Загнанный

Глава 1

Предуведомление

Автор не устаёт напоминать: он сочинитель. Фантаст. Выдумщик. Данное произведение тоже выдумка, как выдумка сама альтернативная история. И потому известные лица, которые встретятся читателю, не имеют ничего общего с реально существовавшими и существующими персонами, несмотря на совпадающие фамилии, имена и отчества.

Неправда это всё, в общем.

19 января 1924 года

Интернациональная медицинская помощь

— Эгей, кто-то едет, — сказал Степан.

Мужики, числом до двух дюжин, взялись за лопаты и стали чистить дорогу. Неспешно, там и чистить-то всего ничего. Но следует показать рвение.

Пятнышко росло, росло и выросло в автомобиль иссиня-черного цвета. Хороший автомобиль. Большой. Вместительный. На этой дороге видели немало автомобилей — и «Паккарды» бывали, и «Рольс-Ройсы», и «Рено», и «Бельвили». Но этот здесь впервые.

Автомобиль остановился. Распахнулась дверца, и на снег вышел шофёр.

— Эй, граждане! Эта дорога ведет в Горки, к нашему дорогому вождю Ленину? — спросил он.

Мужики отвечать не торопились. Разглядывали и шофера, по лицу и говору тамбовского мужичка, но в кожаном шлеме, кожаном пальто, высоких ботинках на толстой подошве, сразу видно, не простой шофёр. Да они простыми и не бывают на этой-то дороге.

— А вы кто такие будете, что дорогу спрашиваете? — спросил Степан.

— Мы будем интернациональная бригада неотложной медицинской помощи, — ответил шофёр.

— Дорога та самая, — ответ удовлетворил Степана. Какие только медики не ездят по дороге, и немцы, и наши, и китайские. Теперь вот интернационал. — Три версты проедете прямо, а там справа увидите, за лесочком. Не заблудитесь, дорога прямо туда и ведет.

— Ну, спасибо тебе, гражданин, — и шофёр вернулся в машину.

— Мил человек, а скажи, что за машина у тебя такая? Не «Лорен-Дитрих», случайно?

— Нет, — засмеялся шофер. — Это «Студебекер», зверь, а не машина. Мотор в шесть цилиндров! Было восемь, два украли! — и он тронул с места. Автомобиль резво набрал скорость и вскоре скрылся: дорога уходила в лес.

— Вишь ты, «студень-бекер», — сказал, глядя вслед, Захарий. — Поди, стоит дороже сотни лошадей.

— Точно так, — ответил Степан. — Дорогой автомобиль. Для него — только самое лучшее.

Мужики сложили лопаты на снег и вернулись к костерку, греться. На сельцо возложили повинность — чистить дорогу, они и чистили, но душу не вкладывали. Даже будь у них лошади, по этой дороге мужикам ездить не полагалось. Не про них она. Обходной, обходной добирайтесь, если кому нужно.

— А вот ты как думаешь, доедет этот «студень-бекер», если б на то случилось, до Петербурга? — спросил Захарий.

— До Петербурга доедет, — уверенно ответил Степан.

— А до Казани, я думаю, не доедет.

— До Казани не доедет. Бензин у них грязный, чуешь, серой пахнет.

Мужики принюхались. И в самом деле, серой.

Но шофёра бензин не смущал. Он знал, что бензин наилучший, а запах есть обман обоняния, и только. Сопряжённая иллюзия.

— Можно, я спою, господин барон? — спросил он. — Невмочь терпеть вот это всё.

Этим всем была очередная сгоревшая усадьба, что виднелась в стороне. Мужички постарались, а смысл? Война дворцам?

— Помолчи, Селифан. Напоёшься ещё, будет случай, — ответил тот, кого шофёр назвал господином бароном. Неопределенных лет, сухощавый, одетый в дорогую на вид шубу немецкого покроя и пыжиковую шапку, он сидел на втором сидении рядом с африканцем. Африканец же был одет в еще более дорогую шубу, уже французского вида и лисью шапку, на руках у него были белые кожаные перчатки.

Рядом с шофером же сидел натуральный турок — усатый, в кафтане красного цвета с золотым шитьем, на ногах темно-красные полусапожки с загнутыми носами. На коленях он держал небольшую саблю в ножнах, опять же украшенных золотом.

Интернационал, точно.

Селифан на запрет не обиделся. Чувствовалось, он поёт — но про себя. Вам же хуже, что не слышите.

Машина поднялась на пригорок. Усадьба вот она, рукой подать, особенно если под капотом мотор на восемьдесят лошадей.

Приблизились. Ворота нараспашку. Нет, их не ждут, просто расхлябанность и разгильдяйство.

Они заехали в усадьбу, к высокому двухэтажному дому. Шесть колонн на фронтоне. Классика.

Никто не встречает. Порядочки у них, однако.

Автомобиль остановился прямо у ступеней крыльца.

Вышли неспешно, сначала турок, прицепивший саблю на пояс, потом африканец, затем шофёр Селифан, и последним покинул «Студебекер» господин барон.

— Тут у них, вижу, мухи не чешутся, — сказал турок.

— Тише, Мустафа, тише. Зима же, какие мухи, — голос африканца, глубокий, бархатный, возымел эффект: дверь раскрылась, и на крыльцо вышел красноармеец в видавшей виды шинели. Безоружный.

— Кто вы? — спросил он.

— Доктор Магель с бригадой интернациональной медицинской помощи, — ответил шофёр.

— Я доложу, — сказал красноармеец и вернулся в дом.

— Холодно, — сказал барон, он же доктор Магель.

— Это мы мигом, — Мустафа поднялся на крыльцо. — Не заперто.

Все четверо вошли внутрь.

Холл, когда-то нарядный, был изрядно захламлен. В воздухе пахло кислой капустой.

— Как все запущено, — сказал африканец.

— Ты, Антуан, еще не видел, что такое запущено, — заметил Селифан. — А это так, пустяки. Эксцесс временщика.

Навстречу вышли давешний красноармеец и с ним второй, в гимнастерке и брюках-галифе.

— Кто вы такие есть? — спросил он с балтийским акцентом.

— Мы есть медики-интернационалисты, — ответил шофёр, самый бойкий из новоприбывших. — Вы должны были получить на наш счет соответствующий документ, товарищ Вычетис.

— Я ничего не получал, — ответил человек в галифе.

— А вы посмотрите, посмотрите в карманах, — проникновенно сказал шофёр. Остальные молча смотрели на прибалта.

— Чего уж смотреть, — недовольно ответил тот, но провел рукой по карманам гимнастерки. Расстегнул клапан, запустил пальцы, извлек сложенную вчетверо бумагу.

— Да, действительно, письмо… Как забыл я про него? — сказал он растерянно и безо всякого акцента.

— Это бывает. Это еще как бывает: заботы, утомление, вещества, — радостно сказал шофёр.

— Ведите нас к госпоже Крупской, — повелительным тоном распорядился африканец Антуан. На голову выше всех, он смотрелся языческим богом, случайно забредшим в захудалую усадьбу.

Она, усадьба, знала лучшие времена — это было видно и по высоким, в лепнине, потолкам, по картинам, развешенным по стенам, по паркету, сейчас грязному и испорченному подковками сапог.

Ничего, всё поправимо.

Латыш — они решили, что это латыш, — без стука вошел в комнату.

— Товарищ Крупская, эти граждане присланы товарищем Семашко по вашей просьбе, — доложил он.

— Я вас просила стучаться, — ответила Крупская.

— Это предрассудки, — возразил Вычетис.

Крупская посмотрела на вошедших внимательно.

— Доктор Магель?

Господин барон сдержанно поклонился.

— Благодарю, что вы откликнулись на мой призыв.

Господин барон поклонился еще раз.

Крупская подошла к нему, вгляделась в лицо доктора Магеля.

— Мы… Мы раньше не встречались?

— Не на этой ветви баньяна, Надежда Константиновна — ответил он.

— Баньяна? Ну, ладно, ладно. Вы привезли свой аппарат?

— Разумеется.

— И вы… И вы можете приступить к лечению?

— В самое ближайшее время. Мустафа, Селифан, будьте добры…

Турок и шофёр одновременно развернулись и почти строевым шагом вышли из комнаты.

— Дружок, — обратился африканец к латышу, — организуйте нам кипятку. Крутого.

Комендант — а это был комендант, — недовольно буркнул что-то по-латышски («послал вас чёрт на мою голову»), но делать нечего, пошел организовывать.

— Вы уверены в успехе? Адель писала, что вы можете помочь в самых тяжелых случаях!

— Рано говорить об успехе, я еще не видел больного. Но да, думаю, я смогу помочь.

Вернулись шофёр и турок. Первый нес небольшой солдатский сундучок, второй — медицинский саквояж, пухлый, вместительный. Поставив саквояж на пол, турок раскрыл его и вытащил бутылку в четверть, наполненную слега мутноватой жидкостью.

— Это не…

— Это самогон, Надежда Константиновна. Очень крепкий. Со спиртом в России плохо, а то, что мы везли с собой, выпили славные чекисты. Проверяли, не отравлен ли, не принесет ли вреда товарищу Ленину.

Вошла невзрачная женщина от двадцати до сорока с чайником. Поставила его на стол. На полированный стол.

— А стаканы? — спросил африканец.

Женщина фыркнула, развернулась и вышла. За стаканами, верно.

— Давайте посмотрим больного, — сказал доктор Магель.

Крупская оглянулась.

— Бутылка… Самогон… Здесь вещи пропадают. Особенно спиртное.

— Не волнуйтесь, голубушка, не волнуйтесь. Так и задумано.

И вся компания прошла в смежную комнату.

Глава 2

Чаепитие в Кремле

— Ещё одного шарлатана выписала наша Катя, — Дзержинский сказал это с улыбкой, но видно было, что он раздосадован. — Уж этот, наконец, сотворит долгожданное чудо.

Разговор проходил в Кремле, на квартире Сталина. На столе чайник, два стакана в оловянных подстаканниках, полумёртвый сыр, унция колотого сахара и крохотный, на два золотника, фунтик настоящего чая.

— Ты, Якуб, не переживай. Все они шарлатаны, что профессора, что знахари. Какой шарлатан на этот раз?

— Некий Магель, корифей всех наук, обучался в университетах Атлантиды и Гипербореи.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда, Коба. Именно Атлантиды и Гипербореи. Дипломы на пергаменте, с печатью великого магистра Жака де Моле. Мы тут справочки навели у немецких товарищей.

— И что немецкие товарищи?

— Артист, говорят. Фокусник. Гипнотизёр. Престидижитатор. Дает частные представления, наложением рук правит позвоночник, оживляет павших собак, вызывает духов умерших, читает в прошлом, предсказывает будущее. Граф Калиостро какой-то. Но в большом авторитете. Истерички к нему в очередь стоят, а он, представь, кочевряжится — эту приму сразу, ту через месяц, третью через четыре месяца, когда сложится благоприятное расположение небесных светил. И денег не берёт, по крайней мере, явно. Я-де всего лишь проводник высших сил, за это денег не полагается, это моя миссия.

— Чем же он живёт?

— Так это явно не берёт, а там как знать. Ну, и знакомства, они сейчас дороже денег. Гешефты делать помогает, ещё что…

Они пили чай неторопливо, как знающие цену минуте отдыха. Да, сейчас они отдыхали. Старые знакомцы в бурном новом мире.

— И такого человека Катя зовет к Ильичу? Да она с ума сошла, что ли? Ославит наше знамя на всю Европу, над нами смеяться будут.

— С ума, не с ума, а она — жена. Умрёт Ильич, пойдут попреки, мол, не пустили к нему последнюю надежду. Оно нам нужно?

Они налили по второму стакану кипятка в старую заварку. Ждали, пока настоится, пока осядут чаинки.

— Ты, говорят, снова в Швейцарию собираешься? — небрежно спросил Сталин.

— У меня с той Швейцарией старые счёты. Когда-то я заболел там лихорадкой, и странной лихорадкой, — признался Дзержинский. — В три часа ночи колотит и колотит. И какая-то нечисть мерещится, подземелья, паутина огромная…

— Ну, так покажись этим немцам, пусть хоть что-нибудь сделают.

— Показывался.

— И что?

— И ничего. Вам, говорят, господин Дзержинский, на воды нужно съездить, годика на два, на три. Отдохнуть. Это у вас, говорят, нервное.

— Ну, отдохни до завтра.

— Нет для нас отдыха, Коба. Так что с Крупской?

— Заткнуть её невелика трудность. Но ладно, пусть. Что нам, жалко денег ради Ильича? Приехал Магель? Заплатим и Магелю. Дорого просит? Немецкие знаменитости сейчас буквально на вес золота.

Сталин отломал кусочек сыра. Лиса на такой сыр, поди, и не позарилась бы. Да и ворона тоже. Но что послано, то послано.

— Странно, но денег Магель не просит вовсе. Захотел покопаться в библиотеке бывшей императрицы. Разрешили, под присмотром, конечно. Он не долго искал, минут пять. Вытащил книгу, говорит, дайте ее мне в качестве гонорара.

— Какую? «Материализм и эмпириокритицизм»?

Коба усмехнулся. Этот ленинский труд он честно прочитал от корки до корки, более того, прочитал дважды, и решил, что Ильич, как философ, полное говно. С чем Ленин позднее и сам, в общем-то, согласился.

— Старенькую. Мы проверили, памятуя Екатеринбург, но никаких бриллиантов в книге не нашли. Чёрный кожаный переплет, серебряные застежки. Зловещий вид, и только.

— Это ладно. Это можно. А что за книга?

— Рукописная, какого-то Герберта Аврилакского. На латыни, чернокнижие и мракобесие.

— Пусть забирает. Всё это чернокнижие — дурной реквизит для представлений перед простаками. Череп, чёрная книга, хрустальный шар. Не помогло Романовым чернокнижие.

— Он с аппаратурой приехал, Магель этот. Собственного изобретения. И с ассистентами.

— Что за ассистенты?

— Негр, турок и русак.

— Аппаратура?

— Magnetomonischer Vasoaustauscher, единственный в мире экземпляр.

— Что-что?

— Типичное шарлатанство. Наш человек проверил. Знающий, электрик. Ерунда, говорит. Чугунная болванка, магнит, провода всякие. На глупую публику рассчитано.

— Аппаратура может повредить Ленину?

— Ну, если по голове ударить. А вообще-то Ленину уже ничего не может повредить.

— Скоро?

— Врачи дают ему несколько недель. Скорее даже несколько дней. Исход может наступить в любую минуту.

— Ах, не вовремя, — вздохнул Коба. — Лучше бы летом. А то ведь скажут, что его добила конференция.

— Кто скажет-то? Враги? Они в любом случае что-нибудь скажут. Не в них дело. Ленин — наше знамя, и нужно бы это знамя привести в пристойный вид. Недавно мы задержали гражданина, который пытался передать западным журналистам фотографии Ильича в Горках.

— У нас есть западные журналисты?

— Немножко есть. Норвежцы, шведы, опять же немцы.

— С фотографом проблему решили?

— Решили. Окончательно. И дали знать другим, чтобы неповадно было. Теперь все фотоматериалы изымаются и передаются на рассмотрение.

— Кому на рассмотрение?

— Мне, Коба, мне.

— Тогда ладно. Наша задача — сделать Ленина иконой. Скажу больше — богом. Всеведущим, вездесущим, не знающим сомнений, правым всегда и во всём. Чтобы в каждом городе, в каждом селе, в каждом совучреждении были его иконы, его статуи, его имя. Вот эта задача — так задача. Чтобы каждый с именем Ленина ложился и с именем Ленина вставал. Народу нужен бог, без этого народу неспокойно. А если узнают, что два года Ленин был нездоров настолько, что… Сам понимаешь. Так что нужно писать биографию Ильича ещё вчера. Каждое слово — серебро, каждое молчание — золото. И все воспоминания о нём должны быть без пятнышка. Ну, болел. Но работал, работал и работал. В перерывах гулял по лесу, собирал грибы, играл с деревенскими детишками. Никакого мычащего паралитика быть не должно. Всех строго проинструктировать, в ком будут сомнения — в расход.

— Тогда, может, и Магеля — того? Вместе с ассистентами?

— Тогда уж и всех врачей нужно. Немцев прежде всего. Но немцы куплены, и знают, что у нас длинные руки. А Магель… Магель застал последние дни великого вождя. На Голгофе. Агония, она и есть агония. Если что, объявим Магеля отравителем, растлителем, да кем угодно объявим. Эка фигура — Магель, — Коба усмехнулся в усы. Не Магеля нужно в расход, а совсем-совсем других людей. Дайте срок, ужо…

— А с Горками как решим? На Горки претендентов трое. Катя, то есть Крупская, Мария Ульянова и Дмитрий Ульянов. Все хотят основать родовое гнездо.

— Да пусть их грызутся. Есть задачи поважнее. Охрану сняли?

— Большую охрану сняли ещё год назад. А малую — перед партконференцией. Людей чертовски не хватает, а зачем Ленину сейчас охрана? Есть комендант, есть личный охранник, и санитар предупрежден, что в случае нападения ни в коем случае нельзя, чтобы Ленин попал в лапы налетчикам. Да только кому он такой нужен…

— Ну, я бы на твоем месте послал бы человек пять-шесть, если срок уже близко. Самых-самых проверенных.

— Самых-самых хорошо, если полтора человека найдётся, — ответил Дзержинский, и на этом кремлёвское чаепитие закончилось.

Глава 3

19 января 1924 года

Орден Ленина и Сила Науки

— Этот аппарат основан как на последних научных исследованиях в области трансцендентальной физики, так и на обнаруженной профессором Картером при исследовании гробницы Тут-Анх-Амона схеме воплощения, посредством которой эксплуататоры-фараоны могли перемещаться из тела в тело и существовать в течение многих поколений, — Селифан остановился, словно пережидая шквал восхищения.

Шквала не было, собравшиеся угрюмо молчали. Помимо барона Магеля, Антуана, Мустафы, самого Селифана и заказчицы госпожи Крупской, вокруг постели больного присутствовали профессора Ферстер и Осипов, доктор Елистратов, медбрат Петров, комендант Вычетис, охранник Пустовойт, а также два истопника, печник, случайно оказавшийся в доме, дворник, два шофера, повар, кухонный рабочий и посыльный. Всех их собрали по настоянию Антуана, «так нужно», сказал негр. Магель сидел в кресле в углу комнаты, Крупская — на табуретке у постели Ленина, остальные стояли.

Не дождавшись восхищения, Селифан вздохнул и продолжил:

— Как доказал товарищ Маркс и прочие прогрессивные мыслители, мир материален. Никакой поповщине в мире места нет! Магия — это всего лишь непонятая наука! Материя состоит из вещества, из поля и из времени — это непреложный факт! Что такое болезнь? Болезнь есть нарушение поля, которое со временем приводит к нарушениям вещества. Как лечить болезнь? Путем коррекции, то есть исправления поля при наличии достаточного количества вещества. Для этой коррекции был создан аппарат Magnetomonischer Vasoaustauscher, единственный в мире, предназначенный для излечение только одного человека, великого вождя пролетарской революции, дорогого товарища Ленина! Он осуществит передачу вещества и поля во времени от доноров к реципиенту, тем самым способствуя излечению пациента.

— Что он говорит? — спросил Ферстер Осипова по-немецки.

Осипов перевел.

— Какая чушь! — презрительно сказал немец.

