Тайная сторона Игры

Предуведомление автора

Писать исторический роман — дело чрезвычайно ответственное, рискованное и почти всегда неблагодарное. Непременно укажут на неточности, анахронизмы, несоответствия с взглядами сегодняшнего начальства на времена минувшие. Еще и в клевете на великое прошлое державы попеняют, и хорошо, если попеняют только словесно. Конечно, можно и приноровиться — написать, аккуратно сверяясь с установками сегодняшнего дня, но что, скажите, будет с книгою завтра, когда начальство, а с ним и установки сменятся?

Нет, как хотите, а мне это не по душе.

Но что делать, если я вижу, слышу и порой чувствую ребрами, как могло бы случиться? Пишу роман. Путь и другие посмотрят.

А что до анахронизмов… Конечно, я знаю дату публикации «Войны миров» Уэллса, обстоятельства создания Малевичем «Черного Квадрата», официальную версию причины смерти Инессы Арман, а также правильное написание фамилии величайшего шахматиста всех времен и народов.

Но я знаю и другое…

1

Арехин поднялся по ступеням особняка, потянул на себя дверь. Тяжелая, на тугой пружине. Прежде ее швейцар открывал, предупредительно, вежливо, аккуратно, но теперь швейцаров нет. Нужно на карту взглянуть, осталась ли Швейцария…

Караульный спал, сидя за канцелярским столом. Устал, видно. День выдался тяжелым, смена не пришла или… Конечно!

Он обошел спящего, глянул за тумбу стола. «Зазеркалье», идеальное средство для чистки всех видов стеклянных поверхностей, «Сауленков и сын», поставщик императорского двора. Восьмиунциевый флакон был пуст, лишь на донышке осталось несколько капель синей жидкости.

Будить спящего Арехин и не думал. Ни к чему.

По мраморной лестнице он поднялся в бельэтаж. Ковровую дорожку давно убрали, путь указывала дорожка другая, натоптанная. Осень, слякоть, грязь, калоши никто внизу не оставляет, даже те, у кого они еще есть. Вот и следят.

На дверях мелом были нарисованы цифры. Наибольшим успехом, судя по грязи, пользовалась цифра три, но Арехин ее миновал, миновал и пятерку, остановясь у семерки.

За дверью разговаривали, но негромко, спокойно. Не прислушаться, так и не разобрать, о чем.

Он постоял минуту, другую, потом без стука вошел.

Вошел и замер на пороге. Заходящее солнце било в широкое окно прямой наводкой. В окно, в лицо, в глаза. Хорошо, оно неяркое, солнце.

Подавив желание отвернуться, Арехин моргнул несколько раз, привыкая, и только затем снял шляпу. Оглянулся, заметил вешалку, и пристроил шляпу на крюк.

— Тебе чего? — голос добродушный, даже приветливый. — Заявление принес? Оставь в третьем кабинете у секретаря. Только его сейчас нет, секретаря, потому завтра с утра пораньше приходи.

— Заявление? — Арехин огляделся. Комната невелика, окно одно, правда, большое. Шторы, занавески отсутствуют. Мебели — двутумбовый стол, два стула и диван. За столом сидел один, на диване — двое. В углу — буржуйка трубою в камин, между буржуйкой и диваном — ведро для золы, в уголке — дрова, настоящие, из поленьев, а не мебели. И запах, едковатый запах жидкости для чистки стекла. И здесь «Зазеркалье».

— Заявление? — переспросил он, выигрывая время. Человек за столом, похоже, главный. Дело не в одежде, одежда — пустяки, френч, хоть и новый, но мятый, засаленный, со следами трапез последних дней; выдавала и поза — небрежно-хозяйская, и лицо. Лицо человека лет тридцати, тридцати двух, видевшего виды, но себя не потерявшего, а, скорее, нашедшего. И теперь — не уколупнешь! Брит наголо, глаза черные, уши оттопыренные. Характер!

На диване сидели тоже люди непростые. Первый, молодой, двадцать два, двадцать три года, в куртке, явно переделанной из хорошего пальто, в диагоналевых брюках и хромовых сапогах со следами шпор. Худой, остроносый, и зрачки — круглые, как у совы ночью. Морфий, кокаин? Судя по зрачкам, последнее. Второй еще моложе, лет восемнадцать. Вязаная кофта, красные революционные галифе и стоптанные сапоги. Лицо же простодушное, даже блаженное. Путешествует. В Зазеркалье и обратно. Итак, Бритый, Куртка и Кофта. Куртка и Кофта на офицерских ремнях носят деревянные кобуры от «Маузеров». Судя по всему, не пустые.

— Какое заявление?

Коротенькой паузы как раз хватило на осмотр кабинета и людей. Практика и тренировка.

— Обыкновенное. Тебя ограбили, что ль?

— Бог миловал.

— Из семьи кого убили?

— В последнее время — нет.

— Тогда за каким чертом ты сюда приперся? — голос, вопреки словам, стал еще добродушнее. — Если с доносом, так смотря каким. Политику в Чека неси. А у нас — московский уголовный сыск.

— Уголовный сыск мне и нужен, — заверил Арехин.

— Не ограбили, не убили, а уголовный сыск все-таки нужен, — задумчиво протянул хозяин кабинета.

— В жизни все бывает, — любезно ответил Арехин. — Вы — товарищ Оболикшто?

— Кому товарищ, а кому и гражданин, — Оболикшто откровенно разглядывал Арехина. Разглядывал, впрочем, беспорядочно. На лицо посмотрит, на лакированные туфли, на прическу, на правое плечо, на выглаженные брюки, опять на лицо, на левое плечо, опять на туфли, на шляпу на вешалке. В этой системе есть безумие.

Ладно, если привык смотреть так — пусть смотрит. Одежда у него в порядке, прическа тоже, выбрит превосходно не далее, как три часа назад, ногти подстрижены коротко, правда, без маникюра. Как-нибудь переживут отсутствие холи ногтей, тем более в наше время.

— Удивляюсь я, — сказал Оболикшто, закончив осмотр.

— Чему, позвольте полюбопытствовать?

— Как ты таким франтом по улицам ходишь — и живой. Даже не ограбили ни разу. К нам вот дошел целеньким.

— К вам я как раз не дошел. Доехал.

— Ну, разве доехал…

— А в Москве я и вовсе два дня.

— И два дня для такого пальто слишком много, — уверил Оболикшто.

— Возможно, — не стал спорить Арехин.

— А ты напиши заявление наперед, — раздался голос с дивана. Арехин не повернул головы, но заметил: встрял в разговор Куртка. — Пойдешь домой, тут тебя и ограбят. Или даже убьют. Второй раз сюда идти придется. Так что бери карандашик и пиши — я, гражданин такой-то, проживающий там-то, жалуюсь посмертно на ограбление, — видно было, что и Куртке разговор доставлял удовольствие. — И бумажку под дверь третьей комнаты.

— Бумажка у меня уже есть. Только ее не под дверь, а лично в руки товарищу Оболикшто вручить нужно. Или, если угодно, гражданину Оболикшто.

Арехин медленно вытащил из внутреннего кармана пальто узкий белый конверт, подошел к столу и протянул Оболикшто.

— Это что?

— А вы откройте, — посоветовал Арехин.

— Какие мы таинственные, — теряя теплоту голоса, протянул Оболикшто.

Толстыми пальцами он раскрыл незапечатанный конверт, достал бумагу, столь же белую. Белоснежную. И скоро, очень скоро найти такую бумагу будет столь же легко, сколь и прошлогодний снег.

— На такой бумаге хорошо барышням письма писать, — бормотал Оболикшто.

— И не только барышням, — теперь уже Арехин подпустил добродушия и даже ласковости.

Оболикшто отвечать не стал. Читал он медленно, шевеля губами. Однако пальцем по строчкам не водит, спасибо и на том.

Дойдя до конца, Оболикшто начал читать заново. Лицо его раскраснелось — то ли от алеющего солнца, то ли по иной причине.

Наконец, он оторвал взгляд от бумаги, кашлянул, прочищая горло, потом еще и еще.

— Значит, вас прислали сюда служить? — откашлявшись, выговорил он.

— Точно так.

— Следователем по особо важным делам?

— Точно так.

— Наделенным чрезвычайными полномочиями?

Третий раз точнотакать Арехин не стал. Кончились точнотаки.

— Вот, — оторвавшись от бумаги, обратился Оболикшто к дивану. — Направили к нам особо важного следователя Арехина. Лично товарищ Дзержинский и направил.

