пресса, и Васильчикову пришлось выслать из Петрограда. Тогда брат царицы, принц Эрнст Гессенский, прислал ей письмо с предложением начать переговоры о мире.

Куйбышев был озабочен одним: донести до каждого политического ссыльного в Верхоленском уезде Иркутской губернии ленинский манифест ЦК партии большевиков «Война и российская социал-демократия»: о войнах справедливых и несправедливых, о лозунгах превращения империалистической войны в гражданскую и поражения царского правительства. Правительства воюющих государств вдруг превратились в «миролюбцев», они жаждут мира, «своего» мира, империалистического. Боятся, чтобы затеянная ими война в самом деле не превратилась в гражданскую.

Находясь в Тутурах, Валериан не терял связи с Петроградом. Несмотря на частые аресты, Петербургский комитет продолжал действовать: не так давно комитет принял решение поддержать забастовку Путиловского завода всеобщей городской стачкой. Бастовали десять тысяч человек. Хорошо! Там все идет своим чередом. Пора, пора туда.

А пока приходится воевать все с теми же ликвидаторами, эсерами и оборонцами, которых по недоразумению царский суд сослал в Иркутскую губернию.

Споры случаются жестокие. Ильич призвал к полному разрыву с потерпевшим крах II Интернационалом. Нужно создать новый, III Интернационал! И Куйбышев настойчиво объясняет товарищам необходимость подлинно революционного Интернационала.

Еще в прошлом году вместе с депутатами-большевиками Думы был арестован некто Розенфельд, он же Каменев, журналист. В бытность в Петрограде Валериан встречался с этим Каменевым на квартире у Петровского. Слонимцев называл его своим другом — «несмотря на идейные разногласия». Но, по-видимому, разногласия имели частный характер, так как Слонимцев прямо-таки захлебывался от восторга, рассказывая о Каменеве.

— Вы заметили: Лев Борисович как две капли воды похож на Николая Второго?

— Еще бы! Да не скажи вы, что это Каменев, его от царя-батюшки и отличить нельзя было бы: он ведь тоже за войну до победного конца, — иронизировал Валериан. — Великий патриот!

Каменев был арестован в селе Озерки, неподалеку от Петрограда, где представители большевистских организаций России и депутаты-большевики собрались обсудить тезисы Ленина о войне. На этой конференции Каменев помалкивал, соглашался.

По доносу участников конференции арестовали. Всего одиннадцать человек. И вот Каменев — на скамье подсудимых рядом с Петровским, Бадаевым, Мурановым, Самойловым, Шаговым. Вся Россия смотрит на них. Мужественные большевики даже суд стараются использовать для агитации против войны.

— Война не в интересах рабочих! Превратим войну империалистическую в войну гражданскую!

Их ждет приговор: на вечное поселение в Туруханский край!

Поднимается болезненно бледный человечек с рыжеватой бородкой, с миндалевидными выпуклыми глазами. Он покашливает, втягивает голову в узкие плечи.

— Господа судьи! Я не политик, я журналист, но я не согласен с Лениным. Я честный человек и заявляю прямо: лозунг поражения своего правительства считаю вредным. Я неоднократно заявлял об этом. Кому? Ну спросите хотя бы господина Иорданского. Наш лозунг — «ни побед, ни поражений».

Зал содрогнулся от неслыханного предательства: известный большевик Каменев-Розенфельд отрекся от Ленина! Весть вырвалась из закрытого зала суда, покатилась по России, прошла через все кордоны: Каменев отрекся… Презренный трус, предатель… Вошь на теле революции смеет называть себя честным человеком!

Нет, не хотелось Каменеву в далекую туруханскую ссылку. Какое отношение имеет он, интеллигентный революционер, ко всем этим Бадаевым, Шаговым, коренным рабочим, у которых машинное масло навеки въелось в ладони шершавых рук? Тоже выискались марксисты! Но странный лозунг Каменева «ни побед, ни поражений» насторожил жандармов: поди разберись!

— Хочет всех обмануть! — сказал жандармский генерал Куценко. — Кто не желает побед для нашего оружия, тому место в ссылке, на каторге.

И незадачливого оборонца вместе с другими осужденными отправили в Сибирь.

Ссыльные до сих пор плюются от омерзения, требуют партийного суда над изменником. Илья Ионов, прибывший на вечное поселение в Тутуры, рассказывает:

— Хотел смягчить приговор ценой предательства. Мы осудили его поведение как измену делу партии. Все мы, конечно, испытываем чувство омерзения при мысли о нем.

— А где он сейчас?

— Как я слышал, Петровского, Самойлова, Муранова, Шагова, Бадаева и журналиста Каменева перевели из Туруханского края поближе к Красноярску.

— Странно. Красноярск — революционный центр Сибири!

— Значит, Николашке совсем плохо: за наших депутатов — рабочий класс. Вот и хотят сказать: мол, идем на уступки — только не делайте революцию!

Ах, журналист Каменев! Центральный Комитет партии направил вас в «Правду» для работы и практической помощи большевистским депутатам. Вы должны были подготовить боевое выступление, которое прозвучало бы с думской трибуны как призыв. Готовили‑с. А потом отреклись. Хотели устоять на одной ножке…

До сих пор Валериану приходится рассказывать ссыльным об этом позорном случае: мол, лично знаком. Чаи распивали, о политике говорили. В старые времена офицер, совершивший подобный поступок, добровольно или по принуждению бывших товарищей пускал себе пулю в лоб. Честь!

Куйбышеву, воспитаннику кадетского корпуса, где настойчиво прививали понятие о чести — пусть даже ложное, — поступок Каменева казался прямо-таки чудовищным. И этот странный человек конечно же считает себя правым на сто процентов: а как же могло быть по-другому? Не ехать же бедной жене с ее хрупким здоровьем в проклятую Сибирь?! Логика: Стяжкиной можно, жене Свердлова можно, а жене Каменева Раечке нельзя. И говорят, этот аргумент Каменев всерьез приводит в свое оправдание: очень любит жену.

— Я занимаюсь революцией, это моя профессия. Но при чем здесь моя жена, которая ничего не смыслит в политике?

— А жены декабристов?

— Они плохо знали своих мужей и ехали за ними в ссылку из-за религиозного фанатизма. Моя жена — атеистка.

Эта непонятная фигура все время вилась возле Ильича. Но Каменев отдельно не существовал, его всегда упоминали на пару с Зиновьевым: Каменев и Зиновьев.

Валериан заметил одну странную особенность. Враги Ленина, выступая против него, каждый раз объединялись в пары, словно сознавая свою неполноценность перед этим-гигантом революции: Мартов — Аксельрод, Мартов — Дан, Мартов — Троцкий, Парвус — Троцкий, Зиновьев — Каменев, Бухарин — Пятаков. То они выступают как соавторы с клеветнической брошюркой против ленинцев, то пишут хвалебные предисловия к брошюркам друг друга.

Особенно жаркие схватки случались у Валериана с меньшевиками и бундовцами, когда разговор заходил о статье Ленина «О национальной гордости великороссов».

Некто Ипатий Млечин, тоже журналист, во время споров прямо-таки приходил в неистовство.

— О какой национальной гордости вы говорите?! — кричал он. — Это же чистейшей воды великодержавный шовинизм. Немцы на нас наседают со всех сторон — и извне и изнутри, а мы говорим о национальной гордости великороссов. Нет ее и не может быть! А на тех, кто пытается бороться с немецким засилием в нашей армии, при дворе смотрят как на врагов династии. И почему, собственно, нужно гордиться своей принадлежностью к тому или иному народу? Не все ли равно, к какому народу принадлежать? Для революционера это не должно иметь значения, иначе разговор об интернационализме — пустой звук.

— А мне не все равно, к какому народу принадлежать, — отвечал Куйбышев.

— Почему?

— Я люблю свой язык, свою родину.

— Ну и что же? Вы могли бы родиться, скажем, немцем, и тогда любили бы не русский, а немецкий и свою германскую родину считали бы прекрасной. В чем разница? Или русским быть лучше, нежели немцем?

— Для кого как. Каждый любит свою родину и свой язык. Я родился русским и не могу представить себя ни немцем, ни французом, не могу присвоить себе традиции чужого народа, жить ими. Мы корнями уходим в нашу русскую историю, в наши революционные традиции, и я горжусь принадлежностью к племени великороссов, потому что они ближе всех сейчас к революции и им суждено сотворить то, чего еще не было в истории.

— Мистика!

— Ну, не такая уж мистика.

— Милюков и Родзянко тоже орут об отечестве.

— О своем помещичье-буржуазном отечестве, стараются выдать царскую Россию за отечество всех в ней проживающих.

— А разве есть другая Россия, не помещичье-буржуазная?

— Пока нет, но скоро будет: Россия социалистическая. Мы ведь беспрестанно боремся за это свое отечество: не на фронтах, а здесь, внутри страны. Враг, который не пускает нас в наше отечество, — самодержавие, помещики, капиталисты. Вот потому мы и хотим поражения царского правительства в войне: оно к нашему рабоче-крестьянскому отечеству никакого отношения не имеет. Долой самодержавие!

— Выходит, кайзер — ваш союзник в борьбе с русским царем?

— Ну положим, кайзер не кричит: «Долой самодержавие!» Цари и кайзеры, если они даже дерутся друг с другом, всегда остаются союзниками. Для них народы — наподобие бойцовых петухов. Сидят цари у себя в ставках, покуривают дорогие папиросы и наблюдают, как эти самые бойцовые петухи рвут друг друга шторами. Кровь, перья. Весело. Цари помирятся, поделят земли, а мертвые не вернутся. Дрались, а за что — так и не поняли, и умерли, оставив сирот. А мы всех этих царей и кайзеров за шиворот: вот вам и гражданская война! А там, глядишь, и в Германии, и повсюду нашему примеру последуют.

Млечин спохватился, понял: не его старается убедить Куйбышев, а тех, кто собрался их послушать. Млечина не переубедить. Да и не интересно ему великорусского мужика превращать в демократа. Зачем? У Млечина на пальце колечко с искусно выточенной из камня виноградной гроздью. Своеобразный масонский знак. Единомышленники узнают друг друга по этому кольцу. Свою принадлежность к некоему сообществу Ипатий и не скрывает.

— Это мой паспорт в любой стране, — говорит он, любуясь металлическим кольцом и каменной гроздью винограда.

— А кто вы такие, если не тайна?

— Никакой тайны нет: мы ревнители грядущего дня.

— Как это понимать? Религия?

— Почти что. Мы стоим над классовой борьбой.

— Отрицаете ее?

— Ни в коем случае! Наоборот: мы стараемся разжигать ее всеми способами.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Все очень просто. Вы считаете, как написано в вашем коммунистическом манифесте, что история человечества — это история борьбы классов. А мы на все смотрим несколько по-иному. Когда человечество изнурит себя классовой борьбой, гражданскими войнами, революциями, войнами национальными, которые придут на смену классовым, — выдохнется, одним словом, вот тогда мы продиктуем ему свои условия.

— Не дождетесь.

— Мы привыкли ждать. Подождем. «Семидесяти семи принадлежит ухо мира, и я один из них…»

— За что же все-таки вас упекли в ссылку? За подстрекательство? Или за ваши библейские воздушные замки?

— Считайте как хотите. Во всяком случае, союзниками мы с вами никогда не будем и не можем быть. Еще Спенсер говорил, что если сравнить воздушные замки мужика и философа, то архитектура окажется различной.

— Не знаю, как насчет мужика и философа, но в вашей воздушной вилле, сооруженной из мелконационалистического бреда, я сразу задохнулся бы от дурного воздуха. А еще толкуете об интернационализме! Ваш интернационализм у вас на пальчике.

Да, много разных людей прошло перед глазами Куйбышева за эти годы, и каждый нес в себе нечто. И как бы прямолинейно ни выражался человек, за этим всегда крылась некая сложность, сцепление множества идей, событий, надежд.

Простота — штука всегда кажущаяся. Паню удивляет, почему он так пристально изучает периоды упадка и реакции в истории всех стран и народов. Зачем это ему нужно? А ему нужно, нужно. Почему народы устают и как бы впадают в прострацию? Казалось бы, еще одно маленькое усилие — и полная победа… Но силы зла почему-то неизменно берут верх. Почему? Может быть, они лучше организованы? У них было время, чтобы организоваться. Они цепки, выживают по каким-то таинственным законам. Они почему-то даже после ожесточеннейших схваток не впадают в прострацию, им словно бы и не нужна передышка. Она требуется лишь тогда, когда сталкиваются силы зла с той и с другой стороны. Почему кучка ничтожных авантюристов — конкистадоров — покорила огромнейший материк — Америку? Почему темный кочевник Чингисхан покорил половину цивилизованного мира? Почему не победили Разин, Пугачев, декабристы? Что это за гипноз истории и как разорвать его? Да, да, весь секрет в организованности, в организации. Даже ничтожный Млечин, мелкобуржуазный клопик, верит в силу своей организации. Для таких, как он, организация служит и щитом и средством нападения, она придает пустопорожним людишкам вес, потому что с организацией, какой бы она ни была, приходится считаться.

Нужно пристально изучать периоды упадка, периоды реакции, все враждебные рабочему классу течения, все разновидности оппортунизма, формы предательства, формы революционного авантюризма.

Нет, не по университетской программе изучал Куйбышев все это. Он доходил до истоков через свою страстную увлеченность, через стремление понять не только позитивные стороны революционного движения, но и то, что мешает этому движению.

Он вдруг натолкнулся на некую дилемму: оказывается, у каждого общественного явления — будь то развитие производства или же классовые и национальные отношения — есть объективная и субъективная сторона.

До этого он почти неосознанно принимал во внимание лишь объективную сторону, так сказать железные законы развития общества. Скажем, революционная ситуация. Думалось: субъективный фактор не может решать исход дела революции. Существует как бы историческая предопределенность. Пока не набухнет от питательной влаги семя — оно не прорастет.

Теперь он стал догадываться: субъективные моменты могут даже историческую предопределенность затормозить. Он был обрадован, когда в статье Ленина «Крах II Интернационала» нашел ответ на мучившую его загадку: роль субъективного фактора в развитии общества, оказывается, настолько велика, что даже при наличии революционной ситуации невозможно победить, если субъективный фактор не созрел. Революция возникает тогда, когда к объективным причинам присоединяется субъективная: способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить старое правительство, которое никогда, даже в эпоху кризисов, не «упадет», если его не «уронят».

Валериан сделал вывод: субъективный фактор — это и есть та сила, которая способна реализовать возможности, созданные объективными условиями. Между возможностью и ее воплощением в жизнь лежит субъективный фактор. Его нужно кропотливо изучать, отличать от субъективизма.

У Ильича он читал: «Один из главных, если не главный, недостаток (или преступление против рабочего класса), как народников и ликвидаторов, так и разных интеллигентских группок, «впередовцев», плехановцев, троцкистов, есть их субъективизм. Свои желания, свои «мнения», свои оценки, свои «виды» они выдают на каждом шагу за волю рабочих, за потребности рабочего движения».

То была сладостная увлеченность: Валериан открыл целый мир, о существовании которого хоть и подозревал, но не успел обобщить все, привести в некую систему, дабы отчетливо увидеть силы, тянущие пролетариат вспять.

Он давно уже начал эту работу и теперь оттачивал свой сарказм, и враги стали его бояться. Он всегда был хозяином положения, его слушали затаив дыхание, за ним шли.

Он стал смотреть на себя и на остальных ссыльных как на материал, который нужно готовить для близкой революции. Материал должен быть горючим, взрывчатым.

Созывал партийные конференции, снова организовал коммуну и партийную школу, учил читать топографическую карту, учил штыковым приемам, но готовил солдат не для той, империалистической, а для своей, гражданской войны.

И все-таки пора было выбираться отсюда. Здесь семена брошены — всходы будут. Его активная натура требовала более масштабных действий. Чем больше запутывались империалисты с провалившейся войной, тем сильнее он радовался. Он понимал: все приходит к роковому концу. Он ощущал это, как ощущаешь приближение грозы. Только бы не кончилось все империалистическим миром.

Здесь много говорили о недавнем дерзком побеге ссыльного Фрунзе. Он отбывал свой вечный срок неподалеку отсюда — в Манзурке. Фрунзе создал крепкую партийную организацию, подпольную коммуну, библиотеку, партийную школу, где преподавал военное дело и историю военного искусства. Он шел тем же путем, что и Куйбышев в Нарыме.

Провокатор предал Фрунзе и его товарищей. Их схватили и погнали по тракту в иркутскую тюрьму. Жандармское начальство намеревалось отправить всех на каторгу. Во время отдыха в оекской тюрьме ссыльные сделали живую пирамиду, Фрунзе взобрался на нее и перемахнул через высокий забор. Только беглеца и видели! До сих пор ищут.

Куйбышев сожалел, что не довелось познакомиться с этим отважным человеком, о котором ему много рассказывал ссыльный из Качуга, бывший депутат-большевик Государственной думы Жиделев.

Холода кончились внезапно.

— Широкая масленица! — сказал Валериан Пане. — Вот я тебя и прокачу с бубенцами… К прощеному воскресенью надо убраться…

Масленица. Даже стражники подобрели. Горы румяных блинов, бега на реке. Масленичный разгул.

Посмеиваясь, Валериан рассказывает про знаменитых петербургских блиноедов — известного актера Варламова и не менее известного рассказчика и гурмана Горбунова, которые съедали по сотне блинов за один присест, правда продолжавшийся с пяти вечера до поздней ночи. На масленицу они проводили весь день в ресторане «Малый Ярославец», славившийся своими блинами, и обжирались то в одной, то в другой компании гуляк. А в Москве был известен блинами трактир Тестова…

И здесь, в далеких Тутурах, были свои блиноеды, и здесь обыватель тешил не только свою русскую душу, но и тщеславие. Купчишки и мироеды щеголяют друг перед другом своими выездами и рысаками, их жены и дочери — нарядами, собольими шубами.

Лихие тройки, ряженые, веселая кутерьма на улицах, несмотря на отзвуки войны. Под треньканье балалаек и залихватские переборы тальянок прямо в небо взлетают качели, пестреющие яркими потоками девичьих ситцев и лент. Площадь шумит, хохочет, поет, щелкает семечки.

Когда к избе, где жили Валериан и Паня, подкатила тройка, украшенная лентами, он сказал:

— Пора. Прощайте, Тутуры, мы никогда вас не забудем.

Взвинтился сухой снег над лихой тройкой, звякнули бубенцы — и Тутуры скрылись за сугробами.

В Иркутске их уже ждали. Но с Паней произошла заминка: для нее паспорт пока не удалось достать.

— Пусть поживет у нас, — сказала миловидная женщина, хозяйка квартиры, где они остановились. — Паспорт найдем. А вам, Валериан Владимирович, нужно сегодня же покинуть Иркутск. Пока не хватились вас обоих в подгулявших Тутурах.

— Поезжай, — сказала Паня. — Встретимся в Петрограде. Я не буду здесь задерживаться. А то и без паспорта как-нибудь проскользну.

Он был опечален. Но задерживаться в самом деле не стоило. Небось их уже ищут.

Они простились. На вокзале, стараясь не попадаться на глаза полицейским, он с тревогой ждал поезда. Поезд запаздывал. Не было больше Куйбышева, ссыльного большевика, был сын ссыльного польского крестьянина из села Иличанское Верхоленского уезда Иосиф Андреевич Адамчик. Правда, не знающий ни одного польского слова. Оставалось надеяться: жандармы и полицейские тоже несильны в этом языке. Обрусел, ничего не поделаешь…

В вагон Куйбышев вошел после третьего звонка. Стал искать свободную багажную полку, чтобы забраться туда, избавив себя таким образом от необходимости отвечать на вопросы любопытных пассажиров.

Но некие таинственные силы и здесь подготовили ему удивительную встречу: на нижней полке потерянно сидел тихий молодой человек с гладко выбритым лицом. Он, по-видимому, плохо понимал, где находится. Его опекала молоденькая медицинская сестра, что-то говорила ему, успокаивала. «Наверное, свихнулся парень, — подумал Валериан, — теперь такие часто встречаются».

Взгляд помешанного рассеянно скользнул по лицу Куйбышева, но не задержался на нем.

Разве могли они оба предполагать, что недалек тот день, когда революция и гражданская война свяжут их крепчайшими узами! И разве мог Куйбышев догадаться, что перед ним находится не больной, а великий конспиратор, уже прославленный на всю Россию своими революционными подвигами Михаил Фрунзе, пробирающийся на фронт?! Совпадение? Да, конечно. Бывает. Как тогда с Андреем Соколовым. Тысячи раз незримо пересекаются наши пути с теми, с кем суждено идти рука об руку, делить и горе и радость. У случая свои законы.

Но самая невероятная встреча ждала его впереди, в Самаре.

8

До революции в России остались считанные месяцы. Путь Куйбышева в Петроград лежит через Самару. Собственно, он вынужден был пересесть с поезда на поезд, чтобы передать письма самарским товарищам от ссыльных всей Сибири — и Западной, и Восточной. Явка — в пекарне Неклютина.

Перепачканный мукой и тестом, пекарь писем брать не стал, пообещал:

— Вечером сведу вас в одно место.

И свел. Это была квартира токаря Шверника. Они познакомились.

— Товарищ Андрей что-то задерживается, — сказал Шверник. — Придется вам подождать.

Звякнула калитка. Шверник выглянул в окно:

— Он!

В комнату вошел человек весьма интеллигентного вида, в пенсне. Валериан вздрогнул:

— Бубнов!

Тот заморгал глазами, снял пенсне, протер его платком, снова надел, широко улыбнулся:

— Ну водит нас бог вокруг одного столба. Здравствуй! Откуда?

— Из Иркутска. Бежал.

— А куда путь держишь?

— В Питер, разумеется.

— Почему «разумеется»?

— А куда мне еще ехать? Там все знакомые.

— В том числе жандармы и полицейские.

— Питер велик. Но я с этой самарской петлей порастратился. Может, выручишь? На билет? А то махну зайцем.

Бубнов укоризненно покачал головой:

— Не выручу. Баста! Вот они, денежки. — Он вынул из карманчика несколько ассигнаций. — Но ты их не получишь. Заработать нужно.

Валериан расхохотался. Бубнов был человеком на редкость щедрым, а тут его вроде бы обуяла скупость.

— В Питере наших товарищей хватает, — сказал Бубнов, — а здесь, в Самаре, организация обескровлена. Именем партии приказываю тебе остаться здесь. Именем Ленина! Достаточно?

— Достаточно. Я ведь не анархист какой-нибудь. И к военной дисциплине привычный. В Иркутске у меня осталась жена, Прасковья Стяжкина. Махнет в Питер — тогда и не сыщем друг друга.

— К твоим услугам самарский телеграф.

Куйбышев развел руками:

— Как это я не сообразил сразу? В самом деле, телеграф! Цивилизация.

— Телеграфируй, чтоб выезжала сюда. И немедленно. Дело найдется. А это вот ей деньги на дорогу. Перешли. Не от меня — от организации.

— Капитулирую безоговорочно. От вида денег я совсем отвык, — произнес Валериан шутливо, засовывая ассигнации в потайной карманчик.

— А мне дело найдется? — спросил он, после того как напились чаю.

— Найдется, — сказал Шверник. — На нашем трубочном заводе. Ваш фрезерный станок стоит напротив моего токарного.

— Да я никогда не был фрезеровщиком! — воскликнул в сердцах Валериан. — Даже не знаю, с какого боку подойти. Столяр я. Ну могу рессоры делать. Ну в больничную кассу. На худой конец — землекопом.

— Нет. Фрезерный станок пустует. Парня угнали на войну. А замены не находится.

И все-таки Валериану на первых порах пришлось поработать табельщиком в пекарне Неклютина. Потом перешел в контору кооператива «Самопомощь». На завод его просто не хотели принимать: требовался фрезеровщик высокой квалификации. Шверник взял все на себя.

— Вас будут обучать работе на фрезерном станке тайно от администрации. Наш подпольный стол найма. Мы всех партийных товарищей устраиваем на завод таким образом. Главное — сдать пробу. А в шестой мастерской, как я уже сказал, место для вас есть.

Жил Валериан в чулане, спал на старой двери, снятой с петель, под тоненьким одеяльцем, под которым не укрыться от пронизывающего весеннего холода.

«Этот город со всеми его прекрасными домами, набережной, дебаркадерами, липовыми аллеями, скверами, заводами будет носить твое имя…»

Но слова провидца-волшебника вызвали бы у Куйбышева лишь ироничную улыбку. Зачем?.. Разве ради этого все? Вырваться бы в Петроград… Там, там остались товарищи, там путиловцы, там фабрики и заводы, где Куйбышева считают своим. А тут все приходится начинать как бы с самого начала. Войти в доверие к рабочим, стать одним из них. И в то же время — партийным авторитетом для них, чтобы направлять эту силу на революцию. А на заводе — засилие меньшевиков. Никому не известный Иосиф Адамчик должен в самое короткое время прочно утвердиться в мастерских, работать со сноровкой — и через конкретное дело добиться уважения. Рабочий человек не доверит неряхе. Покажи, на что ты способен.

В ночную смену его провели в мастерские. Знакомые запахи гари и масла, скрежет напильников, стук молотков. И лица вроде бы знакомые: длинные опущенные усы, впалые щеки, притушенные взгляды. Скованность сразу пропала, он почувствовал себя легко, будто вернулся домой. В ночные смены начальство сюда не заглядывало, много было свободных станков.

Фрезеровщик Дмитриев отрекомендовал Валериана как дальнего сродственника, приехавшего из Сибири. Мол, парень хочет получить специальность — вот он и будет потихоньку приспосабливать его к делу.

— Ему бы только получить квалификационную квитанцию, — говорил Дмитриев. — А парень он способный, это точно. Отменный столяр. Да и по металлу работал. Буду делать из него пробальщика.

Сдать пробу — значит, сдать экзамен на квалификацию. И Валериан старался.

Высокий, кудрявый, косая сажень в плечах, он сразу же вызывал симпатию у окружающих, как-то сразу стал своим. Прилежный, не обижается, когда корят за неумелость. Не сквернословит, не курит, не пьет. Словно красная девица. К таким всегда сочувственное отношение, их не только уважают, но и любят.

Валериан заготовлял сталь и обдирал лекалы, и вскоре его учитель Дмитриев стал замечать: Адамчик начинает догонять квалифицированных рабочих.

— Эге, да это уже проба первой руки! — воскликнул Дмитриев, разглядывая работу Куйбышева. — Поздравляю. Завтра же можете идти в стол найма. Будет небольшой экзамен.

Экзамен он выдержал. Получил квалификацию. Его зачислили в мастерскую.

— Поработаем на победу, — шутил Валериан в кругу партийных товарищей. — На победу революции, разумеется…

Рядом были Бубнов, Шверник, Галактионов, Кузьмичев, Коротков и другие большевики.

Вскоре, когда Адамчик занялся организацией нелегальной кассы взаимопомощи, рабочие поняли: разбирается не только в лекалах. С виду застенчивый, вроде бы простоватый, свойский, этакий медведь, а в курилке, куда стал наведываться, хоть и не курит, стоит, прислушивается к болтовне меньшевистски и оборончески настроенных рабочих, попросит махорки, свертит козью ножку, затянется разок-другой, а потом вроде бы ненароком спросит:

— А за что уволили Нестерова? Отменный мастер, как я слышал. Куча детей. Куда же ему с деревянной ногой? Ногу-то потерял за царя и отечество.

— Он сказал: «Царь с Егорием, а царица с Григорием». Назвал Ренненкампфа продажной немецкой сукой.

— И за такую малость уволили?

— Нет, не за это. Вот здесь, в курилке, рассказывал, что творится на фронте. Братания там всякие. Солдатики говорят: дескать, штыки в землю!

— Ну зачем же так с оружием обращаться?

— А как же, ежели война всем осточертела?

— Это точно. Кайзер с Николашкой снюхиваются: мол, мир надо заключать. Пока народ не потребовал с нас расплаты за всех убитых и покалеченных. Революции боятся. Гражданской войны. А во время гражданской, думаю, штыки пригодились бы. А?.. Ну а за Нестерова постоять нужно. Вернуть к станку. Детишки с голоду помрут.

— Это точно. Мы помогаем помаленьку, но увольнять не имели права.

Забастовка вспыхнула стихийно. Были казаки с нагайками. Но рабочие не разошлись, пока не выслушали Куйбышева и Шверника. Стрелять в рабочих генерал не отважился. Нестерова вернули на завод.

Куйбышев и Бубнов задумали созвать Поволжскую конференцию большевиков. Чтоб съехались делегаты и из Саратова, и из Царицына, и из Астрахани и других крупных городов Волги. Куйбышев сделает доклад об отношении к обороне и оборонцам, к буржуазным партиям, к военно-промышленным комитетам, созданным буржуазией. А главное — о новом Интернационале.

— Нужно действовать, как Ленин, — сказал Валериан товарищам. — Чтобы объединить всех, требуется своя, большевистская газета.

Куйбышев уже разработал обширный план сплочения всех сил Поволжья. Наконец-то рабочие Самары поняли, кто перед ними: крупный партийный организатор, вожак. Он стал душой этого сплочения всех сил. Переходил с завода на завод, посылал партийцев в другие города, устанавливал связи.

Из департамента полиции в Самарское губернское жандармское управление пришла депеша: «Самарские большевики устанавливают связи с другими поволжскими городами. Установить наблюдение и всех ликвидировать».

Валериан испытывал радость: приехала Паня. Они перебрались на другую квартиру. Паня сразу же стала помогать организационному комитету по созыву Поволжской конференции. Именно ее посылали в Сызрань, в Саратов и другие города.

То была особенная весна, полная света и синевы. Беспредельная ширь Волги, гудки пароходов, медленно плывущие мимо зеленых берегов развалистые баржи. Словно бы и нет войны, великой катастрофы. И в жизнь верилось как-то особенно остро.

Они всей душой привязались к этому солнечному зеленому городу. Часами стояли, обнявшись, на берегу и смотрели в слепящую даль. И снова казалось: жизнь прочна, как никогда. Тюрьмы, ссылки, кандалы — все это лишь испытания на пути к бесконечно прекрасному.

— Мы останемся здесь навсегда, — сказала она.

Валериан не отозвался, но подумал, что присох к Волге навеки: в этой реке была широкая русская доброта и величавость. Он видел Обь, видел Лену, но те сибирские великанши были угрюмы и пустынны, окутаны тоской и печалью. А Волга кипела от беспрестанного движения по ней, была вся пронизана свистками пароходов. Единственный на всю Волгу пожарный пароход «Самара». Когда случаются большие пожары даже в Саратове, вызывают «Самару». Пожары за последнее время случаются часто. «Самара» снует туда-сюда, а экипаж ее почти сплошь большевистский — и разлетается по всем поволжским городам революционная литература.

У Валериана и Пани на пароходе много знакомых, на нем плавает и кочегар, у которого они квартируют.

Конференцию наметили на сентябрь. Проходить она должна была на квартире одного из большевиков. В Самару начали съезжаться делегаты из Саратова, Нижнего, Пензы, Оренбурга, Сызрани. Куйбышев со всеми перезнакомился. С посланцем Сызрани знакомиться не пришлось, Куйбышев сразу узнал его: Слонимцев — Сапожков-Соловьев!..

— А я, знаете, отошел от оборонцев и от меньшевиков вообще, — сказал Слонимцев Куйбышеву. — Да, заблуждался. Осточертела война. Всюду развал. Даже Родзянко и Милюков требуют ликвидации монархии. Обстоятельства творят людей. Вот и меня сотворили. Теперь я убежденный сторонник Ленина.

Валериан не знал даже, что подумать. К шараханьям Слонимцева он привык, но не доверял ему.

— Этого Сапожкова-Соловьева я знаю давно, — сказал Куйбышев Бубнову. — Как бы не подвел он нас под монастырь… Нужно сделать запрос в Сызрань.

— Поздно. У тебя, Валериан, если хочешь знать, развивается шпикомания. А может быть, человек в самом деле все понял? Он производит положительное впечатление.

— И все-таки в день конференции запер бы я его где-нибудь на барже. В Сызрань идет «Самара» — дам задание все выяснить.

— Выясняй.

Тревога поселилась в душе Куйбышева. Он больше не удивлялся игре случая. Почему Сапожков-Соловьев очутился в Сызрани? Может быть, просто удрал из голодающего Петрограда в хлебные края? Или ему пришлось убраться из столицы, опасаясь мести тех, кого он предал? Но ведет себя спокойно, с наглой уверенностью. Он решил стать большевиком — и вы, хотите того или не хотите, вынуждены считаться с этим фактом. Конечно, не все приходят в революцию прямым путем. И все же, и все же…

— Надо подождать…

Они шли с Паней берегом Волги мимо дебаркадеров и барж, груженных огромными рябыми арбузами. Подходили и отчаливали белые пароходы, между песчаными косами и островками сновали катера. Согнувшись под тяжестью ящиков, натужно крякали грузчики, бежали по шатким сходням. Резвилась в воде у берега детвора, летели брызги, слышались крики, смех.

Куйбышев любил детей.

— Знаешь, что самое прекрасное в этом жестоком мире? — говорил он Пане. — Детский смех!

Еще месяц назад она сказала, что готовится стать матерью, — и теперь он ходил словно бы помешанный от счастья. Напевал веселые мотивчики, глуповато улыбался.

— Ну уж изволь, матушка, роди мне сына, строителя социалистического общества.

— Строителя родить так же трудно, как певца или начальника телеграфа. А насчет сына постараюсь.

Они ушли далеко за город и очутились в густой ржи.

Паня брала колоски, разминала их на ладони, любовалась молочно-спелыми зернами.

— Хороший урожай. А убирать некому.

— Да, в армии, под ружьем, более девяти миллионов. Вся производительная сила.

В ней жила крестьянка, и вид поля, равнинной заволжской степи настраивал ее на веселый лад. Он знал это, и потому отдыхать они приходили именно сюда.

Не могли они знать, что это их последняя прогулка за город. Загорелые, кудрявые, как цыгане, красивые красотой молодости, они стояли среди высокой ржи и хохотали.

Но чувство тревоги все же не покидало Валериана.

— А знаешь, тебе бы уехать или к моим родным в Тамбов, или в Красную Глинку. Во всяком случае, на конференции тебе не стоит быть. Переправляйся за Волгу.

— Ну нет! — запротестовала она. — Ездила, ездила по всему Поволжью, а теперь извольте отсиживаться в Красной Глинке. Я-то всех делегатов в лицо знаю!

— А Сапожкова-Соловьева упустила.

— Из Сызрани должны были послать другого — Терехина. Сапожков уверяет: Терехина схватили. Хочешь, поеду в Сызрань — проверю?

— Нет, не хочу. Договорился с Петром Дмитриевичем с «Самары» — проверит. Боюсь я, Паня. Никогда не боялся, теперь стал бояться. За тебя боюсь. И за нашего маленького. Я почему-то часто вспоминаю Бадаева. Его с больной женой и тремя детьми выслали в Енисейскую губернию. Детишек жалко. Слонимцев — не к добру.

— Да какое уж тут добро! Но будет странно, если я, которой поручено встречать делегатов и опознавать их, стану уклоняться от этого дела. Скажут: Стяжкина в тринадцатое число верит.

Он понимал: Паня права. Нельзя ей уклоняться. Ну а насчет тринадцатого числа — это так: конференция будет проходить на Вознесенской улице в доме номер 13, 13 сентября. Не может Куйбышев создавать какие-то особые условия для своей жены, члена партии. Не объяснишь всем, да и не нужно…

— Будет сын — назовем Владимиром. В честь деда, — сказал он успокаивающе. — Я сам стану охранять конференцию. Приму все меры. Приду последним, осмотрюсь.

— Ты главный докладчик. Можно сказать, душа конференции. Нельзя заставлять ждать себя. Должен прийти самым первым.

Да, он был душой конференции, которая должна была состояться через несколько дней.

За полгода жизни в Самаре Куйбышев завоевал огромный партийный авторитет среди рабочих всех заводов и фабрик. Значился председателем пропагандистской коллегии, но, по сути, был занят восстановлением разгромленного жандармами горкома партии. И организационным комитетом по созыву конференции в общем-то руководил он.

Как и в Петрограде, он был занят объединением, строительством партийной организации. Нужно создать областной комитет, который объединит и будет руководить большевистскими организациями всего Поволжья.

Дел бездна.

…Настал день конференции. Куйбышев не находил себе места от беспокойства. Стоя у фрезерного станка, все ждал и ждал, когда раздастся гудок, оповещающий о конце работы. Загудел гудок. Валериан, вытерев ветошью руки, бросился в Александровский сад, затаился в кустах возле решетки, стал наблюдать.

Напротив был дом, где уже, наверное, собрались делегаты. И среди них — Бубнов, Галактионов, Андроников, Паня, Милютин из Саратова, Фокин…

Ничего подозрительного. Он хотел покинуть свой пост и войти в дом, как вдруг заметил господина с тросточкой. Игриво ею помахивая, господин исподтишка окидывал взглядом окна дома, где собрались делегаты. Прошелся раз-другой. Постоял, подождал. Застыл у театральной тумбы. Дом был двухэтажный. Делегаты находились на первом этаже.

Все ясно: конференция провалилась! Сейчас нагрянет полиция.

Не обращая больше внимания на шпика, стараясь лишь выиграть время, он перемахнул через ограду, вбежал в квартиру.

— Немедленно разойтись!

Бубнов поглядел на него с недоумением:

— Опять шпикомания?

Поняв, что ему не верят, Куйбышев стал хватать всех за плечи и выталкивать в коридор.

— Отпустите! Я сам выйду, — сказал Слонимцев и иронически скривился: — Нервный вы стали, Куйбышев. А, понимаю: жена в положении.

— Это вас не касается. Уходите!

Предчувствие не обмануло Куйбышева: ночью хозяина квартиры арестовали, произвели обыск.

— Паня, уезжай за Волгу, в Красную Глинку, — сказал Куйбышев жене. — Это дело рук Слонимцева. Нас арестуют.

— А ты?..

— Я не могу, не имею права. Если других схватят… Нужно выявить, кто предал.

— Хорошо. Раз настаиваешь…

Она увязала свои пожитки в узел. Тихо вышли из дома. Он решил проводить ее на пристань, усадить в лодку. А там надежный человек все сделает… И до Красной Глинки довезет.

Занималось утро. Они направились к реке. Почти бежали по пустынным проулкам. Тускло и серо блеснула Волга. Лодка на месте. Лодочник — тоже.

— Прощай, Паня! Если все обойдется, наведаюсь к вам… Иди…

Они обнялись. Застыли, страшась разлуки.

— Поторопитесь, голубчик! Вы оба арестованы!

Они оторвались друг от друга и увидели четырех жандармов в голубых мундирах.

— Все ваши тоже арестованы. Все. Сковать их!..

9

— В туруханскую ссылку на пять лет! И вас, и вашу жену, Стяжкину, бежавшую из иркутской ссылки.

— Она беременная. Вы не имеете права…

Жандармский полковник Познанский высокомерен, слушает рассеянно. У него неподвижное, окаменевшее от равнодушия к чужим страданиям лицо.

— Пожалуй, вы правы, — соглашается он. — Мы посадим ее в самарскую тюрьму на хлеб и воду: пусть рожает в тюрьме. У профессионального арестанта и дети должны рождаться арестантами. Хотите закурить?

Валериан взял папиросу, жадно затянулся дымом. Он нервничал.

— Это бесчеловечно, господин полковник. Она хрупкая женщина. Тюрьма — смерть для нее и ребенка.

— Мы вас всех сгноим в тюрьмах и на каторге. Мужичка, быдло — а тоже в политику полезла. Раньше таких на съезжей пороли.

Валериан бросил на него косой, ненавидящий взгляд.

— Ничего, господин полковник: не за горами время, когда быдлом будут считать вас, душителей народа. Знаете, как вас называют в нашей революционной песне? Сворой псов и палачей. Вы и есть свора…

— Хотите, чтоб к пяти годам набавил еще?

— Набавляйте. Это не имеет значения. Революция стоит у вас за дверью. А у нас она в руках.

Как ни удивительно, но в камере, где сидели Куйбышев и столяр Максимов, оказался и Сапожков-Соловьев.

— Из меня тюремщики чуть душу не вытряхнули, — сказал он угрюмо. — Но что из меня можно вытрясти? Сказал: ничего не знаю. Раз не на месте преступления…

— А это и не преступление вовсе!.. — резко оборвал его столяр. — Конференция.

Слонимцев замолчал.

Куйбышев подошел к высокому окну, подтянулся на прутьях решетки. Пожалел, что до этого, будучи на воле, не присмотрелся к самарской тюрьме. Казалось, не потребуется. Теперь сгодилось бы. Нужно учесть на будущее, изучать все тюрьмы, их расположение.

Человеку с тройной фамилией он по-прежнему не доверял. У него и душа, наверное, тройная? Но когда Слонимцев — Сапожков-Соловьев снял рубаху, Валериан увидел кровавые рубцы на его теле. Он попросил сделать примочки. Максимов, намочив свою тельняшку, стал прикладывать ее к исполосованной розгами, вспухшей спине Слонимцева.

«А возможно, в самом деле ни в чем не повинен?..» — подумал Валериан и закурил.

Здесь, в тюрьме, он пристрастился к курению, сворачивал одну козью ножку за другой. Думал о Пане, тревожился за нее. Вынесет ли жестокий тюремный режим? Сейчас нужно питание, а в тюрьме на день дают по двести — триста граммов ржаного хлеба. Долго ли протянет на таком пайке?..

Он ходил и ходил по тесной камере, рассудок мутился от страстного желания сломать эту решетку, вырваться на свободу. Только бы вырваться на свободу!.. Он сокрушил бы гнусную тюрьму, сбил бы все запоры, выпустил товарищей…

Почему неудачи преследуют его?.. Почему ему так мало отведено на личные радости?..

— Надо бежать! — сказал он вслух. — У меня есть план… И вы поможете.

Сколько раз потом проклинал себя за неосмотрительно брошенные слова! Поверил Слонимцеву!..

— Что мы должны делать? — спросил Максимов.

— Прежде всего нужно связаться с волей… За тюремной стеной нас должны ждать. Вырваться к рабочим… Рабочие укроют.

План был разработан в мельчайших подробностях. Бежать из столярной мастерской, где Максимов и Куйбышев мастерили кушетку (как потом выяснилось, для начальника тюрьмы).

Когда все уже было готово к побегу, надзиратель, который особенно сурово обращался с арестантами и которого Куйбышев успел возненавидеть всей душой за вечные придирки, отозвал Валериана в сторону, сказал шепотом:

— Петр Дмитриевич просил передать: был‑де в Сызрани. Сапожков — провокатор. Наше начальство знает от него все: вы побег задумали… Остерегитесь.

Заметив, что к ним прислушиваются, надзиратель вырвал из рук Куйбышева рубанок, бросил его в кучу стружек и громко выругался:

— Только дерево переводишь зазря, так твою!..

Куйбышев не слышал ругани, он дрожал от возбуждения. Значит, Слонимцев провокатор?.. Все. Побег сорван. Вот кто провалил конференцию!.. Нужно сообщить всем: и Бубнову, и Галактионову, и Андроникову — через того же надзирателя… Гадина, отвратительная гадина, ползающая за Куйбышевым по всей России… Придушить бы его!..

Подошел Слонимцев. Спросил:

— Ну как? Когда бежим?

Куйбышев еле удержался от страстного желания плюнуть ему в лицо.

— Никогда, Слонимцев — Сапожков-Соловьев: вы задумали вместо ссылки отправить меня на каторгу? За побег такое дело дают. Только зря старались. Жалкая тварь…

Слонимцев побелел.

— Ничего не понимаю.

— Мы с Максимовым объясним вам все в камере. Как говорят немцы, доносчику первый кнут.

В камере Слонимцев больше не появился. И Куйбышев был рад тому: он мог бы покалечить предателя, а этого тюремщики и жандармы не простили бы.

…Динь-бом, динь-бом… Опять все тот же захоженный путь — сибирский, дальний. Только, на этот раз они скованы ручными кандалами не с Паней, а с Бубновым.

Пересыльные тюрьмы Оренбурга, Челябинска, Новониколаевска… Лютые январские морозы. До революции считанные дни, а Куйбышев, Бубнов и Андроников все продвигаются и продвигаются в глубь Сибири. Где он, тот самый Туруханский край? Где-то возле Полярного круга, в царстве вечной стужи. Сначала их погонят в Красноярск, там они дождутся в тюрьме весны, а потом по Енисею — на барже… Этапы, станки… Заколдованный круг, из которого никак не вырваться. Паня осталась в тюрьме. Ей скоро рожать…

Скрипя от бессильной ярости зубами, стараясь заглушить внутреннюю боль, он сочиняет стихи:

Мы в путь пошли под звуки кандалов,

Но мысль бодра, и дух наш вне оков…

Если бы не остановка в Новониколаевске… Случай всегда готовит Куйбышеву неожиданные встречи. Этой встречи он жаждал много лет и в то же время словно бы боялся ее. Нет-нет, не за себя боялся. А за старенькую, седеющую женщину, которая бросится на шею, зальется слезами. А он даже не сумеет утешить ее. Лишь дрогнет, сожмется от невыносимой тоски сердце.

Запасные железнодорожные пути. Валериана и его товарищей выводят из арестантского вагона, чтобы перегнать в пересыльную тюрьму. Они ослеплены ярким зимним солнцем. Но и здесь, на дальних путях, стоят люди, суют арестантам в руки хлеб. Так уж повелось.

К Валериану кидается женщина в верблюжьей шали, в поношенной шубенке. Конвоиры не в силах удержать ее.

— Воля! Сыночек…

— Мама!.. — сдавленный крик из его груди.

Он обхватывает мать руками, на которые еще не успели надеть кандалы, целует, прижимается лицом к ее мокрому от слез лицу.

— Мама… Мамочка… Все хорошо, я вернусь скоро, мама… Скоро. Вернусь. Не плачь. Где Коля и Толя? Живы? Где сестры?..

Конвойный выхватывает шашку, плашмя бьет ею Валериана по плечу, голове, но Валериан не выпускает мать. Конвойный приходит в бешенство, наносит удар за ударом, кричит, беснуется. Он готов зарубить Куйбышева.

— Прощай, Воля. Храни тебя бог… Прощай…

Мать оттаскивают. Куйбышева грубо толкают в спину прикладом: «Пошел!» Он дрожит от гнева, готов его выместить на конвоирах, но огромным усилием сдерживается. Бубнов и Андроников успокаивают:

— Крепись, брат. Крепись… Сцепи зубы.

Откуда мама прознала, что его повезут через Новониколаевск? Собрала жалкие грошики, каждый день в мороз приходила сюда, на дальние пути. Увидеть хотя бы издали… Увидеть сыночка. Материнское сердце чует… «Я не буду описывать проводов, пересыльных тюрем в Оренбурге, Челябинске, Новониколаевске, где меня чуть было не убил конвойный шашкой только потому, что там меня встретила на станции мать» — все это он расскажет потом.

А сейчас думает о материнском сердце, о жестокостях и несправедливостях жизни.

Материнское сердце… Несчастная Паня, его жена. Суждено ли ей стать матерью? Жива ли она? Скоро должны начаться роды. Он все подсчитал… Подсчитал. Палачи, псы… Нет им пощады, нет, не будет пощады… Только бы дожить до революции…

Он не знает, что революция уже идет за арестантами по пятам.

Где-то в Петрограде всеобщая политическая стачка. Искрой послужило закрытие правительством Путиловского завода. Тридцать тысяч рабочих оказались выброшенными на улицу. Замерли все заводы. И люди, не боясь полиции и казаков, кричат в полный голос:

— Долой самодержавие! За демократическую республику! Да здравствует революция… Мира, хлеба и свободы!..

Меньшевики и эсеры призывают рабочих воздерживаться от забастовок, так как они мешают «делу обороны России от Вильгельма». А Вильгельм в это время пытается тайно договориться с царем о сепаратном мире. Родзянко, Милюков и Гучков, стремясь сорвать революцию, готовят дворцовый переворот.

А по Невскому течет и течет людской поток. Движение трамваев приостановлено.

Петербургский комитет большевиков, где до сих пор действуют боевые товарищи Куйбышева — Чугурин, Скороходов, Шутко, Толмачев, Коряков, призывает солдат к братанию с рабочими.

Но гремят выстрелы. Льется кровь на Невском, на Знаменской площади. Рабочие не боятся залпов. Наступил последний день самодержавия. 27 февраля 1917 года. Буржуазно-демократическая революция. Войска Петроградского гарнизона перешли на сторону восставших рабочих. Полицейские участки берутся штурмом. Распахиваются ворота тюрем.

Броневики, грузовые и легковые машины. Солдаты, рабочие, матросы с красными бантами. Захвачены все вокзалы, телефон, телеграф. Арестовано царское правительство во главе с князем Голицыным — их заперли в Таврическом дворце. Конец самодержавию! Конец… Отныне и во веки веков… Внутренний распад его завершился полным крушением.

Иван Чугурин с маузером на боку расхаживает по Таврическому дворцу, где до сих пор помещается Государственная дума. Члены Думы в тесном кольце восставших. В Екатерининском зале — сотни вооруженных рабочих и солдат. Сидят, дрожат в Полуциркульном зале думцы, вынашивают планы подавления революции, ищут способа связаться со ставкой, вызвать войска.

Подняты красные флаги на крейсере «Аврора» и на Петропавловской крепости.

А в самарской тюрьме в это время мечется в родильной горячке Паня Стяжкина. Тюремщики о ней забыли. Им сейчас не до заключенных: к тюрьме идет толпа рабочих с красными знаменами.

— Открывай ворота!

Начальник тюрьмы приказывает стрелять. Но охранники напуганы. Бросают винтовки, переодеваются в арестантские халаты, прячутся в незанятых камерах. Начальник тюрьмы понимает: все кончено! Нужно уносить ноги. Есть тайная калитка из тюремного двора. Но уйти ему не удается.

Трещат ворота. Толпа врывается во двор, в канцелярию, растекается по бесконечным тюремным коридорам. Сбивают замок с камеры, где мечется в предсмертной муке Паня. Новорожденный задыхается.

— Доктора! Доктора!..

Доктора нашли.

— Если бы запоздали с вызовом хотя бы на десять минут, и мать и ребенок погибли бы… — говорит устало доктор. — А теперь помогите перенести их в дом начальника тюрьмы.

Паню с новорожденным переносят в дом, укладывают на ту самую кушетку, что смастерили Валериан с Максимовым.

С самодержавием в России покончено. Повсюду — Советы рабочих и солдатских депутатов. Но царь пока на свободе.

У истории своя ирония. Последним прибежищем Николая II, самодержца, стал Могилев. Волею обстоятельств сюда еще в августе 1915 года переместилась ставка. Сюда императорский поезд привез Никки вместе с гофмаршалом, с лакеями, дворцовыми скороходами, винным погребом, серебряными кувшинами и чарками. Царица осталась на попечении Распутина в Царском Селе. Никки, как и все суеверные люди, был мнителен, в само́м названии города ему чудилось нечто зловещее: Могилев… Отсюда, из Могилева, Никки, узнав о революции в Питере, телеграфировал Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки»…

Когда Николаю предложили отречься от престола, он читал «Записки» Цезаря. А перед этим начальник штаба ставки разослал запросы князьям и главнокомандующим фронтами: кто за отречение царя? За отречение дружно высказались дядя царя — Николай Николаевич, генералы Эверт, Брусилов, Рузский, Алексеев, Сахаров, командующий Балтийским флотом адмирал Непенин. Отказался от посылки телеграммы адмирал Колчак: он остался верен царю.

Сделав подножку племянничку, великий князь Николай Николаевич уселся в кресло верховного главнокомандующего и отправил телеграмму в Таврический: «Сего числа я принял присягу на верность отечеству и новому государственному строю. Свой долг исполню до конца, как мне повелевают совесть и принятое обязательство».

Об этом знает весь мир. Знают все. Кроме Куйбышева, Бубнова и их товарищей по партии ссыльных.

Пуржистый ветер бьет им в лицо, вышибая слезы. Они вязнут по колено в снегу. Их почему-то не оставили в Красноярске до весны, а поспешно погнали по этапу, по ледяной дороге. Они все еще живут законами свергнутого режима, тащатся по снегам, по льдам, скованные попарно ручными кандалами.

Пятьдесят верст… Сто верст… Сто пятьдесят верст… Двести верст… И нет конца тяжелому пути. Они поднимаются по замерзшему Енисею. По обе стороны — высокие стены темных кедров, и кажется, будто в самом деле идут к какой-то недосягаемой вершине.

На привале, в деревне Бобровке, начальник конвоя вызывает Куйбышева, протягивает телеграмму:

— Объясните!

У начальника испуганные глаза. Телеграмма дрожит в руках Куйбышева. Он растерян, все еще не верит. Чувствует, как от волнения сдавило горло.

— Революция! Самодержавие свергнуто! Министры арестованы! Россия — свободная республика! И мы свободны!.. Свободны!..

Он хочет броситься к товарищам, поделиться радостной вестью, но начальник конвоя задерживает:

— Ни с места! Я присягал царю, а не революции. Если попытаетесь бежать, прикажу стрелять.

— Но мы вам больше не подчиняемся. Поймите: царя свергли! Царское правительство свергнуто, арестовано! Революция! Свобода!

— То меня не касаемо. А если завтра все повернется обратно? Я отвечай?

— Не повернется. Николашке крышка. И вашему начальству тоже. Задерживая нас, вы совершаете преступление.

Валериан кусал от злости губы. В Самару! Немедленно в Самару… Ему хотелось пристукнуть этого олуха, который поставил себя выше революции. Трагикомическое положение. Но делать нечего.

— Пока я окончательно не буду убежден, что власть свергнута, до тех пор вас не отпущу, — твердит свое начальник конвоя.

— Так убеждайтесь, черт вас побери, да побыстрее! Нам некогда.

Он врывается в этапку, кричит:

— Товарищи, революция!.. Монархия свергнута!..

Никто не верит. А потом вдруг поверили — взвихрилась над этапкой, над пустынными кручами Енисея «Марсельеза».

Вызвали начальника конвоя. И снова — пустопорожний разговор.

— Я присягал царю.

— Царя свергли, и вас свергнем.

— Попробуйте. Конвой, в ружье!.. Заковать всех.

Их снова погнали по этапу. Динь-бом, динь-бом… Будто и нет революции. И солдаты вроде бы им сочувствуют, готовы побросать оружие. Но идут.

«Подходя к селению Казачинское, версты две до села мы увидели демонстрацию, идущую нам навстречу с красными флагами. Впереди идет Клавдия Николаева. В правой руке она держит красный флаг, а в левой — ребенка.

Демонстранты шли освободить нас. Но начальник конвоя заявляет, что при малейшей попытке освободить нас он будет стрелять.

Хотелось дать ему по морде, но это не было решением вопроса, потому что кто-нибудь был бы убит. Конвойный снова запер нас в этапку на большой замок и пошел узнавать, действительно ли царская власть свергнута и пришла новая власть. Заходит он в волостное правление и видит, что перед столом волостного старшины висит не царский портрет, а портрет какого-то волосатого мужчины — это был портрет Карла Маркса. За столом сидит молодой парень с красным бантом, а не старый бородатый дядя. Посмотрев на все это, он плюнул, бросил ключ на пол и ушел.

Уборщица подняла ключ и, не зная, откуда он, положила его на окно. Мы сидим взаперти и надеемся, что нас кто-нибудь отопрет. Проходит час, полтора, два — никто не приходит, и только часа через три какой-то гвардеец открыл нам дверь. Мы свободны. Публика знала, что среди нас есть Бубнов и Куйбышев, и собрала большой крестьянский митинг. Было тысячи три народу. Мы с Бубновым выступали, причем, что особенно поразило ссыльных, мы выступали против войны. До этого никто там не решался об этом говорить.

Во время своей речи я вижу, что вдали, в степи, стоит начальник конвоя и исподлобья, мрачно смотрит на то, что у нас происходит. Во время речи я не мог его арестовать, а когда кончился митинг, я пытался найти его, но это не удалось, а ждать у меня не было времени. Мы с Бубновым из своих пальто выпороли зашитые в швах деньги, наняли подводы и покатили в Красноярск. Путь, пройденный нами с 26 февраля по 8 марта, мы проехали в течение двух дней. 10 марта мы были в Красноярске, где на площади произнесли речь против войны. Тогда были в ссылке некоторые большевики, у которых было настроение за поддержку войны».

И снова — Самара, ставшая родной, близкой. Слабая улыбка Пани. И сын. Его сын! Владимир.

— Владей новым миром! — говорит ему Валериан.

И небывалое еще ощущение полной свободы.

Все-таки она свершилась!.. Семь лет тюрьмы и ссылки.

Но он знает, что до окончательной победы далеко. Руководителей-большевиков в Самаре пока мало: Шверник, Масленников, Галактионов, Мяги, Кузнецов, Митрофанов, Дерябина, Венцек, Буянов… Бубнов срочно отозван в Петроград. Еще не все вернулись из ссылки. Но скоро вернутся.

Рабочие смотрят на Куйбышева как на главную партийную фигуру. В Совете — засилие меньшевиков и эсеров, военных чиновников, поспешно объявивших себя социалистами-революционерами и нацепивших красные банты. Они за продолжение «революционной» войны до полной победы над немцами. Они уповают на поддержку Америки, которая только что вступила в войну на стороне Антанты. Но председателем Совета рабочие избирают Куйбышева, и никого другого.

Ему не нужно объяснять, чем должен заниматься избранник народа.

В то время как другие упиваются свободой, он лихорадочно анализирует последние события, взвешивая в уме все. Он привык беспрестанно анализировать, сопоставлять, как бы заглядывать вперед. Это неусыпная бдительность рассудка. Верить не чувствам, а фактам. Неумолимым фактам. Он как бы прислушивается к неровному пульсу времени.

Что происходит в самом центре революции — в Петрограде?

В дни восстания, пока большевики дрались на улицах города, меньшевики и эсеры, отсиживавшиеся в Таврическом дворце, в Думе, захватили руководство Советом рабочих и солдатских депутатов. Изначальная привычка присваивать себе результаты чужих побед. Ведь главное — не драка, а власть. Он, этот Совет, мог бы сам, опираясь на рабочих и солдат, создать революционное правительство. Но во главе Совета стал меньшевик Чхеидзе, единомышленник Троцкого. Чхеидзе сразу же превратил Исполком Совета в некое землячество, куда доступ большевикам был закрыт. За годы войны меньшевики и эсеры сумели сохранить свои кадры — ведь они были оборонцами — и теперь оказались в большинстве. Меньшевик Суханов провозгласил во всеуслышание:

— Власть, идущая на смену царизму, должна быть буржуазной!

Меньшевик Чхеидзе и эсер Керенский полностью разделяли это мнение. Они немедленно предложили лидерам буржуазии сформировать Временное правительство. Из крупной буржуазии, конечно. И вот во главе революции, за которую было заплачено рабочей и крестьянской кровью, вдруг оказались крупные капиталисты и помещики, князья: Гучков, Милюков, Коновалов, Терещенко, Шингарев, Мануилов, Львов, Годнев. Возглавил правительство крупный помещик князь Львов. Оно заняло Мариинский дворец.

Керенскому милостиво разрешили войти в состав кабинета: мол, будешь представлять народ! Бундовцы тоже рвались в правительство, но князь Львов, брезгливо махнув рукой, процедил сквозь зубы:

— Этим отказать!

Так совершилось еще одно предательство меньшевиков и эсеров, а с ними вкупе и бундовцев.

Новоиспеченный министр иностранных дел кадет Милюков, нацепив алый бантик, выезжает к солдатам в гарнизоны, призывает к «защите республики». Гучков, известный промышленник, вождь черносотенной партии октябристов, вдруг стал военным министром. Он произносит часовые речи, воюет в основном против «пораженчества», так как никакими военными талантами не обладает. С помпой разъезжая по армиям, Гучков походя смещает слишком уж поверивших в революцию генералов и офицеров и назначает на высокие должности своих знакомых, фаворитов: «именем революции». Его называют новым Распутиным.

Вприпрыжку за Гучковым скачет Керенский. Он — за «верность союзникам». До последнего русского солдата.

Неужели ради того, чтобы эта откормленная сволочь распоряжалась революцией, были тюрьмы, ссылки, гибель сотен тысяч товарищей?.. Чхеидзе и Керенский, не спросив мнения народа, по-лакейски поднесли на блюде победу революции злейшим врагам ее. Нет, это противоестественно…

Есть у революции подлинный хозяин, есть… Драка за власть всерьез еще только начинается.

— Граждане! Создавайте дружины вооруженных рабочих. Никакого доверия Временному правительству! Контрреволюция скоро поведет на нас решительное наступление, она собирается с силами, — призывает Куйбышев на митингах и сам, не теряя времени, вооружает рабочих, обучает их.

Он сразу же, как только оказался в Самаре, объявил беспощадную войну самозванному Временному правительству, мечтающему о разгоне Советов и ликвидации революции.

В Россию вернулся подлинный хозяин мирового революционного процесса — Ленин. Он здесь, дома, в Петрограде!..

От партийных товарищей, только что приехавших оттуда, Куйбышев знает, с какими трудностями вождь пробирался в Россию. Он прибыл в Петроград в пасхальный день, 3 апреля, и любители всякого рода символики увидели в том некое предзнаменование: должен был воскреснуть Христос, а вместо него появился Ленин. И тому подобное. Английский посол без всякой символики и мистики направил Временному правительству записку: «Ленин — хороший организатор и крайне опасный человек, и, весьма вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде».

Вот уж в этом английский посол не ошибся. Но он несколько приуменьшил роль Ильича: многочисленные последователи у него есть не только в Петрограде, но и во всей России, в каждом её, самом отдаленном, уголке.

Говорят, Центральный и Петербургский комитеты партии помещаются в особняке балерины Кшесинской. На второй день после приезда на объединенном заседании делегатов Всероссийского совещания Советов, где были большевики и меньшевики, Ильич огласил десять пунктов своих тезисов. О необходимости немедленного выхода России из империалистической войны, о Советах как новой форме государственной власти. Никакой поддержки Временному правительству! «Керенского особенно подозреваем…» Стратегия и тактика перерастания буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую.

Все твердо и ясно.

Конечно же буржуазные партии, меньшевики, эсеры подняли шум.

— Бред, бред! — вопит Плеханов.

Троцкий застрял в Америке, печатает в центристской газетке «Новый мир» свои «Мартовские письма», которые остряки называют мяуканьем мартовского кота. Нет, нет, Троцкий в победу социалистической революции в России не верит. Вот если бы революция сперва победила в европейских странах… Революцию следует делать без крестьянства: «Без царя, а правительство рабочее». Попробуй разжуй!

— Макдональдом пахнет, — сказал Куйбышев Швернику шутливо. — Призывает пожертвовать русским пролетариатом, понести революцию на штыках в другие страны, если там сами не раскачаются. Архиреволюционер!..

Меньшевик Чхеидзе и его напарник Церетели тоже всячески стараются ослабить впечатление от ленинских тезисов: дескать, Ленин долго был в эмиграции, не разобрался в нашей обстановке и конечно же в скором времени пересмотрит свою позицию. К ним дружно присоединились Дан, Стеклов, Ларин, оборонец Гольденберг.

Ленин в Петрограде… Куйбышева потянуло туда с невероятной силой. Все там: и Антипов, и Бубнов, и Кондратьев, и Калинин, и Чугурин, и Хахарев, и Шутко, и Плетнев, и Орлов, и Комаров, и Михайлов, и Толмачев. Все, все, кого знал по Петрограду, по ссылкам. Они рядом с Ильичем.

Росло и росло чисто человеческое желание: увидеть Ленина, услышать его голос. Этот голос постоянно звучал в ушах Куйбышева. И в пургу, и во время тяжелых этапных переходов в кандалах. То был голос совести и разума человечества. Ленин всякий раз в самые трудные минуты разговаривал с Куйбышевым и отвечал на самые головоломные вопросы времени.

Сел бы на поезд — и уехал бы в Питер. Но нельзя. Твой партийный участок здесь, в Самаре. На тебе лежит ответственность за организацию, выросшую в самое короткое время почти до трех тысяч человек. Одна из крупнейших организаций в стране.

В Самаре кипит жизнь, Самара чувствует свою тесную связь со всей необъятной Россией, Петроградом, Москвой.

В тот раз Куйбышеву не удалось провести партийную конференцию: арестовали, отправили в Сибирь.

Теперь совершенно открыто, легально проходит губернская конференция, на которой Куйбышев, не опасаясь жандармов и полицейских, во весь голос может объявить:

— Ходом исторических событий в России целиком и полностью подтвердилась ленинская теория и тактика пролетарской революции!

Сгинул, пропал предатель Сапожков-Соловьев. Но жандармскому полковнику Познанскому уйти от расплаты не удалось: он сидит в самарской тюрьме, в той самой, где сидели Куйбышев, Паня, Бубнов, столяр Максимов. И многим кажется: сидеть жандарму в тюрьме веки-вечные, революция победила навсегда. Куйбышеву не до Познанского. Познанского больше нет. Сидит — и пусть себе сидит.

Конференция должна послать своего делегата в Петроград. На VII Всероссийскую конференцию.

Кого послать? Куйбышев ломает голову. Шверника? Масленникова? А может быть, Галактионова? Или Митрофанова Алексея? Все они близки, симпатичны Куйбышеву. Митрофанов с четырнадцати лет в партии, был делегатом V съезда РСДРП, пять лет просидел в тюрьмах. А Саша Масленников? На два года моложе Куйбышева, но успел побывать в четырех ссылках. Сам он из Петербурга. Еще в 1905 году, будучи гимназистом, распространял листовки среди рабочих Путиловского завода.

— Мне с этим чертовым журналистом Каменевым-Розенфельдом в одной избе жить пришлось, — сказал Саша, отплевываясь. — В туруханской ссылке, в селе Монастырском. Отвратительный тип.

— Любопытно.

— А ведь отбывал вместе с думскими большевиками: Григорием Ивановичем Петровским…

— Ты знаком с ним?

— Еще как! И с Шаговым, Мурановым, Самойловым, Бадаевым, Свердловым, Голощекиным, Джугашвили.

— Да, связаны мы одной веревочкой. Ну и как глядел вам в глаза журналист Каменев?

— А он бесстыжий. Мы ему суд устроили, прямо в нашей избе. Собрались все, кого назвал, и стали стыдить. Особенно стыдили Спандарян и Свердлов: мол, публично отрекся от политической линии партии.

— А он что?

— Вы все, говорит, не правы, а я прав. Ну мы приняли резолюцию, разослали ее по всем станкам. А потом в газете «Социал-демократ» появилась статья Ильича по вопросу о думских большевиках. Нам ее переслали из Красноярска. Я газету до сих пор храню.

Он показал этот номер «Социал-демократа» за 29 марта 1915 года Куйбышеву. Ленин писал: «Подсудимые преследовали цель затруднить прокурору раскрытие того, кто был членом ЦК в России и представителем партии в известных сношениях ее с рабочими организациями. Эта цель достигнута. Для достижения ее и впредь должен быть применяем на суде давно и официально рекомендованный партией прием — отказ от показаний. Но стараться доказать свою солидарность с социал-патриотом Г. Иорданским, как делал тов. Розенфельд, или свое несогласие с ЦК есть прием неправильный и с точки зрения революционного социал-демократа недопустимый».

— А где теперь Каменев, не знаешь? — спросил Куйбышев у Масленникова.

— Знаю. Ты его скоро увидишь.

— Каким же образом?

— Каменев опередил всех. Пока наши дрались за Советы, дружки Каменева ввели его в редколлегию «Правды», и он сейчас там шурует, учит всех уму-разуму, как нужно драться на фронтах до победного конца.

— Да быть того не может!

— Факт есть факт. Сейчас Каменев вертится возле Ильича и в союзе с Рыковым и Шляпниковым всячески старается опровергнуть ленинские тезисы: дескать, зачем брать власть, просто нужно установить контроль за Временным правительством — и все. Разве ты не читал в «Правде» статью Каменева под заголовком «Наши разногласия»?

— Читал. Но как-то не придал ей значения. Ведь чепуху какую-то написал. Мол, тезисы «представляют личное мнение тов. Ленина». Видите ли, «общая схема» Ленина представляется «нам» (кому это «нам»?) неприемлемой. Да кто он такой, этот Смердяков, чтобы говорить от имени партии в «Правде»?

— Зря расточаешь свой гнев. Прибереги его. Скоро все сам увидишь и услышишь.

— Не совсем понимаю. Каким образом я все увижу и услышу?

Масленников серьезно посмотрел на него:

— Пока есть одно предложение от делегатов нашей конференции: послать в Питер тебя! Все считают — а я присоединяюсь к ним, — что крупнее тебя в Самарской организации никого нет. К Ильичу ты́ поедешь!