— Вот господин немец не верит в силу разума, не верит и в исцеление дорогого вождя. А напрасно! Сейчас он, господин немец, будет посрамлен на глазах всех присутствующих! Но для этого нужна помощь всех присутствующих!

— Итак, Мустафа!

Мустафа открыл солдатский сундучок, достал чугунную чушку, напоминающую видом каравай, и поставил её на стол.

— Два пуда первосортного чугуния! — сказал Селифан.

От чушки тянулись два провода в оплетке, один провод синий, другой красный, с зажимчиками на концах.

Антуан взял провода, протер их марлей, смоченной в самогоне, и прикрепил красный провод к левому уху больного, а синий — к правой стопе, к мизинцу. Мустафа подал негру магнит, большой, величиной с подкову тяжеловоза. Негр положил магнит рядом с чугунным караваем.

— Magnetomonischer Vasoaustauscher к работе готов, — объявил Селифан. — Теперь главное. Ни поле, ни материя, ни время из ничего не берутся. Если в одном месте нужно прибавить, в другом придется убавить — это закон вывел великий материалист крестьянского происхождения Ломоносов. Мне нужны добровольцы, искренне желающие поделиться с товарищем Лениным веществом, полем и временем. Для этого им будет нужно надеть на себя вот этот орден, — в руках Селифана вдруг возник медальон на цепочке. — Это не простой орден, не какой-нибудь там Станислав, Владимир, или Анна на шее, это — Орден Ленина. Принявший его приобретет знания и силу, верность и отвагу, ум и совесть, необходимые для исполнения воли товарища Ленина.

Селифан поднял медальон и забубнил:

— Орден Ленина представляет собой знак, изображающий портрет-медальон Владимира Ильича Ленина из платины, помещённый в круг, обрамлённый золотым венком из колосьев пшеницы. Тёмно-серый эмалевый фон вокруг портрета-медальона гладкий и ограничен двумя концентрическими золотыми ободками, между которыми проложена рубиново-красная эмаль. На левой стороне венка помещена пятиконечная звезда, внизу — серп и молот, справа в верхней части венка — развернутое полотнище красного знамени. Звезда, серп и молот и знамя покрыты рубиново-красной эмалью и окаймлены по контуру золотыми ободками. На знамени надпись золотыми буквами «ЛЕНИН».

Орден Ленина изготовлен из золота, накладной барельеф В. И. Ленина выполнен из платины. Чистого золота в ордене ровно тройская унция, платины — один золотник. Орден при помощи ушек и колец соединён с золотой цепью, содержащей опять же тройскую унцию чистого золота плюс для прочности еще всяких драгоценных металлов на пять золотников. И орден, и цепь владельцу передаются навечно.

При слове «золото» аудитория заволновалась, а при словах «передаются навечно», заволновалась втрое.

— Вот так прямо и раздаете золото? — спросил печник.

— Вот так и раздаем. Но учтите, приняв орден, вы становитесь орденоносцем, рыцарем революции. Пожизненно.

— А паек будет? — спросил печник.

— Как же без пайка!

— Тогда я согласный. Давайте орден!

И Селифан ловким движением надел цепь с медальоном на печника.

— И я, и я, — зашумели присутствующие.

— Тихо! Соблюдать порядок — сказал негр, и все мгновенно стихли.

Ордена расходились быстро. Один, значит, печнику, второй повару, третий кухонному рабочему, четвертый — посыльному, пятый и шестой — шоферам, седьмой и восьмой — истопникам, девятый дворнику, десятый охраннику Пустовойту, одиннадцатый достался медбрату Петрову.

— Последний орден остался! Ну, доктора, кто хочет стать рыцарем революции, послужить вождю мирового пролетариата.

— А давайте я, — сказал профессор Осипов.

— Вы что, решили участвовать в этом балагане? — презрительно сказал немец, опять же по-немецки.

— В качестве эксперимента, в качестве эксперимента!

— Правильно, профессор! Что сказал товарищ Ленин в своем труде «Материализм и Эмпириокритицизм»? Он сказал, что проверка истины — практика. Вот вы и проверите.

Осипов взял медальон:

— Позвольте, я сам!

— Разумеется, профессор, разумеется.

Осипов прикинул вес:

— Похоже, и в самом деле золото! — доложил он Ферстеру.

— Золоченый свинец, — скептически сказал немец.

— Тяжелее, заметно тяжелее, — Осипов надел медальон. Голова свободно прошла, и орден занял место на груди. Двенадцатой.

— Итак, мы начинаем!

Антуан внимательно оглядел присутствующих:

— Следите за руками. Первое — я беру правой рукой магнит, — он, действительно, взял магнит именно правой рукой.

— Второе — я кладу магнит в предназначенное ему место на аппарате. Возможны сопутствующие явления, не обращайте внимания, — негр наклонился над караваем и поставил магнит стоймя, поместив ножки в нарочитые гнёзда.

— Считаю: один, два, три, четыре, пять…

Ничего не происходило.

— Шесть, семь, восемь, девять…

Печник чуть пошатнулся, то ли от волнения, то ли по иной причине.

— Десять, одиннадцать, двенадцать, ТРИНАДЦАТЬ! Всё! Сеанс окончен, — и негр, с видимым усилием оторвав магнит от чугунного каравая, положил его обратно плашмя на стол.

— Видите! Типичное шарлатанство, — сказал немецкий профессор.

— У меня странное ощущение, — ответил Осипов. — Мне кажется, будто я…

Он не закончил фразу.

Больной открыл глаза и довольно быстро сел:

— Что? Кто эти граждане? Зачем они здесь?

Увидев Крупскую, он оживился:

— Двенадцать на восемь — девяносто шесть, Наденька! Семнадцать на одиннадцать — сто восемьдесят семь! Четырнадцать в кубе — две тысячи семьсот сорок четыре!

Крупская залилась слезами, но, кажется, счастливыми.

Больной, или правильнее сказать, бывший больной, сел и опустил ноги на ковер. Проводки слетели с уха и мизинца, но он этого не заметил.

— Граждане, граждане, займитесь немедленно своими делами! Оставьте нас! Да, товарищ повар, распорядитесь насчет обеда: чертовски хочется есть! Мяса! И картошки!

Авторское отступление

Лет пятнадцать тому назад попалась мне книга Радзинского, «Сталин». Читал внимательно. Несмотря на заявленные сеансы разоблачения их, разоблачений, не так уж и много.

Первое: Ленине, предвидя собственную кончину, составил не те жалкие странички «письма к съезду», а истинное, большое, провидческое завещание, которое Сталин украл. И, изничтожая революционных авторитетов, интеллигенцию и зажиточное крестьянство, генсек делал это не самочинно (ума бы не хватило), а токмо повинуясь планам дедушки Ленина.

Второе: Сталин-де мечтал о мундиальной революции, просто, согласно тайному завещанию дедушки Л. с этим годил. Но в 1941 году все же планировал напасть на Гитлера, и тому ничего не оставалось, как опередить. Ну, это у Суворова интереснее получается.

Третье — Сталин все ж мечтал о мировом царстве пролетариата во главе с ним, и уж в 53 году, самое позднее в 54 собирался начать третью мировую войну, используя миг превосходства: у СССР была водородная бомба, а у Запада нет.

И четвертое — Сталина придушил некто Хрусталев, человек Берии. То ли Берия войны не хотел вообще, то ли за себя испугался, то ли выполнял приказ Секретной Службы ее Величества.

Но с доказательствами у Радзинского как-то не очень… Все больше психологические нюансы.

Да и какие могут быть доказательства в наших архивах, пишет Радзинский, если Сталин планомерно переписывал историю и, соответственно, переустраивал архивы.

То так, панове, то так… Но тогда почему Радзинский не пишет о том, что параноидальный страх Сталина был не совсем параноидальным, о трех покушениях на его жизнь, о пулевых ранениях, обнаруженных врачами на секции умершего Сталина, о следах мышьяка в его волосах? Наполеоновские волосы изучаем. а чем хуже И. В? Документальных оснований нет — так выше указана причина, почему их нет. И потом: нет, нет, да вдруг и откроются?

Глава 4

19 января 1924 года, поздний вечер

Решение

— Ожил, как есть ожил! — товарищ Вычетис настолько волновался, что балтийский его акцент вдруг исчез начисто.

— Поподробнее! — сказал Дзержинский, и его польский акцент, обычно слабый, стал отчётлив.

— Стало быть, включили иностранцы свой прибор, он минуту пожужжал слабо, еле-еле, а потом товарищ Ленин сел, и говорит: «Мяса мне, мяса! И немедленно!»

— И?

— Побежали за мясом, понятно. Как же иначе-то? А Ленин посмотрел по сторонам, да как рявкнет, что, мол, вы тут собрались, когда дел невпроворот? Марш работать, бездельники, всех с пайка сниму! Все и побежали работать. А я скорехонько на конюшню, там наготове тройка запряженная. Сел в сани, и ходу!

— Один сел?

— Сел один. Ну, и кучер, куда ж без кучера?

— Где он? Кучер где?

— При лошадях, где ж ему быть?

Дзержинский позвонил в старомодный колокольчик.

Вошли двое.

— Позаботьтесь о нем, — Дзержинский кивнул на Вычетиса, — и о кучере тоже. Чаю дайте, с сахаром, и хлеба белого, с маслом. Поместите в особую гостевую, пусть отдохнут товарищи.

Спустя два часа в кабинете Феликса Эдмундовича собрался Малый Комитет. Рыков, Каменев, Бухарин, Сталин и сам Дзержинский.

— Что за спешка, Якуб? — недовольно сказал Рыков. — Сам знаешь, дел сейчас выше Ивана Великого.

— Дела подождут. Я пригласил вас, чтобы сообщить исключительно важное известие.

— Ревизор едет? — ехидно спросил Бухарин.

— Ильич воскрес.

— Как воскрес? — вскочил Бухарин

— Как воскрес? — оставаясь в кресле, спросил Рыков.

— Вот так. Говорит. Ходит по комнатам. Распоряжается. Ест мясо. Того и глядишь, скоро пожалует сюда. В свой кабинет. Так что, Алексей Иванович, вещички свои ты прибери, прибери, Ильич этого не любит, вспомни Яшеньку-то.

— Но это невозможно, — сказал Бухарин. — Врачи определенно сказали, что состояние Ленина безнадежно, и жить ему осталось от силы месяц.

— Уберите невозможное, и то, что останется, и будет истиной, как бы маловероятно это не казалось. Ошиблись врачи, ошиблись, — ответил Дзержинский.

— Или нет, — ответил Сталин.

— Как нет?

— Откуда мы решили, что Ильич жив?

— Комендант сказал. Комендант Горок, некто Вычетис. Человек глупый, но верный.

— И верного человека можно переманить. А глупого — обмануть. Подыскали актёришку, пригласили шарлатана, фокус-покус, и вот он, очередной Лжедмитрий.

— Какой Лжедмитрий? — не понял Каменев.

— Какие бывают Лжедмитрии? Ну ладно, пусть Лжеильич, если так вам понятнее, Лев Борисович. Подкоп под революцию. Смута. Раскол. Вот о чём нужно думать, товарищи.

— Откуда же он вынырнул, Лжеильич?

— Кому выгоден раздор? Ответ напрашивается. Троцкому! Он смуту организует, он её и ликвидирует. Войдет в историю Спасителем Революции. И вместе со смутой ликвидирует и нас.

— А если это всё-таки настоящий Ленин? — сказал Бухарин.

— Какая разница? Ильич уже долго царствует, но не правит, и это до поры нас всех удовлетворяло. Но если он вернётся, то тут же всё перекроит на свой лад. И станешь ты, Бухарчик, начальником умывальников и командиром мочалок, и ещё хорошо, если станешь.

— Это почему, Коба?

— Забыл, что о тебе сказал Ильич? Что ты неуч, не понимающий ни диалектики, ни материализма. И куда ты с такой характеристикой пойдёшь?

— А ты, Коба, груб!

— Да, я груб, — сказал Сталин без смущения. — Я не привык ходить вокруг да около. Революция дело вообще грубое. И потому решение наше тоже должно быть грубым.

— Какое решение? — спросил Рыков.

— Ты ведь мечтаешь стать председателем совнаркома? Мечтаешь, мечтаешь. И все мы уже примерили на себя всякие интересные должности, и не хотим опять становиться покорными исполнителями воли Ильича. А уж тем более — лже-Ильича. Быть мальчиком на побегушках я так точно не хочу. Но дело не в нас, дело в Революции. То, что проиходит — это поджог. Хотят, чтобы в огне сгинуло все, что достигнуто большой кровью? Не дождутся! Пожар следует гасить, пока это тлеющая цигарка, а не когда всё село горит. Что нужно нашей революции? Нашей революции нужно, чтобы Ильич умер и передал власть нам. Официально умер. С медицинским заключением, подписями и печатями. С всенародно организованными похоронами, с памятниками вождю революции, с клятвами на его могиле. Город назовем его именем, или десять городов, нам не жалко. Партия пусть будет ленинской, нам тоже не жалко. До конца дней своих будем верными ленинцами, опять не жалко.

— Но это дело так просто не решается, нужно всё взвесить, всё обдумать, всё обсудить, — сказал Бухарин.

— Прав, прав Ленин, когда назвал тебя пустым теоретиком. Тебе бы только обсуждать, а дело пусть другие делают, да? Неужели ты, неужели никто из нас уже не обдумал и не взвесил?

— И обдумали, и взвесили, Коба. Не волнуйся. Не один ты у нас грубый, — сказал Дзержинский.

— И до чего же ты, Якуб, додумался?

— Во дворе особый санитарный отряд, Коба. Десять штыков плюс пулеметный расчет. Автомобиль доставит их в Горки за два, много три часа. Они и проведут санитарную операцию.

— Десять штыков? Не маловато ли?

— Плюс пулемётный расчёт, Коба, плюс пулемётный расчёт. Охрану-то я снял, в Горках осталось человека два-три, способные держать оружие. Да они и не поймут ничего. Работать санитары будут быстро. Грязно, но быстро.

— А потом?

— А потом санитарный отряд сам пройдет санобработку. Не волнуйся, там люди такие — никто о них плакать не станет. Отряд Красного Ли.

— Китайцы?

— Корейцы, но не уступят китайцам. Всё сделают, как нужно — и исчезнут.

— А тех, кто корейцев ликвидирует, их кто будет обрабатывать? — спросил молчавший до того Каменев.

— Их обрабатывать и не потребуется. Подавили бунтовщиков, всего и делов. Корейцев давить будут как раз китайцы, отряд прибыл из Ташкента. Китайцы наших географий не знают, им что Горки, что Абрамцево — один желтый чёрт. Горки спалят, и концы в огонь. Недоглядели, мол. И понесли наказание. Всё будет по-революционному, — сказал Дзержинский.

— И когда сможет выступить твой отряд?

— Наш отряд, — поправил Дзержинский. — Наш. Это должно быть нашим общим решением. Голосуем открыто. Кто за? — и первый поднял левую руку. А правую положил на кобуру «парабеллума». Любил он этот пистолет, за меткость любил, за надежность, а более — за внешний вид. Красавец!

Ну, так ему казалось.

Глава 5

20 января 1924 года, рассвет

Первый бой

1

Странно, но Артема в сон не клонило ничуть. И курить не хотелось. Хотелось зорко всматриваться и чутко прислушиваться.

Что он и делал. Потому как — часовой! Охраняет вождя мирового пролетариата, товарища Ленина!

И нисколько не холодно, хотя мороз лютый. Знатный мороз. Но ему дали стакан крепкого чая, с сахаром, кусок хлеба и кусок сала. Там, внутри, от этого стало тепло, словно печурка греет. Ну, и тулуп, рукавицы, валенки, всё чин чином. С чего бы замерзать? Главное, не забывать растирать лицо каждые пять минут. Часов у Артема не было, но зачем ему часы? Он сам чувствовал — пора, и потому и нос, и щеки, и вообще всё-всё-всё лицо было в полном порядке.

Тишину нарушило жужжание, словно муха летит неподалеку. Да только какие мухи в январе? Машина это. Автомобиль. Прежде Артем произносил это слово по слогам, и с ошибкой — ам-то-мо-биль, но с тех пор, как на груди его светится Орден Ленина, всё стало иначе. И думается лучше, и двигается он ловчее, и мир стал простым и понятным.

Вот и автомобиль. Грузовой. И в нем, в кузове, люди, закутанные кто в рогожку, а кто и в шубу. Всё равно — как они живы? Ехать в такой-то мороз? Видно, где-то в пути останавливались, грелись. А мотор не останавливали, в такую погоду остановишь — не заведёшь.

Автомобиль подъехал к воротам. Понятно, куда же ему еще ехать, как не сюда?

Из кузова посыпались люди. Все с винтовками. Значит, начинается. Как и предупредил товарищ Ленин.

Отделился один, в овчинном тулупе, поверх тулупа обмотан платком, а лицо перекошенное.

Подошел на едва гнувшихся ногах.

— Эй, открывай немедленно! — говорит вроде бы и по-русски, а вроде бы и не по-русски. С акцентом, вот!

— Мандат давай! — сказал Артем в окошко.

Окошко крохотное, но рука с бумагой пролезет.

— Щас увидишь мандат-шмандат.

Артем на всякий случай шагнул в сторону. Вдруг у того револьвер?

Нет, не револьвер. Но и не бумага. Бомба, лемонка. Рука разжалась и убралась назад. А бомба упала прямо у ворот.

Прежний Артем бы запаниковал, но то прежний. А нынешний, не мешкая, подобрал бомбу, да и швырнул ее над воротами обратно. Посильнее швырнул, чтобы до автомобиля добросить.

А сам стал дуть в дворницкий свисток, который держал за пазухой — чтобы губы не приморозить.

Может, испортилась бомба, на морозе-то?

А, нет, не испортилась!

2

Иванов аккуратно распахнул слуховое окошко. Отсюда, сверху, автомобиль был — как на ладони. И двое у пулемета — тоже.

Пулемет, конечно, против винтовки куда сильнее. Если знает, куда стрелять. А те не знали. Да и машинка, похоже, на морозе заела.

Он прицелился, и снял первого номера. Второй оказался бойким, спрыгнул, и побежал зигзагами прочь. Только бежал он медленно, а пуля летит быстро. Он опять прицелился в полчеловека, выстрелил, отметил, что упал, и отпрянул от окна.

Стрельба снаружи была, но пули в окно не залетали. Вообще по крыше пока не стреляли.

Но он переменил позицию, прошел ко второму слуховому окошку. Приоткрыл. Отошел на три шага. Новую цель пришлось ждать минуту. Опять выстрел, опять попал.

Патронов мало, нужно беречь.

Иванов вернулся к первому окну. Удачно — кто-то пытался заползти за грузовик. Уже не заползет…

3

— Нет, на вылазку идти рано, — сказал Георгий, истопник. — Сейчас нашего противника убивают не бомбы и не пули. Сейчас нашего противника убивает мороз. Сколько на улице, товарищ профессор?

— Минус двадцать восемь по Реомюру, — ответил Осипов.

— Вот! При таком морозе смена часовых полагается каждый час! Иначе замерзнут!

— Я не замерзну, — сказал Артем.

— Вы, все мы находимся в тепле, перед выходом получаем дополнительное питание, и, к тому же, мы орденоносцы! А противник добирался к нам в открытом транспорте и приехал уже основательно замерзшим, это одна из причин, по которой сорвалась его атака. Другая причина — он не сумел застать нас врасплох, благодаря бдительности товарища Артема. Третья — грамотные действия всех защитников. Но нас мало, а врагов много, потому действовать нужно крайне осторожно. Подождем… Подождем два часа.