Куртка только качнул головой, а Кофта, вынырнув из Зазеркалья, широко улыбнулся:

— Смотри, тезка! Я тоже Орехин.

— Я Арехин. Александр Александрович Арехин. Первая буква — аз.

— Аз, так аз. Хорошая буква. А я — Сашка Орехин,

Арехин вежливо наклонил голову. Со знакомством, значит.

Куртка молчал, представляться не спешил. Смотрел нерадостно. Потом плюнул в ведро с золой, почти попал.

— А сами вы из каких будете, гражданин Арехин? — тщательно выговаривая слово «гражданин» и налегая на А в фамилии, наконец, сказал он.

— Догадаться не сложно, — усмехнулся Александр Александрович.

— Мне знать нужно, — со значением проговорил Куртка. — Знать, с кем под буржуйскую пулю пойду.

— Если нужно, то поработайте. Вы же в уголовном сыске.

— Языком работать всякий горазд… — сказал в никуда Куртка.

Арехин чуть склонил голову набок, рассматривая Куртку, потом неторопливо начал:

— Вы, я вижу, родились в семье священника. Но с отцом, разумеется, давно порвали. Еще до революции. Классе в пятом гимназии.

— В четвертом, — поправил Куртка.

— Хорошо, в четвертом. Отринули веру, стали эсером.

— Левым эсером, — опять поправил Куртка.

— Да, конечно. Весной восемнадцатого от эсеров ушли, к большевикам пришли. Воевали с белогвардейцами, контужены. Сейчас — один из лучших оперативников МУСа.

— Верно, — хлопнул себя по коленям Орехин. — Верно, черт побери. В самую точку, тезка Аз.

— Теперь я знаю, — насмешливо сказал Куртка. — Вы — Шерлок Холмс.

— Нет, конечно, нет. Шерлок Холмс сейчас непременно бы выложил, каким путем он узнал всю подноготную о товарище в куртке. Я же умолчу.

— Хорошо, хорошо, пусть так. Но все же, чем вы занимались прежде, гражданин? — Оболикшто окончательно решил заменить сердечное ты бездушным вы.

— Окончил Императорское правоведческое училище. Служил в санитарном отряде на Галицийском фронте. Ранен, контужен. После революции работал по заданию партии.

— Какой? — спросил Куртка.

— Где? — одновременно спросил тезка Он.

— Партии большевиков. Куда посылали, там и работал.

— Понятно, — протянул Оболикшто. — Хорошо, спрошу по-другому: опыт работы в уголовном сыске есть?

— Небольшой. Когда учился, доводилось помогать Владимиру Ивановичу.

— Какому такому Владимиру Ивановичу?

— Яценко. Следователю.

— Не знаю такого… — сказал Оболикшто. Пожалуй, поспешно сказал.

— Он по уголовным делам специалист, не по политическим.

— По уголовным, что ж, по уголовным люди бывали и неплохие. Он как, послужить новой власти не хочет?

— Владимир Иванович Яценко пропал без вести, — сухо сказал Арехин.

— Бывает, бывает. Зато ты… вы, то есть, теперь здесь. С людьми у нас сложно. Иной начитается книжечек про Ната Пинкертона и летит к нам, приключений ищет. А у нас — служба. Попробовал бы Пинкертон… — но продолжать не стал, только рукой махнул. Махнул и задел стакан, хорошо, подхватить успел.

— Мы тут немножечко… С устатку… Вы как?

— Я не устал, — отказался Арехин.

— Брезгаешь? — с дивана сказал Куртка. — К шампанскому привык?

— Я вижу, у вас тут партизанщина… — протянул Арехин.

— Изредка случается, — согласился Оболикшто. — Когда особо тяжелый день.

— Тяжелый день?

— Я ж говорю, Пинкертону такое и в кошмаре не снилось. Бандитизм небывалый. Да что говорить, завтра сами увидите.

— Завтра?

— Ну, сегодня день, можно сказать, на исходе, опять же секретарши нет. Потому всякую бюрократию отложим до завтра. Времена такие — без бюрократии нельзя. Зачислить на службу, паек, жалование. Паек наш не чекистский, но прожить можно. Потом насчет обмундирования. Его, как такового, нет, но кое-чем из самого необходимого пособим. Но, возможно, вы в одежде не нуждаетесь?

— Не нуждаюсь, — согласился Арехин. — Во всяком случае, сейчас.

— Хотя…– Оболикшто с сомнением осмотрел пальто Арехина, сшитое, правда, еще в 1917 году, но у лучшего парижского портного и из лучшей английской материи, и, что еще главнее, практически не ношенного. Кашемировый шарф и лакированные туфли с блестящими шотландскими калошами добавили сомнения. — Нам ведь по чердакам шуровать приходится, по подвалам.

— В канализацию спускаться, — добавил Куртка, — по говну ходить.

— Как-нибудь, — ответил Арехин. — У меня есть полевая форма.

— Офицерская? — ехидно спросил Куртка.

— Разумеется.

— Ничего, главное, чтобы без золотых погон, — примирительно сказал Оболикшто.

Арехин не стал говорить, что полевая форма и золотые погоны несовместны. Зачем? Просто учел: товарищ Оболикшто в отечественную на фронте не был. А что Куртка и Кофта молчат — может, из солидарности. Или просто до конца из зазеркалья не выбрались.

— А вот оружие товарищу — уже товарищу! — Арехину нужно прямо сейчас. Домой спокойнее идти будет.

— Оружие у меня тоже есть, — успокоил Арехин.

— Тогда носите его при себе.

— При себе и ношу, — но показывать не стал. Куртка опять усмехнулся. Похоже, считает, что лучше «маузера» оружия не бывает.

— Ну, ну, — только и сказал Оболикшто, не видя характерных бугров под пальто. Если и носит, то «браунинг», дамскую игрушку, мухобой.

Тишина, что на мгновение заполнила здание, оказалась зыбкой. Хлопнула дверь, частые шаги зазвучали громче и громче, и вот уже дверь распахнута с нарочитой драматичностью, открыть ее можно куда скромнее.

Солнце скрылось за домом напротив, но закатная сторона небосклона пылала вовсю, и потому прибывший немного походил на оперного Мефистофеля — адский огнь на челе и во взоре, и все к тому прилагающееся.

— Еще одна, — только и сказал вошедший. Если убрать красные лучи — обыватель как обыватель. Хорошо поношенная одежда, стоптанные ботинки, умеренная худоба.

— Где? — подобрался Оболикшто.

— В доме купца Красинкова, в квартире, что в пятом этаже.

— Когда нашли? Кто?

— Да только сейчас. Сестра пришла ее навестить, тут и увидела. Позвали меня. Я, как узнал, сразу догадался — к вам бежать нужно.

— Дворник…

— Дворника оставил около комнаты.

— Тогда — Лютов со мной, Орехин — за старшего.

— Позвольте, вы забыли обо мне, — напомнил Арехин.

— Считайте, что вам повезло, сегодня вы еще не служите у нас.

— Служу, служу, — тихо, но убедительно ответил Арехин.

— Ну, если служите… — из-за стола Оболикшто встал быстро, перепоясался кожаным ремнем, грубым, солдатским, но тоже с обязательным маузером, надел кожаную шоферскую фуражку и такую же куртку.

2

Спустились они быстро, впереди спешил неизвестный (неизвестным он был только для Арехина, но ни Оболикшто, ни Лютов не сочли нужным представить человека, то ли некогда, то ли человек маленький, то ли маленький Арехин).

Они пересекли двор с захламленным, недействующим фонтанарием — да и зачем в ноябре хладные струи? — и перевернутыми скамьями, прошли через полуприкрытые ворота и вышли в Мальков переулок. Переулок был впору иной улице, все-таки Москва, а не, к примеру, Симбирск, только загаженный так, что и в Симбирске редкость.

Теперь-то, поди, не редкость.

Зато в переулке стоял «паккард», блестящий, чистый, большой и закрытый, с новыми шинами «данлоп» и шофером в кожанке, очках-консервах, маузером на ремне, а помимо маузера — еще две бомбы самого зловещего вида, не подступишься. Настоящий революционный шофер, настоящий революционный автомобиль.

Только к МУСу ни шофер, ни «паккард» отношения никакого не имели.

— Да, хороша Маша, жаль, не наша, — вздохнул Оболикшто даже не мечтательно.

Но Арехин распахнул заднюю дверь, залез, сел и поманил остальных.