10

Над Петропавловской крепостью развевался красный флаг, и это почему-то поражало.

Куйбышев снова находился на улицах Петрограда, в кругу давних боевых друзей. Но сейчас перед ним был не тот, старый Питер, к которому он привык. Этот Питер бурлил, кипел, на улицах гремели выстрелы.

Кто в кого стреляет?

— Временное правительство стреляет в рабочих и солдат, — объяснил Бубнов. — Милюков в своей вчерашней ноте пообещал союзникам довести войну «до решительной победы». Ну, рабочие и солдаты возмутились. Идем к Мариинскому дворцу!..

Площадь перед Мариинским дворцом, резиденцией Временного правительства, оказалась запруженной вооруженными рабочими и солдатами. Был здесь запасной батальон гвардии Финляндского полка, первым выступивший против Временного правительства, солдаты Павловского, Кексгольмского, Московского полков, матросы…

— Милюков, в отставку!

— Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!

— Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов!

— Требуем вскрытия тайных соглашений!

Прибывали все новые и новые колонны рабочих с флагами.

— Трубочный завод, — определял Бубнов, — кабельный. А те — «Сименс и Гальске», «Сименс и Шуккерт», а это с плакатом «Вся власть Советам!» — гвоздильный.

Начался митинг.

Эсеры и меньшевики из Петроградского Совета прислали специальную делегацию «для успокоения толпы». Но их не слушали.

— Никакого доверия Временному правительству — вот наша резолюция! — провозглашал рабочий оратор. — Вся власть Советам!

— А у вас тут страсти накалены сильнее, чем я думал, — сказал Куйбышев.

— Погоди, еще не то увидишь.

Накал революционной энергии в самом деле не спадал. И на второй день улицы города были заполнены демонстрантами. Теперь во главе рабочих колонн шла рабочая милиция с винтовками — для защиты знамен.

Вооруженное столкновение произошло возле Казанского собора. На демонстрантов напали вооруженные офицеры, юнкера и воспитанники кадетского корпуса. Они открыли пальбу по рабочим. Но тут появился отряд Красной гвардии. Красногвардейцы, не сделав ни единого выстрела, прикладами винтовок разогнали провокаторов.

Куйбышев наблюдал удивительную картину. Параллельно с колоннами рабочих, несших плакаты: «Никакого доверия Временному правительству!» и «Вся власть Советам!» — двигались автомобили с плакатами другого толка: «Доверие Временному правительству!», «Да здравствует Милюков!», «Арестовать Ленина!».

Командующий Петроградским военным округом генерал Лавр Корнилов, желая спровоцировать рабочих на преждевременное вооруженное выступление, приказал направить к Зимнему дворцу две артиллерийские батареи.

— А кукиш не хочешь? — ответили ему по телефону артиллеристы.

Да, накал страстей становился все сильней и сильней. Казалось, страна на волоске от гражданской войны. Пожалуй, так оно и было в те дни.

Грозовая атмосфера заражала, будоражила Куйбышева. Отсюда события в Самаре казались частными, малозначащими. Здесь сейчас решался вопрос: быть или не быть революции! Так ему казалось, и он готов был с винтовкой в руках, как рядовой, драться с офицерьем, которое повсюду хотело преградить путь рабочим колоннам. Те, в мундирах, с аксельбантами, были его заклятые враги, и как-то забывалось, что ведь он и сам мог стать одним из них, если бы не ушел в революцию. Но он знал: одним из них не стал бы никогда! Сейчас они сошлись вплотную, грудь с грудью…

Куйбышев находился в Петрограде всего несколько дней, но уже успел врасти в него, понять расстановку сил, стать активной движущей силой большевистских идей. Кризис Временного правительства был налицо. Из-за этого кризиса пришлось даже перенести конференцию с 22 апреля на более позднее число.

Неделя общения с Ильичем. Конференция, которой, как понимают делегаты, суждено сыграть особую роль в истории не только России, но и всего человечества. Конференция, которую можно приравнять к съезду по ее значению. Первая легальная конференция. Радостная встреча со Свердловым здесь же, на конференции, в здании Высших женских курсов на Петроградской стороне. Знакомство с Ворошиловым, Дзержинским. Дзержинский был лет на десять старше Куйбышева, но показался очень молодым: гладко выбритая голова, четкие брови, что-то ястребиное во всем облике. Об этом человеке ходили легенды, о его бесстрашии и несгибаемости, и он остро интересовал Куйбышева. Год назад Дзержинского после всех тюрем и ссылок вновь приговорили к шести годам каторжных работ. Освободили его из Бутырской тюрьмы рабочие и прямо в арестантской одежде повезли в Моссовет. Бубнов рассказывал про него:

— Неверие эсеров и анархистов в победу революции лучше всего характеризует случай с Дзержинским в Бутырской тюрьме. В прошлом году Феликс Эдмундович сказал анархисту Новикову: «Я убежден, что не позднее чем через год революция победит». А Новиков ему: «Не может быть. Держу пари: если оправдается, Феликс, ваше предположение, то я отдаюсь вам в вечное рабство». Так что теперь Дзержинский — большевик-рабовладелец. Он так и представляет Новикова: «Вот мой раб!»

— Ну я промазал, — сказал Куйбышев, — мог бы сделаться крупным рабовладельцем, заключая пари с меньшевиками и оборонцами всех мастей.

Участники конференции пришли задолго до ее открытия. Толкались в зале, в коридорах, встречали знакомых, слышались радостные возгласы.

Ильича не было, и все с нетерпением ждали его приезда. И вдруг кто-то крикнул:

— Ильич здесь!

Куйбышев, позабыв обо всем на свете, не боясь показаться невежливым, со всех ног кинулся в коридор к дверям.

Он увидел его…

Ленин бодро, почти стремительно шел по коридору, окруженный делегатами, на ходу разговаривал с ними, улыбался, хмурился, жестикулировал. Он был в суконном зеленом френче с круглыми кожаными пуговицами, в ботинках на очень толстой подошве. Невысокий, рыжеватый человек с острой бородкой. В быстром взгляде его карих глаз сразу же ощущалась сосредоточенная энергия. Как и ожидал Куйбышев, у Ленина было значительное лицо, настолько неожиданное, что сразу думалось: такому трудно прятаться от полиции — подобных лиц больше не встречается. И дело было даже не во внешнем облике, а в чем-то почти неуловимом, что отличало Ленина от остальных людей. Не в физической мощи головы, лба, от которого словно бы излучается свет. А в выражении рта и глаз, очень изменчивом, но постоянно свидетельствующем о высокой одухотворенности этого удивительного лица: глаза искрятся юмором, весельем, в углах рта легкая ирония, но брови строгие, угловатые, они как бы выдают предельно строгую спокойно-уверенную натуру этого человека, подчиненную логически отточенной всеобъемлющей идее.

Зная почти каждую его работу, Куйбышев соотнес интеллектуальный облик Ленина с его вот этим внешним обликом и уловил некое единство, некий органический сплав. Ленин просто не мог быть другим. В чем тут дело, Куйбышев не смог бы ответить. Он глядел на Ильича во все глаза, шел рядом, разгребая могучими руками всех других, кто хотел увидеть, услышать Ильича, и не чувствовал себя эгоистом. Был только Ленин. Он один.

— Ленину открыть конференцию! — закричал Куйбышев во все горло и не удивился своей невыдержанности.

— Ленину! Ленину!

Ильич прошел к столу президиума. Никакой трибуны не было.

Ильич заговорил, чуть выйдя из-за стола. Он смотрел в глаза всем, видел всех. Волевые слова заполнили зал, заставили сильнее биться сердце: на долю российского пролетариата выпала великая честь начать социалистическую революцию! И от сидящих здесь, в зале, во многом зависел успех этого грандиозного, небывалого дела — вот что понял каждый. Сейчас зримо происходило сплочение всей восьмидесятитысячной партии вокруг ленинских тезисов, концентрировалась в единый стальной кулак воля партии. Тут совершался некий таинственный процесс слияния воль, очищения от временных заблуждений.

Ленин давно все вы́носил в своей гениальной голове, ему не свойственно ошибаться, хотя в быту он говорит о себе как о человеке, которому присущи все слабости человеческие. Но, помимо его мнения о самом себе, слабости ему не присущи и ошибаться он не может, так как ум его словно бы специально создан для революции, для социальных потрясений глобального порядка. Он наделен почти нечеловеческой способностью объективно отражать и направлять ход событий.

Это ощущение не покидало Куйбышева, пока он слушал Ленина. И разговоры о некой простоте Ильича показались ему если не смешными, то несколько наивными, не отражающими сути этой сложнейшей фигуры двадцатого века. Куйбышев воспринимал Ленина почти интуитивно, понимал необходимость, закономерность появления его на рубеже двух веков, вернее, двух эпох.

То было некое постижение, которое невозможно выразить словами, да Куйбышев и не стремился делиться своим впечатлением об Ильиче с другими. Знал: все испытывают такое же потрясение. На протяжении многих лет Ильич был единственным воспитателем партии, формирующей ее силой, он словно бы лепил ее из самого разнородного материала, одним линь прикосновением своих пальцев придавал ей прочность. Из мальчика в кадетском мундирчике — Куйбышева он сделал беззаветно преданного ленинским идеям большевика. И таких, как он, были сотни, тысячи. В гуще партийной массы Ильич разглядел и Куйбышева, через Петровского послал свое одобрение и товарищеский привет.

«Мы твои ученики, — хотелось сказать Валериану. — И за тебя, за твои идеи готовы в любую минуту отдать жизни. Что жизнь в сравнении с тем, что сотворит воля твоя?..»

Но он знал, что никогда не произнесет подобных слов. Они в душе, они для самого себя.

Да, все люди сознательно или бессознательно творят историю. Но Ильич хочет, чтобы ее творили сознательно, с чувством полной ответственности за каждый свой шаг, с научным пониманием объективных законов общественного развития. И чтобы этой сознательной борьбой занимались не просвещенные одиночки, а чтоб в нее вовлекались широчайшие круги народных масс. Каждый человек должен осознавать себя решающим элементом революции. Социализм завоевывается всеми и для всех.

В бытность свою в Вологде Валериан много расспрашивал об Ильиче его сестру Марию Ильиничну. И ему запомнились ее несколько странные, тогда еще не понятые слова:

— Он всегда кажется мне существом какого-то особенного, высшего порядка.

— Но это же поклонение!

— Ну и пусть поклонение. Назовите как хотите. А вы никогда не поклонялись ну, скажем, Рафаэлю, Моцарту, Пушкину?

— Но людям искусства положено поклоняться: они творят богов.

— Революция — высшее искусство и высшее творчество. Поверьте мне. Почему не поклоняться Марксу, Энгельсу, Чернышевскому за их смелый гений? Это внутреннее дело каждого, я так считаю. На Руси в приказном порядке заставляют поклоняться ничтожествам, чиновникам на троне, династическим выродкам. Перед смелой мыслью я всегда смиренно склоняю голову, если эта мысль принадлежит даже моему брату, и не стараюсь никого обратить в свою веру.

Теперь Куйбышев понимал Марию Ильиничну. Хотя и знал: Ильич терпеть не может никакого поклонения и преклонения перед своей личностью, его коробит даже малейший намек на это. Когда по приезде в Петроград Ильича один из товарищей стал произносить приветственную, полную искреннего чувства, хвалебную речь в честь Ильича, Ленин протестующе поднял руку и сразу же перевел встречу на деловую почву. Да, Мария Ильинична права: поклонение — штука глубоко интимная. Высказанное вслух, оно выглядит славословием, как бы принижает того, на кого направлено, сродни похлопыванию по плечу великого человека.

Куйбышев слушал и слушал Ильича изо дня в день и поражался его неутомимости, его мгновенной реакции на выступления других делегатов, полемической остроте, умению сложнейшие проблемы, казалось бы безнадежно запутанные, делать зримыми, осязаемыми, простыми. И то не было упрощение. То был строго классовый анализ. Взгляните правде в глаза, прежде чем защищать Временное правительство, посмотрите хотя бы на его классовый состав: это правительство представляет собой орган господства буржуазии и помещиков и неразрывно связано с русским и англо-французским империализмом. Его нужно свергнуть во что бы то ни стало. Но не сейчас, как то предлагает Багдатьев. Призыв к свержению Временного правительства без прочного большинства народа на стороне революционного пролетариата либо есть фраза, либо объективно сводится к попыткам авантюристического характера. Нужна настойчивая разъяснительная работа в массах, укрепление силы Советов. Колебаниям мелкой буржуазии, меньшевиков и эсеров следует противопоставить пролетарскую линию. Мы за переход всей власти в руки Советов, но мы должны знать: какая это будет власть? Каким будет государство? Оно будет в конечном счете диктатурой пролетариата.

И какими жалкими показались всем наскоки политиканствующих пигмеев на Ленина — всех этих каменевых, рыковых, не верящих в возможность социалистической революции! О каком контроле над Временным правительством они опять толкуют? Они, видите ли, настойчиво предлагают всем здесь собравшимся терпеливо ждать, пока революция придет в Россию из других цивилизованных стран. Ах, мы недостаточно цивилизованны, чтобы дать пинка Милюкову, Гучкову, Родзянке, князю Львову, — поэтому нужно их оберегать, контролировать, оказывать на них давление.

— Мы в Самаре без позволения господ Львова и Милюкова перешли на всех заводах на восьмичасовой рабочий день, — сказал Куйбышев в своем выступлении и увидел, как горячо зааплодировал Ильич.

И когда Ленин в заключительном слове сказал, что места обгоняют центр, на местах в смысле движения революции люди поступают смелее и практичнее: Советы берут власть и уже осуществляют на практике диктатуру пролетариата, — Куйбышев понял, что это высказывание относится и к нему, к их самарской организации.

Поздно вечером вышел Куйбышев с группой делегатов из здания Высших женских курсов, намереваясь добраться до своей гостиницы и перевести дух от насыщенного до предела идейной дракой в кулуарах конференции дня. От всего пережитого у него кружилась голова. Конференция почти завершила работу. Завтра или послезавтра он отправится в Самару. Нужно обязательно завернуть в Тамбов, повидать маму, сестер…

Он не знал, что Временное правительство через подставных лиц наняло банду хулиганов с заданием: сорвать работу конференции, избить ее делегатов.

Хулиганы напали почти у подъезда Высших курсов. С ревом они кидались на делегатов, но, по всей видимости, слабо представляли, что имеют дело не с группой рафинированных интеллигентов, а с самыми закаленными бойцами партии, перенесшими и тюрьмы, и ссылки, и побои, и всякого рода издевательства.

Коса сразу же нашла на камень. Валериан натренированным движением хватал хулиганов за пояс, высоко поднимал над головой и швырял в лужу. Он дубасил их кулаками по физиономиям, разгоряченный, не замечал, что к делегатам присоединились рабочие-красногвардейцы. В течение двадцати минут или получаса на улице кипела ожесточенная драка.

Валериан даже не удивился, когда рядом с собой увидел своих братьев Николая и Анатолия.

— Мы пришли тебя встретить! — крикнул Николай. — И, как видишь, пришли вовремя.

Они с таким же упоением, как и Валериан, лупцевали молодчиков с кастетами, бросали их в канавы.

Потом воцарилась тишина.

— Ну здоро́во, мушкетеры, — сказал Валериан, обнимая братьев. — Да как же вы прознали, что я здесь? А ты, Коля, все еще офицерик?

Но Николай не смутился, не стал оправдываться.

— Мы о тебе в «Правде» вычитали, — сказал он.

— Ты читаешь «Правду»?

— А кто ее не читает сейчас? Даже Милюков. «Правда» есть правда. Я ведь с фронта. Только что приехал. Специально, чтобы встретиться с тобой.

— Специально?

— Разумеется. Я ведь тоже большевик. Потянуло к большевику. Еще до революции вступил в партию. Ну а Толю из Москвы вызвал на встречу с тобой.

Валериан не верил своим ушам.

— Вот это да! Целая экспедиция, чтобы повидать самого беспутного братца. А ты, Толя? Помнишь, как мы с тобой угодили в каинскую тюрьму?

— Очень даже хорошо помню. Но политика, наверное, не моя стихия: ударился в электротехнику. Каждый из нас делает свое дело. Я забочусь о маме. Должен же о ней хоть один из нас заботиться? Вы все — и сестры, и Коля, и ты — ушли в большевики, занялись политикой. Я старший из вас — и на мне ответственность за маму…

Валериан смотрел на брата. Анатолий был худ, изможден. Видно, нелегко ему приходилось в Москве, где народ голодал. И все же Анатолий как-то помогал матери, сестрам, хотел казаться веселым. Да, трудно быть судьей родному брату. Да и за что его осуждать?

Сейчас Валериан пытался отогнать один образ, но никак не мог этого сделать. Когда еще до начала конференции он зашел в редакцию «Правды», занимавшую две комнаты в большом доме на Мойке, его встретил бородатый аскетически худой человек в косоворотке. Темно-русые, свободно зачесанные назад волосы, темные очки. Такие носил отец — Владимир Яковлевич. Бородатый человек назвал себя:

— Шелгунов.

— Василий Андреевич! Я Куйбышев. Здравствуйте.

— Помню. Присаживайтесь и закуривайте.

Это был тот самый Шелгунов… Слепой революционер, рабочий, имя которого знали на всех заводах. Зрение потерял еще в 1905 году. С ним Ильич начинал свою революционную деятельность в 1894 году. Одно время Шелгунов был редактором «Правды», и этого слепого человека жандармы не постеснялись упрятать в тюрьму.

Нет, слепой Шелгунов тюрьмы не испугался. Обрадовавшись Куйбышеву как старому знакомому, стал рассказывать о том, как 3 апреля ходил встречать Ильича на Финляндский вокзал.

— Тянет все время в «Правду», — сказал он. — Теперь здесь главный редактор — Ильич. Спуску всем этим стрекулистам — Каменеву и его единомышленникам — не дает: кроет их и в хвост и в гриву.

От встречи с ветераном русского революционного движения у Валериана осталось доброе чувство. Его поразил оптимизм этого человека, его непреклонная вера в победу большевиков.

Почему Валериана беспрестанно преследует образ человека, раз и навсегда потерявшего зрение, но не утратившего радости жизни?

— На мне ответственность за маму, — повторил Анатолий. — Можете называть меня обывателем, мещанином — как угодно.

— Да, конечно, — сказал Валериан задумчиво. — Не воображай только, будто мы занялись политикой ради собственного удовольствия. Николая вон заниматься политикой заставила война. Политика, Толя, требует особого сердца. А маму мы любим не меньше, чем ты. Но мы просто не можем не быть большевиками. Не можем! И собственной жизни не щадим, как тебе известно. И тебя, поверь, не осуждаем. Рано или поздно ты все равно без политики не сможешь обойтись. Ну да ладно! Сегодня я самый счастливый человек в Петрограде. И вот что придумал: едем все трое в Тамбов! К маме, к сестрам…

— Я был у них недавно, — сказал Анатолий.

— Не имеет значения. Все трое…

— Едем! — поддержал Николай. — Мама о нас с тобой, Валериан, все глаза выплакала. А сейчас расскажи о Ленине. Ты с ним разговаривал? Какой он?..

— Какой?..

Валериан неожиданно хлопнул себя по лбу ладонью:

— Черт возьми! Да уж не снится ли мне все это? Революция, Ильич, вы?.. — Чувство нереальности всего окружающего завладело им. — Мы подготовим маме и сестрам сюрприз, — сказал он. — Как в былые денечки, когда жили все вместе.

В Тамбов они прибыли рано утром. Весело переговариваясь, подошли к дому, где жили мать и сестры Надежда, Елена, Евгения, Галина и Мария. Остановились, перевели дух. Валериан взглянул на окна — не покажется ли знакомое лицо. Увидел на окне жестяную семилинейную керосиновую лампу и сразу погрустнел.

— Та самая лампа… Цела!

Да, братья тоже узнали эту лампу и тоже сделались грустными. Когда еще был жив отец, лампу каждый вечер ставили на подоконник и зажигали. Это значило: в доме все благополучно. И дети, откуда бы они ни приезжали в поздний час, завидев этот родной огонек, знали: их ждут, все благополучно…

Зажигает ли мама теперь лампу по вечерам? Наверное, зажигает… Ждет сыновей.

— Толя, иди первым, — сказал Валериан. — А мы по одному за тобой.

Такие сценки они разыгрывали в детстве, когда все трое возвращались домой из Омска.

Анатолий позвонил. Открыла сестра Елена.

Позже она расскажет: «В суматохе встречи, во взаимных расспросах прошло пятнадцать — двадцать минут. Снова звонок. Иду открывать, и в комнату входит Коля, младший брат, офицер царской армии, перешедший на сторону большевиков…

— Как хорошо! Два сына, не сговариваясь, приехали меня навестить! — радовалась мама.

Прошло немного времени, и в комнату с шумом входит оживленный, веселый Воля. Казалось, что нашему ликованию не будет конца».

Промелькнули счастливые дни. Пора прощаться.

Он вернулся в Самару. Здесь его ждали с нетерпением.

Самара насторожилась, нахохлилась. Что-то вызревало, словно нарыв, в добротных каменных особняках заводчиков, фабрикантов, банкиров.

Куйбышев знал что́.

Как он и предвидел, первый испуг буржуазии прошел.

Не только в Петрограде, но и по всей России спешно готовился заговор против революции.

И нити этого невиданного заговора находились всецело в руках человека безликого, которого даже история всякий раз обходит молчанием или отделывается скупым упоминанием его фамилии: очень уж он невзрачен и неприметен на фоне грандиозных событий. Его почти нет, он — всего лишь государственный чиновник, функция.

Князь Львов!

Тихий, любезный, учтивый, демократичный, Георгий Евгеньевич готов выслушать каждого, посочувствовать, дать добрый совет. Он кажется совсем безобидным, совсем ручным. От его брюшка, стянутого полосатой жилеткой, от прищуренных глаз и провинциальной бородки исходит некий уют, словно от доктора по детским болезням. Если послушать Георгия Евгеньевича, то можно поверить, будто бремя главы кадетского Временного правительства — министра-председателя — он взвалил на себя под давлением обстоятельств: великий князь Михаил отказался — должен же кто-то возглавлять, взять всю меру ответственности на себя! Князь Львов, которому под шестьдесят, во имя революции пожертвовал собой. Он готов в любую минуту передать власть другому, освободиться от неприятной миссии быть председателем совета министров и министром внутренних дел Временного правительства.

И все верят этой сладостной лжи. Гучков, Милюков — откровенные узурпаторы, тупые, примитивные, с князем Львовым почти не считаются, не принимают его в расчет, они грубо проводят свою убогую политику лакеев и лавочников, дорвавшихся до власти. Они портят все дело, против них сгущается недовольство революционно настроенного народа. Вертлявый, крикливый дурачок Керенский, «заложник демократии», тоже не находка. Он чересчур уж самонадеян и демагогичен. Этот болван уверен в том, что солдаты и рабочие обожают его. Нет болезни тяжелее, чем глупость. Типичный параноик в желтых гетрах и рыжем френче. Но его кооптировал в правительство без согласия масс и партий князь Львов: такие нужны. Они ценят не саму власть, а видимость власти, выкрикивают лозунги, наживают политический капиталец. На них легко сваливать в критические моменты всю ответственность. Господину Керенскому хочется играть роль в истории. Пусть играет. Если чернь взбунтуется, первого повесят Керенского, «представляющего» народ. С ним разделаются как с предателем, ренегатом. Скачет и скачет серенький козлик, пока не обломает себе рожки. Князь Львов холодно, с глубочайшей иронией наблюдает за его вольтами.

Керенский настроен воинственно. У него вдруг тоже появились обязанности перед союзниками: война до победного конца! Союзники, разумеется, всерьез этого вертуна не принимают и не очень-то уверены, будто за ним стоит народ. Никто за ним не стоит. Эсеришка, трудовик, предавший всех и вся, обыкновенный лакей, очень усердный, беспринципный. Но он нужен, нужен.

Закрывшись в своем кабинете, в Мариинском дворце, и расслабленно развалившись в кресле, крупный землевладелец — помещик князь Львов наедине с самим собой размышляет, как скрутить революцию, привести чернь к повиновению, спасти свою собственность и свой класс.

Ах, Советы!.. Там эти… Чхе… Чхе… Чхеидзе. Че-че… Чернов… Це-це… Церетели. Меньшевики, эсеришки. Мразь.

Но ничего не поделаешь: эти недоумки Гучков и Милюков окончательно скомпрометировали себя своим так называемым «жестким курсом» — они во всеуслышание потребовали насильственного подавления революции. Никакого сотрудничества с Советами! Чем и поставили Россию на край катастрофы: вот-вот вспыхнет гражданская война. Они должны немедленно убраться из правительства. Впрочем, добровольно не уйдут. Их нужно спровоцировать на уход.

Князь Львов берет лист бумаги и энергично пишет послание Председателю Петроградского Совета Чхеидзе и Председателю Государственной думы Родзянко: Временное правительство намерено включить в свой состав представителей Петроградского Совета. Демократия! Власть должна принадлежать коалиции, всем партиям. Кроме большевиков!

Чхеидзе сразу все сообразил и по достоинству оценил стратегический ход князя Львова. Князь предлагает ни больше ни меньше как ликвидировать Советы. При коалиционном правительстве, куда войдут представители Советов, Советы как форма власти перестанут существовать. И если раньше Чхеидзе мог демагогически ратовать за Советы, за неучастие меньшевиков в буржуазном правительстве, то теперь, припертый к стене князем Львовым, он должен был дать прямой ответ: за буржуазию меньшевики или против? Объявите народу, за кого вы! Или я ликвидирую ваши Советы силой.

Делать нечего: приходится снимать маску и показывать народу свои буржуазные клыки.

Чхеидзе маску снял: меньшевики согласны войти в кадетское Временное правительство. Они согласны на ликвидацию Советов!

Не теряя времени, князь Львов сформировал новый кабинет. Пусть меньшевик Скобелев будет министром труда. Эсер Чернов займет пост министра земледелия. Народ, так сказать, обеспечен своими министрами. А что делать с Милюковым, скомпрометировавшим себя в глазах народа открытой приверженностью союзникам?

— Мы вынуждены вами пожертвовать, — твердо сказал ему Львов.

Столп кадетской партии — Милюков ярился. Но Львов решительно указал ему на дверь.

С военным и морским министром Гучковым разговор носил предельно ожесточенный характер.

— Я против вашей идиотской коалиции! — орал Гучков. — Вы — князь и плюхнулись на колени перед этой сволочью. Их всех нужно заковать и сгноить в тюрьме! Категорически протестую и со своего поста не уйду.

— Уйдете, Александр Иванович, уйдете. Советую вам уйти. Октябристы нынче не в моде. Кроме того, на ваш пост претендует Керенский, а мы с представителями народа ссориться не хотим.

Гучков чуть не лопнул от злости. Кто он такой, этот адвокатишка Керенский?! Ничтожество. Он, Гучков, — крупный промышленник, был председателем Государственной думы, без него разбушевавшуюся чернь не унять.

Князь Львов укоризненно покачал головой:

— Ах, Александр Иванович! В пятьдесят пять пора рассуждать хладнокровно. Слыхали, какие куплетики о вас распевают?

Орудие купечества —

Изломанный аршин!

Какой ты сын отечества?

Ты просто сукин сын.

Уходите, и да хранит вас бог. Я искренне люблю вас. Если не уйдете, вас уберут — вот чего опасаюсь. Очень уж вы громогласный и ретивый. Идите, идите с богом. Не мешайте Керенскому: он рвется на эшафот.

Гучков наконец понял и, хлопнув дверью, ушел, произнеся для истории фразу:

— Я ухожу от власти, потому что ее просто не было.

А Львов остался, потер руки, вызвал Керенского:

— Вы назначены военным и морским министром республики. Наведите порядок в войсках!

— Слушаюсь!

Керенский принялся за работу. Насадил в армии своих комиссаров и эмиссаров: Савинкова, Сургучева, Донского и других. Ввел смертную казнь на фронте. Приказал разоружить и расформировать революционные части и на фронте и в тылу. Послал в окопы десять тысяч агитаторов. Вошел в сговор с генералами Корниловым, Крымовым и Красновым, замышляя переворот и установление своей единоличной диктатуры. Военной диктатуры. Благодетеля князя Львова придется побоку! Можно даже казнить для пущего эффекта! А вернее, для истории. Лишь смоченная кровью история обретает величие. Корнилова он назначил верховным главнокомандующим.

Меньшевики и эсеры стали верными союзниками кадетов и князя Львова. А у этих союзников были свои союзники. Меньшевикам бешено аплодировали бундовцы. Их главарь Либер заявлял со всех трибун:

— Ленин заблуждается! Речь сейчас может идти не о расширении революции, а о закреплении ее, так как она катится назад. Назад ее тащат большевики.

Меньшевики и бундовцы организовали свой коалиционный Центральный Комитет. Бундовец Либер и меньшевик Дан всякое выступление рабочих и солдат против Временного правительства стали расценивать как преступление перед народом, армией и революцией.

— Мы мастера революции и знаем, что ей вредно и что полезно, — отвечали они, когда рабочие ораторы обвиняли их в предательстве. Да они никого и не предавали — они шли своей дорогой. Рабочие распевали песенку Демьяна Бедного:

Пред военным барабаном,

Мастера на штучки,

Танцевали Либер с Даном,

Взявшися за ручки.

«Либердан!» — «Либердан!»

Счету нет коленцам.

Если стыд кому и дан,

То не отщепенцам!

Милюков кричал им «браво!»

И свистел на флейте:

«Жарьте вправо, вправо, вправо,

Пяток не жалейте!»…

Меньшевики и эсеры очень быстро и безраздельно завладели армейской печатью — в их распоряжении оказалось свыше ста пятидесяти газет; стали удерживать солдат от братания, провозглашали: «Доверяйте же врачам вашим — членам Временного правительства».

Ублажив «перебежчиков социализма», князь Львов занялся самой опасной силой — большевиками. Такие, как Каменев, Зиновьев, Рыков, Пятаков, беспокоили меньше всего — их природа была ясна князю Львову: присосались к большевикам, а воду льют на мельницу Временного правительства. Ленин — вот кто душа революции! С Лениным нужно покончить.

Князь Львов вызвал генерала Деникина, в ведении которого находилась контрразведка штаба верховного главнокомандующего.

— Как обстоит дело с обвинением большевиков в шпионаже? — спросил князь прямо.

— Прибывший из немецкого плена прапорщик Ермоленко свидетельствует: немцы, завербовав его, посоветовали связаться с большевиками, которые тоже являются германскими шпионами.

— С кем конкретно?

— Ну хотя бы с Лениным.

Львов болезненно сузил глаза:

— Неумно, ну да ладно. Грубая ложь всегда производит большее впечатление на примитивные умы. А я-то верил в вашу утонченность.

— Некогда, Георгий Евгеньевич, играть в тонкости: большевики берут нас за глотку.

— То-то и оно, что берут. Я издам приказ об аресте Ленина. Остальное поручим генералу Половцеву.

Князь Львов считал, что только успешным наступлением на фронте можно отвлечь массы от социалистической революции. Он бросил все силы своего правительства на подготовку этого наступления. Нужны победы. Во что бы то ни стало победы! Следует объявить войну борьбой за мир.

Срочно были вызваны из стран Антанты «рабочие» и «социалистические» делегации во главе с такими социал-предателями, как Вандервельде, Рут, Тома, Гендерсон.

О, с каким пафосом они выступали перед солдатами за «революционную войну до победного конца»! А в это время США, Англия и Франция дали Временному правительству шесть миллионов долларов на войну. Но этого мало. Глава американской миссии сенатор Рут писал своему правительству прямо из Петрограда: «Выгода удержания России в войне, а ее армии на фронте будет настолько значительной, что риск, на который мы идем, оказывая эту помощь, не должен серьезно приниматься во внимание». Правительство США предоставило Временному правительству новый кредит — 100 миллионов долларов!

Теперь Временное правительство закабалило себя, оказалось в зависимости от Антанты еще больше, чем царизм. США, Англия, Франция решили без всяких церемоний разделить Россию на сферы влияния.

Усевшись за круглый стол, они договорились: Россия должна стать колонией. США берут на себя реорганизацию русских дорог (и на этом наживаются); Англия возьмет морской транспорт; Франция — армию, вооружает ее, обучает, дает своих инструкторов. Керенскому пригрозили:

— Не сумеете задушить революцию, обойдемся без вас.

Все силы зла и в самой России, и за ее пределами собрались в единый кулак, который должен разбить революцию. Обмануть солдата, пролетария, погнать его на убой!

Контрреволюция готовила наступление не только на фронте, но и в тылу. Эсеры, левые эсеры, меньшевики, анархисты, максималисты, народные социалисты, бундовцы, кадеты.

И как резвились все они на Первом Всероссийском съезде Советов, тщась одобрить именем Советов переход в наступление.

Прыгал на веревочке у Чхеидзе Дан, выкрикивал с трибуны съезда фразы, которые ставили всех в тупик:

— Армия должна и обороняться и наступать!

Ему поддакивали Вандервельде, Рассел и другие.

Поднялся на трибуну Ильич и пригвоздил всю эту шайку оборонцев к позорному столбу: война носит империалистический характер, и борьба с ней невозможна иначе как свержением власти капитала, революцией. Все остальное — обман.

Но соглашателей было большинство: они высказались за наступление.

Назревал взрыв. Он должен был произойти.

Заручившись резолюцией съезда Советов, Временное правительство воспрянуло духом: за наступление высказались массы!

Керенский поспешил отдать приказ: готовиться к наступлению!

Но солдаты уже разочаровались в меньшевистских Советах, резолюция съезда для них была пустой бумажкой, не выражающей их воли. Фронт ответил массовыми отказами от наступления. По агитирующим за наступление стреляли из винтовок, кричали им вослед:

— Война до победного конца над буржуазией!

На Западном фронте солдаты за призыв к наступлению избили членов исполкома Петроградского Совета Соколова, Вербо, Розенберга и Ясайтиса. На Северном фронте для усмирения нежелающих наступать был выделен целый кавалерийский корпус. На Западном — отказались наступать несколько дивизий. Еще хуже было положение на Юго-Западном фронте.

Керенский самолично прикатил на этот мятежный фронт, раскрыл было рот для призывов и лозунгов, как солдаты зачитали ему резолюцию корпусного митинга с отказом наступать. А когда он направился к машине, раздался свист, два полковых оркестра заиграли «Интернационал». Десятитысячная масса гвардейцев пела гимн, не обращая никакого внимания на беснующегося военного министра.

Он приказал загнать мятежные полки на исходные позиции вооруженной силой, расформировать их.

18 июня наступление на фронте началось вопреки воле масс. Но, как и следовало ожидать, сразу же захлебнулось в солдатской крови.

Потом события стали развертываться со стремительной быстротой. Расстрел казаками и юнкерами по приказу Временного правительства стихийно возникшей полумиллионной демонстрации рабочих и солдат столицы. Конец двоевластия. Приказ об аресте Ленина. Разгром «Правды». Заговор Корнилова, преднамеренная сдача им Риги немцам, чтобы открыть врагу дорогу на Петроград, охваченный предреволюционной лихорадкой. Решив стать военным диктатором, Корнилов, вместе с другими генералами, его пособниками, пошел, по сути, на сговор с немцами. Керенский сделался премьером, сформировал еще более реакционный кабинет. Но Керенский не хотел делиться властью с Корниловым. Кинулся к большевикам, прося защиты и стремясь их руками расправиться с неожиданным соперником. Но большевики и без Керенского понимали, какую угрозу представляет ярый монархист Корнилов. Они стали организаторами разгрома корниловщины.

Калейдоскоп истории… У слабонервного от всего этого может закружиться голова. Но Куйбышев понимал, что все развивается по неким внутренним законам борьбы и движется к некому финалу, который нужно старательно подготовить, поднимаясь мыслью над частностями.

В Самаре свои, казалось бы местные, заботы. Крестьянский съезд, на котором Куйбышев, разбивая в пух и прах эсеровских делегатов, предлагает организованно отбирать землю у помещиков. Делегаты идут за ним, а не за эсеровскими краснобаями: принимают решение о немедленной передаче всей земли крестьянам, не считаясь с политикой Временного правительства.

Землю отбирают, поджигают помещичьи усадьбы. Черносотенцы готовы убить Куйбышева: Самарская губерния по его призыву первая в стране революционным путем решает аграрную задачу. На Троицком базаре черносотенцы едва не растерзали Галактионова, призывавшего не медлить с конфискацией земли. Реакция лютует вовсю. А Куйбышев занят организацией Красной гвардии, разрабатывает для нее устав. Куйбышев избран председателем губернского комитета партии. Он первая партийная фигура в Самарской губернии и отвечает здесь за подготовку к вооруженному восстанию, отвечает за все.

В далеком Петрограде полулегально проходит VI съезд партии. Его тоже охраняет Красная гвардия. Ильич в глубоком подполье. Ищейки Временного правительства сбились с ног: не найти! Но именно Ленин руководит съездом. Это знают все. Это знает и Керенский, затевает детскую игру: пусть‑де Ленин явится на суд и оправдается. Тут мы его и схватим.

Девять дней длится работа съезда. Курс — на вооруженное восстание!

Конечно же не обходится без ожесточенной борьбы. Троцкий присутствует на съезде как проситель: мол, осознал свои ошибки, решил стать большевиком и привел своих сторонников — «межрайонцев», или «объединенных социал-демократов», — все записываемся в большевики. Сам Троцкий скромно помалкивает, но его сторонники — Преображенский, Юренев, Бухарин — решили дать бой ленинцам: зачем вооруженное восстание? Нужно дожидаться пролетарской революции на Западе.

Старая песня. Бухарин бойко доказывает, что крестьянство настроено оборончески и не пойдет за рабочим классом.

Почему Троцкий решил записаться в большевики? Ведь совсем недавно, в мае, он высокомерно заявил: «Требовать от меня признания большевизма невозможно». Нет, ни в какое перевоспитание его Куйбышев не верил. Опять тактический ход с далеко идущими целями: взорвать партию изнутри накануне восстания! Иудушка не может превратиться в святого Себастьяна. Ильич говорит о Троцком: «Всегда равен себе: виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно».

Журналист Каменев увивается возле Троцкого, нахваливает его:

— Троцкого надо избрать на пост Председателя Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Его нужно избрать членом ЦК РСДРП(б). Он сделался совсем большевиком.

И вот уже вокруг Троцкого — Рыков, Зиновьев, Рязанов-Гольдендах, Пятаков — испытанный кулачок антиленинцев внутри большевистской партии. Они-то понимают, зачем Троцкий пошел в большевики. Создать свою организацию, которую он хотел противопоставить большевикам, так и не удалось. Кроме жалких «межрайонцев», не представляющих никого, за ним никто не пошел. Ильич еще в 1912 году писал о нем: «В России он — 0». Но и теперь, накануне пролетарской революции, он оставался все тем же нулем. В кругу единомышленников он открыто заявлял, что борьба против ленинизма составляет главное содержание его политической жизни. Он задумал огромную диверсию: разрушить центральные органы партии большевиков, а с ними заодно и партию как организацию.

Для начала нацелился на Советы, где постепенно утвердились большевики, вытеснив меньшевиков и эсеров. Захватить руководство Петроградским Советом, парализовать его, из органа диктатуры пролетариата превратить в землячество, насадить своих людей. Провалить восстание, дискредитировать Советы в глазах рабочих и солдат.

А сейчас — смирение, смирение. Нужно поддакивать вчерашним противникам, иногда для вида вяло возражать. Суть не в словах, а в делах. Мудрая восточная пословица: окоченевшая от холода змея жалит сперва того, кто ее отогрел. Ха-ха.

А через некоторое время даже в Самаре всем известно: Председатель Петроградского Совета Троцкий развалил работу исполкома. Пустили козла в огород, поверили. И это накануне восстания. Теперь можно ставить свои условия большевикам:

— Я созову Второй съезд Советов и на нем поставлю вопрос о власти. До Второго съезда поднимать восстание не следует.

— А если Временное правительство не разрешит созвать съезд? Оно ведь считает себя вправе разрешать и разгонять съезды. И разве можно заблаговременно оповещать Керенского и его директорию о начале восстания? Это же будет предательство!..

И вот расширенное заседание ЦК РСДРП(б) в помещении лесновско-удельнинской районной думы. 16 октября. Все взволнованы. Лица торжественны и озабоченны. На заседании — Ильич, тайно прибывший в Петроград. Его не узнать сейчас: он без усов и бороды, на голове седой парик. Особый день, которому суждено навсегда войти в историю. Еще пять дней назад создан штаб вооруженного восстания — Военно-революционный комитет. Создан Военно-революционный центр по руководству восстанием, и в нем старые боевые товарищи Куйбышева — Бубнов, Свердлов и Дзержинский, с которым познакомился совсем недавно.

Все за вооруженное восстание. Нет, не все. Троцкий отмалчивается. За него говорят Зиновьев и Каменев:

— Мы категорически против! Мы протестуем!

— Вы обязаны подчиниться воле большинства! — строго говорит им Дзержинский.

— Мы не признаем никакой воли большинства! — в исступлении кричит Каменев. — Мы не верим в победу революции в России, ее не может быть. Рабочий класс не способен на нее.

— Мы за ожидание Учредительного собрания, — вставляет слово Зиновьев. — Пусть оно решит.

Не встретив сочувствия у Военно-революционного центра, возглавляемого Лениным, Каменев и Зиновьев побежали в редакцию меньшевистской газеты «Новая жизнь». Вот тут их поняли сразу.

— Ах вы не согласны с решением ЦК большевиков о начале восстания? Очень приятно. Мы обо всем пропечатаем в газете. И сроки предполагаемого вооруженного выступления рабочих назовем.

И вот она — черная иудина страница: два господинчика, вообразившие, будто судьбы русской революции в их руках, предали и рабочий класс, и революцию, и партию. Сроки названы.

Керенский спешно стягивает с фронта войска в Петроград: упредить!

Но восстание уже началось…

Началось оно и в Самаре. Под руководством большевиков, Куйбышева. Мирное восстание, так как здесь вот уже несколько месяцев повсюду распоряжались рабочие отряды, созданные большевиками, им принадлежала реальная власть в городе, и это была власть Советов.

Через несколько дней Центральный Комитет партии отметил Самару в числе первых городов, установивших Советскую власть.

Советскую власть в самой Самаре и в Самарской губернии провозгласил Куйбышев. В обширном зале театра «Олимп».

Она вертится!

Никогда еще Самарская партийная организация, ее ревком не жили такой сложной и напряженной жизнью. Революция совершилась! Совершилась. Значит, не зря все, что было: и тюрьмы, и Нарым, и Тутуры, и побеги, жизнь под вечной угрозой ареста. Все это имело глубокий смысл. Теперь только бы жить во всю ширь.

…Но жить не дают. Лидер меньшевиков Церетели цинично заявляет большевикам:

— Мы все же, худо ли, хорошо ли, держались шесть месяцев. Если вы продержитесь хотя бы шесть недель, я признаю, что вы были правы.

Враги решили уничтожить ревком во главе с Куйбышевым. Ревком занял белый дом — особняк последнего губернатора князя Голицына. Просторный особняк с множеством комнат и коридоров. Ревком всегда заседал в одной и той же комнате — в зальце с мягкой мебелью. Здесь было уютно. Сидели за большим столом, дымили самокрутками, намечали планы, спорили. Здесь вырисовывалась огромность работ. Сюда вызвал Куйбышев начальника гарнизона войск — бравого генерала. Долго объяснял ему смысл политики партии, называл фамилии генералов и офицеров, перешедших на сторону Советской власти, — Брусилова, Бонч-Бруевича, Шапошникова, Вацетиса, Самойло, Лебедева, Парского, Сергея Каменева, Новицкого, Егорова, Николаева, Станкевича. Разве всех назовешь! Их сотни, тысячи. Кое-кто, разумеется, сбежал за границу, мечтает вернуть самодержавие или Керенского. Какое им дело до исстрадавшегося народа?

Генерал морщился. Сразу было видно: разочаровался во всем — и в царе, и в Керенском. Наконец сказал:

— Я знал вашего отца. По русско-японской. Считайте Самарский гарнизон и меня, как его начальника, в полном распоряжении революции!

— Спасибо. В помощь вам наметили одного толкового парня. Будет комиссаром гарнизона.

— Кто он?

— Солдат Василий Блюхер!

— Знаю. Рабочий Сормовского завода. Толковый.

— У вас отличная память. Надеюсь, найдете общий язык?

— Найдем. Равенство — значит, равенство.

Изо дня в день заседает ревком. Закрыть контрреволюционную газету «Волжский день»! Казачий отряд, настроенный контрреволюционно, разоружить! Городскую думу закрыть! «Комитет спасения родины и революции», где окопались сторонники Керенского, разогнать! Переселить бедноту из подвалов в дворянские и купеческие дома! Саботажников немедленно выселять из казенных квартир! Среди самарских капиталистов принудительно разместить пятимиллионный заем!

Главное — рабочий контроль во всем. Толстосумы идут на крайние меры: открывают винные погреба, спаивают население, науськивают подпивших на Куйбышева и его товарищей. Но все это — гнилые палки в колеса революции.

В Самаре появился Сапожков-Соловьев. Он прибыл со специальным заданием. На глаза Куйбышеву показываться боялся. Пока жив Куйбышев, Сапожкову-Соловьеву покоя не будет. Куйбышева надо убить. И весь его ревком — тоже.

В суматохе дел ревкомовцы как-то не придали значения тому факту, что на первом этаже белого дома обосновалась дружина максималистов. Здесь же находился их склад оружия — бомбы, револьверы, винтовки.

Но Сапожков-Соловьев все учел. Его внимание прежде всего привлекло оконце оружейного склада. Человек в окно не пролезет. Но если бросить туда бомбу или гранату — боеприпасы взорвутся, белый дом взлетит на воздух.

Вьюжной декабрьской ночью к особняку бесшумно подкатила пролетка. Сообщник Сапожкова-Соловьева, показывая на ярко освещенные окна ревкома, прошептал:

— Все в сборе. Можно начинать.

Зажав под мышкой бомбу, Сапожков-Соловьев с видом ночного гуляки подошел к особняку, остановился возле склада, подождал сообщника. Когда тот подошел, Сапожков сказал ему:

— Держи бомбу! Когда я подтянусь к окну — подашь.

Вся операция заняла не больше пяти минут. Они едва успели отбежать в укрытие, как внутри склада заурчало, заклокотало. Запылал первый этаж. Стали взрываться патроны. Раздались крики, стоны. Максималисты в одном исподнем выскакивали на мороз, метались из стороны в сторону, ничего не понимая. Занялись деревянные перекрытия. Из окон вырывались столбы огня и дыма.

Когда в комнате, где заседал ревком, погасло электричество, все вскочили с мест.

— Спокойно! — раздался голос Куйбышева. — Без паники. Выбраться можно только через балкон. У меня в столе есть веревка.

Он вынул из ящика стола веревку, первым вышел на балкон, подставляя себя невидимому противнику, крепко привязал веревку к чугунной ограде балкона.

— Теперь по одному!

Он стоял на балконе с маузером, до тех пор пока не остался один. А пламя уже добиралось до балкона. Могла перегореть веревка. Но все обошлось.

— Мы спаслись чудом, — сказал он товарищам. — Но мы ротозеи. В городе объявляется военное положение!

Будни революции. Но не такие уж они будни. До крайности усталый, черный от сажи, возвращается Куйбышев домой: здесь его ждут встревоженные Паня и сын.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я весь в происходящей борьбе

1

Валериану Владимировичу исполнилось тридцать лет. Они шли с Паней знакомым берегом Волги. Куйбышев нес на руках сына.

— Мы не будем навязываться, — сказала Паня, вглядываясь в озабоченное лицо мужа. — Дойдем с тобой до ревкома — и обратно. Весна, Валериан! И твой день рождения…

Он нехотя улыбнулся, сказал:

— У нас в семье как-то не принято было отмечать день рождения. Папа не любил никакой праздности. Бывало, скажет: «Гей, гей, не признаю никаких праздников — ни престольных, ни языческих. Знаете, как говорил Герцен: «В мире нет ничего разрушительнее, невыносимее — как бездействие»? А праздник — своего рода действенное бездействие. На безделье дурь в голову лезет». Странно: чем дальше отходит от меня смерть отца, тем чаще я о нем думаю. Видела томик Цицерона? От папы остался. И уцелел. Чудо.

Все последние дни Куйбышев испытывал тягостную тревогу и плохо скрывал это.

— Ну иди, иди, — сказал он Пане поспешно, когда показалось здание ревкома. — Если задержусь, не беспокойся. Наш сын самый красивый. Бери его!

Он передал ребенка жене, чмокнув его в голову.

Паня ушла. А Валериан Владимирович быстро поднялся в свой кабинет. Здесь его уже ждали Масленников, Соколов, Мяги, Галактионов, Шверник, Вавилов, Венецек, Дерябина, Кузнецов и Симонов. Им ничего не нужно было объяснять — они и не уходили из ревкома. А он сразу забыл и о жене, и о сыне. О них было лишь внутреннее смутное беспокойство: нужно их куда-нибудь отправить, подальше от Самары…

Девять дней назад в Самаре вспыхнул мятеж. На город шли белоказачьи полки атамана Дутова, ставленника вырвавшегося на свободу Лавра Корнилова. Самарская контрреволюция решила помочь Дутову. Мятеж возглавили эсер Брушвит, член партии кадетов Кудрявцев и полковник Галкин. Им удалось собрать крупные силы: эсеровскую дружину, несколько банд анархо-максималистов, матросский отряд.

Они захватили милицейские участки, телеграф, выпустили из тюрьмы всех контрреволюционеров. Начались резня и избиение коммунистов. Помогала им американская миссия.

На подавление мятежа Куйбышев бросил рабочие отряды, вызвал войска Урало-Оренбургского фронта. Мятеж сразу же был подавлен. Американскую миссию выдворили.

Гораздо хуже обстояло дело с атаманом Дутовым: он по-прежнему стремился прорваться к Сибирской железнодорожной магистрали, захватить Оренбург, Самару.

Сейчас Куйбышев возглавлял не только ревком, но и чрезвычайный военно-революционный штаб по борьбе с дутовщиной. На фронте создалась трудная обстановка.

— Хочу доложить обо всем Ильичу, — сказал он товарищам.

Все оживились.

Он подошел к прямому проводу, попросил соединить с Москвой. Соединили. Куйбышев доложил:

— Товарищ Ленин, в Оренбурге снова подняла голову дутовщина: получено донесение, что за двадцать верст от Оренбурга наступают казачьи отряды. Илецк окружен казаками, казаки мобилизуют все станицы, чинят страшные зверства, убито три члена исполкома, председатель казачьей секции Совета Захаров. Оренбургская буржуазия принимает активное участие. Оренбург просит Совет Народных Комиссаров помочь уничтожить в корне авантюру Дутова, иначе снова образуется пробка, которая погубит с голоду двенадцать миллионов жителей Туркестанского края. Один отряд, посланный из Оренбурга к Илецку, окружен и поголовно уничтожен. Полагают, что погиб правительственный комиссар Цвиллинг. Самара напряжет все силы, чтобы помочь Оренбургу, но для окончательной ликвидации дутовщины местных сил недостаточно, необходима помощь из центра. Я окончил, жду ответа.

Через несколько минут последовал ответ:

— Сейчас же приму все меры для немедленного извещения военного ведомства и оказания вам помощи.

Валериан Владимирович глубоко вздохнул, вытер платком лоб и грузно опустился на стул.

— Все в порядке. Помощь будет.

Он не сомневался в том, что помощь придет, и все же находился во власти неприятного чувства, словно бы испытывал стыд: враги рвут Республику на клочки, а Куйбышев, который руководил борьбой с Дутовым, не может изыскать нужные силы на месте. Разумеется, этих сил просто не существует в природе, нет их у него. И все же… Гражданская война, судя по всему, еще только развертывается, главные бои впереди, а он на первых же порах требует помощи из центра. Очень угрожающая ситуация. Нужно спасти не только Оренбург, Самару, но и Туркестан. Продовольственное положение в стране катастрофическое: в промышленных районах голод. Деревенская буржуазия зажала в кулаке хлеб. Повсюду разруха, развал. Непонятно, как и чем все еще живут люди.

Враги большевистской партии — меньшевики Дан, Мартов, эсеры Камков, Коган-Бернштейн — надрываются в крике, обвиняя большевиков во всех смертных грехах. Их мало интересует существо дела. Главное — возвести хулу на большевиков. Камков на заседании ВЦИК и Моссовета заявил:

— Большевики не ведут самостоятельной политической линии. Большевистская власть влачится на аркане других империалистических государств.

Коган-Бернштейн старался убедить членов ВЦИК в том, что Россия неминуемо должна вернуться на путь буржуазно-демократического развития. Мартов в ответ на призыв Ильича укреплять диктатуру пролетариата выкрикнул:

— Долой диктатуру, да здравствует буржуазно-демократическая республика!

Этот меньшевистский ортодокс потребовал разогнать Красную Армию и заменить ее «всеобщим вооружением народа».

И Ленин вынужден работать в атмосфере вот такой свистопляски. А на севере и востоке — открытая интервенция, немецкая армия захватила Крым.

«Учись хладнокровию и выдержке у Ленина, — сказал Куйбышев себе. — Твой участок не так уж велик: Самарская и Оренбургская губернии. Правда, все это довольно условно. В конце прошлого года, когда Дутов впервые поднял голову, Василия Блюхера пришлось отправить с отрядом дружинников к Уфе и Челябинску».

Как могло случиться, что он, Куйбышев, вдруг очутился в центре всего? Почему-то считается, что именно он за все в ответе. Это он не должен дать возможности Дутову отрезать Москву и Петроград от сибирского и южноуральского хлеба.

Вошел телеграфист, сказал Куйбышеву:

— Срочная из Пензы!

— Что там?

— Восстал чехословацкий корпус! Наступает в направлении Оренбург, Самара.

Все повскакивали с мест.

— Ну мы с вами в положении царя Додона — не знаешь, куда голову поворачивать, — невесело пошутил Куйбышев. — Объявляем Самару и нашу губернию на военном положений! На помощь Пензе сегодня же направим вооруженный отряд. Кого поставим во главе штаба обороны?

— Куйбышева!

— Принято. Я предлагаю ввести в штаб Кадомцева и Гузакова.

— Согласны.

Семь месяцев существует Советская власть. Всего семь месяцев. Здесь, в Самаре, ее провозгласил он, Куйбышев. Был бурлящий, переполненный радостью зал театра «Олимп». И в партере, и на всех ярусах, до потолка, находились его друзья — рабочие, солдаты. И за стенами театра, на улицах города, такая же радость. Верилось в крепость победы.

Что же произошло за эти семь месяцев? Почему Куйбышеву вдруг показалось, будто над Самарой собираются зловещие тучи?

Опять предательство?

Да, опять. Нет конца предательству мелкобуржуазных партий, пытающихся увлечь за собой массы своими поддельными знаменами. У этих знамен цвет вроде бы красный, как и у знамен большевиков, но то фальшивые знамена. Если вглядеться в них внимательно, увидишь, какого они цвета на самом деле: желтого и черного. Истинный цвет поддельных знамен.

Революция в своих алых, сочящихся кровью одеждах продирается сквозь нескончаемые тернии предательства, измены, открытой интервенции.

Всего несколько месяцев мирной передышки. И вот она, передышка, кончается. Да, кончается. И не в походе Дутова, идущего через Оренбург на Самару, главная опасность. Маленький Дутов вместе со сбежавшими на Дон Красновым, Деникиным, Корниловым пытается развязать гражданскую войну. Но с Дутовым было бы легко справиться, если бы… Вполне хватило бы тех войск, какие прибыли в Самару по распоряжению Ильича.

Куйбышев остро чувствует другую опасность. Она затаилась, приготовилась к прыжку. Она здесь, рядом, в нескольких шагах.

Как всегда, его натренированный ум, привыкший спешно разбираться в обстановке, искал в калейдоскопе последних событий нечто сквозное, ждущее своего логического завершения. Он продолжал беспрестанно выявлять роль мелкобуржуазных партий в революции и пришел к выводу: их всех — и эсеров, и кадетов, и меньшевиков, всякого рода максималистов, анархистов, и прочих и прочих, и тех, кого, возможно, пока нет, но которые неизбежно появятся на новых рубежах борьбы, — да, их всех объединяет нечто главное. И это главное: они все против диктатуры пролетариата. Даже когда они идут на временные соглашения с большевиками, в этом пункте они тверды и непреклонны, ибо диктатура пролетариата — их смерть.

Он никогда не забывал предупреждения Маркса и Энгельса. В обращении к Союзу коммунистов они указывали, что предательство, которое совершили по отношению к народу немецкие либеральные буржуа в 1848 году, в предстоящей революции возьмут на себя мелкие буржуа, что эта демократическая партия окажется для рабочих опаснее, чем прежние либералы.

Можно подумать, будто вожди пролетариата имели в виду эсеров и меньшевиков. Ни эсеров, ни меньшевиков тогда еще не было. Но как велика сила предвидения! Предатели рабочего класса меняют флаги и названия своих партий, но их предательская сущность остается.

Он знал, что накануне Октября наиболее многочисленной партией в России были эсеры — четыреста тысяч членов. У большевиков не насчитывалось и трехсот пятидесяти тысяч. А если приплюсовать к эсерам сто девяносто три тысячи меньшевиков да всякого рода бундовцев, с которыми они неразлучны, словно близнецы-братья, да анархистов, да кадетов, да прочих, то прямо-таки не понятно, как устояли большевики, почему победили, имея против себя все эти соглашательские партии.

Разумеется, понятно, почему победили. Не могли не победить. Концепция меньшевиков и эсеров о незрелости России для социалистической революции — эта их важнейшая политическая доктрина — разбилась об упрямую действительность. Россия-то оказалась зрелой, очень зрелой. А соглашателям пришлось поднимать фальшивые знамена, подлаживаться к Советам (с тайной надеждой взорвать их изнутри). Им удалось пробраться в Советы, но это ни к чему не привело. Сколько бы они ни развенчивали Советы, сколько бы ни доказывали их «негодность» для организации новой власти, Советы стояли непоколебимо, утвердились раз и навсегда. Они теперь были неподвластны соглашателям.

Куйбышев хорошо помнит все эти меньшевистско-эсеровские штучки: за несколько дней до Октябрьского восстания меньшевистско-эсеровские лидеры ЦИК потребовали, чтобы Временное правительство приняло решительные меры против большевиков. Накануне восстания, за два дня до него, ЦК партии эсеров обратился с воззванием к рабочим и солдатам, призывая их «воспрепятствовать всякому вооруженному выступлению».

Как бесновались они все, когда революция победила! Эсеры Гендельман и Гоц от имени своего ЦК настаивали на необходимости полной изоляции большевиков. Меньшевик Дан кричал о «гибельности» захвата власти Советами. Все они объявили происшедшую революцию «преступлением», «безумной авантюрой». Да, была свистопляска. Тут уж весь гадючник сплелся в один клубок: меньшевики и эсеры вкупе с кадетами и бундовцами из партии «Паолей-Цион» срочно сформировали «Всероссийский комитет спасения родины и революции». Спасения от большевиков, конечно. Председателем комитета стал правый эсер Гоц.

Эсеры разделились на правых и левых. Правые действовали почти в открытую. На «Комитет» возложили обязанность воссоздать сметенное революцией Временное правительство. Ни больше ни меньше.

А массы не хотят Временного правительства. И тут у правых эсеров появляется идея: нужно созвать Учредительное собрание! Разумеется, правые эсеры должны быть в нем в большинстве. А цель Учредительного собрания — смести Республику Советов, заменить ее парламентарной республикой, то есть буржуазной.

Очень ловко придумано: противопоставить Советам Учредительное собрание. Но все это была, так сказать, оппозиция. Имелась оппозиция и в Самаре.

Потом стали поступать сообщения: правые эсеры и меньшевики ведут деятельную подготовку к вооруженному восстанию против Советской власти. День выступления приурочен к открытию Учредительного собрания. Учредительное собрание объявит себя верховным органом власти. На заседаниях Бюро меньшевистско-эсеровского ЦИК прямо говорилось о необходимости собирать вооруженные силы для свержения Советов. Подготовку мятежа возглавила военная комиссия при ЦК партии правых эсеров. Был избран боевой штаб для руководства восстанием, брошен клич к солдатам нескольких полков и броневого дивизиона, к рабочим: «Создавайте боевые дружины!» Посланы на заводы свои эмиссары.

Надрываются в истерических воплях меньшевики. На заседании ВЦИК лидер правых эсеров Коган-Бернштейн, обращаясь к большевикам, поднял кулак и заорал:

— Уйдите, пока не поздно, уйдите, пока вас не удалили!

— Уйдите и оставьте свое место Учредительному собранию! — поддержал Когана-Бернштейна меньшевик Мартов.

К дню открытия Учредительного собрания правым эсерам удалось привлечь в боевые дружины… шестьдесят человек! И… тридцать солдат… Маловато для мятежа. И массовых демонстраций не произошло. Учредительное собрание поддержки у масс не получило. Советы единогласно постановили: Учредительное собрание распустить! И распустили.

— Наши надежды на крушение большевистского режима не оправдались, — открыто заявил меньшевик Дан.

— Ничего, — успокоил Дана его соратник Мартов, — победа все равно будет за нами: ведь в России отсутствуют силы, способные осуществить социалистические преобразования. Тут и хватай большевиков!

— Вы убеждены в этом?

— Вполне. Могу держать пари с Дзержинским. Вот и посмотрим, кто из нас станет рабом.

Казалось бы, контрреволюционная затея правых эсеров провалилась и не о чем тревожиться. Пролетарская диктатура прочна, и ее не поколебать соглашателям.

Но совсем недавно Куйбышев узнал о новом заговоре. На этот раз объединились все мелкобуржуазные партии в неком «Союзе возрождения России» — правые эсеры, меньшевики, народные социалисты, кадеты и белогвардейское офицерство. «Союз» ставит своей задачей свержение Советской власти при военной и финансовой помощи Антанты. Хочет направить на Советскую республику иностранных интервентов, раз своих силенок не хватает. Не знал Куйбышев только того, что деньги от союзников вся эта грязная свора во главе с Авксентьевым и Савинковым получает через французскую военную миссию в Москве и через Национальный чешский комитет. И все это прикрываясь поддельным красным флагом. И рабочих, наверное, будут расстреливать, прикрываясь все тем же флагом.

Несколько дней тому назад в Москве проходил так называемый VIII совет правых эсеров. Он выдвинул лозунг немедленной ликвидации Советской власти.

Судя по всему, для мятежа правые эсеры облюбовали Самару, Среднее и Нижнее Поволжье, а также губернии Центральной черноземной области, где у них наиболее прочные позиции, где засилие кулачества, а пролетариат малочислен. Все так и должно было случиться.

Но неужели они всерьез рассчитывают победить? Им удалось приурочить к своему VIII совету мятеж в Саратове. И вот телеграмма из Саратова: мятеж подавлен. Правые эсеры не продержались и недели. Народ против них.

Куйбышев почти не сомневался в существовании хорошо продуманного и организованного заговора против Республики. Но реальной вооруженной силы, которая была бы в состоянии задушить Республику, он пока не видел. Где она, эта сила? Контрреволюция на Дону? В тот же день, когда Советы в Петрограде победили, 25 октября, атаман Войска Донского Каледин объявил о непризнании центрального Советского правительства. Это, собственно, и следует считать зародышем гражданской войны. Под крылышко к Каледину перебрались бежавшие из Быхова главари корниловского заговора — Корнилов и Деникин; здесь оказался бывший начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Алексеев. Сюда бежали Гучков, Милюков, Родзянко. Керенский было тоже сунулся к Каледину, но тот приказал его выгнать. Однако заговор контрреволюционеров, поддержанный послом США Фрэнсисом, лопнул как мыльный пузырь. Казаки не пошли за атаманом. Каледин покончил жизнь самоубийством. Говорят, Деникин формирует Добровольческую армию. И возможно, сформирует, но то — в будущем.

Однажды уже побитый Дутов воскрес и вновь размахивает атаманской булавой. И все-таки он имеет местное, оренбургское, значение. Центральная рада на Украине? Белорусская рада? Мусаватисты в Баку? Их мятеж подавлен. Иностранная интервенция? С немцами — перемирие. Страны Антанты до сих пор считаются союзниками. Они, правда, настойчиво требуют воссоздания русского фронта против Германии и не признают Республику Советов, но открыто напасть не решаются. Нужен формальный повод. Вот если бы нашлась такая группа населения или политическая партия, которая от имени народа пригласила бы Антанту для расправы с Советской властью…

Конечно, Куйбышев знал, что и эсеры и меньшевики способны на все, готовы в своей лютой ненависти к большевикам прибегнуть к любому запрещенному приему. Но он как-то не верил в то, что они могут пойти на утрату своего политического лица, стать открытыми лакеями империалистов. Это был бы не только верх падения. Это была бы политическая смерть. Народ с отвращением отвернулся бы от них, а, оставшись без поддержки народа, они превратились бы просто в кучку предателей и крикунов. Есть же здравый смысл у всех этих эсеровских лидеров — авксентьевых, климушкиных, савинковых, фортунатовых, брушвитов и прочих?..

Так высокопорядочный человек в глубине души всегда надеется, что даже у самого отпетого негодяя может пробудиться совесть. Но у политических негодяев типа Авксентьева, Савинкова, Чайковского падение зашло слишком далеко. Нет, не осознавал Куйбышев пока всей глубины опасности, нависшей над Республикой, и не мог осознать. Эсеры и меньшевики из слуг буржуазии превратились в ее ударный отряд и для достижения своих целей не брезговали ничем. И не им принадлежала инициатива призвать на помощь Антанту: просто империалисты помимо них задумали нанести Советской России комбинированный удар с севера, востока и юга силами чехословацкого корпуса, находящегося на территории России, силами белогвардейцев, контрреволюционно настроенного казачества. Намечалась высадка десантов англичан, американцев и французов в Мурманске, Архангельске, во Владивостоке. Они решили поднять восстание во всех крупных городах, рассчитывая выйти из Архангельска к Сибирской магистрали, и, соединившись с белочехами, двинуться к Волге, сомкнув тем самым кольцо северной, восточной и южной контрреволюции вокруг Советской республики.

Мелкобуржуазным партиям, всем этим эсеришкам и меньшевикам, отводилась роль предателей, политических марионеток, с которыми можно всерьез не считаться.

Особая ставка империалистов была именно на эсеров. Их делению на правых и левых они не придавали ровно никакого значения: пойдешь направо — придешь налево. Слуги есть слуги. За эсерами — кулачество, зажиточные хозяйчики, вся мелкобуржуазная стихия деревни и города. Им нужно дать деньги, оружие. Пусть паясничают, балаганят перед народом, изображают демократию.

Все уже было обдумано. И эсеры плотно вошли в империалистическую обойму, сделались некой составной, хоть и не главной, частью мирового заговора. Они сознательно перешли в лагерь контрреволюции.

Правые и левые слились, стали двумя флангами империалистического фронта. У левых эсеров была своя предводительница — полубезумная тридцатидвухлетняя Мария Спиридонова. Этакая тщедушная пуританка в пенсне. В свое время она стреляла в тамбовского вице-губернатора и была приговорена к смертной казни. Теперь она решила выстрелить в спину революции. В ее больном мозгу зародилась мысль отомстить большевикам своеобразным способом: сорвать Брестский договор путем убийства немецких представителей в России. Осуществить этот план должна сама Спиридонова, в помощники брала Майорова и Голубовского. Конечно же Германия немедленно выступит против Республики Советов и задушит ее…

— Довольно социалистических опытов над живым народным организмом! — вещала контрреволюционная газетка «Сын отечества».

— Стреляйте в Ленина! — призывали эсеры.

Первого января автомобиль, в котором ехал Ильич, был обстрелян на Симеоновском мосту через Фонтанку неизвестными террористами. Ленин не пострадал, но можно ли быть уверенным, что не будет нового покушения на жизнь вождя? Ведь был раскрыт в том же январе новый заговор! Пришел к управляющему делами Совета Народных Комиссаров солдат, георгиевский кавалер, и рассказал, что ему поручили убить Ленина и обещали за это двадцать тысяч рублей. Кто поручил? Целая группа белых офицеров, вооруженных с ног до головы.

Не знал Куйбышев и того, что совсем недавно на квартире эсера Фортунатова здесь, в Самаре, состоялось совещание лидеров правых эсеров. И они, эти лидеры, создали подпольное самарское правительство — Комитет членов Учредительного собрания (Комуч). В него вошли бывшие члены Учредительного собрания Климушкин, Фортунатов, Нестеров, Брушвит и Вольский.