4

— Товарищ Ленин! Атака врага отбита. Уничтожено десять человек, с нашей стороны потерь нет. Взяты трофеи — восемь винтовок, шесть солдатских «наганов», пулемет «максим» и автомобиль. Винтовочных патронов три сотни, револьверных сотня, и три пулеметные ленты по пятьдесят патронов. Автомобиль требует ремонта, личный состав сейчас чистит и смазывает винтовки и револьверы, пулемётом займусь сам. По счастью, они не залили в кожух воды.

— Вы, товарищ истопник… Как ваша фамилия?

— Георгий Тараканов, Владимир Ильич.

— Та-ра-ка-нов… Знаете, вам нужно взять псевдоним покороче. Лучше всего в два слога. Ульянов стал Лениным, Джугашвили — Сталиным, придумайте и себе что-нибудь короткое, но запоминающееся.

— Слушаюсь, товарищ Ленин.

— Но это позже, позже. Вы ведь не простой истопник?

— Окончил унтер-офицерскую школу, воевал на империалистической в звании младшего унтер-офицера, по ранению в январе семнадцатого года признан полностью негодным. Но сейчас готов отдать за вас жизнь, товарищ Ленин!

— Не за меня, а за дело Революции. Впрочем, и об этом позже. Каковы, по-вашему, будут дальнейшие действия противника?

— Он пошлет второй отряд, не меньше взвода, скорее, роту. Проведет разведку. И подтянет артиллерию, одну или две трехдюймовки.

— Каковы наши шансы?

— Против роты с артиллерией — никаких. Они нас просто расстреляют.

— Что вы предлагаете?

— Послать в Москву за подмогой. Есть у вас верные войска, товарищ Ленин?

— Есть, есть… — Ленин помолчал, потом добавил:

— Назначаю вас командиром Новой Гвардии!

— Рад стараться, товарищ Ленин!

— Продолжайте наблюдение за окрестностями, в случае появления неприятеля немедленно докладывайте мне. И да, не забудьте о пулемёте!

— Так точно, товарищ Ленин!

— Дальнейшие распоряжения получите позднее.

По уходу Тараканова Ленин обернулся к Надежде Константиновне.

— Нет, какие же они негодяи!

— Кто?

— Все! Дзержинский, Коба, остальные…

— Разве в первый раз? Тебя предал Мартов — и где тот Мартов? Тебя предал Свердлов — и где тот Свердлов? Вот и этих ты разгонишь, как кот мышей, помнишь тот рисунок Пантелеймона Николаевича?

— Помню, — усмехнулся Ленин, и, без паузы: — А где наши доктора? Не перепугались?

— Нет. Сидят, в карты играют. А главный, Магель, слушает радио.

— Оно же поломано?

— Починили. Там нужно было рычажком — щёлк! И работает.

— Позови их сюда, поговорить нужно.

Крупская хотела что-то сказать, но передумала.

— Сейчас… — и вышла.

Глава 6

20 января 1924 года, вечер

Военный совет

— А вот и наш больной! — сказал шофёр несколько развязнее, чем хотелось бы. — Как ваше самочувствие, милейший?

— Добрый вечер, Владимир Ильич. Не обращайте внимание на Селифана: он недавно посетил спектакль Чехова, и теперь уверен, что с больными нужно разговаривать именно так, шутливо и накоротке, как это делал доктор в пиэссе, — голос доктора Магеля звучал и авторитетно, и, одновременно, успокаивающе.

— Чувствую себя я отлично, — ответил Ленин доктору. — Гораздо лучше, чем последние… лет пятнадцать, думаю. Вы, часом, не колдун?

— Магия — это всего лишь технология, необъясненная обывателю. Когда-то магией был беспроводной телеграф, когда-то и проводной, а теперь слушаем радио, и ничего, чёрта не ищем. Могу вас заверить, что лечение осуществляется на вполне материалистической основе: чтобы в одном месте прибыло, в другом должно убыть. Так и вышло: каждый из дюжины Кавалеров Ордена Ленина отдал немножко своего здоровья, а вы, будучи реципиентом, из этих немножко получили довольно изрядную порцию. Нет, не бойтесь, оно, здоровье, не рассеется ни завтра, ни через год, ни через десять лет.

— А через двадцать? — как бы шутливо спросил Ленин, но чувствовалось некоторое беспокойство в голосе.

— Через двадцать? — задумался на минуту доктор. — В тысяча девятьсот сорок четвертом году? Уверен, что и через двадцать лет вы будете наслаждаться ездой на велосипеде, плаванием, а, главное, сохранять остроту ума и трезвость мысли. Если, конечно, избежите насильственной смерти. Против неё медицина бессильна.

— Вы полагаете, мне грозит насильственная смерть?

— Стреляют… — неопределенно сказал доктор.

— Да, стреляют? А почему стреляют? Термидор! Это очевидный термидор! Хотя энергичными мерами можно его остановить!

— Может быть, может быть… Только уже сообщили, что вы, Владимир Ильич, уже скончались. После длительной и продолжительной болезни.

— Как сообщили? Кто сообщил?

— British Broadcasting Company. Из Москвы о вашей смерти телеграфировали в Лондон, из Лондона передали при помощи радиовещательной аппаратуры, и вот я здесь, в России, это услышал. Полагаю, что завтра, а, скорее, числа двадцать четвертого, об этом сообщит и большевистская «Правда».

— Так-так-так… Мерзавцы! Какие же они все мерзавцы! Сволочи из сволочей!

— Кот из дома, мыши в пляс, — пробормотал под нос шофёр. Но так, чтобы слышали все.

— Не мыши, а крысы, чумные чёрные крысы! Но ничего, ничего, — Ленин подумал несколько минут, невидяще глядя перед собой, потом сказал совершенно спокойно:

— А вы? Как же вы? Ведь если я умер, то со мной должны умереть и все остальные!

— Именно поэтому в стародавние времена вместе с ханом хоронили жен, приближенных, слуг и рабов, — опять под нос, но внятно пробормотал шофёр.

— Мы — интернациональный медицинский отряд. Нонкомбатанты. Лица неприкосновенные.

— Что? — с изумлением посмотрел на доктора Ленин. — Вы верите в то, что будут считаться с вашим статусом? Может, красный крест покажете?

— Крест? Красный? Нет, мы по другому ведомству. Но смею вас уверить, неприкосновенность наша гарантирована.

— Троцким? Дзержинским? Сталиным?

— Ай, да водочка, ай, с огурчиком, Сталин Троцкого убил ледорубчиком! — тихонечко пропел шофёр.

Магель поморщился — самую малость.

— Селифан, Владимир Ильич, воображает себя гласом народа. Сермяжной правдой. Порой так и хочется его высечь!

— Коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь, коли за дело? Оно и нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать. Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?

— Не паясничай, не время.

Шофер надулся, и уставился на портрет Карла Маркса, время от времени подмигивая автору «Капитала», но рта более не раскрывал.

— Но ситуация да, требует нашего активного участия, — продолжил доктор. — Не для того мы преодолевали пространство и время, не для того применяли методу двадцать два, чтобы отдать вас на растерзание революционным матросам.

— Почему матросам? — удивился Ленин.

— Это условно. Латышским стрелкам, корейским отрядам справедливости, китайским красным дьяволятам — не суть. Я предлагаю вам эвакуацию.

— Эвакуацию?

— Да. В Гельсингфорс, или в Копенгаген. А дальше вы уже сами, сами.

— В Гельсингфорс? Но как это возможно?

— Антуан, доложите ваш план, — сказал доктор.

Высокий негр начал:

— Отряд Кавалеров Ордена Ленина будет удерживать атаки революционных — или, если угодно, термидорианских, — сил в течение недели. Это вполне по силам — теперь, когда у каждого есть винтовка, патроны, плюс пулемет, плюс позиция, плюс мы поставим девиатор — и Кавалеры Ордена Ленина продержатся хоть до весны, но этого не требуется. Затем они применят маневр рассеяния, малыми группами переберутся в Петроград и будут вести жизнь неприметную, жизнь цикад — в ожидании дальнейших распоряжений. Ваших распоряжений, товарищ Ленин.

Остальные обитатели объекта Горки сдадутся на милость победителей. Явочным порядком. К тому времени раж у революционных матросов спадет, возглавят атакующих люди думающие, и, по всей видимости, на месте не убьют. Дальнейшая их судьба будет мало отличаться от судьбы остальных граждан этой страны. В определенном диапазоне.

А выздоравливающего мы доставим в Гельсингфорс за три дня. Всё подготовлено.

— Но каким путем? Я должен знать!

— Обыкновенным. Ничего сверхъестественного. Деньги и сила — вот двигатель эвакуации. Так что готовьтесь. Много вещей с собой не берите, только самое важное, что может поместиться в портфель.

— А… А Надежда Константиновна? А Мария?

— На ваше усмотрение. Нас не затруднит эвакуировать их тоже.

— Тогда… Тогда я им это сообщу.

— Разумеется. А я дам инструкции господину Тараканову, — и негр вышел из помещения.

Тараканова он нашел в мезонине, у пулемёта.

— По всей видимости, механизм исправен. Сейчас я опробую его в действии, — он распахнул окно, пододвинул стол, и, водрузив пулемет на него, прицелился, и дал короткую очередь. — Работает.

— Отлично. А теперь к делу. Владимир Ильич с женой и сестрой отправляются в Петроград, поднимать революционных матросов на борьбу с изменой. Ваша задача: отражать попытки захвата резиденции в течение семи дней, после чего мелкими группами пробираться в Петроград. Если к тому времени измена не будет побеждена, устраивайтесь работать на железную дорогу, соблюдайте строжайшую конспирацию, не проявляйте активности. В нужное время вас призовут.

— Неделю продержаться против артиллерии мы не сможем, — твердо сказал Тараканов.

— Мы установили девиатор, — успокоил его негр.

— Девиатор?

— Новейшая научная разработка. Он будет отклонять траекторию пуль и снарядов. Ни один снаряд не попадет в здание при выстреле с расстояния в версту. А ближе вы их не подпустите.

— Не подпустим, — согласился Тараканов, и погладил пулемёт.

— С мясными штурмами вы справитесь, заодно и пополните боезапас.

— Мясными штурмами?

— Штыковой атакой.

— О да, справимся, — и Тараканов опять погладил пулемёт.

Глава 7

20 января 1924 года, ночь

Наш паровоз, вперёд лети!

— Не представляю, как мы все поместимся, — Ленин с сомнением смотрел на автомобиль.

«Студебекер» тихо урчал мотором, словно кот на лавке в теплом доме.

А тепла-то и нет никакого. Минус тридцать, по Реомюру, подумал Ильич.

— Тридцать градуса мороза, — словно подслушав его мысли, радостно сказал шофер. — По Реомюру, конечно. А по Фаренгейту так все тридцать пять, а по Цельсию еще больше!

— Так вы считаете, что мы поместимся? — повторил вопрос Ленин. — Все трое?

— О, разумеется, разумеется. Со всевозможным комфортом. Машина внутри куда просторнее, чем кажется, — шофер погладил черное лаковое крыло автомобиля.

Из дома вышли Надежда Константиновна и Мария Ильинична. Каждая держала в руке небольшой саквояж: лишнего решили не брать, доктор Магель уверил, что в том нет нужды, в Гельсингфорсе к их услугам будут вполне европейские магазины.

— Что-то вы закопались, — недовольно сказал Ильич. Промёрз, но забираться внутрь автомобиля одному не хотелось.

— Не на пикник едем, Володичка, — отрезала Надежда Константиновна. — Дело серьезное, знаешь ли.

Мария же только покраснела — то ли от мороза, то ли от резкости Наденьки. Изменилась Наденька. Прежде не посмела бы перечить, а теперь вот смеет.

— Извольте садиться, — сказал шофер.

Турок выскочил из салона:

— Прошу заходить, скоро-скоро будет ехать, — сказал он на скверном русском языке.

Внутри и в самом деле оказалось просторно. И тепло, даже жарко, пришлось расстегнуть овчинный тулупчик, который он надел и для тепла, и для конспирации.

Сквозь окошко он разглядел, как на крыльце негр отдает последние распоряжения Тараканову, то есть теперь уже Жукову. Послушался его бывший унтер, и взял короткий и запоминающийся псевдоним. Это Ильичу понравилось. Ленин, Жуков… А Кобу мы прибьём во благовремение. Непременно прибьём.

Наконец, вышел и доктор. Вместе с негром они подошли к машине, но сели не в пассажирский салон, а впереди, за загородкой, вместе с шофёром. Оказывается, и рядом с шофёром места больше, чем кажется.

— Готовы? — спросил шофер. Говорил он, верно, в переговорную трубу, но голос звучал громко и сочно.

— Готовы, — ответил Ильич в пространство.

— Вот и отлично. Ну, милые, тронулись!

— Милые? Что за фамильярность? — пробурчал Ильич.

— Это он не нам, это он машине — сказала Наденька.

— Машине?

— Прежде Селифан был кучером, управлялся с тройкой, вот и привык, — пояснила Мария. Оказывается, они с кучером накоротке! Это хорошо, это правильно.

Он всё ждал, когда же машина поедет — но оказалось, что они уже едут. Ход был плавным до чрезвычайности, так плывет лодка под парусом в тихую погоду во Волге. Давненько он не был на Волге…

Он откинулся на сидение — диван, кожаный диван, с прекрасными подушками, и с запахом свежекупленной очень дорогой вещи. Новый «Рольс-Ройс» в первые месяцы пах примерно так же. Но не умеют, не умеют товарищи ухаживать за иностранной техникой, всё больше кирпичом да кирпичом.

Турок сидел рядом с ним, как изваяние. Охрана? Вид у турка был воинственный, но спокойный.

Наденька и сестра сидели на диванчике напротив, довольно свободно, сидели, держа саквояжи на коленях, хотя и место было и рядом, и на чистейшем, устланном ковром полу. Но нет, не хотят выпустить из рук, глубоко сидят в людях частнособственнические инстинкты.

Товарищ Ленин

Наступит время

Нас поведет

В последний бой

тянул заунывно шофер, пока негр не прикрикнул на него:

— Не кощунствуй! Или снова будешь сдавать экзамены — кто и когда поведет нас в последний бой.

— Это я так, в переносном смысле, — виновато сказал шофёр, и замолчал. Или заткнул переговорную трубу, поскольку больше из шоферской кабины не раздавалось ни звука.

До Герасимовской станции от имения пять верст, но шофер не гнал, ехал едва ли быстрее пятнадцати верст. Зато мотор звучит тихо, никого не встревожит. И фары выключены, ни к чему фары, луна на ясном небе светит ярко-ярко. Словно прожектор в тысячу свечей. Это потому, что всюду белый снег. И видит он даже лучше, чем в молодости.

А вдруг… А вдруг это провокация, и сейчас его завезут прямо в лапы врагов? Приедем, а на станции отряд латышских стрелков?

Нет, ерунда. Зачем тогда его вылечили?

А всё же было неспокойно.

На станции их уже ждал коротенький, в четыре вагона, поезд и паровоз под парами. Но не только латышских, или каких-нибудь других стрелков не было, не было вообще никого — ни станционного начальства, ни работников, ни посторонних лиц. Полное безлюдье, и пустая станция при свете полной луны казалась сном Гоголя.

«Студебекер» подкатил прямо ко входу в вагон.

Турок выскочил первым:

— Можно выходить и следовать в вагон, — сказал он.

Тут подошел и негр.

— Позвольте вам помочь, — протянул он руки к саквояжам женщин.

— Нет, не стоит утруждаться, мы сами.

— Как вам будет угодно, — ответил негр, и провел их к ступенькам вагона, на редкость удобным, подниматься по которым не стоило никакого труда.

— Этот поезд… — начал было Ильич.

— Это поезд Троцкого, — сказал неземетно подошедший доктор. — Но не тревожьтесь, он прошел полную санитарную обработку.

Ленин и не тревожился, а все же было приятно слышать.

Вагон поражал не сколько роскошью, сколько тем, что роскошь эта выглядела свежей, словно и не было этих лет советской власти, словно поезд готовили для его первого хозяина, императора Николая Александровича. Чистота, порядок, легкий запах воска, легкий запах сандала, и легчайший запах серы, верно, след той самой санитарной обработки.

— Это ваш покой, товарищ Ульянов, — сказал негр. — В купе камердинера будет находиться Мустафа. Он обеспечит вашу охрану. А для вас, гражданки, — он обратился к женщинам, — приготовлена вторая половина вагона. Камеристки, увы, нет.

— Мы и без камеристки справимся. Всю жизнь справляемся, — ответила Наденька. Молодец, срезала.

— Вот и отлично. Ужин вам подаст тот же Мустафа.

— Нам не нужен ужин…

— Ну, а завтрак, обед? Поездка дальняя, а скорость поезда, учитывая состояние путей, невелика, дорога займет два с половиной дня.

— Пусть он приносит еду ко мне, а я уж позову… гражданок.

— Отлично, — сказал Антуан. И устроил маленькую экскурсию по вагону. Без этой экскурсии, и в самом деле, можно заблудиться. В семнадцатом году вагон был куда скромнее…

Станция медленно отъехала назад. Иллюзия, конечно, это поезд двигается, а не станция, но двигается он плавно до чрезвычайности.

Наденька и Мария вошли — обустраивать быт.

— Бельё свежайшее, в конверте с пломбой, — делились впечатлениями они. Нет, это не ловушка. Никто — ни Дзержинский, ни Коба не сумели бы так подготовить поезд.

А кто сумел?

Это несущественно. Существенно то, что они едут в Петроград.

Глава 8

21 января, 1924 года, Кремль, десять часов утра

Он положил на стол лимон. Крохотный, зелёный, с чуть проступавшим желтком на боку, но лимон. Его принес садовод-любитель. Не один лимон, а дюжину. С просьбой передать Ильичу, для скорейшего выздоровления. Посмотрели, понюхали, попробовали. Нет, не отравлено. С этими садоводами глаз да глаз!

— НЭП у нас такой же, — сказал Коба. — Маленький и незрелый. Но что выросло, то выросло, будем резать.

И Коба в самом деле начал резать лимон на толстые неаккуратные колёса. Лимонная кровь брызнула во все стороны, запахло старым, ушедшим миром.

Точно ли ушедшим? Или он только затаился, рассеявшись по щелям, пещерам, подземельям, а дай волю — вернётся?

Не любил Дзержинский подземелья. Совсем не любил. До жути. И откуда взялось? В детстве пугали? Нет, не пугали. Невроз просто. От усталости. Лимоны нужно есть почаще, и всё пройдёт. Это тоже пройдёт.

— Я бы тебя вином угостил, нашим, хорошим, но, понимаешь, дал зарок: пока не оплачем нашего Ильича, ничего крепче чая! — сказал Коба.

— Оплачем, Коба, непременно оплачем.

— Как твои китайцы? Закончили работу? — вдруг спросил Коба, и посмотрел прямо в лицо Дзержинскому.

Дзержинский взгляд выдержал. И не такое видывали.

— Не мои китайцы, а наши, — сказал он спокойно, и начал размешивать сахар в стакане. Сахару было чуть, сахар был твёрдый, большевистский, и потому размешивать следовало долго и тщательно. До крупинки.

— Значит, обосрались, — сделал вывод Коба. — Раз говоришь «наши», то обосрались по самые уши.