— Неужели… Неужели это ваше авто? — устроясь, а более успокоясь, спросил Оболикшто.

— Нет. Одолжил на время, — без подробностей ответил Арехин. — К дому купца Красинкова, — сказал он в переговорную трубку, нисколько не сомневаясь, что шоферу адрес известен.

Лютов присел на откидном кресле напротив, не решаясь стеснить Арехина и Оболикшто, хотя места хватало. На другом откидном примостился и неизвестный.

«паккард» тронулся аккуратно, едва заметно, но спустя несколько мгновений никакой лихач на дутиках не угнался бы за ним. Техника!

— Тут вот в чем дело, товарищ Арехин, — Оболикшто приободрился и дал понять, что его нисколько не подавляет великолепие «паккарда». — Бандитизм сейчас, конечно, большой. Большой, но в общем-то понятный. Классовая ненависть, нехватки, мало ли что. И убить могут запросто ради сапог, часов, куска хлеба даже. Квартиры грабят, случается. Иногда с озорством.

Но последнее время кто-то совсем с цепи сорвался. Не просто убьет, а непонятно. Все в квартире на месте, ничего не взято, даже то, что на виду, и что спрятано, тоже цело — золото, мануфактура, да мало ли какого добра у людей осталось. Только в убитом — или убитой, он не выбирает, — крови в теле почти не остается. И обязательно головы нет. Аккуратно так отрезана, силы убийца невероятной, и инструмент имеет острейший, вроде глотины, не иначе.

— Глотины?

— Ну да, что французских буржуев глотала, королей всяких, принцесс, графьев. Острая, саморубная. Чик — и граф без головы. Понятная для народа агитация. Только глотина большая была, с комод, и высокая, не утаишь. Здесь же маленькое орудие. Может, сабелька острейшая. Потому как опрашивали людей — никто ничего необычного не видел.

«Паккард» остановился у большого шестиэтажного дома.

— Он самый, — сказал неизвестный.

Неспешно вылезли из автомобиля. Не сколько езда понравилась, хотя и это тоже, сколько не хотелось возвращаться в обычный мир. Мир, где на пятом этаже дома купца Красинкова лежит обезглавленный труп.

Неизвестный уверенно провел их мимо заколоченного парадного к черному ходу. По тому, как смотрели жильцы, стало очевидно: неизвестный Арехину, им, жильцам, был очень известен и пользовался уважением и даже какой-то властью. Предкомдомуправ, не меньше.

Подъемная машина, разумеется, не работала. Вернее, работала, но памятником минувшим дням.

Лестница, на удивление, оказалась не загаженной, видно, убирали. Алехин в сумерках (наконец-то!) разглядел бумажку-график. Почти турнирная таблица.

Сходство заставило улыбнуться, не очень, впрочем, весело. Мало было веселья в кухонных запахах, в худых котах, опасливо глядящих из углов, в доносившейся невесть откуда визгливой брани, которую новые вселенцы-насельники считали обыкновенным, даже приятельским разговором.

Зато не стреляют.

Поднявшись, постояли — собраться с мыслями. Отдышаться, прислушаться. Было чуть спокойнее, нежели внизу, но где-то еще выше надрывно орал ребенок, его злобно баюкала мать, слышался детский топот…

— Большой дом. Тысяча душ. Прежде, конечно, меньше, много меньше, но теперь… — неизвестный обращался к Арехину: раз у Арехина автомобиль, то он — человек непростой. Может, даже не меньше товарища Оболикшто. Может, даже и больше товарища Оболикшто. Товарищ Оболикшто пешком ходит, редко-редко на казенном извозчике.

— Откуда же взялась эта тысяча душ?

— Уплотняемся, — жалко, но с потугой на бодрость, улыбнулся неизвестный, и, спохватившись, добавил: — Я — Петрушенко, Никанор Петрушенко, председатель комитета управления домового товарищества. А жиличка та, что убитая, Лизавета Смолянская, учительница… Вернее, была учительницей. Хотя по виду и по всему буржуазного происхождения, из бывших, — тут он опять засомневался, потому что Арехин на пролетария никак не тянул, но и бывшим назвать его тоже невозможно. Какой же он бывший? Самый настоящий.

Они прошли в коридор, обычный коридор пятого этажа, захламленный весьма умеренно.

— До пятого этажа уплотнение еще толком и не добралось, — объяснил Петрушенко.

Чуть дальше, у третьей двери сидел на стуле человек, в котором любой москвич, даже не Шерлок Холмс, легко распознал бы дворника. Еще дальше, на паре табуретов, сидели вместе (не рядом, а именно вместе) женщина лет двадцати пяти и молодой человек чеховского вида. Эти точно из бывших.

— Никто, значит, не входил и никто, это самое… не выходил! — доложил дворник.

— А кто, любезнейший, мог из комнаты выйти? — поинтересовался Арехин.

Дворник смешался, закашлялся.

— Никто, понятно, раз Елизавета Викторовна мертвая, — наконец, ответил он.

— Ну, никто, значит, никто, — примирительно ответил Арехин и, не дожидаясь советов, указаний и прочих распоряжений товарища Оболикшто, прикоснулся к двери.

— Она была открыта? — спросил он дворника.

Ответила женщина с табуретки. Вопреки ожиданиям, она не плакала, не рыдала, голос звучал спокойно, даже излишне сухо:

— Дверь была плотно прикрыта, однако на ключ или засов не заперта. Я чуть посильнее налегла — и зашла.

— Зашли, и… —

— И увидела Лизавету. Она…Она лежала рядом с креслом у окна. Я разу вышла и позвала людей.

— Закричали?

— Просто громко позвала.

— И?

— Выглянули люди. Сбегали за дворником.

— В комнату вашей сестры никто поле вас не заходил?

Она на мгновение задумалась, потом сказала уверенно:

— Заходил. Вот этот человек — она указала на Петрушенко.

— Ну, да, да, конечно,– пробормотал предкомдомуправ. — Как же иначе? Убедиться и прочее…

— А еще кто-нибудь?

— Больше никого, — твердо ответила женщина.

Лютов-Куртка, не вмешиваясь в разговор, попросту хотел оттолкнуть Арехина, да и войти, но Арехин не отстранился, и потому толчок Лютова пропал зря.

— Не торопитесь, — только и сказал Арехин, но сказал так, что предкомдомуправ уверился: в отделении МУСа грядут перемены.

— К вам, быть может, будут вопросы. Пожалуйста, подождите нас здесь, — и Арехин открыл дверь. Постоял на пороге, никого не пропуская, потом шагнул внутрь. Лютов за порог не переступал (вообще-то от рождения он был Лютиковым, это Арехин знал наверное), Оболикшто вообще не торопился, Пусть новый сотрудник покажется во всей красе…

Наконец, Арехин вернулся к порогу.

— Доктора вызывали? — обратился он к Петрушенко.

— Нет. Мы подумали, зачем доктор, раз головы нет. Да у нас и доктора-то никакого в доме нет. Жили раньше, но…

— А поблизости? В соседних домах?

— В соседних уцелели. Доктор Бурмачев, например.

— Значит, зовите доктора Бурмачева, — он присел на корточки, разглядывая замок.

— Только он того… по женским болезням…

— За неимением гербовой… К тому же у нас как раз женщина. Собачек сыскных, конечно, нет? — обратился он к Оболикшто.

Тот лишь криво усмехнулся.

— А экспертов? Дактилоскопистов, фотографов, баллистиков?

Усмешка стала еще кривее.

— Жаль. А ведь если поискать, то не в соседнем доме, так на соседней улице кого-нибудь найти можно было б…

— Это вряд ли. Если кто из той сволочи уцелел в семнадцатом, давно уже на юге, в Крыму, — сердито сказал Лютов.

— И это может быть. Зато этой сволочи развелось препорядочно.

— Какую такую сволочь вы имеете в виду, гражданин Арехин?

— Например ту, которая убивает несчастных женщин. А вы, гражданин Лютов?

Тот пробурчал что-то невразумительно-матерное.

— Вы, любезнейший, посторонних людей видели? — обратился Арехин к дворнику.

— Не могу знать, — угрюмо ответил тот. — Прежде я каждого жильца знал в лицо, да что в лицо, всю подноготную знал. И знакомых знал. А теперь налезло народишку… — он махнул рукой. — Из старых знакомых к барышне заходили сестра вот ее, Надежда Викторовна, да ейный провожатый.

— Дмитрий Пеев, — привстал с табуретки молодой человек.