Собрались тайно, темной глухой ночью. Был среди них и один «беспартийный» — артиллерийский полковник Галкин. Человек властный, грубый, он сразу же взял министров правительства в ежовые рукавицы, считая, что с этими краснобаями нечего цацкаться. Он обращался с ними как со своими солдатиками.

— Ну вот что, господа-товарищи. Красными знаменами можете дурачить публику, а в дружинах никакой слюнявой демократии не допущу. Солдата надо пороть. Для его же пользы. С рабочими нечего миндальничать: все равно они вас давно раскусили. Куйбышев и его ревком помогли раскусить.

Полковник Галкин вынул из портфеля пакет, передал его Брушвиту.

— Это план укреплений Самары. Отправляйтесь немедленно в Пензу, передайте пакет чешскому поручику Чечеку. Договоритесь о совместном выступлении против Советов. Вы должны, обязаны склонить их к восстанию. Обещайте все, что запросят. Особенно не торгуйтесь. Пусть чехословаки идут сюда. Мы откроем им двери в Поволжье. Яковлев откроет. Командующий Урало-Оренбургским фронтом. Он наш, хоть и у большевиков на службе. Обрисуйте обстановку. Дескать, народ ждет их прихода с нетерпением. Будем встречать хлебом-солью. — Он перевел взгляд на корнета Карасевича: — Ваша дружина готова к выступлению?

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Отставить. Захватите тюрьму и выпустите всех наших, вооружите их. Вы хорошо знаете Куйбышева?

— Мы с ним на «ты».

— Вот и прекрасно. Куйбышева надо убить.

— Это не так просто; его охраняют рабочие трубочного завода.

— Знаю. Следует захватить его жену и сына. Это будет приманкой. Как только чехи подойдут к Самаре, берите жену и сына. Затем предъявим Куйбышеву ультиматум. Он любит сына. Тут мы его и прихлопнем.

— От этого дурно пахнет, — сказал Фортунатов.

— От вас будет пахнуть еще хуже, когда большевики вздернут вас на виселицу, — огрызнулся Галкин. — Здесь пока командую я и требую выполнять мои приказания беспрекословно.

Фортунатов прикусил язык.

— Убийство Куйбышева необходимо, — поддержал Галкина Брушвит. — Это будет не просто убийство, а ритуальное убийство: пока жив Куйбышев — живы Советы в Самаре. И еще, господа: знаете ли вы, что в Самаре тайно хранится золотой фонд Советской республики?

Все впились в него глазами, даже поднялись с мест.

— Сколько? — спросил Фортунатов.

— Много. Около шестидесяти миллионов рублей золотом и свыше тридцати миллионов рублей ассигнациями!

Молчавший до этого Вольский, высокий нервный господин, поправил пенсне, встал, прошелся до двери и обратно, сел, принялся теребить ленточку пенсне.

— Что, впечатляет? — спросил Галкин. — Эти деньги, золото нужно экспроприировать. Короче говоря, отнять у большевиков. Проследить, чтоб не вывезли из Самары. Если будут грузить на автомобили или подводы — пробиться гранатами, пулеметами и захватить! Этим займетесь вы, Нестеров.

— Будет исполнено.

— Попробуйте упустить золотой запас! Я сам прикажу прикончить вас, хоть вы и министр несуществующего правительства.

— А вы солдафон и грубиян, — оборвал его Нестеров. — Вот если чехи не возьмут Самару, вот тогда мы повесим вас вместе с вашим мундиром и крагами. Золото нужно не только вам, Галкин. Оно потребуется Комучу. И оно будет принадлежать нам. А вам, Галкин, советую умерить свои диктаторские замашки: не мы вам служим, а вы нам.

— Я служу монархии, а не Комучу. Но сейчас это не имеет ровно никакого значения. Комуч… не могли ничего умнее придумать. Правительство с таким нелепым названием не может долго существовать. Впрочем, все эти пустячки меня занимают мало.

Заметив в углу Сапожкова-Соловьева, который внимательно прислушивался к каждому слову, как-то загадочно улыбаясь, полковник Галкин сказал:

— Теперь вы, перелетная пташка. Всех коммунистов знаете наперечет. Нужно составить подробный список большевиков и размножить его. Чтоб в нужную минуту был расклеен на всех столбах и заборах! Как только поручик Чечек войдет в Самару, займемся резней: ни один из них не должен уйти! Мы объявим беспощадную охоту на Куйбышева и на всех ревкомовцев. Опознанных большевиков убивать на месте! В беспощадном терроре наш успех. Судебная канитель — пережиток.

Потом заговорил Климушкин. Этот был наиболее осведомленным из всех. Он считал себя политическим руководителем самозванного правительства Самары, знал: существует общий заговор всех контрреволюционных сил. Нити заговора тянутся за границу — в Харбин и Пекин, где верховодит известный уральский делец Львов, брат бывттего первого председателя Временного правительства князя Львова. Рядом с ним находится адмирал Колчак, которого прочат на роль будущего правителя России. В Харбине под желтое знамя атамана Семенова и генерала Хорвата стекаются царские офицеры. В отряде Семенова около тысячи русских офицеров и две тысячи хунхузов — китайцев. Временное правительство автономной России, находясь в Харбине, ждет своего часа. В Западной Сибири появился эсеровский Западно-Сибирский комиссариат, также объявивший себя правительством; военный отдел здесь возглавляет полковник Гришин-Алмазов.

И Климушкин, и Галкин знали также, что совсем недавно, в апреле, в Москве представители французской и английской военных миссий при участии генерала Лаверия и английского разведчика Локкарта устроили совместное совещание. Сюда пригласили белогвардейцев полковника Сыромятникова и генерала Иностранцева. Офицерство Сибири представлял капитан Коншин. Здесь-то и было окончательно решено использовать чехословацкие войска, продвигающиеся по Сибирской железной дороге к Владивостоку.

По сути, шестидесятитысячный чехословацкий корпус уже захватил центральные районы России и Сибирскую магистраль. Это была откормленная, прекрасно вооруженная сила. Накануне революции царский генерал Алексеев сформировал ударный корпус из добровольно сдавшихся чехословаков, солдат австро-венгерской армии. Их намеревались использовать против немцев на французском театре военных действий. После Октября встал вопрос: куда девать корпус? Этим занимались и Дзержинский, и Чичерин. Решили: корпус разоружить и дать возможность чехословакам выехать во Францию через Владивосток. Змея из железнодорожных эшелонов протянулась от Пензы через всю Сибирь до Владивостока. Чешские солдаты рвались домой. Но их командование оказалось втянутым в контрреволюционный заговор. Президент США Вильсон отпустил на организацию мятежа пять миллионов долларов. Всю военную власть захватили главари заговора — капитан Гайда, поручик Чечек и подполковник Войцеховский.

Полковник Галкин встречался с ними в Челябинске 14 мая. Обо всем вроде бы договорились. Чехословацкие эшелоны должны концентрироваться перед мятежом во Владивостоке, Канске, Мариинске, Новониколаевске, Петропавловске, Челябинске, Уфе и Самаре.

Как было известно, чехословаки уже сгруппировались во всех заранее намеченных пунктах. Только Чечек почему-то медлил.

— Запил, скотина, не иначе, — сказал Галкин. — Вы, Брушвит, пригрозите ему: обойдемся и без него, если будет медлить. Я бы таких мерзавцев вешал на первой же осине. От какого-то плюгавого поручика зависит судьба России…

— У него нет повода для выступления, — сказал Климушкин. — Потому и трусит.

— Чепуха! Повод есть. Прекрасный повод. Как вы знаете, было соглашение Совета Народных Комиссаров с представителями русского отделения чехословацкого Национального совета о сдаче оружия чехами. А теперь мы повернули все по-своему. Есть приказ по всем эшелонам: оружия Советской власти ни в коем случае не сдавать! Как вы думаете, к чему это поведет?

— К столкновению, разумеется, — отозвался корнет Карасевич.

— Совершенно правильно. Такое столкновение уже произошло. Неподалеку от Омска, у станции Марьяновка. Красноармейцы решили разоружить чехов по-доброму, согласно соглашению. А чехи встретили их стрельбой и всех перебили.

— Не может быть!

— Слушайте дальше. И вот теперь у чехословаков появился новый повод для мятежа. Троцкий издал приказ, — Галкин вынул из кармана бумажку, развернул ее: — «Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на железнодорожной линии, должен быть расстрелян на месте». Ха-ха-ха! Лучшей провокации трудно придумать. Это немедленно надо использовать. Чехи должны защищаться… И они будут защищаться! И не только защищаться, а наступать, уничтожать…

Слова Галкина всех воодушевили.

И мятеж начал разрастаться…

По всей видимости, миссия Брушвита в Пензе имела успех. Куйбышев узнал: чехословаки захватили Пензу, расстреляли всех большевиков-руководителей. Собираются идти на Самару. Для него это было полной неожиданностью. Он как-то не придавал значения всем этим разговорам о событиях возле Омска. А теперь это вдруг обернулось всеобщим мятежом. И под угрозу поставлено само существование Советской власти в Самаре, так как здесь нет сил, которые могли бы сдержать напор многотысячных отрядов Чечека.

Куйбышев сразу же направил на помощь Пензе вооруженный отряд. Но отряд был разбит. На его плечах чехословаки устремились к Самаре. Теперь нужно было думать о защите города, поднимать рабочих. За три дня боевому революционному штабу, куда вошли Куйбышев, Кадомцев и Гузаков, удалось сформировать отряд в две тысячи человек.

Штаб находился в клубе коммунистов, отсюда осуществлял он руководство обороной. Когда чехи подошли к Иващенкову, Куйбышев отправился на трубочный завод, собрал рабочих. На них была вся его надежда. Они его знали, верили ему. И он сказал им:

— Если вы действительно большевики, докажите это сейчас: задержите белочехов!..

Этот отряд он сам проводил на фронт. Вернулся в Клуб коммунистов на следующий день поздно ночью. И увидел здесь Паню с сыном на руках.

— Я о тебе очень беспокоилась. Мне привиделся дурной сон.

Он устало опустился на стул, сказал с неопределенной улыбкой:

— А откуда им взяться, хорошим снам? Тебе нужно уехать в Симбирск. Сегодня до рассвета отправляем пароход с женщинами и детьми. Уезжай. Здесь опасно.

— Я не могу оставить тебя здесь одного.

— «Я хочу связать тебя по рукам и ногам…» — передразнил он ее. — Неужели не понимаешь, что мы на особом положении: тебя и сына постараются взять заложниками.

Он увидел, как она побледнела.

— Не верю, что они могут так низко пасть! Женщины, дети…

— Это — банда, сволочь, уголовники, А белочехи — грабьармия, насильники. Играть с ними в благородство не стоит. Уезжай…

— В Симбирск не поеду. Я должна быть здесь, рядом…

— Чехи на том берегу Волги. Слышишь? Это они палят из пушек. Мы их не удержим. Сдалась Сызрань. Под Липягами убит Кадомцев. Ну хорошо. Пусть Прасковья Сергеевна отвезет вас в слободу к своим родственникам. Только не мешкайте. За меня не беспокойся.

Он поцеловал жену и сына. Этой же ночью няня Прасковья Сергеевна увезла их на крестьянской телеге за город, к рыбакам.

Куйбышев остался со своими мыслями, со своей горечью. Он тревожился и за жену, и за сына: доберутся ли? не схватят ли их по дороге? Но иные заботы скоро отвлекли его от этих мрачных мыслей. Надо вывезти золотой фонд Советской России, хранящийся в Самаре… Он жалел, что рядом нет волевого Василия Блюхера, которого направил к Уфе и Челябинску для формирования партизанских отрядов Южного Урала. Скорее бы подошли эти отряды!

Рядом с ним были его испытанные партийные товарищи: председатель Самарского горсовета Саша Масленников, Шверник, Мяги, Франциск Венцек и его жена Серафима Дерябина, Галактионов, Кузнецов, Тронин, Вавилов, Егоров. Был здесь энергичный, молодой Гая Гай, отчаянная голова, врожденный командир. Вспоминая тревожное время, Гая Гай много лет спустя напишет: «В эти дни Валериана Куйбышева можно было видеть и утром, и днем, и вечером, и в полночь в окопах, на мосту, на пристанях и в революционном комитете. Как сейчас, вижу его бледное от бессонницы лицо с опухшими и воспаленными глазами»…

Клуб коммунистов находился на Заводской улице. Здесь собрался партийный актив Самары. Здесь был боевой штаб Куйбышева. Сюда звонили со всех концов города:

— Корнет Карасевич захватил тюрьму, выпустил политических и уголовников!

— Железнодорожный мост через реку Самару захвачен чехами. Отряд Вавилова уничтожен, Вавилов взят в плен!

— Чехословаки ворвались в город! Идут уличные бои…

Но самого Куйбышева в штабе не было. Он находился на пристани, где шла погрузка на пароход ящиков и свертков золотого фонда Республики.

Отряды беляков теснили и теснили красноармейцев к Волге, стремясь пробиться к пристани. Стояла беспрерывная стрельба. Корнет Карасевич и Нестеров поклялись умереть, но захватить золотой запас.

Куйбышев никаких клятв не давал. Он организовал надежные заслоны и знал: будут стоять до последнего. Если прорваться к Казани не удастся — пароход вместе с золотым запасом решено пустить ко дну. Тут уже все было договорено. Матросы подобраны крепкие, преданные революции.

Капитан парохода подошел к Куйбышеву, стоящему возле легковой машины:

— Може, с нами, Валериан Владимирович? К Клубу коммунистов все равно не проедете: как я понимаю, чехи окружили его. А у нас погрузка окончена…

Куйбышев крепко обнял его:

— Отдавай швартовы, Митрич! Вези золотишко в Казань. А к клубу все-таки попытаюсь пробиться: там весь наш штаб. Договорились уходить последними. Вон на «Межене» и уйдем… Он будет ждать.

Куйбышев стоял на берегу, до тех пор пока пароход с золотым запасом не вышел на середину реки и не скрылся в ночной мгле. Уселся в машину, спокойно сказал шоферу:

— В Клуб коммунистов.

То была бешеная гонка под перекрестным огнем. Рядом разорвался снаряд, автомобиль уперся в поваленные телеграфные столбы. Дальше дороги не было.

Куйбышев выпрыгнул из машины.

— Доберусь до клуба пешком, а ты поворачивай обратно — на пристань!

Шофер не успел ответить, как Куйбышев бросился к стене ближайшего дома и вскоре исчез в темноте.

В клубе его ждали, беспокоились.

— Командующий фронтом Яковлев нас предал, — сказал он, — Самара осталась без военного руководства. Оставаться здесь нельзя. Мы окружены со всех сторон. У пристани нас ждет «Межень». Будем выбираться по одному. Кто хочет остаться в Самаре для подпольной работы?

Вызвались Груздев, Левитин, Звейнек, Кожевников, Челышев, Карцев и еще несколько коммунистов.

— Принимается. Получите печать губкома и деньги. Когда обоснуемся в Симбирске, установим связь, пришлем еще товарищей. Мы скоро вернемся все.

Зазвонил телефон. Куйбышев снял трубку:

— Что? Сюда идет цепь солдат? Хорошо. Не можете пробиться? Ладно. Обойдемся. — Он не стал вешать трубку, и она болталась на шнуре. — Все. Оказывается, нам на выручку послали бойцов Московского и Смоленского отрядов, но они пробиться сюда не смогли. Мы окружены. Выходить на улицу через двери нельзя. Пойдем по крышам.

Они разделились на несколько групп. По двое, по трое выбирались через чердачное окно на крышу, спускались в соседний двор по водосточным трубам. Куйбышев решил уходить последним.

Он бросал в пылающую печку бумаги, иногда выглядывал в окно. Занималось утро. Серое, мутное.

Он не знал, что врагам удалось схватить Венцека, рабочих Алеева и Елагина. Их зарубили шашками, растерзали. Не удалось пробраться к пристани и Саше Масленникову. Он уже был у цели, когда на него навалилась целая банда, смяла, раздавила сапогами, чуть живого поволокла в тюрьму.

Куйбышев высунул голову в слуховое окно, огляделся по сторонам. Железная крыша была скользкая от росы, и ползти по ней было трудно. И все-таки ему удалось перебраться незамеченным на крышу соседнего дома.

Мимо уха просвистела пуля. Он прижался к дымовой трубе, стараясь сообразить, откуда стреляют. Может быть, просто шальная пуля? Но то была не шальная пуля. Стоило ему чуть высунуться из-за трубы, как пули загрохотали по крыше, будто кто бросил горсть бобов. Да, стреляли по нему. Конечно же те, кто стрелял, пробираются во двор. Через минуту-другую его обстреляют с двух сторон. А до соседней плоской крыши, на которую можно спрыгнуть, всего несколько шагов. Дальше — лестница, заборы, запутанные переулки, так хорошо ему знакомые… Пароход «Межень», наверное, еще не отчалил: ждет его, а красноармейцы сдерживают напор беляков. Ему хотелось подняться во весь рост и побежать. Но знал: обязательно поскользнется, а то и свалится с высоты четырехэтажного дома.

Когда, перекатываясь с боку на бок, он был уже у цели, застрочил пулемет. Бил со двора. Пули шлепались со всех сторон, их можно было собирать руками. Пулеметной очереди, казалось, не будет конца. Когда она оборвалась, он поднялся, в мгновение ока увидел своих врагов, среди которых успел заметить и корнета Карасевича, и Соловьева-Сапожкова, и бывшего начальника тюрьмы Познанского, и прыгнул на соседнюю крышу. По этой крыше бежал во весь рост. Сорвался по лестнице вниз, перемахнул через забор. Но здесь его поджидали.

— Держи, держи! Куйбышев!..

Это были озлобленные обыватели, устроившие облаву на председателя ревкома. Они жаждали его крови, готовы были разорвать на клочки. Их было человек двадцать — не меньше. С кувалдами, ломами, вилами. Красные физиономии, оскаленные по-волчьи рты, горящие злобой глаза. Он бил их кулаками по головам, сбивал с ног, забыв, что в кобуре маузер. Отбежав за театральную тумбу, все-таки догадался выхватить маузер и открыл стрельбу. Перебегал от забора к забору, а толпа все нарастала. Откуда они брались? Словно у них было чутье. Они перекрыли все переулки и улицы.

Снова ему пришлось бежать по крышам, перелезать через заборы. А вслед неслась дикая ругань, гремели выстрелы.

Все это было вокруг. Но его обостренный опасностью ум неуклонно продвигал его к пристани, где все еще стоял пароход. То ли это был «Межень», то ли какой другой, Куйбышев не мог разобрать, но стремился к нему, боясь, чтобы пароход не отчалил у него перед самым носом.

От горящих нефтебаков небо заволокло черным дымом. Стрельба не утихала ни на минуту. Из переулка выскочил на лошади корнет Карасевич, он почти наехал на Куйбышева — лошадь взвилась на дыбы. Куйбышев выстрелил наугад, хотя это был последний патрон. Он не знал, убит Карасевич или цел, да это его и не интересовало. Он был почти на берегу, и у него на глазах убирали трап. Забурлила вода. Прощальный гудок.

— Эй, стой! — закричал Куйбышев, будто его могли услышать, и помчался во весь дух к дебаркадеру. На палубе стояли Шверник, Кузнецов и другие, махали руками, что-то кричали.

Единым рывком он преодолел водное пространство, разделяющее дебаркадер и пароход, очутился среди своих. Спросил:

— Кого нет? Где Мяги, Масленников, Венцек?..

Их не было. Хотелось думать: просто не смогли пробиться к пароходу, остались в подполье. Да, в такое хотелось верить.

По пароходу все еще стреляли, но никто из ревкомовцев не уходил вниз.

Самара пылала, там, на улицах, шла резня. Там врывались в дома, выгоняли на улицу прикладами женщин и стариков. Там, на берегу Волги, у рыбаков, осталась Паня с сыном. И конечно же семью Куйбышева постараются отыскать…

Он стоял на палубе, стиснув зубы, и ему казалось, будто во всем случившемся его вина, хотя знал: не смогли бы удержать Самару, не смогли, дрались с ожесточением, и сотни красногвардейцев и рабочих нашли смерть на подступах к городу. Кто-то снова предал: очень уж прицельно бомбил враг Самару. Известно кто: эсеры.

«Мне едва удалось уйти из Самары, меня пулеметами обстреливали люди К., меня хотели схватить разъяренные против большевиков обыватели. Рядом со мной рвались снаряды чехов. Уйти все-таки удалось. Я ушел не один, ушел с руководящей группой большевиков. Наш штаб обосновался в Симбирске…»

Нет, он не мог смириться с тем, будто это надолго. Казалось: нужно только сорганизоваться как следует, поднять всю губернию, не оставлять ее врагу, а продолжать руководить ею, управлять, чувствовать в ней себя хозяевами. Белочехи — инородное тело, грабьармия. А без них эсеров, меньшевиков и прочую нечисть можно разогнать метлой…

И сейчас, на палубе белого суденышка, уплывающего в неизвестное, он верил в могучие силы своего народа, в его несокрушимость: раз он поднялся, разогнул спину — никто не сможет опять согнуть его, придавить. Никто. На войне как на войне: бывают и наступления и отступления. Но, как любил говорить отец: «Пошел горшок с котлом биться — одни черепки остались».

2

По ночам, во сне, он вновь и вновь видел себя стоящим на крыше во весь рост с развевающимися от ветра волосами, а внизу — горящая Самара, полосы темного дыма, вспугнутое выстрелами воронье. Там, внизу, людишки, стреляющие в него из винтовок и револьверов, озлобленная толпа… Откуда она взялась, толпа?.. Стоило революции отступить чуть-чуть, самую малость, как сразу же все притихшее было, вроде бы смирившееся выползло из всех щелей, ощерившись, набросилось на Куйбылтева, на большевиков. Нет, нельзя верить в то, будто враг разбит и обессилен. Он лишь притаился. Он не хочет диктатуры пролетариата, не хочет… И никогда добровольно не захочет. Не верь в его смиренную улыбку, в смиренные слова. Это смирение не перед твоей правдой, а перед твоей силой, перед народом, который наделил тебя своей силой… Есть вещи, которые очень трудно предвидеть, в которые даже не сразу можно поверить: например, в то, что командующий целого фронта может оказаться предателем. В тот роковой день, 7 июня, в Самаре все были в недоумении и смятении: почему командующий фронтом Яковлев вдруг вместе со своим штабом покинул город, перебрался на станцию Кинель, бросив Самару на произвол судьбы? Яковлева во главе Урало-Оренбургского фронта поставил Высший военный совет по рекомендации его председателя Троцкого. Что это? Неразборчивость Троцкого? Возможно. Говорят, он очень уж передоверился царским генералам, комиссаров при них прямо-таки признавать не хочет. Дескать, приставляя к старому военному специалисту «надсмотрщика», мы тем самым оскорбляем военспеца. Доверие должно быть полным, так как военспецы стоят вне политики. Сами военспецы, как знал Куйбышев, себя вне политики не ставят. О деятельности Троцкого в Высшем военном совете было много толков. Один из крупных военспецов отзывался о нем так: «Я не раз замечал откровенную скуку в глазах Троцкого, когда вынужден бывал докладывать ему о чем-нибудь подробно и обстоятельно. Мне кажется, что Троцкого куда больше занимало, что он возглавляет высший военный орган в стране, нежели та упорная и настойчивая работа, которую проводили мы, чтобы хоть как-нибудь приостановить вражеское нашествие. Своего равнодушного отношения к конкретному военному делу Троцкий не только не скрывал, но порой даже афишировал его и всем своим поведением старался дать понять окружающим, что его прямая обязанность делать высокую политику, а не заниматься какими-то там техническими военными вопросами».

Нечто подобное Куйбышев слышал каждый раз, когда заходил разговор с людьми, знакомыми с Троцким. Собственно, и деятельности как таковой не было: Троцкий предпочитал на заседания Высшего военного совета не являться, по всей видимости считая это пустым занятием. В окончательную победу революции он все равно не верил.

Куйбышев недоумевал: разве можно столь ответственный пост доверять человеку, явно равнодушному к судьбам революции, если не враждебному ей? В чем тут крылась загадка?

Если раньше у Куйбышева было непонятное и неосознанное чувство вины за сдачу Самары, то теперь, месяц спустя, когда его по указанию Ленина назначили комиссаром 1‑й армии Восточного фронта, он наконец понял: никакими усилиями, даже самыми героическими, даже если бы поднялась вся Самарская губерния, им не удалось бы удержать Самару. Нужна армия! Целая армия. И создать эту армию должен он, Куйбышев. Ее пока нет. Есть ее комиссар Куйбышев. Есть ее командующий. Тухачевский. Двадцатипятилетний юноша, молодой человек. «Спасение не только русской революции, но и международной на чехословацком фронте», — говорит Ильич. Значит, спасение революции, и русской, и международной, здесь. Они с этим юным Тухачевским должны совершить почти немыслимое: собрать воедино разрозненные, плохо вооруженные и неизвестно кому подчиненные отряды, разбросанные по всему Поволжью. Организовать армию… Сделать ее боеспособной.

…Они сидели в здании бывшего Симбирсокого кадетского корпуса, где теперь размещался Самарский ревком. У Куйбышева все еще кружилась голова от недавно полученной под Сенгилеем контузии. В своей неизменной синей косоворотке, в пиджаке, расползающемся по швам, в темно-серых, в полоску брюках, заправленных в грубые солдатские сапоги, он производил странное впечатление. Он был председателем Самарского ревкома, его знали по всей Волге, к нему приезжали из Самары, Саратова, Астрахани, Казани. И новые люди, увидевшие его впервые, удивлялись его богатырскому сложению, буйной копне волос и высокому, мудрому лбу. Такими и представляет себе народ своих во́жей, слушает их с изумлением и восхищением, не раздумывая особо, идет за ними в огонь и воду. Один внимательный волевой взгляд вожа парализует натуры слабые, как бы не себе принадлежащие. С таким даже умирать весело. Только прикажи!.. И он привык быть таким. И в ссылках, и в тюрьмах всегда чувствовал себя хозяином.

А вот сидящий перед ним Тухачевский словно бы не принадлежал своему возрасту и своей изысканно красивой внешности. Он был очень красив, изящен, тонок, и пальцы у него были длинные, музыкальные. Но все это не имело ровно никакого значения. Он мог быть каким угодно — старым, уродливым, кривобоким, горбатым, — своей внешности он не принадлежал. И возрасту тоже не принадлежал.

Куйбышев это сразу почувствовал, как только они заговорили. Он уже слышал кое-что о Тухачевском, правда не так уж много: учился в кадетском корпусе, кадровый офицер царской армии, подпоручик, командовал ротой, четыре раза бежал из немецкого плена, без колебаний перешел на сторону революции, храбр, обладает оперативным мышлением. Да, не так уж много.

— В подчиненном мне симбирском штабе, где я только что побывал, я, к сожалению, так и не смог точно выяснить, что же произошло под Сенгилеем и какова боеспособность войск этого направления, — сказал Тухачевский. — Выходит, ваш ревком делает и знает гораздо больше, чем военный штаб?

Куйбышев усмехнулся:

— Обстановка заставила нас взять инициативу в свой руки. Мы вынуждены были, полагаясь лишь на себя, создавать базу для контрнаступления на Самару. Мы формируем новую группу войск. Командир нашего разведывательного отряда Гай держит под контролем волжские плесы до самой Самары. Ваш симбирский штаб, Михаил Николаевич, пока еще не стал вашим штабом. Он слабо организован, труслив, не берет на себя управление отрядами. Отряды маленькие, боятся отойти от пароходов, закрепиться на берегу. Все эти отряды нужно слить! Возьмите, к примеру, казанцев: у них всего восемьдесят штыков и восемь пулеметов, имеются даже два орудия. А вот в Симбирском отряде четыреста штыков… и ни одного пулемета! Не дожидаясь указания вашего штаба, я посоветовал отрядам слиться. Пора кончать с партизанщиной и неразберихой!

— Слава богу, — облегченно вздохнул Тухачевский, — да я с этого и хочу начать! Значит, мы единомышленники?

— В данном вопросе — возможно, — уклончиво ответил Куйбышев.

— У меня также есть одна идея. Во главе объединенных отрядов, о которых вы говорите, поставить людей, хорошо знающих военное дело и преданных революции.

— А где вы их возьмете?

— Опубликуем в газете приказ о призыве в Красную Армию бывших офицеров.

— И отдадим отряды в руки этих самых бывших офицеров, «преданных» революции? Да откуда вы знаете, что они преданы революции?!

Гневный тон Куйбышева не смутил молодого командующего.

— Откуда я знаю? — По его губам скользнула улыбка. — Да откуда же мне знать? Я ведь сам хожу в бывших офицерах. А мне почему-то доверили целую армию. Это, как я понимаю, вы, комиссар, посланный Лениным в армию, должны знать, кто предан и кто не предан революции.

Тухачевский весело смотрел ему в глаза.

Куйбышев смутился: ого, оказывается, этот юный командарм не так уж юн!

— Хорошо, — отозвался Куйбышев, подумав, — вы правы, Михаил Николаевич: опубликуем в наших «Известиях» приказ о призыве бывших офицеров. Укомплектуем штабы, укрепим отряды. И комиссаров для каждого из офицеров найдем испытанных. Но должен сразу же предупредить: наше требование о слиянии отрядов будет встречено в штыки. А когда мы во главе некоторых отрядов попытаемся поставить бывших офицеров, то можем вообще натолкнуться на сопротивление самих красноармейцев.

— Это опять же ваши заботы, — улыбнулся Тухачевский. — Успешно воевать можно только имея боеспособные и дисциплинированные войска. Вы же военный человек и знаете…

И опять Куйбышев вынужден был с ним согласиться, хоть и предвидел, с какими трудностями им придется столкнуться на первых порах.

— Наконец-то вы дали мне понять, зачем нужны комиссары в армии, — сказал он смеясь. — Разграничили, одним словом, сугубо военно-техническую сторону и военно-политическую.

— Всегда важен исходный постулат. У вас ведь тоже, наверное, есть исходные постулаты?

— Есть. Диктатура пролетариата, например. Для определения верности революции лучшего барометра не найти.

Тухачевский кивнул головой:

— Тут я с вами согласен. Лично я — за диктатуру пролетариата целиком и полностью. Я ее начинаю понимать изнутри, через войну.

— Вы спрашиваете, что же произошло под Сенгилеем. Произошла катастрофа. В Сенгилее белогвардейцы подняли мятеж. Командующий Сенгилеевским соединением бывший офицер Мельников перебежал к мятежникам. Штаб Симбирской группы, где вы не смогли ничего выяснить, наотрез отказался посылать свои отряды на подавление мятежа: мол, не располагаем силами. Тогда мы, самарские ревкомовцы, собрали полсотни штыков, сели на пароход и отправились в мятежный Сенгилей. Здесь мы объявили себя военной властью, собрали силы, ну и подавили мятеж. Вот и все.

— Да, придется штабом Симбирской группы заняться особо. Очень рад, что будем работать вместе с вами. Думаю, нужно немедля создать мощный опорный пункт у Мелекесса для прикрытия Симбирска с востока.

— Вот в этом вопросе мы тоже единомышленники! — воскликнул Куйбышев. — Наш ревком намеревается перебраться именно в Мелекесс. И не в отдаленном будущем, а завтра же!..

От встречи с Тухачевским у него осталось чувство удовлетворения. Удивляла сугубо военная цепкость ума этого молодого человека. Словно бы он специально рожден для войны. И выдержка колоссальная. Когда успел всему научиться?

Куйбышев пытался представить себя в двадцать пять лет. Смог бы он командовать армией? Нет, наверное, не смог бы. Тогда он жил в Вологде, встречался с семьей Ульяновых, потом подался в Харьков к Бубнову… Прошло каких-нибудь пять лет… Нет в живых Марии Александровны, матери Ильича, не дожила до революции нескольких месяцев. Похоронили ее на Волковом кладбище. Мария Ильинична работает в «Правде». Анна Ильинична заведует отделом Охраны детства… Куйбышеву тридцать лет, а кажется, будто прожиты столетия. Он по-прежнему остается председателем Самарского ревкома, и мысли его там. Днем и ночью. Всегда. Он готов работать круглые сутки — только бы скорее создать 1‑ю армию!

А в Самаре полный разгул контрреволюции. Террор. Массовое уничтожение рабочих. Где Саша Масленников? На его след напасть так и не удалось. Вроде бы в самарской тюрьме. Но так ли это?.. В первые же дни эсеры замучили и расстреляли триста человек. Как только город был взят, началась охота на большевиков и красноармейцев, убивали на месте не только опознанных, но и по любому доносу. Большой подвал роскошного особняка купчихи Курилиной превращен в застенок, где пытают и расстреливают. Действует так называемый чрезвычайный суд, у которого лишь один приговор: расстрел. В тюрьме томится свыше двух тысяч человек. И все-таки подполье действует, и нити от него тянутся к Куйбышеву. Это он руководит подпольными комитетами. Взорваны тридцать два вагона черного пороха. Белогвардейцы и чехи остались без пороха. Железнодорожники постановили: не давать армии Комуча ни одного солдата! Куйбышев направил в Самару военно-разведывательную группу. Там, в Самаре, идет деятельная подготовка к восстанию.

А террор против мирных жителей все разгорается. Тут вовсю действует Климушкин. Почему-то особенно не любит он детей: приказывает их арестовывать своей охранке. Арестован и брошен в тюрьму шестнадцатилетний подпасок Тельнов из села Богородского. За то, что его брат в Красной Армии. Явится брат — выпустим! Арестован десятилетний ученик Ваня Романов. За то, что припрятал для игр четыре тесака. Арестованы Феоктиста Санчук с дочерью Ксенией девяти лет, Иван Трегубов с сыновьями шестнадцати и тринадцати лет. И нет конца страшному списку…

Разведчики сообщили Куйбышеву, что в самарскую тюрьму взяты заложниками шестнадцать женщин — жен и сестер ответственных советских работников. Удалось установить фамилии некоторых: Цюрюпа, Кадомцева, Юрьева, Кабанова, Брюханова, Мухина с сыном.

Рабочий паренек, прибывший оттуда, рассказал:

— Ищут вашу жену. Все перевернули вверх дном. Схватили няню Прасковью Сергеевну. Повезли в подвал, пытали. Но старуха не выдала.

— Она в тюрьме?

— Мы ее выкупили.

— Выкупили?

— Да. Все охранники продажные. Сунули им пачку ассигнаций, они ее и отпустили. К рыбакам отвезли ее темной ночью, чтоб комучники за ней не увязались, не проследили. Ваши жена и сын целы-здоровы. А вот других женщин выручать нужно.

— О делах эсеров Комуча должны узнать все! — сказал Куйбышев. — Вымещают злобу на беззащитных женщинах и детях. Докатились!

Он кипел от ярости, думал, как освободить.

Дело с незаконным арестом женщин и детей получило широкую огласку. Вмешались представители нейтральных государств — Дании, Швеции, Норвегии, Голландии и Швейцарии, выразили протест: «Подобные действия противоречат международному праву».

— Заложниц не отпустим! — заявил им Брушвит. — Мы не признаем ваших международных правил. Всех жен и детей коммунистов вышлем в Сибирь без права возвращения в Россию.

Да, если у кого и были иллюзии в отношении эсеров, то теперь, когда кулацкие защитники показали свои клыки, иллюзии рассеялись. Вот он, классовый враг, в полный рост! Члены Комуча Климушкин, Фортунатов, Дворжец, Брушвит, Лебедев, еще совсем недавно спекулировавшие словечком «народный» и строившие из себя рафинированных интеллигентов, превратились в кровавых палачей, садистов. Эсеры перестали быть политической силой. Они могут держаться только на иностранных штыках…

Куйбышев отправил письмо управляющему административными делами Комуча Климушкину с требованием освободить женщин немедленно. Климушкин ответил: пусть Советское правительство выпустит из тюрьмы арестованных в Уфе представителей Комуча. Пришлось запрашивать Москву.

Ответил Свердлов: арестованные в Уфе направляются в Самару, с тем чтобы обменять их на арестованных учредилкой жен советских работников.

Обмен состоялся. Были заплаканные глаза женщин, были заморенные, бледные малыши, которых Куйбышев брал на руки, прижимал к груди. Не было только Пани и сына Володи. Они там… Долго ли еще ждать?.. Сегодня они целы, здоровы, а что будет завтра?

Главкомом Восточного фронта стал некто Муравьев. Подполковник. Левый эсер. Ранее командовал Гатчинским фронтом против казаков генерала Краснова…

Муравьев был угрюм, груб, со всеми разговаривал свысока, военные вопросы хотел решать самолично. Он отобрал у Самарского ревкома пароход «Межень», устроил здесь свой салон. Куйбышев не стал возражать. Если для пользы дела — пусть.

Муравьев мало кому нравился. И Куйбышеву не понравился. Рыхлое, словно бы лежалое лицо, все еще красивое, но бескровное. Глаза сверкают, и кажется, будто он находится в состоянии сильного опьянения. Неприятная личность.

— Вы его знаете? — спросил Куйбышев у Тухачевского.

— Немного. Офицеры его не любили, называли шкурой за приверженность монархии. Друг Марии Спиридоновой, предан ей. При Керенском формировал ударные батальоны смерти.

— А как попал к нам?

— История сложная. Когда казаки Краснова подходили к Питеру, Муравьев явился в Смольный и предложил свои услуги. Его сделали главкомом Гатчинского фронта. Приставили комиссара. Краснов бежал. Потом Антонов-Овсеенко, действовавший против Каледина и Центральной рады, взял Муравьева к себе начальником штаба. Но здесь он себя показал дурно. Дзержинский приказал арестовать его и привлечь к ответственности за злоупотребление властью. Потом выпустили — и прямо сюда.

— Сложная фигура.

— Очень сложная и неопределенная. Он игнорирует распоряжения Высшего военного совета и не подчиняется Реввоенсовету фронта.

— А вы знаете, Михаил Николаевич, что Дзержинский захвачен левыми эсерами? Как заложник.

— Как?

— В Москве мятеж левых эсеров. Идут самые настоящие бои с применением артиллерии. А началось с того, что левые эсеры ворвались в германское посольство и убили посла Мирбаха! Некто Яков Блюмкин убил.

— Хотят втянуть нас в войну с немцами! Какие грязные мерзавцы!..

Через день они узнали: Муравьев официально заявил о выходе из партии левых эсеров. Он решительно против мятежа.

— И все же, Михаил Николаевич, будьте бдительны, — сказал Куйбышев. — Не верю я ему. Иногда мне кажется, что предательству не будет конца. Вы ведь знаете его приказы: они настолько расплывчаты и неопределенны, что не за что ухватиться. Он занимается ненужной перегруппировкой войск, мешает нам всеми силами. Что это, незнание обстановки? Нежелание прислушиваться к нашему мнению, самодурство? Боюсь, все куда сложнее. Ему дан приказ выбить чехословаков из района главной базы Красной Армии, то есть из здешних мест, оттеснить их на север, а он делает вид, будто и не получал такого распоряжения.

— Да, мне тоже все это кажется подозрительным. Принимаю ваш совет быть настороже.

— Объясните: зачем он отвел отряды с бугульминского направления и бросил их на Сызрань? Это же авантюра! Мы формируем армию, а он забирает у нас необученные полки и кидает их, по сути, на уничтожение. Этак мы никогда не сформируем армию.

— Я обратился с жалобой в Реввоенсовет фронта, прошу оградить от произвола Муравьева, а также немедленно заменить Клима Иванова, вместо него поставить командующим войсками Симбирской группы другого человека. Иванов игнорирует мои приказы, своевольничает, насаждает анархию, признает только Муравьева.

— Клим Иванов — левый эсер, личный друг Муравьева. Два сапога пара. От них можно ждать любой пакости. Наших комиссаров они не признают, изгоняют их.

3

Назначив Клима Иванова командующим Симбирским укрепленным районом, Муравьев на пароходе «Межень» отбыл в Казань, где находился штаб Реввоенсовета фронта. Но гнетущая тревога не оставляла Куйбышева. Ему вдруг стало казаться, что день освобождения Самары отодвигается на неопределенное время. Кулацкие мятежи по всей Волге. В Закаспийской области — восстание. На Дону — Краснов, который при поддержке немцев идет на Царицын. Добровольческая армия Деникина, находящаяся на содержании у Антанты, захватила Кубань, вот-вот захватит весь Северный Кавказ. Грузинские меньшевики провозгласили «независимую республику Грузию»…

Эта тяжелая картина была у всех на виду. Но существовало и многое такое, о чем даже догадаться было трудно, и оно, тайное, упорно работало против Советской республики. Человек, облеченный властью Председателя Реввоенсовета Республики, — Троцкий — рассматривался руководителями Антанты как союзник. Ближайший советник президента Вильсона полковник Хауз считал, что если бы интервенция приобрела общесоюзнический характер, то можно было бы смело рассчитывать на содействие Троцкого. Французский посол Нуланс в эти дни записывал: «Троцкий настолько свыкся с мыслью о нашей оккупации Архангельска, что во время одной из бесед с капитаном Садулем он удивлялся, что операция еще не осуществлена». Действуя через Троцкого, представители Антанты в Москве прилагали все усилия к тому, чтобы убедить Советское правительство не возражать против ввода их войск в Россию якобы для обороны против Германии.

Но всего этого не знал Куйбышев. Он тревожился за семью, скрипел зубами от собственного бессилия: не мог вывезти Паню и сына сюда. Одно воспоминание беспрестанно терзало его. За несколько дней до того, как они расстались, Паня сказала, что вновь готовится стать матерью. И чтобы как-то успокоить его, добавила:

— Ты не тревожься, это случится не скоро. А возможно, я ошибаюсь.

Врач ничего определенного не сказал.

И сейчас Куйбышев не находил себе места: а если ее схватят? Неужели и второму его ребенку суждено родиться в тюремной камере? Ее могут даже уничтожить как жену Куйбышева, революционерку… Нет предела жестокостям эсеров и беляков.

Любыми путями вызволить Паню и Володю… Но он понимал: это было бы слишком рискованно. Если бы перевезти их тайно в Покровск… Покровск свободен от белых, железная дорога в руках красных отрядов… И не обязательно добираться до Покровска на пароходе — пароходы проверяют. Можно и на телеге по степи…

Но все это весьма проблематично. Созданная им при штабе 1‑й армии разведывательная группа, посланная в Самару, по доносу предателя схвачена. Ее руководитель Паршин и четверо его товарищей расстреляны белыми. Члены подпольного комитета Антропов, Авейде, Дерябина арестованы, брошены в тюрьму. Авейде поддерживала связь непосредственно с Куйбышевым, через нее передавал сведения о продвижении чехословацких эшелонов и политическом настроении солдат чешский коммунист некто Ярослав Гашек…

Была тревога за Василия Блюхера. Где он? Удалось ли ему прорваться на Южный Урал и поднять население на борьбу с белыми? Или погиб, так и не создав ни одного партизанского отряда?.. Велик Урал, и легко затеряться в его теснинах и чащобах…

Продолжала волновать судьба Саши Масленникова и Вавилова, взятых в плен эсерами. В самарской тюрьме их не было. Вскоре удалось выяснить: оба переправлены в омскую тюрьму. Омская тюрьма… Как хорошо знал он ее! Оттуда не так уж трудно бежать, если все организовать как следует…

— Ты, кажется, тоже отбывал срок там? — спросил он латыша Паспарне.

— Да, я бежал оттуда.

— Как раз то, что нужно. Отправляйся в Омск и помоги бежать Масленникову и Вавилову!

Паспарне даже глазом не моргнул.

— Это задание по мне. Без Масленникова и Вавилова не вернусь. Обо мне можете здесь не беспокоиться: еще не было случая, чтобы Паспарне не выполнил боевого задания. Притворюсь ксендзом или попом. С попами не любят связываться.

— Поп должен знать молитвы.

— А я экзамен белякам на звание попа сдавать не собираюсь. Только бы добраться до Омска! А там у меня найдутся товарищи. Надзирателем в тюрьму помогут устроиться… Как говорится, где прыжком, где бочком, где ползком, а где и на карачках…

Куйбышев обнял его:

— Иди…

Куйбышев перебрался в Мелекесс. Формировал отряды для подавления кулацких мятежей, снабжал Симбирскую группу войск продовольствием, отправлял эшелоны с хлебом в голодающую Москву.

Но он не только руководил Самарским ревкомом. Он был членом Военного совета и политическим комиссаром 1‑й революционной армии Восточного фронта, занимался подбором и назначением командных кадров, и эта работа оказалась неимоверно сложной и трудной.

Трудность таилась даже в самом невиданно смелом замысле Куйбышева и Тухачевского привлечь в революционную армию, которая только формировалась, бывших царских офицеров. Речь шла не о привлечении отдельных военных специалистов. Речь шла о массовом и обязательном призыве всех офицеров. Такого случая в Красной Армии еще не было.

Куйбышев, как политический комиссар, головой отвечал за исход опасного эксперимента.

В штабе Реввоенсовета фронта ему сказали:

— А не много ли вы с Тухачевским на себя берете? Во всяком случае, отвечать в первую голову будете вы, Куйбышев. Вы!..

…Их было человек триста. Они сидели в зале молча, какие-то сникшие, не смотрели друг другу в глаза. Без погон, без оружия. Молодые и пожилые. Бывшие царские офицеры. Рабоче-крестьянская власть лишила их всего: воинских званий, положения в обществе, даже самого дворянского общества, отобрала имения, конюшни, оружие.

Почему они все-таки пришли сюда? Повесток им не посылали, а приказ, опубликованный в газете, можно ведь и пропустить, не заметить. Просто не отозваться на него. Каждый из них мог сказать: защищайте свою рабоче-крестьянскую республику, которая отобрала у нас все, сами! Благодарите бога, мы не подались в Добровольческую армию Деникина и к атаману Каледину, который недавно обратился с письмом к императору Вильгельму как «равный суверенный властитель»: просит признать «всевеликое Войско Донское» самостоятельным государством и подбросить пушчонок. Вильгельм подбросит и признает…

Стена отчуждения отделяла Куйбышева от этих людей. Да, они потеряли все, и эту стену не пробьешь пылкими вдохновенными словами, призывами. Они враждебны народу, Республике по своему классовому существу. Конечно же не одну бессонную угрюмую ночь провел каждый из них, прежде чем прийти сюда. И все-таки они пришли… Зачем? Может быть, затем, чтобы выслушать, что им предложат, и уйти? Мотивы поступков людей чаще всего глубоко скрыты.

Куйбышев знал, что в зале сидят непохожие друг на друга ни по характерам, ни по положению люди, но сейчас он их воспринимал как нечто целое, наделенное внутренним сопротивлением, как некую скалу, которую нужно раздробить на камешки.

В самом деле, не много ли он берет на себя? Не отдаст ли полки и бригады в руки тем, кто сможет повернуть их против Советской власти? Разве исключена такая возможность?

Перед тем как уплыть в Казань, Муравьев сказал ему:

— Что это вы затеваете, Куйбышев? Вон Троцкий привлекает в Красную Армию только авторитетных генералов, понимающих толк в стратегии. А зачем вам рядовые офицеры? Или вы уверены, что ваши малограмотные рабоче-крестьянские комиссары смогут контролировать их? Троцкий в этом не уверен. Зачем комиссары в армии? Они мешают.

И теперь, окидывая взглядом полный зал, Куйбышев чувствовал какой-то холодок в груди. Не провалится ли затея с треском?!

Но постепенно он успокоился. Ведь все эти люди прошли жесточайшую империалистическую войну, и прошли ее плечом к плечу с солдатами. Перед ними не нужно произносить речей. Следует начать с дела, найти главное, то самое, что заставило все-таки прийти их сюда…

Он отыскал глазами прапорщика Толстого и подумал: «Пусть все скажет сам! Толстой! Громко. Сын пензенского вице-губернатора. Единственный. Окончил технологический институт еще до войны. Разбирается в инженерном деле. Мог бы прислуживать белочехам в Пензе. Но не захотел. Оставил у них заложниками престарелых родителей и подался в Симбирск, в штаб 1‑й армии. Мол, хочу помогать вам. Что в твоей голове, прапорщик? Зачем тебе народ, революция, Республика? Не хитришь ли ты? Эту загадку они разгадают сейчас, все сообща. Только так».

— Михаил Николаевич Толстой, прошу ко мне, — сказал Куйбышев.

Когда прапорщик подошел к столу, Куйбышев указал на стул. Толстой сел.

— Оружие получили?

— Так точно! Все получил: шашку, наган, снаряжение. Нужно было все это надеть?

Куйбышев улыбнулся:

— Разумеется.

По залу прошел шумок. Все были убеждены, что носить личное оружие им не доверят. И никто не подозревал, какую борьбу пришлось выдержать Валериану Владимировичу на заседании военного совета: нужно или не нужно вооружать офицеров? Спасибо Тухачевскому — поддержал. Командир без оружия? Нелепость. Если уж доверять, так доверять…

Куйбышев сказал громко, чтоб слышали все:

— Михаил Николаевич, мне с вами до этого так и не удалось потолковать, а сегодня удобный случай. Почему вы, потомственный дворянин, сын вице-губернатора, решили пойти на службу в Красную Армию? Если не хотите отвечать, не отвечайте.

Толстой был немного моложе Куйбышева, в нем отсутствовала показная лихость, вел себя независимо и естественно. Он обладал располагающей внешностью, милые гвардейские усики, слегка выпуклые синие глаза, открытая улыбка на полноватых губах. Он был такого же могучего телосложения, как и Валериан Владимирович.

— Почему я решил помогать Красной Армии? — Он пожал плечами. — Вы, наверное, думаете, что Толстой наслушался на фронте большевистских агитаторов и решил драться за Советию? Нет, у меня другое. Насмотрелся в Пензе на зверства Чечека, в моей родной Пензе, и понял: русский офицер не вправе смотреть на все это равнодушно. А с Чечеком заодно все эти учредняки. Дутов, Краснов и Деникин — тоже. Меня не проведешь. Мы пришли к вам, Валериан Владимирович, не за чинами и званиями, а чтоб вместе Россию отстоять. За нее мы драться будем, не жалея живота своего. Мы считаем долгом не бросать своего народа и жить с ним, как бы ни тяжела была нам революция. Пережить с ним вместе все… Мы хотим служить русскому народу и России… А то, что я сын вице-губернатора, так это ровным счетом ничего не значит. Тухачевский — из помещиков. Вы тоже потомственный дворянин, как я слышал, сын подполковника, в военной академии учились. Так?

— Так.

— Вот мы и потянулись к вам. За правдой, А правда на стороне большевиков. Только вы ее раньше нас разглядели.

Куйбышев рассмеялся.

— Ну, скажу откровенно: свалили вы груз с моих плеч, — признался он. — Оказывается, все мы тут собрались патриоты. А я думал-гадал: что может объединить большевиков и сыновей губернаторов? Оказывается, любовь к России, родине.

Он почувствовал, как в зале устанавливается дружелюбная атмосфера. Офицеры сейчас как бы договаривались с Советской властью сообща защищать отечество от всех врагов — и внутренних и внешних, так как годы войны научили их кое в чем разбираться.

И Деникин, и Краснов, и Корнилов в их глазах были всего лишь ловкими авантюристами, наполеончиками, озабоченными не судьбами России, а тем, чтобы навязать ей нового царя (а конечно же, каждый из новоявленных диктаторов метил на царский трон). Они представляли бывшую Россию, а многие из офицеров в нее больше не верят.

Да, да, династия и Россия не одно и то же. Генералы Эверт, Алексеев, Куропаткин, Иванов, Рузский служили династии, а не отечеству и привели к катастрофе на фронтах. Николай, тот вообще был не способен на более или менее толковое руководство армией… Самое чудовищное то, что генерал Краснов все свои действия согласовывает с германским командованием, продался ему и верно служит, а генерал Деникин покорно выполняет волю Антанты, мечтает посадить на престол великого князя Михаила Александровича. И Краснов, и Деникин готовят наступление на Царицын. Эти генералы, прислуживающие разным хозяевам, находятся в добрых отношениях и ведут деятельную переписку. Как все это увязать в один узел?..

Теперь Куйбышев без утайки рассказывал о том, в каком трудном положении находится Республика. По сути, она в кольце, и это кольцо постепенно сжимается. Здесь, на Восточном фронте, нужно срочно создать армию, все они должны заняться этим делом. Немедленно, сегодня же.

— Вы знаете, что такое эшелонная война? — спросил Куйбышев. Никто не отозвался. — Это та разновидность войны, от которой мы обязаны избавиться, — сказал он. — Наши отряды живут в теплушках, в эшелонах. Мотаются туда-сюда по всему Поволжью, ищут белых. От железнодорожной линии отрываться не решаются, так как в теплушках и жены и скарб. Смешно, но факт. А враг удерживает целые области, гарцует по степи, грабит население. И все это из-за нашей слабости, из-за нехватки командного состава. Будем переходить к свободному маневрированию на поле боя… Только так можно победить.

Они почувствовали в его словах глубокое понимание военного дела и прониклись еще большим доверием.

— Вот так, Михаил Николаевич, — сказал он Толстому, — получайте отряд — и желаю успеха. Помните: теперь вы — командир Красной Армии, товарищ Толстой!

Валериан Владимирович сидел в номере Троицкой гостиницы и все думал о недавней встрече с офицерами. Все ли они дозрели до понимания своей ответственности за судьбу фронта?

При назначении их на должности приходилось руководствоваться некой интуицией, суть которой даже не определишь. Чутье на людей? Но откуда оно в тебе, Куйбышев, чутье на людей подобного сорта? Ведь с тех пор как ты учился в кадетском корпусе и общался с ними, прошла целая вечность! Тебе приходилось иметь дело с рабочими массами, подпольщиками, людьми враждебных партий, жандармами, полицией, тюремщиками. Но та каста, из которой ты происходишь, оставалась вне поля твоего зрения.

И все-таки ты их понимаешь. Их несчастье — аполитичность. Их воспитывали так же, как и тебя, в кадетском корпусе, внушали то же самое: офицер должен сторониться политики, он всего лишь слепое орудие династии. Он лишен права голоса. А чтобы он паче чаяния не занялся политикой, его стеной отгородили от народа голубые жандармские мундиры. Да, они аполитичны в своей основе. Но, лишь пройдя через войну и революцию, стали о чем-то догадываться.

И сейчас, оказавшись на стороне Красной Армии, они вроде бы хотят отгородиться от политики, от классового характера происходящей драки.

Он прочитал им выдержки из работы Ильича «О национальной гордости великороссов». Они бурно и долго аплодировали. Потом спросили:

— А кто написал? Очень верно и точно.

— Ленин!

Это вызвало своеобразный шок. Кто-то сказал:

— Мы не имеем представления о вашем учении. Могли бы вы коротко изложить его сейчас?

— Если у всех есть охота слушать.

— Есть охота!

Впервые он ощутил, как трудно передать в немногих словах сущность диктатуры пролетариата. С рабочими было легче: диктатура пролетариата была их заветной, хоть и не всегда четко осмысленной, мечтой. Но как обо всем рассказать вчерашним царским офицерам? И все-таки он должен был это сделать сейчас, не передоверяя их политическое просвещение другим комиссарам.

Нет, само учение он не излагал. Он исповедовался: рассказывал этим чужим людям, каким тяжким путем, через какие заблуждения дошел до ясного понимания идеи диктатуры пролетариата и почему сейчас нельзя мыслить по-другому. Каждый исторический период имеет свои собственные законы, революции не делаются по заказу… Сейчас он вел интимный разговор как бы с самим собой, осмысливая, почему все вышло так.

Он говорил о войне как суммировании политики (а политика — это отношение между классами), о решающей роли народных масс в ведении современной войны. Старая армия распалась. Перестала существовать. А без массовой революционной армии пролетариат не в состоянии победить хорошо обученную кадровую армию империалистов. Сейчас в Республике идет создание новой, регулярной, кадровой армии. Все силы партии большевиков отданы на военную работу. Ленин считает возможным после демократизации старой армии использовать ее для защиты Советского государства.

— А что следует понимать под демократизацией старой армии?..

Он не думал, что его, казалось бы сугубо теоретический, разговор вызовет столь обостренный интерес. Вопросам не было конца. Весь зал постепенно втянулся в спор. И сейчас, сидя у себя в номере гостиницы, Валериан Владимирович улыбался, вспоминая все. Да, люди изголодались по откровенному разговору. Они вдруг почувствовали себя не отщепенцами, потерпевшими крушение в жизни, а гражданами. Они нужны, о них не забыли. Они представляют громадную ценность для государства. Каждый должен решить основной вопрос прежде всего для самого себя. И никто за тебя решать его не будет. Все, что тебе могут дать, — это доверие, права единоначальника в решении оперативно-тактических вопросов…

Он испытывал удовлетворение: во главе отрядов поставлены проверенные офицеры, рядом с ними — испытанные комиссары-большевики. Теперь формирование дивизий пойдет полным ходом. Если в Самаре так и не удастся поднять восстание, 1‑я армия все равно скоро освободит ее…

Кто-то постучал.

— Войдите!

Он был несколько удивлен, увидев четырех офицеров, с которыми недавно разговаривал. Среди них был прапорщик Толстой.

— Извините за визит, — сказал Толстой, — но мы не могли не зайти. Так уж получилось.

— Садитесь. Слушаю вас.

Толстой замялся. Они все неловко переминались с ноги на ногу, но не садились. Потом все же сели.

— Этажом выше квартирует командующий группой войск Иванов, — сказал Толстой. — Мы только что от него. Он пригласил к себе и стал допытываться, как мы относимся к событиям в Москве, мятежу эсеров, убийству Мирбаха. Дескать, теперь-то Германия наверняка пойдет на Москву. Не лучше ли, мол, упредить ее, объявив ей войну? Ну мы сослались на вас: вы говорили о важности Брестского мира…

Валериан Владимирович слушал со всевозрастающим тревожным интересом: что еще задумал Клим Иванов?

— Так вот, Иванов говорит нам, — продолжал Толстой, — дескать, вы притворяетесь, вас заставляют притворяться, а сами вы против Брестского мира! На своем партийном съезде вы поддержали Бубнова, Дзержинского, Голощекина, Ярославского и других видных большевиков, которые считают, что лучше вести революционную войну против Германии, чем заключить позорный мир. Мы засомневались: так ли все?..

Что он мог ответить этим людям? Да, в те дни упоения победой революции он поддержал сторонников «революционной войны», поверил Бубнову, как привык верить ему всегда. «Укрепить мировую революцию революционной войной» — таков был наказ Самарской партийной организации. Ошибочный наказ, но он считал себя не вправе выступать на партийном съезде от своего собственного имени. Потому и высказался за «революционную войну». Все это казалось логичным, и не понятно было, зачем нужно уклоняться от схватки с империализмом. С тех пор прошло не так уж много времени: каких-нибудь четыре месяца. А сколько прожито, сколько передумано за эти четыре месяца! Свою чудовищную ошибку он осознал очень быстро.

Но как бы ни было коротко его заблуждение, он не мог сейчас утверждать, будто его не было.

Воля большинства… Она всегда была для него священной. Да, Самарская партийная организация, куда входят люди, которым привык верить, с которыми рисковал жизнью, дала ему наказ поддерживать на съезде идею «революционной войны». Так почему ты не встал, не опроверг убедительными доводами эту неверную, вредную волю большинства?! Или был убежден в том, что большинство не может ошибаться? Или же не захотел быть поручиком, шагающим не в ногу с ротой?.. Почему красивые фразы одурманили тебя? Значит, и в тебе самом он гнездился, этот мелкобуржуазный авантюризм. Для тебя он не основа твоей натуры, а минутное заблуждение, в которое впали и некоторые другие, тот же Бубнов. После победы революции в России тебе вдруг показалось, будто империализм находится при последнем издыхании. И стоит лишь толкнуть его сапогом…

Но когда ты увидел, что за эту самую красивую «революционную войну» — и Троцкий, и Бухарин, и Радек, и Крестинский, и Иоффе, и вся их мелкобуржуазная свора так называемых «левых» коммунистов и что они, надрывая голосовые связки за нее, готовы сдать немцам Петроград и Москву, чтобы «держать весь мир в напряжении», ты пришел в негодование, поняв всю предательскую сущность их предложения.

О «позоре» Бреста вместе с Троцким до сих пор истерически кричат и меньшевик Мартов, и эсер-максималист Ривкин, и левые эсеры Камков и Спиридонова, и правый эсер Лихач.

Да как объяснить все это вчерашним царским офицерам?

— Иванов вам не солгал, — сказал Куйбышев. — Но и правды не сказал. Он просто извратил факты. На съезде большевиков я в самом деле высказался за «революционную войну»: я выполнял наказ своей партийной организации. Это было ужасное заблуждение моих товарищей. И мое. Мы не поняли тогда всей глубины стратегического замысла Ленина, замысла, рассчитанного на то, чтобы выиграть время и собраться с силами, создать крепкую армию, чем мы и занимаемся сейчас. Мы поддались на провокацию некоторых псевдореволюционеров, мелкобуржуазных авантюристов, которые, как я теперь начинаю понимать, намеревались сознательно спровоцировать нашу слабую, неокрепшую Республику на войну с вооруженной до зубов Германией. Убийство германского посла графа Мирбаха — преступная провокация эсеров. Нам не дают собраться с силами, просто не дают… У меня есть один знакомый. Профессор астрономии Павел Карлович Штернберг. Из Московского университета.

— Я о нем слышал, — сказал Толстой.

— Так вот. Павел Карлович — старый большевик. Во время Декабрьского восстания 1905 года в Москве он входил в Военно-техническое бюро. А несколько дней назад участвовал в разгроме эсеровского мятежа в Москве.

— Вот так штука! — изумился Толстой.

— Когда я был в нарымской ссылке, Павел Карлович как-то сказал мне: «К счастью, во главе нашей партии стоит человек, наделенный необыкновенным даром политического предвидения: Ленин». И это так. Хочу посоветовать от себя: верьте Ленину! Как верю ему я. Ну а Брестский мир в числе других ленинцев подписывал один мой давний знакомый, которому я также беззаветно верю, — Григорий Иванович Петровский.

— Народный комиссар внутренних дел?

— Он самый, Когда мы с ним впервые увиделись, он был депутатом Государственной думы.

— Я начинаю понимать то, чего не понимал раньше: вы, большевики, накрепко связаны многолетними узами, знаете друг друга, следите за деятельностью друг друга, подправляете друг друга, — сказал Толстой. — Вы — организованная сила. А мы такой силой никогда не были. Только воображали себя ею. Нам казалось: дворянство — самостоятельная от царя организация.

Куйбышев увидел, как просветлели их лица.

— Вот теперь мы все поняли, — сказал один из них. — Первому же, кто будет охаивать Брестский мир, влеплю пулю в лоб.

Они откланялись, а он ходил по комнате, курил и все не мог успокоиться. Что за всем этим кроется? Иванов решил зачем-то прощупать офицеров. Может быть, привлечь на свою сторону?

На другой день утром разведчики донесли: Иванов — в заговоре с другими эсеровскими вожаками, готовит мятеж. Оснований не верить не было. Нужно немедленно арестовать Иванова! Правда, без санкции Тухачевского этого сделать нельзя.

Он поспешно выехал в Инзу, где находился штаб Тухачевского. Выслушав сообщение, Тухачевский заволновался:

— Возвращайтесь в Симбирск! Иванова арестовать немедленно! Вот приказ… Впрочем, едем вместе.

До Симбирска-Первого ехали вместе. На этой станции стоял бронепоезд.

— Ну вот и прекрасно, — сказал Тухачевский. — Я сойду здесь. В случае чего, дайте знать: пригоню бронепоезд…

Они попрощались, даже не заподозрив, что бронепоезд уже захвачен мятежниками, что комиссар бронепоезда арестован, его экипаж подменен людьми Муравьева.

Дальше Куйбышев решил ехать не в вагоне Военного совета, а на паровозе, с машинистом. Почему он так поступил? И сам не смог бы объяснить. Какое-то внутреннее чутье подсказывало ему: будь начеку! Неизвестно, что происходит в самом Симбирске…

Разумеется, он пока не знал, что заговор Клима Иванова — всего лишь часть более крупного заговора, подготовленного Муравьевым, — заговора против Советской республики, — и того, что еще вчера глубокой ночью, втайне от членов Реввоенсовета фронта, Муравьев погрузил на пароходы шестьсот своих «приверженцев», вооруженных с ног до головы, и отплыл из Казани в Симбирск. Эти «приверженцы» плохо понимали, куда их везут и зачем. А именно такие и нужны были сейчас для выполнения авантюрного плана. «Особо надежный» отряд состоял из татар, вотяков, черемисов и китайцев, почти не говоривших по-русски. Им объяснили, что они должны захватить Симбирск, где якобы обосновались контрреволюционеры. Командующему фронтом верили.

…Поезд подошел к станции. Куйбышева удивило то, что перрон оцеплен войсками. Как только поезд остановился, вооруженные люди кинулись к вагону Военного совета.

«Мятеж!.. Ищут меня!.. Куйбышев нырнул под вагон, вышел с другой стороны и растворился в темноте.

Симбирский губисполком обычно заседал в здании кадетского корпуса. Куйбышев направился было туда, но издали заметил, что здание оцеплено. Оставалось одно: незаметно пробраться в Троицкую гостиницу, где квартировали члены Самарского ревкома и кое-кто из Военного совета армии. Как он и предполагал, гостиница была окружена мятежниками. Он незаметно прошел двором, влез в открытое окно нижнего этажа.

Свой ревком нашел в номере Галактионова. На первом же этаже.

— Что здесь происходит?

Галактионов был хмур, молча протянул Куйбышеву какую-то бумажку.

— Что это?

— Воззвание Муравьева к населению. Думаю, успел расклеить на всех заборах и тумбах. Читай!

Куйбышев читал, и лицо наливалось гневом: «Всем рабочим, солдатам, казакам, матросам и анархистам! Сборная по всем городам из Симбирска. Всех моих друзей и боевых сподвижников наших славных походов и битв на Украине и на юге России ввиду объявления войны Германии призываю под свои знамена для кровавой и последней борьбы с авангардом мирового империализма — Германией. Долой позорный Брестский мир! Да здравствует всеобщее восстание!»

Это был открытый мятеж. В поддержку эсеровского мятежа в Москве, в поддержку левоэсеровского Центрального Комитета, принявшего секретное постановление: «В самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира».

Муравьев предлагал образовать «Поволжскую республику» во главе с эсерами Камковым, Спиридоновой и Карелиным, немедленно заключить перемирие с белочехами, прекратить гражданскую войну и начать наступление против Германии.

— В Москву успели сообщить?

— Успели. И в штаб фронта — тоже. Вызывали Тухачевского, но его не оказалось в Инзе. Сказали: выехал в Симбирск.

— Он на Симбирске-Первом.

— Его срочно вызвал на свою штаб-яхту Муравьев. Москва отозвалась быстро. Железнодорожники-телеграфисты несколько минут назад принесли ответную телеграмму от Ленина. Вот она!

Куйбышев пробежал глазами текст телеграммы: «…Бывший главнокомандующий на Чехословацком фронте левый эсер Муравьев объявляется изменником и врагом народа. Всякий честный гражданин обязан его застрелить на месте…»

— А где Муравьев сейчас?

— У нас над головой. На верхнем этаже!

— Здесь?!

— Да! Формирует правительство «Поволжской республики».

— Так почему вы не убили его до сих пор?!

Он схватился за кобуру маузера, но Галактионов отвел его руку.

— Я считал тебя хладнокровнее. Хочешь, чтоб они тебя самого пристрелили? Муравьев ведет переговоры с Симбирским губисполкомом, пытается перетянуть его на свою сторону. Он ведь понимает: без поддержки представителей Советской власти мятеж обречен на провал. Верят Советам, а не ему.

Первый порыв прошел, Куйбышев остыл, задумался. Усмехнулся.

— Живым Муравьев от нас все равно не уйдет, — наконец произнес он. — Ты, Алексей Петрович, прав, как всегда. Горячность все может испортить. Надо связаться с губисполкомом, с его председателем Варейкисом. Пусть затянут переговоры с мятежниками, а мы тем временем пошлем в войска своих агитаторов из политотдела армии. Нужно отпечатать листовки, разоблачающие изменников… Спасти Тухачевского! Ему грозит смерть…

Куйбышев действовал смело, решительно. Послал к пристаням взвод красногвардейцев и команду пулеметчиков с приказом захватить штаб-яхту Муравьева «Межень», куда, возможно, уже прибыл Тухачевский и где его конечно же схватили и упрятали в трюм.

Вскоре в номер гостиницы прибыл связной от взвода: команда штаб-яхты никакого сопротивления не оказала.

Обыскали трюм, каюты — Тухачевского нигде нет.

Где, где Тухачевский, командующий армией?.. Может быть, здесь же, в гостинице, на верхнем этаже, у Муравьева?..