— Не китайцы, а корейцы, это, во-первых,, и все они пали. Все до единого. В неравном бою, — и Дзержинский пригубил чай.

А ничего, вполне и вполне. Крепкий.

И он положил кусок лимона. Для укрепления нервов.

— То есть китайцы порубили корейцев?

— Нет, до этого не дошло.

— А до чего дошло? До кого?

— Видишь ли, Коба, всё оказалось сложнее. Там, в Горках, наших встретили… чёрт его знает, кто встретил, но положили всех в считанные минуты.

— Это тебе кто рассказал?

— Контроль. Он близко не подходил, смотрел в бинокль. Говорит — как кабанчиков с лабаза. Пиф, паф, ой-ой-ой! Очень впечатлён.

— Охраны в Горках нет, не так ли?

— Полтора инвалида, вот и вся охрана.

— И эти полтора инвалида перебили твоих корейцев?

— Они перебили наших корейцев, — не уступал Дзержинский.

— Ваших, ваших. Они же за ОГПУ числились?

— Они нигде не числились. Невидимки.

— Ладно, не будем препираться. Что дальше думаешь делать?

— Вот к тебе пришел. Посоветоваться. С кем ещё советоваться? С Бухарчиком? С остальными? Ленинцев, настоящих ленинцев, двое, я и ты, остальные не в счет.

— Я ленинец, — согласился Коба. — Потому говорю — пей чай, остынет.

И они неторопливо стали пить чай. Потом — по второму стакану.

— Это, я понимаю, не вся сказка, — сказал, наконец, Коба.

— Не вся, — признался Дзержинский.

— Так рассказывай дальше.

— А дальше было вот что. Ночью от станции Герасимовская отошёл поезд. То есть сначала он на станцию пришёл, вечером. А ночью отошёл.

— И что?

— Не простой поезд. Поезд Троцкого.

— Вот как?

— Но главное другое. На станцию поступила телеграмма — обеспечить поезд всем необходимым, отправлять вне очереди. И не только на эту станцию, на все станции Николаевской дороги. То бишь Октябрьской.

— Интересное дело.

— Интересно, кем она подписана.

— Проституткой? — с глазу на глаз, Коба не стеснялся. Он и вообще-то не сказать, чтобы стеснительный.

— Лев Давидович для железной дороги величина посторонняя. Мной она подписана, телеграмма. Мной и тобой, Коба.

— Я к железной дороге вообще никакого отношения не имею.

— Интрига. Странная и опасная интрига. Слушай дальше. Начальник той станции получил уже отдельную телеграмму: соблюдать полную секретность и не высовываться.

— Что значит — не высовываться?

— Буквально не высовываться. Если что велят — делать, а не велят — сидеть в помещении, и наружу не выходить. Никому. Он и не выходил. Но в окошко поглядывал. Осторожно, за занавесочкой. Луна полная, небо ясное, снег, и видно отменно. Вот он и увидел, что подкатил к поезду автомобиль, роскошный, из него вышел негр и ещё трое, судя по описанию, доктор с помощниками.

— Не простой доктор, но нам-то что?

— А ещё вышел мужчина приличного вида, и две бабы.

— Ленин, Крупская, и сеструха ленинская?

— Тут он не уверен. Похож, говорит, на Ленина, но бодрый, ходит прямо и быстро, руками размахивает. И вроде повыше росточком. Может, говорит, братец ихний, Дмитрий.

— А бабы?

— Бабы и есть бабы. Мешки с мякиной. Не разглядел. Поднялись в вагон, и всё.

— Всё?

— Автомобиль загнали в грузовой вагон, по сходням. Сами сели в третий. И поезд тронулся.

Никого, кстати, из поездной бригады, не видели. Ни кочегаров, никого. Даже за припасами не пришли.

— Какими припасами?

— На всякий случай приготовили. Хлеб, сало, огурцы солёные, капуста квашеная, картошка горячая, штоф самогона. Так всегда делают, если начальство едет, бригаду кормят, чтобы довольны были, не жаловались попусту. Обычай.

— И не забрали?

— Не забрали. Жутью, говорил начальник, от этого поезда так и веет.

— Говорил? Ты его что, уже…

— Нет, зачем? Наоборот, поблагодарил. Если что, он засвидетельствует: не Ленин. Какой Ленин? Ленин умер.

— Именно. Ленин — умер. И точка, — сказал Коба.

Да, он верный ленинец. Отделяет главное от третьестепенного.

— Ленин умер, — согласился Дзержинский. — И поэтому следует организовать достойные похороны.

— Это хорошо, это правильно, — одобрил Коба.

— В газетах публиковать: траур, клятва у гроба, страна замерла в скорбном молчании, и всё такое.

— И это дельно.

— Сегодня же доставить тело в Кремль. Старые большевики, преданные товарищи и доставят.

— Как?

— Из Горок, поездом. Усадеб под Москвой много, любую можно объявить Горками. Горки — два, Горки — три, Горки — девять.

— А тело?

— Старичков у нас тоже много. Подберём как в аптеке, тютелька в тютельку. Подгримируем, если что. Усопших в чинах всегда гримируют, такой порядок, — сказал Дзержинский. Всё это он придумал заранее, осталось уточнить детали.

— Хорошо бы и Крупскую показать, — сказал Коба. — Только обязательно живую. Чтобы на весь мир рыдала.

— Уже нашли.

— Кто? — без особого интереса спросил Коба.

— Актриса, тоже вдова. Так сыграет — любо-дорого глядеть. Загримируется, оденется пострашнее, на шляпку вуалетку нацепит. И будет сдержанно, но горько и проникновенно рыдать.

— Достойно, — оценил Коба. — Я бы и сам лучше не придумал. А потом её — того?

— Нет-нет, зачем. Вдова Ленина должна жить долго. Лет семьдесят, не меньше. Чтобы никаких слухов, никаких подозрений. Воспоминания писать правильные. Перед школьниками выступать. Найдём дело.

— Пожалуй, — после раздумья сказал Коба. — Если будет себя вести хорошо, пусть живёт. Глядишь, другие вдовы понадобятся, а тут и искать не нужно.

Они посидели под потрескивание дров в камине. Паршивые дрова, сосна, зато много. И пахнет приятно.

— А я придумал ещё лучше! — оживился Коба. — Мы Ильича вообще хоронить не будем.

— Как — не будем?

— Я, знаешь, книжку читал, ещё мальчишкой. Тайны нужно держать на виду. Вот и мы нашего Ильича поместим на самое видное месте. Построим что-то вроде мавзолея, и в стеклянном гробу будем показывать трудящимся. Кто, кто усомнится, что настоящий Ленин — с нами, он со всей отчизной? Мудрый, задушевный и простой!

Ну да, вина он не пьёт, зарок дал, подумал Дзержинский. А вот что он курит? Табачок у Кобы был явно не простой, с горьковатым, и одновременно сладковатым дымком. Может, потому и в камине сосна? Прятать запах?

— В стеклянном гробу?

— Да, закалённого стекла. Я видел в Париже музей. Там и Наполеон, и Нельсон, и другие. Не в гробу, нет. Стоят, вдаль смотрят. Или на тебя. Из воска сделаны, раскрашены, одеты — от живых не отличишь. А нам проще, нам нужно, чтобы не отличили от мёртвого. Найдутся же умельцы?

— Как не найтись, — согласился Дзержинский. А ведь интересно придумал Коба, не так он прост, как хочет казаться. Бухарчик — он вроде шутихи, трещит, горит ярко, сыплет искрами, а толку никакого. Пшик один. Коба — другое. Он не горит, тлеет. Как торфяник, в глубине. Не приглядишься — не увидишь. А сделаешь неправильный шаг — провалишься вниз, в пекло, где и сгинешь без следа.

Нужно учесть. Обязательно нужно учесть. Сколько всего нужно обязательно учесть! Право, жаль, что Ленина нет. С ним было проще, с ним нужно было учитывать одного только человека, самого Ленина, остальных же поскольку-постольку.

— А мавзолей устроить на самом видном месте, на Красной Площади, — развил он мысль Кобы.

— И каждый год парады! Прямо перед стеклянным гробом! — продолжил Коба, но, оборвав полет мысли, спросил:

— Так когда тело Ильича прибудет в Москву?

Дзержинский достал часы, швейцарские, но в простом нейзильберовом корпусе, щёлкнул крышечкой.

— Полагаю, часа через полтора траурный поезд прибудет на Саратовский вокзал. Представители трудящихся уже направлены на встречу с телом вождя. И здесь, в Кремле, готовятся. Без размаха, чтобы не было ощущения отрепетированности.

— И об этом ты подумал, — похвалил Коба. — Ну, а что с теми? С теми, кто там, в усадьбе?

— Мы подняли батальон ОГПУ, усиленный полубатареей трёхдюймовок. Сейчас Горки — настоящие Горки, Горки-прим, — окружены, все подъезды контролируются. Когда подвезут снаряды, начнём

— Подвезут?

— Пушки отдельно, снаряды отдельно. Во избежание эксцессов. Я решил, — тут Феликс решил не прятаться за «мы», — решил использовать новейшие фосфорные снаряды. Пять дюжин снарядов. Сгорит усадьба, и очень хорошо.

— Но почему фосфорные? Чем обычные не угодили?

— Обычные тоже будут, достаточно. Это если фосфорные не справятся. А почему? Нужно же на ком-то опробовать, не на кошках же тренироваться.

— Почему на кошках?

— Наши химики свои снаряды на кошках испытывают. Дёшево и сердито, говорят.

— Нам не нужно дёшево, мы ж не с кошками воевать будем. Неужели трудно найти сотню-другую врагов советской власти?

— Не лезь в людоеды, Коба. Уж больно много желающих, затопчут. Доброта — могучая сила, к добрым тянутся, добрых любят. И если приходится кого-то расстреливать, то лишь для защиты Добра от Зла.

— Да, да. Католики настолько боялись пролить кровь, что норовят сжечь заживо. Вижу-вижу. Но оставим. А с поездом что? Удалось задержать?

— С поездом сложно. Разбираюсь. Были разосланы телеграммы с требованием прекратить движение. Но все — представляешь, Коба, все ответили: «ваше распоряжение о беспрепятственном внеочередном пропуске поезда номер один выполнено!» Или «будет непременно выполнено!»

— А телеграфист ваш? Не ставленник ли Троцкого? Ты ему одно, а он рассылает другое?

— Проверил. Собственноручно отбил телеграмму. С тем же результатом. Буду разбираться. Уже разбираюсь. Поднял журнал станции Герасимовской. Не соврал начальник, получил такую депешу — обслужить в первую очередь. За моей подписью.

Тут не один человек старался, тут кубло. Но ничего, каждый камушек перевернём, каждую мокрицу вытащим на свет. Поезд не иголка, отыщется. И доктора найдём, и таинственных пассажиров найдём. Есть люди. Знают. Умеют. Могут. Нужно только отдать приказ.

— Ты об Иностранном отделе говоришь? — показал осведомленность Коба. — Трилиссер и его компания? Ну, поглядим, поглядим, — и пошёл за кипятком.

Многое знает Коба. То, что ему знать полагается, и то, что ему знать не полагается.

Не страшно.

Сейчас — не страшно.

От автора.

Почему Дзержинский не любит подземелий, что произошло в тысяча девятьсот двенадцатом году в далёкой Швейцарии, можно прочитать в повести «Швейцарское рождество», составной части книги «Арехин в Арктике», https://author.today/work/138767

Глава 9

22 января 1924 года, село Капорное Троцкого уезда Петроградской губернии

Особая Комиссия

— Мы сойдем не доезжая две версты до станции, — сказал доктор.

— А почему не на станции? — спросил Ленин. В вагоне тепло, в вагоне уютно, в вагоне пусть ложное, но чувство совершенной безопасности. А высаживаться в поле? На мороз?

— Для конспирации, — пояснил доктор. — В отсутствии лишних глаз.

Конспирация — это понятно, важно, необходимо.

— У вас есть десять минут. Готовьтесь, — сказал доктор, и деликатно вышел.

А чего готовиться-то? Нищему собраться — только подпоясаться.

Но Мария и Надя думали иначе.

— Всего десять минут? Предупреждать нужно хотя бы за час!

Но ничего, успели, справились.

Поезд замедлил ход, плавно, едва заметно. Потом и вовсе остановился.

В окно Ленин видел: простор, простор, и ничего кроме простора. Глазу не за что зацепиться, а ведь сколько лет губерния была важнейшей в стране! То ли дело Германия, где куда ни глянь, взгляд упирается либо в церковь, либо в крепость, либо в завод.

Вернулся доктор.

— Пора выходить?

— Стоянка поезда — пять минут, — ответил Магель.

Послышался стук, потом лязг.

— Что это? — насторожилась Мария.

— Автомобиль покидает вагон.

— Автомобиль?

— Разумеется. Готовим к поездке.

Стало веселее. В автомобиле тоже тепло и уютно.

Клаксон у автомобиля негромкий, но пробирающий до мозга костей.

— Пора!

Надя и Мария подхватили чемоданчики, а он спустился так, налегке.

В первые мгновения он не узнал автомобиль. Был чёрным, стал белым.

— Конспирация, — снова сказал доктор. — Это меловая смесь, и только. Помыть в теплой воде, и вернется черный цвет.

Умно.

— А… дорога?

— Наш автомобиль — внедорожник. Для него невозможного мало. Вы забирайтесь в салон, я присоединюсь через минуту, — доктор отошёл к вагону, стал о чем-то говорить с негром и турком. Слух у Ленина после выздоровления отменный, но мешало шипение паровоза.

Пришлось забираться в салон. Странно, но внутри было тепло. Верно, шофёр запустил мотор заранее, прогрел. Предусмотрительно.

Из окошка салона он видел, как турок и негр поднялись в вагон, и поезд медленно-медленно возобновил движение.

— А эти товарищи? — спросил он доктора, когда тот сел рядом. Не с шофёром рядом, а с ними, в салон.

— Они едут в Питер, — и, предвосхищая вопрос, добавил:

— Для конспирации. Вас будут искать, это неизбежно. Во все концы полетят — и уже летят — телеграммы: найти и задержать. Но не Ленина, нет, как можно? Для всех вождь мирового пролетариата мёртв. Искать будут приметных людей, а кто у нас самый приметный? Самый приметный у нас Антуан. Мустафа тоже выделяется. И когда их увидят в Петербурге, чекисты дружно устремятся за ними. Что нам и требуется.

— А это… А это не опасно? — Ленину было жаль негра. С негром было спокойнее, негр излучал уверенность и силу.

— Опасно, конечно. Если чекисты перейдут к решительным действиям, им не позавидуешь.

— И не жалко? — некстати спросила Мария.

— Не очень. Они сами выбрали свой путь.

— Мне жалко, — сказала Мария. — Негр, угнетенная нация, жизнь, полная страданий…

— А, вы имеете в виду Антуана? Я-то думал, что речь идет о чекистах. Нет, Антуана и Мустафу жалеть нужды нет, — но продолжать не стал, сменил тему:

— Сейчас мы поедем в сельцо Капорье, Троцкий уезд. Там пробудем сегодняшний и большую часть завтрашнего дня. А завтра поздним вечером отправимся в Финляндию.

— Почему только завтра? — спросил Ленин.

— Таков план. Остановимся мы не в самом селе, а на мызе Зиновьева. Там, в бывшем господском доме, располагается санатория для командного состава Красной Армии, и примут нас со всем почтением. Потому что мы — это инспекция, рассматривающая санаторию на предмет способности оказывать помощь раненым и пораженным в грядущей войне.

— Какой войне? — удивился Ленин.

— Грядущей. Сверху буржуазная Финляндия, слева — буржуазные Латвия, Литва и Эстония, чуть дальше коварная Польша — как не быть войне, когда кругом враги? Держать порох сухим, а госпитали — наготове, таков лозунг дня.

— А, это для конспирации, — догадался Ленин.

— Именно. Вы, Владимир Ильич, в инспекции будете приглашенным немецким специалистом. Вы ведь знаете немецкий язык?

— Ja natürlich, ich spreche perfekt Deutsch.

Доктор поморщился:

— Лучше вы будете глухонемым немецким специалистом. Ваша роль без слов. Хмурите брови, и только. Вы, Надежда Константиновна, председатель Особой Комиссии.

— Что это за комиссия, в чем ее суть?

— Никто не знает, потому и Особая. Помимо этого вы — сестра Мессинга. Старшая сестра.

— Какого Мессинга?

— Петроградского. Время от времени говорите «об этом стоит рассказать брату». Не слишком часто, раза три-четыре за день.

— Если того требует конспирация…

— Безусловно. Требует. Вы, Мария Ильинична, будете неизвестной величиной, это интригует и пугает. На самом деле вы представляете Коминтерн, но должны до времени держать это в тайне. Презрительно улыбайтесь, и записывайте что-нибудь в блокнотик. У вас блокнотик есть?

— Нет… Не знаю…

— Не страшно, возьмите мой, — доктор протянул небольшой блокнот в сафьяновом переплете. С блокнотом шёл свинцовый карандаш на золотой цепочке. Изящный парижский набор, в девятьсот девятом она присматривалась к такому, но купить не решилась, слишком уж дорого.

Мария Ильинична раскрыла блокнот. Чистые листки, как и положено новому блокноту.

— Хорошо, мы будем молчать и хмурить брови. А говорить будете вы? — в голосе Ленина явно звучало раздражение.

— Я? О, нет, нет. Говорить будет Селифан.

— Селифан? Шофёр?

— Поверьте, он отлично справится. Всё будет хорошо.

Автомобиль уже подъезжал к господскому дому, деревянному, но стоящему среди каменных служб.

— Это — мыза Зиновьева, сегодня — санатория имени Нахамкиса, здесь мы и найдем приют.

Зиновьева? А уезд — Троцкий. Предположим, Зиновьев не тот. Но Троцк-то в честь Троцкого назвали! Глядишь, дело и до Кобограда дойдёт!

Ленин нахмурился.

— Вот-вот, так и хмурьтесь, — сказал доктор.

У самого крыльца шофёр начал клаксонить, часто и требовательно.

К машине подбежала женщина, корпулентная, в заячьем тулупе

— Ну чего, чего расшумелись! Здесь санатория, здесь должно быть тихо, здесь поправляет здоровье сам товарищ Гребенюк!

— Гребенюк, гражданочка, нам пока ни чему, но где гражданин Тамм, почему я его не вижу? — сказал шофёр, выйдя из кабины. — Может, я плохо сигналю? Могу повторить.

— Не нужно повторять. Товарищ Тамм спит.

— Спит? Сейчас? Здесь? Когда приехали мы?

— Да кто вы такие, объяснитесь!

— Тише, тише, деревня! С нами — шофер кивнул на салон, — с нами Особая комиссия. Сестра Мессинга! Поняла?

— По… поняла, — сказала гражданочка, и ноги её подогнулись.

— Погоди умирать, гражданочка, — поддержал её за локоток шофёр. — Может, ещё и обойдётся. Только Тамма сюда — немедленно!

Но Тамм и сам спешил к автомобилю. Увидел в окошко, и понял: на таком автомобиле простое начальство не приедет. На таком автомобиле приедет только самое высокое начальство!

— Та! Здрафстфуйте! Топро пошалофать! — включил он акцент. Иногда помогает.

— Топро, топро! — Селифан был в кожаной шоферской куртке, кожаных штанах и кожаной фуражке. Если судить по одёжке — не иначе чекист, и не простой чекист. Если у них не простой чекист за шофёра, то кто же они тогда?