— Потом этот… студент… — дворник почесал затылок, то ли вспоминая имя студента, то ли по привычке маленького человека выглядеть глупым.

— Матвей Доронин, — подсказала женщина.

— Точно, точно, он, — слегка ожил дворник, — ну, и крестный ее.

— Да, крестный ее любит… любил, — поправилась женщина.

— Да. А незнакомые… Ко многим ходят. Барахольщики — купить, продать, обменять. Или кто с оказией письмо передать, посылочку… Ходят постоянно, не углядишь. Хорошо, если не навалят на лестнице…

— И к Елизавете Викторовне ходили?

— Ходили, ходили, — встряла в разговор жиличка из комнаты напротив. — Из деревни приезжали, пшена привозили. Она мне по-соседски стакан отсыпала.

— Кто приезжал?

— Да старик. Ничего, бодрый, опрятный…

— Это крестный наш, Лука Егорович Смоляков, — сказала Надежда Викторовна.

— Может и так, может, и так, что видела, то и сказала, мне от власти скрывать нечего, — и жиличка скрылась за дверью. Нечего, кроме себя, значит.

— Теперь посмотреть можно? — нарочито смиренно спросил Оболикшто.

— Можно, — отчего-то вздохнул Арехин.

Оболикшто, и, в затылок ему Лютов прошли в комнату.

Пахло особо, раздражающе. Пахло кровью.

На полу между круглым ореховым столом и узкой кроватью лежало тело. Тело без головы. Одетое в глухое темно-коричневое платье, чулки, башмаки, все в пристойном порядке, руки скрещены на груди.

В общем, будь голова на месте, место выглядело бы куда спокойнее.

Но головы не было.

— Приглядитесь: инструмент убийцы невероятно остер и прочен, а сам убийца — силен.

Оболикшто сел на корточки. Срезано — одним махом. Глотина.

— Да, похоже на работу гильотины, но гильотина — аппарат, как вы заметили, достаточно громоздкий и тяжелый.

— Еще и другое непонятно, — сказал Оболикшто. — В человеке крови много. А тут натекло — с полстаканчика. Остальная-то где?

— Я и сам гадаю. Возможно, ее с собою унес убийца.

— Унес?

— Ну, да. Отделил голову над тазом, потом из таза слил ее в ведро, в ведро же и голову положил, прикрыл крышкою, да и понес. Мол, обычное поганое ведро с нечистотами. Никто и приглядываться не станет.

Он зашел на кухоньку. Таз там был, медный, большой.

— А вода в кране?

Странно, но и вода в кране была тоже.

— Следовательно, из таза кровь он мог смыть.

Помойное ведро стояло на месте.

Арехин выглянул в коридор.

— Надежда Викторовна, вы, часом, не знаете, сколько ведер было у вашей сестры?

— Что? — не поняла вопрос женщина.

Арехин повторил.

— Она, как, впрочем, и я, хозяйством особенно не занималась. До революции не было необходимости, а после — нечем, собственно, и заниматься. Ведер у нее было два. Одно черное, другое — эмалированное, с цветочками. Она в него крупу, что крестный привез, высыпала. Высыпала, крышкой накрыла, да еще и чугунный бюстик Ломоносова сверху поставила — чтобы мыши или крысы не добрались. Он тяжелый, бюстик, на полпуда.

Бюстик Арехин нашел в углу. Крупу в мешочке — на нижней полке книжного шкафа. А эмалированное ведро в цветочках вместе с крышкой исчезло.

— Да уж… Вы, Александр Александрович, будто присутствовали при убийстве.

— Что присутствовали, они же и убили-с, — вставил Лютов.

— Вы, кажется, что-то сказали? — повернулся к нему Арехин.

— Пошутил. Я, знаете, шучу, часто и в неподходящее время. А в подходящее — не шучу. Это от нервов.

— Бывает, бывает,– оглядывая комнату в последний раз, пробормотал Арехин. Ключ в замке, беспорядка, можно сказать, никакого, кроме обезглавленного трупа.

— Да, еще… — он опять выглянул в коридор. — У вашей сестры были дорогие вещи? Золото, драгоценности?

— Не было ничего. Мы с сестрой еще в шестнадцатом году решили, что будем жить самостоятельно, только своим трудом. Если откровенно, и не откуда было нам ждать сундуков золото. Отец обходился жалованием, служил честно, состояния не нажил. Матушка… Ее мать, наша бабушка, баронесса фон Корф, действительно, богата. Ей сейчас девяносто два года, мы — ее единственные родственники, но бабушка весной четырнадцатого уехала в Стокгольм, а прежде всё до последнего лужка продала, обратила деньги в золото и увезла туда же, в Швецию.

— Дальновидно… — он вновь вернулся в комнату, тихо спросил у Оболикшто:

— Полагаю, уголовный сыск моргом для хранения тел убиенных не располагает?

— Правильно полагаете.

— А куда же помещаются тела?

— На кладбище, куда ж ещё. Увозят, да и в яму.

— А… как их увозят? Я говорил, что довольно долго отсутствовал в Москве и новых порядков не знаю.

— Обыкновенно. Уборочный отряд. Сделаем заявку, завтра, самое большое — послезавтра и увезут. Впрочем, тут есть сестра. Может, она возьмется похоронить?

Арехин промолчал. Стал в сторонку, наблюдая, что, собственно, будут делать Оболикшто и Лютов.

А ничего. Позвали Петрушенко, дали ему бумажку с лиловой печатью, на которой химическим карандашом что-то написали, вот и все.

— Ордер для уборочного отряда, — пояснил Оболикшто.

Выходя, он же сказал сидевшей на табуретке Надежде Викторовне:

— Если хотите хоронить сестру, потрудитесь до завтрашнего дня убрать тело. Одежду можете брать только в присутствии членов домового товарищества, ну, книги ещё возьмите. Остальное остается в распоряжении домкома. Да, крупу… крупу тоже можете взять. Комната по вывозе тела передается домкому. Или нет, погодите…

Оболикшто отвел в сторонку Арехина:

— Не знаю, как у вас с жильем, а комната, право, недурна. Можно в два счета оформить.

Арехин на мгновение задумался.

— Пожалуй, это отличная идея.

— Вплоть до особого распоряжения комната будет числиться за московским сыском. Ты, — обратился он к Петрушенко, — смотри, чтобы — ни-ни!

На выходе Арехин подошел к сестре убитой:

— Особенно можете не торопиться. У покойной были знакомые, друзья?

— Прежде были, — с ударением на «были» ответила женщина

— Вдруг кто и остался. Тот же студент, еще кто…

— Они-то здесь причем?

— Я не говорю, что причем. Но похороны. Или вы доверите это дело…

— Ох, я поняла. Да, есть у неё — и у меня — хорошие знакомые, даже друзья. Извините, не все умерли.

— Зачем же так, Надежда Викторовна.

— Я… Я немного не в себе…

— Вот, возьмите, — Арехин незаметно вложил ей в руку несколько монет. — Берите, берите, это принадлежало вашей сестре. На похороны. Иначе пропадут, — и, негромко, но так, чтобы не услышать было нельзя: — Вот что, гражданин Петрушенко. Похоронами и всем остальным будет распоряжаться вот эта гражданка. Помогать ей всеми мерами. Гроб найти, другое-третье. Будет оплачено.

— Да я, мы… и без денег…

— Будет оплачено, — повторил Арехин. — В комнате гражданка может находиться, сколь ей угодно. Может устроить похороны, поминки, может жить, вплоть, как сказал товарищ Оболикшто, до особого распоряжения. Ясно?

— Ясно.

На лестнице Оболикшто подмигнул: — Не только квартиру, но и хозяйку нашел. А она ничего, если приглядеться.

— Надежда Викторовна — возможная зацепка, — равнодушно ответил Арехин.

На «паккарде» они вернулись в здание МУСа.

— Я хотел бы посмотреть, что есть по другим убийствам.

— Как это? — не понял Оболикшто.

— Вы сказали, что данное убийство — не первое злодеяние. Хочу ознакомиться с документами по прошедшим случаям.

— Документами… У секретаря они, может, и есть… Хотя мы с писаниной боремся.

— Хорошо. Кто работал с теми случаями?

— Митька Кошевой, но его на фронт взяли. Сашка Орехин…

Услышав свое имя, тезка Он приоткрыл глаза и что-то промычал.

Зазеркалье запросто не отпускает.

— Товарищ Лютов тож.