Губисполком все никак не мог договориться с Муравьевым. Мятежник бесновался. Подкатил к зданию, где заседал губисполком, броневики, навел на окна пулеметы. Здесь же, под окнами, устроил митинг. Воодушевляясь, разгоряченно кричал: «Долой гражданскую войну!», «С братьями чехословаками — против Германии!», «Да здравствует война с Германией!».

Этот человек с помятым лицом и замашками провинциального актера бил себя в грудь, называл себя новым Гарибальди, объявил себя главковерхом всей армии Советской республики. Слушали его хмуро, с недоумением. О зверствах белочехов всем было известно, а командующий называет их братьями?

А Куйбышев тем временем стягивал воинские части в центр города. Мятежники оказались в западне.

Теперь взять Муравьева не предоставляло никакой трудности. Его телефонограммой пригласили на заседание губисполкома. Латышские стрелки, красноармейцы бронеотряда и Московского отряда во главе с Александром Медведевым устроили засаду.

Муравьев явился со своими телохранителями, увешанными бомбами, ровно в полночь. Окинул взглядом комнату, отметил, что тут чересчур накурено, из-за дыма почти не видно лиц, и принялся излагать свою программу:

— Я объявил себя главковерхом Республики, — сказал он, — и отдал приказ всем чехословацким командирам от Самары до Владивостока ввиду объявления мной войны Германии повернуть эшелоны на запад, занять по Волге железнодорожную линию Симбирск — Самара — Саратов — Царицын, а также Екатеринбург — Пермь. После чего мы перейдем в наступление против немцев. Вам ничего не остается, как присоединиться ко мне, в противном случае я вынужден буду прибегнуть к крайним мерам. Считайте меня своим Гарибальди — это вас утешит.

— Вы авантюрист и шулер, — спокойно ответил ему Варейкис. — Вы изменник Родины, а с изменниками мы в союз не вступаем. Вы будете расстреляны за измену!

Муравьев побагровел.

— Значит, вы против нас? — резко спросил он. — Хорошо! Теперь я знаю, как поступать с вами. Тухачевский у меня в руках. Он будет расстрелян на рассвете… Во всяком случае, раньше меня. И вы — тоже, господа большевики.

Он повернулся к двери, распахнул ее. Здесь стоял начальник Московского отряда Александр Медведев, или Медведь, как называли его товарищи.

— М-минуточку… Вы арестованы!.. — негромко произнес он и сжал железной хваткой правую руку Муравьева.

Муравьев понял, что попал в капкан, левой рукой выхватил револьвер и открыл стрельбу.

На другой день Куйбышев сообщил в Москву Председателю ВЦИК Свердлову: «…по выходе из комнаты губисполкома Муравьев был окружен коммунистической дружиной и после двух выстрелов с его стороны тут же расстрелян. Адъютанты были арестованы. Охранявший его отряд в 80 человек немедленно покорно сдал оружие. Немедленно было сообщено всем войскам об убийстве Муравьева. Вздох облегчения и радости вырвался из груди революционных солдат. Кошмар авантюры скоро рассеялся. Солдаты с криками «Ура!», «Да здравствует власть Советов!» разошлись по частям. В 5 часов утра восстание авантюристов было ликвидировано, город принял обычный вид…»

Куйбышев и Тухачевский стояли обнявшись, на «венце», над обрывом. Далеко внизу сверкала Волга, по ней сновали катера. Было солнечно, светло и легко. Верилось в незыблемость жизни.

— Скоро пойдем на Самару… — сказал Тухачевский. — Я знаю: вы — там…

4

Чем сильнее рвался Куйбышев в Самару, тем больше препятствий вставало на его пути.

Казалось бы, заговор Муравьева подавлен.

Но мятеж сделал свое дело. После измены такого крупного должностного лица, как командующий фронтом, в войсках появилось недоверие к командирам, упала дисциплина. Мятежники сотнями нитей были связаны с белогвардейцами и белочехами, они внесли разложение в менее стойкие отряды 1‑й армии, оголили наиболее опасные участки и направления. Ведь и сам заговор их был всего лишь составной частью более крупного заговора.

В Москве, Ярославле, Рыбинске, Костроме, Муроме начались мятежи эсеров. В Мурманске высадился полуторатысячный десант английских войск. Это произошло из-за предательства заместителя председателя Мурманского Совета троцкиста Юрьева, которому Троцкий приказал телеграммой, не согласовав ее текст с Лениным: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий». (То есть допустить и высадку их десантов.) Во Владивостоке высадились японские и американские войска. Английский дипломат Локкарт устроил заговор, участники которого собрались подкупить охрану Кремля, арестовать Совнарком и свергнуть Советскую власть. Произошло злодейское покушение на Ленина. В эти дни Ильич говорил о всеобщем плане Антанты: «Мурман на севере, Чехословацкий фронт на востоке, Туркестан, Баку и Астрахань на юго-востоке — мы видим, что почти все звенья кольца, скованного англо-французским империализмом, соединены между собой».

Ничтожный гномик — лейтенант английской службы Сидней Рейли всерьез обсуждал со своим собратом Локкартом, с генеральным консулом в Москве Гренером и французским генералом Лаверном весьма немаловажный вопрос: как поступить с Лениным после захвата Совнаркома?

Локкарт и французы предлагали немедленно отправить Ленина в Архангельск, передать интервентам. Лейтенантик Рейли с пеной у рта доказывал:

— Ленин обладает удивительной способностью подходить к простому человеку. Можно быть уверенным, что за время поездки в Архангельск он сумеет склонить на свою сторону конвойных и те освободят его. Поэтому было бы наиболее верным Ленина немедленно после ареста расстрелять.

Так решались судьбы Советского правительства, судьбы революционной России в закоулках английского консульства в Петрограде.

Белогвардейская орда навалилась всей своей мощью на неокрепшие отряды 1‑й армии, смяла их, отбросила, захватила Симбирск, Казань, Бугульму, Мелекесс, Сенгилей. Казалось, все потеряно.

Куйбышев и Тухачевский перенесли свой штаб на станцию Инза. Сюда доходили тревожные сведения: Сенгилеевская группа войск под командованием Гая окружена белочехами и каппелевцами. Отчаянно дерется, но прорваться нет никаких надежд. Гая прижимают к Волге, намереваясь уничтожить всю его группу, насчитывающую три тысячи бойцов.

Но были и радостные события. Сюда, на Инзу, прапорщик Толстой привел большую группу офицеров из Пензы, которые хотели драться за освобождение Симбирска.

— На симбирском направлении вашему отряду придется вести не рельсовую войну, а действовать в полевых условиях, — сказал Куйбышев Толстому. — Будете прикрывать левый фланг наступающих основных сил.

— Мы готовы!

Удалось прорваться Гаю. Совершив за три дня двухсоткилометровый переход, группа вышла к станции Майна. Куйбышев и Тухачевский на бронепоезде немедленно выехали туда. Встреча была бурной и радостной: ведь они считали Гая погибшим.

— Зачем погибать? — шутливо спросил он, сузив глаза. — В Сенгилее мы забрали все народное имущество, чтобы белым не досталось. И вот с этим громадным обозом, с детьми и женщинами пришлось тащиться сто пятьдесят верст… Не будь обоза — быстрее дошли бы.

Он, как всегда, был весел и с виду совсем неусталый, вроде бы беззаботный.

Куйбышев с новым интересом разглядывал его, такого, казалось бы, знакомого, а на самом деле совсем незнакомого. Что было известно о нем? Родился где-то в Персии, кажется в Тавризе. Отец учительствовал. Гай — это так, для краткости и удобства. Настоящее имя — Гайк Дмитриевич Бжижкянц. Трудно даже выговорить! За революционную работу не раз сидел за решеткой. За героизм во время мировой войны был награжден несколькими орденами и произведен в офицеры. Да, все не так просто в судьбе каждого человека.

— Вашу группу будем отныне называть Симбирской Железной дивизией, — сказал Тухачевский.

Этой дивизии суждено было освободить Симбирск.

Выздоравливающий после ранения Ильич прислал красноармейцам Железной телеграмму: «Взятие Симбирска — моего родного города — есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы». В боях за Симбирск отличился также интернациональный полк, в котором было много чехов, словаков и венгров. Командовал им чех поручик Славояр Частек.

Принесли записку от Александра Масленникова и Вавилова: они на свободе! Вернее, с помощью Паспарне вырвались из омской тюрьмы и сейчас ведут работу в сибирском подполье.

Еще более радостным событием стала совсем неожиданная телеграмма из Кунгура. На имя Куйбышева, Галактионова, Тронина и Шверника, который был комиссаром во 2‑м Симбирском полку. Телеграмма от Василия Блюхера.

Кунгур… Где это? Где-то возле Перми. Как очутился там Блюхер, посланный Куйбышевым организовывать партизанские отряды на Южном Урале?..

Потом гудели все газеты, называя рабочие и казацкие отряды Блюхера цветом Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Тысячу шестьсот километров прошли они с юга на север вдоль Уральского хребта по тайге и болотам. Отряды выросли в десятитысячную партизанскую армию, которая сметала на своем пути хорошо оснащенные белогвардейские части, уничтожала, гнала их. В районе Кунтура блюхеровцы — так их теперь называли — прорвали фронт и соединились с регулярными частями Красной Армии. За этот невиданный поход Блюхер был награжден первым в Республике Советов орденом Красного Знамени.

Куйбышев испытывал гордость: наш, самарский!.. И в то же время печаль с новой силой завладела им: Самара до сих пор в руках каких-то ничтожных галкиных, фортунатовых, климушкиных, брушвитов. Галкин присвоил себе генеральское звание, разгуливает свободно по Самаре, вешает и расстреливает рабочих.

Самара превратилась в столицу контрреволюции, сюда стекаются со всех сторон белогвардейцы. У Комуча шесть тысяч белогвардейских офицеров. Объявлена поголовная мобилизация в так называемую «народную армию», вся территория Комуча превращена в военный лагерь. Климушкин, выступая перед солдатами, цитирует слова Макиавелли: «Справедлива та война, которая неизбежна, и праведна та битва, которая является последней надеждой» — и призывает уничтожать тех, кто уклоняется от мобилизации.

Эх, ударить бы по всей этой эсеровско-белогвардейской сволочи! Бросить на них Железную дивизию…

— Не одолеем, — сказал Тухачевский. — Первая армия измотана, ей нужно собраться с силами. У Каппеля, Галкина и Гайды свеженькие части. Помните, как на нашу Курскую бригаду налетел аэроплан белых?

Куйбьншев помнил: после нескольких разрывов шрапнели над эшелоном бойцы Курской бригады бросились бежать куда глаза глядят. Неграмотных крестьян испугал сам вид летающего над головами аэроплана. Куйбышев бросился навстречу бегущим паникерам:

— Назад! Стрелять буду…

Он стоял грозный, с развевающимися от ветра волосами, с налитыми кровью глазами, размахивал маузером. Белые жарили по нему из пулемета, аэроплан осыпал шрапнельными гранатами. Но он не двигался с места, левой рукой ловил бегущих, отшвыривая их назад.

Вид его был настолько страшен, что паникеры остановились, стали пятиться назад.

— К сожалению, Первая армия к взятию Самары не готова, — сказал Тухачевский. И Куйбышев знал это. — Вашу Самару будут брать части трех армий: Первой, Пятой и Особой, или Четвертой, — продолжал Тухачевский. — Так вот, Валериан Владимирович. Эту Четвертую армию еще нужно создать! И создавать будете ее вы!

— Я?

— Да. Есть приказ о назначении вас политкомиссаром и членом Реввоенсовета Четвертой армии. Штаб ее находится в Покровске…

Куйбышев вернулся в свой вагон и увидел здесь Толстого.

— Я к вам, Валериан Владимирович…

Толстой был бледен, с перекошенным от боли лицом.

— Что случилось, Михаил Николаевич?

Толстой уронил голову на стол и разрыдался.

Это было настолько неожиданно — видеть такого сильного взрослого человека плачущим, что Валериан Владимирович растерялся.

Но вот Толстой поднял голову, вытер руками глаза, сказал глухо:

— Моих родителей зверски замучили, убили…

— Кто?!

— Вот я и хотел бы узнать кто. Позвольте поехать похоронить мать и отца…

Лишь на мгновение Валериан Владимирович задумался: Толстому придется ехать в имение родителей, которое то ли в руках красных, то ли у белых…

— Поезжайте…

И Толстой уехал.

А Куйбышев отправился в Покровск. Вернется или не вернется Толстой? Говорят, его родителей убили крестьяне. Самосуд. Зачем? Бессмысленное убийство двух дряхлых стариков. Это дело должны расследовать. Поймет ли Толстой, что убили не трудовые крестьяне, а бандиты, которых сейчас развелось тьма-тьмущая. А возможно, Толстому отомстили белые за переход в Красную Армию.

…Степной одноэтажный городок Покровск. Один бок его омывает Волга, другой — поджаривает жгучее степное солнце. Пыль, зной, чахлые кусты желтой акации. Весной случаются наводнения, и тогда по улицам плавают на лодках. Полынная степь начинается прямо от полотна железной дороги, где стоит салон-вагон. Город населяют русские, украинцы, татары и немцы-колонисты. Немцы здесь чувствуют себя хозяевами. Это зажиточные хозяева, имеющие в степи большие хутора, гурты баранов и табуны лошадей. Они резко настроены против Советской власти, прячут хлеб, отказываются служить в Красной Армии. Бог ты мой, велика Россия и каких чудес в ней только нет!..

В конце сентября зарядили дожди. Они лили беспрестанно. Дороги превратились в глиняное месиво. От полотна железной дороги нельзя было отойти и на шаг, чтобы не увязнуть по колено в грязи.

4-я армия готовится к наступлению на Самару. Она пойдет с юга. С севера будет наступать 1‑я армия. Через Вольск, Хвалынск пойдут части 5‑й армии.

Куйбышеву все еще не верится: неужели пробил час?.. Не помешает ли продуманному наступлению какая-нибудь неожиданность? Что-нибудь из ряда вон выходящее?.. Расплох чреват последствиями.

Дожди, проклятые дожди… Ни пройти, ни проехать… К прямому проводу вызывает Алексей Галактионов. Куйбышев читает ленту, кусает губы, морщится: «Грязь непролазная, поэтому трудно передвигать артиллерию, лошади выбиваются из сил… Нужного количества подвод для пехоты не имеется, люди должны пешком пройти 20 верст и затем, измученные, вступить в бой». Грязь, дождь… Совсем раскис Алексей Петрович, потомственный самарский пролетарий. Ведь освобождать-то идем Самару! Испугался трудностей. Дождя, грязи испугался. Вот тюрем царских, сибирской ссылки не боялся. А как избивали его озверевшие обыватели на Троицком базаре, когда в Самару ворвались белочехи!.. Едва вырвался.

А дождь льет и льет, пузырятся лужи. Может быть, прикажете отложить наступление до ясных дней? Дрожа от гнева, Куйбышев диктует телеграфисту:

— Аргументы малоубедительны. Грязь будет вплоть до зимы, откладывать до этого времени операцию невозможно. К тому же к противнику подходят подкрепления. Скоро будет поздно. Необходимо использовать всевозможные комбинации: где смелым налетом в тыл неприятеля, где переброской войск на автомобилях, а где ударить в лоб. В этом и состоит умение командовать и проявлять инициативу…

Он представляет бледное, с запавшими от бессонницы глазами лицо Галактионова, его большие, перепачканные глиной руки; вспоминает о том, как после возвращения из ссылки его, Куйбышева, несмотря на сопротивление меньшевиков и эсеров, избрали председателем президиума Совета, а Галактионова — заместителем. Хорошо им работалось вместе. Иногда, засидевшись в Совете до глубокой ночи, отодвигали кипы бумаг, глядели на свои руки с еще не зажившими рубцами от кандалов и вдруг начинали беспричинно хохотать. На трубочном заводе Галактионов работал слесарем-электромонтером. Пытался обучить Валериана своему ремеслу, да не успел: арестовали. А как смело выступал на митинге перед рабочими, когда генерал Зыбин приказал солдатам в него стрелять. Галактионов не испугался. Разодрал на себе рубаху, крикнул Зыбину:

— Не сердись, генерал, печенку испортишь!

Алеша, Алеша, не бойся дождя и грязи. Не бойся… Вот Чапаев ее не боится. Чапаев — командир Николаевской дивизии. В Заволжье о нем рассказывают всякие чудеса: здесь он хозяин, белые трепещут при одном упоминании его имени. Храбрейший из храбрых. В мировую войну был награжден Георгиевскими крестами всех степеней.

Как будто был такой случай. Чапаев остановил беженку, казачку, спросил:

— Почему бежите?

— Господь спаситель ниспослал на нас антихриста, волжского разбойника Чапаева. Конь его дышит огнем, а сам он — с крыльями и длинным хвостом.

Чапаев усмехнулся, потрогал собственные плечи — крыльев нет!

— Чудачка! А я и есть Чапаев, а вот и мой конь. Как видишь, никакого огня у моего коня нет. Нет у меня ни крыльев, ни хвоста…

Беда Чапаева — горячность: критикует вышестоящие штабы за их приверженность к методам позиционной войны, требует смелого маневра, и это кое-кому из штабников не нравится. Рука Троцкого дотянулась и до Чапаева: Троцкий обвинил Василия Ивановича в партизанских замашках, возбудил против него судебное дело. Куйбышеву пришлось вмешаться. Судебное дело закрыли.

Объезжая войска, Валериан Владимирович завернул и в дивизию Чапаева. Дивизия только что нанесла белочехам крупное поражение под Орловкой и Ливенкой, отбросив их на Брыковку. Против Чапаева действовали шесть тысяч чехословаков и свыше трех тысяч белогвардейцев при тридцати трех орудиях. А у Василия Ивановича было всего семь тысяч солдат при девятнадцати орудиях. Огромная победа! А Чапаев сидел за столом, обхватив голову руками, и жалобно напевал «Сижу за решеткой».

— Почему грустите? Радоваться надо.

Не поворачивая головы в сторону Куйбышева, Василий Иванович сказал:

— А чему радоваться? Снарядов нет. Продовольствия, фуража нет. Обмундирования нет. Чудотворец нужен.

— Какой еще чудотворец?

— Ну тот, что «По моему велению, по моему хотению»… боеприпасы, продовольствие и прочее, что положено солдату…

— Так я и есть тот, кто вам нужен: привез снаряды, патроны, продовольствие, обмундирование и махорку!

Чапаев вскочил с лавки. Свел брови, лицо стало строгим, и вся молодцеватая осанка его выражала эту строгость.

— С кем имею честь?!..

— Куйбышев.

— Ой! Неужто? Наш комиссар… Петя, чаю! Радость-то какая! Милости прошу к столу, Валериан Владимирович…

Фронт 4‑й армии растянут. Но весь он умещается в голове Куйбышева. Еще никогда он так не был сосредоточен. Он без устали подбирает комиссаров в каждую часть. Шлет телеграмму-приказ всем комиссарам армии: «От политических комиссаров требую приложения всех усилий к созданию аппарата снабжения, действующего с точностью машины, а это возможно лишь при строгом исполнении приказов, регулирующих снабжение, при искоренении хаоса, халатности и разгильдяйства, столь свойственного нам».

Он называет вещи своими именами. Своей халатностью, своей беспечностью и разгильдяйством, присущим нам в силу не каких-то природных данных, а в силу неких феодальных пережитков в сознании каждого, мы порождали этот самый хаос, который для Куйбышева имеет вполне конкретный облик. Глухая ночь на степной станции Урбах. Сюда со стороны Александрова Гая, Красного Кута, Паласовки, Озинок прибывают эшелоны. Идет разгрузка. Беспрестанно стрекочут пулеметы, снаряды рвутся у самых вагонов. Но выгрузку прекращать нельзя ни на минуту: враг рядом.

Куйбышев спокойно прохаживается вдоль эшелона, иногда спрашивает:

— Откуда, хлопцы?

— Из Ильинки и Воскресенки.

— Пункт сбора за водонапорной башней. Поспешите!

А они не торопятся, не торопятся.

Он формирует колонны и отправляет их в бой. А колонны не торопятся, не спешат.

Да, они продвигаются по степи, размытой дождями, шаг за шагом, очень медленно. А до Самары сотни верст, и нет конца степным пространствам. Идут кони по грязи, волокут пушки, медленно, мучительно медленно. Нервничает командование фронта, шлет телеграмму за телеграммой: «Операция против Сызрани, Самары слишком затянулась. Противник уже успел подтянуть кое-какие резервы и привести в порядок свои разбитые отряды и вновь перешел в наступление. Ему удалось даже потеснить наши части на симбирском направлении. Это печальное явление можно объяснить только медленным развитием наших операций…»

Нет, не изжит хаос. Он в каждом сломанном колесе подводы с продовольствием и фуражом, в порванных постромках, в несвоевременном подвозе пищи и боеприпасов.

Больше всех нервничает Куйбышев, которому иногда кажется, будто хаос берет перевес над его жесткой устремленной волей. Считает дни. Наступление началось 22 сентября. Вот уж наступил октябрь, а 4‑я армия все продвигается к Самаре. И еще неделя на исходе… Враг выброшен из Сызрани. А 4‑я армия должна отрезать пути отступления остаткам Сызранской группы войск противника.

…Он знал в этих местах каждый кустик, и все равно Самара открылась как-то неожиданно. Он смотрел на город в бинокль, и сердце отчаянно колотилось. Вот она, родная, как на ладони! Узнавал отдельные здания. Трехэтажная Александровская публичная библиотека, театр, окружной суд… Воскресенская улица. Полоска Волги. Где-то там Паня с сыном… Но сейчас расслабляться нельзя.

Собери волю для последнего усилия.

Чапаевцы заняли станцию Кряж. Самара совсем рядом.

А с севера на белочехов наседает Гай со своей Железной дивизией. На подступах к городу части 5‑й армии. И еще одно сообщение: в Самаре восстание! Рабочие бьют беляков.

Он торопливо пишет приказ: «Перед нами Самара. Еще один удар — и над столицей контрреволюции будет гордо развеваться Красное знамя социализма. Еще один удар — и Волга от истоков до впадения будет открыта для движения красных пароходов с хлебом, нефтью и другими продуктами, столь необходимыми Советской России. Необходимо открыть дорогу и сибирскому хлебу. Этот путь лежит через Самару, Уфу, Екатеринбург. Скорее туда».

Все это пронеслось, отгремело грозой. Он держит на руках сына. Смотрит на счастливое лицо жены.

— Вот я и дома. Помнишь, какая здесь была рожь?.. Ну, ребятки, вашего отца с военной работы переводят на партийно-советскую, как «крайне необходимого для политической работы в губернии». Будем восстанавливать хозяйство. А Володя — вылитый дед. Почему все внуки похожи на своих дедушек и бабушек?

Она легонько взяла его за руку. Под руку они никогда не ходили. Вот так, за руку, как дети.

— Мы с тобой вросли в Самару, — сказала она смеясь. — Вроде и не было Петрограда…

Из переулка вышла колонна красноармейцев. Они лихо напевали:

Волга, помнишь, дорогая,

Как полки героя Гая,

Белых банды настигая,

Их смешали в пыль…

Куйбышев усмехнулся:

— Хорошая песня. Слова из песни не выкинешь: так и будет жить память о нашем Гае многие лета. А знаешь, кого я сегодня встретил на улице?

— Кого?

— Толстого.

— Того самого? Он ведь вроде бы умер.

— Михаила Николаевича Толстого.

— Кто таков?

— Один мой хороший знакомый. Сын пензенского вице-губернатора. Начальник всех инженеров Первой армии. Будет укреплять нашу Самару. Но и без укреплений никогда и никому больше не отдадим ее.

Они шли знакомым бульваром, постояли у Александровской публичной библиотеки, где любил заниматься Валериан Владимирович.

— Когда Ильич жил в Самаре, то часто приходил сюда, — сказал он. — Мне нравится эта улица, в ней много синевы и ветра.

— Ну вот, ты уже заговорил стихами, — улыбнулась она. — Если бы ты знал, как мы тебя ждали… Думала, сил не хватит… — но она не умела жаловаться и замолчала.

Они шли по широкой улице, пронизанной необычной для осени синевой. Тучи рассеялись.

Откуда-то из-за узорной решетки особняка высунул голову волшебник, поглядел им вслед, пожал плечами и усмехнулся:

— Чудаки, даже не подозревают, что эта улица называется улицей Куйбышева…

5

Какой-то древний мудрец сказал, что нет для человека интереснее объекта, чем другой человек. И это так.

Но, стараясь определить характер другого человека, мы невольно сравниваем его с собой, ищем то, что сближает нас, и то, что разъединяет. И не всегда подобное сравнение приводит к нужному результату: чаще всего сущность другой натуры остается для нас скрытой.

Человек, который сидел перед Валерианом Владимировичем, как-то отличался от всех, с кем приходилось иметь дело до этого. Во всяком случае, по его всегдашней улыбчивости трудно было судить о его настроении. Возможно, он и не улыбался вовсе, а улыбчивым его делали добродушные усы, светлые глаза, прищур этих глаз, в которых и доброта, и легкая ирония, и еще нечто, не располагающее к фамильярности. Если приглядеться как следует, заметишь необычную твердость его лица, окаймленного жесткой бородкой. И лоб у него высокий, белый, лоб мыслителя.

Но у него хорошо развито чувство юмора, может быть, потому ему удается не выделяться из массы других военных работников. Он и в самом деле неприметен в своей гимнастерочке, в потертых брючках галифе, в яловичных сапожках. Роста он среднего, и рядом с ним Куйбышев кажется себе несколько громоздким.

— Да я о вашем дерзком побеге очень даже был наслышан, — сказал Валериан Владимирович. — Я тогда в Тутурах отбывал срок. Ну и решил последовать вашему примеру.

— Бежали?

— Да. Через Качуг, с попутным обозом. В марте шестнадцатого.

— Не намного разминулись. — Он поглядел на Куйбышева своими словно бы прозрачными глазами и тихонько запел:

Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает,

Слышны всплески здесь и там…

Валериан Владимирович от неожиданности вскочил с кресла.

— Но откуда вы знаете мою песенку, Михаил Васильевич?!

— Да ее в иркутской ссылке все пели. Потом дознался: говорят, Куйбышев сочинил. Ваша песня раньше вас пришла в ссылку, к нам. Я ведь тоже баловался стихами. Ну чтоб с ума не сойти в камере смертников. А то чужие стихи учил наизусть. И вот, представьте себе, один мой добрый знакомый переслал мне во Владимирский централ томик Лонгфелло. Так я эту «Песнь о Гайавате» до сих пор помню от первой до последней строки:

И пришел во мраке ночи

Ко врагу Кабибонокка.

Он намел сугробы снега,

Завывал в трубе вигвама,

Потрясал его свирепо,

Рвал дверные занавески,

Глингебис не испугался,

Глингебис его не слушал!

В очаге его играло

Пламя яркое, и рыбу

Ел он с песнями и смехом… —

Томик своеобразным шифром служил при переписке.

— Это удивительное дело! — воскликнул Валериан Владимирович. — Один мой добрый знакомый, когда мы шли с ним в ссылку в Туруханский край, беспрестанно читал наизусть «Песнь о Гайавате» и требовал, чтоб я ее выучил: дескать, если судьба разминет, будем переписываться, используя «Гайавату» как шифр. Так что я тоже знаю сию песню от первой до последней строки:

В летний вечер, в полнолунье,

В незапамятное время,

В незапамятные годы

Прямо с месяца упала

К нам прекрасная Нокомис,

Дочь ночных светил, Нокомис…

Они расхохотались.

— Вас познакомил с «Гайаватой» некто Химик, — сказал Фрунзе, — он же Бубнов!

— Вы его знаете?!

— Да мы с ним, можно сказать, вместе начинали в Иваново-Вознесенске, Шуе, Кинешме. Пришлось ему сидеть и в тюрьме, и в крепости. Сам он был из студентов, сын члена городской управы.

— Да, все очень даже непостижимо… — задумчиво проговорил Валериан Владимирович.

Фрунзе помрачнел.

— С ним в последнее время что-то происходит, — сказал он с печалью в голосе. — Заносит его в левую сторону. Категорически против использования старых специалистов в армии. А вы как относитесь к ним?

— У самих специалистов спросите. Ну хотя бы у Толстого, который с Карбышевым укрепляет Самару.

— Оба они чрезвычайно талантливые инженеры, так я полагаю. Я рад, что встретил здесь именно вас.

— На самарский пролетариат можете рассчитывать — для армии сделаем все…

В Самаре они были главными лицами: Куйбышев как председатель горсовета и губкома, Фрунзе — командующий 4‑й армией.

4-я армия должна была оборонять огромный участок фронта, прикрывающий всю Среднюю Волгу. Штаб армии теперь в Самаре.

…На глазах у Куйбышева Фрунзе за короткий срок преобразил войска, привил им качества регулярной армии. Оставалось только изумляться: военного образования он не имел, никогда не приходилось командовать.

Появилось ощущение прочности жизни. Председатель губкома и горсовета Куйбышев всячески старался помочь Фрунзе, считая укрепление армии и своей задачей.

Наблюдая за Фрунзе, Валериан Владимирович постепенно сформулировал для себя истину, о которой давно подозревал и которой сам всегда следовал: свобода воли — это не своеволие, а строжайший учет возможностей, умение, опираясь на этот учет, подчинять себе обстоятельства. Это умеет Фрунзе. Стоило ему появиться в Самаре — и все завертелось вокруг него, вокруг его страстного желания сделать армию сильной, и в эту орбиту включен и председатель губкома, и горсовет, и десятки других советских организаций. Фрунзе всегда предельно спокоен, каждое его распоряжение рождается из необходимости, и даже как-то не приходит в голову, что этот скромный с виду, даже тихий человек и есть то ядро, тот центр, вокруг которого все вращается. Как это все определить? Что он знает такое, чего не знает Куйбышев? Откуда столь уверенное поведение?

Он догадался: Михаил Васильевич хорошо знает и трезво учитывает независимые от людей законы! Да, да, нужно беспрестанно постигать эти независимые от человека законы. Тогда не будет своеволия. Всякое своеволие в конечном итоге ведет к краху. И только знание законов, которые нельзя обойти и объехать, но все же можно поставить себе на службу, делает тебя внутренне свободным. Фрунзе постиг науку выбирать и принимать решения, безошибочно разгадывать предел дозволенного самим временем. Тут сердцевина его личности. Это своеобразный талант, и с ним, наверное, нужно родиться, чтобы потом при удачном стечении обстоятельств развивать его…

Так понимал Михаила Васильевича Фрунзе Куйбышев. Но что происходит с Андреем Бубновым? Он продолжает поддерживать так называемую «военную оппозицию» и вместе с Пятаковым насаждает на Украине партизанщину, игнорирует военных специалистов.

Недавно Валериан Владимирович был в Москве, на съезде партии. Снова увидел Ильича. Ленин был бодр, энергичен, и не верилось, что всего лишь несколько месяцев назад, после покушения на него Каплан, речь шла о его жизни и смерти. В него стреляли отравленными пулями.

На съезде скрытые враги партии пытались стрелять в него отравленными фразами — ультрареволюционными, очень воинственными.

В поведении вождя, как заметил Куйбышев, появилось нечто новое. Если раньше, реагируя на ту или иную реплику, Ильич старался убедить оппонента, развенчать заблуждение силой своей непреклонной логики, то теперь он, по-видимому, хорошо понимал, что те же Сапронов и Осинский, отрицая руководящую роль партии в Советском государстве, и не заблуждаются вовсе, а хотели бы свести эту руководящую роль к нулю, чтоб их ничтожная группка могла обделывать свои политические махинации, направленные на развал государства, с целью захвата власти; теперь Ленин не стремился даже убедить их, понимая, что имеет дело с врагами, замаскировавшимися псевдореволюционной фразой. Он разил наотмашь, прямо называя вещи своими именами: Сапронов и Осинский сколотили враждебную партии мелкобуржуазную оппортунистическую группку, и эта группка не имеет права на существование в недрах партии. Бухарин и Пятаков, отрицающие право наций на самоопределение, наносят вред не только Советской власти, но и международному влиянию Советской страны.

С глубочайшей иронией и ледяным спокойствием Ленин развенчивал теорию «чистого империализма» спаровавшихся Бухарина и Пятакова, показав всю их теоретическую несостоятельность, их умственное убожество.

Голос вождя сделался суровым и негодующим, когда он заговорил о положении на фронтах. Он говорил о героических действиях 10‑й армии, обороняющей Царицын. Красноармейцы дрались как львы. Но руководители обороны из «военной оппозиции», игнорирующие военных специалистов и насаждающие партизанщину, нанесли колоссальный урон обороне: под Царицыном полегло шестьдесят тысяч наших бойцов! Велики потери и в технике.

Жестокий спор разгорелся на съезде по вопросу о единоначалии в армии. Участники все той же «военной оппозиции» твердо стояли за коллективное управление в руководстве боевыми операциями. Дескать, пусть за все отвечают реввоенсоветы, а военспецов можно привлекать лишь как консультантов.

Идею коллективного командования Ильич высмеял, расценив ее как «полное возвращение к партизанщине». Он говорил, что в армии нужна централизация, которая не противоречит демократизму, а вытекает из сущности пролетарской диктатуры.

И снова Куйбышев испытывал наслаждение от ясности ленинской мысли, от умения вождя легко распутывать самые тугие идеологические узлы. Он говорил о широком привлечении и правильном использовании военных специалистов старой армии — и это соответствовало тому, что делали Куйбышев и Тухачевский, — о необходимости железной дисциплины в армии, а Куйбышев уже на собственном опыте знал, какой большой кровью приходится расплачиваться тем подразделениям и частям, где слаба дисциплина. Без высокой дисциплины, говорил Ильич, не может быть могущественной Красной Армии.

Могущественной… Именно такой и должна быть армия первого в мире рабоче-крестьянского государства. Иначе нельзя. Иначе разобьют. Идея партизанщины — не государственная идея. Это идея мелкобуржуазная. Ленин говорил о необходимости прочного союза со середняком при опоре на бедноту. Подобный союз имеет также огромное сугубо оборонное значение. Он осудил бонапартистские замашки и самонадеянность Троцкого, который утверждает, что «военной науки вообще нет и не было». Троцкий, как всегда, подменял понятия: под видом борьбы с партизанщиной он стремился подавить широкое партизанское движение в тылу врага. Он по-прежнему игнорировал роль партийных организаций и военных комиссаров, проводил линию на огульные мобилизации в армию без классового отбора. Когда выезжал на фронт, то не выходил из своего салон-вагона, отсюда отдавал приказы, не имея представления о том, что происходит на фронтах.

Делегат съезда Мясников, схватившись за голову, жаловался с трибуны:

— Троцкий постоянно меняет свою точку зрения, и мы не знаем определенно, какая точка зрения должна восторжествовать в военном деле.

Как теперь понимал Куйбышев, единственная точка зрения Тропкого — неверие в победу пролетарской революции. Он не верит и боится поверить. И опять вопрос: почему ему все же поручили военное ведомство? На съезде все вспоминали Свияжск. Прибыв на этот участок фронта со своей многочисленной свитой, вооруженный с ног до головы, Троцкий буквально внес дезорганизацию в руководство операциями. Трусил он откровенно и даже как-то неприлично: когда белогвардейцы прорвались к Казанской железной дороге и заперли его поезд, перепуганный Троцкий стал сбривать бороду, переодеваться, кричал на командиров, требуя вызвать для его спасения чуть ли не все части Восточного фронта.

«У него талант иного рода, — размышлял Валериан Владимирович, — он умеет обеспечивать за собой формальное большинство. Троцкому не нужна поддержка народа, партии, ему нужна поддержка при рассмотрении каждого частного вопроса, когда вопрос решается определенной группой людей. Вот эту группу он всегда и старается перетянуть на свою сторону, не брезгуя ни клеветой, ни громкими фразами, ни невыполнимыми посулами. Завоевать на свою сторону большинство хоть на час, на полчаса, пока длится голосование… Группа и есть та среда, где он может существовать, та скорлупа, которая защищает его от масс. С виду все выглядит очень демократично: при голосовании перевес в пользу Троцкого на один голос… И народным комиссаром по военным делам он стал таким образом. Вот и болтается по фронтам пустышка, внося путаницу и дезорганизацию, а когда его пребывание на фронте становится нетерпимым, члены реввоенсоветов шлют слезные телеграммы Ильичу, просят отозвать Троцкого в Москву».

Когда во время перерыва Куйбышев подошел к Ильичу, ему казалось: Ленин не узнает, нужно представиться. Но Владимир Ильич узнал его сразу и задержал.

Лицо у Ленина было озабоченное и морщинистое. Не верилось, что ему всего сорок девять. Но глаза у него никогда не уставали, сияли все тем же зорким, острым блеском.

— О положении на Восточном фронте я знаю, — сказал он. — Расскажите о самарских делах. Что происходит в прифронтовых районах?

Да, Ильич знал, что Колчак начал большое наступление, захватил Уфу, Стерлитамак, Белебей, Бугульму…

Куйбышев рассказывал о недавних кулацких мятежах, организованных в тылу красных войск меньшевиками и эсерами. Мятежники хотели завладеть Самарой, Сызранью, Ставрополем. Восстания подавлены. Но наши войска продолжают отходить к Волге. В Самаре обстановка спокойная, отдавать город колчаковцам рабочие не собираются. Генерала Дутова, который снова мечтает овладеть Самарой, самарские рабочие не раз били…

Ильич легонько взял Куйбышева за локоть, сказал:

— Положение очень серьезное. Надо все усиливать и усиливать мобилизацию старых членов партии на военную работу. Не исключена возможность, что и вам, товарищ Куйбышев, в скором времени придется вновь заняться ею…

Это было сказано таким тоном, что Валериан Владимирович догадался: вопрос, по всей видимости, уже решен. И заволновался. Но не стал спрашивать.

— Да, положение очень и очень серьезное, — повторил Ильич. — Советую вам, не дожидаясь окончания работы съезда, вернуться в Самару…

И Куйбышев поспешно выехал в Самару.

— Очень хорошо, что так быстро вернулись, — обрадовался Фрунзе. — Мы здесь заняты перегруппировкой и рокировкой войск с туркестанского направления в район Бузулука.

— Чтоб встретить Колчака во всеоружии?

Фрунзе хитровато сощурился:

— А зачем его встречать? Нужно упредить, пойти навстречу.

Это было настолько невероятно, что Валериан Владимирович подумал, что Фрунзе шутит.

— Я в Москве слышал, что правительство Америки передало Колчаку все кредиты, предназначавшиеся Керенскому, — сказал Куйбышев.

— Я это тоже слышал. Говорят, только за пулеметы «кольт» Колчак отдал дяде Сэму сто пудов золота. Вот куда уходят народные денежки.

— Колчак захватил весь золотой запас, который мы переправили из Самары в Казань. Кроме того, золотой запас государственного банка из Петрограда. Тонн пятьдесят. Видите, как он богат! Кроме того, у Колчака…

— Знаю. Перевес во всем: и в живой силе, и в оружии. Они развернулись во всю ширь. А мы только начинаем разворачиваться. Мы государство! А они кто? Наемники! Только и всего.

— Все, сдаюсь, — рассмеялся Куйбышев. — Но не понимаю, каким образом мы сможем перейти в контрнаступление, когда белые прорвали Восточный фронт на огромном участке, а нашу Туркестанскую армию вот-вот отрежут от путей на Самару? Западная армия Колчака приближается к Волге, потом она перейдет через Волгу и соединится с войсками Деникина, наступающего с юга.

— Потому-то мы и должны поторопиться с контрнаступлением. Мы создадим Южную группу армий. Командовать группой приказано мне. А вы назначаетесь членом Реввоенсовета этой Южной группы. С чем я вас и поздравляю!

И, не давая Куйбышеву опомниться, Фрунзе подошел к развернутой на столе карте, стал рассказывать о своем дерзком замысле: лучшую часть войск сосредоточить в районе Бузулука и нанести мощный удар по флангу и тылу выдвинувшейся клином Западной армии Колчака, самой сильной армии численностью около пятидесяти тысяч солдат и офицеров под командованием генерала Ханжина, отрезать ей путь отступления на восток и разгромить ее.

И если вначале этот план показался Куйбышеву просто невыполнимым, то чем больше он вдумывался в каждую частность его, тем большим уважением проникался к военному таланту Фрунзе.

День перехода Южной группы в контрнаступление намечался на конец апреля, и казалось немыслимым, что в течение нескольких дней можно провести столь громадную работу, какая не снилась ни одному полководцу.

Но работа началась, и от усилий Куйбышева во многом зависело, сорвется наступление или быть ему. Это он, Куйбышев, должен подготовить решающий удар. Он должен был сейчас в непостижимо короткий срок создать материальную основу армии, снабдить ее и винтовками, и боеприпасами, и пулеметами, и фуражом — всем тем, без чего немыслима современная война. Выступая перед своими товарищами, самарскими рабочими, он говорил им:

— Только при напряжении всех сил, только при формировании новых частей и мобилизации политических работников, только при посылке новых подкреплений на фронт мы сумеем перейти в полное и победоносное наступление.

Это была его программа.

Он надел военную форму и сразу стал словно бы тоньше, стройнее, лицо сразу как-то обострилось под военной фуражкой со звездой. Когда он надел амуницию, Паня не узнала, всплеснула руками:

— Вот уж не подозревала, что военная форма так идет тебе, ваше пролетарское благородие! Ты в ней совсем мальчик.

— Форма дисциплинирует и омолаживает.

Опять в дорогу — Валериан Куйбышев снова должен на неопределенное время расстаться с семьей, и никто не может сказать, удастся ли ему свидеться с женой и сыном в скором времени.

В состав Южной группы вошли четыре армии: Туркестанская, 4, 5 и 1‑я. Михаил Николаевич Тухачевский командовал теперь 5‑й армией. Гай — 1‑й, штаб которой находился в Оренбурге. Группа занимала район Оренбурга и большую часть Уральской области. Это было правое крыло Восточного фронта.

— Наши армии нависают над глубокими тылами Колчака, — пояснял Фрунзе Куйбышеву. — Удар с юга по этим тылам и флангам напрашивается сам собой.

Валериан Владимирович судорожно тер лоб, хмурился:

— А что, если Колчак отрежет нашу группу от Самары? Мы окажемся в окружении, без основной базы питания наших войск. Не залезаем ли мы сами в колчаковскую ловушку? Мы ведь оставляем Самару почти без прикрытия. Две бригады резерва…

Да, на карте все было красиво, убедительно: огромные красные стрелы и маленькие синие; воинственные красные флажки и рассеянные по огромному фронту, оторванные друг от друга полки врага…

— Вы, конечно, правы, — глухо отозвался Михаил Васильевич. — Думаете, на душе у меня фанфары играют? Да я от тревоги спать разучился! На войне как на войне: все может случиться. И Самару Колчак может захватить. А почему бы ему не захватить Самару? Лично я на его месте именно и сосредоточил бы основные усилия на самарском направлении. Деникин под Царицыном — рукой друг до друга можно достать. Я думаю так: Самару Колчаку мы не имеем права отдавать. Вы должны это обеспечить. Если противник потеснит армии нашего соседа слева, мы обязаны удержать войска Южной группы, не позволить им бежать назад. Пути назад у нас с вами прямо-таки нет.

— Я об этом догадался, как только первый раз взглянул на карту, — сказал Куйбышев, улыбаясь. — Но должен был задать вам все эти тревожные вопросы. У нас должно быть ясное представление о грозящей опасности. Колчак рвется к Самаре, не имея достаточных резервов. Я это сразу учел. Нужно изматывать всеми возможностями его войска. Первая армия Гая, по сути, находится в тылу противника — очень многое будет зависеть от его выдержки.

Валериан Владимирович взвалил на себя почти непосильную ношу, взял самое, казалось бы, будничное и хлопотливое: укомплектование частей, их политическую и военную подготовку.

Каждый час, каждая минута сейчас имели решающее значение. Самара, Бузулук, Оренбург, Уральск… Операции будут проводиться последовательно — Бугуруслан, Белебей и Уфимск. Каждую из них должен обеспечить он, Куйбышев… При взгляде на оперативную карту на столе холодеет сердце.

Началась весенняя распутица — и глинистые степи превратились в непролазные грязевые пространства, в море воды. В этих пространствах затеряна дивизия Чапаева. Кочует по фронту Шверник, едва сдерживает напор казаков армия Гая. Гай, железный Гай, шлет отчаянные телеграммы, он готов отступить, бросить Оренбург. Но Фрунзе и Куйбышев на страже.

Валериан Владимирович выехал в Оренбург. Когда командарм Гай увидел своего давнего политического наставника, у него на глазах выступили слезы.

— Тяжело? — спросил, Куйбышев. — А кому сейчас легко? Если хочешь знать, от тебя, от твоей армии сейчас зависит судьба фронта. Ты у нас — форпост, плацдарм… Фрунзе хочет поставить тебя во главе основной ударной группы войск!

Гай вздрогнул, сделал рукой протестующий жест:

— Нет, нет, я не хочу, не могу…

— Почему?

— Не верю в успех контрнаступления!

— Не веришь?

— Говорил по прямому проводу с Фрунзе, пытался доказать ему свою точку зрения: Пятая армия отступает… Да-да, ваш хваленый Тухачевский отходит на запасные рубежи, и при таком энергичном отступлении моего соседа слева никакие наши маневры не помогут. Нахожу нужным спасти свою армию отступлением на Бузулук и Самару… Я снимаю с себя всякую ответственность за разгром армии! — Он почти кричал.

Валериан Владимирович слушал его с удивлением. Что случилось с этим отважным человеком? Он понимал: давить на Гая, взывать к его совести бесполезно. Гай испугался ответственности — вот и все. Ведь он никогда не командовал армией. Дивизия — другое дело. А враг наседает… Снять его с должности, понизить?..

— Ну, Гайк Дмитриевич, удивил ты меня. Да как же командующий может снять с себя ответственность?! Ну а если вдруг Фрунзе захочет снять с себя ответственность, я сниму, командующий фронтом?.. А кто же будет отвечать за Советскую республику? Ты хочешь сохранить свою армию? Отступлением ее не сохранишь. Тот, кто ищет спасения в отступлении, неизбежно гибнет. И это тебе известно не хуже, чем мне. Отступишь, сдашь Бузулук, Самару… а дальше что? Или за время бегства твоя армия окрепнет? Ну а если Волга окажется твоей последней баррикадой? Как ты намереваешься драться на этой баррикаде? Голову сложить или топать до Москвы?

Гай молчал.

— За армию отвечаешь ты! — сурово произнес Куйбышев. — По законам военного времени. Приказ: готовиться к контрнаступлению, а не к отступлению. И твоя армия пойдет впереди. Тебе во взаимодействии с Тухачевским приказано начать Бугурусланскую операцию, то есть первому перейти в контрнаступление. Сил мало? Почему до сих пор не мобилизовал местных рабочих? Их здесь тысячи! — Он помолчал. Потом добавил уже не так резко: — Ну а во главе всей основной ударной группы поставим, пожалуй, другого… Прощай!

Тяжелый разговор с другом. Очень тяжелый. А по-иному нельзя. Нельзя сочувствовать человеку, поддавшемуся панике, если даже он твой друг. Сейчас все поставлено вот на эту оперативную карту, исчерченную красным и синим карандашами. Все! Жизнь Гая и Куйбышева, жизни десятков тысяч людей, жизнь самой Советской России. Колчак — главная опасность. И Фрунзе прав: на войне все может быть, но поражение сейчас исключается. От их контрнаступления зависит слишком многое. Ну а если Колчак и Деникин сомкнутся?.. О, империалисты всех стран, затаив дыхание, ждут этого момента. Конечно же они не сидят сложа ручки. Они делают все возможное, чтобы сорвать невиданный по дерзости план контрнаступления Фрунзе. Роится и роится во всех городах России иностранная контрреволюция, замаскировавшаяся под дипломатическую службу. Видный генерал Антанты француз Жанен назначен главнокомандующим союзными войсками, действующими на Дальнем Востоке и в Сибири. Чехословацкое правительство назначило его командующим чехословацкими войсками в Сибири. Англичанин генерал Нокс назначен начальником снабжения и организатором формирующихся частей. Оба генерала — два плеча, на которых держится Колчак.

Колчак силен — у него трехсоттысячная армия. Ему беспрестанно посылают пушки, пулеметы, обмундирование. Иностранные войска охраняют великий сибирский путь. Поговаривают, будто Колчака собираются пригласить на Парижскую конференцию и признать официально его правительство правительством всей России. После занятия Москвы он должен созвать Учредительное собрание. Ллойд Джордж под давлением английских рабочих хотел было начать переговоры с Советским правительством, но, как только Колчак перешел в наступление, заявил в парламенте, что с большевиками он не намерен вступать в какие бы то ни было отношения.

И теперь Куйбышев думал, что, как бы ни был силен Колчак, с уходом интервентов он не продержался бы и недели. И Деникина легко опрокинули бы. А за границей все прицеливаются и прицеливаются к Петрограду, Москве. «Таймс» пишет: «Если мы посмотрим на карту, то увидим, что лучшим подступом к Петрограду является Балтийское море и что кратчайший и самый легкий путь лежит через Финляндию. Финляндия является ключом к Петрограду, а Петроград — ключом к Москве».

Кипит, бурлит мир, и в нем, возможно, не осталось ни одного человека, равнодушного к тому, что происходит в России.

Бремя ответственности гонит Куйбышева из бригады в бригаду. Боевая готовность частей для него — не только обеспеченность всем необходимым для ведения боя, но и главным образом степень напряжения духовных и физических сил бойцов. В ней, боевой готовности, сосредоточено все. Она словно зеркало. По боеготовности он сразу же определяет, хорош или плох командир или начальник, выполнили ли свою задачу политработники. В этом ключ к армейской жизни, ключ к людям, к их психологии. Моральные силы армии прежде всего проявляются в боевой готовности.

Тяжело Гаю в Оренбурге. Но еще тяжелее войскам в Уральске. Уральск почти окружен, в прилегающих к нему селах — кулацкие восстания. Людские ресурсы Самары исчерпаны, и нечем помочь. Куйбышев решает обратиться к своим партийным товарищам в Саратове, шлет им телеграмму за телеграммой: «Положение под Уральском чрезвычайно серьезно. Требуется немедленная помощь. Иначе грозит катастрофа…»

Бузулук — железнодорожная станция. Здесь сосредоточиваются основные силы. Здесь штабной вагон Куйбышева. Степная станция, похожая на все остальные станции. Бесконечные составы из товарных вагонов, лязг буферов, свистки паровозов, ржанье лошадей. Все неуютно, строго.

Но это и есть та стихия, в которой Куйбышев чувствует себя уверенно. Он приводит в движение людские массы, военную технику. Разговаривает с Чапаевым, уточняет задачу, расспрашивает чапаевского комиссара Фурманова о настроении солдат и командиров. У Василия Ивановича сложное положение: Фрунзе передал во временное подчинение две его бригады 5‑й армии, оставшуюся 73-ю бригаду — Туркестанской армии. Таким образом, части Чапаевской дивизии находятся в двух группировках. Командир 73‑й бригады — любимец Чапаева Иван Кутяков, на него главная ставка Василия Ивановича.

— Дайте Ивану первому перейти в наступление!..

— А кто возражает? — спрашивал Куйбышев.

Чапаев пожимал плечами:

— Да вроде бы никто.

Иван Кутяков Куйбышеву нравился: что-то орлиное было во всем его облике. Острые брови, нос с горбинкой, спокойные зоркие глаза. Внешне вроде бы флегматичен, разговорчивым тоже не назовешь. Но в нем беспрестанно клокочет внутренняя ярость. Самые дерзкие рейды по тылам врага — кутяковские. В общем-то, он прямая противоположность вспыльчивому, не всегда уравновешенному Василию Ивановичу, иногда сдерживает Чапаева, тот сердится, но в конце концов соглашается с Кутяковым. А Кутякову недавно исполнилось двадцать два. Комбриг!..

Контрнаступление началось 28 апреля. Начал его именно Кутяков. Две остальные бригады Чапаевской дивизии также перешли в наступление в районе Бугуруслана.

Эти дни и эти ночи слились в нечто единое, как бы вневременное, в грохочущий поток. Позже он даже не мог отчетливо вспомнить, в какой день и час где был.

Но навсегда осталось радостное ощущение стремительности, своего полного слияния с людскими массами. Вот он в первой цепи наступающих войск. Впереди стремительная река, льдины срывают и уносят мосты. Но надо на тот берег, где окопались белые. Вплавь, вплавь, на бревнах… Сводит челюсти от холода. Хорошо, что в сибирской ссылке привык к ледяным ваннам и теперь можно показать пример солдатам…

Он плывет, раздвигая рукой льдины. По нему садят из пулемета. Хо-хо… сколько раз уже это бывало! А в нем всегда живет почти фатальная уверенность — не убьют! Вот за это обожает его Чапаев. А Кутяков сопит, не одобряет. Зачем члену Реввоенсовета рисковать собой? Лучше бы сидел в своей оперативной группе, намечал планы. Но ему нужно живое ощущение боя, это — воздух, которым он дышит.

Знаменитая Бугурусланская операция, которой суждено войти в историю военного искусства! Она длится шестнадцать дней. И каждый из них до предела насыщен ожесточенными боями. Враг отброшен на сто пятьдесят километров к востоку, он бежит, бежит… Чапаев разбил в пух и прах 1‑й Уфимский корпус белых и расхаживает по Бугуруслану, закручивая усы. Вот он стоит на широкой улице Бугульмы и с хитринкой посматривает на Куйбышева: гляди, мол, обещал Чапай взять Бугульму — и взял! По улице гонят пленных. Их не меньше двух тысяч. Генерал Войцеховский, оборонявший Бугульму, дал тягу. Чапаев отдает приказ:

— Еще небольшое усилие полков Двадцать пятой дивизии — и враг будет окончательно сломлен. Вперед, товарищи! Вся Россия и трудящиеся всех стран смотрят на вас, избавления от гнета буржуазии ждут от вас трудящиеся.

Комбригу 74 немедленно, не считаясь ни с какими трудностями, стремительным натиском отбросить противника; во время движения 74‑му кавалерийскому дивизиону, не жалея ни себя, ни лошадей, пробраться хребтами гор, расстреливая с тыла и фланга задерживающегося противника, — вот чапаевский стиль.

Впереди Уфа!

6

…Уфа осталась далеко позади.

Кони шагали по степи. Сверкали исподлобья синие глаза Чапая. Рядом с ним ехали Фурманов, Кутяков, Куйбышев. Где-то позади по этой бесконечной волнистой степи артиллеристы везли орудия, тащились обозные фуры. Солдаты были измучены тяжелым переходом. Брякали котелки и жестяные кружки.

Неожиданно на горизонте поднялся крутой неестественно синий хребет.

Валериан Владимирович знал: если подняться на эти горы, то за ними будет великая сибирская низменность, край бесконечных болот и рек, а еще дальше — Омск, резиденция Колчака, где он прячет золотой запас Республики. Знакомые, выстраданные годами ссылки и тюрем места!.. И вот царский адмирал бежит от вчерашнего арестанта Куйбышева, бежит сломя голову, бросает пушки, обозы, свои разбитые полки. Но он еще огрызается. Там, у подножия хребта, со свистом и воем вспыхнул взорвавшийся луч шрапнели. Заговорили пушки, их голоса слились в безумолчный рев. Шарахнулись в разные стороны кони…

— Не упади со стула! — проговорил кто-то сочным баском у самого его уха. Валериан Владимирович открыл глаза, увидел Кирова, склонившегося над кипой телеграмм, и смущенно заулыбался:

— Задремал. Ну, Мироныч, кажется, все решили?

— Пока ты спал, было два налета английских аэропланов. Видишь: Астрахань горит.

Ночное окно астраханского кремля, где они сидели, наливалось краснотой от зарева далекого пожара.

Сон был настолько реален, что Куйбышеву стоило трудов вернуться к тяжелой действительности. Астрахань была окружена деникинцами, уральскими и астраханскими казаками, англичанами. Безмерно усталые полки разбитой 11‑й армии с большим трудом удерживали железную дорогу, соединяющую Астрахань с Саратовом.

А в самом городе безбоязненно разгуливали белые офицеры, замышляли заговоры против Советской власти.

Царицын пал. Как все случилось? В прошлом году в город прибыл с мандатом Троцкого некто инженер Алексеев, который должен был якобы заняться транспортировкой нефти с Кавказа. Вместо этого он готовил белогвардейский мятеж. Мятежники были арестованы. Красная Армия отбросила Донскую армию Краснова от Царицына. Но весной этого года корпус генерала Врангеля окружил Царицын, а 30 июня город пал. Английский король Георг V наградил Врангеля орденом. В Царицын приехал генерал Деникин в сопровождении английского полковника Холмса и подписал так называемую «Московскую директиву», в которой говорилось: «На всех границах Советской России начинается сосредоточенное наступление армий 14 разных стран против Москвы. Это продвижение должно быть начато в конце августа или начале сентября. По расчетам Черчилля, Петроград должен пасть в сентябре, Москва — к рождеству». Американцы поспешили прислать Деникину вооружение, снаряжение и боеприпасы, которыми можно было снабдить стотысячную армию. Англичане прислали танки, аэропланы, несколько сот тысяч винтовок и много пушек. Около двух тысяч английских офицеров служили в деникинских войсках.

Куйбышев и Киров знали, что «Московская директива» Деникина не пустая угроза. Вот почему они без роздыху занимались формированием на базе Астраханской группы 11‑й армии. Киров во всеуслышание заявил:

— Пока в Астраханском крае есть хоть один коммунист, устье реки Волги было, есть и будет советским!

И Киров и Куйбышев были членами Реввоенсовета Астраханской группы войск. Куйбышева перебросили сюда в момент наивысших успехов Восточного фронта, после взятия Уфы.

Полки Чапаева ворвались в Уфу первыми. Сам он был ранен в голову, но остался в строю.

Была ожесточенная борьба Фрунзе и Куйбышева с Троцким, который в момент наивысших успехов приказал приостановить наступление на Колчака. Троцкого устранили от руководства фронтом. Устранил Ильич.

Красная Армия продвинулась далеко на восток. А у нее в тылу, на правом фланге, остался во вражеской осаде Уральск. Осажденный город освободил опять же Чапаев, дерзкий Чапаев…

Там остались победы. А здесь все начинается снова. И опять Куйбышев в самом пекле.

Никто не освобождал его от обязанностей члена Реввоенсовета Южной группы Восточного фронта. Куйбышев — на стыке двух фронтов: Южного и Восточного.

Знакомство с Кировым сразу же перешло в дружбу. Они были почти ровесниками. Киров — на два года старше. Оба знали, что такое царская тюрьма, оба не раз выходили из самых рискованных положений и верили в свою удачу. Валериану Владимировичу нравились несколько грубоватое открытое лицо Мироныча, его простота в обращении, стремление всегда быть аккуратным: Киров ходил в белой рубашке с галстуком. Сам Куйбышев одежде как-то не придавал значения и одевался во что придется. Кирова можно было бы назвать щеголеватым, но то было, как понимал Валериан Владимирович, не щегольство, а внутренняя собранность, подтянутость и… официальность. Несмотря на простоту обращения с людьми, Киров все же не переходил никогда ту грань, которая называется официальностью.

Оба страдали от нехватки времени, им хотелось бы поговорить о многих вещах, глубже узнать друг друга, но времени даже на такие полезные разговоры не было.

Однако они хорошо понимали друг друга. Киров обладал хорошо развитым чувством юмора, знал много кавказских пословиц, и в голосе у него явственно обозначался кавказский акцент, хотя родился и вырос вовсе не на Кавказе, а в Уржуме Вятской губернии. Во Владикавказ он попал в 1909 году, тут и застрял.

— Все, что ты говоришь политработникам и командирам, надо записывать, — шутил Валериан Владимирович. — Жаль, времени нет.

Политработникам Киров говорил:

— Послушай, дорогой, есть мудрая ашантинская пословица: «Если ребенок танцует плохо, скажи ему: «Ты танцуешь плохо», а не говори: «Танцуй, милый, как тебе нравится». Сейчас мы все должны «танцевать» в ногу, а не каждый сам по себе.

Или:

— Разберись, разберись в этой кляузе. Недаром в Баку говорят, что клеветник за час задает работы на месяц. Человек человеку служит зеркалом. Критиковать востер как топор, а критику слушать глух как обух… А то еще грузины говорят: легкость ума — тяжесть ногам. И еще: не тот дурак, кто на чердаке сеял, а тот, кто ему помогал…

Жизнь Кирова полна самых невероятных приключений, и, слушая рассказы о нем или его самого, Валериан Владимирович не раз ловил себя на мысли, что у живых натур так и бывает. Ведь они всегда берут на себя то, что другим кажется невероятным, непосильным.

В прошлом году приехал Киров в Москву, создал северо-кавказскую экспедицию по созданию и снабжению армий. Путь на Владикавказ отрезан белыми. Но Кирова этим не запугаешь: он идет с деньгами, с огромным количеством оружия и снаряжения на верблюдах через астраханские степи и доставляет все в Пятигорск. В начале нынешнего года его экспедиция вновь везет из Москвы пять миллионов рублей, оружие, обмундирование. Добирается до Астрахани. Здесь получает сообщение от Орджоникидзе: 11‑я армия разбита, путь на Кавказ отрезан. Киров грузит оружие и деньги на автомашины и решает прорваться через фронт или хотя бы спрятать деньги в надежном месте за Волгой. Лед треснул, и машина с деньгами ушла под воду. Но деньги нужны, Мироныч отступать не собирался. Он вызывает водолазную команду. Почти полмесяца работали водолазы под водой, но ящики с деньгами и пулеметами нашли. Мокрые ассигнации Киров высушил и выгладил утюгом.

В другой раз Киров разоблачил княжну Туманову, пробравшуюся на секретарское место в Реввоенсовет, графа Нирода, прибывшего в Астрахань с заданием отравить цианистым калием его, Кирова, группу военных работников, рабочий батальон и полк особого отдела; раскрыл заговор в Астрахани.

Кирова забрасывают анонимными письмами, угрожают, организовывают против него всякого рода провокации, добиваются его отставки. Но он только смеется над всеми потугами врагов и беспощадно карает их.

Оптимизм Кирова сродни оптимизму Куйбышева, потому-то им и интересно вместе.

— Я не хотел тебя будить — очень уж ретиво ты похрапывал, — сказал Киров, — но пришлось. Позвонила из губкома председатель Надежда Николаевна Колесникова и спрашивает, как относиться к приказу Троцкого оставить Астрахань, эвакуироваться всем учреждениям на север, по Волге. Волга-то перерезана белыми! Ну, понимаешь, я сперва не поверил. Сдать Астрахань белым? Зачем? Говорю Колесниковой: «Эвакуацию отставить, Астрахань сдавать не будем!» Черт бы его побрал!.. Что ты на все это скажешь?

Куйбышев поднялся, расправил затекшие плечи.

— Что скажу? Да то же самое, что и ты! Этот предательский приказ мы выполнять не будем. Сейчас же свяжусь с Москвой.

Он вышел в аппаратную, сделал запрос в Москву. Вскоре поступил ответ: «Оставить Астрахань по стратегическим соображениям выравнивания фронта. Троцкий».

«Стратегические соображения выравнивания фронта». Что бы это значило?

Он вернулся в кабинет.

— Ну и что? — спросил Киров.

— Да то же самое. Я буду жаловаться на него Ильичу. Через голову нашего Реввоенсовета и реввоенсоветов фронтов дает приказ оставить Астрахань! Подлость… Стратега из себя корчит, пустышка.

— У него особый дар на контрреволюцию. Ну что ж, друг Валериан, мы становимся в оппозицию оппозиционеру. Колесникову я знаю — крепкая женщина! Была комиссаром Бакинской коммуны. Эвакуировалась с детьми сюда. Из Астрахани не уйдет.

— Он хочет, чтоб мы совершили предательство: оставили город перед самым наступлением войск Южного фронта. А сам потом отвертится.

— Нужно его вызвать сюда.

Оба расхохотались. Знали: в Астрахань, которой грозит падение, Троцкий не поедет. Кроме того, в Приволжском районе объявился старый знакомый Валериана Владимировича Сапожков-Соловьев, он же Слонимцев, который поднял кулацкий мятеж. «Сапожковское восстание», как его называли, не утихало, и на его подавление пришлось бросить значительные силы.

Нет, сюда Троцкий не отважится приехать. Единолично, ни с кем не посоветовавшись, даже не поставив в известность ЦК, Ленина, решил сдать белым Астрахань. Все проделано тайком, как будто и нет в Астрахани Реввоенсовета, Кирова, Куйбышева.

И хотя город находился в тяжелейшем положении, оба, решив не сдавать его, почувствовали себя легко, уверенно. На карте Астраханский фронт напоминал по конфигурации узкий меч, вклинившийся между деникинскими и южными колчаковскими дивизиями.

Всегда очень важно именно для себя принять твердое решение.

Еще будучи на Восточном фронте, Куйбышев по просьбе Кирова прислал в Астрахань пять аэропланов. Они были старые и тихоходные. Англичане их не боялись. Они делали по нескольку налетов в день, в них участвовало по пять-шесть машин. Все это злило Валериана Владимировича.

— Вот что, Мироныч, — сказал он. — Съезжу-ка я на аэродром, поговорю с нашими пилотами. Очень уж несмело они действуют.

— Если б у меня были крылья, научил бы их, как нужно летать, — отшутился Киров. — Да на этих, извини за выражение, гробах — «фарманах», что ты прислал от щедрот своих, не то что воевать — гусей пасти нельзя.

— Ты уверен в этом? Ну а если я докажу, что воевать все-таки можно?

— Каким образом?

— Ну это уж мое дело.

Киров пожал плечами:

— Доказывай. Только не очень распекай ребят. Они и рады бы, да на твоих коврах-тихоходах чтоб летать, нужно очень уж большое презрение к смерти.

Летчики встретили Валериана Владимировича без особого энтузиазма, были подавлены. Англичане почему-то прежде всего делали налеты на этот аэродром, сбрасывали на него половину бомб, стараясь уничтожить аэропланы. Но все старания англичан не приводили ни к чему: за все время им не удалось вывести из строя ни одной машины. Это были какие-то бессмертные «фарманы»: летали плохо, а на земле чувствовали себя уверенно. В их кабинах стоило отсиживаться во время бомбежки — полная гарантия, что останешься жив. А летчики хотели бить врага, мстить ему.

Валериан Владимирович знал каждого пилота в лицо.

— Когда ожидается очередной налет, Онищенко? — спросил он.

— Минут через сорок.

— Значит, вовремя подоспел.

Летчики недоуменно переглянулись.

— Вы специально приехали посмотреть, как они нас лупят? — насмешливо спросил один из них. — Или, може, нам другие аэропланы дадут?

— Нет у нас других. Кое-кто сомневается: удержим ли мы Астрахань? Дескать, надо сдать город без боя. Вот о чем разговор идет.

— Еще чего?! Паникеров нужно к стенке ставить — они хуже контры всякой. Эх, нам хотя бы парочку быстроходных аэропланов!

Послышался отдаленный гул.

— Гляди! Летят раньше времени! — крикнул Онищенко и кинулся к своему «фарману».

В самом деле, в небе показалось шесть точек. Они приближались, росли. Явно обозначились силуэты английских самолетов.

— Я с вами, Онищенко! — сказал Куйбышев.

— Садитесь скореича!

Нет, еще никогда он не поднимался в воздух. Аэроплан разбежался, оторвался от земли, и Куйбышев почувствовал холодок в груди. Он летел. Все пять советских «фарманов» устремились навстречу противнику. А впереди пятерки — самолет, на котором летели Онищенко и Куйбышев.

Валериан Владимирович сидел за пулеметом. Страха не испытывал. Было лишь страстное желание сбить хотя бы одного. Он тщательно прицеливался. Аэроплан мотало из стороны в сторону. Казалось, он вот-вот перекувырнется.

А Куйбышев посылал очередь за очередью. Он забыл, где находится. Просто стрелял в яростной жажде попасть. Только бы попасть хоть раз!..

И вдруг увидел: английский самолет резко отвернул, как-то странно качнулся, пошел на посадку.

— За ним! — крикнул Куйбышев.

Остальные машины противника стали уходить на юг, даже не пытаясь помочь товарищу, спасти его.

Пленные английские летчики — их было двое — стояли перед огромным Куйбышевым навытяжку. Он заговорил по-английски, и это крайне удивило их.

— Поедем в штаб, — сказал он. — Там все расскажете.

Их усадили в автомобиль и долго возили чуть ли не по всем улицам. Показали переполненные тифозные бараки, сиротские дома, здания пристани, разрушенные английской авиацией. Все это произвело впечатление.