Шофер подошел к Тамму поближе, присмотрелся.

— Как ваше драгоценное здоровье? Брат ваш, Освальд, велел кланяться и просил передать, что Джоя жива, здорова, и всё еще выходит к калитке, ждет вас!

Теперь ноги подкосились у Тамма. Но он устоял, он крепкий. Но откуда шоферу знать, что у него есть брат Освальд, не последний человек в штабе Лейдонера пять лет назад, а сейчас — депутат парламента? Тем более, откуда ему знать, что в Таллине живет с его родителями английская спаниэлька Джоя, которой сейчас девять… нет, десять лет, и по которой он порой отчаянно скучает? И почему этот шофёр говорит по-эстонски, да так, как говорят врачи, учителя или даже писатели славного города Таллинна?

— Не тревожьтесь, не тревожьтесь! Не так всё скверно, даже наоборот. Вы, главное, радуйтесь нам! Радуйтесь, привечайте, а там, глядишь, и обойдётся, — и шофер перешел на русский:

— Вспомнили, товарищ?

— Вспомниль, вспомниль!

И пока членов Особой Комиссии устраивали в номерах, он заглянул в свой кабинет. Последнюю неделю Тамм расслабился, да что расслабился — пил, и пил много. Как не пить, если товарищ Гребенюк в одно лицо не употребляет, и ему нужен напарник и слушатель? А слышать, как товарищ Гребенюк расписывает свои подвиги, на трезвую голову, невозможно, и он, Тамм, пил не меньше Гребенюка, чем заслужил полное одобрение последнего.

На столе лежали неразобранные бумаги, и конверт сразу бросился в глаза. Тамм ножницами аккуратно вскрыл. Точно, комиссия! И какая комиссия! Ах, но кто же этот шофёр?

Буду верить, что обойдётся, решил Тамм, и пошёл распорядиться, чтобы на обед подали самое лучшее. Это помогало прежде, вдруг да и сейчас поможет?

Три часа спустя он был в этом почти уверен.

За столом приезжие вели себя прилично, даже скромно. Не чавкали, в скатерть не сморкались, ножом с вилкой орудовали сноровисто.

Шофер налил полный стакан «белоголовки», той, из прежнего времени. Налил, встал, и начал петь:

Камень на камень

Кирпич на кирпич

Умер наш Ленин

Владимир Ильич!

Тамм считал себя оперным знатоком. Не великим, но знатоком. В прежние времена он слышал лучших из лучших. Но этот шофёр пел так, что не посрамил бы ни Ла Скалу, ни Мариинку. Даже обе революционные дамы прослезились, а он-то знал, что одна из них, та, что справа — сестра Мессинга, известная как Смерть-баба, которая расстраивалась, если после её проверки никто не стрелялся. Расстраивалась, и брат, чтобы её утешить, мог запросто вскрыть в проверяемом заведении белогвардейское гнездо. С соответствующими последствиями.

Летит над страною

Скорбный наш клич

Навеки ты с нами

Владимир Ильич!

— допел шофер.

Допел, и немедленно выпил. Стоя.

Глава 10

23 января 1924 года, Финский залив

По тонкому льду

— Приезжайте! Приезжайте ещё!

С такими словами провожали Особую Комиссию все работники санатории имени товарища Нахамкиса. И даже легендарный командир Гребенюк тоже вышел на крыльцо, чтобы убедиться — уезжают! Уезжают! Какое счастье!

В дорогу, как положено, собрали корзинку яств, и хозяйственный шофёр тут же перенес их в автомобиль — большой, роскошный, неуловимо напоминающий яхту «Штандарт», на которой Гребенюк в стародавние годы служил помощником повара. Казалось бы, что общего, «Штандарт» — это корабль, а автомобиль — это автомобиль, а всё же, всё же…

Перед тем, как тронуться с места, «Студебекер» посигналил, и звук клаксона показался Гребенюку настолько похожим на сирену «Штандарта», что хоть крестись.

Но он удержался. Он теперь знает, что никого нет — ни Бога, ни Сатаны, никого. Есть только Партия, за неё и держись. Партия, и он, Антон Гребенюк. А остальное — туман и морок.

Медленно-медленно автомобиль не поехал — поплыл. Вот он поднялся на небольшой пригорок — и вдруг из белого стал ярко-красным! А потом скрылся, спустившись в низину.

А, это последний луч заходящего солнца его окрасил в цвет нашего знамени, понятно. И нечего мистику разводить.

— Поудобнее, поудобнее устраивайтесь, — мягко, но убедительно сказал доктор. — Нас ждет незабываемая поездка, автопробег в Финляндию.

— Автопобег? — переспросила Мария.

— Можно и так сказать, — согласился доктор. — Хотя точнее назвать это не побегом, а манёвром. Перемещением в пространстве с целью восстановления законности. От кого нам бежать, от Советской Власти? Так ведь Владимир Ильич и есть Советская Власть! — сказал доктор с такой убеждённостью, что Ленин невольно почувствовал к нему симпатию, и даже благодарность.

Но симпатия симпатией, а дело делом.

— Так как же мы окажемся в Финляндии? Пограничный переход строго охраняется, господин барон, — за время, проведенное в санатории, доктор кратенько рассказал о себе, о том, что он — тридцать какой-то барон в своем роду, что баронство было пожаловано предку самим Вильгельмом Нормандским за проявленный героизм при Гастингсе. Но это далёкая история, а нынешний барон после обучения в Эдинбурге получил диплом врача, работал судовым доктором на китобойных судах, участвовал в антарктической экспедиции лорда Уитфорда, во время англо-бурской войны практиковал в отряде Врачей без границ, и так далее. Выглядел доктор молодо, не на свои годы, так ведь и он сам, Владимир Ульянов, выглядит едва ли на сорок, он долго разглядывал себя в зеркале после ванны. Вот что может наука!

— Положим, охрана для нас помеха не из важных, но вы правы, это сопряжено с шумом, а шум нам ни к чему. Всё нужно сделать тайно, конспиративно, чтобы никто не знал точно — где вы, с кем вы. Поэтому мы пойдём другим путём, а преследователи пусть гадают и ищут повсюду, распыляя силы и средства.

Автомобиль выехал к морскому берегу, на мыс, точнее, мысок, выехал, и остановился.

Быстро смеркалось.

— Другим — это каким? — не отставал Ленин.

— Вашим путём, Владимир Ильич, вашим. Разумеется, применительно к обстоятельствам.

— Моим путём?

— В декабре девятьсот девятого вы из Финляндии переместились в Швецию, а сейчас, в январе двадцать четвертого — из Советского Союза в Финляндию. Точнее — в Бьёрке, то есть Койвисто.

— Морем? По льду?

— По льду, — подтвердил доктор.

— Это… это невозможно!

— Не только возможно, но и осуществимо. Мы же не пешим ходом пойдем, в нашем распоряжении автомобиль, и замечательный автомобиль, это первое. Весь январь стоят сильные морозы, толщина льда в заливе такова, что делает нашу поездку вполне безопасной, это второе. А наш пилот Селифан — мастер, уж поверьте, это третье. Риска не больше, чем при поездке в трамвае. Да что не больше, меньше, гораздо меньше. Сейчас в трамвае ездить просто опасно: и воруют, и набиты сверх меры, и вшивость повальная, и вагоны в неисправности, и пути, и вообще… Нет, Владимир Ильич, если в первый раз ваш путь был драмой, граничащей с трагедией, то сегодня вам предстоит экскурсия. Надежда Константиновна, Мария Ильинична, посмотрите, чем нас снабдила санатория?

Санатория снабдила их парой варёных куриц, вареной же картошечкой, еще теплой, палкой копчёной колбасы, осетровым балыком, капустными пирогами собственной выпечки, бутылкой «белоголовки» и бутылкой шустовского коньяка. И стеклянными стопочками, числом шесть. С запасцем, видно.

— Предлагаю закусить! В недалеком будущем на пассажирских аэропланах тоже будут вкусно кормить. Для насыщения и для хорошего настроения. Летишь этак на высоте в десять километров, под тобою Атлантический океан, а ты пьёшь водку и закусываешь осетровой икрой. Блаженство!

Но никто блаженствовать не спешил. Может, икры осетровой не хватало, может, высоты.

Появилась луна, огромная, оранжевая.

— Луна в доме Льва, — сказал доктор.

Шофёр словно этого и ждал.

«Студебекер» выехал на лед и, набирая скорость, устремился в море. В Финский залив.

— Прямо хоть молись, — криво улыбаясь, сказал Ленин.

— Нет-нет, не нужно молиться. Давайте лучше петь! Революционные песни! — предложил доктор.

Шофёр решил, что это приказ, и запел

— Вихри враждебные веют над нами, тёмные силы нас злобно гнетут…

И все стали подпевать. Доктор раскупорил водку, разлил по стопкам. Ехали настолько плавно, что не расплескалось ни капли.

Закончив песню, выпили, и продолжили:

— Вы жертвою пали в борьбе роковой…

А что, недурно придумано — петь, подумал Ленин. Водка его не брала, так, по крайней мере, казалось. Луна над ледяными полями светила загадочно и маняще, были бы крылья — полетел. Как доктор сказал, десять километров над Атлантикой? Мечтатель, но мечта хорошая.

Подумал, и выпил четвертую стопочку. Они маленькие, стопочки, к тому же дамы пьют половинные.

— Наш паровоз, вперед лети, в Коммуне остановка! — разливался шофёр. Но автомобиль бежал быстро, даже дух захватывало. Сколько мы проехали?

И с последней стопкой мотор выбрался на берег.

— Вот и всё, — сказал шофёр. — Встречай, Финляндия!

Глава 11

24 января 1924 года, Гельсингфорс

Убежище

— Вы — Бен Рабин, гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов, в юности покинувший Россию. Роза Рабин и Клара Рабин — ваши сёстры. Вы художник-новатор, задумали проиллюстрировать «Калевалу» в духе пентабстракционизма, и приехали в Финляндию за вдохновением. Но сейчас у вас творческий кризис, — доктор давал последние наставления.

— Пентабстрационизм — это что? И я совершенно не умею рисовать.

— Пентабстракционизм — это направление в искусстве, при котором всё изображается в виде пятиугольников.

— Что значит — всё?

— Всё — значит всё. Облака и люди, деревья и кошки, птицы и дома — только пятиугольники. Варьируется форма, размер и цвет. Девиз: «Искусство будущего рождается сегодня».

— Понятно, — протянул Ильич.

— В Финляндию вы въехали восемнадцатого января, о чем имеются соответствующие отметки. Квартира была арендована заранее, через агентство, уплачено по сентябрь включительно. В финской полиции дом проходит по категории «зелёный»

— Зелёный?

— Здесь живут люди среднего достатка, уважаемые члены общества, не доставляющие полиции хлопот.

— Понятно, — опять протянул Ильич.

— В этом портфеле ваши паспорта, договор аренды и книжечка Гельсингфорского сберегательного банка, в котором у вас вклад на сумму скромную, но достаточную, чтобы продержаться три-четыре месяца. И немного наличности, для старта.

— Понятно, — в третий раз сказал Ильич.

— На этом активная часть нашей миссии завершена, и я с вами прощаюсь. Более мы не увидимся, вряд ли.

— Но постойте! Кто вы? Кто вас послал? С какой целью? Почему вы нам помогли? — это Мария. Любопытство погубило кошку, но она ведь не кошка, не так ли?

— На эти вопросы, Мария Ильинична, вам придется искать ответы самой. Могу лишь сказать, что наша помощь вас ни к чему не обязывает. Совершенно.

И доктор ушёл. В окно было видно, что шофёр, Селифан, встретил его у автомобиля, распахнул дверь салона, а потом посмотрел вверх и помахал рукой.

Затем они уехали. Надо думать, навсегда.

Кто они, зачем они — это не столь важно. Важно другое: кто он и зачем он.

Ильич вместе с Надей и Марией стал осматривать квартиру. Что ж, вполне приличная квартира. Тёплая, сухая. Три спальни, столовая, гостиная, кабинет. Телефонный аппарат, из новейших. Из крана течет вода, хочешь — горячая, хочешь — холодная. Жаль, но здесь они не задержатся. Или задержатся?

В гостиной он сел в кресло и задумался.

На кого он может положиться в Гельсингфорсе? Или вообще — в Финляндии? Карл Виик? Эверт Хуттунен?

И сам себе ответил — полагаться ни на кого нельзя. Много крови утекло с семнадцатого года. Те, кто не погиб, ушли в Россию, те, кто не ушел в Россию — погиб. А кто-то стал патриотом Финляндии, что гораздо хуже.

Конечно, остались люди. Но это не его люди. Это люди Коминтерна, то есть Зиновьева. А как настроен Зиновьев? Нужно выждать. Нужно думать. Нужно искать брод.

— Надя, посмотри, какие документы нам оставил добрый доктор?

Документы оказались доброкачественными. Но что с того? Он не знает, кого представляет этот доктор, и, следовательно, не может доверять этим документам.

— Но у нас есть свои документы, — сказала Надя. — Не хуже этих. Британские, французские паспорта. И американские тоже есть.

— Да? Это хорошо. Это хорошо…

Допустим, он в ловушке. Сейчас их схватят, а то и просто убьют. Финны? Нет, не финны. Враги революции, белогвардейцы? Теплее, теплее. Но почему не убили на льду Финского залива? Допустим, доктор просто перевозчик, но… Но он же вылечил! Самым невероятным образом! Нет у белогвардейцев таких врачей. И слишком это уж сложно — сначала вылечить, потом вывезти… Нет, здесь другое.

Но Надя права, следует путать след. Уехать. В Германию, в Германию… Или сразу в Лондон? В Париж?

— В Париж, так в Париж, — согласилась Надя. — На первое время денег хватит, а там что-нибудь придумаем.

— Хватит? Финских марок? Сколько у нас наличных финских марок?

— Немного. Но мы захватили не только паспорта, мы и деньги захватили.

— Какие?

— Английские фунты и американские доллары. Согласно директиве четыре.

— Да, да…

Директиву они разрабатывали вместе со Свердловым. Тревожные чемоданчики: паспорта, деньги, золото, бриллианты. На случай эвакуации, если Москву захватят белогвардейцы. Вот она и случилась, эвакуация. Хотя Москву никто не захватил. Диалектика!

— И много у нас денег? — спросил он небрежно.

— Достаточно. Пять тысяч долларов, две тысячи фунтов. В каждом портфеле, а их у нас два.

И тысяча — золотыми рублями.

— В каждом портфеле?

— В каждом. Плюс бриллианты, но их сложно реализовать. Во всяком случае здесь, в Гельсингфорсе.

В самом деле, продажа бриллиантов — дело непростое. Нужен свой ювелир. В Париже… В Париже он знает такого. Не большевика, конечно. Но сочувствующего. Слегка. Ему такой и нужен, сочувствующий, но слегка.

— Хорошо, дамы, приоденьтесь, и мы пойдём прожигать жизнь, — сказал он шутливо. Он жив, он здоров, у него есть деньги — позиция куда лучше, чем месяц назад. В Париж? Что ж, поедем и в Париж. Но без спешки.

Дамы были бы и рады приодеться, да не во что. Бежали срочно, бежали налегке. Потому прожигать жизнь начали в магазине одежды. Канительное это дело! Сам бы он управился в полчаса, но дамы, дамы…

Закончив с покупками, дамы заявили, что им необходимо домой. Принять ванну, переодеться, и вообще.

Ильич был голоден, но резон в словах Нади и Марии был. Если им выпала роль буржуа, то, ванна необходима. Зато на обратном пути он купил ворох газет. Даже «Правда» была, вчерашняя. Символично: в Финляндии правда всегда вчерашняя.

Первым ванну принял он, и потом, пока дамы занимались гигиеной, он, уже во всем новом, читал эту вчерашнюю «Правду».

Однако, товарищи постарались. На первой полосе изобразили огромный гроб. На третьей гроб был открыт, и в нем лежал некто, отдаленно напоминавший его. Стоял этот гроб посреди каких-то мерзких пальм, и вообще всё было архимерзко: и подлые речи, и лицемерные охи и ахи. А, вот и «речь тов. Крупской». Бред и ужас: никогда бы Надя не произнесла той чуши, которую ей сейчас вложили в уста. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Сталин — все скорбят, ну, конечно. И Клара Цеткин туда же! Расписаны похороны, которые назначены на двадцать седьмое. «Над холмами-могилами красных бойцов возвысится могила-склеп вождя и товарища Владимира Ильича. Могила-склеп Ильича будет источником неисчерпаемой бодрости для трудящихся всего мира!» Что они пишут, что они пишут, ослы, идиоты, тупицы. Могила-склеп — источник бодрости! Словно о нарзане говорят. Труположество, чистое, незамутненное труположество.

На создание великого памятника все члены профсоюза обязались перечислить однодневный заработок!

Кооператоры поумнее: «лучшим памятником будет наша напряженная работа», и никаких отчислений.

«Ильич жив!» — заявили рабочие первой обувной фабрики имени Парижской Коммуны. Но увы, это лишь в поэтическом смысле.

Ильич закрыл газету. Редко кому удается прочитать о своей смерти, и очень хорошо, что редко. А то бы не захотели умирать.

Впрочем, и сейчас никто не хотел умирать.

Но что же дамы (он даже мысленно не произносил «гражданки», конспирация начинается с мышления), чего они ждут, вот уже и темно на улицах.

— А мы никуда и не пойдем, — сказала Надя. — Мы еще не готовы. Завтра сделаем прически, ещё кое-что прикупим, и уже тогда…

Нет, она правильно говорит, прически и одежда разительно меняют не только внешность, но даже и личность. Но есть-то хочется!

— Есть-то хочется! — сказал он вслух.

— А вот, — Мария внесла в комнату корзинку, ту, из санатория.

— Но мы же вчера всё съели, на льду!

— А сейчас она опять полная!

И в самом деле — полная.

— Никакой мистики. Пока ты дремал, шофер остановился у магазина и накупил всяких продуктов. Представляешь, у них в магазинах есть и ситный, и французские булки, и масло, и варенье, и швейцарские сыры, — Надя долго бы перечисляла, но Мария толкнула её ногой, мол, соловья баснями не кормят.

И они приступили к трапезе. Тайная вечеря. Но после воскрешения.

Ничего, сегодня мы отдохнём, а завтра с утра возьмёмся за дело!

Глава 12

27 января 1924 года, воскресенье

Поминки

— Теперь, когда Ильича нет с нами окончательно… — начал было Рыков, и остановился.

— Ты продолжай, продолжай, — благодушно сказал Сталин.

Они сидели за столом, «малые вожди» — Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков и Сталин. Поминки, не поминки, а так… вроде. На столе водка и холодные закуски из тех, что можно приготовить на скорую руку: нарезанные стерляжий балык, буженина, сыр, лососина, шпроты и прочая чепуха. От горячего каравая по комнате идёт хлебный дух. Никто не курит.

— Когда его окончательно нет… Но что за странные слухи доносятся из Петрограда?

— Из Петрограда? — Сталин, а за ним и остальные, посмотрели на Зиновьева. — Тебе, Григорий, должно быть виднее. Что в твоем городе может беспокоить нашего дорогого Алексея Ивановича?

— Во-первых, хочу напомнить, что Петрограда больше нет! Отныне и навечно город трех революций будет носить имя нашего дорогого Ильича, Ленинград!

— А во-вторых? — спросил Бухарин.

— Во-вторых, ничего особенного не происходит. А если и происходит, то по линии товарища Дзержинского.