— Отлично. Значит, так: завтра, к десяти ноль-ноль я бы хотел поговорить с вами, товарищ Лютов, с тезкой Он, ну, и с документами, какие сыщутся, поработать.

— А сейчас?

— А сейчас поброжу вокруг дома, порасспрашиваю, может, кто видел ведро с цветочками.

— В таком виде?

— Вы правы. Я переоденусь, — и Арехин покинул кабинет.

3

Минут пять стояла полная тишина, и лишь когда «паккард» отъехал, Лютов сказал:

— Ну и фрукта к нам прислали. Ничего, и не таких кушали.

— Ты, Гришка, погоди.

Оболикшто достал из ящика стола телефонный аппарат, подключил его к проводу, крутил ручку, дул, в общем, заклинал, как полагается.

Наконец, его соединили с нужным человеком.

Он говорил громко, но по-латышски. Потом бережно повесил трубку. Сел поудобнее и задумался.

— Ну, — нетерпеливо спросил Лютов. — Что узнал?

— И много, и мало. Темнота наша, темнота. Арехин этот, оказывается, большой игрок.

— Шулер? Маркер?

— Шах-ма-тист — по складам, дабы придать значительности, сказал Оболикшто

— Ну, шахматист, что с того?

— Ничего. Родители — богачи были, миллионщики.

— Они революции помогали, вроде Мамонтова?

— Этого я не знаю. Знаю зато, что значат его «чрезвычайные полномочия»

— Да? Что же?

— Если он захочет, то и тебя, и меня, и любого третьего-пятого шлепнет, и отчета ни перед кем держать не будет. Такое ему дано право.

— Кем?

— Сам думай.

— А если того… опередить?

Оболикшто тяжело посмотрел на Лютова.

— Только по старой дружбе и только в первый и последний раз — ты не говорил, я не слышал. А вообще за подобные слова тебя не я — Сашка Орехин шлепнет и награду получит. Только за слова, понял?

— Понял, — сказал Лютов.

— Ой, врешь. Сам я ничего не понял. Просто — держись с ним, как с бомбой. Очень-очень ласково. И старайся поперек ему не только слова не сказать — не дышать даже.

Лютов задумался.

Не дышать, не дышать… Пулю в голову и весь сказ. Подговорить кого, а вернее — самому. Еще один наш товарищ пал в кровавой борьбе с бандитским элементом. И — на кладбище.

Рано. Да и вообще — правильно говорит Оболикшто, хоть и сути не понимает. Время вести себя тише воды, ниже травы. Бомба, она не разбирает, рванет — ищи клочки по закоулочкам.

Оболикшто с огорчением смотрел на Орехина. Совсем пить молодежь не умеет. А не умеет — пусть не пьет! Хотя понять можно — трупы, смерть, безобразия на каждом шагу. Но ведь новый-то — даже глазом не моргнул. Привычный, видно.

Он отослал Лютова домой (тоже фрукт хорош, да где ж лучшего взять) а сам пошел в комнатку без номерка, где ночевал в особо хлопотные дни.

Ни одного не особо хлопотного дня за время его службы в МУСе как-то не случилось…

4

А загадочный Арехин отпустил «паккард» на Пречистенке, скользнул в арку, прошел двором, и исчез в подъезде, охраняемом крепким парнем при свистке и винтовке. Снял калоши, поднялся по лестнице, устланной не новым, но очень чистым ковром вверх, на третий этаж.

Обратно он спускался по лестнице черной, уже без ковра, но тоже с охранником у входа. Или выхода?

Узнать Арехина чужому глазу сейчас было трудно: вместо франтоватого господина спускался мастеровой, впрочем, одетый в офицерскую шинель. Где он эту шинель взял, лучше бы не допытываться, для успокоения совести считать — на базаре выменял. Вот на голове — непорядок, не фуражка, а обычный треух. Не так форсисто, зато тепло.

И шел по улице не офицер, а типичный пролетарий, спина немного сгорблена, походка косолапая, руками машет не в лад, словно спорит сам с собою. Грузовичок с полувзводом расстрельной команды проехал мимо, не обратив на прохожего никакого внимания. Патрульные, закуривая в подворотне, тоже пропустили человека. Три подозрительные личности в подворотне напротив насторожились было, но спустя мгновение решили — шинелишка фронтовая, латаная. Кота и то выгоднее стричь. Пусть идет.

Арехин и шел, то похлопывая друг о друга зябшими на ночном ветре руками, то опуская их в рукава шинели для согрева (на самом деле — чтобы бдящие в ночи считали, что для этого фраера руки в карманах держать дело привычное).

Он дошел до дома купца Красинкова, когда дневная жизнь замерла полностью. В дом он не пошел, ни к чему, а постучался в ворота дома напротив. Дом этот был на два этажа ниже Красинковского, да и вширь тягаться не мог. Еще давеча Арехин заметил, как жадно глядит дворник противного дома на них, и решил, что между домами, и, следовательно, между дворниками, существует соперничество. Это случается везде: соперничают церкви, соперничают полки, соперничают магазины, гостиницы, трактиры, театры… Доходные дома никак не могли быть исключением

Стучал в ворота Арехин не деликатно, а нагло, потому как право имел: в этом доме у него зазноба жила, Людка Лядова, что прежде горничной была при генерале Попкове, а теперь сама барыня и занимает цельную комнату в прежней господской квартире.

Дворник сердито ответил, что у них сроду не было никакого генерала Попкова, и потому свою Людку надобно искать в другом месте. Как в другом, натурально возмутился Арехин, это дом Волобуева, так? Не так, это дом тайной советницы Брашковой, что прежде писалась Бранненберг, если по старому, а по-новому дом нумер четырнадцать по улице то ли Бебеля, то ли Блюхера, три раза уже переименовывают, запутался в конец. А дома Волобуева никакого в округе нет, он двадцать лет здесь служит, все знает. Обманула тебя Людка, солдатик. Раз так, то черт с ней, с Людкой, согласился Арехин, таких Людок в любом месте дюжина на двенадцать. Одно плохо — он у нее переночевать хотел. У самого-то жилье есть, да на другом конце Москвы, почитай. Далеко идти, и по ночному времени не хочется. Ограбят, что ли, усмехнулся дворник. А хоть и ограбят, у кого ничего нет, тому и портянка счастье. А у него и шинелишка, и одежка, и даже сапоги, пусть топтаны-перетоптаны, а свои. А главное — есть полштофа настоящей очищенной, не ханжи зазеркальной. Он ее с Людкой хотел распить, а теперь просто неизвестно, что и делать.

Распить можно и без Людки, оживился дворник, если только полуштоф не брехня.

Какая ж брехня, — обиделся Арехин, показал бутылку прежних времен и пошел прочь. Собаки брешут, да и то на чужих.

Дворник побежал догонять, извиняться, действительно, ошибся, за шантрапу принял, много такой развелось, дом напротив заполонили, как тараканы, хотя он и прежде, тот дом, был невысокого пошиба. А теперь видит, хороший человек, как там тебя, солдат.

— Алапин я, Сашка Алапин. Но…

Не дав договорить, дворник схватил Арехина за рукав.

— Побудешь у меня в дворницкой до утра. Время позднее, лихое, а у меня тепло.

В каморке дворник без церемоний понюхал тут же откупоренный полуштоф: ну, как в старую бутылку нальют клопомора, или того хуже — воду.

Но это оказалась не вода, не разбавленный спирт, а смирновское вино номер сорок. Сразу засуетившись, дворник обмахнул табурет, пересадил на него дорогого гостя, на стол постелил газетку, порезал лук и — тонко-тонко — хлеб, поставил две железнодорожные рюмки. Вздохнув для естественности, Арехин добавил сверточек пергаментной бумаги, где оказалось с полфунта сала.

Пока совсем уже восторженный дворник искал в шкапу чистое блюдце, Арехин налил в рюмку дворника водку, а себе из графина — воды.

Выпили, как положено солидным людям. Дворник крякнул от удовольствия, Арехин непритворно поморщился — вода в графине была стоялая.

— Что, хороша?

— Хороша. Только я после контузии. Перебрать боюсь — припадки бывают.

— А ты понемножку, понемножку, через раз. Припадки, они плохи, — скрывая радость, сказал дворник.

— Чего уж хуже…

Пили, закусывали, поглядывали сквозь окошко на дом купца Красинкова.