— Нас расстреляют? — спросил Джон Вебстер, один из летчиков, когда они очутились в кремле.

— Не знаю, — сурово отозвался Куйбышев. — Не знаю. Случается, пленных расстреливают.

— Мы не считаем себя виноватыми, — сказал другой — Майкл Саммерс. — Мы военнослужащие и обязаны выполнять приказы своих начальников.

Куйбышев недобро сощурился, твердо положил сжатый кулак на стол.

— Удобная позиция, а? — сказал он. — Мы тоже выполняем приказ своего начальника. А наш начальник — народ. Но мы почему-то не лезем на Британские острова. Нашему народу интервенция не требуется. И революцию нести к вам на штыках не собираемся. Мы пока не расстреляли ни одного англичанина. А ваши каратели уничтожили бакинских комиссаров!

— Это неправда! Мы ничего не знаем ни о каких ваших комиссарах, и все это нас не касается.

— Нет, это, к сожалению, правда. Двадцать шесть комиссаров, руководителей Бакинской коммуны, расстреляны по требованию вашего капитана Тиг Джонса. Так вот, мы хотим знать: где находятся трупы расстрелянных?

— Мы не причастны к расстрелу и ничего не можем сказать. Генерал-майор Томсон сделал соответствующее заявление…

— В таком случае ответьте: за каким дьяволом пожаловали в нашу страну ваши генералы Томсон и Маллесон? Ваш военный министр Черчилль деникинскую армию называет «моя армия».

— Мы не можем отвечать за генералов. Тем более за военного министра.

— Должны отвечать. Должны! И за себя, за свои налеты не хотите отвечать?.. Придется отвечать! Вы разрушили порт, жилища рабочих, покалечили детей…

Летчики молчали.

— Вы слышали о пятьдесят восьмом пехотном полке французов, который в феврале этого года отказался воевать с нами? Как вы думаете, почему французы отказались убивать советских людей? Может быть, вы не знаете, что весной франко-английские части и корабли ушли из Одессы? Почему они ушли? Французские моряки умышленно посадили на мель дредноут «Мирабо». На Севере американские солдаты отказываются воевать с нами, требуют отправки домой. Почему бы вашим солдатам и офицерам не потребовать того же? Знаете ли вы, что под Шенкурском английские и американские войска разбиты? Канада отзывает свои войска из России, так как канадские солдаты не соглашаются сражаться против русских. И это несмотря на приказы начальства! Поймите: вы не способны воевать с нами. Антанта убирает свои войска из России… И вы должны уйти из-под Астрахани и Царицына. Уходите!

Они слушали как будто рассеянно, опустив головы, но Куйбышев знал: ловят каждое слово. Не сразу, конечно, осознают эти англичане, очутившиеся в плену, всю лживость политики Ллойд Джоржа и его правительства. Но задумаются. И в конце концов поймут.

На совещании штаба Реввоенсовета решено было летчиков отпустить. Пусть возвращаются к своим, передадут воззвание Реввоенсовета начальству и солдатам.

— Мы вас отпускаем, — сказал Валериан Владимирович Саммерсу и Вебстеру. — Вот письмо к вашему командованию, а это воззвание к офицерам и солдатам. Ознакомьтесь с содержанием этих документов на тот случай, если ретивые служаки попытаются утаить их от ваших товарищей.

Англичане внимательно прочитали документы.

— Вы предлагаете англичанам убраться?! — спросил удивленный Саммерс. — И угрожаете выбросить всех интервентов? Это невероятно. Я просто не могу поверить…

— Мы даем добрый совет: удирайте, пока целы. Ваш Колчак сел в лужу. Деникин вот-вот сядет в нее. Вы свободны, господа!

Они не верили, подозревали подвох. Стояли бледные. У Саммерса дрожали губы. Им казалось: все эти воззвания, письма — просто так, для комедии, тут скрыта какая-то ловушка.

— Вас проводят до линии фронта с белым флагом и передадут из рук в руки…

— Спасибо, сэр, — глухо отозвался Вебстер. — Я хотел бы сказать на прощание несколько слов о том деле… Ну о расстреле ваших комиссаров…

— Вам что-нибудь известно?

— Не совсем так. Я слышал разговор офицеров, наших пилотов, прибывших из Красноводска. Они говорят, будто бы большая группа большевиков была расстреляна на станции Айдин. Но я не знаю, насколько все это точно. Будто бы некий юрист Чайкин опубликовал в бакинских газетах заявление о расстреле комиссаров, обвинил в причастности английское командование ну и всех этих эсеров, меньшевиков, армянских дашнаков из правительства «Диктатура Центрокаспия». Генерал Томсон, прочитав статью, был взбешен, вызвал к себе Чайкина и потребовал от него доказательств. Да, я читал заявление Томсона, которое он опубликовал, но тогда как-то не придал всему значения. Томсон доказывал, что капитан Тиг Джонс хотел отправить ваших комиссаров в Индию и непричастен к убийству.

Вот все, что мне известно.

— Не так уж мало. Значит, их расстреляли на станции Айдин?

— Вполне возможно. Во всяком случае, так говорили знакомые мне офицеры. Они называли какого-то Фунтикова. Эта странная фамилия осталась в памяти. Какое-то важное лицо.

— Председатель закаспийского эсеровского правительства.

— Да, да, нечто подобное. Он лично расстреливал комиссаров, рубил шашкой. Я прошу сохранить мне жизнь…

— Вы дали ценные показания, и вам не о чем беспокоиться. Мы все проверим.

Ого, не так уж они аполитичны, эти английские пилоты! Оказывается, осведомлены обо всем. Даже о Фунтикове слышали.

— Фунтикова я тоже знаю, — сказал Киров. — Ничтожный эсеришка, садист. На его совести смерть народного комиссара труда Туркестанской республики большевика Полторацкого. В прошлом году Фунтиков расстрелял девять ашхабадских комиссаров. С нами не миндальничают, не задумываются об ответственности перед международной общественностью. А мы отпустили Спиридонову, Локкарта, говорят, видели Блюмкина в кабинете Троцкого. Когда в Питере рабочие хотели ответить массовым террором на убийство Володарского, Зиновьев и Лашевич запретили своей властью членов ЦК массовый террор. Ильич, когда узнал об этом, пришел в страшный гнев. Знаешь, что он сказал: «Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-воз-мож-но! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров»… — Сергей Миронович был взволнован. — С иностранной шантрапы нужно снять вето дипломатической неприкосновенности. Попадись мне этот Тиг Джонс, я сам расстрелял бы его, как бешеную собаку. Думаешь, вот эти мерзавцы, очутившись на той стороне, перестанут делать налеты на Астрахань? — Кивнул он в сторону английских пилотов. — Как бы не так!

— Ты прав. И все-таки их нужно отпустить. Наша задача сейчас — отнять солдат у Антанты. В таком большом деле издержки не исключены.

Пилотов отпустили. Но Киров не успокоился. Он пришел в негодование, когда узнал, что Куйбышев участвовал в воздушном бою.

— Сюда приезжает командующий Туркестанским фронтом товарищ Фрунзе, — сказал Киров, — все ему расскажу, пожалуюсь, попрошу наказать…

— Фискалить на товарища собираешься?

— Да! Если товарищ ведет себя несолидно.

— Михаила Васильевича моей несолидностью не удивишь: когда брали Уфу, он сам с винтовкой пошел в атаку, повел за собой полк. Ну и попало ему от Ивана Кутякова! Так что не старайся меня воспитывать. Знаешь, что говорил Жан-Жак Руссо по этому вопросу? Величайшая ошибка при воспитании — это чрезмерная торопливость.

— У Жан-Жака был вагон времени, а нам приходится воспитывать в бою, в самый разгар атаки: действуй как я!.. Вот ты, Валериан, Цицерона читаешь, скажи, почему утвердилось представление о воспитании сугубо школярское: воспитывать — значит читать назидательные лекции.

— Твой метод мне больше нравится.

Фрунзе совсем недавно назначили командующим Туркестанским фронтом, который еще только создавался. Этот фронт должен восстановить связь с Туркестаном и добиться решительных побед Красной Армии в Средней Азии. Куйбышев думал, что военная судьба может надолго развести его с Михаилом Васильевичем, и загрустил.

Фрунзе приехал под вечер. Сразу же потребовал доложить обстановку. Узнав, что городок Черный Яр находится в окружении отборных войск Деникина, что Черноярский гарнизон второй месяц терпит лишения, но стойко держится, Фрунзе решительно произнес:

— Едем в Черный Яр!

Киров и Куйбышев засомневались.

— Но туда прямо-таки невозможно пробраться. Мы не имеем права подвергать вас…

Михаил Васильевич вспылил:

— Да если бы было легко пробраться, нам незачем было бы пробираться туда! Нагрузите пароход боеприпасами, оружием, продовольствием, отдайте все, что есть, последнее… Действуйте немедленно, сейчас же!

Киров и Куйбышев поняли: возражать и отговаривать бесполезно. Пароход нагрузили. Он тихо поплыл по ночной Волге. Фрунзе, Куйбышев и Киров не уходили с палубы, и капитан не решался просить их сойти вниз в каюту. Конечно же командующему фронтом и двум членам Реввоенсовета армии не следовало бы рисковать собой. Особенно в такое тревожное время. В случае их гибели Астрахань окажется без руководства, по сути обезглавленной. Ну а что касается военной стороны дела, то они действовали явно не по уставу.

Но все трое знали: уставы еще только создаются в огне гражданской войны, а обстановка подчас складывается так, что самому нужно хватать винтовку и бежать в атаку впереди полка или вот так, с малыми шансами на успех, плыть по Волге, по которой за последнее время никто не плавает.

Черный Яр находился между Царицыном и Астраханью. Он являлся тактическим ключом к Астрахани, и обе стороны это хорошо понимали. Вот почему Деникин бросил сюда офицерские полки, конницу Улагая, Мамонтова, английские аэропланы.

Пароход плыл в густой черной синеве. Он держался левого берега, переходя от одного песчаного островка к другому, стремился слиться с ночью. Все ближе, ближе к астраханскому Вердену, как назвал Черный Яр Деникин, когда его интервьюировали иностранные корреспонденты.

Когда пароход, круто повернув, пошел к правому берегу, их заметили. Противник стал садить по пароходу из пушек. Снаряды рвались у бортов, летели щепки. Капитан проделывал чудеса маневрирования, стремясь увести суденышко от очередного снаряда. И ему это как-то удавалось. Он то приближался к берегу, то стремительно отходил от него.

Черноярцам непонятно было, из-за чего среди ночи всполошился противник. А когда увидели пароходик, смело идущий к ним, а на палубе Кирова, Куйбышева и Фрунзе, то не поверили своим глазам.

Пароход врезался в песок. Началась разгрузка под беспрестанным обстрелом. Не умолкали исступленные крики «Ура!» красноармейцев, приветствовавших командующего и членов Реввоенсовета.

В штабной домик, куда их провели, набилось столько командиров и комиссаров, что ступить было негде.

Командовал черноярским участком фронта Нестеренко. Бывший царский полковник. Его очень любили красноармейцы. Куйбышев выдвинул его на пост командующего Царицынской группой. До этого Нестеренко был неприметным уездным военкомом. Но стоило Валериану Владимировичу несколько раз поговорить с военкомом, как понял: имеет дело с человеком рассудительным, политически надежным, храбрым.

Был он с виду очень суровым. С нахмуренными выгоревшими бровями и сердито двигающимися рыжеватыми усами. Но в каждом его слове, во всем его поведении угадывались та прочность, та особая уверенность в себе, которые с неудержимой силой притягивают всех, кто слабее духом. Как ни странно, Нестеренко (так всем казалось) любил войну. Он любил своего коня и ухаживал за этим здоровенным жеребцом Васькой, словно за малым ребенком. Он любил оружие и почувствовал себя самым счастливым человеком, когда Куйбышев подарил ему свою шашку. Да, он любил войну — так о нем говорили. Когда Валериан Владимирович заговорил об этом, Нестеренко удивился:

— Откуда вы взяли? Не войну, а дело свое военное люблю. А где ж его, дело, покажешь, как не в бою? Драку люблю — это точно. Всегда дрался на кулачных боях.

Всю ночь они не сомкнули глаз, разрабатывали план прорыва блокады и соединения с астраханскими войсками. Уточняли расположение частей противника, распределяли силы.

Снова Фрунзе действовал энергично, оперативно, был весь порыв, устремленность.

— Откладывать надолго атаку нельзя, из-за нас, — сказал он не то в шутку, не то всерьез. — На пароходе вернуться в Астрахань не можем — потопят. А возвращаться надо, и как можно скорее. Значит, придется прорываться к Астрахани посуху. Да и продуктов привезли маловато.

Силы бойцов словно бы удесятерились. До этого все считали себя обреченными. А теперь, когда в Черный Яр запросто приехало самое высокое начальство, приехало без всякой охраны, на маленьком пароходе, стало казаться, будто все возможно. И блокаду прорвать не так уж трудно.

Но все было не так легко. Ум осторожный назвал бы подобную попытку авантюрной, противоречащей законам логики. И все трое конечно же согласились бы с этими доводами, но действовали бы так, как подсказывает им долг, внутреннее чутье. Осторожные умы слишком уж опутывают себя условностями, очерчивают себя волшебными кругами дозволенного и недозволенного.

И Фрунзе, и Куйбышев, и Киров прибыли сюда с единственной целью: воодушевить людей, теряющих мужество, повести их за собой. В победе они были уверены. Неуспех исключался. Они были из металла особого литья — большевистского, им верили беззаветно. И они беззаветно готовы были жертвовать своими жизнями ради этого Черного Яра, который и на картах не обозначают.

В атаку перешли утром. Противник, меньше всего ожидавший нападения со стороны изнуренного осадой Черноярского гарнизона, долго не мог понять, что же происходит.

Жаркий бой длился до вечера. Вечером противник дрогнул и побежал. Его расстреливали из засад пулеметными очередями, рубили шашками. А со стороны Астрахани наперерез шли свежие подразделения.

Блокада была прорвана. И только когда бой закончился, Фрунзе сказал:

— Поздравляю вас, Валериан Владимирович: вы назначены исполняющим обязанности командующего Одиннадцатой армией! Успеха вам и побед!

Куйбышев был растерян:

— Но я никогда не командовал армией!

Фрунзе усмехнулся:

— А я никогда не командовал Туркестанским фронтом. Попробуем? Помните, что говорил Гайавата?..

— Помню. Он говорил: не знамши броду, не суйся в воду.

— Ну брод, положим, вам хорошо известен.

Фрунзе уехал, а Валериан Владимирович стал командующим армией.

Командарм закрылся у себя в кабинете и глубоко задумался. Какому из фронтов должна подчиняться 11‑я армия? То был немаловажный вопрос. От решения его, возможно, зависела судьба самой армии.

До сего времени 11‑я армия как бы висела в воздухе. Ей помогали штабы и Восточного и Южного фронтов. Теперь появился Туркестанский фронт, который согласен помогать. Но у армии должен быть один хозяин.

Части Восточного фронта продвинулись далеко за Уральский хребет, шли по Сибири. Колчак при последнем издыхании. Фрунзе, став во главе Туркестанского фронта, должен прежде всего освободить Оренбургскую и Уральскую области, разгромить генералов Белова и Толстова. И это потребует огромного напряжения. Где уж тут помогать 11‑й армии!..

Разумнее всего передать ее в состав Юго-Восточного фронта, у которого достаточно резервов….

Вошел Киров. Он был какой-то сникший, вялый, с пепельно-серым лицом.

— Что случилось, Сергей Миронович?

— Погиб Чапаев… и весь его штаб!..

7

Отряд медленно продвигался в глубь пустыни. Каракумы дымились. Песчаный ураган набирал силу, пригибал низко к земле кусты песчаной акации. Вскоре вокруг ничего нельзя было разглядеть.

Они шли от Казанджика уже трое суток, сперва по твердому, как железо, такыру, потом по песку, а до Красноводска было так же далеко, как и в самом начале пути. По дороге туда были две крупные железнодорожные станции: Айдин и Джебел. Штаб дивизии генерала Литвинова находился на станции Айдин, резервы — на станции Джебел, почти под Красноводском.

Песчаная буря все закручивала и закручивала вихри, сбивала с ног и людей и лошадей. Стрелка компаса металась из стороны в сторону, словно взбесилась. Только бы не заблудиться среди высоченных барханов! Отряд идет на верблюдах, на лошадях и просто так, пешком. Увязают сапоги в песке, ноют натруженные ноги. Кончается вода в бочонках-челеках, прикрученных к верблюжьим седлам.

Конь члена Реввоенсовета Туркестанского фронта Куйбышева едва плетется. Клубится, взрывается по сторонам серый песок, смешанный со снегом. Каракумы… Жесткие снопы эркек-селина. Эркек по-туркменски значит «мужчина». Странное название для растения. Впрочем, чтобы выжить, выстоять в этих безводных песках, нужно быть мужчиной.

Нет конца-краю пустыне. Куйбышев вспоминает, как все случилось с его назначением. Сначала назначили членом комиссии по делам Туркестана. Этим делом занимался Центральный Комитет партии. Ильич сам подбирал каждую кандидатуру, так как придавал комиссии исключительное значение. В Туркестане была сложная обстановка. Турккомиссия, куда вошли кроме Куйбышева и Фрунзе также давние знакомые Валериана Владимировича Голощекин и Элиава и другие товарищи, была наделена полномочиями не только государственного, но и партийного характера.

В Ташкент Куйбышев приехал месяц назад и сразу же с головой ушел в своеобразную работу, которую Ильич определил как «установление правильных отношений с народами Туркестана».

На первых же порах возник вопрос: на кого здесь можно опереться? Не на кого. Местные партийные организации, как ему казалось, разъедает ничем не прикрытый национализм. Но, побывав в Самарканде, убедился, что все не так безнадежно, есть в Туркестане здоровые силы. Есть подлинные большевики-ленинцы.

И все-таки Куйбышев не мог отделаться от мысли, что, пока белые поблизости, судьба Туркестана весьма неопределенна. Противник укрепился в Кизыл-Арвате, Семиречье, Фергане. В центре республики находились эмирская Бухара и Хивинское ханство, где обосновались англичане. Все фронты предстояло ликвидировать. И эту непосильную задачу возложили на тридцатидвухлетнего Куйбышева, сделав его членом Реввоенсовета Туркестанского фронта. Он должен организовать от Тянь-Шаня и Памира до Каспия вооруженные силы, которые весьма малочисленны и разрозненны.

Решил начать с ликвидации партизанщины, с дисциплины. Нужно добиться единого управления в армии, раскиданной по всем фронтам! И в это же время необходимо в самые короткие сроки очистить Закаспий от белых.

Как жаль, что рядом нет многоопытного, мудрого Фрунзе. Он там, в уральских степях, добивает Белова и Толстова.

Из далекого Мерва Куйбышев сообщил в Ташкент Элиаве: «Фронт в том положении, в котором он сейчас находится, — нелепость, требует колоссальных затрат и особенно топлива… Через неделю операции будут невозможны ввиду дождей… Необходимо напрячь все силы, пренебречь другими интересами и все кинуть сюда немедленно, особенно топливо и денежные знаки старого образца… Жду от тебя и штаба Турквойск проявления крайней энергии в помощи Закаспийскому фронту…»

Шуршал, свистел летучий песок, завивался в воронки, поднимался столбами до неба, залеплял глаза, хрустел на зубах. Он был повсюду, песок.

Колонна многотысячного отряда растянулась на десятки верст, петляла, огибая сыпучие холмы с острыми гранями. Языки подвижного песка сползали по склонам барханов, обрушивались на людей, лошадей и верблюдов. Верблюды ревели, не хотели идти. Это были одногорбые бухарские верблюды, голенькие, словно ощипанные цыплята. Они мерзли, ноги у них стерлись, кровоточили.

Барханные массивы уходили во все стороны, заполняли собой горизонт, и когда разведчики поднимались на вершину такого массива, то они не видели впереди ничего, кроме все тех же серых барханов и сноповидных кустов эркек-селина.

Зябли руки от холодного ветра, деревенели щеки. Было холодно, очень холодно в этом мертвом царстве песка.

Отряд еле двигался по окутанной красноватой мглой пустыне. Солнце скрылось в пылевой завесе, и трудно было ориентироваться. Ползла и ползла перед глазами песчаная поземка, нагоняя сонную одурь.

Где она, треклятая станция Айдин, куда нужно выйти в самые короткие сроки?

Там, в только что отбитом у противника Казанджике, все представлялось проще. Расстояние до станции Айдин казалось ничтожным. Сделать решительный бросок, стоверстный обходной маневр… Зайти в тыл белым… Оторваться от железной дороги, которая контролируется противником, идти через пустыню… Обогнув хребет Малый Балхан, внезапно напасть на штаб белых в Айдине… Все просто, предельно просто. Использовать внезапность. Застать врасплох. Генерал Литвинов ни за что не поверит, что красные отважатся повести свой отряд через безводную зимнюю пустыню. Это означало бы верную гибель. Литвинов был опытный вояка и хорошо знал, что пустыня — самый неблагоприятный и самый страшный театр военных действий. В этом в свое время убедился царь Камбиз, погубивший свои войска в Ливийской пустыне.

О, пустыня! Сколько сложено о ней жутких легенд. Пустыня — символ смерти. Она заткана прекрасными дразнящими миражами, населена мертвыми городами. Она жестоко мстит за легкомыслие. Здесь повсюду лежат кости павших животных, песок то засыпает их, то вновь обнажает. Пустыня также символ вечности. Нет, такой пустыни с безбрежными такырами, светящимися солончаками, с движущимися барханами, закидывающими свои гривы по воле ветра то направо, то налево, Куйбышев еще не видал. Когда едешь по ней или стоишь молча, то приходят мысли о чем-то вечном и неизменном, мерещатся тени далекого прошлого, всех тех племен и народов, которые в свое время прошли здесь и сгинули. И как по-современному звучат горделивые слова древнего оратора Эсхина о бегстве Дария и взятии Александром Македонским Экбатаны: «Мы прожили необычную человеческую жизнь: история наших дней покажется сказкою грядущим поколениям. Персидский царь, который прорыл Афон и проложил путь через Геллеспонт, который требовал от эллинов земли и воды и осмеливался называть себя в своих письмах владыкою всех людей от восхода до заката, — он борется теперь уже не за владычество над другими, а за собственную жизнь…»

Были греко-персидские войны, были галльские войны, пунические, коринфские и беотийские — всех не упомнишь. Но таких еще не было, не было…

Замысел Куйбышева был чересчур уж смелым. Кое-кто его уговаривал не рисковать, отложить невероятный с тактической точки зрения поход хотя бы дней на десять: красноармейцы и без того измотаны боями за Казанджик, совершили маневр глубиной свыше ста пятидесяти верст, нужен отдых. Есть же предел человеческим возможностям! Не исключена возможность нападения англо-индийских войск, которые поспешно отошли от Казанджика. Поход через Каракумы — шаг ответственный, на одном энтузиазме тут не выедешь — требуется специальная подготовка. Следует подыскать опытных проводников. Как везти по песку пушки? Что делать с обозом, если он безнадежно застрянет в песках? Станция Айдин сильно укреплена противником, у генерала Литвинова два бронепоезда, ему беспрестанно подвозят из-за Каспия снаряды и продовольствие.

Он выслушал все эти доводы и даже согласился с ними. Правда, не без иронии.

— Очень убеждает. Значит, Красноводск мы брать не будем из-за того, что вы считаете эти сто верст по Каракумам непроходимыми?

— Ну не совсем так…

— А как же? Разве есть другой план освобождения Закаспия? Нет значит нет. Хотите сидеть до тепла? Я так считаю: противник потерпел под Казанджиком крупное поражение и в панике бежит на запад. Наша задача: не дать ему прийти в себя. Ввиду первостепенной важности закаспийского направления предлагаю концентрировать все свое внимание на этом фронте даже в ущерб другим. Удача на этом фронте искупит все лишения! Вот и командующий Закаспийской армейской группой товарищ Тимошков со мной согласен. Так я говорю, Сергей Прокофьевич?

Двадцатичетырехлетний командующий Закаспийской армейской группой Тимошков солидно пробасил:

— Другого выхода нет, Валериан Владимирович прав. Как вы знаете, член Реввоенсовета Паскуцкий тоже за этот план. По сути, мы повторим Казанджикскую операцию. И начштаба Ефимов — «за». Корм для лошадей и верблюдов придется везти с собой. Нужно установить жесткие нормы — только и всего. Скажем, возьмем запасов на четыре дня. Авось проскочим!

— А если не проскочим? Вдруг поднимется буря? Завяжется встречный бой? Или нас обнаружат и окружат?

— Все может быть. Идти надо. Пока железо кипит, надо варить…

Они все, весь штаб Закаспийского фронта, занялись подготовкой этой опасной экспедиции. Снабжение Валериан Владимирович взял на себя. Туркмены дали ему в кредит свыше двух тысяч верблюдов.

«Наконец все было разработано, отряд скомплектован, и однажды на рассвете мы двинулись в глубину пустыни… В нашем отряде, вышедшем в тыл противнику, было четыре тысячи лошадей. У нас были все виды оружия: две батареи артиллерии, конница, пехота, огромный обоз. Мы шли четверо суток, шли день и ночь, так как судьба операции заключалась в ее быстроте. Если бы противник как-нибудь обнаружил нас, то гибель всех нас была бы неизбежна…

Как и в прежних планах Куйбышева на других фронтах, неудача исключалась: на обратный путь просто не было ни воды, ни еды, ни фуража. Случись что-нибудь непредвиденное — им останется одно: бесславно погибнуть. Они должны победить… На авось шли войска великих полководцев в глубокой древности…

Группа, которую сейчас вел Куйбышев, насчитывала свыше трех тысяч штыков, почти девятьсот сабель и была пестрой по национальному составу: преобладали русские и украинцы, но много было узбеков, таджиков, казахов, киргизов, туркмен, татар, латышей, белорусов, поляков и венгров. Все они верили в необходимость этого трудного похода, никто не жаловался. Стойко переносили жажду. Весь этот разноликий отряд как бы слился в одно целое, его спаяла твердая воля их командира, который ободрял шутками, добрым советом. Его уважали за храбрость и дерзость ума. За то, что он не знает усталости. За его страстное желание очистить Советский Туркестан от белой армии. Он ел из одного с ними котелка, первым хватал винтовку и бросался в атаку, будто рядовой красноармеец. И хотя по уставу его поступки трудно было оправдать, но они поднимали дух у бойцов, снимали страх и усталость.

Он был прекрасен на своем скакуне Воронке, в кожанке и кожаной фуражке со звездой, в кожаных галифе — будто рыцарь в черных стальных доспехах.

А как задушевно пел Куйбышев русские народные песни у вечернего костра в Казанджике! Можно было слушать без конца.

Ах, как по мосту-мосту, по калиновому,

Уж как шел-прошел детинка, голубой на нем кафтан,

Полы машутся, раздуваются,

Миткалинная рубашечка белеется.

А на шейке-то платок — словно аленький цветок,

А в кармане-то другой — итальянский, голубой,

Ему сшила-подарила красна девица-душа.

Красна девица-душа, Авдотьюшка хороша!..

Он просил подпевать ему, и все постепенно запоминали слова. И лилась широкая песня к чужому звездному небу, и думалось, что в песне этой что-то вечное, неумирающее, прочное, как сам народ. В ее незамысловатых словах крылись безудержное веселье, буйная русская силушка, и, наверное, жила-была когда-то та самая Авдотьюшка, и сложили про нее и про детинку песню…

Или же читал наизусть своего «Гайавату», завораживая образами незнакомой жизни, своим звонким голосом:

Погребен топор кровавый,

Погребен навеки в землю,

Тяжкий, грозный,

Повабыты клики битвы, —

Мир настал среди народов,

Мирно мог теперь охотник

Строить белую пирогу,

На бобров капканы ставить

И ловить сетями рыбу…

Теперь он, стиснув зубы, ведет обходную группу в неизвестное. Пляшут свой сумасшедший танец желто-серые вихри, и трудно отличить день от ночи. Нет конца пути. Сто десять верст по двадцатиметровым барханам растягиваются во все пятьсот. Ветер сразу же заметает следы, опасно отойти от колонны в сторону хотя бы на несколько шагов: кричи не кричи, тебя все равно не услышат. И выстрелов твоих не услышат. Красноармейцы тяжело дышат, задыхаются от летящего в лицо песка, к которому вдруг прибавился мелкий, колючий снег. Они прячутся за коней и верблюдов, но это мало помогает. Животные еле идут, низко опустив головы. Их все время приходится понукать, бить плетью. Верблюды ревут, плюются, поворачиваются против ветра.

Бредут, шагают по глубокому песку истерзанные бурей люди, полумертвые от усталости, от жажды, падают в изнеможении, лежат, уткнувшись лицом в песок. Не легко тащить за собой шестнадцать орудий и тридцать девять пулеметов «максим».

А мороз все набирает силу, обжигает легкие, разрывает грудь. Кто-то не перенесет этого похода, не дойдет до цели… Остальные должны дойти. Должны!..

Куйбышев ехал впереди всех. Первая пуля предназначалась бы ему, но его это мало беспокоило. Он начинал догадываться, что проводники-туркмены заблудились. Все чаще и чаще поднимаются они на вершины барханов и надолго застывают там, вглядываясь в желтую мглу.

— Почему отряд остановился? — спросил он у Сергея Тимошкова, заметив, что верблюды ложатся на землю.

— Мы потеряли ориентировку, — прокричал в ответ Тимошков, стараясь заглушить шум ветра.

В самом деле, заблудились… Где-то сбоку должна быть железная дорога. Не так уж далеко и государственная граница. Очень легко в этом желтом тумане забрести в Персию, где англичане.

Тимошков был обескуражен. Воды в бочонках осталось совсем мало.

— Что делать, Валериан Владимирович?

— Объявите большой привал. А я с небольшой группой конников отправлюсь на разведку. С места не снимайтесь, пока не получите от меня письменного приказа. Прошу двадцать всадников.

Его конь поднялся на высокий бархан, заросший черным саксаулом. Перед Куйбышевым была пустыня, затканная колеблющимся пыльным маревом. По сторонам едва угадывались силуэты других барханов, высоких, как горы.

Он смотрел во все глаза, но ничего не мог рассмотреть.

Куда ехать? Нужно оставить на верхушках барханов какие-то ориентиры, видимые издали, чтоб не потерять отряд на обратном пути. Ну хотя бы повесить белые тряпки.

Остервенелый ветер пронизывал Куйбышева насквозь. Но холода он не чувствовал. Опять создалась безвыходная ситуация.

Он повел отряд в пустыню. И завел. Но странное дело: он не испытывал сейчас раскаяния. Знал: по-другому было нельзя, невозможно. Песчаный ураган — дикая случайность, ее надо преодолеть, как преодолевал до этого еще более дикие и несуразные случайности.

В нем беспрестанно клокотала неукротимая сила. Понимая, что другие устали, вымотались, сам он усталости не испытывал. Она, усталость, была где-то там, внутри, но ее сейчас не надо принимать в расчет. Когда-нибудь потом она скажется, напомнит о себе изношенным сердцем, но перед лицом вот этой мертвой зимней пустыни он не имеет права на усталость.

И еще он знал за собой нечто такое, чему просто нет объяснения: он всегда как бы угадывал выход из любого, самого запутанного положения. То был своеобразный инстинкт, выработанный годами опасности.

— В той стороне должен быть северо-восток, — сказал Куйбышев разведчикам. — Нужно скакать туда.

И они поскакали, выбирая глинистые участки, где ехать было легче.

Ехали и час, и два. Лошади выбились из сил. Валериан Владимирович вылез из седла и, оставив коня на разведчиков, стал осматривать окрестности. Это заняло еще несколько часов. Но он был неутомим. В конце концов наткнулся-таки на след арб. Это было спасение.

Выдрал страницу из полевой книжки, написал донесение Тимошкову: «След арб, по-видимому, ведет на станцию Айдин. Он все время направляется на северо-северо-восток. Карта, по-видимому, верно изображает дело. Мы едем дальше, но ввиду необходимости спешить я счел нужным послать это донесение. В направлении, в котором мы едем, проехал взвод 16‑го полка, что мы узнали со слов одного заплутавшегося казака».

Отправив донесение с одним из красноармейцев, он повел группу к станции Айдин. Теперь приходилось соблюдать крайнюю осторожность. За каждым кустом саксаула могла быть засада. Их также могли заметить разведчики белых. Они ехали до тех пор, пока из пыльной дымки вдруг не поднялась огромная коричневая гора. «Большой Балхан!» — догадался Куйбышев.

А вот и станция Айдин! Та самая станция, где были расстреляны двадцать шесть бакинских комиссаров… Она забита поездами.

— Вернемся к отряду, здесь все ясно, — сказал Куйбышев. У него зародилась мысль, как запереть белых на этой станции, не дать им уйти отсюда к Каспийскому морю, к Красноводску. Но своими соображениями он ни с кем не поделился.

Скоро они соединились с отрядом. Решили идти ночью. Ночью группа подошла к песчаной горе, за которой находилась станция Айдин. Оставалось лишь обойти эту гору и с ходу ударить по штабу белых. Устроили привал. Атака начнется рано утром.

Куйбышеву казалось: все случайности учтены. Удар будет полной неожиданностью для врага, внесет смятение в его ряды…

Но случайности подчиняются своим законам, у них своя логика. Они всегда подстерегали Куйбышева, и, сколько бы ни старался он избежать их, они всегда были тут как тут.

И на этот раз нелепая случайность чуть не свела весь его замысел на нет.

Рано утром, едва стало сереть небо, на песчаной горе показались несколько всадников — белогвардейских разведчиков. Ничего не подозревая, они спускались вниз, в расположение лагеря красных, весело переговаривались. Неожиданно их лошади остановились и заржали. Беляки насторожились, стали оглядываться по сторонам.

— Перехватить, задержать! — приказал конникам Тимошков.

Конники вымахнули из-за укрытия, помчались наперерез белым. Белогвардейцы, сообразив, что перед ними красные, пустились наутек. Догнать их так и не удалось.

Тимошков досадливо огрел себя плетью по колену.

— Все пропало! Мы раскрыты. Придется занимать оборону.

— Нужно немедленно, сейчас же, разрушить железную дорогу и прервать телеграфную связь с обеих сторон станции. Мы запрем их, — сказал Куйбышев.

Тимошков должен был со своим отрядом взорвать путь с фронта, Куйбышев — с тыла, со стороны Красноводска.

Валериан Владимирович выполнил свою задачу легко: противник не оказал никакого сопротивления. Гораздо хуже обстояло дело у Тимошкова. Его отряд встретил упорное сопротивление. Пришлось пустить в ход артиллерию. По красноармейцам били бронепоезда, строчили пулеметы. Один из бронепоездов назывался «Генерал Корнилов».

Возглавив основную группу войск, Куйбышев окружил станцию, стал сжимать кольцо. Очень важно было, чтобы экипажи бронепоездов не смогли восстановить линию. Бронепоезда бешено огрызались. Но их песенка была спета. Ни вперед, ни назад пути не было.

Куйбышев слез со своего Воронка и пошел в первой цепи, увлекая за собой бойцов, орудуя штыком.

Когда все закончилось, он присел прямо на рельсы у здания станции. Черное от гари лицо, запавшие сверкающие глаза, руки, покрытые глубокими ссадинами, запыленная кожанка. Фуражку он потерял, и ветер развевал его волосы.

Генералу Литвинову удалось улизнуть. Он бежал, бросив свой штаб, знамена, солдат, броневики, снаряды и продовольствие.

Отдышавшись, Куйбышев приказал привести арестованных железнодорожников. Их было четверо.

— Что вы знаете о расстреле бакинских комиссаров? — обратился Валериан Владимирович к низкорослому мужичку в белом полушубке.

Тот задрожал. И хриплый голос, и весь вид Куйбышева испугал его.

— Я ничего не видел! — закричал он. — Меня насильно мобилизовали. У меня пятеро и жена на сносях. Вот он, он знает все: был машинистом у тех, которые везли на расстрел. — Он тыкал коротким пальцем в бородача, стоявшего насупившись и, видно, приготовившегося ко всему.

— Отвечай, подлец! — крикнул на бородача Валериан Владимирович. — Ты вез? Куда вез?

— Врет он все, Васька. Известный враль. Никого я не вез.

— Вез, вез! — взвизгнул Васька. — На Ахча-Куйму отвез.

— Вез или не вез? — спросил Куйбышев и уперся беспощадным взглядом в лицо бородача. — Твоя фамилия Шеголютин. Так?

— Так.

— Да мы тебя давно ищем. Теперь не уйдешь. Сознавайся во всем, или карачун тебе будет.

Бородач сразу ослабел, сник.

— А я виноват, что ли? Под наганом кого хошь повезешь. Не знаю, кто они были. На рассвете приехали мы на станцию Перевал. Ко мне на паровоз поднялся Гермаш, с револьвером, с ним был мужчина в гимнастерке, с винтовкой. Когда отъехали от Перевала верст семь, ну к воинскому разъезду, Гермаш приказал остановить поезд. «Зачем?» — спрашиваю. «Не твое дело, — отвечает, — держи язык за зубами». Они пошли к вагонам, откуда выскочили человек двенадцать с винтовками, вроде бы русские и туркмены. Потом вывели комиссаров, завели за песчаные бугры и открыли по ним стрельбу. Кто расстреливал? Пятерых знаю: Гермаша, Худоложкина, Пиотровича, Седых и Анисимова. Все они были у власти. И еще один был, наверное, англичанин. А там пес его знает. Трупы закопали.

— Где закопали, знаешь?

— Вроде бы запомнил: видел, как туда бегали с лопатками.

— Поедешь со мной, укажешь место!

— Линия-то взорвана. Как поедем?

— Линию сейчас восстановим.

В сопровождении красноармейцев и местных железнодорожников Куйбышев выехал на дрезине на перегон Перевал — Ахча-Куйма. Думалось, Щеголютин сразу же укажет место, останется лишь выкопать трупы расстрелянных комиссаров и привезти их на станцию Айдин.

На месте все оказалось сложнее. Барханы, заросшие по склонам селитрянкой, были похожи друг на друга как братья-близнецы. Серые песчаные горы, а над ними мутно-желтая дымка.

— Вроде бы здесь… — неуверенно сказал Щеголютин.

— Будем копать.

Они копали сутки. Скоро все выдохлись. А Куйбышев все копал и копал. Копал без устали он и на вторые сутки. Все безрезультатно.

— Отсюда не уйдем, пока не разыщем! — сказал он твердо, и все поняли: так оно и будет. Трое суток лазил он с лопатой по барханам. Наконец и его силы иссякли, он едва стоял на ногах.

— Где-то здесь, может, вон там? — лепетал Щеголютин, понимая, что ему больше не верят и что все может кончиться для него очень плохо.

Когда-то в Петербурге голодный Куйбышев грузил песок на тачки. Навык остался. И все-таки сейчас было очень трудно. Приходилось беречь еду и воду.

Он сидел прямо на ледяном песке и пытался представить себе карателей на этом переезде. Вот здесь находился поезд. Тогда вот так же дул ветер. Под конвоем вывели Шаумяна, Джапаридзе, Петрова, Фиолетова, Полухина, Амирова и других. И ничтожный английский капитанишка отдал приказ убить их всех… Они где-то здесь, совсем рядом…

Он нашел их на четвертые сутки. Все-таки нашел. Но радости от своей победы не было. Текли слезы по пыльным щекам. Куйбышев долго сидел на вершине бархана и оплакивал своих товарищей. Да, пусть будет проклят тот, кто эту кровь врагу простит… Нужно расследовать все обстоятельства падения Бакинской коммуны. Тут постарались не только мусаватисты, но и правые эсеры. Когда арестовали эсеров Кириченко и Иванова, то они признались в связи с английской разведкой. Готовили вместе свержение Бакинского Совета и арест Степана Шаумяна. Генерал-майор Денстервиль завербовал некого Лазаря Бичерахова, которому была поручена оборона Баку. Денстервилю удалось войти в сговор с правыми эсерами и меньшевиками. А 25 июля восемнадцатого года правые эсеры, меньшевики и армянские дашнаки приняли резолюцию о «приглашении» в Баку англичан. Советская власть в Баку пала. Так совершается предательство. Английские войска вступили в Баку. Арест комиссаров Бакинской коммуны был произведен правительством «Диктатура Центрокаспия» по совету англичан.

Представьте себе на минуту, господа, будто Красная Армия вступила… А впрочем, вы себе представить такого не можете, да и не нужно представлять. Вы обречены самой историей, а суд истории самый беспристрастный и самый страшный для вас…

Вернувшись в отряд, он послал телеграмму в Центральный Комитет партии, сообщив в ней обо всем.

…Впереди Красноводск. Английские интервенты, бежавшие из Закаспийской области, требуют от белогвардейского командования во что бы то ни стало удержать этот самый крупный порт, важнейший стратегический пункт, узел железнодорожно-морских путей, связывающих Кавказ и Персию с Туркестаном. Здесь нефть…

Куйбышев склоняется над картой. Еще одно усилие Закаспийской армейской группы — и последний опорный пункт белых будет взят. Но Валериан Владимирович понимает: потребуются невероятные усилия, чтобы пройти оставшиеся двести верст. Да напрямую их и не пройдешь. Противник опамятовался, стянул к Красноводску все, разобрал железнодорожные пути. Опять нужен обходный маневр через безводную пустыню… Говорят, на Челекене шестьдесят тысяч пудов нефти. Как бы она пригодилась сейчас!..

Он морщит лоб, бросает карандаши, спрашивает у адъютанта:

— Есть сообщения от Шайдакова?

— Пока нет.

Шайдаков, Шайдаков… Почему от него нет известий? На Шайдакова у Куйбышева большие надежды: только решительными действиями Амударьинской группы можно обеспечить тыл Закаспийской группы от нападения банд Джунаид-хана и бежавших сюда после разгрома толстовцев. Фрунзе наголову разбил армию Толстова. Да, обеспечить тыл…

Но даже не это главная задача. Там, в тылу Закаспийской армейской группы, находятся два враждебных Советскому Туркестану государства: Хивинское ханство Джунаида и Бухарский эмират Сейида Алим-хана. На карте эти феодальные государства, слитые воедино, напоминают кривую иззубренную саблю, разрубившую Туркестан пополам. Они протянулись от Аральского моря до границ с Афганистаном — их не объедешь, не обойдешь. Джунаид-хан, опираясь на поддержку Деникина и англичан, объявил войну Советской России. Вздумай бухарский эмир сейчас вступить в войну, Закаспийская армейская группа окажется в ловушке. Это будет смерть, так как войска эмира, оснащенные и вооруженные англичанами, по своей численности превосходят все, чем располагает Туркестанский фронт. В Бухаре обосновался английский штаб, снабжающий оружием и советниками всю контрреволюцию Средней Азии.

Где он, выход из весьма рискованного положения? Валериан Владимирович думает. Как обезвредить эмира и Джунаида?.. Если эмир почувствует хоть малейшую слабину в положении красных войск, он немедленно объединится с Джунаид-ханом и ударит с тыла, так как железнодорожная линия, по сути, у него в руках. Он сотрет с лица земли незначительные заслоны, оставленные Куйбышевым в Кизыл-Арвате, Ашхабаде, Марахе и Чарджуе.

Валериану Владимировичу припомнился небольшой эпизод, произошедший совсем недавно в Новой Бухаре. В штабное четырехместное купе красноармейцы ввели молодого узбека в чалме.

— Вот задержали. Лез прямо на штыки. Мне, говорит, срочно нужно Куйбышева. Что с ним делать?

Валериан Владимирович пристально вгляделся в лицо молодого человека, который радостно улыбался, сказал:

— Можете идти, товарищи. Все в порядке.

Когда они ушли, юноша представился на чистейшем русском языке:

— Я Файзулла Ходжаев, пробрался сюда из Старой Бухары… Очень важное дело…

— Вы Файзулла Ходжаев?! Тот самый?.. — Куйбышев даже привстал со стула. — Это вы ездили в Москву, встречались со Свердловым?

— Я и есть тот самый Файзулла Ходжаев.

У него было смуглое тонкое одухотворенное лицо, большие спокойные глаза, черные, непроницаемые, и неестественно широкие брови, орлиный нос, тонкие слегка ироничные губы. Он был очень красив. О Файзулле Ходжаеве Валериан Владимирович был много наслышан и потому даже как-то не поверил, что перед ним и есть тот самый, неуловимый для врагов, герой, за голову которого эмир обещает крупную денежную награду. В прошлом году Файзулла Ходжаев едва не сверг эмира бухарского.

Все началось с того, что в Совнарком Туркреспублики в Ташкент пришел Файзулла Ходжаев, привел с собой целую делегацию узбеков, таджиков, туркмен.

— Мы младобухарцы, — заявил Файзулла, — но не те, которые хотели бы ограничить власть эмира. Мы другие младобухарцы: мы за то, чтобы свергнуть эмира, уничтожить монархию, объявить республику. Мы обращаемся за помощью к правительству Советского Туркестана. Эмир висит на ниточке, кризис назрел: стоит красным войскам подойти к старой Бухаре, сделать хотя бы один выстрел — и пятнадцать тысяч революционеров поднимут восстание и свергнут эмира!

И Председатель Совнаркома Туркестана Федор Иванович Колесов, человек, преисполненный революционного порыва, живо откликнулся на призыв «левых» младобухарцев. Откликнулся, даже не проверив обстановку на месте. Файзулла, председатель Бухарского ревкома, говорил так горячо и убедительно. Оба они, и Файзулла и Колесов, верили в быструю, бескровную победу. И Колесов начал поход; на Бухару бросил тысячный отряд, артиллерию. Но Сейид Алим-хан, правитель хитрый и коварный, сразу понял, с кем имеет дело. Он притворился перепуганным насмерть, согласился передать власть Бухарскому ревкому во главе с Файзуллой Ходжаевым. Заманив некоторых представителей Совнаркома для переговоров в свою цитадель, приказал изрубить их. А потом перешел в контрнаступление. Завязался ожесточенный бой. Вскоре красные выдохлись, стали ждать подхода Мервского отряда, который должен был подвезти боеприпасы. Откуда было знать Колесову и его товарищам, что оставшийся за Колесова «левый» эсер Агапов приказал никакой помощи штурмующим Бухару не оказывать, стал клеветать на красногвардейцев, утверждая, будто они занимаются грабежом в Бухаре. Ташкентские рабочие, слишком хорошо знавшие пламенного большевика Колесова, Агапову не поверили, потребовали послать в Бухару подкрепление. Агапов не стал упрямиться. Отряды послал, но не в Бухару, а в другое место. Во главе отрядов поставил своих людей — «левых» эсеров Колупаева, Петренко и Степанова.

Так печально закончился поход Колесова. И Файзулле Ходжаеву снова пришлось скрываться.

Теперь он был перед Куйбышевым. Валериан Владимирович глядел на этого молодого человека с удивлением.

— Сколько вам лет?

Файзулла усмехнулся:

— Все спрашивают, сколько мне лет. Я не обижаюсь. Разве революционер обязательно должен быть дряхлым стариком? Я думаю: жизнь — это не то, что ты прожил, а то, что ты сделал. А я в свои двадцать три года сделал так мало…

— Еще успеется. Кто-то сказал, что жизнь требует движения. Хороший человек в пятнадцать лет не ссылается на молодость, в сто лет не жалуется на старость. И еще: кто мало хочет, тот дешево стоит.

— Мудрые слова. Великий Саади сказал: мягкостью не сделаешь врага другом, а только увеличишь его притязания. Я говорю об эмире Сейиде Алим-хане.

— Догадываюсь.

— Мы готовим новое восстание против эмира.

— Младобухарцы?

— Не только. Я младобухарец, но с каждым днем ухожу все дальше и дальше от этой партии. «Левые» младобухарцы, правые младобухарцы — все похожи на кадетов. Они хотят буржуазную республику.

— А вы?

— Хочу, чтобы Бухара стала советской, слилась с остальным Туркестаном. Вы знаете о нашей Бухарской коммунистической партии? Думаю вступить в нее. Абдулла-ходжа Тураев арестован, брошен в застенки зиндана… Мы недавно свергли эмирский режим в Чарджуе. Теперь очередь за Старой Бухарой… Красная Армия должна помочь нам. Помочь сейчас, пока эмир не подготовился к войне с Россией.

Что он мог ответить пылкому юноше? Что Красная Армия не готова прийти на помощь бухарским дехканам? Что Бухара — это потом, после того, как будет очищена Закаспийская область, сейчас нет возможности, не хватит сил?

Он положил руку на плечо Файзуллы, сказал:

— Вы один раз уже потерпели поражение. Мудрый не должен спотыкаться дважды об один и тот же камень. Имею в виду поход Колесова. Поход был вашей общей ошибкой. И знаете почему? Вы переоценили сознательность и политическую активность бухарского народа. Он не был готов к восстанию, и, как известно, эмиру и муллам удалось направить эти самые народные массы на красногвардейцев. Начинать тогда войну с Сейидом Алим-ханом было совсем не в интересах Туркестана, который и без того истекал кровью. Сейчас мы окрепли. Но разбить единым ударом всех врагов Советского Туркестана все же не в состоянии. Будем копить силы. И вы в самой Бухаре должны копить силы. Когда восстание созреет, обещаю поддержать вас. Это мое слово. И не лучше ли, Файзулла Ходжаев, сильных врагов бить все же поодиночке, обособляя их друг от друга?.. Мы воюем сейчас с Джунаидом.

Файзулла опустил голову. Он был разочарован. Ему хотелось немедленно прогнать эмира.

Да, очередь до Бухары еще не дошла. А когда дойдет, не знает никто.

Прежде чем уйти, Ходжаев сказал с плохо сдерживаемой яростью:

— Ленин говорит, что промедление смерти подобно! А вы медлите с Бухарой. Так знайте же: эмир хочет добровольно присоединить Бухарский эмират к Великобритании! Вот тогда никакая Красная Армия ничего не сможет поделать с Сейидом!..

Он ушел. А Валериан Владимирович сидел словно громом оглушенный. Вот теперь-то он по-настоящему понял глубину коварства эмира: восточный владыка в страхе перед Советской властью готов пойти на утрату национальной независимости, предать национальные интересы. В любой день бухарское правительство может объявить себя доминионом Великобритании, которая на законном основании введет сюда свои войска, — и Советский Туркестан на долгие времена останется рассеченным на две части. Подобная идея, возможно, зреет и в голове Джунаида. Этого разбойника нужно разгромить немедленно!

И теперь, сидя в штабном вагоне, Куйбышев пытался разгрызть твердый орешек.

Передав командование главными силами прибывшим от Фрунзе командарму Зиновьеву и председателю Реввоенсовета Баранову, он целиком сосредоточился на плане разгрома Джунаид-хана. Очень важно побыстрее отколоть Хиву от Бухары, разбить Джунаида. Это поднимет дух у дехкан внутри самой Бухары. Когда маленькая Хива сбросит ханское иго и объявит себя республикой, конечно же внутри Бухары все сразу придет в движение. Психологический расчет. Уничтожение ханского режима в Хиве нужно считать даже более важной задачей, чем освобождение Красноводска. На сегодня это было главным в национальной политике, которой Куйбышев с каждым днем стал придавать все большее и большее значение. Он был твердо убежден, что революцию принести на штыках в другую страну нельзя: народ страны сам должен созреть до необходимости борьбы за свободу, сам должен взяться за оружие. В Хиве такая ситуация налицо. Коммунисты совместно с младохивинцами и их вождем Моллаоразом Ходжамаммедовым образовали революционный руководящий центр. Каждый день возникают отряды, куда вливаются узбеки, каракалпаки, туркмены.

Пока Куйбышев во главе Закаспийской группы пробивался к станции Айдин, хивинцы подняли восстание, обратились к правительству Туркестана и Красной Армии за помощью. Вот тогда-то северный и южный отряды Амударьинской группы красных войск перешли в наступление. Шайдаков освободил Нукус.

Куйбышев назначил Шайдакова командующим войсками, действующими в районе Хивы, и отдал приказ перейти границу Хивинского ханства.

Ответственный шаг. Он может повести к выступлению многотысячного войска эмира бухарского — и тогда придется драться сразу на трех направлениях, в полной изоляции от остального Туркестана. Как у них тут любят говорить: если ошибается мудрец, весь мир спотыкается за ним. И все же Куйбышев решился. Иначе нельзя. Разбить Джунаида нужно именно сейчас, пока эмир не готов к большой войне с Красной Армией. Внутри Бухары идет деятельная работа, подтачивающая трон. Сейид Алим-хан сам его подтачивает, обложив дехкан тяжелейшими налогами, общее число которых доходит чуть ли не до сотни. Чиновники эмира — амлякдары — заставляют дехкан продавать жен и дочерей, чтобы бедняки могли уплатить налоги. Пусть эмир тешит себя надеждой, будто он в любое время может отдать бухарское государство англичанам. Дехкане не позволят.

Донесения разведчиков из Бухары подтверждают: эмир вряд ли сейчас отважится выступить открыто на стороне Джунаид-хана. Он напуган последними успехами Красной Армии. Колчак разбит и вместе с Пепеляевым ждет смертного приговора в иркутской тюрьме. Золотой запас России, взятый при задержании Колчака, переведен в кладовые Госбанка. Пятьдесят одна тонна золота! Деникин на краю гибели. Советские войска освободили Харьков, Киев, Новониколаевск, идут по Донбассу. Заключено перемирие между РСФСР и Эстонией. Ллойд Джорж заявил о возможности соглашения с Советской Россией. Нет, открыто поддерживать Джунаида эмир не отважится. Для него Джунаид всего лишь глупец, руками которого ловят змею. Кроме того, эмир недолюбливает Джунаида, который несколько месяцев назад совершил дворцовый переворот, спихнул с трона хана Асфендиара, ближайшего друга и родственника Сейида Алима.

Сотни незримых нитей соединяют Куйбышева с Бухарой, Ферганой, Семиречьем, Хивой. Это его единый фронт. Он связан с тысячами людей, знает их фамилии, имена, помнит черты лица. Мелькумов, лихой кавалерист. Востросаблин (удивительная фамилия для военного человека!), генерал старой армии. Был комендантом крепости Кушка. Со своим малочисленным гарнизоном разгромил большой отряд басмачей, осадивших крепость, спас для войск Советского Туркестана огромные запасы артиллерийских снарядов, гранат, ружейных патронов, много орудий, пулеметов и винтовок. Награжден орденом Красного Знамени. Александр Соколов, молодой, инициативный и храбрый командир, разбивший недавно так называемую «крестьянскую армию» некого Монстрова, заключившего договор с главарем басмачей Ферганы Мадамин-беком. Чех Эрнест Францевич Кужело, бывший пленный ташкентского лагеря. В Фергане создал революционный отряд. Венгры Янош Береш, Бела Мадьяр, Йожеф Секей. Самаркандские большевики Ишанкул Мирджамалов, Дуст Устабаев, Ходжи Сафо Джурабаев, Мирзаходжи Урунходжаев, Прохор Щетинин, кадровый артиллерист, еще до революции перешедший на сторону пролетариата. Комиссар 2‑го Туркестанского коммунистического полка Ляпин. Интересный полк. Половину его составляют русские рабочие, около сорока процентов — узбеки и киргизы, и десять процентов — коммунисты из бывших военнопленных австрийцев и венгров. Полк ожесточенно дрался за Кизыл-Арват. Молодой синеглазый командир 3‑й Туркестанской дивизии в далеком Семиречье Иван Белов. Организаторы и руководители компартии Бухары Алиев, Абдусамодов, Хусаинов, Якубов, боевой заместитель Шайдакова хивинский коммунист Аташев…

Потом, с годами, удивляешься, что память вместила столько людей. Но сейчас удивления нет, нужно знать каждого из них, ведь вместе с ними сражаешься за Советскую власть, они составная часть революции, ее духовная и физическая сущность. Еще совсем недавно Туркестан был для Куйбышева как бы вещью в себе, с минаретной и мавзолейной романтикой. Он, Туркестан, был где-то далеко, отрезанный от РСФСР колчаковской армией. В нем что-то бурлило, кипело. Несмотря на полную изоляцию, Туркестан жил полнокровной жизнью революции. Потому и сложилась на территории той же Бухары удивительная обстановка, и она сохраняется по сей день: на земле Бухарского эмирата в ряде городов и в русских поселениях установилась Советская власть. Опорные пункты Советской власти — Новая Бухара (станция Каган), в тринадцати километрах от Старой Бухары, где находится майоликовый дворец эмира, Новый Чарджуй (Чарджоу), Термез (Керки). Советские войска контролируют железную дорогу, пролегающую через Бухарский эмират, и эмир вынужден беспрепятственно пропускать красные эшелоны Куйбышева, направляющиеся для борьбы с Джунаидом и белогвардейцами. Агенты Антанты наводнили Бухару: стараются сколотить союз Бухары, Персии и Афганистана против РСФСР. Особенно активную деятельность развили английские разведчики майор Бейли и консул Эссертон, которые непосредственно руководят бандами басмачей. Разведка Куйбышева установила: только за этот год англичане прислали эмиру два каравана из шестисот и двухсот верблюдов с грузом винтовок, патронов, снарядов, скорострельных пушек и пулеметов.

И все-таки, и все-таки…

Он сидит в штабном купе, обхватив голову руками. Все может быть… Власть вероятности на войне слишком велика. Где Шайдаков? Удалось ли ему прорваться к Хиве? Хива… Древний Хорезм. Серо-зеленые пески Кызылкумов и Каракумов, тугаи и камыши Амударьи, по которой на пароходах и баржах, ломая тонкий лед, продвигаются войска Шайдакова. Необозримые пространства, покрытые щебнем, белые солончаки. Мертвый край. Во время нашествия орд Чингисхана столица Хорезма Гургандж была разрушена и стерта с лица земли. Древняя, очень древняя страна.

На столе листовка: «Для Советской власти нет различия между русскими и мусульманами, она защищает и тех и других от насилий и произвола… Народы Хивы, мы знаем, что для многих из вас Джунаид давно уже стал врагом и насильником. Идя только против него одного и сохраняя добрый мир со всеми, кто не будет его поддерживать словом и оружием, мы надеемся, что будем встречены не как враги, а как друзья и встретим искреннюю и добросердечную поддержку. Смерть разбойнику Джунаиду!

Да здравствует свободная и независимая Хива!»

Выступит бухарский эмир или не выступит? Здесь, на Востоке, говорят: остерегайся врага, будь он с муравья… Джунаид с помощью белоказачьих отрядов, действовавших в районе Чимбая, и с помощью бухарского эмира увеличил свои силы.

В купе вбегает телеграфист:

— Сообщение из штаба Амударьинской группы!

Валериан Владимирович берет листок бумаги: «28 декабря Северный отряд вступил в бой с главными силами Джунаид-хана в районе Ходжейли. Джунаид отброшен. 2 января во взаимодействии с повстанческим отрядом из рода маширыков и чайдоров, сломив сопротивление белоказаков и банд Джунаид-хана, освободили древнюю столицу Хорезма Куня-Ургенч… Банды Джунаида бежали, оставив Новоургенч…»

Он поднимается во весь свой богатырский рост, выходит из вагона. Зимний ветер сечет лицо. Но Куйбышев ничего не замечает. Он без фуражки, в одном френче.

Поднимается на вершину бархана и долго стоит там радостно-счастливый, взволнованный. Он знает, убежден: теперь Шайдакова не остановит никакая сила. Даже если бухарский эмир вздумает ввязаться в драку, Шайдаков войдет в Хиву. Джунаид обречен…

Да и бухарский эмир обречен. Весь этот жестокий, бесчеловечный строй с его ханами, баями, манапами, беками обречен, как бы ни сопротивлялся. Это только так кажется, будто историю можно повернуть вспять. У истории своя неумолимая тенденция: уничтожение дармоедов и возвеличение труда. Кто сорвал розу свободы, тот не обронит ее лепестков — так говорят здесь, на Востоке.

Национальный вопрос… Закаспийская, Самаркандская, Семиреченская, Сырдарьинская, Ферганская области. Каждая со своими особенностями, со своим укладом. Сквозь немыслимые расстояния Куйбышев словно бы слышит голос Ильича:

— Для всей Азии и для всех колоний мира, для тысяч миллионов людей будет иметь практическое значение отношение Советской рабоче-крестьянской республики к слабым, доныне угнетавшимся народам… Я очень прошу вас обратить на этот вопрос сугубое внимание — приложить все усилия к тому, чтобы на примере, делом, установить товарищеские отношения к народам Туркестана, доказать им делами искренность нашего желания искоренить все следы империализма великорусского для борьбы беззаветной с империализмом всемирным и с британским во главе его…

Национальный вопрос гонит спешно Куйбышева в Ташкент. Еще не взят Красноводск, еще не взята Хива, но Валериан Владимирович вынужден возвращаться. Краевая партийная конференция. Будут решаться очень важные, принципиально важные вопросы. Турккомиссия осуществляет высший партийный контроль и руководство от имени ЦК партии. ВЦИК и Совет Народных Комиссаров уполномочил Куйбышева, Элиаву и других членов комиссии действовать от их имени. Огромные полномочия. А в Туркестане, по сути, нет единого руководящего партийного центра. Тут и крайком Компартии Туркестана, тут и некое Мусульманское бюро, претендующее на полную автономию, тут и Комитет иностранных коммунистов, объединяющий бывших военнопленных. А вот единый руководящий центр отсутствует.

Необходимо срочно создать единую Коммунистическую партию Туркестана. Без этого невозможно сосредоточивать усилия на главном направлении, невозможно привлекать мусульманские массы к участию в решении государственных дел.

Когда распределяли обязанности между членами Турккомиссии, Куйбышеву поручили руководство военными органами и партийной работой. Самое трудное и сложное.

Военный вопрос тут накрепко переплетен с национальным. По какому образцу построить армию в Туркестане?

Если бы подобный вопрос Валериану Владимировичу задали где-нибудь в Самаре или Астрахани, он страшно удивился бы и конечно же, не задумываясь, ответил:

— Красную Армию и в Туркестане, и на Украине, и в Белоруссии, и в Латвии нужно строить по образцу армии Центральной Советской России. По-другому нельзя…

Почему нельзя? Ведь есть опыт создания национальных армий в той же Латвии или Литве, на Украине и Белоруссии?..

Здесь, в самом Туркестане, Куйбышев встретил людей, которые думают иначе, нежели он. Очень симпатичный, начитанный человек, своеобычный, показавший себя энергичным в борьбе с врагами Советской власти, Турар Рыскулов. У него добродушное, улыбчивое лицо, располагающие к себе манеры. Учтив, любезен, пользуется огромным авторитетом у простого народа. Великолепный оратор, умеет говорить страстно, проникновенно. Незаурядная личность. Возглавляет Мусульманское бюро РКП(б), или Мусбюро. Это Мусбюро создано было для пропаганды идей коммунизма на Востоке и привлечения в партию трудящихся из коренного населения. Оно поддерживало также связь с коммунистами Персии, Индии, Хивы и Бухары. Сначала все шло нормально.

Но вот к Валериану Владимировичу пришли партийцы Тюракулов, Атабаев, Рахимбаев, Икрамов и заявили, что не согласны с Рыскуловым, который собирается выступить на конференции со своей националистической платформой.

— Он хочет, чтобы наша коммунистическая партия состояла только из коммунистов местных национальностей. Ее, мол, нужно очистить от русских, — сказал Тюракулов, и широкое лицо его дышало гневом. — Какой же он марксист после этого? Мы доверили ему Мусбюро… А он распорядился принимать в партию всех мусульман без учета их классовой принадлежности. Растворить нас, большевиков, хочет в баях, беках и манапах.

Куйбышев встревожился не на шутку. С Рыскуловым у него были добрые отношения, он сразу же пригласил Турара к себе. И не узнал его. Обычно спокойный, выдержанный Рыскулов сразу же начал с крика:

— До каких пор мы будем терпеть у себя в Туркестане ваш великорусский шовинизм?!

— Я вас не совсем понимаю. Что вы имеете в виду?

— Кто у нас был Председателем Туркестанского ЦИК? Казаков. Русский. Что он говорил? Он говорил: «Доверять мусульманам винтовки нельзя — все они басмачи». Вот что говорил.

Валериан Владимирович пожал плечами:

— Ну это вопрос решенный. Казаков отстранен. За что? За извращение нашей национальной политики. Да вы это и без меня прекрасно знаете. Лично я считаю великодержавный шовинизм величайшим злом и не пожалею сил на искоренение его.

Рыскулов немного успокоился. Но кожа на его скулах была натянута, глаза сверкали.

— На конференции я буду ставить вопрос о привлечении в ряды Красной Армии трудящихся коренных национальностей Туркестана, — продолжал Куйбышев. — Нужно создать национальные формирования, готовить командиров и политработников. Так что мусульманин получит оружие.

Резко качнувшись на стуле, Рыскулов снова заговорил на повышенных тонах:

— Все это ничего не даст! Вы, русские, боитесь вооруженного мусульманина, а если даже вы будете агитировать на конференции за то, что обещаете, остальные вас не поддержат. Не поверят.

Он возбуждался все больше и больше, Валериану Владимировичу даже стало казаться, будто Турар или нездоров, или накурился гашиша. Но он был абсолютно здоров, а наркотики никогда не употреблял. Он твердо знал, чего хочет.

— Во-первых, нужно создать самостоятельную мусульманскую армию, где не было бы ни одного русского…

— Ну в этом отношении эмир бухарский выглядит меньшим националистом: у него в армии полно русских белогвардейцев.

— Пока в нашей армии будет хоть один русский, я не смогу привлечь на сторону революции угнетенные народы Востока. Нужно создать особую коммунистическую партию тюркских народов, в ней тоже не должно быть ни русских, ни венгров, ни других. В республике, я считаю, всеми делами должны управлять чистые мусульмане.

— А не кажется ли вам, что все это очень далеко от марксистского интернационализма?

— А зачем он, если не приносит пользы?

— Ну положим, марксистский интернационализм всегда полезен. Объясните, пожалуйста, кого нужно считать чистыми мусульманами?

— Всех мусульман.

— Всех, кто исповедует ислам?

Рыскулов, опасаясь ловушки, молчал. Помолчал и Куйбышев. Ему не хотелось обострять отношения с Рыскуловым. Но этот человек был заражен панисламизмом и пантюркизмом, а это может привести к тяжелым последствиям.

Кто он? Друг? Враг? Заблуждающийся?

— Я хотел бы, товарищ Турар, сказать вам сегодня то, о чем не буду говорить на конференции, — произнес Куйбышев негромко. — Если мои слова покажутся резкими, не обижайтесь: среди большевиков принято говорить правду в глаза, какой бы горькой она ни была. Я не могу и не хочу принимать всерьез то, что вы здесь сказали. Людям свойственно заблуждаться. Как известно, новая истина больше всего страдает от старых ошибок. Истина, по словам одного древнего мудреца, не подобна цветам, которые легко срываются по пути, она — далекая цель трудного пути. Тысячи путей ведут к заблуждению, к истине — только один.

— Так укажите мне этот путь, если считаете, что я ошибаюсь! Я за Советскую власть, но без русских, потому что они не могут избавиться от своего великодержавного лицемерия.

— Путь указал нам Ленин: мы, коммунисты, обязаны подчинять национальный вопрос интересам классовой борьбы, главной цели рабочего класса — борьбе за социализм! Нельзя, чтобы существовала национальная обособленность. Нельзя, чтобы диктатура пролетариата подменялась диктатурой национальности. Когда мы говорим о праве наций на государственное отделение, то имеем в виду прежде всего преодоление былого национального недоверия и сплочение наций, а не разобщение их. Нельзя националистические страсти выдавать за общенациональные интересы! Нужно пробуждать в массах классовый инстинкт, а не расовый.

Рыскулов слушал и иронически улыбался.

— Не сердитесь, Койбаши-ака, — сказал он. — У нас говорят: если крикнешь в кувшин — и кувшин на тебя крикнет. Вот я и есть тот кувшин. Вы хотите, чтобы мы, мусульмане, подчинили свои национальные интересы интересам рабочего класса? А где он у нас, пролетариат? Его нет. Или почти нет. Все рабочие — русские. У нас нет рабочего класса. Вот и выходит, что свои интересы мы должны подчинять русским железнодорожникам.

— Вы подменяете понятия. Мировой пролетариат и здешние русские рабочие-железнодорожники, немногие из которых в самом деле заражены колонизаторским шовинизмом, — далеко не одно и то же. Таких рабочих будем воспитывать или изгонять за пределы Туркестана. Вот как обстоит дело. Ну а если у кого и существует боязнь вооруженного мусульманина, то посоветую таким вытравить из себя эту мысль, этот предрассудок путем глубокого и всестороннего обдумывания этого вопроса. Мы должны согласиться с вами вот с чем: если, с одной стороны, является вредным русофильство, то, с другой — столь же отрицательным нужно признать чрезмерное национальное чувство мусульман, раздраженное долгой шовинистической политикой, которая здесь проводилась. То и другое должно быть оставлено! Вы согласны со мной?