— Вот как?

— Вот так, — твердо сказал Зиновьев, и немедленно выпил.

Водки на столе было много, хорошей, литовской, но распита только одна бутылка.

Закусывают, впрочем, активно

Входит Дзержинский:

— Час назад гнездо контрреволюционеров близ станции Герасимовская разгромлено бесповоротно!

— Наконец-то! Что с усадьбой? — спросил Рыков. Он, похоже, чувствовал себя главным. Как же, он унаследовал должность Ильича, он — Председатель Совета Народных Комиссаров!

— Сгорела! Сгорела дотла!

— А люди?

— Ни одного живого человека в усадьбе не осталось!

— Это хорошо. Это ведь хорошо, товарищи?

— Приемлемо, — ответил Сталин.

— За это нужно выпить, — и Рыков откупорил новую бутылку. Откупорил, налил, понюхал:

— Умеют же, черти! Товарищи, присоединяйтесь, товарищи!

Но товарищи присоединяться не спешили. Только Сталин осторожно понюхал содержимое бутылки.

— Да, неплохо сработано.

— Вот-вот. С мороза, чтобы согреться, трудящемуся! А то нехорошо, мы тут литовскую водку пьём, а народ? И для бюджета очень, очень полезно!

— Так за чем же дело? Теперь, когда Ильича окончательно с нами нет, ты, Алексей Иванович, за старшего. Решай, налаживай производство советской водки, никто слова поперёк не скажет. Только вдоль.

— И вы, Алексей Иванович, совершенно правы насчет бюджета, — добавил Бухарин, и тоже налил себе водки. Но пить не торопился. — Но что всё-таки произошло в Петрограде?

Дзержинский откашлялся, и сказал:

— Повторю за товарищем Зиновьевым: ничего особенного в Петро… в Ленинграде не происходит. Несколько циркистов в пьяном виде решили эпатировать публику. Их деятельность пресечена самым решительным образом.

— Самым-самым? — подал голос Каменев.

— Именно так, Лев Борисович.

— А как же пожар в гостинице «Интернациональ»? — не без ехидства спросил Рыков. — Сгорела гостиница-то, дотла сгорела.

— Вас неверно информировали, Алексей Иванович. Ничего непоправимого. Пожар был, но вполне себе локальный. Выгорел один номер, несколько получили повреждения от умеренных до незначительных. Причина возгорания — неосторожное обращение с огнём. Попросту — с примусом.

— Подождите, подождите, — встрял Бухарин. — «Интернациональ» — это же «Англетер», не так ли?

— Совершенно верно, Николай Иванович.

— Примус — в номере «Англетера»? Это же немыслимо.

— В номере «Англетера» немыслимо, а в номере «Интернационаля» — обычное явление. Сейчас не прежние времена, когда в «Англетере» постояльцами были адвокаты, банкиры, помещики, литераторы и прочий сомнительный элемент. Сейчас селятся пролетарии со всей страны. Им в ресторанах питаться дорого. Потому готовят сами. Некоторые. Иногда на примусах. Вот и в этом случае приезжие хотели приготовить суп. Примус опрокинулся, произошло возгорание, — Дзержинский говорил скучно, монотонно, казенными суконными словами — и тем совершенно успокоил и Бухарина, и остальных.

— А как же Мессинг, главный петроградский чекист? Говорят, что с ним что-то случилось! — и Рыков налил себе снова.

— Мессинг? Что с ним может случиться? Живой Мессинг, живой. Переутомился немного, ну, так седьмые сутки без сна. Время серьёзное, враги могут воспользоваться смертью Ильича, тут спать некогда. Я и сам сплю урывками, — вид Дзержинского подтверждал, что да, что он не преувеличивает. Глаза утомленные, красные, да и весь облик показывал — он на пределе.

— Да вы садитесь, вы садитесь, Феликс Эдмундович. Выпейте водочки, помяните с нами Ильича! — немного суетливо сказал Рыков. — Выпейте, закусите, чем богаты, отдохните…

— Благодарю, Алексей Иванович, не могу. Если я сяду, да еще выпью — свалюсь, и буду спать три дня. А дел много, неотложных, — и он повернулся к выходу.

— Я тебя провожу, Якуб. Кое-что уточнить хочу, — сказал Сталин, и они вышли вместе.

Мороз, хоть и ослаб немного, но оставался лютым, однако это не мешало. Огонь грел изнутри, огонь революции.

— Так что случилось в Горках? — спросил Сталин.

— Взяли мы Горки, Коба, взяли. Как не взять. Подогнали две цистерны хлора, и пустили прямо по ветру на усадьбу. Вчера к ночи. А сегодня утром, когда газ рассеялся, взяли приступом.

— Никого живого не оставили?

— Некого было оставлять, Коба. Пустые Горки. Никого нет. Никогошеньки. Ни Ильича, ни Кати, никого.

— Куда же все делись?

— Ушли. Не могли же они улететь, значит, ушли.

— Как же их выпустили?

— Газы. С подветренной стороны все и разбежались. Хлор — это хлор.

— Так кто же держал оборону?

— Не знаю, Коба. Но обязательно узнаю. Работаем в этом направлении. Ищем. По месту жительства персонала — засады. Ведём активный опрос населения соседних деревень. Ну, и всё остальное. Найдём.

— Посмотрим, посмотрим. Ленин ушел, Катя ушла, врачи ушли, повара с парикмахерами ушли, и неведомые бойцы ушли. Как в русской сказке о Колобке. А что в Питере?

— Не видели там Ленина. Никто не видел.

— А кого видели? Ты расскажи, что мне, из тебя клещами тянуть?

— Расскажу — не поверишь, Коба.

— Ты попробуй, я и поверю. Я доверчивый.

— Тогда слушай. В гостиницу «Интернациональ» пришли двое, с мандатами. Требуют, чтобы поселили в пятом номере. Мандаты серьезные, а те двое еще серьезнее. Один — высоченный негр в роскошной шубе, другой — турок с саблей. Чистый интернационал. Но все насчет турка и негра предупреждены, мы успели. Их отвели в номер, и тут же телефонировали на Гороховую, приезжайте.

Те и приехали, шесть человек, все при маузерах. И быстро-быстро в номер. Пятый номер. Тут стрельба и началась, как из пулемета. Шесть маузеров, это сила. И сразу пожар. Оперативники выскочили, а негр с турком нет. Ну, поначалу подумали, что нет.

Да только через десять минут новость: двое, негр и турок, захватили трамвай. У негра пулемет Шоша, а турок саблею машет. Вскочили в вагон и закричали: кто готов умереть за Ленина, оставайтесь, остальные вон.

Все вон и вышли. А они поехали дальше, едут, и кричат, да так громко, что за сто шагов слышно.

— Что же кричат?

— Мол, Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить. И в воздух короткие очереди. За ними, конечно, погоню организовали, но держатся в отдалении — какой-никакой, а пулемёт. Потом видят — трамвай стоит. Заглянули в вагон — никого.

— Исчезли, значит.

— Если бы. В полдень негр и турок пришли на Гороховую. Сами. Без пулемёта. Негр этак вежливо говорит, что у них дело к гражданину Мессингу, и тот их ждет. Так оно и было, ждал Мессинг.

Отвели их к Мессингу, а потом… — Дзержинский замолчал.

— И что потом?

— А потом совсем странное. Вся Гороховая вдруг запела.

— Что же они пели? «Интернационал»?

— Нет, какую-то неизвестную песню, — Дзержинский достал блокнот. — Вот:

Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счастливом дне,

Ленин в тебе и во мне!

— Однако! — только и сказал Сталин.

— Они и сейчас поют. Пятый день, — добавил Дзержинский. — Позвали для консультации профессора Бехтерева. Тот считает, что это типичный случай массовой истерии на почве скорби по вождю.

— Бехтерев? Профессор? Нужно запомнить. А что дальше было с негром и турком?

— Тут след обрывается. Никакой возможности спросить нет — в ответ они поют. Допоют до конца, и снова:

Ленин всегда живой…

— А песня-то неплохая, а, Якуб? — вдруг усмехнулся Сталин.

— Может, и неплохая, да только Гороховая сейчас не работает, а распевает.

— Подождем. Кончится завод — и замолчат. Соловья песнями не кормят. Что думаешь делать дальше?

— Работать. Искать.

— Только тихо ищи. А то, бывает, лекарство хуже болезни. Начнешь искать Ленина, тут слухи и пойдут.

— Мы же не Ленина ищем. Мы ищем негра, турка, а еще негодяя, который гримируется под Ленина с контрреволюционными целями.

— Не мне тебя учить, Якуб, но я бы не напирал на негодяя. Негра ищем, турка ищем, а Ленина… Тоже ищем, но очень, очень осторожно. Только самые доверенные люди пусть ищут.

— Спасибо, Коба, я бы сам в жизни не догадался, — ответил Дзержинский

Глава 13

8 февраля 1924 года, пятница

Тысяча глаз Коминтерна

Он шёл скорым упругим шагом, шёл и радовался, хотя радоваться было нечему — за ним увязался шпик.

Но разве шпик, идущий по пятам — это впервые? Да и шпик-то плохонький, не чета прежним, царским. Скорее, даже не профессионал, а жалкий аматёр. Одет неподобающе, слишком легко и слишком небрежно для этой части города, выделяется. И в скверной физической форме: они прошли шесть кварталов, и шпик явно устал: перестал шифроваться, режет углы, отстаёт.

Сам-то он нисколько не устал. Здорово чувствовать себя здоровым! Как в лучшие времена! А какие у него были лучшие времена? В Цюрихе? В Лонжюмо? Нет, пожалуй, в Шушенском. Полурастительное существование, но есть прелесть и в таковом. Спешить некуда, опасаться нечего. Идиотизм деревенской жизни? Но он же в Шушенском не пахал, не сеял, не строил. То есть строить-то строил, планы. И написал «Развитие капитализма». Ничего лучше потом уже не написалось — спешка, спешка, спешка. Ну, посмотрим.

Оторвать хвост дело не трудное, но Ильич не спешил. Кто к нему приставил такого скверного шпика? Финны? Какие финны? Правительство? Однозначно нет: таких филеров держать на службе не будут. Частное агентство «Дышу на ладан»?

Да и кому он вообще понадобился, американский художник Бен Рабин? Это нужно выяснить. И выяснить прямо сейчас.

Ильич зашёл в антикварную лавку. Скорее, лавку старьевщика. Зашёл, и через полминуты вышел, почти столкнувшись с преследователем.

— Почему вы за мною ходите? — спросил он по-английски

Шпик, поношенный человек лет пятидесяти, попятился.

— Не… Не понимаю.

Ильич повторил по-немецки.

— Не понимаю я…

Свой брат-русак, кто ж ещё.

Тогда он спросил по-русски, но с нарочитым акцентом.

— Я… Я обознался. Принял вас за другого… — он помолчал, вглядываясь в лицо Ильича, потом неуверенно сказал:

— Товарищ Ленин, это вы? Вас трудно узнать в гриме.

— Ленин? Какой Ленин? — строго произнёс Ильич. — Тот, который недавно скончался?

— Знаете, — зачастил преследователь, и попытался схватить Ленина за рукав пальто рукой без перчатки, видны были неухоженные ногти. Ильич легко отвел руку. Приятно, приятно быть сильным!

— Знаете, за вас объявлена награда! Сто британских фунтов! — выпалил шпик.

— За кого «за вас»?

— За человека, который будет выдавать себя за Ленина! — от преследователя несло застарелым перегаром. Вид человек производил жалкий, и в то же время опасный, как больная бешеная крыса.

— И кто здесь выдает себя за Ленина?

— Или похож на Ленина! — торжествующе заключила крыса. — Я вас узнал! Я вас видел, тогда, в семнадцатом году! Только тогда вы были старше!

— А сейчас, выходит, помолодел?

— Грим! Молодильный грим! — но крыса сказала это без подъема. Видно, пригляделась и видит — перед ним человек не старше сорока. Какое не старше — моложе!

По документам Бен Рабину тридцать девять. Но документы документами, а факт на лице. Тридцать девять? Ну, может быть. А может, тридцать пять. Эти американцы хорошо выглядят — думал Ильич за крысу. Или за полицейского. Какой такой Ленин, Ленин старик. То есть Ленин мёртв, но перед смертью был больным стариком. Совсем стариком, которому дети писали «дорогой дедушка Ленин, поскорее поправляйся!».

Вот он и поправился.

— С вашего позволения, я пойду, — Ильич опять перешел на немецкий.

— Вы брат! Точно, у Ленина есть брат, нам товарищ Куськинен рассказывал! Его повесили! Брата, а не Куськинена. Вот вы тот брат и есть!

— Вам непременно нужно сходить к врачу! — сказал Ильич, и, легко отодвинув крысу в сторону, пошёл дальше.

Упоминание Саши расстроило. Не само упоминание, а то, что всякие крысы осмеливаются трепать имя брата.

— Дмитрий! Дмитрий, я вспомнил, — кричала крыса в спину, но Ильич не обернулся.

Да, эта крыса полубезумная. Среди революционеров таких немало: жизнь в подполье, впроголодь, под страхом ареста расшатывает нервы. Да и чего греха таить — люди, которых принято считать психически нормальными, осторожные себялюбивые обыватели в революцию идут редко. Тюрьма, каторга и виселица обывателей пугают. Отдать жизнь за идею? С чего это вдруг, идей вокруг множество, чужих идей, а своя жизнь одна. Вот чужую жизнь — это пожалуйста, берите.

Но поверят крысе или нет, неважно. Важно, что его ищут. У Коминтерна тысяча глаз, у Коминтерна тысяча рук. В этом есть и положительная сторона: сейчас его, Ленина, видят везде — в Берлине, Варшаве, Вене, Праге, Париже. Не Ленин, так похож! Сто британских фунтов каждому хочется получить.

Он взял извозчика, через три квартала пересел на мотор, потом опять извозчик. Нет, хвоста за ним не было.

Чудесное выздоровление имело и оборотную сторону: те, кто видел Ленина в семнадцатом, или даже в седьмом году, легко могут узнать его сейчас. По виду он схож с собой из девятьсот седьмого года. Только лучше. Как свежеотчеканенный червонец.

В квартиру он вошел спокойно. Успел обдумать. Да, мыслительный аппарат работает не хуже двигательного. И это замечательно.

— Собираемся. В Стокгольм. Мы с Надей. Ты, Мария, остаешься в Гельсингфорсе.

— Почему?

— Мужчина и женщина привлекают меньше внимания, чем мужчина и две женщины. Если меня ищут — а меня, возможно, ищут, — то ищут мужчину с двумя спутницами. Это первое. И ты нужна здесь, это второе и главное. Будешь связной между нами и Россией, а затем организуешь и возглавишь Гельсингфорскую группу. Инструкции получишь позже.

Мария подчинилась. Мария всегда подчиняется, тем и хороша.

Когда Мария ушла за билетами на поезд, Надя спросила:

— Сколько денег оставить Марии?

— Совершенно ни к чему привлекать к себе внимание. Жильё оплачено, одежды накуплено вдоволь, значит, расходы минимальны. Из этого и исходи. Оставь средств на три… нет, на два месяца, за это время она найдёт что-нибудь. Ей не впервой.

Надя хотела что-то сказать, но не сказала. Правильно. Молчание — ценное достоинство.

Глава 14

14 февраля 1924 года, четверг

Новые возможности

— Ах, как я люблю Париж! — услышал он за спиной и слегка замедлил шаг: говорили по-русски. Женщина. Экзальтированная особа, из тех, что бредит Парижем, мечтает о Париже, и вот теперь, когда она в Париже — что? Что она будет делать? Будто Париж сам по себе может что-то решить и что-то устроить.

Ильичу не было никакого дела до того, чем займется соотечественница в Париже. Но отчего бы и не послушать, не узнать, за каким лешим принесло сюда эту дамочку.

— Все любят Париж, дорогая, но не всем он отвечает взаимностью, — это мужчина, голос блеклый, усталый.

Ильич остановился у витрины и стал рассматривать выставленные товары — чемоданы, саквояжи, трости, зонтики. Всё для путешествия!

Пара прошла мимо него, и теперь он их мог разглядеть, пусть и со спины. Женщине лет тридцать, мужчине, пожалуй, все сорок пять. Одеты скорее добротно, нежели модно, одежде года три, четыре. ещё при деньгах, но начинают экономить. Кто они? Очевидно, эмигранты. Мужчина в России был, скорее всего, инженером из крупных, и здесь тоже работает тем же инженером, но уже не крупным. А женщина была женщиной. То есть женой при муже. Ильич ещё с ранних лет изучал приёмы шпиков, знание это помогало распознавать слежку, уходить от слежки, а, при необходимости, вести слежку самому. Случалось, случалось. Давно.

Он не спеша двинулся за парой. Направление совпадало, время было, почему бы не размяться, проверить, не потерял ли сноровку.

Хотя сноровки никакой не требовалось: пара шла самым спокойным шагом, не оглядываясь, совершенно не тревожась, выслеживают их, или нет. Кому они нужны?

Он даже позавидовал им — их беспечности, их спокойствию. Минуту или две. И запомнил, при случае можно будет изобразить подобную пару: русские, эмигранты, но устроились почти хорошо. Если не шикуют, то и не бедствуют.

Ильич продолжал слушать разговор, уже без интереса, просто для тренировки. Да, угадал. Мужчина работает инженером на заводе Рено, должность приличная, но он достоин лучшего, так считает жена, которая изучает живопись позднего средневековья и хотела бы работать в художественном салоне. Не сейчас работать, а позже, когда получит признание в академической среде и станет магистром искусств.

Ну, ну, голубушка, дерзай. Франция испытывает острейшую нужду в новоявленных магистрах, разумеется, иначе и быть не может.

А вдруг и испытывает? Не сделать ли Надю экспертом в области новейшего искусства? Ходить с загадочным видам по выставкам и салонам, ничего прямо не говорить, лишь тонко улыбаться — глядишь, и получишь признание. Ну да, он же художник, нельзя об этом забывать, нельзя и другим позволять об этом забывать. Вот только других пока нет, ни связей, ни явок, так, по сусекам поскребли, по амбарам помели, набрали вдвоем с Надей на колобок совсем скудный, всё больше из сору, из старого меньшевистского сору. Из тех, кому с Советской властью не по пути. Перед ними он разыграл Дмитрия, младшего брата. Поверили! Как не поверить, ведь похож? Похож. Владимир Ильич умер? Умер, во всех газетах публикации. Ну, а если умер, то братцу, понятно, нужно срочно искать безопасное место, иначе вдруг да и потянет умерший за собой. С деспотиями это бывает, а то, что в России теперь деспотия, меньшевистский сор почему-то уверен.

Не деспотия, а диктатура! Диктатура партии! Его партии!

Его ли? Если он умер?

Он свернул на улицу поплоше, улицу, на которой любить Париж труднее. Сам он к Парижу не испытывал чувств как таковых. Какие могут быть чувства к городу? Есть города удобные для революционера, а есть неудобные. В удобных полиция снисходительна, в удобных цены приемлемые, в удобных есть все условия для плодотворной работы, вот как в Лонжюмо. А есть города неудобные. Это реальность, это следует знать, но любить? Мелкобуржуазные «чуйства», внушенные прочитанными в детстве романтическими книжечками.