Арехин беседы не торопил, даже подремывал. Дворнику было все же неловко, что он и ест, и, главное, пьет много больше принесшего водку сотрапезника, и он старался отплатить разговором. Как честный человек, о жильцах своего дома он говорил либо хорошо, либо ничего, но насельникам дома купца Красинкова досталось изрядно. Да вот хотя бы давешний случай — пришел полюбовник к учительнице, что в пятом этаже, да голову и отрезал. Из ревности, верно. Дома в аквариум положит, где прежде рыбок золотых держал, вольет спирта музейного и любоваться будет.

Какой полюбовник? Им, красниковским, может, и невдомек, а ему отсюда все видно. Прогуливался с учительницей. Нет, не часто. А внутрь, в дом, и вовсе редко заходил. Но вот накануне как раз и вошел. А под утро — давешнее, вышел. С ведром. Он еще удивился, но подумал — на толкучку понес, самой учительнице неловко, а он человек, по всему видно, бывалый, может, и променяет на что нужное, ведро-то красивое, с цветами. А главное, тяжелое, не пустое. К учительнице иногда старичок заживает, сказывают, ее крестный, из пригорода, продуктами помогает, пшеном там, еще чем. Он и подумал, что в ведре пшено. Потом только узнал, что не пшено, а голова полюбовницы. Нет, говорить он ничего не говорил, да его и не спрашивали. А и спросили бы — ну, человек, как человек, обыкновенный, бесприметный. Конечно, у него глаз дворницкий, наметанный, но ведь сейчас не прежние времена. Расскажешь, а тебе ни уважения, ни почета, ни награды. Еще, глядишь, собственной головы лишишься. Нет, на улице на такого не нападут, ни ночью, ни днем, это вряд ли. Вид не тот. Злой вид. Человек пороху нюхал, бараном стоять не станет. Вот и тебя поначалу, издали, за того принял, извини. Ближе разглядел — тот малость повыше будет, пошире в плечах, усики тоненькие, в синеме такие только у негодяев.

Но усы что, усы сбрить можно, главное — глаза у того — у…

Арехин разочарованно вздохнул: увидеть цвет глаз отсюда, из дворницкой, да еще в сумерках или ночью не было никакой возможности. Сочинял дворник. А если сочинял про глаза, значит, и про остальное сочинял.

— Глаза эти, — продолжал уже изрядно захмелевший и от питья, и от еды дворник, — сам бы не видел, не поверил. Так обычные, ничего не скажу, отсюда не разглядишь, но когда под утро выходил с ведром, зыкнул — а они светятся, будто у собаки. Или у волка.

— А ты что не спал? Под утро-то?

— Под утро — самая дворницкая работа и начинается. То есть начиналась по старому времени. Я и привык затемно вставать.

Дальше дворник еще многое рассказывал, но Арехин и в самом деле задремал — после «горящих глаз» он таки выпил рюмку-другую смирновского вина. Уснул, разомлев, и дворник. Но встал в пять утра, куда-то выходил, что-то делал. Не соврал, значит, про дворницкую привычку.

Распрощавшись с дворником (тот, совестливый, норовил сунуть в карман постояльца еще не пустой полуштоф, но Арехин великодушно оставил бутылку — мол, я сам мало пью, из-за контузии, нес-то больше для Любки и ее родни), он к семи был дома, на Пречистенке, принял ванну, добрал немножко сна в своей постели, после чего, позавтракав по-английски, телефонировал в гараж и к десяти подкатил на «паккарде» к зданию уголовного сыска.

Дежурный, в отличие от вчерашнего дня, из зазеркалья вернулся, но страдал, и по этой причине на Арехина внимания опять не обратил. Зато товарищ Оболикшто, едва только Арехин зашел в комнату номер семь, приветливо улыбнулся и показал на канцелярский стол:

— Вот вам и рабочее место. Можно даже кабинет выделить, если хотите, но предупреждаю — с отоплением у нас плохо. То есть совсем почти никак.

— Ничего. Греться и размышлять буду здесь, а допрашивать — это, действительно, нужен отдельный кабинет.

Сидевший на диване Лютов усмехнулся:

— Мы к допросам привычные, нам скрывать от товарищей нечего. Да и помочь сможем, если дюже крепкий попадется.

Арехин, чуть склонив голову (склонял ее он только обращаясь к Лютову), сказал:

— Я больше о допрашиваемых пекусь. Одно дело с глазу на глаз переговорить, а другое — при свидетелях

— Вам виднее, — ответил Лютов. — Вы образованный, глядишь, и нас чему-нибудь научите.

— Ты, Сашок, сходи, Зиночка, верно, бумажки уже подготовила, — обратился к тезке товарищ Оболикшто. — Зиночка — это наша делопроизводительница, — пояснил он для Арехина.

— Да мы вместе, — решил Арехин. — Нужно же познакомиться.

— Пожалуйста, пожалуйста, — Оболикшто улыбался, словно радуясь предстоящему знакомству Арехина и Зиночки.

Зиночкой, то есть Зинаидой Андреевной Мертваго оказалась женщина лет сорока, коротко стриженная, курившая папиросы «Бокс» и десятью пальцами печатавшая на «Ундервуде» триста знаков в минуту.

Интересно, где она берет столько знаков?

Формальности зачисления на службу Александра Александровича Арехина заняли сущие пустяки — все бумажки готовы, лежали в нужном месте и в нужном порядке. И отпечатаны отлично, Арехин знал в этом толк.

— А вот документов по делу «замоскворецкого упыря» у нас немного, — сказала она Арехину, когда он официально стал полноправным сотрудником Московского уголовного сыска.

— Замоскворецкого упыря?

— Два первых убийства были совершены в Замоскворечье, отсюда и пошло.

— А остальные?

— Всего их было не менее шести — тех, о которых известно уголовному сыску. Все они — здесь, — она передала Арехину тоненькую папочку.

Он поблагодарил Зинаиду Андреевну, вернулся с папочкой в кабинет. Вместе с ним вернулся и тезка на букву Он.

Ну-ну.

Арехин сел за новый стол (на самом деле стол был старый, но крепкий, такой, если не рубить на дрова и на баррикады не тащить, прослужит дольше, чем династия Романовых).

Листков в папке было немного. Это не были следственные документы в том виде, в котором он привык их видеть во время практики. Это не были документы вообще. На бумаге, порой оберточной, карандашом писалось, что-де в доме таком-то в собственной квартире найден гражданин Янушевский М. из бывших буржуев, но без головы. Кто эту голову отрезал, никто не знает и ни на кого не показывает. Все.

Иногда встречались, правда, имена соседей, которые, как водится, ничего такого не видели и не слышали. Что ж, по крайней мере у него есть шесть фамилий и шесть адресов.

Со вчерашним случаем — семь. Началось все в мае этого года, сейчас на дворе конец ноября.

Переписав фамилии и адреса жертв в блокнот, он поднялся:

— Пойду, проверю кое-что…

— Конечно, конечно. Только вот что… Мы вам и помощника выделили, не только стол. Пусть приглядывается, учится. А вдруг что случится, и сам поможет, он бедовый.

— Полагаю, речь идет о моем тезке, Александре Орехине?

— Точно. Или вы возражаете? — осторожно спросил товарищ Оболикшто.

— Нет, не возражаю, напротив, очень рад. Александр, — обратился он к Орехину, — ничего, если я вас буду звать только по имени?

— Сашкой зовите, как все…

— Нет, нет, совершенно невозможно взрослого человека звать Сашкой. Особенно сейчас, после революции.

— Революции?

— Именно. Прежде Сашками да Палашками хозяева своих холопов звали, мол, те, хоть и выросли, а умом сущие дети, несмышленые, глупые и простодушные. Теперь время другое. Нужно уважать и себя, и других.

Лютов открыл было рот, верно, сказать что-то ехидное, но Оболикшто посмотрел на него так, что рот сам собою и закрылся.

— Так что, Александр, пят минут на сборы, да и в путь.

— Да мне и собирать нечего. Все при себе, — и он похлопал по кобуре мазера.

— Ну, мало ли… В ватерклозет сходить. Кстати, где здесь ватерклозет? День впереди долгий, как там оно обернется…

Спустя пять минут они усаживались в блестевший на скудном солнышке «паккард». Водитель, в ожидании Арехина, прохаживавший перед автомобилем, распахнул перед ними дверь, убедился, что всем все удобно, и лишь затем прошел на свое место.

5

Арехин в каучуковую полую трубку, соединяющую салон с водительской кабиной, назвал первый адрес, и они поехали.

— Хорошая машина. С царских времен, поди, — сказал тезка О.

— Водитель с царских времен. При великих княжнах стоял. А автомобиль — собран в мае по специальному заказу нашего правительства.