— Я об этом скажу на конференции…

Он ушел. А Валериан Владимирович долго сидел в глубокой задумчивости, взвешивая каждое слово Рыскулова. Что с ним происходит за последнее время? Нет, ни в чем убедить его не удалось.

На словах Рыскулову хочется объединить в одну республику мусульман всего мира. Красиво и заманчиво. А чтобы мусульмане всего мира пошли за Рыскуловым, признали его своим вождем, он готов пожертвовать классовым принципом. Дескать, нет ни узбеков, ни туркмен, ни киргизов, ни богатых, ни бедных, а есть единая тюркская нация. Высмеивая позицию Рыскулова, Тюракулов иронизирует: «Святой Коран и святой ислам ничего не говорят о делении на классы». Рыскулов — национал-уклонист. Вот он кто! Ему только кажется, будто у него иная форма сознания. Все это уже было, было. Были бундовцы со своими претензиями на национальную исключительность; была Центральная рада — «единственная защитница» интересов украинского народа; были мусаватисты; были идеи «культурно-национальной автономии», разъединяющие пролетариат по национальному признаку, за которые дружно ратовали кадеты, меньшевики и ликвидаторы; белорусская громада; армянские дашнаки; грузинские социал-федералисты и прочая, и прочая. Национальный эгоизм, стремление обособиться, замкнуться в свою национальную скорлупу, отгородиться китайской стеной от классовой борьбы мирового пролетариата, разрушить пролетарскую солидарность, грабить свой народ, свой пролетариат, свое крестьянство — все было, было. Были Бухарин и Пятаков, отрицающие право наций на самоопределение, с их лозунгом: «Прочь границы!» Были «ревнители грядущего дня», запугивающие тем, что коммунизм в конце концов капитулирует перед национализмом в масштабе всего мира. Все было. Почему человечество с таким трудом и с такой кровью осознает свою собственную пользу?..

Когда в Центральной России произошла Октябрьская революция, Турар Рыскулов восторженно приветствовал ее, потом участвовал в создании и укреплении Туркестанской АССР, которая вошла в РСФСР. Когда Туркестан оказался в полной изоляции, окруженный со всех сторон врагами, Рыскулов не помышлял о создании так называемой «мусульманской армии», об образовании тюркской республики, управляемой чистыми мусульманами. Он выступал с речами, в которых доказывал, что только в союзе с великим русским народом возможно само существование Советского Туркестана и что вся надежда мусульманских трудящихся масс на Красную Армию, что главная задача коммунистов — раскрепощение трудящихся угнетенных национальностей.

Так Рыскулов говорил совсем недавно. Тогда, когда казачий атаман Дутов захватил власть в Оренбурге, а в Коканде образовалось буржуазно-националистическое правительство, выступавшее за «культурную автономию». Советская власть едва-едва утвердилась в Ташкенте, Самарканде, Ашхабаде и других городах. Красногвардейские отряды обливались кровью, отстаивая завоевания революции. Рыскулов клялся в интернациональных чувствах Кларе Цеткин, приезжавшей в прошлом году в Ташкент…

Как тут все началось?..

В ночь на 28 октября 1917 года Туркестанский комитет Временного правительства, не желая отдавать власть Советам, пытался разоружить революционные 1‑й и 2‑й Сибирские полки. Сражение революционных солдат Ташкента и красногвардейцев длилось четыре дня. Юнкера и казаки сложили оружие. Власть перешла в руки Советов. Да, вот с этого, пожалуй, все и началось. Судили главаря мятежа графа Доррера, который признал, что «большевизм — это широкое народное течение» и что «была допущена громадная ошибка, когда пытались бороться с ним».

Осенью 1918 года лидеры ашхабадских эсеров «пригласили» в Закаспий английские войска генерала Маллесона. В Туркестане появился брат известного белого генерала Корнилова. Он организовал заговор, который охватил всю территорию края. Корнилов активно привлек к антисоветскому движению басмачей. То был заговор «Туркестанской военной организации», руководители которой были связаны с английской миссией; она и направляла деятельность подпольной заговорщической организации. План борьбы с Советской властью предусматривал совместное выступление всех контрреволюционных сил — Дутова, ашхабадских мятежников, главарей контрреволюционных туркменских племен, басмачей, войск бухарского эмира и хивинского хана. Полковник Зайцев повел своих казаков на Ташкент. Но был разбит и пойман. Потом произошло в Ташкенте восстание Осипова. Это было особенно коварное восстание, так как во главе его тайно стоял военный комиссар, командующий вооруженными силами края, член коммунистической партии. Он приказал расстрелять Председателя ЦИК Туркестанского края Вотинцева, Председателя Совнаркома Фигельского, Председателя Ташкентского Совета Шумилова и еще одиннадцать видных советских работников и объявил военную диктатуру. Комендант крепости двадцатичетырехлетний унтер-офицер Иван Панфилович Белов встретил мятежников огнем и разогнал их. Осипову удалось удрать к басмачам, с собой он прихватил золото из Государственного банка.

Но и после разгрома всех этих заговоров и мятежей буржуазно-националистические элементы туркестанской реакции не угомонились и, наверное, долго не угомонятся. Националисты из пантюркистской организации «Единение и прогресс» поднимают малосознательных дехкан на борьбу под флагом «защиты ислама», «туркестанской автономии», «независимости». Объединились русские кулаки и басмачи Мадамина, которому Колчак присвоил звание полковника. Мадамин-бек создал свое Временное ферганское правительство, куда вошли царский генерал Муханов, крупный торговец хлопком Азизханов, присяжный поверенный Ненсберг. Трогательное единство. Рыскулов только еще мечтает о «мусульманской армии», а вожак басмачей Курширмат уже создал ее, объявил себя «верховным предводителем мусульманского воинства», «борцом за ислам», «защитником угнетенных». И басмач Мадамин-бек сформировал «мусульманскую народную армию».

Мутная волна пантюркизма и панисламизма… Не унесла бы она Турара Рыскулова, не превратила бы в «защитника угнетенных» наподобие басмаческих курбашей Иргаша, Мадамина и Курширмата…

— А кто будет вооружать вашу «мусульманскую армию»? — спросил Валериан Владимирович Рыскулова, перед тем как тому уйти.

Турар смутился. Потом выдавил из себя:

— Мы ведь не собираемся совсем порывать с Советской Россией. Россия даст нам оружие.

— А кто будет готовить офицеров для «мусульманской армии»? Сейчас? Перед лицом империалистов?

Рыскулов не нашелся, что ответить.

Конференция проходила бурно. В центре внимания всех делегатов были двое: Рыскулов и Куйбышев. Диспут начал Рыскулов. Он был настроен воинственно. Правда, говорил спокойно, солидно, без выкриков, обаятельно улыбался, пересыпая речь мудрыми изречениями: «Кто продает совесть и честь ради желудка и тщеславия, тот с легким сердцем продаст и отца, и мать, и свой народ» (это о басмачах), «Проси ума у того, кто прежде тебя износил рубаху»… Сказано неплохо, только непонятно, у кого Турар собирается просить ума…

А потом — программа: тюркская коммунистическая партия, тюркская республика, «мусульманская армия». Блестят глаза, блестят скулы, блестит бритая круглая голова. В голосе металл.

Валериан Владимирович слушал его и думал: «Разве в названиях дело? Мусульманское бюро партии большевиков тоже звучит странно. «Мусульманин» значит «исповедующий ислам». Тюркские народы, мусульманские народы… В чем разница?»

Он до сих пор не мог уловить тонкости всех этих определений. Вот когда Рыскулов хочет, чтобы Туркестаном управляли чистые мусульмане, тут все ясно: явный национализм. Партия тоже должна быть единой — тоже ясно. Все парторганизации нужно объединить в коммунистическую партию во главе с крайкомом. Мысль создать особую «мусульманскую армию» — это уже басмачество. По-другому не назовешь…

Валериан Владимирович вышел на середину сцены. Раздались аплодисменты, он поднял руку, прося тишины. Его хорошо знали и были рады ему.

— Я согласен с товарищем Рыскуловым, — произнес он, и все сразу притихли, — согласен в одном: верно, товарищ Рыскулов, только через привлечение местных национальностей в армию можно обеспечить приобщение широких масс мусульманского населения к строительству новой жизни… Вы заявили здесь, что нужна, дескать, особая национальная армия. Ведь были такие армии в Белоруссии, Литве, Латвии, на Украине… — Он сделал паузу, окинул взглядом притихший зал и заговорил снова: — Не всякий опыт заслуживает того, чтобы его перенимать. Но любой опыт нужно учитывать, чтобы не наделать ошибок. У нас в Сибири говорят: кривую палку огонь выпрямляет. И еще: разум — не дар природы, а результат опыта. Что касается национальных армий в Белоруссии, Латвии, Литве, на Украине, то их печальный опыт показал, что национальные армии, каждая в отдельности, не могут самостоятельно защищаться. Только объединение всех сил под общим командованием гарантирует твердость, необходимую для того, чтобы устоять перед натиском сильного врага. Объясните мне, товарищ Рыскулов: чем ваша «мусульманская армия» будет отличаться от «мусульманской народной армии» басмача Мадамин-бека?

От имени Турккомиссии предлагаю в кратчайшие сроки сформировать несколько национальных бригад, широко привлекать в ряды Красной Армии трудящихся местных национальностей, а также принять меры к подготовке из их среды командиров и политработников! Мы намерены мобилизовать в ряды Красной Армии тридцать тысяч мусульман!

По шуму, поднявшемуся в зале, по бешеным аплодисментам, выкрикам он понял: победил!

Тридцать тысяч мусульман получат винтовки. Какого еще доверия хочет Рыскулов?..

Турккомиссия приняла решение слить все партийные организации в единую коммунистическую партию во главе с краевым комитетом, подчиненным ЦК РКП(б). Мусульманское бюро упразднили. Рыскулов и его сторонники заявили протест. Укатили в Москву жаловаться, искать управы.

И Валериан Владимирович понял, что борьба с национал-уклонистами не закончена, а только начинается. И не ошибся.

1 февраля пришло известие: Хива свободна! Первым ворвался в город отряд хивинских повстанцев. Уполномоченный РСФСР и Реввоенсовета Туркестанского фронта Измайлов сообщал: «Трудящиеся Хивы больше всего опасаются, как бы не ушли русские и не вернулся Джунаид».

А Джунаид бежал в Каракумы, куда перед этим отправил на верблюдах награбленные сокровища.

Пять дней спустя новое известие: Красноводск взят! Сдался неприятельский крейсер «Австралия». Захвачено в плен тысяча шестьсот солдат и офицеров. Освобожден нефтяной остров Челекен.

Лицо Валериана Владимировича омрачилось, когда стали известны подробности взятия Красноводска. Противник упорно сопротивлялся, стоял насмерть, перешел в контратаку.

Изнуренные долгими переходами по пустыне, красноармейцы дрогнули, отошли назад в барханы. Тогда комиссар полка Лапин собрал коммунистов и с наганом в руке повел их на штурм города. Полк одним из первых вступил в Красноводск. Впереди наступающих цепей члены полкового партийного бюро несли тело убитого в этом бою комиссара Лапина. Так погибают комиссары.

8

У Куйбышева с того самого дня, как он выехал в Туркестан, было постоянное ощущение, будто Фрунзе где-то совсем рядом. Все последнее время Михаил Васильевич был занят ликвидацией уральской белоказачьей армии. Сумел побывать в Москве на Всероссийском съезде Советов, встречался с Ильичем, выезжал в Иваново-Вознесенск и Шую. Освободил Гурьев и, выйдя на побережье Каспийского моря, ликвидировал Уральский фронт. По указанию Ленина Фрунзе строил железную дорогу Александров — Гай — Эмба для вывоза нефти.

Они как бы шли навстречу друг другу. И задачи были сходные. Им только один раз удалось поговорить по прямому проводу. Но и этого единственного раза было довольно, чтобы у Куйбышева укрепилось ощущение постоянного присутствия Михаила Васильевича. Давным-давно кадет Валериан Куйбышев вычитал у Цицерона любопытные слова о дружбе, и они запомнились: «Заключая в себе многочисленные и величайшие преимущества, дружба в то же время, несомненно, вот в чем превосходит все другое — она проливает свет доброй надежды на будущее и не дает нам слабеть и падать духом. Ведь тот, кто смотрит на истинного друга, смотрит как бы на свое собственное отражение. Поэтому отсутствующие присутствуют…»

Куйбышев пришел к выводу, что у человека, связанного с массой людей, обычно не так уж много каких-то особых, личных, друзей. Цицерон определяет дружбу как согласие во всех делах. Может быть, тут есть своя соль. Но разве суть только в согласии? Древний мудрец считает, что дружба возможна только между честными людьми. Честными он называет тех, кто поступает, кто живет так, что их верность, неподкупность, беспристрастие и щедрость встречают всеобщее одобрение; тех, в ком нет никакой жадности, развращенности, наглости, кто отличается великой стойкостью. Пожалуй, Фрунзе наделен всеми этими качествами. А разве тысячи других, с которыми близко знаком Куйбышев, не обладают подобными качествами? В одном, разумеется, мудрец прав: без доблести дружба совершенно невозможна, если под доблестью понимать способность к защите справедливости и бескорыстие, а скорее всего, чувство собственного достоинства.

Прав или не прав Цицерон — не так уж важно. Важно другое: наконец-то в Ташкент приехал Фрунзе! Глаза его лучатся, в усах — добрая усмешка. Они хлопают друг друга по плечам, рады, счастливы. Опять вместе!

Михаил Васильевич рассказывает, с каким трудом поезд штаба фронта пробивался в Ташкент: бураны, снежные заносы, дьявольский мороз. Поезд дважды терпел крушение. Добирались почти месяц.

Но все позади. И сразу же о главном: о положении дел в Туркестане. Валериан Владимирович докладывает подробно: о взятии Красноводска, о провозглашении Хивы Хорезмской Народной Советской Республикой, о том, что Джунаид собирает новые силы для нападения на Хиву. О том, что союз басмача Мадамин-бека и Монстрова под ударами красных частей распался. Монстров готов сдаться на милость Советской власти, сейчас Куйбышев ведет с ним переговоры через некого Петра Боцана. Вернее, вел до недавнего времени. Дело в том, что Мадамин-бек, узнав о переговорах, напал на отряды Монстрова. Монстров бежал, явился в Джалал-Абад и просит защиты у советских военных властей от басмача.

— А кто он, этот Монстров? — любопытствует Фрунзе. — Царский генерал?

— Конторский служащий, подрядчик. Авантюрист, короче говоря. Сперва выступал против экономической политики военного коммунизма, против хлебной монополии и продовольственной разверстки.

— Значит, выдвиженец местного русского кулачества?

— Совершенно верно. Он сам обзавелся земельным наделом в Джалал-абадском районе.

— Монстров… Лучше не придумаешь. Главарей накажем по приговору трибунала, а рядовых «крестьянской армии» следует амнистировать.

— Тоже так думаю.

— А что будем делать с курбаши Мадамин-беком? У него целая армия.

— Мы эту армию на днях разбили. Вторая Туркестанская советская стрелковая дивизия наголову разгромила Мадамин-бека.

— Прекрасная новость.

— Таких новостей у нас много. Не сидим сложа руки: недавно на сторону Советской власти перешли отряды Махкам-ходжи и Акбар Али — это шестьсот вооруженных и две тысячи невооруженных басмачей. Перешел также на нашу сторону отряд Парпи численностью три тысячи человек. Своими убит знаменитый курбаши, «борец за ислам» Иргаш, зачинатель басмачества.

— Наконец-то господа курбаши начинают понимать кое-что: массы идти за ними не хотят. А в том, что здесь расцвело басмачество, повинны и мы, советские работники: много наделали ошибок. Вот Мадамин-бек. Откуда он взялся? Слышал, будто бы сперва преданно служил Советской власти.

— Его полное имя Мухамед Амин-бек Ахметбеков. Служил начальником уездной советской милиции в Маргелане. Полтора года назад сформировал из подчиненных ему милиционеров-узбеков отряд басмачей. Крайне честолюбив. Поначалу путался с Иргашем, а потом решил сам стать вождем басмачей. В его отряде была строжайшая дисциплина. Он охотно принимал в свой отряд русских белогвардейцев, присваивал им высокие звания, назначал на большие командные должности. И сам стал колчаковским полковником.

Фрунзе слушал с большим интересом. Удивленно поглядев на Валериана Владимировича, сказал с усмешкой:

— Да я вижу, вы биографию каждого курбаши хорошо знаете!

— Приходится. Иначе не нащупаешь корни этой язвы. Я всегда был убежден в том, что всякое явление общественного порядка не возникает из воздуха, а имеет корни в прошлом. Не докопаешься до корней сорняка — не сможешь вырвать сам сорняк. Вот, например, у верблюжьей колючки корни тянутся на тридцать метров. Сорвешь колючку — а через некоторое время она вновь вырастает из того же корня. Чем глубже корни, тем труднее бороться с сорняком.

— Ну а Мадамин? Известно, где он сейчас?

— Отсиживается в горах с остатками своей армии. Мы решили окружить ее и уничтожить…

— Стоп! Мадамин — талантливый человек. И наиболее развитой из курбашей. Он нам сейчас нужен. Очень нужен. Если мы хотим всерьез ликвидировать басмачество, без помощи Мадамина не обойтись: он переманит остальных курбашей, своих друзей на сторону Красной Армии.

— Вы убеждены в этом?

— А вы разве не убеждены?

Оба улыбнулись.

— Хорошо, — сказал Валериан Владимирович. — Еще вчера вечером я отменил приказ об уничтожении отряда Мадамина. Связавшись с Реввоенсоветом Ферганского фронта, посоветовал вот что: пусть пообещают Мадамину, что его отряд в случае сдачи будет зачислен на советскую службу в качестве самостоятельной войсковой части.

— Как вижу, мне можно было и не приезжать сюда: вы так прекрасно справились с массой военных задач, которые не под силу и командующему Туркестанским фронтом, — шутливо сказал Михаил Васильевич. — Да и фронта, по сути, здесь уже нет — вы его ликвидировали.

Похвалы Куйбышев не принял.

— Да я едва дождался вас! — воскликнул он в сердцах. — Вот как думалось: приеду в Туркестан, займусь партийной работой, пропагандой. А вы упорно делаете из меня военного. Нет уж, историю с Мадамином доводить до конца придется вам самому. Кстати, фронт, увы, не ликвидирован, и трудно сказать, когда будет ликвидирован. В Семиречье в военном отношении весьма неспокойно. Казаки, кулаки-переселенцы, торговцы и бывшие чиновники, манапы, баи — все объединяются против Советов, все они поддерживают атамана Анненкова. Мне одно время казалось, что с атаманом Дутовым покончено. Но это страшно живучая тварь. После того как его разбили, он включил свои отряды в так называемую Отдельную Семиреченскую армию Анненкова. Все они теперь укоренились в Китае, вблизи города Чугучак. Вырыли там землянки и ждут своего часа. Кого тут только нет: и анненковцы, и дутовцы, и семеновцы, и колчаковцы. Дутов связан с Врангелем, англичанами и басмачами. Говорят, не прочь подставить ножку Анненкову, стать во главе белогвардейского сброда. Но Анненков держится прочно, разъезжает на «фиате», подвивает чуб, красит усы, а в это время его палач пан Левандовский казнит солдат, которые во всем разочаровались. Не знаю, правда или нет, будто у него в штабе хранится знамя Ермака, похищенное из собора. Одевается в английскую форму. На черном знамени с «веселым Роджером» девиз: «На небе — бог, на земле — атаман». Тридцати лет от роду, из потомственных дворян, холост, окончил Одесский кадетский корпус и Московское Александровское училище. Генерала присвоил Колчак. Наши части продолжают действовать на лепсинском и джаркенто-пржевальском участках.

Лицо Михаила Васильевича сделалось печальным.

— Я из тех мест, — сказал он грустно. — Там родился, в Семиречье. Там мама… — И, внезапно оживившись, спросил: — А не послать ли нам в эту плохо организованную область Дмитрия Фурманова? Он быстро во всем разберется. А с ним — группу партработников. Будет у нас в Верном свой уполномоченный. Там придется провести огромную партийную работу. И начальнику дивизии Ивану Панфиловичу Белову большая подмога. А к своим землякам семирекам обращусь с воззванием…

И только поздно вечером, когда все дела были решены, к ним пришел Гайавата:

Светел взор был Гайаваты:

скорбь с лица его исчезла,

как туман с восходом солнца…

Когда же Валериан Владимирович собрался к себе в номер гостиницы, Фрунзе неожиданно сказал:

— Не буду сейчас говорить об ошибках, допущенных Турккомиссией во всей этой истории с Рыскуловым. В них повинны и вы лично, Валериан Владимирович: слишком уступчивы были по отношению к Рыскулову. Дипломатия дипломатией, но Рыскулов — национал-уклонист с партийным билетом в кармане, и никаких уступок идеологического порядка ему не должно быть.

Куйбышев был удивлен:

— Что вы имеете в виду?

— Он протащил-таки свое название для Компартии Туркестана: мол, будем называть ее «коммунистическая партия тюркских народов».

— Мы не поддержали его в этом вопросе…

— Но и не дали должного отпора. Вы читали Коран? Или хотя бы Изречения Магомета?

— Коран? Нет, разумеется. У меня другая вера — коммунистическая.

— В таком случае вам нелегко понять сущность ислама или мусульманства. А у меня, знаете, пристрастие к такой литературе. Это же оружие наших политических противников, врагов революции, а оружие противника нужно знать. Магомет говорил: «Помогай брату своему мусульманину, не разбирая кто он — угнетатель или угнетенный».

— Это же самое говорит Рыскулов.

— Рыскулов Коран знает назубок. Ученики спросили Магомета: «Но как мы можем помогать угнетателю, если он угнетатель?» На что Магомет ответил: «Помогай угнетателю удерживаться от угнетения».

— Неплохо придумано. Эмир тоже Коран знает, но почему-то не удерживается от угнетения.

— Ничего, трудящиеся Бухары ему помогут. А лозунг сей означает отказ от классовой борьбы. Коран подменяет классовые интересы трудящихся их религиозной принадлежностью, как бы ни толковали его смысл правоверные муллы и манапы. Есть в Коране такие слова: «Верующие! Воюйте с теми из неверных, которые были близки к вам: знали бы они в вас вашу жестокость». Не может быть ни тюркской компартии, ни тюркской республики — это чистейшей воды пантюркизм, идеологический натиск на нас. Ошибку исправим сегодня же, несмотря на поздний час: созовем совещание Турккомиссии! И еще хочу сказать вам: председателем Турккомиссии теперь будете вы! Такова воля Ильича.

— А Элиава?

— Отзывается в Москву.

Он был строг и категоричен. Валериан Владимирович восхищался им. Вспомнил, как Фрунзе однажды сказал в его присутствии Фурманову:

— Можно допустить стратегическую ошибку и сдать город, даже два города. Вас поймут, простят вам. Страшнее ошибка политическая — политическая зыбкость, идеологическая уступка неприятелю. За нее расплачиваются особенно большой кровью…

Были бои с басмачами, мятеж в Семиречье, с которым успешно справились Дмитрий Фурманов и Иван Белов. Усилиями чекистов было раскрыто и уничтожено несколько заговорщических белогвардейских групп. Мадамин-бек перешел на сторону Советской власти. Дутов уцелел, и чекисты разрабатывали план, как его заманить на советскую землю и арестовать.

Была затяжная борьба с Рыскуловым, и, к удовлетворению Куйбышева, кончилась она полной победой: Турар признал свои ошибки. Признал публично. Посмеиваясь, словно бы ничего особенного не случилось, говорил:

— Два камня в воде и те сталкиваются. Огня без дыма не бывает, человека без ошибок не бывает. Поймите и меня: одержав победу над «колонизаторским» уклоном, встав у руководства Туркреспубликой, мы увлеклись националистическими лозунгами, недооценили интернациональные задачи, стали бороться за насаждение в аппаратах своих национальных чиновников. А теперь, когда комиссия по предложению товарища Ленина отклонила мой проект как ошибочный, я и сам понял, что был в плену буржуазно-националистической идеологии и проповедовал гниль… Да-да, поймите и меня… Хорошо Тюракулову — он родился марксистом. Глупому прощают семьдесят ошибок, а умному — ни одной. К какой категории отнести Турара Рыскулова, товарищ Койбаши-ака?

— Ну вы лучше знаете себя. Кокетничающим подобным образом Бисмарк говорил: «Глупость — дар божий, но не следует им злоупотреблять».

Перед Куйбышевым горячие глаза Файзуллы Ходжаева.

— Помните, Койбаши-ака, вы обещали поддержать нас, когда поднимем народ Бухары на восстание?! Час настал!..

Валериан Владимирович и без его слов знает: час настал. Хотя Бухара находилась в договорных отношениях с РСФСР, эмир усиленно готовился к войне, стягивая в Бухару со всех сторон силы. Численность его регулярной армии уже давно перевалила за шестнадцать тысяч штыков и сабель, а Сейид Алим продолжал проводить все новые мобилизации. Вместе с отрядами беков он сейчас располагал армией в шестьдесят тысяч человек, из них пятнадцать тысяч пехоты и тридцать пять тысяч конницы. Сюда стекались белогвардейцы, турецкие и афганские «добровольцы». Армия эмира превосходила войска Фрунзе и Куйбышева по пехоте в два с половиной раза, по коннице в четырнадцать раз!

Эмир за последнее время повел себя явно провокационно: советским гражданам, проживающим на территории эмирата, категорически запретил выходить за черту своих поселений. Приказал завалить арыки, подающие туда воду, запретил дехканам снабжать русских продуктами. Фрунзе сообщал Ильичу в Москву: «Далеко не так благоприятно положение в Бухаре, которая усиленно готовится к борьбе, проводя мобилизацию и запасаясь оружием и снаряжением через Афганистан».

— Англия спешит сколотить против нас коалицию из Персии, Бухары и Афганистана, — сказал Валериан Владимирович Фрунзе. — А все для того, чтобы отвлечь часть сил Красной Армии с Западного фронта. В Старой Бухаре вовсю старается майор Бейли.

— Мне не нравится то, что сарбазы эмира все чаще и чаще устраивают провокации на железной дороге. Если они захватят железную дорогу…

— Я сам со страхом об этом думаю. Эмир требует от нас, чтобы охрана железной дороги была передана бухарскому правительству.

Через день пришло сообщение: солдаты эмира разбирают железнодорожный путь от Кагана до Каттакургана — на протяжении ста с лишним километров! В районе Пайшамбе сарбазы напали на советских пограничников, у Кара-Тюбе обстреляли из пушек бронепоезд.

В Бухаре пять тысяч коммунистов. Они созвали в Чарджуе съезд и нацелили партию на вооруженное восстание и свержение эмира. Чем они располагают? Пять тысяч штыков и две тысячи сабель… Мало. Очень мало. Горстка людей против вооруженной до зубов армии эмира.

Неизбежность надвигалась: эмир вот-вот объявит войну Советской России. В Бухаре в любой момент может вспыхнуть восстание.

Фрунзе и Куйбышев, просиживая ночи в штабе Реввоенсовета, судорожно подсчитывали свои возможности. Нет, вступать в войну с эмиром нельзя. Сил не хватит. И подмоги ждать неоткуда. Командующий Западным фронтом Тухачевский ведет тяжелые бои с противником, перешедшим в контрнаступление. С Белопольского фронта Республика не может снять ни одного красноармейца. Не лучше обстоит дело на Юго-Западном фронте. Части Гая вынуждены были отойти в Восточную Пруссию, и судьба их неизвестна. Врангель со своей тридцатишеститысячной армией захватил Северную Таврию. Советские войска понесли большие потери. Где-то там сражается за Каховку Василий Блюхер. Там же — Дмитрий Карбышев.

Нет, гражданская война еще не кончилась. Она кипит, бушует, то затухает, то разгорается снова. На помощь надеяться не приходится.

Оттуда, где бьются многотысячные массы, где решаются судьбы Советского государства, события в Туркестане кажутся не такими уж значительными. Да и вообще мало кто подозревает о существовании некого эмира Бухары Сейида Алим-хана. Что за дикий анахронизм? Эмир, феодальное государство, боевые слоны из Индии… Уж не из «Тысячи и одной ночи» пришло все это?

Но умирают и в больших битвах, и в маленьких сражениях одинаково. Поражение в войне с эмиром будет означать истребление всех советских войск, конец Советского Туркестана.

— Мы не можем рисковать, — сказал Фрунзе.

— Не можем, — согласился Куйбышев.

— А придется.

— Придется…

Они рассмеялись, хотя смех получился невеселый.

Ждать, пока эмир нападет, не стали. Фрунзе дал приказ срочно создать Чарджуйскую группу войск, которой нужно быть готовой занять город Старый Чарджуй. Другая группа заняла важнейшие железнодорожные станции, отогнала сарбазов, разбирающих пути. В Москву доложил: «Имеющиеся в моем распоряжении силы в настоящую минуту едва достаточны для обеспечения исходного положения… Из 144 батальонов, требующихся для обеспечения Туркестана, в данный момент в моем распоряжении имеется 40 батальонов, в коих вместо штатных 37 тысяч бойцов налицо лишь 11614. Из потребных 144 эскадронов конницы имеется лишь 60, в коих вместо 7200 штатных сабель налицо только 5384».

Да, не густо.

— Этих войск едва хватит, чтоб окружить только Старую Бухару, — сказал Валериан Владимирович.

— Вот именно, — Фрунзе прищурил глаз. — Вы разгадали мой стратегический замысел: мы сосредоточим войска вокруг Старой Бухары и в районе Нового Чарджуя — таким образом армия Сейида Алима еще до начала военных действий окажется в положении стратегического окружения. Пусть мышка сидит в капкане.

Оба понимали, что своими действиями они могут ускорить развязку. Но другого выхода не было.

Вооруженное восстание началось 28 августа в Сахар-Базаре под Старым Чарджуем. Близость Красной Армии воодушевляла повстанцев. Они без боя вступили в Старый Чарджуй. Потом восстание перекинулось в Шахрисабз, в Керман, в другие города. Восставшие обратились в Турккомиссию за помощью.

— Ну началось! — сказал Михаил Васильевич. Он был бледнее обычного. — Созовем заседание Турккомиссии, а приказ частям о переходе в наступление я уже заготовил.

Нужно было брать Старую Бухару немедленно, пока эмир не опамятовался. Казалось бы, все ясно: промедление смерти подобно!

Но случилось непредвиденное: на заседании Турккомиссии, где присутствовали представители советских организаций, голоса разделились. Нашлись осторожные люди, которые доказывали Фрунзе и Куйбышеву, что открывать военные действия против эмира опасно, не следует раздражать его и англичан.

— Мы потонем в собственной крови!

— Вы, товарищи Фрунзе и Куйбышев, своими действиями спровоцировали бухарцев на выступление, а нас вовлекли в бездну! Англичане бросят все против нас, чтоб спасти эмира. Они могут ввести свои войска из Индии.

Михаил Васильевич и Куйбышев переглянулись.

— Я отвечу паникерам, — сказал Куйбышев. — Да вы что, товарищи, отдаете себе отчет в том, к чему нас призываете?! Мы спровоцировали восстание?! Восстание подготовила компартия Бухары. Готовила долго и обстоятельно. Может быть, вам не известно о существовании бухарской Красной Армии? Она есть, она действует, занимает города. А мы обязаны были принять оградительные меры. Разве не так? — Он наливался гневом все больше и больше. — Трусы революцию не делают! — сказал он резко. — Да-да, осторожность — одно, а трусость — совсем другое. Писарев в свое время говорил: «Кто заранее считает себя побежденным, тот действительно побежден наполовину до начала борьбы». Кто поможет бухарской революции? Кроме нас, ей помочь некому. Нет таких сил в природе. Мы не должны медлить! Промедление создает возможность катастрофы, так как передача инициативы в руки противника неизбежно затруднит и работу революционных сил Бухары, и операции наших войск. Все коммунистические революционные деятели Бухары — от коммунистов до младобухарцев — разделяют нашу точку зрения. И в самом Туркестане, включая некоммунистических сторонников национально-освободительного движения на Востоке, большинство разделяет нашу точку зрения. Вы испугались англичан? Нет, Англия выручать эмира сейчас не будет. Момент для освобождения Бухары в этом отношении выбран исключительно удачно. Да знаете ли вы, что происходит в Англии?! То-то же… В Англии сейчас двоевластие! По всей стране созданы Советы действия, они распоряжаются политической жизнью страны. Это рабочие Советы. Они призвали рабочих в случае объявления войны Советской стране начать гражданскую войну. Конференция докеров Плимута единогласно постановила: не пропускать никаких военных материалов и никакого оружия в страны, воюющие против Советской России. Ни одного пенса, ни одной винтовки интервентам! К англичанам присоединились французы. Докеры отказываются грузить пулеметы и орудия. Немецкие рабочие на всех дорогах и в портах создали контрольные заградительные посты, которые задерживают военные грузы. Вот вам интернационализм в действии.

Его речь произвела сильное впечатление на членов Турккомиссии.

Фрунзе взглянул на часы.

— Вот текст приказа войскам, — сказал он и прочитал приказ наизусть: — «В ряде местностей Бухары вспыхнуло революционное движение… Полки нарождающейся бухарской Красной Армии двинулись на помощь родному народу. Красные полки рабоче-крестьянской России обязаны стать подле них. Приказываю всей нашей вооруженной мощью прийти на помощь бухарскому народу в этот час решения». Хочу к этому добавить слова, которые слышал от Ильича: «Отставание от революции опасно, им может воспользоваться классовый враг и уничтожить все завоевания революции».

Куйбышеву, перед тем как выехать в Самарканд для руководства Бухарской операцией, Фрунзе сказал:

— Исход сражения будет в конечном итоге зависеть от вашей энергии, Валериан Владимирович: если вы не найдете резервов, вовремя не подбросите их к Бухаре, мы погибнем.

Он уехал. А Куйбышев остался в Ташкенте. Михаил Васильевич надеялся на его энергию. Куйбышеву надеяться было не на кого. Резерв — это значит люди, вооружение, боеприпасы, транспорт — полное обеспечение операции.

На собственном опыте он не раз убеждался: если операция не обеспечена материально, не организована — за плохую организацию приходится расплачиваться большой кровью. Материальное обеспечение войск — вот как это называется.

Чего греха таить, было время, когда порыву, энтузиазму, психологии войск он придавал решающее значение. Да, разумеется: политико-моральное состояние — это главное. Но главное и решающее — не одно и то же. Его поразили слова Ильича о том, что война питается передовой техникой. Ильич на одном из съездов сказал, что берет верх тот, у кого величайшая техника, организованность, дисциплина и лучшие машины. Машины… Без машин, без дисциплины жить в современном обществе нельзя — или надо преодолеть высшую технику, или быть раздавленным! Воля — это еще не все. Воля — фактор субъективный. Но есть факторы объективные. По-видимому, все же нельзя недооценивать, но нельзя и переоценивать моральные или политические факторы.

Сейчас он особенно остро понимал, что именно в экономической силе заключена первопричина политической и военной силы. Он впервые за всю гражданскую войну боялся по-настоящему.

Правы они с Фрунзе или не правы? Может быть, в самом деле следовало занять некую выжидательную позицию? Но сама мысль об этом была ему отвратительна. Выжидательная позиция, когда восставший народ не щадит себя, казалась ему предательством.

Бухара… Бухара… Он видел не только ее прекрасные минареты, мавзолей, мечети, торговые купола Ляби-хауза, медресе, дворцы в Ситора-и-Махи-Хаса, пруды, где плавают лебеди, но и высокие, толщиной в пять метров крепостные стены, опоясывающие город. Город-крепость. А в этой крепости еще одна крепость: Арк, расположенный на высоком насыпном холме. В Арке живут эмир, его военачальники и чиновничья знать. Три тысячи человек, населяющих Арк, будут драться до последнего. Конюшни эмира с арабскими скакунами. Из конюшен сделан сток нечистот в камеры, где томятся лучшие сыны бухарского народа, революционеры. Эмир — настоящий садист.

Разделив свои войска на Каганскую и Каттакурганскую группы, командующий Туркфронтом Фрунзе зажал Старую Бухару в клещи. Для штурма выделил части, закаленные в боях с басмачами.

Вечером 29 августа советские войска перешли в наступление, а ночью уже были у стен Бухары.

Так вершились дела. И если Фрунзе победит коварного эмира, то дела эти войдут в историю, так как Бухара — не просто Бухара, не один из городов Средней Азии, а последняя цитадель феодализма в Средней Азии, опорный пункт английских империалистов. За тем, что происходит у стен Бухары, сейчас пристально следят и в Афганистане, и в Персии, и в Индии, и в Турции. В Ташкенте гостят несколько делегаций: турецкая во главе с Ижемаль-пашой, индийская, афганская, персидская. Представители восставшей Турции приехали сюда перенимать опыт Советского Туркестана. В глазах Джемаль-паши авторитет Фрунзе и Куйбышева как полководцев велик. Он знает: на Восточном фронте они сделали немало, чтобы разбить Колчака. Очищен Закаспий. Хива стала республикой. Джемаль-паша не сомневается, что дни Бухары сочтены. Разве жалкий эмир в силах устоять против двух таких испытанных красных генералов?!

Куйбышев встречал, приветствовал индийскую делегацию:

— Индия — скованная спящая красавица, и речи бежавших оттуда революционеров — это первый вздох, за которым последует ее пробуждение.

Руководитель делегации спросил:

— Может ли Индия рассчитывать на помощь революционной России?

— Может! — ответил Куйбышев.

Может! Если великая страна Индия может рассчитывать на помощь России, то битва за маленькую Бухару имеет принципиальное значение: неуспех исключается. Иначе в глазах индийцев и других народов Востока будет подорвано доверие к мощи Советской России, Красной Армии. Бухарская операция — это как бы завершение гражданской войны в Средней Азии, вот что это такое. Завершение. Конец. Там, в Центральной России, на Западном и Юго-Западном фронтах война не утихает. Наверное, будут и другие фронты. А здесь — конец… Одним ударом.

Куйбышев изыскивает резервы, бросает их на подмогу. Сформирован сводный отряд военно-учебных заведений из батальонов курсантов Высшей военной школы, Ташкентских пехотных командных курсов имени Ленина; здесь же, в отряде, эскадрон мусульманских кавалерийских командных курсов — вот вам курсантская бригада, ее можно посылать в бой… Он заготавливал продовольствие, обмундирование, грузил в эшелоны коней. Работа кропотливая, трудная. И незаметная. Ее могут оценить лишь те, кто идет в бой. Переброска резервов… Героического тут не так уж много. Когда резервы есть. Когда транспорт работает бесперебойно. Когда все трубочки и трубы, питающие фронт, действуют беспрестанно.

Он поднял весь Туркестан на ноги. И когда Фрунзе прислал отчаянную телеграмму, требуя людей, винтовки, патроны, бронемашины, он все это дал.

И бронемашины подкатились под самые стены Старой Бухары. После подкопа под крепостную стену был произведен мощный взрыв; в проход, образованный взрывом, бросились красноармейцы отряда особого назначения Клементьева. Впереди бежал комиссар Шарапов. Их поддерживал огнем броневик. Первыми ворвались в крепость узбеки. Командовал ими девятнадцатилетний кавалерист Обухов.

Были, были горячие деньки. Были жертвы. Вся операция заняла пять дней. Эмир бежал в Афганистан. Его долго преследовали. Уже там, в Афганистане, он объявил о присоединении Бухары к Великобритании. Когда некто из международных авантюристов обратился к Куйбышеву с претензиями: Бухара-де теперь составная часть Британской империи и вы не имеете права распоряжаться ею, — Валериан Владимирович легонько похлопал иностранца по плечу и спокойно ответил:

— Вы правы, сударь, Бухарский эмират в самом деле теперь входит во владения Великобритании вместе с эмиром и его свитой. А вот независимая Бухарская Народная Советская Республика принадлежит бухарскому народу. Нет больше эмирата и не будет никогда!

А еще через пять дней после победы Куйбышев узнал, что он назначен полномочным представителем РСФСР в Бухарской Народной Советской Республике.

— А кто в этом государстве Председатель Совета Народных Назиров? — спросил Валериан Владимирович у Файзуллы Ходжаева, прибыв в Бухару. — Я должен ему представиться официально, как полпред, вручить верительные грамоты. Это называется протокольная встреча.

Файзулла понял, что Койбаши-ака подшучивает над ним: теперь всему миру было известно, что Председателем Совета назначен Файзулла Ходжаев.

— Спасибо, Койбаши-ака, за помощь, за большое сердце, — сказал он с глубоким волнением. — Мы знаем, каких трудов стоило вам убедить маловеров. Спасибо…

Они шли по улицам Бухары. Поднялись на холм. Отсюда открывался широкий вид на город и окрестности. Полыхало знойное солнце, горел в его сиянии минарет Калян, светились купола мавзолеев, малиновым пламенем трепетал флаг на флагштоке здания полпредства РСФСР.

Они остановились.

В руках Файзуллы была огромная кожаная плеть — камча.

— Мне поручили снять ее со стены Арка. Символ власти эмира. Плеть не одно столетие висела на стене, наводя ужас на дехкан. Сперва хотели уничтожить ее. Потом кто-то вспомнил, что по преданию плеть принадлежала богатырю Рустаму: ею он бил угнетателей простого народа. Ну и решили сохранить, чтобы устрашала эмира. Теперь эта историческая плеть в руках народа.

— А как был взят дворец эмира? — спросил Валериан Владимирович. — Кем?

— Батальоном Командных курсов имени Ленина. Больше всех проявил хитрости и смелости взвод венгра Андраша Кароцкала. Они прошли во дворец потайным ходом. В подземном коридоре схватили белого офицера и узнали у него пароль. Так прошли они внутрь дворца и заняли его изнутри. А другие части батальона курсантов в это время штурмовали дворец снаружи.

Файзулле недавно исполнилось двадцать четыре. Сумеет ли этот юноша управлять целым государством, достойно находиться во главе его? Он стал членом ЦК компартии Бухары. Не слишком ли тяжелая ноша на еще не окрепшие плечи?..

Нет, нет, в двадцать четыре года Куйбышев не стоял во главе государства, не мог стоять, да и не помышлял ни о чем подобном: он был в нарымской ссылке, потом в томской тюрьме. Сколько лет прошло с тех пор? Ему уже тридцать два… Как стремительна жизнь… Летит, летит, и каждый день доверху наполнен все новыми и новыми горячими событиями.

Михаила Васильевича он разыскал во дворце эмира. Фрунзе что-то торопливо писал. Увидев Куйбышева, поднялся, бросился навстречу.

— Объясните мне, пожалуйста, Михаил Васильевич, что такое полномочный представитель? — попросил Куйбышев, явно настраиваясь на шутливый тон.

Но Фрунзе игры не принял, даже не заметил, что Валериан Владимирович одет в штатский костюм, при галстуке.

— Завтра уезжаю в Москву, — сказал он без всяких предисловий. — И не в командировку, а к месту новой службы. Завтра. Срочный вызов товарища Ленина.

Все это было так неожиданно, что Валериан Владимирович застыл на пороге.

— К месту новой службы? — переспросил он. — А где теперь будет место вашей новой службы, Михаил Васильевич?

Фрунзе неопределенно хмыкнул, сощурился:

— На войне! Назначают командовать фронтом против барона Врангеля — вот мое новое место службы. Наше место службы всегда в бою, в драке — где же еще?

В такую скоропалительность событий даже как-то не верилось: еще дымятся развалины Бухары, еще не выловлены приспешники эмира, а Фрунзе уезжает. Уезжает… Удастся ли им свидеться еще когда-нибудь?

Куйбышев порылся в памяти: Врангель… Потомок прусского генерал-фельдмаршала графа Врангеля Фридриха Генриха Эрнста. Подавлял революционное восстание в Берлине в 1848 году. Потомок… А может быть, и не потомок? Не все ли равно?

— Возьмите меня с собой. Мы наломаем ему бока. В тех местах где-то воюет мой брат Коля…

— Я ждал вашего приезда сюда с нетерпением, — сказал Михаил Васильевич. — Боялся разминуться…

Оба погрустнели. Сидели молча, не замечая красоты убранства внутренних покоев ханского дворца.

Валериан Владимирович порылся в полевой сумке, вынул томик Цицерона, протянул Михаилу Васильевичу. Тот с удивлением повертел книжицу и хотел вернуть.

— Это самая дорогая для меня вещь, — сказал Куйбышев. — Здесь пометки моего отца. Есть и мои пометки. В тюрьмах и ссылках делал. О старости, о дружбе, об обязанностях.

— О старости почитаю с удовольствием, — сказал, нехотя улыбаясь, Фрунзе. — Можно ведь и не дожить до нее, а узнать, что это такое, хочется. — Полистал. томик, прочитал вслух: — «Так же, как борзый конь после многих побед олимпийских, бременем лет отягчен, предается ныне покою…» Кстати, о борзом коне. Вы знаете моего англо-араба? Мне его подарил Василий Иванович Чапаев. Возьмите чапаевского любимца — теперь он ваш. И не возражайте!

Куйбышев сделал протестующий жест:

— Но… Никогда! У меня есть добрый конь.

— Знаете, что говорил Василий Иванович, передавая своего красавца: «Он мне вроде дитяти малого. Сберечь хочется. А как его сбережешь, если себя не бережешь? У вас-то он целее будет. Богом прошу, не отказывайтесь». Вот и я богом прошу — возьмите! Не везти же мне его в Москву, а потом на новый фронт? Он навоевался, хватит…

И была странная непривычная мягкая ласковость в словах Михаила Васильевича.

Они поднялись, прошли в конюшню. Конь повел на них фиолетовым глазом. Михаил Васильевич прислонился щекой к его мягким губам, постоял так немного, потрепал по холке, потом дал кусочек сахару.

— Вот твой новый хозяин, — сказал он негромко, указывая на Куйбышева, будто конь в самом деле мог понять его. — Служи ему так же, как служил Василию Ивановичу и мне…

Когда уходили, конь тоненько и печально заржал. Но Фрунзе не обернулся. Валериан Владимирович почувствовал, как у него перехватило горло.

Уехал Фрунзе. Уехал Фурманов. Словно распалась какая-то связь. Не то чтобы Валериан Владимирович чувствовал себя в глухом одиночестве, нет. Те, кого он знал близко и успел узнать здесь, уезжали на новый фронт. А он оставался без их духовной поддержки в необычной роли дипломата.

Он думал о своем младшем брате Николае. Где Коля сейчас? Еще в восемнадцатом добровольно вступил в Красную Армию, командовал бригадой, дивизией, освобождал Орел, Курск, Донбасс. Разгромил и уничтожил десант врангелевского ставленника Назарова, который пытался поднять восстание на Дону.

Конечно, Валериан Владимирович не может знать, что скоро, очень скоро, всего через месяц, его брат Николай поступит в распоряжение командующего Южным фронтом Фрунзе и 9‑я стрелковая дивизия Николая Куйбышева в боях с Врангелем покроет себя неувядаемой славой. Особенно беззаветно будет драться 77‑й полк этой дивизии: он весь поляжет в неравном бою, но не отступит. О Николае и его героической дивизии Валериан Владимирович узнает из газет, из печатного выступления Фрунзе: «Рабоче-крестьянская Россия может гордиться такими своими защитниками; пока в рядах Красной Армии будут такие геройские полки, как 77‑й, легший костьми на поле брани, но ни пяди не уступивший врагу, — она будет непобедима».

Так братья Куйбышевы навсегда вошли в биографию Фрунзе, а он вошел в их биографии.

Где сейчас Дмитрий Фурманов, с которым Валериан Владимирович хоть и редко общался, но успел оценить как незаурядного человека с глубоким, серьезным и героическим отношением к жизни? Он тоже на фронте, на Таманском полуострове.

Война не затухает. Будут жертвы, и, возможно, немалые. Но что-то изменилось в мире.

Валериан Владимирович осознавал важность своей миссии в Бухаре. Он с головой ушел в разработку договора, регулирующего отношения между РСФСР и Бухарской Народной Советской Республикой. Чем больше вдумывался он в смысл происходящих событий, тем необыкновеннее они ему казались. Что такое Бухарская Народная Советская Республика? Почему народная, а не социалистическая?

Во всем следует разобраться. Надо понять, взвесить… Без этого нельзя правильно определить линию поведения. Бухарская революция — явление необычное в деятельности Коминтерна, у нее нет примера в истории.

Психическое напряжение не ослабевало и оттого, что бежавший эмир не угомонился: создал в Восточной Бухаре армию, командование которой поручил басмачу Ибрагим-беку. Готовились к походу на Советскую Бухару и курбаши Курширмат, Муэтдин, Исраил. Национальных кадров не хватало. Плохо было с продовольствием. Внутри самой Бухары зреет заговор мулл, баев и притаившихся беков.

Самостоятельное государство… Казалось бы, какое дело полпреду другой страны, пусть даже дружественной, до всех этих трудноразрешимых вопросов? Разве он обязан думать о хозяйстве или военных делах этой страны? Он дипломат, лицо, уполномоченное своим правительством для переговоров и дипломатических отношений с представителями других государств. Он не советник, а полпред.

Куйбышев перелистывал старые книги по истории дипломатии. Новых просто еще не существовало в природе. Советская дипломатия только рождалась, и она резко отличалась от дипломатии буржуазных стран. История прежних дипломатий изобиловала описанием всякого рода пустячков. Собственно, в книгах слово «дипломатия» означало не внешнюю политику или международное право, а искусство ведения переговоров. Тут же приводились образцы искусства. Вильгельм II якобы изобрел формулу: «Бестактность — признак мужества». Бельгийскому королю канцлер заявил без обиняков: «Я не могу уважать монарха, который чувствует себя ответственным перед депутатами и министрами, вместо того чтобы отвечать только перед господом на небесах. Тот, кто в случае европейской войны не будет со мной, тот будет против меня». Коротко и ясно. Сколько амбиции! А где сейчас Вильтельм II? Вилли и Никки сыграли свою партию. Оба на свалке истории.

Модус вивенди… Что бы это значило?.. Говорят, русский дипломат прошлого века князь Горчаков настолько оттачивал ноты, что по своим стилистическим качествам они приближались к художественным произведениям. «Россия сосредоточивается» — крылатая фраза Горчакова. Он дружил с Пушкиным и Тютчевым…

На фоне советской дипломатии вспыхнула яркая звезда: Георгий Чичерин. Потомственный дипломат, из древнейшего дворянского рода. Одно время мать и сестры Валериана Владимировича жили в Тамбове. Как-то приехав к ним, он впервые услышал о Чичерине, который родом был из Тамбова. Здесь Чичерин учился в гимназии, обратил на себя внимание огромной начитанностью, умом, музыкальностью. Стал наследником родового имения. Поступил на службу по дипломатической части задолго до революции. Как этот человек пришел к большевизму?

Куйбышев видел прославленного дипломата в Москво. Лысоватый мужчина лет пятидесяти, с бородкой клинышком, короткими усиками, с длинными музыкальными пальцами. Ослепительно белая рубашка, пестрый галстук, запрятанный в жилетку. А главное, разумеется, глаза — спокойные, как бы бесстрастные, созерцательные. Друг Карла Либкнехта. Еще в девятьсот седьмом был избран секретарем Заграничного бюро РСДРП, отдал на нужды партии все свои средства. Это ему принадлежит крылатая фраза о служении революции: «Надо уметь понять величие сознательного отдавания себя!» За революционную деятельность сидел до восемнадцатого года в английской тюрьме. Теперь он нарком иностранных дел. Он много делает, для того чтобы капиталистические страны признали Советскую Россию. Конечно же полпред в Бухаре Куйбышев даже в мечтах не осмелился бы поставить себя рядом с Чичериным, выдающимся дипломатом, признанным на Западе. Слава богу, полпреду Бухары не нужно облачаться во фрак. Но заняты они, по сути, одним и тем же делом: дипломатией, какой еще не было и какой просто не могло быть — открытой дипломатией, лишенной коварства, вероломства, где дипломат всегда посол мира. Это Чичерин подписал Брестский договор, высмеяв заявление Троцкого, предлагавшего сдать немцам Петроград и Москву, чтобы, мол, этой мерой «держать весь мир в напряжении».

— У Кутузова была стратегия, — сказал Чичерин, — а вот что у Троцкого, не пойму. Он готов все сдать: Москву, Петроград, Россию. Наверное, они ему не так уж нужны. А мы не отдадим!..

Да, рождение Советского государства нанесло сильный удар по методам и приемам тайной дипломатии империалистов, «золотой век» старой дипломатии закатился.

У Куйбышева все больше складывалось представление о дипломате не как о неком чиновнике министерства иностранных дел, а как о политическом работнике, который в своей практической деятельности должен опираться не на красивые фразы и приятные улыбки, не на ловкость дипломатов, а на учение партии, на учение Ленина. Дипломатия — это особый вид государственной, а не чиновничьей деятельности. Через нее осуществляется внешняя политика РСФСР. Дипломат не должен выступать наперекор закономерному процессу общественного развития, а должен помогать ему.

Все эти мысли вызревали в его голове, будоражили; хотелось разобраться теоретически в смысле и существе бухарской революции.

Нет, не только дипломатическим представителем чувствовал он себя в новой Бухаре. Он хотел быть ее строителем, одним из создателей небывалого государства. Он не мог отделить себя от ее народа, от того, что здесь происходит.

Он догадывался, что здесь еще будут битвы и с заговорщиками, и с басмачами. Не угомонится эмир, не угомонится Джунаид до самой смерти.

И Файзулле Ходжаеву возглавить последнюю борьбу с бандами басмачей. До полного их искоренения.

Тревожная жизнь, ставшая привычной. В любой час можешь получить нож в спину из-за угла. Чем сладостнее улыбка недобитого бая, тем он опаснее. Мадамин-бек надеялся переманить на сторону Советской власти своего прежнего приятеля басмача Курширмата. Он и красный командир Сергей Сухов отправились к Курширмату. Курширмат, улыбаясь во весь рот, усадил их за стол. По его знаку нукеры набросились на Мадамина и отрубили ему голову. Сухов выхватил из кобуры наган и начал расстреливать басмачей. Потом, когда патроны кончились, отбивался рукояткой нагана. Его схватили, привязали к хвосту полудикого коня. Два басмача принялись бить лошадь нагайками. Конь рванулся вперед, поскакал. Два часа гонял Курширмат коня по камням и ухабам. Успокоился лишь тогда, когда тело Сухова было разорвано на куски.

Но полпред не боялся басмачей, заговорщиков, убийц. Он глубоко презирал их. Это все была идейная шпана.

Ему вдруг показалось, что наконец-то он нашел себя. Нашел вот в этой новой, необычной дипломатии, где требуется предельная четкость политического мышления и психическая стойкость.

Он вызвал в Бухару семью: обосновываться так обосновываться!

Модус вивенди… В самом деле, что это такое?

9

…В дни нарымской ссылки Валериан Куйбышев, замыслив побег через болота, тщательно обследовал обские протоки. И угодил в трясину. Провалившись по пояс, не испугался: думал, легко выберется. Но не тут-то было. Хватался за чахлые кустики, за кочки. А его засасывало все глубже и глубже. Стал кричать, звать на помощь. Благо, неподалеку оказались охотники из местных. Вытащили, отругали. Но начальству не донесли. Самому трудно выбраться из трясины. Не окажись охотников поблизости…

Ну а если у тебя на глазах твой друг угодил в трясину и его засасывает?..

Валериан Владимирович последнее время был озабочен поведением Файзуллы Ходжаева. Оказавшись у власти, Файзулла повел себя странно. Под видом выдвижения национальных кадров на все ответственные посты стал сажать своих бывших друзей младобухарцев — бухарских кадетов, как еще совсем недавно он их сам называл, — людей, зараженных национализмом. Младобухарскую партию он, правда, сразу же после победы над эмиром распустил, но старые привязанности сохранил. В государственных органах процветало кумовство. Все это напоминало рыскуловщину. О чем Валериан Владимирович сказал Ходжаеву прямо. Тот обиделся.

Не то чтоб Файзулла сознательно отказался от классового принципа подбора кадров, нет: просто в свои двадцать четыре года он не всегда мог разобраться в людях, верил на слово недавним врагам республики. Сам он был кристально чист. Он искренне хотел блага дехканам, ненавидел угнетателей. Недоставало жизненного опыта. И политической закалки. Несмотря на молодость, Файзулла считался видным деятелем джадидизма, националистической организации зарождавшейся местной буржуазии с ее проповедью пантюркистских и панисламистских идей. И не так-то просто стряхнуть с себя сразу все это, отрешиться от старых связей. Многоопытные политиканы из бывших баев решили прибрать его к рукам, творить свои антисоветские делишки, прикрываясь его именем. Именем любимца народа.

Тревога Куйбышева росла и росла. Его избрали делегатом на Всероссийский съезд Советов, он должен был выезжать в Москву. Оставшись один, без строгого партийного присмотра, Ходжаев может натворить дел…

Куйбышев отправился к Файзулле. Тот сидел у себя в кабинете, что-то писал. Увидев Валериана Владимировича, быстро отбросил бумаги, поднялся, широко улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Он всегда радовался приходу Куйбышева. Даже несмотря на частые размолвки.

— Еду в Москву, — сказал Валериан Владимирович, усаживаясь на стул. — Пришел проститься.

— Я знаю. Трудно добираться в Москву. Много дней надо. Из Москвы еще труднее. Не задерживайтесь там, без вас мне будет очень трудно. В Восточной Бухаре басмачи опять зашевелились.

Он говорил просто и сердечно, но Куйбышев не размягчился.

— Прошлый раз вы обиделись на мои прямые слова. Но извиняться все равно не буду. Хочу их повторить снова.

Файзулла нахмурился:

— Похвалу слушай одним ухом, а критику — двумя — так у нас говорят. Но, я думаю, критика бывает справедливая и несправедливая.

— Нужно всегда смотреть, кто ругает: друг или враг. Если ругает враг — радуйся: враг недоволен тобой. Если критикует друг — радуйся вдвойне: друг хочет видеть тебя без сучка, без задоринки. Критикуют, как правило, за результаты, а не за намерения. Не нужно бояться справедливой критики. Тем более несправедливой. Помните: когда спотыкается мудрец — за ним спотыкается весь мир.

Файзулла провел языком по воспаленным губам, усмехнулся:

— Вы от меня требуете классовый принцип. Где его взять? Я сын купца, марксизм знаю только с ваших слов. Где пролетариат в Бухаре? На кого опираться? Говорят, вы потомственный дворянин, Откуда у вас взялся классовый принцип? Знатный человек — и большой революционер, друг пролетариата.

— Ну по этому поводу древний мудрец Сенека сказал так: «Все люди одинаковы по существу, все одинаковы по рождению, знатнее тот, кто честен по природе». Недавно в Ямбурге белые казнили Александра Панфиловича Николаева. Захватили в плен. Он бывший царский генерал. По старым понятиям — из знатного сословия. Перешел на сторону Советской власти, командовал бригадой. Белые предложили ему дивизию. Он отказался. Тогда генерал Родзянко приказал повесить его на базарной площади Ямбурга. Николаев сам накинул себе на шею петлю. И знаете, что он крикнул в лицо Родзянко: «Я терял чины, ордена, вы отнимаете у меня жизнь, вы отняли все, но не отнимете веру в грядущее счастье людей!» Грядущее счастье людей… Ну а то, что в Бухаре нет рабочего класса — дело поправимое: нужно создать его. Да, да, создать, построить заводы, фабрики. Не скоро будет? Наберемся терпения. Главное — знать, чего хочешь, иметь ясную цель. Основа есть: Каган, Чарджуй, Термез, Керки с их заводами и фабриками. Ведь Российская республика передала вам все это навечно и безвозмездно. Будет у вас и своя интеллигенция, свой рабочий класс. Все будет.

Файзулла слушал едва дыша, глаза блестели, сквозь смуглоту щек проступил румянец. Он был весь воля и решительность. Но одной воли мало, нужно знать, куда идти, куда вести за собой. Сила, не знающая цели, слепа. Богатство сильного — рука, богатство сильнейшего — мысли.

— Ваша слабина — доверчивость. Вам кажется: если подбирать ответственных работников по признаку родства, то на таких можно положиться — свои люди! Круговая порука. Хорошо, пусть будет родственник, если он предан бухарской Советской власти. А вы, если говорить прямо, по-большевистски, дали утвердиться контрреволюционерам. Он — родственник по крови, а по убеждениям — заклятый враг. Рано или поздно он постарается подмять вас. Вы должны принять самые жесткие меры, чтобы очистить бухарское правительство от чуждых элементов, от родственных связей.

— Теперь это будет трудно сделать.

— Но придется. Иначе из болота не выберетесь! Это внутренние басмачи. Когда приходит победа, всякий шакал старается выдать себя за льва. А ваша опора — дехкане. Их следует выдвигать, они главная сила народной диктатуры. Хватило же у вас смелости и силы воли распустить партию младобухарцев, хотя их было большинство!

— А что делать с басмачами?

— Вы лично должны возглавить борьбу против всех сил контрреволюции. Лично! Если натыкаешься на зло, не нужно ждать, пока его одолеют другие.

— Очень трудно следить за всем: и за басмачами, и за хозяйством целого государства…

— Трудно, — согласился Валериан Владимирович. — Бухара — большое государство. Одних мулл пятьдесят тысяч. Реальная опора контрреволюции. Когда мне бывает трудно, я вспоминаю Ленина. Знаете, чем Ильич занимался в восемнадцатом году? И в прошлом году, и в этом? Не только гражданской войной. Проблемой орошения земель в Туркестане! «Орошение больше всего нужно и больше всего пересоздаст край, возродит его, похоронит прошлое, укрепит переход к социализму», — вот что говорит Владимир Ильич. Ленину до всего есть дело. Он лично занимался разработкой положения об автономии Туркестана и его взаимоотношениях с центральными органами Советской власти. Я знаю, что под его руководством разработаны декреты о мерах по восстановлению хлопководства в Туркестане, выделены средства, намечена целая программа действий: ввести обязательный севооборот, улучшить научно-исследовательскую работу в хлопководстве, создать селекционные станции, обеспечить дехкан семенами, инвентарем, удобрениями, промышленными товарами. Это называется хозяйственный фронт. Такой же тяжелый, как и военный. Теперь вот надвинулся новый — голодный фронт. Все требует колоссальной энергии. Ильича хватает на все: и на военный, и на хозяйственный, и на культурный фронты…

— Хозяйственный фронт, — повторил Файзулла в тяжелой задумчивости, и кожа на его высоких скулах натянулась. — Я понимаю: Бухара — маленькое государство. Управлять им доверили Файзулле. Народ доверил. А как управлять, чтобы все были довольны? Как подбирать кадры?

— Мне думается, прежде всего нужно обращать внимание не на слова говорящего, а на его намерения. А вот разгадывать намерения надо учиться.

Как управлять государством? И не просто государством, а Советской республикой — вот что хотел узнать Файзулла. Но Куйбышев никогда не управлял государством. Афоризмы из Цицерона тут не годились.

Однако он хорошо знал гениальные труды Ленина, которые вобрали в себя весь положительный и отрицательный опыт построения нового общественного строя. Обладая огромной памятью, Валериан Владимирович мог бы цитировать наизусть каждую ленинскую строку, так как каждая жгла его сердце, будила воображение. Ленинские принципы хозяйствования вошли в него навсегда, стали частью его мировоззрения.

Если Файзулла поймет главное, научится видеть неразрывную связь экономических и политических задач Советского государства, — это избавит его от деляческого подхода к задачам строительства нового общества. Очень важно, чтобы он не увяз в малых делах, не растворился в них. Планомерная организация экономики, плановое ведение хозяйства, господство общественной собственности, научность, централизованное руководство, инициатива, энтузиазм тружеников, участие населения в управлении, кооперирование крестьянства, ориентация на крупную машинную промышленность, постоянная, сознательно поддерживаемая пропорциональность, наконец, материальная ответственность за организацию оборота средств, административные, экономические, социально-политические методы управления — все это очень важные, до конца не познанные категории, в которых хозяйственное управление тесно переплетено с государственным. Управление обществом, управление государством, управление производством и экономикой… О, быть государственным мужем не так-то просто, Файзулла Ходжаев! И все-таки нельзя, недопустимо управление хозяйством растворять в государственном управлении. Тонкая наука. Учись разграничивать, различать аппарат собственно государственный и аппарат хозяйственный.

Не забывай, завяжи узелок, десять узелков: природа Советского государства выражает интересы большинства народа — вот краеугольный камень, вот основа для правового регулирования. В Советском государстве принуждение тоже особое: оно перестает быть главным методом. Основную ответственность за управление несет партия, она руководит всеми органами народной власти, является их ядром. И не забывай, не забывай об интернационализме — важнейшей черте управления государством…

Я понимаю тебя, Файзулла Ходжаев, тебе хочется знать, какими качествами должен обладать человек, оказавшийся на вершине власти. Не знаю…

— Я буду учиться, Койбаши-ака… Только скорее возвращайтесь в Бухару…

Они засиделись допоздна. Валериан Владимирович рассказывал о Фрунзе, о Кирове, о Чапаеве, о годах ссылки и тюрьмы, о том, как впервые увидел Ленина. Он говорил о том, что каждый приходит к пониманию необходимости диктатуры пролетариата своим, подчас очень трудным, путем. Он, Куйбышев, не сразу понял дело рабочего класса как дело освобождения всего человечества от эксплуатации и угнетения. Это пришло потом, когда стал понимать работы Ленина. А когда понял, решил служить рабочему классу до последнего дыхания, ибо нет и не может быть другого, более важного дела. Вся семья Куйбышевых поняла это. Ленин на весь мир один, и у него нужно учиться всему: воевать, хозяйствовать. Ильич ненавидит фразерство, игру в администрирование, у него к любой проблеме строго научный подход. Деловой подход. Когда Ильич выступает, то его выступление подчинено единой большой идее, которая с каждой фразой как бы просветляется сквозь факты, уточняется. Он знает в совершенстве сложную науку управлять массами. Не хозяйством как таковым, а массами, так как управление хозяйством, страной можно осуществить лишь через сотни и тысячи людей.

— Всякий раз, встречаясь с ним, я удивляюсь ему по-новому, — сказал Валериан Владимирович. — Когда он успевает делать все? Приходит почти на каждое заседание Большого Совнаркома, Малого Совнаркома, Совета Труда и Обороны, а здесь всякий раз нужно выслушать не меньше полсотни докладчиков. И он их выслушивает, во все вникает. Важные проблемы решает, привлекая десятки специалистов. Когда Ильич занимался разработкой положения об автономии Туркестана, то привлек к этому делу народного комиссара юстиции, представителей народных комиссариатов национальностей, а также работников комиссариатов внутренних дел.

Казалось бы, ничтожный вопрос на фоне огромных государственных вопросов — управление домами. Мне рассказали, в какое негодование пришел Ильич, когда ему принесли текст положения «Об управлении домами». В ответной записке он указал, что речь должна идти не о том, чтобы иметь «Положение», а о том, что дома наши находятся в безобразном, антисанитарном состоянии, «загажены до последней степени, до подлости». И распорядился арестовать в административном порядке несколько нерадивых комендантов и оповестить население об этом через газеты. Небольшой штрих. А рядом с этим — пристальное внимание к разработке фронтовых и даже армейских операций, связанных с освобождением важных экономических и политических центров. Все, что происходит в Туркестане, Бухаре, Хиве, — все живо интересует Ленина.

Так учил Валериан Владимирович Файзуллу Ходжаева ленинскому стилю руководства и управления. То была сложная, увлекательная наука, своеобразное искусство, четкие принципы государственного мышления.

— Государственное мышление не придет само собой, нужно настойчиво развивать его в себе, уметь подниматься над грудами мелочей, выделяя генеральную линию. И не следует обманываться, будто один можешь поднять всю громаду. Ты прежде всего организатор. Ты должен организовать массы, сплотить их, а для этого необходимо найти подход к каждой нации, учитывая уровень ее развития, особенности. Перед тобой экономическая и культурная отсталость. Но ты должен преодолеть ее. Перед тобой яростная попытка контрреволюционеров использовать в своих целях наследие прежней национальной вражды, буржуазный национализм и великодержавный шовинизм, сопротивление национал-уклонистов внутри самой партии. Но ты обязан преодолеть все это. Помни: идеология — это борьба. Вот когда вернусь, вплотную займемся марксизмом, — пообещал Валериан Владимирович. — Владимир Ильич однажды сказал моему давнему приятелю Григорию Ивановичу Петровскому: «Нам могут служить примером якобинцы. Комиссары периода якобинской диктатуры действовали смело и решительно. Так должны действовать и мы. Отставание от революции опасно, им может воспользоваться классовый враг и уничтожить все завоевания революции».