Он зашел в кофейню, сел у окна, заказал кофе и газету. Очень удобно — сидишь в тепле, а шпик, если таковой есть, мерзнет на улице, что сразу ставит того в положение подчиненного, положение обиженного. Но нет, это он страхуется, а слежки за ним нет. Парижской полиции нет дела до американского художника-новатора, русским эмигрантам нет дела до Дмитрия Ульянова: политический вес Митеньки и прежде был ничтожен, сейчас же, после объявленной смерти Ленина, и вовсе отрицателен.

В окно было видна цель, ювелирная лавка Брейлихса и Сыновей. Вернее, одного Брейлихса, сыновья — дань традиции, оба сына погибли под Верденом.

Он наблюдал, наблюдал, но ничего подозрительного не вынаблюдал. Так и должно быть

И когда до закрытия лавочки оставалось десять минут, он покинул кофейню.

В лавке его встретил сам Брейлихс, ему телефонировали насчет посетителя.

— Мадам Амелия, дорогая, вы можете идти. Желаю вашему племяннику Жоржу поскорее выздороветь, — сказал ювелир женщине неопределенных лет, ближе к пятидесяти, чем к тридцати.

Женщина суетливо собралась, и быстро покинула помещение.

— Прошу, прошу, проходите, — ювелир запер дверь, повесил табличку «закрыто», и повёл Ильича в недра лавочки.

Дела у ювелира, судя по всему, шли ни шатко ни валко. Он не был ювелиром первого разряда из тех, что держат большие магазин с полудюжиной приказчиков на главной ювелирной улице города. Не был он и ювелиром второго разряда, поскромнее первого, но с претензиями. Он был ювелиром третьего разряда, всех служащих — мадам Амелия на все руки, лавочка скромная, в полуподвале, но в ней можно был купить и колечко для помолвки с небольшим бриллиантиком, и свадебное кольцо с бриллиантиком побольше. Для буржуа

нижнего среднего класса.

Ильичу ювелира рекомендовал старый партийный товарищ, из-за болезни отошедший от активной работы ещё перед войной, поселившийся в Париже и живущий на наследство, полученное в двенадцатом году. Может, и не из-за болезни отошёл от активной работы, а из-за наследства? Теперь уже неважно. Ювелир социалистом не был, социалистам не сочувствовал, и уже этим заслуживал доверия. Потому Ильич к нему и пришёл. Принес бриллиантик — оценить, продать. Выбрал поменьше. Незачем вводить в искушение.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — ювелир усадил Ильича на видавший виды стул, сам же, вставив в глаз лупу, принялся рассматривать бриллиант, поместив тот на бархотку. Потом пинцетом переместил камень на чашечку весов.

— Что ж, камень неплохой. Не самый хороший, нет, но неплохой. До войны за этот камень вы бы могли выручить… — ювелир сделал паузу, — скажем, тысячу франков. Может быть, даже тысячу двести. Полновесных довоенных франков. Но! — ювелир направил указательный палец левой руки в потолок. — Но была война. И теперь спрос на драгоценности упал, а предложение, напротив, выросло. Вы знаете, сколько всяких интересных штучек привезли с собой русские? Множество, уверяю вас, множество. От самых простеньких, до очень, очень искусных. Привезли, и продолжают везти. Только теперь не графы, не князья, а новая советская знать. И агенты Коминтерна. Знаете, как узнают агентов Коминтерна? Они первым делом обращают драгоценности в наличность. Значит, что мы имеем? Продавцы бриллиантов есть, и в избытке. А с покупателями неважно. Те же русские до войны были очень хорошими покупателями, ценили и работу, и размеры. Где те русские? Подданные императора Вильгельма тоже покупали немало, но где они теперь? И Вена, Прага, Будапешт не брезговали нашей работой, но — увы, увы, увы. А французы… Вы знаете, как умеют торговаться французы? Уверяю вас, превосходно умеют!

Долгие разговоры, слишком долгие для ювелира.

— Так какова же ваша оценка? — спросил он, обрывая Брейлихса.

— Я… Я бы дал вам тысячу франков — прямо сейчас. Но, конечно, эта тысяча франков далеко не та, что была до войны.

— Я подумаю, — сказал Ильич, забирая бриллиантик, пряча его в крохотный мешочек, а мешочек — в кишень побольше, а кишень — во внутренний карман пальто.

— Разумеется. Дам бесплатный совет: если есть возможность подождать — подождите. Через год, самое большое через два, бриллианты подорожают, и подорожают сильно, так что если камней у вас много — не продавайте все. Если, конечно, вы не агент Коминтерна.

— Я совершенно точно не агент Коминтерна, — сухо ответил Ильич.

И откланялся.

Было в ювелире что-то странное. Словоохотливость? И это, да. А ещё? Обращение к женщине насчет больного племянника Жоржа. Упоминание имени казалось излишним, у неё что, несколько племянников болеют? Тогда зачем выделять Жоржа?

Тем временем стемнело, и фонарь, хоть и электрический, освещал лишь небольшую часть улицы. Да к тому же ещё и туман!

Ильич ускорил шаги, но не прошел он и четверти квартала, как на него набросились двое негодяев. Вот вам и племянники Жоржи!

Он уже готов был бежать, как тело вдруг перестало повиноваться Ильичу. Почти перестало. Почти автоматически, словно тысячекратно отработанным движением, он сломал руку одному негодяю, и ослепил второго. Вот так взял — и ослепил. Может быть, и восстановится зрение, но он сомневался.

Идя по улице, он прислушивался к себе. Какие ещё неожиданности таит его тело? Нет, он, конечно, рад, что остался жив, цел, и при кошельке, но откуда, откуда эта ловкость и эта жестокость?

Жестокость, ха. Повесить, непременно повесить, дабы народ видел — вот как следовало поступить с этими негодяями.

При свете фонаря он осмотрел трофеи. Нет, никаких документов при них не было, и это хорошо. Не полицейские. Денег… Денег на ужин в ресторане хватит. Вот сейчас он придёт домой, то есть на снятую квартиру, и поведет Надю в ресторан. Заслужил.

Ильич задумался. Ну, зачем Наде ресторан? Это будет против правил конспирации. Агенты Коминтерна наверное имеют и словесный портрет, и фотокарточки. Её обнаружат, а с ней обнаружат и его, Ильича. Сам-то он на прежние фотокарточки похож мало, он специально фотографировался у мастера светописи, для сравнения. Скорее, его можно принять за племянника прежнего Ленина, тридцати пяти лет от роду. И Надя ему не в жены годится, а в матери.

Да, проблема Фауста. Тот, помолодев, забыл о науке, и пустился во все тяжкие: Маргариту соблазнил, предался разгульной жизни. Гёте нечувствительно подтвердил постулат, что бытие определяет сознание. Молодое тело требует своего!

Ну, он-то не Фауст. У него есть цель, по сравнению с которой все маргариты мира — пустяк. Однако проблема решаема, и очень даже решаема. Надю… Надю он пошлёт в Лондон, пусть организует Лондонский Центр. В Лондоне её достать много труднее, чем здесь, в Париже.

Ну, а сам… Для начала, поужинает в хорошем ресторане.

Глава 15

5 февраля 1924 года, пятница

Рокировка

Утренний Париж — как утренняя девка после трудовой ночи. Без кремов, притираний, помад, растрепанная — но живая, веселая и готовая к новому дню. Сейчас приведет себя в порядок, выпьет утренний кофе с круассаном, наденет подходящий наряд, и пойдет… куда они ходят по утрам? У них, верно, есть клуб весёлых девиц, в каком-нибудь дешевом кафе, где они обмениваются новостями, делятся удачами и неудачами, адресами, где можно купить задешево нужные предметы ремесла — помады, духи, белье, да мало ли что…

Ильич шел пешком. Не потому, что не было денег на фиакр, хотя да, их не было. Истратил всё до сантима. Но ему и просто хотелось пройтись. Нравилось ощущение силы, энергии, нравились и мысли, идущие полноводной рекой, а не пересыхающим ручейком, как в последние годы.

Веселая ночь — оно, конечно, не украшает, но и не укоряет. Революционер не машина, он человек, и ничего человеческое ему не чуждо. В ресторации к нему подсела милая барышня, они поладили, и вот теперь он возвращается домой. Ну, а что вы хотите? Он молод, здоров, и природа требует своё. А идти против природы без веской причины глупо. А веской причины не было. Надя должна понять. О прощении речи нет, какое может быть прощение? Он плевать хотел на буржуазную мораль и десять лет назад. А уж сейчас… Пусть посмотрит в зеркало, и всё поймёт. Да она и десять лет назад всё понимала.

К дому, что они сняли, он подошел в то время, когда мелкие клерки дружно, как по знаку дирижера, высыпали на улицы, чтобы идти, зарабатывать свои франки. Неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом они вкладывали свои сантимы в будущую ренту, мечтая об обеспеченной старости. Вкладывайте, вкладывайте. Придет революция, и все ваши вклады обратятся в пыль. Так что правы те, кто живет весело и сейчас, ест ананасы и жует рябчиков. Покуда есть ананасы, рябчики и зубы.

Он провел языком по зубам. Выросли. Выросли новые, здоровые зубы, зубы, жадные до мяса во всех видах. А у Нади зубы… Эх, да что говорить.

Мимо проехал таксомотор. Говорят, шоферами здесь работают Великие князья, а с ними и простые князья и графы. Врут. Врут на девяносто процентов. Таксомоторов в Париже много, где на всех князей набрать?

А вот он, Ильич, он бы мог в случае нужды работать таксистом? В Горках он брал уроки вождения у шоферов, и те хвалили, говорили, что получается отменно. Может, и преувеличивали, льстили, но он немало верст накрутил по дорогам вокруг Горок. Вернее, миль, одометр на его автомобилях был в милях. Но то — тогда. Сейчас же у него и реакция много лучше, и выносливость, и вообще… так что да, он бы мог стать шофером, и шофером хорошим. Из лучших. Хоть в гараж Предсовнаркома иди, возьмут!

Но нет в Париже гаража Предсовнаркома. И Предсовнаркома нет, и самого Совнаркома нет. Пока нет.

Уже открыты первые кофейни, и клерки-парижане заскакивали в них, выпить чашечку кофе перед монотонным днём.

Он и сам пошарил в карманах — не завалялся ли франк-другой. Увы, нет. А вот дырка, может, в дырку закатился?

И ура, там, за подкладкой, внизу, он нащупал монету. Двухфранковый бон! Удача и сейчас не изменила ему!

И потому он зашел в кафе, и, сев у окна, неспешно пил кофе. С круассаном, да. Ни в Кремле, ни в Горках кофе готовить так и не научились. Или специально для него подсыпали цикорий, по указанию врачей, чтобы давление не скакало? Может быть, очень может быть.

Или и то, и другое. В России нет культуры кофепития, в России пьют чай. Но зато как пьют! Самоварами! По три, пять чашек зараз! И справляют нужду в подворотнях, поскольку где ж напасешься денег на писсуары, если по пять чашек пить! Да еще два, три раза в день!

Но это в прошлом. Сейчас чай, как продукт колониальный, из быта исчез. Пьют морковный напиток. Или ячменный. По чашке, не больше. Подворотни, должно быть, стали гораздо чище. Или не стали? Он последние лет шесть подворотни не посещал, ни петербургские, ни московские, никакие. Кабинет, автомобиль. Автомобиль, кабинет. Гулял исключительно по территории Кремля, за высокими стенами. В Кремле писсуаров довольно, а тех, кто ими пренебрегает, быстренько выселяют прочь. Ну, если это не видный деятель партии.

Ах, видные деятели, видные деятели! Как легко вы променяли орла (себя Ильич видел степным орлом, волжским халзаном) на летучих мышей!

Он допил кофе. Его дом был уже совсем рядом. Хватит, хватит тянуть. Ну, было у него дело, да. Может же у него быть дело?

Он поднялся на третий этаж, нажал кнопку звонка. Звонок не пронзительный, не тихий, а такой, как следует. Спящего разбудит, но мёртвого не поднимет. И соседей не потревожит.

Однако Надя не ответила. Он позвонил снова, а потом еще раз снова.

Никого.

Он спустился вниз, к консьержке.

— Мадам? Мадам вчера съехала. Спустя полчаса после вашего ухода. Просила вам передать, — и консьержка вручила Ильичу конверт, и ключ. Ключ от квартиры, где деньги лежат.

Он поднялся, нет, взлетел вверх, вошел в квартиру. Распечатал конверт, достал письмо, скорее, записку:

'Володя, я ухожу. Нам следует расстаться. Революцию мы совершили, монархию свергли, Страну Советов создали, чего же боле? Повторять этот путь и скучно, и малополезно. Свергнуть Власть Советов тебе не по силам. Хотя ты, возможно, будешь пытаться.

Ты молод, я старуха. Мы не пара. Видя, как ты обошелся с Марией, я поняла, что и меня ждет такая же участь. Ты уедешь в Лондон, а меня оставишь в Париже. Налаживать партийную работу. С деньгами на месяц или два.

Нет уж, Володя. Будет иначе. Уеду я. А ты останешься в Париже. Бриллиантик, что ты взял, позволит тебе продержаться месяц-другой-третий, а дальше ты уж как-нибудь сам, своими стараниями.

Меня не ищи — я буду жить обыкновенной жизнью. Вне революций, вне партий, просто как обычный обыватель. Не знаю, сколько мне осталось, десять, пятнадцать лет, но их я хочу провести на свой лад, а не на твой'.

Всё. Ни подписи, ни даты.

Ну, с датой-то ясно. Ушла через полчаса, то есть когда он только шел к ювелиру, и уход Нади никак не связан с его весёлым вечером и весёлой ночью.

Ушла, и ушла, беды особой нет, но вот деньги… Неужели она забрала все деньги?

Спустя полчаса он понял: да, забрала. Да, все. Эти средства позволят ей жить безбедно и в комфорте… сколько она пишет? Десять, пятнадцать лет? Да, очень может быть. Надя к деньгам относится рачительно, на фу-фу не потратит, но и в необходимом себе не откажет.

Он достал кишень с бриллиантиком. Сколько за него давал ювелир? Тысячу франков? Если постараться, можно выжать тысячу двести. Или даже больше Он не агент Коминтерна, чтобы так, без торга, отдавать драгоценности. Учитывая, что квартира оплачена вперед, до мая он дотянет. За это время ему следует определиться: что делать, с чего начать? Кто виноват, он уже знает.

Надя не дура, нет. Дуру он бы не терпел вокруг себя. И рассчитала она правильно — со своей точки зрения. Ну, за исключением мелочей — в Лондон он собирался послать Надю, а сам планировал остаться в Париже. Вот такую рокировку он задумал.

Но это частности. Наплевать и забыть.

Он зашел в ванную комнату. Сначала ванна, потом немного поспать после бурной ночи, ну а потом…

Потом будем думать, да.

Глава 16

27 марта 1924 года, четверг

В новой роли

— Вы меня узнаёте? — Ильич говорил спокойно, уверенно, пусть не думают, что он волнуется. Но он волновался. Как не волноваться? Деньги на исходе, а перспектив никаких.

— А должен узнать? — вопросом на вопрос ответил Инкпин.

— Мы с вами неоднократно встречались, последний раз в Кремле, в двадцать первом году. Вы тогда ещё были с рыженькой спутницей, выдававшей себя за переводчицу, но совершенно не знавшую русского языка, — напомнил Ильич.

— В Кремле я, положим был, это не секрет, об этом писали в газетах. Но вас я там не видел.

— А о том, что вам дали портфель, полный бриллиантов, на партийное движение, тоже писали газеты? А о том, что ваша спутница попросила диадему Великой княжны Ольги Николаевны, стоимостью в шесть тысяч фунтов, получила её, и даже сфотографировалась в ней в Грановитой палате, об этом тоже писали в газетах? Фотография у нас, разумеется, сохранилась, — Ильич знал, что не стоит разговаривать с Инкпином в таком тоне, но сдерживаться не хотел. Да и что толку сдерживаться? Британец по своей подлой натуре очевидно не признает его, и уж точно не поможет. Так хоть мешать не будет: если он попытается натравить на него полицию, британские газеты получат немало острой пищи для своих газетных сплетен.

— Диадема, не диадема… Сегодня ловкость рук фотографов способны на многое, — ответил британец, но видно было: тема разговора ему не нравилась.

— Значит, не узнаете? Последний раз спрашиваю.

— Не узнаю, — не испугался Инкпин. Фотокарточкой фифы с диадемой его не напугать, где он, а где фифа. Да и существует ли она, та фотокарточка?

Нет, Ильич знал, что существует, что бережно хранится, но, увы, не у него. И британец, похоже, рассудил так же.

— Хотя, впрочем… Вы не родственник покойного Ульянова? Есть, знаете ли, отдаленное сходство. Младший брат, или племянник?

— Племянник, — сказал Ильич. Посмотрим, как британские коммунисты среагируют на племянника. Почему бы ему и не стать собственным племянником? Новая роль, новые возможности.

— И вам доверены… Вам доверены некие данные?

— Мне много чего доверено, — с показным апломбом ответил Ильич.

— Это хорошо, это хорошо… — сказал Инкпин, явно собираясь закончить разговор.

— Я бы мог… — сказал Ильич, пересиливая себя, — вести организационную работу. Выступать в печати, разумеется, под псевдонимом. Вообще быть полезным.

— Разумеется, мы с радостью воспользуемся вашей помощью. Позвольте ваш мандат? — но руки за мандатом британец не протянул. Знал, гад, что нет у него мандата.

— Какой мандат? — спросил-таки он для очистки совести.

— Мандат Коминтерна, понятно. Направление, цели, условия… — Инкпин не скрывал улыбки. — Как это говорят в Москве: без бумажки ты букашка, а с бумажкой делегат!

Скотина. Самодовольная британская скотина. Жирная, переродившаяся в свинью самодовольная британская скотина!!!

Ну, а чего он ждал? Что Инкпин бросится к нему с объятиями, предложит должность, место и оклад в секретариате компартии? Конечно, нет. Коминтерн уведомил всех о великой потере, смерти вождя и строителя первого в мире государства победившего пролетариата, и каждый коммунист, верный Коминтерну, где бы он не находился, в Лондоне или Шанхае, твёрдо знает: Ленин мёртв, но дело его живо. И признать в человеке даже не самого Ленина, а его племянника, без соответствующей бумаги, никто не может. Не имеет права. Инкпин сознаёт, что партию финансирует Коминтерн, то есть Москва, и потому будет твёрдо следовать заданным курсом. А курс сейчас простой: каждый знает, что Земля начинается с Кремля!

Но он мог бы помочь частным образом. Ну, как он сам частным образом передал Инкпину диадему для его переводчицы. Инкпин узнал, узнал Ильича, тут сомнений не было. Узнал, и что?

И предложил выйти вон. Пусть относительно вежливо, но предложил.

Опять же, а чего следовало ожидать? Диалектика: с тем, кто в силе, дружи, того, кто пал, обойди. Вдруг падение заразно?

А всё-таки ждал. Фунтов сто. Хотя бы пятьдесят!

Стоп-стоп-стоп, этак недолго начать по пенни побираться. Но ему не подадут. Пока не подадут — слишком уж он выглядит не по-нищенски. И одежда всё ещё хороша, и общий вид приличный.

Вопрос в том, сообщит ли Инкпин в Москву, что вот являлся к нему некто, предоставившийся племянником Ленина, или не сообщит.

А какая разница? Лондон огромен, никакому Коминтерну здесь его не найти. Особенно и потому, что здесь его не будет. Нечего ему делать в Лондоне. Совсем нечего. Того и гляди, убьют. Меньшевики вряд ли, непривычны они к труду. Но навести могут. Хоть эсеров, хоть белогвардейские организации, а хоть и Коминтерн. Коминтерн даже вернее, если по-прежнему действует награда.