— То есть как? Буржуи дают нам автомобили?

— Не дают, а продают. Очень просто. Из России послали телеграмму, так, мол, и так, нужен особенно хороший автомобиль, за ценой не постоим. Те доводят машину до самонаилучшего состояния, грузят на пароход и посылают в Санкт-Петербург. Там его перегружают в товарный вагон и везут в Москву. А в Москве кому доверить такую технику? Лучшему шоферу. А лучший шофер сейчас Арсений Иванович, прошел выучку за границей, еще при царе, человек делу преданный, машину любящий. Вот и работает.

— А вам-то как машину дали?

— Считай, одолжили, на обкатку. Временно. Машине нужно столько-то верст набегать, не очень много, чтобы детали притерлись, дефекты выявились, третье, четвертое. А потом с чистой совестью сказать: все в порядке, дорогие товарищи, машина исправна. Можно, конечно, вместо людей кули с мешками возить, но как-то нехозяйственно будет. Вот мне и разрешают иногда попользоваться.

Ответ тезку Он если и не удовлетворил, то угомонил: он замолчал и только жадно выглядывал из-за шторки, которой было прикрыто окно.

— Шторки трогать не нужно, — предупредил Арехин, но почему открывать нельзя, не сказал. Вот и оставалось глядеть в узенькую щелочку.

Глядеть, впрочем, долго не пришлось, домчались быстро.

Орехин ходил за Арехиным по пятам, слушал, как тот расспрашивал у соседей или родных жертв самые разные тонкости — кем работали при царе и после, где учились, с кем дружили, близко, неблизко и совсем неблизко. Уже ближе к вечеру наведались они и во вчерашнее место, и опять Арехин расспрашивал дотошно все о том же. Сестра убиенной только-только с кладбища воротилась, шесть человек с нею было, на столе — скромная закуска, поминки, все же. Но Арехин, уверяя, что отнимет времени самую малость, отводил каждого в угол и беседовал минут по десять, если не дольше. И так шесть раз. По старинке действовал. Сашка просто маузером по столу бы грохнул, да в глаза посмотрел. Убийца обязательно дрогнет, не выдержит пронзительного взгляда Сашки. Но у Арехина взгляд простой, добродушный, да и маузера никакого…

И только истомив всех (Сашка, который скромно сидел в углу на табуретке, аж взопрел, хотя печь и не топилась), Арехин распрощался, оставив людей поминать покойную, да и себя тоже. По-разному поминать.

— Домой, — сказал он в переговорную трубку.

В салоне «паккарда» он откинулся на шикарные кожаные подушки и всю дорогу молча перелистывал блокнот. Сашка мог поклясться, что делал он это ради важности, потому что глаза тезки Аз оставались неподвижны, смотрел он не в блокнот, а куда-то дальше. Или, наоборот, ближе. В себя смотрел. Думал, наверное. О чем только?

«Паккард» остановился, но Арехин еще минуты две сидел неподвижно, потом очнулся, тряхнул головой.

— Думали, товарищ Арехин? — осторожно спросил Сашка.

— Пытался, — коротко ответил Арехин.

Бравый Арсений Иванович распахнул дверь автомобиля. К удивлению Сашки, они приехали не в МУС, а в совершенно незнакомый двор — тихий, чистый и очень порядочный — в смысле, что все вокруг было в полном порядке, никаких поваленных скамеек, надписей на стенах, подтеков мочи и куч говна. Окна — веселые, с нарядными шторами. Ну, будто в старое время вернулись.

— Не удивляйтесь, Александр. Этот двор — подобие эталонного метра. Хотят экспериментальным путем проверить, когда быт пролетарский догонит и перегонит быт буржуазный. Чтобы было с чем сравнивать, дом содержится, словно бы и не было революции.

И действительно, даже на фартуке дворника, запиравшего за «паккардом» ворота, блестела начищенная бляха.

— И живут здесь по-прежнему буржуи? — спросил ошеломленный Сашка.

— Частично. Специалисты, престарелые, дети — поправил тезка А. — Но и пролетарии, конечно, тоже. Какой же дворник или слесарь буржуй?

— И — не уплотняют?

— Ни-ни. Строжайше запрещено. Захочешь друга подселить, родственника, даже отца с матерью — не сможешь. На ночь остаться, максимум на две — ладно, а потом — ступай восвояси. Иначе через месяц дом пропадет, в теремок превратится, как в сказке…

Они подошли к парадному крыльцу, где швейцар открыл дверь.

Сашка, поглядев, как Арехин и водитель оставляют калоши под лестницей, смутился — у него калош не водилось. А кругом чисто, на лестнице ковер, прутья медные горят, ни соринки.

— Ничего-ничего, — ободрил Арехин. — Погода сухая, да и мы не сколько ходили, сколько ездили.

Вытерев подошвы о специальный щетинистый половичок, Сашка поднялся в третий этаж. Зачем они сюда идут, он не догадывался, но смотрел в оба — знал, что товарищу Оболикшто каждая мелочь пригодится.

Оказалось — пришли они передохнуть и пообедать.

Обед подала прислуга. Сначала Сашка растерялся от лишних вилок да ложек, но потом, глядя на шофера, приноровился. Хотелось спросить, откуда провизия, но постеснялся.

После обеда водитель вернулся к «паккарду» — ему там удобнее, и вообще — глазок-смотрок. А Сашку тезка Аз провел в библиотеку. Книг — пять шкафов, каждый пребольшущий. Не-ет, здесь ни книгами, ни шкафами не топят. Пока.

Да и не протопишь, большая комната, потолки высокие, в лепнине. Арехин усадил Сашку в кресло, сунул в руки журнал «Всемирный следопыт» а сам сел напротив.

— Я немножко отдохну, вы уж извините, Александр. Можете тоже подремать, если хотите, диван полностью в вашем распоряжении.

Зачем диван, кресло само было как диван — большое и мягкое. Но дремать Сашке не хотелось, оставалось листать журнал. Если честно, в грамоте Сашка был не силен, по складам кое-как читал, но дела этого не любил. Привычки не выработал. Где ж ее вырабатывать, с восьми лет в людях.

Арехин сел в другое кресло, целиком деревянное, жесткое и неудобное, взял со стола газеты и стал читать. Или картинки разглядывать, больно уж быстро он переворачивал страницы.

Сашка тихонько вздохнул: делом нужно бы заняться, а они барствуют, газетки листают, журнальчики.

Арехин вздох этот услышал, опустил газету и сказал:

— Сыщику необходимо читать газеты. Профессиональная обязанность. Особенно письма граждан и ответы на них. Вот, например, заметочка: в газету пришло письмо, подписанное академиком Павловым с жалобами на то, что в доме сорок два по улице имени товарища Троцкого постоянно отключают свет, тем самым мешая нормальной работе академической мысли. Письмо это редакция направила в Цекубу, где ответили, что академик ни в доме сорок два, ни в каком ином доме по улице имени товарища Троцкого не проживает, и, следовательно, письмо это — подделка. Газета делает вывод: есть у нас несознательные граждане, которые, прикрываясь именами ответственных людей или больших ученых, пытаются улучшить свое личное положение.

— А кто такой цекубу — спросил Сашка более для поддержания беседы, поскольку ему лично все эти жалобы на отсутствие света казались смешными. Люди больше боятся, когда свет включают — значит, в квартале проводятся обыски и реквизиции.

— Цекубу? Центральная комиссия по улучшению быта ученых, — Арехин отложил газету, взглянул на большие напольные часы:

— Приват-доцент Христофор Теодорович Пеев к этому времени обещал вернуться с похорон и ждать нас.

— Пеев? Это который сегодня был на поминках?

— Именно. И вчера в квартире вместе с сестрою убитой тоже. Впрочем, вчера вас, Александр, там не было.

— Да я… С устатку…

— Пять минут на сборы, и едем к приват-доценту. Поговорить по душам, — объяснения Сашки мало интересовали Арехина.

Поговорить Сашка был не против, только ведь опять говорить будет не он, он будет слушать. Весь день только слушать — утомительно. Когда ж бандитов ловить станем, убийцу этого?

Приват-доцент работал в небольшом госпитале на Каретной, и жил тут же, во флигеле, в маленькой, но отдельной комнатке.

Встретил он Арехина с Сашкой без страха, даже с облегчением:

— Я, признаюсь, ждал вас раньше.

— Раньше? — Арехин достал из кармашка часы, золотые, с музычкой. — Но мы договаривались на девятнадцать тридцать, не так ли?