Файзулла заинтересовался:

— Расскажите о якобинцах. Я немного слышал о них.

— О якобинцах нужно начинать рассказывать с самого начала. Это значит рассказать историю великой французской буржуазной революции. Якобинцы совершили самый радикальный переворот в истории человечества того времени. Робеспьер перед казнью сказал: «Смерть — это не вечный сон… Это дорога к бессмертию». Вернусь, расскажу и о Робеспьере, и о Сен-Жюсте, о Кутоне и других… Да, да, отставание от революции опасно.

Разве мог он знать, что больше не вернется в Бухару, в Туркестан?..

Для скорости продвижения по железной дороге надел шинель, шлем со звездой, навесил сбоку маузер, серебряную шашку, которую ему преподнесли в знак благодарности за освобождение Бухары. И сразу все осталось позади — басмачи, беки, узорные минареты, купола древнего города, куча нерешенных вопросов. Но и в поезде, неторопливо ползущем через немыслимые заснеженные пространства, он продолжал думать о Бухаре, о Файзулле Ходжаеве, о том, что нынешний год в степи выдался страшный — джут, гололедица, большой снег, массовый падеж скота. На станциях — покалеченные, исковерканные паровозы, разбитые вагоны. По сути, транспорт парализован. Толпы беженцев. Куда бегут? В Ташкент? Там тоже хлеба нет.

Он пробирался по разрушенной стране, по стране голодающей, застывшей, гибнущей от сыпняка и черной оспы. Молчаливые корпуса заводов и фабрик. Ночью ни огонька на сотни верст. Бирючья темень, вьюга. Никто не удивляется финансовому хаосу, в который втянута республика. Каждый крупный город имеет свою денежную фабрику. Используются даже винные этикетки. На мадере местный нарком финансов, послюнявив карандаш, пишет от руки: «1 рубль». Этикетка от кагора почему-то ценится выше — в 3 рубля, от портвейна — в 10 рублей, от хереса — в 25 рублей. Фантастическое время. Во всем Туркестане и Бухаре свои деньги — широкие плотные шелковые ленты с бахромой.

На крупной станции за триста рублей купил газету… Чуть ли не годичной давности. Скуки ради прочитал и от маленького сообщения испытал своеобразный шок: «21 января 1920 г. состоялось первое заседание Атомной комиссии. В числе присутствующих был академик А. Н. Крылов. Составлен текст для радио по поводу известного открытия профессора Рождественского о строении атомов. Текст передан народному комиссару А. В. Луначарскому, который пошлет по радио из Москвы заграничным ученым учреждениям. Решено обеспечить ему возможность продуктивнее работать дома. Командировать за границу двух физиков для закупки необходимых книг, журналов и материалов».

Бог ты мой, о чем все это?! Неужели, кроме атомов, у государства нет других, более неотложных забот?

И пока поезд тащился через заснеженные степи, он думал все же об атомах. Чем-то они его задели. Вспомнил: об атомах говорил брат Анатолий, инженер-электрик. Вся электротехника держится на атомах и электронах. А еще раньше об атомах читал в «Материализме и эмпириокритицизме». Но то были как бы «философские» атомы.

И в вагоне дальнего следования полпред из Бухары вернулся в дни юности, словно бы прорвал завесу в прошлое. Тогда в нем жил глубочайший интерес к загадкам естествознания. Время, пространство, строение материи, проблемы космологии. Нарымская ссылка. Варвара Яковлева. Профессор астрономии Павел Карлович Штернберг. «Астрономия нужна каждому, чтобы оценить масштабы земных дел, на них иногда полезно взглянуть со звездной высоты», — так, кажется, он говорил. И еще: «У Ленина каждая идея с «характером». Всегда жила надежда на встречу. Оставался интерес к бородатому звездочету, который отдал всего себя революции. Были на одном фронте — на Восточном. Но встретиться не довелось. Вместе с командармом Тухачевским политкомиссар Павел Карлович Штернберг брал Омск. Переправлялись через Иртыш. У самого берега машина провалилась под лед. Простуженный Штернберг в госпиталь ложиться отказался. Третьего февраля этого года Павел Карлович умер. Ему было, кажется, пятьдесят пять, а Куйбышеву он всегда представлялся стариком, наподобие Леонардо да Винчи. Пятьдесят пять… много или мало? Как говорят американцы: каждый должен жить долго, но никто не должен быть старым. Ему дороги были звезды, но люди были дороже. Где Варя Яковлева? В семнадцатом была среди самых яростных сторонников ленинского курса на восстание. Одно время работала в коллегии наркомата у Григория Ивановича Петровского. Теперь вроде бы в Москве, в Комитете партии. Как перенесла смерть мужа? На Высших женских курсах о ней говорили: «У нас один мужчина, и тот Яковлева».

И там, вдали, в снегах страны чужой

Ваш образ милый, бодрый, дорогой

Растопит лед суровой злой неволи

И воскресит мечту о светлой, гордой доле,

О днях грядущего, наполненных борьбой…

Те дни ссылки кажутся такими далекими. Теперь, пройдя через все испытания, бывшие политические ссыльные должны строить ту самую новую жизнь, которая была сокрыта в романтической дымке.

Все оказалось намного суровей. Борьба за новую жизнь пока не завершилась. Кончалась гражданская война, но классовая борьба продолжается. В «Деревенской коммуне» попались на глаза бесхитростные стишки:

Нет друга у бедняка

Надежней большевика.

Но и мужик с достатком,

Ежели он примирился с новым порядком:

С хлебом не мародерствует,

Советам не противоборствует,

За попом не идет

И кровь из бедняков не пьет, —

И на такого мужика

Сыщется ласка у большевика.

Как жаль, что «мужик с достатком» не любит расставаться с хлебом. Куйбышев вспомнил, как осенью восемнадцатого, когда руководил политотделом 1‑й армии, организовал в Пензенской губернии почти двести комбедов. Кулаки ответили восстанием в пяти волостях. Семерых комбедовцев из Одоевского уездного Совета избили, порезали, а двоих живыми зарыли в землю. За один год кулаки уничтожили более двадцати тысяч членов комбедов. Борьба не окончена. Но, наверное, и звезды и атомы нельзя забывать. Если правительство отпускает деньги на атомные дела… Если ими занимаются академики…

Деньги… Средний заработок рабочего — несколько тысяч рублей. Только купить на эти тысячи ничего нельзя. Часть заработной платы выдают натурой: продпайком, посудой, трикотажем, глюкозой, обувью. Сфера действия денег сведена почти к нулю. Отменена плата за пользование квартирой, газом, электричеством, общественными банями, почтой, телеграфом. Лекарства отпускают бесплатно. Даже проезд по железной дороге бесплатный.

Странное время. Карманные часы купить невозможно, они распределяются по списку, без оплаты. «Вольный рынок» запрещен, но он пышно процветает. Спекулянты-мешочники вездесущи. На «вольном рынке» тоже безденежный расчет, меновая торговля. Можно подумать, будто деньги отмирают, и это порождает иллюзии. «Левые» коммунисты напечатали в «Правде» статью, пророчествуют: «Еще на страницах Библии не раз поминается знаменитый златой телец, по сию пору воспеваемый Шаляпиным в опере. И вот тысячелетние устои товарного строя рушатся как карточные домики после первых же лет организационных усилий победившего пролетариата. Наши дети, выросши, будут знакомы с деньгами уже только по воспоминаниям, а наши внуки узнают о них только по цветным картинкам в учебниках истории». Через обесценение рубля эти утописты надеются «экономически разоружить классовых врагов пролетариата». Очень революционно! Архиреволюционно. И нелепо.

Ильич терпеливо разъясняет:

— Нужно очень много технических и, что гораздо труднее и гораздо важнее, организационных завоеваний, чтобы уничтожить деньги… Чтобы их уничтожить, нужно наладить организацию распределения продуктов для сотен миллионов людей, — дело долгих лет.

Покупательная способность рубля продолжает катастрофически падать. Каждый день. Проехать на извозчике — пять тысяч рублей. Починить ботинки — тридцать тысяч рублей.

Фантастическое время.

Но самое страшное не голод, не разруха: изменился сам рабочий класс. На фабрики и заводы во время гражданской войны шли те, кто хотел спрятаться от мобилизации. Произошло разжижение рабочего класса мелкобуржуазным элементом. Претерпела изменения и сама партия: сюда сумели пробраться карьеристы, обыватели, представители разложившихся партий, замаскированные враги. Рабочие в ней составляют меньше половины.

Все это сразу же остро почувствовал Валериан Владимирович, очутившись в Москве.

Первым, кого он встретил на Воздвиженке, где помещался Центральный Комитет партии, был Бубнов. Оба обрадовались встрече, обнялись. Андрей Сергеевич, окинув Куйбышева взглядом с ног до головы, сказал с завистью:

— Кишмиш тебе на пользу: стал еще шире в плечах. А я все усыхаю, словно казанлыкская роза под дыханием самума.

Он в самом деле как-то осунулся, был бледен. Пенсне на черной ленточке, которое когда-то придавало ему интеллигентный вид, больше не носил. Что-то беспокойное тлело в болезненно сощуренных глазах. Куйбышеву припомнилось, как они брели в туруханскую ссылку, прикованные друг к другу кандалами. Тогда стояли такие же лютые морозы, как сейчас. И так же мела поземка. Этапы, станки, жандармы. И все это было не так уж давно: каких-нибудь четыре года назад. Совсем немного. Но их сердца тогда были полны оптимизма, веры в конечную победу.

— А у тебя вид кисленький почему? — сказал Куйбышев. — Гражданской войне амба! Всех расколошматили.

Бубнов подпер пальцем щеку.

— Радоваться-то рано. Мы накануне полного краха! Если все будет продолжаться в таком же роде — лопнем как мыльный пузырь.

Озадаченный Куйбышев не знал, что и подумать. Он слышал кое-что о Бубнове. Якобы попал в компанию Сапронова, Богуславского, Осинского, Дробниса, Рафаила и других так называемых «демократических централистов». «Децисты» выступают против единоначалия в промышленности, за безбрежную коллегиальность, за свободу фракций и группировок внутри партии. Во все это как-то слабо верилось. Неужели Андрей Сергеевич не понимает?! Тут нужно было все выяснить. И не резко, а в дружеской беседе. Осторожно, деликатно.

— А где теперь Варвара Николаевна Яковлева? — спросил он, чтобы перевести разговор в другое русло.

Бубнов удивился:

— Разве не слыхал? Впрочем, пока знает ограниченный круг: ее назначают секретарем МК. Вместо Сергеева. Ну Артема. Ты его знаешь.

— Наши нарымские кадры растут. Хотел бы встретиться с ней. Ведь я хорошо знал Павла Карловича.

— Ты где остановился?

— В гостинице «Люкс».

— Жди нас вечером в гости. Готовь кишмиш.

— Кишмиш будет. И дыня величиной с бомбу. С осени хранил. Еле довез — боялся, воришки сопрут.

Валериан Владимирович лукавил. Эту бесценную дыню он, в общем-то, вез в подарок брату Анатолию, с которым надеялся встретиться в Москве. Но раз такое дело…

Они сидели в студеном номере, пили чай, зеленый туркестанский чай, кок-чай, ели сладости, приглядывались друг к другу.

Варя показалась Куйбышеву чересчур молчаливой, меланхоличной. О Павле Карловиче они сказали всего несколько слов. Похоронили на Ваганьковском. Хоронила вся Москва, с алыми флагами. Гроб везли на орудийном лафете. Было очень холодно. Очень… Он был солдатом революции, и похоронили его как солдата.

И, неожиданно меняя тему разговора, спросила:

— Как долго, Валериан, добирались вы до Москвы?

— Всего каких-нибудь двенадцать дней.

— Ваше впечатление?

— Первое впечатление не всегда бывает верным. Знаю одно: в этом году Центральная Россия отправила дехканам в Туркестан тридцать три эшелона с мануфактурой, сахаром, металлическими изделиями, лесным материалом. Большая помощь. Значит, можем помогать, и дела не так уж плохи.

— Согласна. Особенно если учесть то обстоятельство, что мы отдаем последнее, а московские рабочие сидят положив зубы на полку. Чем я, по-вашему, должна кормить голодных детей рабочих?! Мы залезли в такой экономический кризис, из которого вряд ли выберемся.

Валериан Владимирович пытался отшутиться:

— Все это, Варвара Николаевна, местничество. Нам в Бухаре часто кажется, что если не накормить дехкан, то вся текстильная промышленность замрет навсегда.

Но Яковлева не сдавалась:

— Вы оторвались от центра и, как вижу, еще не разобрались в том, что тут происходит. Легче всего произносить красивые лозунги, а республика на краю гибели. Конец гражданской войне! Сплошные восторги. Красной Армии слава, слава! Михаилу Фрунзе слава! Тухачевскому слава! Куйбышеву тоже слава. А то, что мы одержали пиррову победу, никто замечать не хочет.

Разговор начинал принимать серьезный оборот, и Валериан Владимирович спросил без налета иронии:

— Ну а что тут происходит? Может быть, я в самом деле оторвался от событий?

Только теперь он заметил, как она изменилась с той поры. Остренькое личико, и глаза словно бы мертвые. Но волосы по-прежнему пышные, роскошные, хотя и они вроде бы потускнели. Сколько ей? Она старше Куйбышева лет на пять.

Ее ставят во главе Московского комитета партии. Головная организация, партийный руководитель большого масштаба…

— Так что же все-таки здесь происходит? — переспросил он.

— Я тебе объясню, что происходит, — подал голос Бубнов. — В партии разброд.

— Первый раз слышу! В чем его смысл?

— Мы не можем выработать единого партийного мнения по вопросу о профсоюзах.

— Это так важно? Почему о профсоюзах?

— Профсоюзы переживают тяжелый кризис, находятся на грани гибели вследствие неопределенности стоящих перед ними задач в области производства.

— Так, так! Что-то новенькое. А я по наивности считал, будто перед профсоюзами стоит вполне определенная задача: помочь партии наладить разрушенное войнами производство. Все-таки семь лет Расея-матушка воевала!

— Можешь иронизировать сколько угодно — все эти прописные истины утратили смысл. Если хочешь знать, произошло перерождение руководства партии, демократию зажали, отошли от принципов демократического централизма. Потому-то мы, «децисты», требуем самой широкой демократии, дискуссии, свободы фракций и группировок, безграничной коллегиальности в решении всех вопросов. Нужно дать профсоюзам самостоятельность, свободу от партии…

— Короче говоря, вы хотели бы отделить профсоюзы от партии?

— Считай так. Главные функции в решении государственной политики, власть нужно передать профсоюзам. Чтоб в Президиум ВСНХ и в его коллегии, отделы и главки на руководящие посты профсоюзы ставили своих людей. В конце концов мы ведь государство рабочих!

— Вот теперь все понял: вы хотите передать управление отраслями промышленности массе беспартийных рабочих, отстранив от этого дела партию?

— Мы хотим отделить диктатуру пролетариата от диктатуры отдельных руководителей партии.

Валериан Владимирович слушал Бубнова с удивлением. Что с ним творится?! Какая каша в голове у этого человека! А ведь не так уж давно он был в политических вопросах непререкаемым авторитетом для Куйбышева. Вот уж действительно перерождение. Он мог бы сразу опровергнуть все доводы Бубнова, но решил не торопиться, выслушать. Друг угодил в трясину… Другу нужно помочь. Бережно, доказательно. Куйбышев начинал понимать, откуда ветер дует, а потому с невинным видом спросил:

— Когда ты говоришь о подмене диктатуры пролетариата диктатурой отдельных руководителей, то, как понимаю, имеешь в виду прежде всего Троцкого?

Бубнов удивленно вскинул брови:

— Троцкого? Почему именно Троцкого?

— По фронтовому опыту знаю, как он всякий раз пытался подменить своей особой Совет Труда и Обороны, Реввоенсовет Республики, всю Советскую власть и все командование фронтов. Очень даже не уважает коллегиальность — ни широкую, ни узкую. А чуть неокрепшие бойцы дрогнули — вместо воспитательной работы сразу децимация: расстрелять каждого десятого! Ну после таких методов обычно начиналось повальное дезертирство. А давно ли Троцкий ломал копья за «режим диктатуры партии»? Хорошо, что Ильич его осадил.

— Положим, в вопросе о профсоюзах Троцкий нас поддерживает! — горячо возразил Бубнов.

Валериан Владимирович поглядел на него с усмешкой:

— Это не Троцкий вас поддерживает, а вы его поддерживаете! Всю эту кутерьму с профсоюзами затеял Троцкий. Затеял, используя наши трудности, экономические и всяческие. Вопрос о профсоюзах надуманный, искусственный. Троцкий прекрасно знает о том, что рабочий класс качественно ухудшился, растворился в массе непролетарских элементов, которые легко поддаются влиянию мелкобуржуазной стихии. А мелкобуржуазная стихия и есть та лужа, в которой вылупился головастик Троцкий. Думаешь, я не знаком с его платформой, которую он выдвинул недавно на заседании коммунистической фракции на Всероссийской конференции профсоюзов? Успел познакомиться, так как всегда пристально слежу за ним, чувствуя его антипартийную натуру. И недавнюю брошюрку его читал. Объясни, пожалуйста, вот что: Троцкий требует перетряхнуть руководство профсоюзов, «встряхнуть союз так, чтобы посыпались остатки». Можешь перевести на нормальный язык: «…чтобы посыпались остатки»? Какие остатки, куда посыпались?

— Не придирайся к слову. Ну сказано неуклюже, но суть ясна: он хочет укрепить профсоюзы, очистить от вялости или, как он выражается, «перетряхнуть» их, «завинтить гайки», сделать профсоюзы «проводниками революционной репрессии».

— А зачем репрессии?

— Иначе не заставишь людей работать — все разболтались, отбились от рук, торгуют зажигалками, а фабрики стоят. Нужно усилить политику военного коммунизма, милитаризовать профсоюзы. Навести военно-революционный порядок.

— Мне импонирует твердость Льва Давидовича, — вмешалась в разговор Варвара Николаевна, до этого молчавшая. — Он предлагает наши офицерские курсы расположить в районах главных очагов промышленности, чтобы каждый слушатель таких курсов мог превратиться в офицера и руководить промышленностью данного района. И таким образом данный округ с заводами в центре явится в то же время и промышленным, милиционным округом, и милиционной дивизией. И по мере того как наша армия будет приспособляться к хозяйственной жизни, она впитает в себя элементы милитаризации.

— Остроумно придумано! А зачем?

— На этот вопрос достаточно ясно ответил Бухарин: главный метод социалистического строительства — внеэкономическое принуждение. Андрей Сергеевич прав: все отбились от рук, превратились в мешочников. Рабочего класса сейчас, по сути, нет. Он развращен войнами, разболтался. Только профсоюзы, беспартийные профсоюзы могут собрать его в кучу. Но для этого Троцкий предлагает укомплектовать профсоюзное руководство надежными людьми, такими как в Цектране.

— Одним словом, своими людьми, троцкистами. Забрать в свои руки профсоюзы, сделать их новой силой, враждебной партии. Простите, что перебил.

— Пока мы не поймем, что авангардом рабочего класса являются профсоюзы, а не партия, мы не сдвинемся с места, — сказала Яковлева, никак не реагируя на реплику Куйбышева. — Да, да, профсоюзы! Партия слишком злоупотребляет мудрой осторожностью, прибегает к помощи спецов, пользуется навыками и приемами капиталистического способа ведения производства и хозяйства. А нам нужен форсированный марш на коммунизм! Так считают и Коллонтай, и Шляпников, и Медведев, выступающие о профсоюзах как «рабочая оппозиция».

— Оппозиция кому? Ленинцам?

Яковлева несколько смутилась.

— Не следует себя абсолютизировать, — сказала она. — Деление на сторонников Ленина и на сторонников Троцкого мне кажется вредным. Ориентируясь на ту или иную личность, мы подтачиваем основы демократического централизма, за который так ратует Андрей Сергеевич. Не лучше ли поставить вопрос по-иному? В переломные моменты — а такой момент наступил сейчас — каждый имеет право на собственное мнение, вправе не подчиняться воле формального большинства. Тем более такое право должно быть предоставлено группировкам, фракциям, определенным кругам, назовите их как хотите. Ведь важна истина. А она может родиться лишь в заинтересованном споре. Кое-кто пытается изобразить дело таким образом, будто и «децисты», и «рабочая оппозиция», и другие группировки возникли не потому, что приспело им время выявить себя, а по злому умыслу Троцкого, пытающегося объединить оппозиционные силы и противопоставить их сторонникам Ленина. Тут я целиком поддерживаю Бухарина: нужно примирить сторонников Ленина с троцкистами. Это своего рода «буферная» группа, и я вхожу в нее официально.

Вынув из мешка огромную зеленовато-желтую дыню, Валериан Владимирович неторопливо вытер ее полотенцем, разрезал на ломтики и выставил на стол.

— Ешьте, дорогие гости! Как говорит мой друг Файзулла Ходжаев, глава бухарского правительства: «Гость старше отца». Кого гости посещают, у того котел не пустеет. А Сергей Миронович Киров любил говорить: «Легче принять в гости пятнадцать конных, чем одного грудного ребенка. А если их два — беги из дому».

Бубнов с подозрением взглянул на него:

— Ты нас принимаешь за младенцев? Что-то ты помалкиваешь. Раньше, бывало, с тобой и спорить никто не соглашался: всех логикой забивал, как драчливый петух. А тут помалкивает себе, мотает что-то на ус, а что — в толк не возьму.

— Мой друг Турар Рыскулов, который, благодарение аллаху, освободился от своих националистических грешков и снова у власти в Туркестане, в подобных случаях говорил: «Когда кошка плачет, мыши притворяются сочувствующими». Плачущая кошка — это Троцкий, а мышки — это вы: ты и Варвара Николаевна. Ну Коллонтай, Косиор, еще десятка два заблуждающихся, но честных членов партии. Троцкий с Бухариным обставили вас, как последних простаков.

— Каким же это образом?

— Сыграли на вашем революционном максимализме. На пошлых псевдореволюционных словечках вроде «осоюзивание» государства, «огосударствление» профсоюзов и тому подобное. Вы забываете, что Троцкий живет вне политического времени и вне политического пространства, он «всегда равен самому себе»: виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно. Вы думаете, годы Советской власти и гражданской войны его перевоспитали, сделали более советским? Как бы не так. Он плачет, потому что понимает: время его подходит к концу. Не за пролетариат он слезки льет. Ему до пролетариата никогда никакого дела не было и нет. Пролетариат для него — «серая масса», «ленивые животные». Трудности, как бы велики они ни были, мы преодолеем. Вот чего боится Троцкий. Пока существуют трудности — существует Троцкий: можно натравливать массы на партийное руководство, обвинять Ильича во всех грехах смертных, намекая при этом, что, если бы во главе государства, партии был он, Троцкий, все кризисы разрешались бы сами собой. А наша основная трудность сейчас продразверстка: после окончания гражданской войны она становится своеобразной препоной к прочному союзу рабочего класса и крестьянства.

— Что ж, по-твоему, нужно отказаться от политики военного коммунизма?

— Возможно. Следует вдуматься в особенности текущего момента. Во всяком случае, все последние выступления Ильича подводят нас к такой мысли.

— Ты говоришь кощунственные вещи!

— Когда Троцкий предлагает «завинчивать и дальше гайки военного коммунизма», он хочет поссорить нас с трудящимися.

— Зачем ему это нужно, никак не пойму?! — Бубнов явно начинал терять терпение.

— Сейчас подойду к самому главному. Я уже сказал: ему нужна сила. Такой силой можно сделать профсоюзы. Уже сегодня крупнейшие профсоюзы Республики возглавляют безоговорочные сторонники Троцкого: Гольцман, Шляпников, Киселев, Кутузов. В Центральном Комитете партии, как вам известно, большинство принадлежит ленинцам, и Троцкому с его схоластикой, субъективизмом, отрицанием коллегиальности здесь практически места нет. За ним никто не пойдет. Но Троцкий, изначально замыслив себя лидером рабочего движения, не может смириться с таким положением: он хочет изменить соотношение сил в Центральном Комитете в свою пользу и захватить затем руководство в партии! Вот с этой целью он и ухватился за последнюю соломинку — синдикализм. Своей дискуссией о профсоюзах он пытается парализовать деятельность партии.

Вы, Варвара Николаевна, упустили одно маленькое обстоятельство, очень важное для Московского комитета партии обстоятельство: чем вы объясняете настойчивые нападки Троцкого на Петроградскую организацию? Московскую организацию он вроде бы нахваливает, а петроградских коммунистов прямо-таки уничтожает за то, что они против его платформы.

— Он правильно ругает Петроградскую организацию. Она выступает против демократического централизма.

— В вашем понимании. В том-то и дело, что петроградские товарищи твердо стоят за подлинный демократический централизм, за партийную, а не фракционную коллегиальность. Они против апологетического отношения Троцкого к насилию как основному средству политической деятельности.

— Это уж в вашем понимании.

— Да поймите вы: Троцкий хочет поссорить две крупнейшие партийные организации! Чтоб потом продиктовать обеим сторонам свою волю. Он ведет подлую игру.

— Ну это слишком!..

Яковлева поднялась. Поднялся и Андрей Бубнов.

— За угощение спасибо, — сказала Варвара Николаевна. — Будем считать, что дискуссию о профсоюзах мы с вами уже провели. Самое смешное: вы меня ни в чем не убедили.

— А я и не старался убедить. Мы обменивались мнениями — только и всего. Я еще постараюсь вас убедить: всегда тяжело, когда твои друзья увязают в мелкобуржуазном болоте. В Туркестане женщины носят чачван — густую сетку из конского волоса, закрывающую лицо, глаза. Многие теперь сбрасывают чачван. А вы его надели — не вижу вашего былого лица революционерки. Вот скажи ты, Химик, — обратился он уже к Бубнову, — зачем все наши ссылки, тюрьмы, гражданская война? Неужели только затем, чтобы дать возможность политическому авантюристу Иудушке Троцкому командовать партией, профсоюзами, рабочим классом, «завинчивать гайки» и применять свои пулеметные методы? Он спит и видит свой термидор! Он последовательный враг партии.

Что-то дрогнуло в лице Бубнова, но он ничего не сказал. А Валериан Владимирович понял: борьба за друзей будет трудной. И увенчается ли успехом? Увязли по пояс…

Гости ушли.

Куйбышев бросил рассеянный взгляд на несъеденную дыню, улыбнулся, завернул дыню в полотенце, выбежал в коридор. Варю догнал на лестнице.

— Возьмите! У вас дочь. И этот мешочек с изюмом — тоже.

10

Ильич достал из жилетного кармана часы, бегло взглянул на них, постучал по крышке пальцем, привлекая к этому нетерпеливому жесту внимание всех сидящих в зале, и, когда шум внезапно стих, заговорил. Валериан Владимирович смотрел на своевольный, увеличенный лысиной ленинский лоб, следил за его живыми, подвижными руками и напрягался, чтобы не пропустить ни одного слова. Иногда Ленин вскидывал голову, острые глаза его смотрели строго и гордо, потом они теплели, превращались в две щелочки, на губах появлялась улыбка.

Каждый его жест, каждое слово были направлены на то, чтобы убедить делегатов в необходимости перехода к новой экономической политике. И сила его обаяния была так велика, интеллектуальный заряд речи так могуч, что даже недавние скептики вскакивали с мест и бурно аплодировали вождю.

— Невероятная смелость! — прошептал Бубнов на ухо Валериану Владимировичу. — Он гений. Он истинный гений…

А Ленин бросал и бросал в возбужденный зал горячие, гипнотизирующие фразы о замене продовольственной разверстки натуральным налогом, о переходе от военного коммунизма к новой экономической политике, которая укрепит союз рабочего класса и крестьянства. Он говорил о единстве партии. Говорил с болью, узил глаза, была горечь в выражении губ. «Рабочая оппозиция», «децисты», «буферная» группа, Троцкий со своими подпевалами — все они вдруг как бы уменьшились в размерах, обнажилось их политическое ничтожество, убогость намерений, мелкотравчатость. Совсем недавно они ходили гордо выпятив грудь, строя из себя этаких сверхреволюционных вождей, подавляя всех громовыми фразами. Теперь они обмякли, стушевались, сидели опустив головы.

Все началось на Всероссийском съезде Советов, в декабре прошлого года. Отошла гражданская война, и нужно было решать сугубо хозяйственные вопросы. Теперь хозяйственный фронт становился основным. Еще продолжались бои на Дальнем Востоке, еще существовала буферная Дальневосточная республика, еще буйствовал со своей бандой батько Махно в Александровском районе Украины, еще правили в Грузии меньшевики, еще свирепствовали в Средней Азии басмачи Джунаид, Курширмат, Муэтдин, Исраил, Джаны-бек. Но все это были поскребыши контрреволюции, за ними уже никто не шел. Сбежали за границу Керенский, Гучков, Родзянко, Милюков, князь Львов и великий князь Николай Николаевич. Отбыла на родину, в Данию, с двумя дочерьми вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать последнего царя. Деникин, Краснов, Юденич, Врангель, Скоропадский — судьба разметала их по всему свету. Корнилов погиб, Колчак расстрелян — самые неудачливые, даже мемуаров не успели написать. Врангель не теряет надежды на возврат: принял руководство антисоветским «Союзом освобождения России». Милюков в Париже возглавил другой антисоветский комитет, образовался альянс Милюкова с эсерами и «народными социалистами». Созданы целые школы контрреволюционных террористов. Советское правительство вынуждено пойти на крайние меры: эсеров группы Савинкова, как и группы Чернова, белогвардейцев «национального» и «тактического» центров и офицеров-врангельцев, объявило заложниками. В случае покушения на вождей Советской России заложники будут уничтожены. Твердая рука Дзержинского. Мартов, Аксельрод, Потресов, Абрамович улепетнули в Берлин, чтобы оттуда заявить на весь мир о своем несогласии с большевиками: старуха три года на мир сердилась, а мир ничего и не знал. Лидер правых эсеров Гоц, причастный к покушению на жизнь Ленина, сидел в Бутырской тюрьме, ждал суда. К своему изумлению, Куйбышев увидел в коридорах Реввоенсовета спокойно разгуливающего террориста провокатора Блюмкина, того самого, который убил германского посла Мирбаха, чуть не втянув Республику в войну с Германией. Уж не замыслил ли Блюмкин покушение на Троцкого? Нет, нет, Яков Блюмкин работает у Троцкого. Так что все в порядке. Убийцы и провокаторы Троцкому нужны. В прошлом году Троцкий, находясь в Петрограде, пышно отпраздновал свое сорокалетие. Провел целую подготовительную юбилейную кампанию. И хотя в то время Юденич подступил вплотную к Петрограду, говорят, юбилею это не помешало. Несмотря на специальное постановление Политбюро ЦК «Петрограда не сдавать!», Троцкий и Зиновьев рассудили «более революционно»: впустить армию Юденича в Петроград, потому-де что врага легче громить на улицах города. А чтобы этот архиреволюционный шаг остался в памяти историков, Троцкий от своего имени и от имени Зиновьева телеграфировал в ЦК, в Москву, о принятом ими предательском решении открыть Юденичу ворота Петрограда. И только решительное вмешательство Ильича, потребовавшего «защищать Петроград до последней капли крови», спасло город.

Когда Валериан Владимирович думал о поступках Троцкого, явно предательских, он чувствовал, как сами до хруста сжимаются кулаки. В нем жило почти физическое отвращение к этому человеку с хищной бородкой, с наглыми глазами навыкате, к кривой ухмылке его черных, всегда почему-то воспаленных губ. Его называли «дамой с собачками», так как, даже приходя на важные заседания, он приводил с собой двух пойнтеров, которые в случае внезапного нападения (как он объяснял) должны были защитить его. Но на Троцкого никто не нападал. Он обзавелся еще одним телохранителем — террористом Блюмкиным, который следовал за ним по пятам, сжимая рукоятку пистолета в кармане.

Тогда, в декабре прошлого года, на съезде Советов Валериан Владимирович встретил Фрунзе, Фурманова и Кирова. Фрунзе находился в зените боевой славы: он разбил Врангеля, вышвырнул его вон с советской земли. Михаила Васильевича только что назначили командующим всеми вооруженными силами на Украине и в Крыму. Он вошел в состав Совета Народных Комиссаров, его наградили Почетным революционным оружием — шашкой с надписью «Народному герою», причислили к Генеральному штабу. Ильич говорил о нем с трибуны съезда.

— О чем вы мечтаете, Гайавата? — спросил Валериан Владимирович у Фрунзе.

— О мирной партийной работе, если такая существует в природе. Но, к сожалению, мирной партийной работы не существует и никогда, наверное, не будет существовать, потому что партийная работа это и есть концентрированное понятие борьбы. Будем бороться с разрухой, голодом, тифом, оппозициями, Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Шляпниковым, Пятаковым — и несть им числа. — Он сердито разгладил усы и продолжал: — Вот ужо Балалайкин, Иудушка! Идеолога из себя корчит, а копни — пустышка, заклятый враг из всех врагов. Политический рысак империалистов. В социализм не верит ни на грош. Проповедует открыто неминуемую реставрацию капитализма, потому-де что советское общество есть некое равновесие классов, а так как крестьян больше, то равновесие неизбежно нарушится, перейдет в неравновесие — и социализму каюк! Чистейшая демагогия. В какой школе иезуитов его готовили?

— В школе торговца мылом Парвуса. Говорят, он хорошо нажился на поставках во время войны. А что вы думаете обо всей этой дискуссии о профсоюзах?

— Да то же, что и вы! Вы же знаете…

Валериан Владимирович и в самом деле знал. Так у них всегда получалось: Куйбышев только подумает — Фрунзе начинает излагать то же самое; Фрунзе в ста верстах от Валериана принимает важное решение в строжайшем секрете от всех, а Валериан к подобному решению приходит здесь. Они иногда сами поражались такому единодушию.

— Я думаю, — сказал Фрунзе, — нужно всем им дать бой. — Они из кожи лезут, чтоб расколоть партию, вызвать в ее рядах идейный разброд. А все потому, что Троцкий не оставил мысли превратить нашу партию в реформистскую. Потому и апеллирует к беспартийным массам, натравливает их на ЦК, на партию. Большей подлости трудно придумать. Ему нужны фракции, группочки, а под всем этим кроется стремление получить свободу, избавиться от контроля партии, чтоб самолично сажать на высокие посты своих людишек. Захватить профсоюзы, а потом, прикрываясь словами «пролетариат», «рабочие массы», использовать профсоюзы как дубинку против партии. Нехитрая игра, и Ильич ее сразу разгадал.

Куйбышев расхохотался:

— У нас с вами в самом деле удивительное единомыслие. А как быть с Химиком? Опутали они его своими паучьими тенетами.

— У Химика «левизна» идет от максимализма. Он хочет как лучше. Но не может разобраться, как лучше.

— Мне тоже так показалось.

— Давайте потолкуем с ним по душам.

— Толковал. Никакого впечатления!

— Откуда вы знаете? Андрей Сергеевич — человек впечатлительный, у него тонкая организация. Вот Сергей Миронович поможет.

— Разрешите увезти Андрея Сергеевича в Грузию, пусть посмотрит, что вытворяют там все эти меньшевистские фразеры, тогда сразу сделается твердокаменным ленинцем, — сказал Киров, и оспинки на его лице запрыгали от смеха. — Бубнов никак не может раскусить меньшевистскую природу своих мнимых друзей, всех этих осинских, каменских, богуславских, рафаилов. Меньшевик, под какой бы громкой вывеской ни выступал, остается меньшевиком, мелкобуржуазным клопом.

Сергей Миронович, по его собственным словам, «залез в меньшевистский капкан», откуда можно и не выбраться: его в мае этого года послали полномочным представителем Советского правительства в меньшевистскую Грузию.

— Мы с тобой полпреды, — сказал он Куйбышеву, — с той лишь разницей, что за тобой охотятся силы, гарцующие за стенами Бухары, — всякие там басмачи, курбаши, а меня все время под прицелом держат в самом Тифлисе Ной Жордания, Ираклий Церетели. Что такое Грузия сейчас? Буржуазная республика. Вот вам мечты меньшевиков, воплотившиеся в жизнь. Повсюду рыщут англичане, американцы, французы, итальянцы: изучают возможности колонизации Грузии. Повсюду капиталисты, помещики, банкиры. Меньшевики гордо именуют себя там социалистами. Только ослиные мелкобуржуазные уши у них торчат из-под шапки.

— А приходилось тебе говорить на эту тему с Жордания?

— Жордания — циник, знает: меня фразой не обманешь. Говорит откровенно: «Именно о таком государстве и мечтали мы, меньшевики. Всякое государство в пределах буржуазного общества так или иначе будет служить интересам буржуазии. Этого никак не может избегнуть и грузинское государство. Избавиться от этого — чистая утоция, и мы за нею нисколько не гоняемся». Теоретическую базу подводит, подлец! А Метехская крепость не пустует — полторы тысячи коммунистов запрятали в нее. Теперь, после заключения договора с меньшевиками, мы настояли, чтобы коммунистов выпустили.

— Выпустили?

— Выпустили. А что им оставалось делать? Дескать, на земле остались две силы: Антанта и Советская Россия. А силу надо уважать. И тут же утопили в крови восстание в Осетии. Теперь, когда Антанта обещает вооруженную помощь, коммунистов опять сажают в крепость. Все время приходится подавать ноты протеста. Я их разоблачаю, как только можно.

— Да, нелегкая у тебя жизнь.

— А мне всегда достается что-нибудь такое, чему и объяснения нет. Хе‑хе, мне пришлось присутствовать на приеме: в Тифлис приехали Каутский, Вандервельде, Сноуден — целый букет социал-предателей. Жордания хочет сдать англичанам Батум в аренду сроком на пятнадцать лет. Чхеидзе укатил в Англию договариваться. Недавно в Тифлис прибыл верховный комиссар Франции в Грузии мосье Шевалье. В беседе с журналистами Шевалье заявил о необходимости свержения Советской власти в Азербайджане и Армении и обещал пушки, солдат.

— Спохватился! Как им охота после Врангеля набивать себе шишки!

— Я ставлю вопрос о Грузии на Пленуме ЦК! Большинство рабочих Грузии сейчас идут за большевиками.

— Ну значит, господину Ною придется тикать, — сказал Фрунзе.

— А где сейчас Элиава? — спросил Куйбышев.

Киров оглянулся по сторонам, негромко сказал:

— Там! В подполье. Будет буря… Одиннадцатая армия готова ко всяким неожиданностям… Как поднимут восстание, так и пойдет, пойдет, родная…

У каждого из них были свои заботы. О личной жизни почти не говорили: жена, дети здоровы — ну и прекрасно, тыл обеспечен. Слишком много было политических вопросов, которые они собирались решить; следовало договориться, бить в одну точку.

Валериану Владимировичу стало казаться, будто он попал в самый центр некого самума, который крутит его и так и эдак. Судьба Грузии, Закавказья его всегда тревожила, так как это было там, почти рядом с Туркестаном, их разделял Каспий. А по воде ход быстрый: не успеешь оглянуться, как к твоим советским берегам подошла иностранная эскадра, ощетинилась пушками. Первый, кому в прошлом году по радио Валериан Владимирович сообщил о победе в Закаспии, был Киров. Это было как бы плечо друга: мол, выручаю тебя, копи силы для окончательного удара на своем Астраханском участке фронта.

Теперь, в марте двадцать первого, когда начал работу X съезд партии, грузинская эпопея Кирова завершилась так, как и предсказывал Фрунзе: в Грузии революция; по просьбе ревкома туда послана 11‑я армия; меньшевистское правительство бежало из Батуми на итальянском пароходе «Ферен Жозеф Мирилли», бежало, прихватив, конечно, народное золото и драгоценности. Орджоникидзе прислал телеграмму Ленину: «Над Тифлисом реет Красное знамя Советской власти».

А тогда, когда они встретились на съезде Советов, Киров очень волновался, ходил словно в воду опущенный, даже не острил, как обычно. Только один раз он изобразил, как Карл Каутский, кряхтя, начинает наставлять Ноя Жордания, называя его на заученном грузинском языке «князем демократии». А так как грузинские слова «азнаури» и «азнавири» — то есть «князь» и «осел» — очень сходны по звучанию, то Каутский все время величал Жордания ослом демократии. Фрунзе и Куйбышев хохотали от души. Оказывается, Каутский все еще жив и не так уж стар: ему всего шестьдесят шесть. А доживет он до 1938 года!

— А чего ты удивляешься, — сказал Киров, — жив Дюринг!

— Какой еще Дюринг?

— Ну тот, который «Анти-Дюринг». Евгений Дюринг.

— Да быть того не может!

— Представь себе. Враги марксизма страшно живучи.

— И чем ты это объясняешь?

— Отсутствием у них чувства ответственности за судьбы человечества. Они не разрывают себя на кусочки из-за того, что где-то в Мингрелии крестьяне сотнями мрут от голода.

— Так сколько этому «Анти»?

— Всего лишь восемьдесят семь годков. Аксельрод в сравнении с ним юноша: ему недавно исполнилось семьдесят. Бернштейну тоже семьдесят. Вот увидите: Керенский и Троцкий всех нас переживут.

— Ты, Мироныч, всегда оригинален.

— Врагам нашим нужно перепись всемирную устроить, чтоб все были на учете.

— Думаю, такую перепись Дзержинский проводит.

На съезде Советов Куйбышев впервые услышал об электрификации России. То был ленинский план, который Ильич назвал второй программой партии. Выла за стенами Большого театра вьюга, часто гас свет, делегаты беспрестанно потирали руки, зябнущие от холода, дули на них, а феерическое зарево будущего освещало их лица. За десять — пятнадцать лет восстановить разрушенную войной промышленность, оснастить заводы техникой, построить предприятия тяжелой промышленности — металлургические, машиностроительные, создать новые отрасли, восстановить транспорт. И все на основе электрической энергии! Голова шла кругом от обилия перспектив. И, как известное сказочное заклинание «По моему веленью, по моему хотенью», звучала формула: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Звучала непреклонно. И никому даже не приходило в голову, что в Советской России вырабатывается электроэнергии менее одного процента по сравнению с Америкой.

Куйбышев аплодирует, восхищается. Он еще не подозревает, что выполнять этот великий план партия поручит ему. Просто его с головой захватила широта ленинских планов. Ленинский выход из кризиса, разрухи. Одним ударом. Сжатая до предела мысль Ильича.

Некий волшебник стоит рядом и беззвучно нашептывает: погоди, еще не то будет! Например, Куйбышевская ГЭС. Знаешь, что это такое? То-то же. И никто из сидящих в зале не знает. Целая эпоха лежит между вами. К сожалению, и ты не увидишь ее величественной плотины, ее могучих турбин. Но это будешь ты, твоя революционная энергия. Она осветит весь край, приведет в движение автоматические линии заводов, невиданные агрегаты и комплексы. Это ты!..

А сейчас ты стоишь, в гимнастерочке, худой, со впалыми щеками, озябший, голодный, и аплодируешь ленинской мечте.

Но вот некто с хищной бородкой, нацеленной, как копье, в грудь Ильича, с глазами навыкате, с черными воспаленными губами, словно отодвигая от себя растопыренными пальцами этот нестерпимый свет из будущего, кричит:

— План Ленина нам не годится! Он нереволюционный! Мы не можем ждать пятнадцать лет, мы хотим сразу… Согнать всех в трудовые армии. Что? Неквалифицированный труд? Согнать всех рабочих и крестьян и заставить их работать… пулеметными методами. Это и есть наш «План хозяйственного возрождения России».

В перерыве они сталкиваются.

— А, это вы, эмир бухарский! — говорит Троцкий равнодушно. Куйбышев его не интересует, так как Куйбышев где-то там, в фантастической Бухарской республике, а следовательно, он выключен из фракционной борьбы.

Валериан Владимирович внимательно разглядывает кольцо на указательном пальце Троцкого: обыкновенное железное кольцо с камешком в виде грозди винограда. Куйбышев делает страшные глаза, наклоняется и заговорщически шепчет:

— «Мы ревнители грядущего дня… Семидесяти семи принадлежит ухо мира, и я один из них…»

Троцкий крупно вздрагивает, прячет руку с перстнем за спину, оторопело смотрит на Куйбышева, потом торопливо уходит, не сказав ни слова. А Валериан Владимирович вдруг ясно осознает: нет страсти более могучей, чем идейная борьба.

Были, были дела. Куйбышев не мог оставаться в стороне от дискуссии, раздирающей партию. Троцкий вовлек в нее всех. И Валериан Владимирович, движимый холодной яростью, плотно сжав губы, взялся за карандаш. Нужно назвать вещи своими именами, пригвоздить оппозиционеров, разоблачить их. Под всем их словоблудием кроется одно: сменить состав ЦК, выжить из него твердых ленинцев, усесться самим. Типичные интриги. Выщелкать хотя бы по одному, чтобы обеспечить себе формальное большинство. Старый прием Троцкого. Ради этого он готов даже папу римского ввести во все советские органы…

В первую голову повернуть к Ленину Бубнова.

Куйбышев написал: «Тезисы товарищей, стоящих на платформе «демократического централизма», ни на шаг не подвигают нас вперед. Содержание сводится к подчеркнутому, с надрывом, констатированию кризиса партии и к единственному способу спасти революцию и человечество — в смене состава ЦК. Карфаген должен пасть!

Это, конечно, ужасно смело и революционно и, по-видимому, наполняет авторов гордостью и сознанием достаточности их багажа, чтобы пуститься в плавание. Но нужно лишь оглядеться кругом, захотеть увидеть громады задач, которые стоят перед партией, впервые в мировой истории руководящей победившим пролетариатом, да еще в крестьянской стране, чтобы понять, что сведение всех проблем к последнему пункту повестки X съезда (выборы ЦК) есть болезнь, есть мания…

Безнадежное смешение следствия с причиной, симптома с его происхождением. Проглядели жизнь, проглядели ее противоречия.

Или повторение давно пройденного, или ничего не стоящие и ничего не меняющие, по существу, «конституционные» положения, к которым группа «демократического централизма» очень неравнодушна. Если сюда еще прибавить требование свободы партийных дискуссий и персонального обновления руководящих органов, то будет исчерпан весь арсенал лекарств, находящихся в распоряжении группы.

Впрочем, чтобы быть справедливым, я должен указать на один новый и действительно оригинальный тезис группы «децистов». Это требование непропорционального представительства. В тезисе 9 сказано: «Допущение при выборах в руководящие партийные и советские органы представителей основных наметившихся в партии течений без обязательного соблюдения пропорционального представительства». Желание быть непропорционально представленными — это уже не от логики, а от отчаяния со стороны группы, которая, по выражению товарища Ленина, перед каждым съездом впадает в лихорадочный пароксизм, старается громче всех крикнуть и торжественно садится в галошу».

Вот так ввязался он в драку. И ушел в нее целиком. «Дискуссионный листок» с его статьей разлетелся по всем организациям.

Бубнов, поймав Валериана Владимировича в коридоре на Воздвиженке, сказал с горечью:

— Ты все упрощаешь. Нельзя так. Наши на тебя очень злы.

— Думаю. Но это первый залп. Так и передай вашим. «Ваши» — «наши». И с тобой хочу поговорить прямо: какого черта ты пристал к этой банде? Неужели не видишь всей их гнили? Или тебе авторитета Ильича недостаточно? Вот ты как-то говорил, что любишь Фрунзе. Мы оба его любим. Это кристалл ленинской чистоты. Так вот мы с Фрунзе решили: вызвать тебя на свой товарищеский суд, чтоб объяснил нам, откуда в тебе этот микроб фракционности. В партии не должно быть деления на салоны и салончики: мы единомышленники, а не лебедь, рак и щука. Троцкистские щуки затягивают тебя в омут.

Бубнов сперва стоял насупившись, потом криво улыбнулся.

— Ну хорошо, — сказал он. — Ты убежден, что в ЦК у нас полный порядок?

— ЦК сейчас слишком разноголосит, в ЦК нет твердого большинства по важнейшим вопросам современной жизни. Нужен ЦК, выражающий мнение большинства членов партии, более единый и в силу этого более активный и более работоспособный. Нужен сугубо ленинский ЦК, Центральный Комитет единомышленников, без оппозиционеров, фракционеров, без Крестинского, Преображенского, Серебрякова, без Троцкого, во всяком случае.

— Очень прямо сказано.

— По-другому нельзя. Надо очистить партию от некоммунистических элементов. Иначе будем бить растопыренными пальцами.

По всей видимости, разговор произвел на Бубнова впечатление. С того времени они стали встречаться все чаще и чаще, и разговоры были доверительные.

На съезде Советов Куйбышева неожиданно для него самого выбрали кандидатом в члены ВЦИК. Но это еще не значило, что ему не нужно было возвращаться в Бухару. Опустевший чемодан набил агитационной литературой и готовился к отъезду.

Но его вызвали в Центральный Комитет. Ильич слегка обнял его, сказал:

— Профсоюзы ослаблены организационно. Мы решил откомандировать вас в распоряжение Всероссийского Центрального Совета Профессиональных Союзов. Я читал вашу статью «Цекамания», желаю успехов!

Все было так неожиданно. Бубнов подсмеивался:

— Не надо было браться за оружие. Сам вызвал из волшебного кувшина духа профсоюзов — вот и отдувайся. Одним словом, выходишь на одну линию огня с Троцким, «рабочей оппозицией», «децистами», «буферщиками» и прочая. Не боишься, что заклюют?

— Кто заклюет? Эти попугайчики Каутского? Знаешь, как у Суворова: «Русские прусских всегда бивали»?

— Ну бог помочь. Считай, я с тобой!..

Это было сказано так естественно, что Валериан Владимирович почувствовал, как сжалось горло от волнения. Он взял руку Бубнова. Снова друзья, товарищи, снова в одном ленинском строю…

Жизнь Куйбышева вошла в новую полосу. В нем всегда была одна особенность: побывав во многих жизненных перипетиях — в тюрьмах, в ссылках, на фронте, где приходится иметь самый тесный контакт с многотысячными массами, — он привык чувствовать себя всюду хозяином положения. Все эти шляпниковы, киселевы, кутузовы, гольцманы, окопавшиеся в ВЦСПС, не были для него авторитетом в профсоюзной работе, так как всячески разваливали ее, натравливали профсоюзы на партию, а следовательно, приносили вред Советскому государству.

Куйбышева они встретили враждебно. Он уже успел зарекомендовать себя как твердый ленинец и ярый противник Троцкого. Но Валериана Владимировича не смутил холодный прием. Они, его противники, для него прямо-таки не существовали, советоваться с ними, дискуссировать он не собирался, а стал наводить порядок, как это делаешь в помещении, где побывала разнузданная ватага хулиганов.

Для него все было ясно: он попал на новый фронт, где силой, приказом ничего не добьешься. А враги его — плохая трудовая дисциплина, массовое дезертирство с этого трудового фронта, мешочники, разруха.

Валериан Владимирович возглавил экономический отдел. Самой трудной проблемой было топливо. Все замерзло, застыло. Из-за нехватки топлива закрывались фабрики, заводы. Все текстильные фабрики Петрограда закрылись до весны, намечалась остановка еще ста двадцати двух. Замирает жизнь на железных дорогах. Нужно срочно организовать вывозку дров из глубинки, немедленно выяснить, чем занимается загадочный губкомтруддезертир, продумать систему выдвижения администраторов из рабочих… Всех проблем не перечислить. Беспрестанно звонит телефон в его кабинете…

Кадровый вопрос. Очень сложный вопрос. Вопрос вопросов. Учет и распределение рабочей силы.

Куйбышев почти физически ощущал, как растет нагрузка на его плечи. Главным, разумеется, был все же топливный кризис. Недавно Ильич сказал:

— Несомненно, что до окончания сплава мы из топливного кризиса не выйдем.

Продовольственный кризис, транспортный, топливный… Не много ли кризисов для Республики, разбившей всех своих врагов? Из Сибири подвоза хлеба нет, так как поднявшие мятеж кулаки перерезали железнодорожную линию.

Не сумели правильно распределить хлебные ресурсы, ничего не оставили на черный день. То же самое получилось с топливом. Движение на ряде железнодорожных линий прекращено постановлением Совета Труда и Обороны. Тридцать одна железнодорожная линия мертва.

— В панику вдаваться нам ни в коем случае нельзя, — говорит Ильич. — У нас положение обострилось тем, что мы сделали ошибки во всех видах работы. Не будем же бояться этих ошибок, не будем бояться признания их, не будем перебрасываться обвинениями…

Умение подняться над частностями. Как его подчас недостает! Только Ильичу дано великое умение почти мгновенно отделять субъективные факторы от объективных, и это всякий раз укрепляет твердость духа.

Транспортный кризис. Он сразу же привлек особое внимание Валериана Владимировича. На транспорте верховодил Троцкий. В ЦК профсоюза транспортных рабочих сидели его люди. Это тот самый Цектран, где «завинчивают гайки». Не так давно Троцкий издал грозный приказ за номером 1042, по которому рабочие-транспортники были превращены, по сути, в солдат, роль профсоюзов сводилась к нулю. Администрирование, авантюризм, безответственность — со всем этим должен был схватиться Куйбышев в первые же дни. Пришлось-таки вступать в ожесточенную дискуссию, чтоб отменить вредный приказ.

Хлеб и еще раз хлеб. Рабочие горячих цехов получают два фунта в день; рабочие особо важных ударных предприятий — полтора фунта; все остальные — фунт, а то и полфунта. Попробуй при таких нормах бороться с дезертирством с заводов и фабрик.

Что же происходит все-таки на транспорте? На узловых станциях Юга, Северного Кавказа и Средней Азии скопились многие тысячи пудов хлеба. Парализован самый важный нерв. Невозможно вывезти.

Сейчас перед Куйбышевым вся необъятная республика. Раньше Восточный фронт казался ему непомерно растянутым, огромным, а приходилось отвечать за политическое состояние всего лишь одной армии или же группы войск. В Туркестане он отвечал, по сути, за три дивизии, пусть даже раскиданные далеко одна от другой. В Бухаре он отвечал за отношения с маленьким государством. Теперь же он должен будет вести самые безнадежные битвы на фронтах, у которых нет ни пространственных границ, нет здесь и конкретного противника.

Все последние три месяца он откликался сердцем на каждое событие, большое и малое в масштабах всей страны, и постепенно стал приходить к мысли: наша биография — это не то, что с нами случается, это интенсивность нашей внутренней жизни, наша общественная отдача. Можно умереть от перенапряжения в своем кабинете, и никто разумно не сможет объяснить, отчего умер человек.

Несколько дней назад пришло сообщение из Петрограда: крупнейший завод «Арсенал» остановился. На запрос председатель Петроградского Совета профсоюзов ничего вразумительного ответить не смог.

— Я выступил с докладом перед рабочими.

— А результат?

Молчание.

Что-то недоброе творится в Петрограде. Меньшевик Каменский, выступая перед рабочими фабрики Леснер, потребовал восстановления крупной частной собственности и коалиции всех социалистических партий. Трубочный завод закрыт. Неизвестные совершили нападение на Дерябинские казармы, разоружили караул гауптвахты. Беспорядки на заводах. В Петрограде введено военное положение.

И вот 4 марта пришло невероятное известие: восстал Кронштадт! Сперва не поверили. Балтийские моряки восстали?! Ерунда какая-то… Те самые моряки, которые…

Но факт остается фактом: в Кронштадте антисоветский мятеж, и он до сих пор не ликвидирован. Можно было подумать, будто мятеж умышленно приурочен к дню открытия партийного съезда, на котором обсуждаются поворотные вопросы политической и хозяйственной жизни страны.

Атмосфера партийного съезда, слова Ленина вселяли уверенность в то, что рано или поздно все придет в норму. И здесь, на съезде, рядом с Куйбышевым находились старые, испытанные друзья: Фрунзе, Тухачевский, вновь обретенный Бубнов, Григорий Иванович Петровский, приехавший с Украины, где он занимает пост Председателя Всеукраинского ЦИК. Уютно и хорошо было Куйбышеву в их кругу.

Но мятеж в Петрограде все разрастается и разрастается. Об этом уже открыто говорит председатель президиума съезда. Ильич то и дело связывается по телефону с Петроградом.

На закрытом заседании принято решение направить часть делегатов под Кронштадт в ряды действующей армии.

Значит, положение серьезное.

И вот отобрано около трехсот человек. И среди них Бубнов, Тухачевский. В мятежной крепости восемнадцать тысяч матросов и солдат, двести орудий, сотня пулеметов. В разработке плана разгрома мятежников принял участие Фрунзе. Для штурма крепости создали две группы. По указанию Ильича командовать войсками должен Тухачевский. В его распоряжение Реввоенсовет Республики передал все войска Петроградского военного округа и Балтийский флот.

Валериан Владимирович даже помыслить не мог, что он останется в Москве. Его почему-то не мобилизовали. Он был озадачен и обратился с прямым вопросом к Ильичу.

Ленин сказал серьезно:

— Вы поедете подавлять другой мятеж. Бескровный, но такой же опасный.

Вскоре узнал: в спешном порядке посылают в Самару. По просьбе самарских делегатов съезда. Оказывается, пока Куйбышев занимался профсоюзной работой, изобличая сторонников Троцкого, Троцкий тем временем вкупе с Шляпниковым и Медведевым отправился в Самару, сколотил здесь антиленинскую группу, которая должна была поддержать его и «рабочую оппозицию» на X съезде партии. «Я хочу опереться на самарский пролетариат», — заявил он самарцам.

И в самом деле, глава самарской делегации на съезде Юрий Милонов выступил с защитой «рабочей оппозиции»; совсем обнаглев, заявил, что-де предложенная Лениным резолюция о единстве партии натравливает партию на оппозицию, что продразверстка и военный коммунизм более соответствуют духу времени, чем предложенный Лениным продналог. Продналог — это отступление, шараханье назад, уклонение вправо. Вся ленинская политика принесет значительную трещину в диктатуре пролетариата.

Слушая разглагольствования Милонова, Валериан Владимирович кипел от ярости, но не знал, откуда ветер дует. А теперь узнал: Троцкий проделал большую предсъездовскую работу. В смысле вербовки сторонников. Нет, он не сидел на месте, зная, что ягоды сами в рот не падают. В то время как другие работники партии были заняты борьбой со всякого рода кризисами, Троцкий шмыгал от одного города к другому, стращал, если его поезд задерживали в пути. Именем Реввоенсовета Республики. Или просто маузером. Даже рукоприкладством не брезговал. Власть должны уважать и повиноваться ей беспрекословно. Железнодорожникам ведь тоже можно устроить децимацию. Воля, воля. Нужно беспрестанно излучать волю. Грубость — это уже характер. Миром движет экономическая борьба, а в этой борьбе есть верхний этаж — борьба за власть. За личную власть. Почитают победителей. Побеждает тот, кто умеет находить таран, пробивающий ворота к властвованию. Слова не имеют значения. Слова, фразы, обещания — все игра, обволакивание главного. Нужно обещать все и не давать ничего. Мир устроен не для простаков. Простаки слишком серьезно относятся к словам, обещаниям.

Прикатив в Самару, Троцкий наобещал местным фракционерам высокие посты в профсоюзах, в ЦК партии, в ВСНХ, в Совете Труда и Обороны, во всех советских и партийных органах. Это был прямой подкуп. Хотя выполнять свои обещания Троцкий и не думал. Ему нужны были люди, сторонники, пусть зыбкая, но опора. Он прекрасно усвоил приемы западных политиканов: до выборов — все, после выборов — ничего!

Власть требует игры, и, чем больше власть, тем больше игра. Он искренне смеялся над теми, кто всю его теоретическую демагогию, позаимствованную у Парвуса, Бернштейна, Каутского, принимал всерьез, пытался развенчать ее. Для него существовало одно-единственное учение — учение о единоличном властвовании, а этому подчинялось все. Он мог бы изобрести десятки сверхреволюционвых теорий — верующим нужен Коран. В теорию вгрызается кучка интеллигентов, а основная масса даже не подозревает о существовании теорий. Усилия большевиков привить массам марксизм казались ему сизифовым трудом, ибо ни в рабочих, ни тем более в крестьян он не верил, это была «глина», «сырой материал», из которого при умении можно лепить то, что тебе хочется. Он признавал только интеллигентов, потому что они могли уличить его в невежестве, в верхоглядстве. Потому с удовольствием расправился бы с ними, будь его власть.

В каждом большом городе он терпеливо и настойчиво вкрапливал во все организации своих людей, надежных, проверенных. Часто бывая наездами в Самаре, он приласкал Милонова, Легких и других руководящих работников. Нет, он не требовал от них преданности своей особе. Он вел более тонкую игру, полную психологических нюансов. Интересы рабочего класса — и только. Конечно, он, Троцкий, за твердость, хотя знает: не всякому она импонирует. В Самаре его такая жесткая платформа может многих оттолкнуть: Самара слишком долго несла на себе тяготы гражданской войны, устала от дисциплины и военного коммунизма. Но цель оправдывает средства. В данном случае важны не методы, а именно цель. Если бы пришлось выбирать между программой Ленина, его «платформой 10‑ти», и платформой «рабочей оппозиции», он, Троцкий, конечно же подал бы голос за «рабочую оппозицию», ибо «рабочая оппозиция» права в главном: авангардом рабочего класса являются профсоюзы, а не партия. Партия не должна вмешиваться в руководство народным хозяйством. Ее сфера — политика. Такие люди, как Милонов, Легких, рождены для широкой политической деятельности, а не для копания в хозяйственных мелочах, что под силу рядовым работникам.

Слушая подобные речи, Милонов и Легких трепетали от счастья. Они верили. Но в Самаре имелось крепкое партийное ядро, и Милонову пришлось пойти на прямой обман съезда.

— Самара — крепость «рабочей оппозиции»! — торжественно заявил он. — Самарская делегация вся полностью за тезисы «рабочей оппозиции». Рабочий класс Самары — тоже.

Это была ложь. Грубая ложь в духе Троцкого, который никогда не стеснялся подтасовывать факты в духе шопенгауэровской «науки спорить».

Сами делегаты рабочей Самары пришли к Куйбышеву: они помнили и любили его. И он знал каждого из них.

— Милонов — обманщик! Заводские ячейки отказывают в доверии «рабочей оппозиции». С Милоновым нам трудно справиться, его поддерживает Троцкий. Мы хотим, чтобы вы приехали в Самару. Мы уже написали об этом в ЦК. Будем ждать вас.

Самара… Нет, она никогда не отдалялась от него, и, если говорить правду, он все время жил воспоминаниями о ней, надеялся вернуться туда. Это был город его сердца, его дом, а все, что было после Самары, казалось временным, Все закончится — вернусь… Еще ни один город не любил он такой нежной и суровой любовью.

Теперь некий политический авантюрист пробрался в его город, завербовал Милонова, которого еще в восемнадцатом Куйбышев рекомендовал председателем губернского парткома, и теперь его устами льет грязь на самарских большевиков. Это было уж слишком!

Куйбышев с нетерпением ждал окончания съезда, чтоб сразу же устремиться в Самару. А съезд продолжал работу. Отзвук кронштадтских событий долетал сюда, и лица делегатов делались все суровее. За годы гражданской войны они привыкли к жертвам. Но сейчас жертвы казались бессмысленными. На что рассчитывают мятежники? На тонкий весенний лед, по которому не смогут пройти красноармейцы? Но красноармейцы пройдут по любому льду, если он даже будет тоньше бумажного листа. Где сейчас особоуполномоченный Бубнов?.. Конечно же Тухачевский разобьет «клешников»…

…Бубнов в белом маскировочном халате бежит по ледяной равнине с маузером в руках. Он весь на виду у противника. Но так надо. Чтобы за Бубновым бесстрашно шли другие. Так всегда поступают большевики. Они увлекают за собой, презрев смерть и опасность. Это не самопожертвование. Это необходимость. Ломается, трещит под ногами синий лед. Бойцы проваливаются в полыньи… Какие «децисты»? Какая «рабочая оппозиция»?.. Любители ловить рыбку в мутной воде. Их нет, не должно быть… Вот она, белогвардейская оппозиция господина Милюкова, сомкнувшаяся и с «рабочей оппозицией», и с Троцким, и с Бухариным. Она, эта оппозиция, поднялась перед красноармейцами неприступными стальными и бетонными крепостными укреплениями, ощетинилась пулеметами, тяжелыми орудиями. Тут же — корабли с нацеленными пушками. Идет Бубнов в ледовую атаку; может быть, это последняя атака в его жизни. Были атаки на Украине, где в тылу противника он два года формировал повстанческие армии, было много других атак…

…Все жестче лицо Ильича. И слова жесткие, как приговор: «Немедленно распустить все фракционные группы. Переводить в кандидаты и исключать из партии тех членов ЦК, которые встали на путь фракционности… Строжайшим образом следить за тем, чтобы фракционные группы не возникали больше никогда…»

Линия Ленина торжествует. Принято решение провести чистку партии на открытых партсобраниях с участием беспартийных рабочих, крестьян и служащих.

Фракционеры присмирели.

Кандидат в члены ЦК Валериан Куйбышев выехал в Самару.

Он шел берегом Волги, по улицам и переулкам, и ветер рвал его буйные кудрявые волосы. Все здесь знакомо, все здесь свое… Медленно плывут куда-то в Саратов, в Астрахань льдины. Вот пожарный пароход «Самара». Тот самый. Вот дом с куполами и круглыми окнами. Когда-то он казался очень высоким, а теперь вроде бы сжался. Здесь, в Самаре, 8 ноября семнадцатого года Куйбышев провозгласил Советскую власть. Сколько ему тогда было? Двадцать девять. А сейчас уже тридцать три. Их можно помножить на три. И выходит, что он чуть ли не столетний старик. Но наверное, и за сто лет не переживешь того, что было за три года. Зачем жить сто лет? Жизнь — вовсе не биологическое существование. Жизнь — это внутреннее восхождение.

Вон по тем крышам он бежал к пристани, а в него палили из винтовок и револьверов… Там был штаб армии…

Он думал, что его здесь не узнают. Но его узнали. Стала собираться толпа.

— Куйбышев вернулся!.. Куйбышев!..

Люди окружили его со всех сторон, кричали что-то восторженно, кто-то обнимал его, кто-то неизвестно почему плакал.

— Так это же наш Валериан!..

Все лица казались знакомыми, своими, родными.

— Посторонись! Посторонись!..

Протиснулся усач, степенно протянул узловатую руку с въевшейся навсегда металлической пылью:

— Здравствуй, Валериан!

Так это же Дмитриев с трубочного! Первый учитель фрезерного дела… Научил-таки, чтобы фрезы на оправках не разлетались на куски. Они обнялись, расцеловались трижды. Оба радовались встрече.

— Ну как вы тут живете, Петрович?

— Живем — хлеб жуем. Когда он есть, конечно. Да разве в нем дело? Пока есть Волга — есть вобла. А пока есть вобла, Самара тыщу лет выстоит. Самое страшное позади, так я полагаю. Как Владимир Ильич себя чувствует? Очень за него переживаем.

— Хорошо чувствует, немного приболел, а теперь бодрый.

— Это главное. Мы ведь за политикой ох как следим. А тех, которые в Кронштадте, расколошматили?

— Расколошматили. Андрея Бубнова — наш — помнишь его? Ленин орденом наградил за героизм.

— Он парень храбрый, это точно. Андрея все помним. Заходи к нам на трубочный, ежели время выберешь. Потолкуешь с ребятами. Много спросить надо.

— А я к вам и приехал, к вам иду.

— Сейчас?

— Да вот я весь здесь. Сундуков с добром нет. Приехал — и сразу к вам. А куда же мне еще идти?

— К начальству.

— Да вы и есть самое главное начальство.

В толпе послышался смешок.

Так они и вошли все в заводской двор. Валериан Владимирович огляделся по сторонам. Вот здесь тогда они проводили митинг. Начальник завода генерал Зыбин, размахивая стэком, кричал:

— Разойдись! Иначе прикажу стрелять…

Где он теперь, генерал Зыбин? Где-нибудь скрывается под видом спеца или удрал за границу. Где все они: и Сапожков-Соловьев, он же Слонимцев, и жандармский полковник Познанский, и все те личности, которые топтали Куйбышева сапогами, выкручивали ему руки, стреляли в него?