Он нырнул под землю. Лондонский метрополитен не самое весёлое место, зато он знает его превосходно, ещё из прежней жизни. И если вдруг кто-то следил за ним, то теперь потеряет след наверное.

Вернувшись на поверхность, он решил просто погулять. Последнее время он часто позволял себе прогулки ради прогулок, оправдываясь тем, что на ходу думается лучше.

Так-то оно так, но ходи, не ходи, а на ум гениальные мысли не шли. Шли какие-то обыкновенные.

Ну и ладно. Значит, срок не подошёл. Не созрели условия, потому и мысли незрелые.

Но он попробовал сначала.

Кто виноват? Болезнь виновата. Ослаб он не по своей воле, не по небрежению, не в запой ушёл, не в дурман кокаиновый. Болезнь. Потому он выпустил вожжи из рук, чего делать никак нельзя, съедят. И съели. Обыкновенное дело среди соратников. Закон Гийома: нет сил — сиди дома, и жди, когда Повелитель пришлёт шёлковый шнурок.

Что делать? Здоровье он вернул. Точнее, ему вернули. Хорошее здоровье, куда лучше прежнего. Осталось вернуть власть.

И здесь думы начинали мельтешить и путаться. Прежде против него был царский режим, режим, у которого врагов было во множестве, а у него, Владимира Ульянова, врагов, считай, и не было никаких. Врагов царизма следовало сначала просеять, отбросить негодный материал, а затем организовать в Партию.

А теперь против него сама Партия. Да, обманутая, но много ли это меняет? Ничего это не меняет! Партия сильна единством, сомнения для неё гибельны, потому она их и отметает напрочь. Хуже стало Партии без него? Похоже, что нет. Солнце светит, жилпощадь выделяют, паёк растёт, и, главное, войны нет. Мир. Был Ленин — была война, заболел Ленин, уехал в Горки — настал мир. Ну, пусть в Горках и сидит. Ах, умер? Горе, горе-то какое… Переименуем Петроград в Ленинград — и будем строить коммунизм дальше. Сами. Без Ленина.

С чего начать? Вот ему, Ильичу, с чего начать? С самого начала. Старый друг Алексей Максимович выручил, прислал денег, хватит добраться до Америки. Он на днях и отплывает туда, в Новый Мир. Подальше от старого. От всего старого — от старого мира, от старых врагов, от старых друзей.

Пожалуй, нужно написать новое Письмо Американским Рабочим.

На пароходе и напишет…

Глава 17

26 сентября 1924 года, пятница

Лекция

— Ну, как? — спросил Рыков, глядя на лица присутствующих.

— Я не знаток. У нас хлебное вино не в почёте, — ответил Коба.

— А ты, Яцек, что скажешь?

Дзержинский понюхал, улыбнулся.

— Полноте, Алексей Иванович, полноте. Ну какая же это новая водка? Это Soplica Szlachetna Wódka, доставлена через Эстонию, в количестве полувагона, поступила на винный склад нумер один, по пути наполовину расхищена, на складе продолжались хищения, задержано двенадцать человек.

— Это плохо, — сказал Сталин.

— Такова реальность, Коба, такова реальность. Крали, крадут и будут красть, покуда стоит земля русская.

— Это мы еще посмотрим. Что украдут, то отработают, впятеро! Но я не о том. Плохо, что нет нашей водки. Нашей, советского производства.

— А вот и нет, Коба! Вернее, а вот и есть! — торжественно молвил Рыков.

— Не понял.

— Вот и нет — это в смысле, что твое утверждение неверно. Вот и есть — в смысле, что наша советская водка есть! — и Рыков ловким движением достал из-под стола бутылку. То есть хотел ловким, но задел краем бутылки о стол.

Но бутылка выдержала.

— Наше, советское стекло! — похвастался Рыков. — Обратите внимание: это не старорежимная бутылка, а новая, в литрах! Вернее, это бутылка емкостью пол-литра.

— А цена? — спросил Сталин.

— А цену поставим рубль. И гривенник за бутылку. И две копейки за пробку. Итого один рубль двенадцать копеек. Двенадцать копеек при сдаче бутылки и пробки будет зачитываться, и последующая стоимость будет рубль ровно. Ну, как?

— Это ты неплохо придумал, — сказал Сталин. — Это ты даже хорошо придумал.

— Еще бы! Это не банки грабить, тут куш побольше будет.

— Тебе, дорогой, не нравится, когда банки грабят? А когда деньги в партийную кассу поступают? Нравится, нет? — ласково спросил Коба.

— Что ты, дорогой. Нравится, ещё как нравится, — ответил Рыков. — Да только банки теперь наши! Все до единого! И смысл их грабить, если все деньги в банках и без того принадлежат партии? Разве чтобы сноровку не терять, — и он засмеялся деланным смехом.

Никто смеха не подхватил.

Сталин взял бутылку, повертел в руках.

— Дай-ка, открою, — Рыков откупорил бутылку, разлил по рюмкам.

— Что скажет знаток? — спросил Сталин Дзержинского.

Дзержинский понюхал, чуть пригубил, отставил.

— Это не водка. Это писи сиротки Марыси, — сказал он.

— Верю, и проверять не буду, — Сталин к рюмке не прикоснулся.

— Это не просто водка, — возразил Рыков. — Это вечный двигатель четвёртого рода. Одна бутылка приносит семьдесят пять копеек прибыли. Каждый день миллионы, именно миллионы трудящихся и не очень будут покупать водку. То есть каждый день казна будет пополняться на суммы, которые и не снятся грабителям банков. И бегать никуда не нужно — сами прибегут, в очереди давиться станут, чтобы отдать деньги. Кому? Нам! В смысле — советскому государству! Вот ты, Яцек, говоришь, что Русь стояла и стоит на воровстве. А я скажу, что воровство — прошлое. Отомрёт воровство при советской власти. Как общественное явление, воровство уже отмирает. Вместе с собственностью. Ведь если у всех поровну ничего нет — какое может быть воровство? Баловство разве. А водочка — она и есть основа! Как там у Пушкина? «Не нужно золото ему, когда простой продукт имеет». Золото, положим, нужно всегда, но золото из ничего не сделаешь. А простой продукт под названием «Водка» можно делать из картошки, зерна, патоки, да из чего угодно! Не жалея, на следующий год всё уродится заново. Каково? Николашка сухой закон решил устроить, и где тот Николашка? Сгинул тот Николашка! А водка вернулась! Америка — страна богатая, страна могучая, но вот приняла сухой закон, и знаю — выйдет ей это боком и ногами вперёд, — Рыков выпил рюмку махом, выпил и крякнул, и обтёр губы кусочком хлеба, и съел тот хлеб.

— Да. Пока до польской водки далеко. Но дайте время, дайте время… — и, без перехода, совершенно трезвым и деловым голосом:

— Так что, Яцек, слышно насчет фальшивого Ильича?

— Какого фальшивого Ильича? — удивился Дзержинский.

— Того самого. Который дал прикурить в Горках и навёл шороху в Петрограде?

— Ошибаетесь, Алексей Иванович, ошибаетесь. Никакого фальшивого Ильича не было, да и быть не могло. Была попытка левых эсеров воспользоваться смертью вождя и поднять мятеж. Попытка пресечена самым решительным образом.

— Ага, значит, так.

— Только так, Алексей Иванович, и никак иначе.

— А в Петрограде?

— А в Ленинграде штукари орудовали. Циркачи, гипнотизеры. С белогвардейской подкладкой, они так и проходили, как банда белоподкладочников. К Ильичу никакого, разумеется, отношения не имели.

— И я… И мы можем быть уверены, что никакого двойника Ульянова не возникнет?

— Позволь, я скажу, как сам понимаю, — сказал Сталин.

— Конечно, Коба, — охотно уступил трибуну Дзержинский.

— В чём главная сила Ленина? Не в должности, батоно Алексей, совсем не в должности.

— Это я понимаю, — согласился Рыков.

— Тогда в чём? В уме?

— Возможно.

— У Ленина ум могуч и всеобъемлющ, не было и нет ему равных по уму, но нет, не в этом его главная сила. Тогда, быть может, в знаниях?

— Быть может.

— Знания Ленина обширны настолько, что обыкновенный человек и вообразить себе не может, но нет, и не в знаниях его главная сила.

— В воле, — сказал Рыков. — Сила Ленина в непреклонной воле!

— Воля Ленина — как дамасская сталь, ты прав, батоно Алексей. Но и не в воле его главная сила.

— Так в чём, Коба, в чём? — Бухарин начал терять терпение. Его, председателя Совнаркома, поучает неудавшийся священник. Два неудавшихся священника, Сталин и Дзержинский. Церковный союз.

— Главная сила Ленина — в Партии. Он понял, что только Партии по силу решить небывалые задачи, которые ставила, ставит и будет ставить Революция. И он её создал, Партию, используя свой ум, свою волю, свои знания. Создал — и оставил нам. Партия — его главное, самое важное наследство.

Вот ты боишься, что появится ложный Ильич…

— Я не боюсь, я просто должен знать…

— Но чего стоит ложный Ильич без Партии? — не обращая внимания на реплику Рыкова, спросил Сталин, и сам же ответил — Ничего не стоит ложный Ильич без Партии. Совсем ничего. И потому в ряду наших забот эта забота — последняя. Это даже не забота, а так… камешек в сапоге. Камешек, которого давно нет.

— А если вдруг появится — легко вытряхнем, — добавил Дзержинский.

Позже, когда он и Сталин курили в садике у дома, отдыхая от гостеприимства Рыкова, Коба спросил:

— Насчет камешков… Тогда, в Горках, исчезли не только тела Ленина, его жены и сестры. Еще ведь часть обслуги недосчитались. Повар, санитар, даже доктор. Не иголка.

— Двенадцать человек, Коба, двенадцать человек. Не иголка. Двенадцать иголок. Но — если они молчали тогда, если молчат по сей день, то либо они погибли в те дни, от газов, или от иных причин. Либо решили молчать. Мы их, конечно, ищем, но людишки-то дюжинные, из простых. Один только доктор — заметная фигура. Не просто доктор, а целый профессор, Виктор Петрович Осипов, кафедрой заведовал. Такие люди бесследно не исчезают. А он исчез. За границей не всплыл, в Москве, и в Ленинграде тоже не появлялся, — Дзержинский никогда не называл Ленинград по-старинке, Петроградом. — За женой установлено наблюдение, задействованы лучшие агенты, но — нет, никаких признаков бытия. Других тоже проверили, местных — печника, дворника, шоферов. Ничегошеньки. Пусто.

— Так не бывает, — сказал Сталин.

— Ты прав. Бесследно исчезнуть двенадцать человек, даже пятнадцать, если считать Ильича, Миногу и Фифу, не могут. Сами по себе не могут.

— Следовательно, что?

— Следовательно, их кто-то исчез. У кого были возможность, был мотив, были средства.

— И кто же этот человек?

— Троцкий! — ответили оба одновременно.

— Да, отряд Близнюка. Близнюк на эти штуки мастер, — сказал Дзержинский. — Но, поскольку дело было в январе, а сейчас сентябрь, я бы за жизнь той обслуги, включая профессора, не дал бы и чарки рыковской водки.

Глава 18

21 декабря 1924 года, воскресенье

Дети Карла Маркса

— Шах и мат! — сказал Ильич буднично.

— Вам дьявольски везет, мистер Рабин, — ответил Майер, владелец букинистической лавки, расплачиваясь за проигрыш.

— Везет — это когда умирает троюродный дядюшка, которого вы никогда не видели, и оставляет вам миллион. А это, — Ильич показал на шахматную доску — есть проявление закономерности. В юности я провел немало часов за шахматной доской. Бывало, игрывал с признанными мастерами, и однажды даже победил самого Ласкера. Правда, в сеансе, — добавил он скромно.

— И кто же давал сеанс? Вы, или господин Ласкер? — но Майер повеселел. Всё-таки проигрыш тому, кто обыграл Ласкера, не позор. Это даже в какой-то степени почётно. Получается, он и Ласкер играют в одну силу!

— Вы всё шутите, мистер Майер, — сказал Ильич, помещая пятидолларовую банкноту в тощий потрепанный бумажник.

Пять долларов — крупная сумма. Обычная ставка в Центральном Парке — пятьдесят центов, редко доллар. Но мистер Майер — владелец магазина, а он, Бен Рабин — свободный художник, им по доллару играть не пристало. Лопни, но держи фасон! Майер и в Одессе имел книжный магазин, но после пятого года решил, что второго шанса жизнь может не дать, и приехал сюда. Магазинчик у него был небольшой, но на жизнь хватало, а что проиграл пять долларов — так они завтра или послезавтра вернутся: мистер Рабин время от времени покупал у Майера книги по теории искусства. Для конспирации. Он же художник!

Ильич, то есть мистер Рабин даже дал Майеру несколько полотен на комиссию, и, о чудо, на прошлой неделе кто-то купил одну картину: «Восход Земли над Марсом»: голубой пятиугольник над красной равниной. Двадцать пять долларов, не шутка!

Распрощавшись с Майером, Ильич отправился к себе. Квартирка у него была не слишком хороша, но зато располагалась в квартале, где живут начинающие адвокаты и врачи. То есть люди, подающие надежды. По опыту Ильич знал, что в таких кварталах полиция действует предельно аккуратно, и обитателям старается не докучать: начинающим адвокатам только дай повод показать молодые зубки. Вторым большим плюсом была хорошая звукоизоляция: обычный разговор в соседней квартире услышать было невозможно.

На спиртовке он вскипятил воду, опустил чайный пакетик. Чай по-американски ему поначалу не нравился, но он оценил изящество решения. А вкус, что вкус… Американский вкус!

Проф и Улан пришли ровно в девять, как и договаривались.

Поздоровались, сели за стол, но чая им Ильич предлагать не стал. Не за чаем они пришли.

Зато завел граммофон, приготовил пластинки с музыкой Бетховена. Звукоизоляция сама собой, а музыка сама собой. Собрались любители классической музыки, здесь это в привычку.

Первым начал Проф:

— Каждый из главарей трёх крупнейших банд, контролирующих торговлю спиртным, азартные игры и проституцию в Бронксе, получит послание, в котором ему будет предложено ежемесячно передавать «Карлссонам» трети прибыли. В противном случае главари будут уничтожены. Написаны послания в тоне сухом, деловом, без надрыва, как о деле обыкновенном.

Ожидается, что главари всерьез эти послания не примут. Выбросят в мусорные корзины. Но эти послания получит и ближайшее окружение главарей. После смерти главарей на их место встанут те, кто будет наверное знать: послание «Карлссонов» — не шутка, а ультиматум. И когда они, в свою очередь, получат предложение о регулярном отчислении средств, они задумаются. А уже следующая смена согласится безоговорочно. Лучше отдать треть, и остаться с двумя третями в живых, чем умереть.

Вслед за Бронксом подобные предложения поступят бандам и других районов. Таким образом, к маю следующего года все крупные банды Нью-Йорка станут платить дань, и «Карлссоны» будут иметь в своем распоряжении пятьсот тысяч долларов ежемесячно — это минимальная оценка.

После этого «Карлссоны» добьются контроля над Филадельфией, Бостоном, а за два года — над всем восточным побережьем Северо-Американских Соединенных Штатах.

— Что ж, план скромный, тем и хорош. Лучше меньше, да лучше, — пошутил Ильич.

Слово перешло к Улану. Тот был краток:

— Задействована ударная группа, три человека: снайпер, который поразит цель с расстояния в двести ярдов, сопровождающий с субпулемётом Томпсона, и водитель, задача которого обеспечить как выдвижение, так и возвращение группы на промежуточную базу.

Маршруты, места отдыха, места развлечений, привычки и особенности каждого Дона изучены. Проведены учебно-подготовительные рейды. Мы можем приступить к ликвидации в любой день, как только получим приказ.

Ильичу понравилось, что Улан перешел на ярды. Проникся духом Америки.

— Что ж, медлить не будем. Завтра утром разошлите письма. Дадим им неделю — проникнуться духом. А затем пусть несогласные плачут. Вернее, пусть плачут родные несогласных. Но о точном дне начале ликвидаций мы поговорим позднее. Через неделю.

На том и расстались.

Вся встреча заняла четыре грампластинки. Соната номер семнадцать.

Ильич аккуратно вернул пластинки в конверты, а конверты поставил на полку. Устраивается надолго, да. Библиотечку стал собирать, граммофон купил, радиоприёмник. Серьёзный такой обыватель, хоть и художник.

Время ещё раннее, и он прошел в мастерскую, где дожидалось творение «Восход Земли над Венерой». Но к кисти не прикоснулся, просто смотрел. Чушь? Конечно, чушь. Но если за неё платят… Нужна реклама, не слишком большая, его вполне устраивает положение малоизвестного художника. На какие деньги живет? Наследство от бабушки. Невеликое, но на скромную, но пристойную жизнь хватает.

Нет, с деньгами затруднений нет: кавалеры не просто добрались в Нью-Йорк из России, они пожаловали не с пустыми руками. Экспроприировали экспроприаторов, сказал профессор Осипов, ныне Проф. Нашли ходы, нашли и выходы, подтвердил бывший истопник Тараканов, а ныне предводитель боевого крыла Улан, он же Жуков.

Конспирация!

Почему «Карлссоны»? Это предложил Пустовойт, ответственный за безопасность. Давайте, говорит, назовем наш отряд «Дети Карла Маркса». Конспиративно — «Карлссоны». Остроумно!

С таким отрядом много чего можно сделать. С таким отрядом можно создать новую партию, теперь здесь, в Америке. А что нужно в Америке для создания партии? Деньги, деньги, и опять деньги.

При общих чертах капиталистического государства у каждой страны свои особенности. Здесь, в Америке, у людей зажиточных отсутствует желание помогать созданию партии трудящихся, особенно деньгами. А без денег жизнь плохая везде, в Америке же особенно. Деньги в Америке не только мерило богатства, они мерило всего — ума, чести и совести. Но прежде всего — положения в обществе. Будь ты хоть трижды потомственный дворянин, но если на банковском счету у тебя ничего нет, для окружающих ты никто. А вот если у тебя денег много, то тебя уважают, к тебе прислушиваются. Даже рабочие. Особенно рабочие. Потому что американский рабочий мечтает не о свободе, свобода у него есть. Не о политических правах — они у него тоже есть, любой рабочий может избирать президента, губернатора, мэра. Американский рабочий мечтает о своем доме, о своем автомобиле, о своем счете в банке. Некоторым это удается, что убеждает остальных, что и им это доступно.

Ничего, это пока. До поры.

Деньги? Он придумал план: обложить налогом американских воров и бандитов. Но не мелких, орлы мух не клюют. Верхушку, сливки. Местная пресса много пишет об итальянской организованной преступности. С неё и начнём. Организованная преступность экспроприирует средства у мелких преступников, торговцев спиртным, содержателей борделей, игорных домов. А мы экспроприируем организованную преступность — самым жёстким, самым эффективным способом.

Главное — строжайшая конспирация, тогда даже с ничтожными силами можно овладеть доской, как говорил его волжский знакомец Хардин.

Первый шаг — Бронкс. «Карлссоны» начинают путь!

КОНЕЦ

Автор, возможно, и вернется в славный город Нью-Йорк, но не ранее будущего лета.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Загнанный

Content

Загнанный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Nota bene