Он снова был среди своих самых близких людей, с которыми выстрадал все, — и сами пришли прочувствованные слова. Он заговорил. Как говорил тогда на рабочих митингах. Он знал, что хотят они от него услышать. Говорил о только что закончившем работу партийном съезде, о Ленине, о его плане перехода к новой экономической политике. Рассказывал обо всем с той доверительностью, с какой говоришь с братьями или сестрами. Потому что в той политике, которую проводил он сам и другие большевики, не было лукавства по отношению к народу, не было пулеметных методов, а была всеобщая необходимость, без осознания которой самими массами ничего сделать нельзя. Он по-прежнему принадлежал им. Они вправе были требовать от него отчета. И он отчитывался, вовлекая всех в тот огромный круг государственных забот, которые тысячами тонн лежали на его собственных плечах.

Прослышав о приезде Куйбышева, прибежали Милонов, губпродкомиссар Легких и другие работники губкома.

— По какому праву вы здесь митингуете?!

— А вы, Юрий Константинович, невежливы. Здравствуйте! Лучше объясните рабочим: по какому праву вы говорили от их имени на съезде, будто Самара — крепость «рабочей оппозиции»?

В толпе послышался ропот.

— Это игра не по правилам! — закричал Милонов. — Вы не имеете права публично подрывать мой авторитет.

Куйбышев нахмурился:

— А лгать на всю Республику, обливать грязью самарских большевиков и рабочих — это игра по правилам? Хотите подличать и быть чистеньким? Игрок выискался. Я сегодня же проведу собрание рабочих-коммунистов всей Самары, и на нем вы публично покаетесь в грехах.

Милонов воинственно вскинул подбородок.

— Губком на ваше собрание согласия не дает!

— Вот как! Вижу, вы здесь совсем зарвались, вообразили, будто можно единолично говорить и от губкома, и от всего самарского пролетариата. Отчитываться за ложь все равно придется!

Гнева у Куйбышева не было. Он видел перед собой спесивого чиновничка, который ставил себя выше ЦК и Совнаркома, привык действовать методом «завинчивания гаек», для которого авторитет Троцкого был превыше всего. Но Милонов явно трусил, каяться не хотел.

— Ну хорошо, — сказал Валериан Владимирович уже спокойно. — На ваш авторитет не собираюсь посягать, но и вы сами должны беречь его. В шесть вечера на партактиве продолжим разговор.

Однако на городской партактив Милонов демонстративно не пришел. Это был прямой вызов. «Как я мог тогда в нем обмануться? — думал с горечью Куйбышев. — Он производит впечатление человека толкового, начитанного. Как с ним поступить?»

Наказать — не лучшее средство от заблуждений. И все-таки нужна твердость. Особенно сейчас. Пусть решает большинство…

Валериан Владимирович создал несколько комиссий из рабочих-коммунистов по проверке состояния дел в губернии, обошел все предприятия, выступил на каждом из них с разъяснением сути новой экономической политики и пагубности фракционности. В глубинке обследовал, как идет подготовка к посевной, есть ли инвентарь, рабочий скот. Занялся транспортом — и удалось перебросить несколько эшелонов хлеба из Средней Азии в голодную Самару. И всюду, где он появлялся, оживали массы. Он убеждался на каждом шагу, что Милонов и его единомышленники хозяйственными делами не занимались. Создавали себе «авторитет» крайними мерами — «завинчиванием гаек». Несмотря на то что слияние комбедов и Советов давным-давно было законодательно оформлено, Легких посылал в деревню так называемые «летучие отряды», которые изымали у крестьян даже семенное зерно. Когда Куйбышев спросил у Легких, известно ли ему постановление VIII партсъезда о союзе с середняком, тот осклабился:

— Середняк, он как семечко: чем больше его жмешь, тем больше выжмешь. А на кой ляд союз с ним, если он хлеба не дает? Что кулак, что середняк — разница невелика.

— Я вас под суд отдам! За нарушение советской законности! То, чем вы занимаетесь, — провокация, — возмущенно проговорил Валериан Владимирович.

Он не хотел запугивать, не надеялся, что угроза произведет действие, так как не верил в силу угроз: если человек в чем-нибудь убежден, угрозой его не возьмешь. Просто гнев непроизвольно вырвался наружу. Но произошло невероятное: Легких, заикаясь, стал оправдываться. Дескать, как продкомиссар он отвечает за снабжение Самары хлебом, но ведь он руководствовался самыми лучшими намерениями и просит не сердиться, если что делал не так. И Троцкий и Шляпников одобрили его действия. Мол, надеяться на союз с мужиком — пустая затея, так как мужик — мироед, и только крайними мерами можно что-нибудь из него выколотить. Легких был бледен, и руки мелко дрожали.

Куйбышеву стало противно. Сорвался-таки… Стыдно было своего поведения. Он еще никогда ни на кого не кричал — всегда помогала ирония. Это действеннее начальственных окриков. Разумеется, с врагами миндальничать нельзя. Но разве этот Легких враг? Просто дуролом, максималист, привыкший чувствовать себя этаким беспощадным якобинцем. Таких сейчас много. Всех под суд не отдашь.

Надо терпеливо воспитывать.

И, переходя на деловой тон, сказал:

— Договоримся так: «летучие отряды» — это самодеятельность, и мы сегодня же их распустим. Изъятое зерно у середняка вернуть. Тоже — сегодня. Семена! Сеять пора, а вы ликвидировали, по сути, семенной фонд. Этак губерния ничего не посеет, а отвечать нам с вами. Партийными билетами.

— Как прикажете! — с готовностью подхватил Легких. — Это мы мигом…

— Ну, без приказов. По совести. Не вернете зерно — запросы, ходоки одолеют: мол, заменили продразверстку налогом, а выходит обман…

Он действовал теперь спокойно, хотя очень часто с трудом подавлял рвущийся наружу гнев. Гнев — признак бессилия. В отношениях с официальными лицами нужно быть официальным, опираться на закон. Нарушитель советской законности легко уязвим, какими бы фразами он ни жонглировал. Как говорит Фрунзе: «Держись за дубок — дубок в землю глубок».

Он забыл, что командирован в Самару временно. Известное дело — «временно». Послали Григория Ивановича Петровского на Украину в девятнадцатом временно — до сих пор там и перебираться в Москву не собирается.

Куйбышев укреплял партийные и профсоюзные организации, занимался кадрами, труддезертирами, устройством беспризорников в детские дома, посевной, топливом, транспортом, мобилизовал, приводил в движение.

Ему нравилось здесь.

Уплыли, растаяли льдины. Закачались на волнах лодки. Очнулись от зимней спячки белые пароходы, поплыли вверх и вниз по матушке, по Волге.

Валериан Владимирович сидел на берегу и следил за кутерьмой лодок и катеров на реке. Синь была как в те времена, когда они любили ходить по этому берегу с Паней. Накренясь, устремлялись к водной глади чайки и, схватив рыбешку, взмывали в слепящий простор.

О, Волга, после многих лет

Я вновь принес тебе привет…

Волга всегда рождала у него представление о свободе, о безмерности. Он знал ее от Нижнего, от Казани до Астрахани. Для него она была живым существом, добрым, широким. Ее пресный сырой запах преследовал его в песках Туркестана. Если бы отвлечься от всего, он хотел бы быть волгарем. Волгарь… Что это такое? Профессия? Принадлежность к Волге? Кого можно называть волгарем? Волжанин — это одно, а волгарь — совсем другое. Волжанин — тот, кто родился на Волге, он может быть аптекарем или парикмахером. Волгарь имеет дело с Волгой. У волгаря зеленые глаза, они впитали цвет воды. Волгарь тот, кто не может существовать без Волги, так как жизнь ему будет не в жизнь.

«Я волгарь», — подумал он о себе. Он любил все это: горы на том берегу (их, правда, и горами назвать нельзя — так, возвышенности); зеленые острова в сверкании струй, косые паруса, слепящий простор, когда смотришь по течению. Когда сидишь один на один с Волгой — отдыхаешь душою. Наверное, лучше всего быть бакенщиком. Ты всегда один на один с нею… У каждого человека есть свой особый уголок земли, даже если ты не родился здесь, а пришел сюда, увидел и влюбился. Уголок принял тебя, так как вы поняли друг друга. Даже самый несентиментальный должен хотя бы изредка приходить в этот свой уголок, чтобы отдышаться, взглянуть на себя из некой голубой дали. Если ты в суете дел не написал стихов, то вспомни стихи других, помечтай в тиши. Оно нужно иногда, отрешенное состояние. Человек должен философствовать. У древних греков это была чуть ли не обязанность — философствовать. Например, эллинов очень занимал вопрос, что такое талант. Аристотель считал, что это способность человека к успешному выполнению какого-либо дела. Один гражданин больше пригоден к военному делу, другой — к ремеслам, третий — к занятиям наукой, четвертый — к искусству. А к чему пригоден ты? Можно ли назвать приверженность к партийной работе талантом? Да так ли уж это важно? Важно другое: я хочу счастья для людей. Не сытости, не комфорта, с которыми иногда связывают понятие о счастье. Как говорил Гераклит: «Если бы счастье заключалось в телесных удовольствиях, мы бы называли счастливыми быков, когда они находят горох для еды». Счастье, наверное, имеет смысл только тогда, когда оно для всех. Не для избранных счастливчиков, а для всех. Он вспомнил Файзуллу Ходжаева, который как-то сказал:

— Когда мясо делят в темноте, выигрывает счастливый. Но мы не хотим больше делить мясо в темноте: пусть каждому будет по труду.

Общее счастье… Маркс видел счастье в борьбе. Дзержинский как-то сказал:

— Что такое счастье? Если переводить это понятие в образ поэтический, то высшее счастье для человека, какого он может только достигнуть, — это быть светлым лучом для других, самому излучать свет.

Феликса Эдмундовича недавно назначили народным комиссаром путей сообщения, оставив при том народным комиссаром внутренних дел и Председателем ВЧК. Управление железными дорогами теперь в надежных руках.

Быть светлым лучом… Но это счастье опять же для тех, кто ставит перед собой такую задачу, счастье для борцов. А что такое счастье для всех людей? Может быть, райское блаженство? Но блаженство — это не счастье, это состояние экстаза, эйфории, своеобразное опьянение. «Блажен, кто смолоду был молод…» Или если брать экономическую сторону: будут ли люди счастливы, получив все по потребностям, как то должно быть при коммунизме? И что такое потребности? Да, будут счастливы, если получат по потребностям. Потому что главная потребность — это потребность смысла жизни. Смысл жизни приобретет для каждого новое значение. Скажем, потребность в творчестве, в творческом труде, понимая творчество не как отношение к искусству, а всю деятельность человека, даже его поведение. Люди получат главное: развивать свою индивидуальность, свои творческие возможности. Люди будут воспринимать проблемы мира и общества как свои собственные. Жизненная устроенность станет пониматься ими не как обладание вещами, а как устроенность духовного мира личности. Вот эта духовная удовлетворенность всех и каждого социальным и личным бытием и будет общим счастьем. Но до этого еще так далеко… Когда-то Белинский писал о нравственном значении железных дорог, значит о транспорте. Как странно и причудливо бывают приложимы мысли тех, кто и не помышлял о нашем времени! Мы обычно, стараясь мотивировать что-то очень важное для нас, ссылаемся на все авторитеты прошлого, как бы преднамеренно забывая, что время изменило свое качество. Дидро сказал… Платон сказал… Да, да, как это сказал Гете: «Если вы берете людей такими, каковы они есть, со всеми присущими им недостатками, вы никогда не сделаете их лучше. Если же вы обращаетесь с людьми как с идеальными людьми, вы поднимаете их на ту высоту, на которой вы хотели бы их увидеть».

Красиво сказано. Жаль только, что не со всеми людьми можно обращаться как с идеальными.

Он почувствовал, что кто-то стоит рядом. Поднял голову: это был Милонов. Вид у него был несколько смущенный. Он, должно быть, только что подошел и не решался заговорить.

— А, это вы! Присаживайтесь вон на тот камень.

— Мне сказали, будто вы уезжаете из Самары, Валериан Владимирович…

— Да, вот получил письмо, срочно отзывают в Москву.

— А я тоже решил уехать из Самары.

— Куда?

— Да не все ли равно куда? Куда глаза глядят.

— Что так?

Милонов опустился на камень. Помолчал. Потом торопливо заговорил, словно боясь, что Куйбышев не станет его слушать.

— До вашего приезда сюда, ну за последний год, пока вы были в Туркестане, меня уважали здесь. Вернее, мне так казалось. Не появись вы, наверное, все так и продолжалось бы…

— Что — уважение или неуважение — продолжалось бы?

— Теперь я понимаю: скрытое неуважение. Меня не уважали, а боялись. В общем-то, конечно, не меня боялись, а маленькую группу людей, в числе которой был и я. Боялись нашего мнимого якобинства. Нам удалось запугать население крутыми мерами. Мы «завинчивали»…

— Зачем вы все это говорите? Я и так знаю.

— Вы меня рекомендовали и, следовательно, перед вами должен нести ответ. Мы с вами больше не увидимся, но я не хочу…

— Да, продолжайте.

— Я решил покончить с политической деятельностью!

— То, чем вы здесь с Легких занимались, вы называете политической деятельностью?!

— Вы не так меня поняли. Мы, как вы сами убедились, ни к чему не пригодны, развалили даже то, что оставалось. То, что вы сделали в губернии за несколько дней, значит гораздо больше, чем вся наша так называемая работа за год. Мы не работали, а укреплялись. Наша местническая группировка укреплялась, вела склочную войну с ленинцами, всячески выживала их, пакостила. Нам хотелось властвовать без свидетелей. Самим. Устроить опорный пункт для Шляпникова, Сапронова, Крестинского и иже с ними.

— Вы об этом заявили на съезде. Правда, в несколько иных выражениях.

— Да, мне досталось от Владимира Ильича на орехи.

— И поделом. Вы бросили обвинение Ильичу, будто он «административно» наклеил ярлык синдикализма на вашу святую самарскую «рабочую оппозицию» и натравливает партию на нее.

Милонов свесил голову. Он был явно подавлен. Нервно перекатывал между пальцев поднятый с земли камешек.

— А знаете, — вдруг сказал он, обретая в себе некую уверенность, — я ведь изменил ва́м, лично ва́м и общему нашему делу. И вышло все как бы само собой. Просто не заметил. Стал борьбу принимать за политическую игру. И мне сумели внушить, будто я не пешка в этой зловещей игре, а по меньшей мере тура. Шляпниковец. Мной овладела мания величия. Только сейчас стало доходить: а ведь они заговорщики! И я с ними. Политическое ничтожество, нуль, марионетка… Меня дергают за ниточки, выталкивают на сцену съезда, и я, по-петушиному выпятив грудь, начинаю поучать Ленина! Это даже не ослепление, не дерзость, а сумасшествие. У Милонова претензии к Ленину!.. К гению мирового пролетариата. А под всем этим: Троцкий противопоставляет себя Ленину. Я хотел застрелиться. От позора. Вырвать бы свой проклятый язык… Но сказанного все равно не вычеркнешь. Буду нести до последней минуты геростратову славу. Я зачеркнул сам себя как работника партии. Если даже стану на колени на Красной площади и буду биться лбом о брусчатку, вопить о раскаянии, все с холодным презрением станут обходить меня…

Валериан Владимирович с каким-то смутным чувством слушал странную исповедь и не знал, что сказать человеку, провалившемуся с головой в калтус (так в Сибири называют особо опасные болота).

— Вам остается одно: объявить в печати о своих заблуждениях, отмежеваться от лидеров «рабочей оппозиции». Ведь в них коммунистического ничего не осталось.

Милонов устало провел ладонью по лицу, будто снимая невидимую паутину.

— Я их боюсь! — произнес он неожиданно. — Да, да, боюсь. Они с виду благопристойные, а на самом деле способны на все, вплоть до убийства. Они ничуть не лучше левых эсеров, а, может быть, даже хуже, так как хотят взять власть не силой, а коварством, пронырливостью, круговой порукой. Я это почувствовал в них. И «буфер» тоже блеф. Редактор «Правды» Бухарин продержал в столе десять дней обращение питерцев к партии, ну то, направленное против оппозиции. Сперва мне это показалось ловким политическим маневром, а теперь вижу — подлость! Ничтожества…

— Может быть, вы все-таки все преувеличиваете?

— Считайте меня трусом, кем угодно, но с той публикой больше никаких дел иметь не желаю. Крестинский — секретарь ЦК партии, кого хочет может раздавить. Он дергает всех за ниточки. Он друг Троцкого. А я хочу исчезнуть, раствориться…

Сделалось жаль его. Напуган. Вот какие уродливые формы принимает борьба. Окопалась кучка политических подонков, обманом пролезших в партию. Образовалась своеобразная масонская ложа заговорщиков против ЦК, и вот у отдельных простаков, увязших в болоте, не хватает силы духа выбраться из него. Большевиков Милонов не боится, знает: большевики к недостойным приемам прибегать не станут, — а «рабочую оппозицию» боится. Надломился парень. Необходимо помочь.

Ильич смотрит в корень: нужна чистка партии! И чем жестче она будет, тем лучше. Необходимо обрубить зловредные щупальца, выдрать с корнем троцкистскую масонщину.

11

Всю свою сознательную жизнь он шел к Ленину. Был только Ленин. Была его воля, приводящая в движение миллионы людей, весь партийный и государственный аппарат, все необъятное государство и другие государства, весь мир. Ленин управлял не только событиями в России, он управлял мировым революционным процессом.

Особенно остро почувствовал это Куйбышев на конгрессе Коминтерна, куда его направили в составе русской группы. Группу возглавлял Ильич.

Ярко-красный, сверкающий золотом Кремлевский зал. Ленина окружили делегаты из Германии, Франции, Италии, Польши, Венгрии и других стран. Пока он здесь, а не на трибуне, можно пожать его руку, поприветствовать от трудящихся своей страны, обменяться несколькими словами. И каждый думает о неповторимости минуты, о том, как будет рассказывать там, у себя, вот об этой встрече с вождем Коминтерна, о живом ощущении Ленина. Ленин, Ленин!.. Сердца переполнены восторгом, счастьем.

Здесь много делегаций, сотни людей из самых далеких стран, и внимание каждого приковано к нему, только к нему, умеющему, как никто, превращать марксистские революционные принципы в действие, улавливать людей и вещи в их исторической связи, безошибочно оценивать соотношение сил на чаше весов истории. Он один на всю планету.

Он стоит посреди зала в скромном, тщательно вычищенном пиджаке, чуть наклонив голову, сощурив яркие темно-карие глаза; немцам отвечает на немецком, англичанам — на английском, французам — на французском. Он многоязычен, и его многоязычность почему-то поражает. Он обычен и необычен. Он гений. И это понятно всем, даже его врагам. Меньшевистский лидер Дан, изобличенный в активной антисоветской деятельности, вынужден признать:

— Ленин непобедим, потому что нет больше такого человека, который все двадцать четыре часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мыслей о революции, и который даже во сне видит только революцию. Подите-ка справьтесь с ним.

Враги трепещут при одном упоминании его имени.

Ленин держит приводные ремни от всех партий, входящих в Третий Интернационал, он влияет на политику других партий. Он разрабатывает и осуществляет стратегию и тактику Коммунистического Интернационала. Он поражает всех тем, что знает положение в той или иной стране, расстановку классовых сил лучше, чем делегаты, приехавшие из этой страны.

Валериан Владимирович видит Ленина как бы в новом качестве, в каком еще не приходилось видеть. Да и сам он здесь присутствует тоже в новом качестве. На него поглядывают с любопытством. И привлекает внимание не столько его крупная фигура и значительное лицо, кудрявая шевелюра. На нем лежат обязанности члена Президиума ВСНХ и члена Президиума ВЦСПС. Говорят, что он будет тем человеком, на которого Ленин собирается возложить все обязанности по осуществлению плана электрификации России. Да, такой разговор с ним ведется. Он близко сошелся с Кржижановским, возглавляющим Комиссию по электрификации. Это Кржижановскому Ильич поручил доложить на съезде Советов план ГОЭЛРО. Подумать только! Кржижановский знаком с Лениным еще по первым марксистским студенческим кружкам, когда Ильичу было всего двадцать три. Глеб Максимилианович входил в петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Ему под пятьдесят, но возрастная разница не мешает их дружбе с Куйбышевым. Валериан Владимирович умеет слушать. Все, о чем говорит Кржижановский, для него откровение.

— Ваш брат Анатолий — инженер-электрик, — говорит Глеб Максимилианович, — вот и начните с привлечения его к нашему делу. Вы читали «Набросок плана научно-технических работ» Ильича? Он еще в восемнадцатом рекомендовал обратить особое внимание на электрификацию промышленности и транспорта и применение электричества в земледелии. Ильич считает, что современная передовая техника настоятельно требует электрификации всей страны и ряда соседних стран по одному плану. Вот он, ленинский размах. И скажу больше: здесь гениальное предвидение неизбежности такой постановки дела. Его очень занимает проблема торфа. Запасы торфа в миллиард тонн! Дешевое топливо для электростанций. Владимира Ильича особо интересует масштаб организующих общественное производство возможностей электрификации: скажем, возможно ли управлять распределением электроэнергии на большом расстоянии из одного центра; какие расстояния может, не входя в конфликт с экономикой, преодолевать современная техника электропередач; каков общий экономический эффект…

Непостижимость атомов и электронов постепенно улетучивается. За химической молекулой и атомом — первоосновами старой химии — все яснее вырисовывается ион и электрон — основные субстанции электричества; открываются ослепительные перспективы в сторону радиоактивных веществ. Электротехника подводит нас к внутреннему запасу энергии в атомах. Занимается заря совершенно новой цивилизации… Все это слова Кржижановского. Они будоражат, волнуют воображение.

И странно, нелепо звучат здесь, на конгрессе Коминтерна, претензии к большевикам все той же «рабочей оппозиции», которая решила выползти на международную арену, заручиться поддержкой зарубежных компартий. Ленин с трибуны конгресса говорит о коренных переменах в мире, о наступлении капитала на рабочий класс, о поражении революционных выступлений в ряде стран, о явно обозначившемся замедлении темпа развития мировой революции. Все это требует решительного поворота в тактике коммунистических партий. Главная задача сейчас — борьба за единство рабочего класса.

— Первая волна мировой революции спала, вторая же еще не поднялась. Было бы опасно, если бы мы на этот счет строили себе иллюзии. Мы не царь Ксеркс, который велел сечь море цепями. Но разве констатировать факты значит оставаться бездеятельным, то есть отказаться от борьбы?.. Ну а что касается Советской России, то сейчас для нее новая экономическая политика — единственно правильная хозяйственная политика.

Но лидеры «рабочей оппозиции» гнут свое: нужно передать управление всем народным хозяйством «всероссийскому съезду производителей», объединенных в профсоюзы. Пусть всем командуют профсоюзы.

Потряхивая бородкой, выскочил Троцкий:

— Путь к социализму лежит через высшее напряжение государственности. И мы с вами проходим как раз через этот период. Как лампа, прежде чем потухнуть, вспыхивает ярким пламенем, так и государство, прежде чем исчезнуть, принимает форму диктатуры пролетариата, то есть самого беспощадного государства, которое охватывает жизнь граждан со всех сторон. Никакая организация, кроме армии, не охватывала в прошлом человека с такой суровой принудительностью, как государственная организация рабочего класса в тягчайшую переходную эпоху… — Сочатся и сочатся ядовитые слова. — Мы вступаем сейчас в полосу капитуляции перед мелкой буржуазией.

Так хотелось бы Балалайкину. Ему нет никакого дела до временного спада революционной борьбы в странах капитала, до планомерного создания единого пролетарского фронта. Спад? Это нереволюционно, прозаично. Рабочие массы должны драться без передышки, игнорируя спад.

Но все это вздор, демагогия, игра в красивые призывы, и никто из делегатов их всерьез не принимает. И умом и инстинктом каждый чувствует: есть только Ленин, и только его слово имеет реальный вес, только он постиг в совершенстве науку оценивать трезво мировое хозяйство и мировую политику, и, если хочешь победить, иди за ним, а не за пустозвонами.

…Ленинский стиль работы. Целая наука, огромная наука, и Куйбышев теперь, когда Ильич рядом, прислушивается к каждому его практическому совету, учится у него искусству управления. На деле, на практике.

А нагрузка на плечи все растет. Вот он уже возглавляет оргинструкторский отдел, который должен заниматься перестройкой управления промышленностью. Он руководит экономическим отделом ВСНХ и экономотделом ВЦСПС. Он — в комиссии по восстановлению крупной промышленности. Он — в составе концессионного комитета. Он руководит рядом главных управлений.

И тут приходится судорожно, до ломоты в голове изучать одну отрасль промышленности за другой. Ты отвечаешь за восстановление крупной промышленности всей страны. Ты должен быть компетентным в этой области. Сколько потребуется рабочей силы? Какие заводы восстановить, какие временно закрыть? Сырье, потребности рынка в товарах… В твоем распоряжении хозяйственники, экономисты, специалисты всех рангов. Умей расставить их. Умей быть экономистом. О, экономика — самая интересная политика!

Где-то бесконечно далеко знойные Каракумы и купола Бухары. Где-то гарцуют всадники. Где-то все еще свистят пули басмачей. Там история по-прежнему плетет свою причудливую нить. Но уже без Куйбышева.

От Файзуллы Ходжаева, приехавшего на несколько дней в Москву, Куйбышев узнал много любопытных подробностей. С Дутовым покончено! Чекисты Касымхан, Чанышев, Ходжамиаров и другие пробрались в крепость Суйдун на границе с Китаем, где отсиживался Дутов, оглушили его прямо в кабинете, хотели засунуть в мешок и вынести мешок из крепости под видом агитационной антисоветской литературы, но помешали конвоиры. Пришлось Дутова пристрелить, а самим уносить ноги с вражеской территории.

Раскрыт «Комитет национального объединения» — строго конспиративная антисоветская организация, которую возглавлял муфтий Садретдин-ходжа Шарифходжаев. Раскрыл ее семнадцатилетний Хамид Расулькариев, которого враги пытались завербовать. Вместо того чтобы провести заговорщиков через границу, Хамид привел караван к зданию ЧК, где заговорщики и были арестованы.

Все эти истории можно было слушать без конца, как далекую сказку, персонажи которой хорошо известны. Там свирепствовал новый басмач — некто Энвер-паша, который провозгласил себя «главнокомандующим вооруженными силами ислама и наместником эмира бухарского». Энвер занял почти всю территорию Восточной Бухары, окружил Душанбе и после двухмесячной осады взял его.

Та далекая жизнь по-прежнему колебалась на чаше весов истории, и кулаки Валериана Владимировича, слушавшего новости, яростно сжимались, будто бы он был все еще причастен к туркестанским делам и должен оперативно решать их, отвечать за них перед народом.

Файзулла рассказал о нашествии на Туркестан и Бухару голодающих Поволжья. Много из Самары. Целые толпы. Живут под открытым небом.

— Это теперь называется голодный фронт, — сказал Валериан Владимирович. — Казалось бы, вынесли все: интервенцию, гражданскую войну, разруху. И когда уже стало казаться, что самое страшное позади, оно, это самое страшное, навалилось на нас.

Год неслыханной тяжести — так назвал Ленин ужасный двадцать первый. На поля свалилась небывалая засуха — будто жидкое солнце расплескалось из своего кувшина на землю. Вымирающее от голода Поволжье, вымирающая Самара. По скромным подсчетам, тридцать процентов детей умерло. Вымерли целые села. Повсюду трупы людей, умерших от голода. Их не подбирают: не хватает сил. Сотни трупов, тысячи, сотни тысяч… Три миллиона. Создана Центральная комиссия помощи голодающим (Помгол) во главе с Михаилом Ивановичем Калининым.

Падаль едят люди! Мертвых едят люди!

10 000 000 вымрет, если хлеба не будет.

Стой!

Вдумайся в этот расчет простой:

Нужно для засева

и еды 1346 миллионов пудов.

Всего собрано в этом году: 741 миллион пудов.

Нехватка 605 миллионов пудов.

В России больше не получишь ни пуда.

Откуда взять остальное?

Откуда???

Это трудно назвать поэзией, стихами. Это сочащийся кровью и болью голос Маяковского. Обнаженные до ужаса стихи Валериан Владимирович носит в нагрудном кармане: переписал с агитплаката. Откуда?.. Откуда взять хлеб?..

Иногда казалось: нужно ехать в Самару, к своим, спасать надо… Но спасать следовало всех. Своей энергией, своей оперативностью можно спасти миллионы оставшихся в живых. О себе заботиться некогда. Выпирают из-под гимнастерки мослы. Черные впалые щеки. Живут они впятером, в двух комнатушках старой гостиницы. Живут как все: еды совсем мало. Дети просят есть. Тяжело глядеть в их доверчивые ясные глазенки.

И невольно приходят на память строки из «Гайаваты», которые любил читать Фрунзе в метельные фронтовые ночи:

Всю тоскующую землю

изнурил недуг и голод.

Небеса и самый воздух

лютым голодом томились,

И горели в небе звезды,

как глаза волков голодных!

Умерла мама, Юлия Николаевна. Последнее время она жила в семье Валериана Владимировича. Нянчила внучку и внука. Ей не было и шестидесяти.

Они с братом Анатолием шли за гробом. Сестер и брата Николая невозможно было даже оповестить. Николай командовал корпусом во Владикавказе, где находился и Сергей Миронович Киров. Далек оттуда путь по разрушенным дорогам, и Николай не добрался бы до Москвы и за неделю. Сестры разбрелись по всему свету, известий от них не приходило. О Николае узнавал главным образом из газет. Он вместе с Фрунзе громил Врангеля, потом очищал Грузию от меньшевистских банд. Награжден тремя орденами Красного Знамени, орденами Красного Знамени Азербайджанской и Грузинской республик.

Фрунзе сказал о нем Валериану Владимировичу:

— Все больше удивляюсь вашей, куйбышевской, породе: брат ваш Николай в боях проявляет необыкновенную распорядительность и храбрость.

— Он всегда был такой. Даже в детстве.

Суровое детство… Его, собственно, и не было. Была муштра, суровая дисциплина, жесткий распорядок жизни в кадетском корпусе. Но тогда это казалось детством. Каждый выковывает в себе свою сталь… Валериану Владимировичу хотелось, чтобы рядом в эту скорбную минуту был Коля, которого он очень любил. Но Николая не было.

Бедная, бедная мама… Ей все мечталось о том дне, когда они соберутся все в одну семью. Как будто такое возможно.

Неожиданно приехала сестра Лена. Изможденная, в стареньком, в заплатах, жакетике. Припала к его груди, беззвучно заплакала. Он гладил ее по голове.

— Ничего, ничего… Никуда тебя не отпущу больше… Будешь с нами.

Жизнь и смерть… Само существование сейчас кажется эфемерным. Нужно торопиться, чтобы успеть сделать что-то для Советской власти. Только бы устояла, родная… Все ополчилось против Советской России. Буржуи хлеба не дают, не хотят давать, садистски издеваясь над вымирающим Поволжьем: верховный совет Антанты создал комиссию «для выяснения возможности оказать помощь голодающему населению России». И поставил во главе ее заклятого врага Советской России, организатора интервенции против нее, друга и любимца белой эмиграции Жозефа Нуланса. Представители правительств девятнадцати стран высказались против предоставления кредитов Советской России для борьбы с голодом. Правда, поставили условие: реставрируйте у себя капитализм, тогда поможем. Добрый дядя Сэм выдвинул длинный список требований, целых двадцать шесть условий: вот если американским представителям будет предоставлена полная свобода действий, вплоть до создания всякого рода организаций — антисоветских разумеется. Возмущенный Ильич сказал:

— Подлость Америки, Гувера и Совета Лиги Наций сугубая… Гувер и Браун наглецы и лгуны.

Удушить костлявой рукой голода. Старое иззубренное оружие из арсенала контрреволюции.

Ничего, выкарабкаемся и без вашей помощи.

По поручению Ленина он занят организацией хозрасчетного предприятия. Первого в стране. Потом, как грибы после дождя, появятся созданные им хозрасчетные организации: Резинотрест, Северолес, Югосталь, Химуголь. Могучая форма хозяйствования. Хозрасчет. Он занят хозрасчетом, он увлечен. Сколько здесь возможностей! Работать, работать, засучив рукава…

Ласковый прищур глаз Ильича.

— Займитесь «Автономной индустриальной колонией Кузбасс». Вы, кажется, знакомы с теми местами?…

Еще бы!

Что это такое — «Автономная индустриальная колония Кузбасс»?

Группа американских рабочих и инженеров во главе с Хейвудом и голландским коммунистом Рутгерсом обратилась к Советскому правительству с предложением передать им в эксплуатацию Надеждинский завод и ряд других предприятий Кузбасса. Они обязуются восстановить их, пустить в ход с максимальной производительностью.

Так возникла идея создать «Автономную индустриальную колонию Кузбасс». И вот Куйбышев — председатель междуведомственной комиссии по заключению договора с группой Рутгерса. Какими должны быть взаимоотношения Советского правительства с будущей колонией? Вопрос сугубо дипломатический. И политический. Скорее — политический.

Случай из ряда вон выходящий. Даже не случай, а некая закономерность. Иностранные рабочие-интернационалисты — их около шести тысяч — хотят помочь рабочему классу Советской России. Энтузиасты. Согласны на любые условия. На любые трудности.

Те края хорошо известны Валериану Владимировичу, очень хорошо. Но хватит ли у энтузиастов пороха? Не скомпрометируют ли они саму идею, разбежавшись со стройки?

А рядом, как всегда, рогатая дилемма: некто из Госплана шлет записку, зачем, мол, нужен рискованный эксперимент, не лучше ли кузбасские предприятия отдать иностранным концессионерам. И выкладки, цифры, цифры… Очень убеждают. Никаких хлопот, никаких забот.

Но Ильич и Куйбышев знают: дело сейчас идет не о выгоде. Все значительно сложнее. И важнее. Рабочие из капиталистических стран создают образцовое предприятие без капиталистов, без эксплуататоров, отказываются от прибыли во имя общего блага.

Ленин, как всегда в подобных ситуациях, не пускает дело на самотек. Сам составляет проект подписки, которую должны дать Рутгерс и все его люди, до каждого рабочего включительно, шлет проект Куйбышеву: «Если согласны, предложите им…» Они с Ильичем обмениваются записками, разговаривают по телефону, встречаются.

Себальд Юстинус Рутгерс произвел на Валериана Владимировича благоприятное впечатление. В нем была некая морская уравновешенность, и сам он казался бывалым моряком: обожжен до черноты солнцем, выгоревшие брови, синие, как льдинки, глаза.

— Я был директором управления строительством дорог и мостов на Суматре, — рассказал Рутгерс о себе. — Вы знаете Сибирь?

— Я не раз отбывал там ссылку, сидел почти во всех сибирских тюрьмах. В Кузнецке жили мои родители.

Рутгерс взглянул на Валериана Владимировича с удивлением. Потом взял его тяжелую руку.

— Мне хочется дружить с вами, товарищ Валериан.

— Я обязательно приеду к вам в Кузбасс, товарищ Себальд. Там мои родные места. Ну а что касается дружбы — мое сердце всегда открыто для нее. Возьмите вот эту бумагу, пригодится.

— Что здесь?

— Написал воззвание к американским волонтерам. Я говорю здесь о необходимости и возможности совместной работы иностранных и русских рабочих плечом к плечу в одной мастерской, в одной шахте над созданием фундамента единственного в мире рабочего государства. Американские рабочие едут не в интересное путешествие, а на подвиг.

— Очень хорошо.

Рутгерс уехал. Индустриальная колония возникла. Ей быть много лет. Она пустит первый химический завод в Кемерове. Там много будет героических страниц, и дружба Куйбышева с колонией останется до конца.

Еще пристальнее, еще ласковее взгляд Ильича.

— Кржижановский эпиграфом для своей брошюры избрал изречение: «Век пара — век буржуазии, век электричества — век социализма». Он совершенно прав. Президиум ВСНХ назначил вас начальником Главэлектро!..

Ильич не сказал одного: назначил по его предложению.

Начальник главного управления электротехнической промышленности, которую еще нужно создать! Вторая программа партии. И осуществлять ее Куйбышеву.

Он ждал назначения и теперь был по-настоящему горд и счастлив. Вот дело, требующее всей жизни! Он оправдает доверие Ильича. Но, чтобы оправдать доверие, нужно целиком сосредоточиться на проблеме. Написал в ЦК: «Постановлением Совнаркома от 21 декабря 1921 года на Главэлектро возложены чрезвычайной важности обязанности по проведению в жизнь плана электрификации России… Эти обязанности столь велики, что должны поглотить все внимание и все силы лица, взявшегося за это дело. Между тем на мне лежат обязанности члена Президиума ВСНХ, члена Президиума ВЦСПС и целого ряда комиссий, связанных с этими должностями, перечислять которые было бы очень длинно… Нет надобности доказывать чрезвычайную важность работы по осуществлению плана электрификации России. Без преувеличения можно сказать, что выход из современного трудного положения Республики находится в прямой зависимости от наших усилий в области электрификации. Для этой колоссальной работы не грех посвятить специального работника, пользующегося доверием партии, освободив его от других обязанностей.

Если партия доверит мне это дело, я буду счастлив сосредоточить свою энергию на работе по поднятию электропромышленности, по строительству станций, предусмотренных планом СНК от 21 декабря, и по использованию действующих станций для подъема хозяйства страны. Но для этого я должен заняться специально этим делом, чего я не мог сделать до настоящего времени».

Через несколько дней заявление рассматривалось на заседании Политбюро ЦК. Постановили: «Оставить т. Куйбышева в Президиуме ВСНХ и ВЦСПС, предложив Бюро фракции ВЦСПС не возлагать на него никаких специальных обязанностей».

Вот он, электрический фронт! С чего начать? Конечно же прежде всего надо обеспечить бесперебойную работу электростанций Москвы и Петрограда. Он выехал в Петроград. Как давно здесь не был… Всегда грустно встречаться с давно покинутыми местами, если ты даже приехал сюда в служебную командировку. Стеклянные ночи Петрограда… Песчаный карьер, где когда-то Куйбышев возил песок, обрушился, опустел, как будто и не было его. А вот скамейка, на которой он спал, когда негде было преклонить голову… Уцелела. Не сожгли. Тогда приходилось опасаться каждого дворника, каждого городового. В угрюмых, будто нахохлившихся домах ему не было места. Он существовал вне закона. Обертывал зябнущие ноги газетами, под поношенный пиджак тоже подкладывал «Биржевые ведомости». Все было по-другому. Только чувство голода все такое же: оттуда, из юности, пришел одуряющий запах свежеиспеченных румяных французских булочек. Тогда было острое ощущение собственной ненужности… Жив ли добрейший Максим Спиридонович, тот самый, что устроил чернорабочим в песчаный карьер? Нет, дом пустует, окна заколочены.

Куйбышев отправился на Петроградскую электростанцию. И ахнул: оборудование изношено до предела, резервов нет, топливо идет в топки прямо с колес. Все держится на какой-то ниточке, на случайности. Записал: «Всякого, кто заглянет в будущее, кто не может жить сегодняшним днем, должно привести в жуть сознание, что каждую минуту все снабжение электроэнергией Петрограда и Москвы может полететь в тартарары, ибо вся работа держится на совершенно изношенном, пришедшем в негодность оборудовании».

Как всегда, ему приходится начинать с нуля, а то и с некой иррациональной величины. Он даже не подозревал, что дела обстоят так плохо.

Заводы-гиганты электротехнической промышленности — бывший Эриксон и бывший Гейслер замерли, застыли до лучших времен.

Опираясь уже на приобретенный опыт управления, он смело поставил на хозрасчет предприятия электропромышленности, и это сразу же дало благие плоды; привлек лучших специалистов-энергетиков; занялся лабораториями, электротехническим институтом. У него была целая программа. Радиопромышленность, радиотехника — все надо охватить. А главное — строительство новых электростанций: Волховской, Шатурской, Каширской, Кизиловской… Их нужно построить тридцать…

Он увлечен, он наконец, как ему кажется, нашел себя. Создана проектная организация — Днепрострой. Будет Днепрогэс!

…Отравленные пули эсерки Каплан делали свое дело: врачи пришли к заключению, что Ильич болеет оттого, что пули, засевшие в его теле после ранения, окисляются и разрушают организм. Появились острые головные боли. Сделали операцию. Пулю извлекли. Одну пулю. Разрез зашили. А в тот день, когда швы были сняты, Ленин председательствовал на заседании Политбюро ЦК. И все-таки он болен. Просто его эластичная натура всегда берет верх. Он растрачивает себя беспощадно, сам себе кажется неистощимым. Лечащий врач Кожевников неодобрительно ворчит: русская интеллигенция всегда безобразно относилась к своему здоровью. Ильич соглашается, выполняет все предписания врача. Но надолго ли? Есть вещи, которые поважней собственного здоровья. Это управление государством. Каждой своей работой, каждым своим действием он выковывает и выковывает великое искусство, великую науку управлять государством. Сама его жизнь — беспрестанное творчество. Он каждый час, каждую минуту впервые в истории решает невиданной сложности задачи революционного преобразования общества на основе социализма.

Он мудр, дальновиден. Пролетариату необходима государственная власть, централизованная организация силы, организация насилия и для подавления сопротивления эксплуататоров, и для руководства громадной массой населения, крестьянством, мелкой буржуазией, полупролетариями в деле налаживания социалистического государства. Формы государственной власти должны создавать широчайший простор для выявления всех творческих сил страны.

Куйбышев знает: Ильич не так добр, как об этом думают некоторые. Его доброта — это доброта высокоинтеллигентного, умного человека. Он внимателен, чуток, любит простых людей, любит массы, так как живет для них. Он живет интересами простого народа, учится у него и бичует тех, кто свысока относится к массам.

Нет, добреньким его не назовешь. Ему органически присуща ненависть к малейшим проявлениям бюрократизма и волокиты, к безответственности, расхлябанности.

Он за строгое соблюдение принципа коллективного руководства государством и партией.

Ленин всегда в движении, быстр, иногда резок, даже зол, нервен, категоричен. И в то же время, увлекаясь, он продолжает откуда-то из глубины сосредоточенно, вдумчиво наблюдать за тобой. Он тончайший психолог и видит тебя насквозь. В нем высоко вот это внутреннее самосознание, в которое тебе хода нет, ибо, чтобы понять внутренний механизм мышления гения, нужно самому быть сверхпроницательным. Разумеется, никаких особых тайн от тебя у него нет. Тайна в другом: в его способности мыслить, классифицировать, взвешивать груды явлений, превращать все в строительный материал социализма, даже подчас, казалось бы, материал непригодный, но под ленинским углом зрения он сразу становится нужным. Так было, например, с неким бароном Нольде. Ходил себе барон по улицам Москвы, и никому до него не было дела. Но старому барону есть дело до Советской России. Он не хочет выключать себя из общественной жизни, не хочет оставаться обломком самодержавия. Он гражданин, дипломированный инженер-текстильщик, имеет большой опыт руководства льняными фабриками. Он пишет «гражданину Ленину» письмо.

Именно он, барон Нольде, предлагает перевести льняную промышленность на хозрасчет.

Ильич очень внимательно отнесся к предложению. Именно это нужно сейчас, именно оно соответствует духу новой экономической политики.

— Валериан Владимирович, поговорите с бароном.

И вот — специальный декрет Совета Труда и Обороны о государственном льняном тресте. А во главе его, председателем, — товарищ Александр Александрович Нольде…

Великое искусство — расставлять людей, использовать каждого по его способностям и характеру, даже тех, кому не очень-то доверяешь. Воспитательную силу обстоятельств тоже следует пускать на службу социализму. Все подчинить единой цели.

Общаясь с Лениным, Куйбышев начинает понимать вождя еще с одной стороны: он лишен каких бы то ни было предрассудков. Все мы в той или иной мере заражены предрассудками, которые с веками превратились в некую обрядность. Скажем, такой предрассудок: создавая новый государственный аппарат, мы ни в коей мере не должны опираться на те завоевания, которые уже имеет крупнейший капитализм. То есть нужно создавать его на голом месте. Ильича подобные крайности раздражают и веселят в одно и то же время. Аппарат есть аппарат. Может быть, в этом аппарате что-нибудь сгодится? Государственный аппарат — машина сложная. В нем две стороны: угнетательская — армия, полиция, чиновничество (это надо разрушить!) и другая сторона — мощный учетно-регистрационный аппарат, тесно связанный с банками, синдикатами. Вот этот аппарат рабочий класс должен взять у капиталистов.

Можно завидовать ленинской гибкости мышления, можно перед ней преклоняться, но можно ли ей научиться?..

Как-то Владимир Ильич спросил у Куйбышева, читал ли он записки Генри Форда «Моя жизнь и мои достижения». Посоветовал почитать.

Несмотря на крайнюю занятость, Валериан Владимирович уселся за книгу. И сразу с головой ушел в нее. Не история восхождения Форда — от слесаря-недоучки до автомобильного короля, миллиардера-промышленника, инженера, коммерсанта, кандидата в президенты Соединенных Штатов — увлекла его. Все люди разные, равенства быть не может, даже два Форда не равны друг другу — вот концепция автора. Но все это воспринимается как некая банальность, некое ницшеанство, по которому равенство может быть только между равными.

Речь в книге шла о научной организации производства. Тут был опыт, была школа. Модель изготовления тогда только выгодна для производства, когда она может быть легко расщеплена на операции, число которых не должно быть ни велико, ни мало. Процесс, поставленный правильно, знаменуется ритмическим действием изготовления, где быстрая работа может быть так же не выгодна, как и медленная. За конвейерами — будущее. Совершенная организация производства состоит не из хороших машин и хороших специалистов, а прежде всего в некой системе организации. Поменьше схем, бюрократизма, титулов, постов, чинопочитания, протекций!

Валериана Владимировича восхитила прогрессивная сборка автомобилей, когда заготовочная масса автомобильных частей переносится в тридцать мест Америки, где автомобили соберут и продадут. Торговые процессы соединились с производственными; производство, потребление и распространение перегруппировываются, влияя на продажные цены. На заводе Форда каждая минута дает шесть готовых автомобилей. Вопросы организации труда и производства, вопросы взаимоотношения производства и сбыта…

«Когда кто-либо заводит разговор об усиливающейся мощи машины и промышленности, перед нами легко возникает образ холодного металлического мира, в котором деревья, цветы, птицы, луга вытеснены грандиозными заводами мира, состоящего из железных машин и машин-людей. Такого представления я не разделяю. Более того, я полагаю, что, если мы не научимся лучше пользоваться машинами, у нас не станет времени, для того чтобы наслаждаться деревьями и птицами, цветами и лугами… Сила и машина, деньги и имущество полезны лишь постольку, поскольку они способствуют жизненной свободе…» — так поет капиталистическая пташечка. У каждого свое представление о жизненной свободе.

Нынешняя система не дает высшей меры производительности, делает Форд вывод, ибо способствует расточению во всех его видах; она лишена плана. Все зависит от степени планомерности и целесообразности. Поменьше административного духа в деловой жизни и побольше делового духа в администрации. Производить с минимальной затратой материала и человеческой силы и продавать с максимальной прибылью. Тот, кто поистине стремится к творческой активности, должен отважиться вступить в ту область, где царствуют более высшие законы, чем законы звука, линии и краски, — он должен обратиться туда, где господствует закон личности. Нам нужны художники, которые владели бы искусством индустриальных отношений. Нам нужны мастера индустриального метода — с точки зрения как производителя, так и продуктов…

Искусство индустриальных отношений… Как дешево можно производить товары… Все это увлекало, и несколько дней после прочтения книги Валериан Владимирович ходил в неком экстазе, хотя и понимал: ценный опыт автомобильного короля не всегда приложим к нашему производству. И все же… Тут была прочная основа для размышлений.

Спасибо, господин Форд, за науку. Сгодится. Нужно оттачивать и оттачивать свою управленческую мысль. Если бы все было так просто, как у Форда, задающего риторический вопрос: к чему быть бедным? Мы тоже не хотим быть бедными. Как говорит известный Козьма Прутков: «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным».

Ильич придает особое значение расстановке кадров. Расстановке коммунистов, руководящих в аппарате управления. Коммунисты должны занимать такие должности, которые позволят им действительно проверять ход работы, действительно бороться с бюрократизмом и волокитой. На коммунистов, занимающих должности внизу иерархической лестницы, обратить особое внимание, ибо они часто важнее на деле, чем стоящие наверху.

Научная организация производства нужна. Да, да. Несомненно. А наряду с ней нужно всерьез заняться чисткой госаппарата, свести его до максимальной экономии, изгнать все следы излишеств, которых в нем осталось так много от царской России, от ее бюрократическо-капиталистического аппарата.

Недавно закончилась чистка партии. Из партии исключена почти четверть ее состава. ЦКК сделала свое дело. Ленин предлагает установить более строгие условия для приема в члены партии. «Я бы нисколько не возражал против облегчения приема в партию настоящим рабочим, — написал он, — но если не поставить чрезвычайно строгих условий, определяющих, кто может считаться рабочим крупной промышленности, то в эту дыру немедленно пролезет опять масса швали».

Куйбышев знает эту пронырливую шваль, умеющую извлекать выгоду из своего членства. Человеческий мусор, мразь…

Он хорошо понимает смысл чистки: Ильич борется за единство партии. Укрепить пролетарское ядро партии, повысить ее авторитет в массах, освободиться от мелкобуржуазного засорения, от всякого рода «примазавшихся», «закомиссарившихся». Нужны заслоны против швали: контрольные комиссии, твердые партийные законы.

Ильич болен, но Ильич пристально следит за деятельностью Куйбышева. А Куйбышев узнавал о состоянии Ильича через давнюю свою знакомую — Марию Ильиничну. Она хорошо помнила Валериана по вологодским встречам. Мария Ильинична вела все домашнее хозяйство в квартире Ильича и даже охраняла его на прогулках, так как после покушения на Ленина ей в ЧК официально выдали браунинг. Работала она в «Правде».

Куйбышеву показалось, что она нисколько не изменилась с той поры. Она, разумеется, изменилась. Просто он привык считать ее старше себя, а потому переменам не придавал значения. Все тот же странный, пристальный взгляд, та же привычка слегка наклонять голову. Она была очень похожа на Ильича, и теперь в сорок пять сходство обозначилось еще резче. Сохранилось выражение губ. Некая закрытая полуулыбка. Улыбка «про себя»…

Иногда Валериану Владимировичу казалось, будто некая могучая сила беспрестанно поднимает его все на новые и новые высоты. И эта сила — Ленин, дающий некую стажировку одному из преданнейших своих учеников и, наверное, одному из самых молодых. Куйбышеву нет и тридцати пяти. Но Ильич что-то провидит в нем, не спускает с него глаз.

Партийный съезд избирает его членом Центрального Комитета. Еще одна высота. Пленум единодушно выбирает его секретарем ЦК. Новая высота… Он во главе комиссии, выполняющей чрезвычайно важное задание: пересмотр персонального состава правлений всех трестов, ставших теперь основными органами управления производством. Очистить от враждебных и непригодных элементов тресты, оздоровить их. Это выкорчевывание экономической контрреволюции.

Кропотливая, сложная работа: приходится иметь дело с увертливыми ужами, злобными, мстительными, огрызающимися.

Он их разогнал, искоренил, послал в тресты проверенных коммунистов.

Это не будничная работа. Работа боевая, требующая мужества, ума. Но он знает, с кем имеет дело, и только сильнее стискивает зубы. К телу Республики присосалась туча пиявок, кровососов — бывших владельцев предприятий и совладельцев. Они, пользуясь тем, что внимание партийных органов было отвлечено гражданской войной, окопались в трестах, создали из них свои твердыни.

Организации партии слабо контролируют хозяйственные дела — к такому выводу пришел Куйбышев.

Он был холоден и беспощаден.

Занялся кооперацией — и навел здесь партийный порядок. Его послали в комиссию по улучшению аппарата Наркомвнешторга — и он навел в кадрах железный порядок, подобрал нужных людей, способных защищать интересы Советского государства на мировом рынке.

Ему прислали вырезку из газеты «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Валериан Владимирович не сразу понял, чье лицо смотрит на него с газетной вырезки. Но над портретом был кричащий заголовок: «Правители красной России. Секретарь Центрального Комитета Российской Коммунистической партии».

Ух ты, добрались и до меня… Дядя Сэм играет в демократию. Показал Андрею Бубнову.

— Похож?

Андрей Сергеевич внимательно вгляделся в портрет, перевел взгляд на лицо Куйбышева.

— Художник уловил главное: ты здесь похож на твой огромный портфель, набитый деловыми бумагами. Дзержинский вон кровью харкает. Как я понял, ты сейчас состоишь во всех комиссиях ЦК, какие только выдвинуло наше суматошное время. Дай бог памяти: тресты, кооперация, нацменьшинства, Наркомвнешторг, наблюдение за работой Центрального бюро коммунистического студенчества, перепись членов РКП(б), вопросы культуры, железнодорожного транспорта, изобретательства, учебных заведений, Института красной профессуры, подготовка к съезду Советов, руководство агитработой в связи с процессом над эсеровскими главарями, выступления перед рабочими, Истпарт, комиссия по женотделу, Профинтерн… Перечислять дальше?

— Хватит. В Астрахани надо наладить партийную работу. Попрошу-ка Сергея Мироновича: ему от Баку рукой подать. Заверну в Баку. Меня в Грузию посылают.

— Зачем?

— Национал-уклонистская группа Мдивани. Нужно надрать им холку.

— А все-таки поберег бы себя…

— Поберег бы, да времени жалко…

Нет, усталым он себя не чувствовал. В нем словно бы накапливались те потенциалы, с которыми ему теперь приходилось иметь дело, — не электрические, а иные, он назвал бы их потенциалами общественными, политическими.

И чем больше он работал, тем больший заряд чувствовал в себе. И все, чем бы он ни занимался, сводилось в одну точку: так велит Ленин, надо очистить революцию от всего наносного, от накипи, въевшейся в ее котлы. Сейчас нет проблем второстепенных: все они важные, потому что контуры социалистического государства еще только обозначаются. И когда безмерно усталый, харкающий кровью Дзержинский возглавляет комиссию по борьбе со взяточничеством — это очень важно. Он занимается продвижением продовольственных грузов из Сибири, занимается наукой, беспризорниками. Он руководит ВЧК и НКВД и в то же время несет на себе непосильное бремя — пост народного комиссара путей сообщения. Великие цели рождают великую энергию. А Дзержинский на десять лет старше Куйбышева…

За последнее время они близко сошлись. В Феликсе Эдмундовиче привлекала беспокойная фанатичная сила, его беззаветность, его яркое горение. Многие вопросы теперь им приходилось решать вместе, как некогда на фронте с Михаилом Васильевичем.

Однажды Дзержинский сказал:

— Ильич поручает нам с тобой заняться Рабкрином и Центральной Контрольной Комиссией. Нужно выяснить взаимоотношения между ними и решить, что делать дальше. Плохо работают…

Даже в холодную погоду окно в его комнате было открыто. За окном спал Кремль, спала Москва. Там лежала черная тишина: ни огонька, ни звука. Только бой курантов через каждый час.

Ленин сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и думал. Глаза были болезненно сужены, складка между бровями обозначилась резче. Он чувствовал, как болезнь с каждым днем все сильнее завладевает им, и теперь торопился.

О чем он думал в эти глухие ночные часы?

Иногда поднимался, на цыпочках прохаживался по комнате, подходил к окну и подолгу стоял, погруженный в свои мысли. Он любил эти ночные часы, когда думалось просторно и неторопливо.

Пришло что-то из юности. Он стоял на «венце», над тем самым обрывом, который якобы вдохновил писателя Гончарова на толстый, пухлый роман, и глядел на тускло поблескивающую внизу Волгу, которая там, на юге, словно бы поднималась к небу и сливалась с ним. Он знал название каждого парохода, мог отличить их по гудкам: то протяжным и басовитым, то коротким, пронзительным, словно повизгивание. Они, эти гудки и свистки, вносили беспокойство, даже буйство в величавое, ленивое течение реки.

Здесь было светлое начало жизни… Потом сверкнули таежные озера и протоки, поднялись хребты в мягком золоте осенних лиственниц. Саяны так его вдохновили, что он даже написал стихи: «В Шуше, у подножья Саяна…» Правда, дальше первого стиха дело не пошло. Здесь как бы второе начало жизни, по которой они пошли уже вдвоем, крепко взявшись за руки…

Потом перед ним бесконечными галереями стали проходить лица людей. Он был связан тысячами деловых и дружеских нитей с этими людьми и с миллионами тех, кого никогда не видел, так как каждый из них протянул свою светлую ниточку к нему, и, пока он стоял здесь, у темного окна, и думал о них, они думали о нем, тревожились за него, жили его большими государственными заботами. Он как бы слился с ними в нечто единое и сильное и испытывал радость от сознания этого.

Чье-то свежее молодое лицо остановило его внимание. Яркое красивое лицо, веселая беспокойная копна волос. Он улыбнулся. Вспомнил: Маняша о нем рассказывала, о вологодских днях… Этот молодой человек, очень деятельный, распорядительный, умеющий глубоко анализировать события, все время напоминает о себе своей неукротимой энергией. Еще тогда, в годы подполья, о нем говорил Петровский. Потом Восточный фронт, Туркестан, Хива, Бухара… Теперь, когда приходится биться за единство рядов партии, за электрификацию, за государственный аппарат, за кооперацию и за все остальное, продиктованное властным требованием обстановки, он, Куйбышев, проявляет «максимум революционной энергии» (так теперь принято выражаться). Его доклад в ЦК о состоянии трестов по своей обстоятельности и остроте политических выводов свидетельствует о том, что он прекрасно разбирается в сложных экономических вопросах. Политическое чутье, научный подход. В нем сразу угадывается крупная личность. Сколько ему? Кажется, нет и тридцати пяти… О тяжелом и бесхозяйственном состоянии трестов он докладывал на заседании Оргбюро ЦК партии. Он — за жесточайший партийный контроль во всех областях экономики: партия должна подбирать руководящие кадры промышленности, а не пускать все на самотек. Да, у него аналитический ум. Дал блестящий анализ всех форм и видов кооперации в России и сделал вывод: партия должна немедленно вмешаться в ее дела. В кооперации — засилие эсеров, кадетов и монархистов. Все прибрали к рукам. Его тезисы о партийной работе в кооперации опубликованы в «Правде». На Всероссийской партийной конференции Куйбышев доложил о состоянии дел. Очень острый доклад, и вывод верный: кооперация — одна из важнейших форм смычки между рабочим классом и крестьянством, путь вовлечения крестьянства в социалистическое строительство. Правильно, точно.

Грядет, грядет XII съезд партии… Каждый съезд — новый поворот в политике, каждый из них — ступенька в будущее. А будущее должно состояться. Главная тактическая задача сейчас — продержаться до следующего тура пролетарских революций. Но удастся ли продержаться при мелком и мельчайшем крестьянском производстве, при разрозненности, до тех пор пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму? Все зависит от отношений между рабочим классом и крестьянством…

Лишь бы болезнь не свалила окончательно…

Как-то всегда было так, что о здоровье не приходилось заботиться. Он болел редко. Не знал затяжных недугов, его организм легко приспосабливался к любым условиям, так как воистину всегда приходилось вести спартанский образ жизни. Кажется, Дзержинский рассказывал о неком турецком пленнике, прикованном к галерам. Он прожил чуть ли не двести лет. Возможно, легенда. Каждый из нас прикован к своей галере, и приходится напрягать все силы, чтоб она продвигалась вперед.

На этот раз со здоровьем что-то серьезное. Пули эсеров сделали-таки свое дело. Как ее?.. Фаня Каплан… Она же Фанни Ройд. Три разрывные пули, надпиленные и начиненные сильно действующим ядом. Задержал помощник военного комиссара 5‑й Московской пехотной дивизии Батулин. «Я стреляла по собственному побуждению… Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Я считала себя социалисткой». Но все оказалось блефом. После убийства Урицкого стало ясно: стреляла Каплан не по собственному побуждению. Центральный Комитет партии правых эсеров сразу же отмежевался от террористов: «Ввиду поступающих со стороны местных организаций запросов по поводу убийства т. Урицкого в Петрограде и покушения на т. Ленина в Москве, Центральный Комитет партии социалистов-революционеров заявляет, что ни одна организация партии к этим актам отношения не имеет». Теперь обстоятельства покушения раскрыты во всей полноте. На суде эсеры признались: покушение было организовано их «центральным боевым отрядом», во главе которого стоял Семенов. Члены ЦК партии эсеров Гоц и Донской в июле восемнадцатого санкционировали этот акт. Каплан стала готовить покушение с зимы, в ее группе кроме нее было еще три террориста — некий Рудзиевский, некая Маруся и некий Пелевин. Сперва хотели отравить Ленина, насыпав зелья в еду, или же подослать врача, который привил бы ему оспу, холеру, тиф. У Каплан была бомба, и она таскала ее повсюду с собой. Заговорщики — а их было в отряде пятнадцать — разделили Москву на части и назначили исполнителей. Исполнитель всегда должен был находиться на митингах, на которые мог приехать Ленин. На крупные заводы засылали постоянных дежурных террористов. Эсеровским лидерам очень хотелось, чтобы убийцей Ленина непременно был рабочий. Это явилось бы, мол, убедительной агитацией против Коммунистической партии. Но увы, рабочего для злодеяний найти так и не удалось… Все было продумано до мелочей. Вплоть до черных масок и яда.

Не злобу, а отвращение и презрение вызывали они у него. Савинков, находящийся за границей, чтобы выслужиться перед империалистами, пытался организацию покушения приписать себе. Браунинг в руки Каплан вложил Семенов. Недавний судебный процесс над группой членов ЦК партии эсеров показал, что все они держали тесную связь с империалистическими державами, вели диверсионную и террористическую деятельность с первого дня революции. Эти политические трупы никак не могут уяснить простой вещи: эсеровские пули бессильны против Советской власти. Если бы Коммунистическая партия не выражала коренных интересов народа, она не продержалась бы у власти и года.

Ленин всеми силами старался скрывать свое болезненное состояние от окружающих, но это не всегда удавалось. Иногда отнималась рука или нога. Или нападала тяжелая бессонница, как сегодня.

Врачи посоветовали отдохнуть на юге. Написал Серго Орджоникидзе, попросил выбрать подходящее место для отдыха. На Кавказе!.. Серго строит на Куре гидроэлектростанцию. Дело движется… Место для отдыха Серго подобрал. Но поездку придется отложить на неопределенный срок…

Он снова вернулся мыслями к тезисам Куйбышева, опубликованным в «Правде». Что-то в них есть особенное. Разящая прямота. Разговор по существу, живое мясо конкретной жизни. Номер «Правды» лежит на столе.

Куйбышев прав в своих рассуждениях о кооперации. В мечтаниях старых кооператоров, начиная с Роберта Оуэна, много фантазии. Они смешны часто своей фантастичностью. Люди не понимают основного, коренного значения политической борьбы рабочего класса за свержение господства эксплуататоров. Теперь свержение состоялось. Осталась только задача кооперирования населения… В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что сейчас нужно, потому что мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов. Одно дело фантазировать насчет всяких рабочих объединений для построения социализма, другое дело научиться практически строить этот социализм так, чтобы всякий мелкий крестьянин мог участвовать в этом построении…

Ленин отошел от окна и снова уселся в кресло. Теперь он сидел, положив правую руку на стол, а левую — на колено, чуть подавшись вперед, будто всматриваясь в нечто невидимое. Взгляд был суров, губы сжаты.

Снова им завладели думы о путях экономического, политического и культурного преобразования страны на социалистических началах. Должен быть особый контрольный и регулирующий орган. Существует Рабоче-крестьянская инспекция (Рабкрин, или РКИ), Наркомат Рабкрина, и есть Центральная Контрольная Комиссия партии — ЦКК. Органы социалистического контроля.

Они нужны для того, чтобы внимательно следить за обстоятельствами, из которых может вытечь раскол, и предупреждать их, сии обстоятельства, ибо в последнем счете судьба Республики будет зависеть от того, пойдет ли крестьянская масса с рабочим классом, сохраняя верность союзу с ним, или она даст нэпманам — новой буржуазии — разъединить их, расколоть.

Нужно расширить состав ЦК до пятидесяти — ста человек. Лучшие рабочие, избранные в его члены, могут составить кадры преданных сторонников советского строя, способных придать устойчивость самому ЦК и способных действительно работать над обновлением и улучшением государственного аппарата… А дела с госаппаратом до такой степени печальны — чтобы не сказать отвратительны, — что сначала следует подумать вплотную, каким образом бороться с его недостатками.

Нужно начать с реорганизации Рабкрина. Тут много крупных организационных неполадок в самом наркомате. Наркомат не пользуется ни тенью авторитета. Хуже поставленных учреждений, чем учреждения Рабкрина, нет! Основное внимание наркомат уделяет не организаторской работе, а всякого рода ревизиям, чтоб нагнать страху. Формальный надзор. Вот если бы слить Рабкрин с контрольным партийным учреждением — ЦКК! Соединение рядового наркомата с авторитетнейшей партийной верхушкой обеспечит Рабкрину необходимый авторитет, поставит на исключительную высоту наркомат, который должен определять собой весь государственный аппарат в целом.

Улучшение государственного аппарата… Такое ответственное дело не в состоянии поднять пять членов ЦКК. Пусть будет сто членов! Пусть сами рабочие и крестьяне занимаются улучшением госаппарата. Соединить советское с партийным… Это и будет источником чрезвычайной силы в политике.

Но кому доверить эту чрезвычайную силу, кого поставить во главе объединенных органов партийно-государственного контроля?..

Владимир Ильич вновь поднялся и очутился у дышащего осенним холодом окна. В вышине горели звезды, и свет их был пронзительный, какой-то настойчивый. Звезды всегда вызывали представление о сибирских ночах, где небо высокое и яркое, будто некая отдушина во вселенную. Но там мерцание звезд какое-то спокойное, задумчивое, напоминающее о вечности.

На прошлом съезде Ленин тоже говорил о Рабкрине. Рабкрин — дело гигантское. Но для того чтобы обращаться с проверкой, нужно, чтобы во главе его стоял человек с авторитетом, иначе можно погрязнуть в мелких интригах.

И теперь, когда вождь решил предложить XII съезду свою идею превращения ЦКК — РКИ в действенный инструмент укрепления партии и всего государственного аппарата, он думал о человеке, который был бы достоин занять столь высокий и ответственный пост.

Он думал и думал о нем, взвешивая в своей гениальной голове все важное и малозначащее, каждый штрих, поведение товарищей по борьбе, давая каждому жесткую, нелицеприятную оценку.

Вообще, руководитель государственного учреждения должен обладать в высшей степени способностью привлекать к себе людей и в достаточной степени солидными научными и техническими знаниями для проверки их работы. Это — как основное. Без этого работа не может быть правильной…

Кто он, такой человек? Его надо найти. Кто он, способный сдержать натиск оголтелых оппозиционеров? Антипартийные элементы вновь сплачиваются вокруг Троцкого. Недаром Дзержинский называет его «центром организации мелкобуржуазных сил». Опять спекулирует на экономических трудностях. Свыше миллиона безработных. Кризис сбыта, «ножницы»… Сторонники Троцкого захватили руководство в ВСНХ, всячески хотят расколоть союз рабочих и крестьян. Тезис Троцкого — «диктатура промышленности над сельским хозяйством». Они толкают хозяйственников на получение высоких прибылей, а вернее, барышей за счет необоснованного повышения цен на промышленные товары. Пятаков, заместитель Председателя ВСНХ, издал приказ: любыми способами получать максимальную прибыль. Психология лавочника. Драть с мужика три шкуры. Такая директива обернулась затовариванием: на складах скопилось около пяти миллионов аршин нераспроданного сукна, восемь миллионов пар калош, почти девяносто миллионов аршин тканей. Ходят раздетые, разутые, а купить не в состоянии. Гниет сукно, лежат горы калош… Троцкий требует закрыть все крупные предприятия под предлогом их нерентабельности. Очень ловкий ход: распылить рабочий класс, лишить его концентрации. Пятаков едва не закрыл заводы «Гидрофил», «Проводник», Главные мастерские Московско-Казанской железной дороги. Создана комиссия по борьбе с «ножницами». Пытались привлечь в нее Троцкого, но он категорически отказался. Он беспрестанно занимается обструкцией членов ЦК, политической линии ЦК.

Нужен именно сильный, бескомпромиссный, чтобы враги его боялись. Он должен воплотить в себе все самое чистое, кристальное, что есть в партии, быть совестью ее.

Ошибка исключалась — слишком тяжелы были бы последствия для всей партии…

Он уже знал, кого имеет в виду, но продолжал взвешивать, сравнивать, сопоставлять.

И только когда над Кремлем занялась холодная багряная зорька, сказал вслух:

— Куйбышев!..

Конец первой книги

Content

Михаил Колесников
С ОТКРЫТЫМ ЗАБРАЛОМ
Роман

ВЕРНОСТЬ ТЕМЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Правда своего пути

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Я весь в происходящей борьбе

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11