— Да, да, вы совершенно правы. Раньше — я подразумевал неделю назад, или месяц. Тогда бы и Лизавета, быть может, была бы жива.

— Кто ж вам мешал — поговорить?

— Всякие обстоятельства. Боязнь, прежде всего.

— Боязнь чего?

— Разве мало причин?

— Причину всегда найти можно, — согласился Арехин, — но если доцент не идет к МУСу, МУС идет к доценту. Вот и пришел. Сидит. Слушает.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — спросил Пеев.

— Я пока собираю факты, — ответил Арехин. — Собираю, взвешиваю, делаю выводы.

— А я подозреваю, но… Впрочем, сначала я должен показать вам кое-что.

Пеев открыл книжный шкаф. Шкаф был поменьше, чем у Арехина, да и книгам отводилась только казовая, верхняя часть. Нижняя, закрытая, оказалось пустой. Не совсем пустой — там стояла коробка, дешевая картонка.

Пеев достал ее, переложил на стол, открыл. В ней были бумажные завертки, много, с дюжину. Пеев выбрал крайнюю, развернул.

Под бумагой оказался стеклянный сосуд, на шкалик, стекло толстое, крышка широкая, особенная, из-под нее капли не прольется.

А внутри склянки в прозрачной жидкости плавал глаз.

— Человеческий? — спросил Сашка.

— Вполне, — приват-доцент по очереди освободил и другие склянки. В каждой плавало по одному глазу.

— Все это, — показал рукой на коробку приват-доцент, — я получил не разом. Поштучно, так сказать.

— Сразу после убийств? — спросил Арехин.

— Нет, спустя неделю, а то и больше.

— Каким путем?

— Приносили посыльные, обычные уличные мальчишки. Ставили на крыльцо, звонили и убегали.

— А вы…– не договорив, Арехин вопросительно посмотрел на Пеева.

— А я прятал их в шкаф. Наверное, мне стоило пойти в полицию.

— Полицию?

— Первую… посылку я получил в декабре 1916 года. Хотел сразу же в полицию, но меня отговорили. Да я и не упорствовал, признаюсь. У меня по-прежнему болгарское подданство. Сейчас это мало кого волнует, а тогда… Все-таки моя страна воевала против России. Еще не известно, стали бы искать преступника, или схватили бы меня, поминай, как звали.

6

Иностранцы любят украшать язык пословицами и поговорками, подумал Арехин.

— Значит, в полицию не пошли, — уточнил он очевидное.

— Не пошел, — подтвердил Пеев.

— А следующая посылка…

— У меня все записано, — и он протянул Арехину листок. Писалось в разное время, по мере пребывания даров, тому свидетельством были и разные чернила, карандашные записи, наконец, незначительные, но все-таки заметные различия почерка: пишущий волновался всегда, но волновался каждый раз по-другому.

Посылок было больше, чем убийств, известных уголовному сыску. Но те, о которых сыск все-таки знал, пожалуй, попали в список Пеева: тот получал страшные посылки от пяти до десяти дней спустя.

— Почему же убийца посылает их именно вам, Христофор Теодорович?

— Полагаю, этим он хочет меня наказать.

— За что?

— Я не знаю.

— Но догадываетесь?

Пеев замялся. Потом сказал:

— История, вообще-то, долгая…

— Ничего, вы рассказывайте. Даже роман Вальтера Скотта, если убрать страницы о красотах природы, можно пересказать довольно быстро.

— Я… Я — единственный ученик профессора Бахметьева. Вы о нем, конечно, слышали?

— Если вы имеете в виду Порфирия Ивановича Бахметьева, то слышал.

— Да, именно Порфирия Ивановича. Он преподавал у нас в Софийском университете. Студенты его боготворили, начальство недолюбливало: слишком уж необычные идеи выдвигал профессор. Среди них — теория анабиоза, состояния, при котором организм не стареет, а, напротив, омолаживается.

— Это как? — не выдержав, перебил тезка Он.

— Сродни медведям, впадающим в зимнюю спячку, только спячка та куда глубже. Порфирий Иванович считал, что шестидесятилетний человек может уснуть лет на сто и проснуться, биологически соответствуя сорокалетнему возрасту, если не моложе.

— Вот так прямо взять и уснуть? — не поверил Сашка.

— Сон этот — холодный. При отрицательной температуре. Минус пятнадцать по Реомюру. Разумеется, если человека просто взять да и заморозить, он умрет: вода превратится в лед и безнадежно разрушит структуру любой ткани. Но определенные субстанции, вырабатываемые организмом, переводят воду в переохлажденное состояние. Ее температура отрицательная, а она, вода, все равно жидкая.

Если эту субстанцию ввести в организм человека, то он перенесет минус пятнадцать безо всякого вреда для себя, напротив, те изменения, что накапливаются в тканях с возрастом, могут исправиться. Должен сказать, что насчет омоложения профессор не был решительно уверен, но в достижимости долгой и безвредной спячки не сомневался…

— И ему это удалось?

— Отчасти. Он погрузил в анабиоз при минус десяти градусах летучую мышь, и продержал ее в таком состоянии месяц, после чего вернул ее к полноценному существованию.

— Летучие мыши, как известно, и сами впадают в спячку.

— Именно поэтому с нее и начал Порфирий Иванович. Но затем он повторил опыт с кошкой, существом совершенно иной организации. Десять дней при минус десяти градусах — и та ожила, да еще как ожила! Убежала из лаборатории!

— Вы говорите о минус десяти, а вначале упоминали о минус пятнадцати.

— Ведь это только опыты. Для ста лет минус десять градусов мало, а для месяца достаточно. Есть сложности с аппаратурой. И главное, профессора Бахметьева начала преследовать некая секта. Он получал письма с угрозами.

— Откуда вы знаете?

— Я уже сказал — я был его единственным учеником. Порфирий Иванович считал, что и я подвергаюсь опасности.

— Но была ли эта опасность реальна?

— Была, — коротко ответил Пеев.

— Хорошо, допустим. Но полиция…

— Болгарская полиция, вернее, один умный полицейский, хорошо относящийся к профессору, сказал, что реально защитить полиция не может никого, даже царя.

— Что ж, Сараевское дело, да и другие показали, это он был прав, ваш полицейский.

— Обстоятельства сложились так, что профессору пришлось покинуть Софию и вернуться на родину, в Россию. Вместе с ним приехал сюда и я. Профессора пригласили в народный университет Шанявского, он возобновил научно-практическую работу, но в декабре 1913 года скоропостижно скончался. Меня не было в Москве, по просьбе профессора я совершал поездку в Румынию, потому утверждать, что смерть профессора вызвана внешними причинами, не могу, хотя сомнения у меня есть: Порфирий Иванович здоровьем обладал отменным, вредных привычек не имел, его образ жизни любой физиолог назвал бы идеальным, да и шел ему всего пятьдесят четвертый год.

После смерти профессора я, в меру своих скромных сил, продолжил работу учителя. Война, конечно, вредила и здесь: стало трудно заказывать оборудование, которое мы обыкновенно покупали в Германии. Трудно было и с деньгами, впрочем, Институт Экспериментальной Медицины проявил большой интерес к моей работе и финансировал ее довольно-таки щедро, применительно к военному времени.

Но здесь моя несчастная родина вступила в войну на стороне противников России! Я испугался, что меня интернируют и поспешил… поспешил с экспериментом. Я решил погрузить в анабиоз человека. Один из студентов ассистировал мне при синтезе жидкости Ку — так я назвал — временно — состав, открытый профессором Бахметьевым, состав, предотвращающий образование льда в тканях. Так вот, этот студент пришел с войны, на которой получил ранение… довольно неприятное ранение. И он настаивал, чтобы именно ему выпала честь стать первым человеком, испытавшим анабиоз.

А я… Я согласился. Я был уверен в успехе эксперимента и надеялся, что успех упрочит мое положение, и, даже, может быть, исправит представление о Болгарии как стране неблагодарной, бьющей в спину России.

Эксперимент удался. Свою помощь и свою клинику для эксперимента представил другой энтузиаст науки. В университетской лаборатории опыт над человеком я поставить, разумеется, не мог. Это не был глубокий анабиоз, на первом этапе мы ограничились преданабиозом: температура тела была охлаждена до плюс двенадцати градусов по Реомюру. Все физиологические процессы замедлились приблизительно в сто раз.

Спустя неделю мы начали процесс восстановления жизненных функций, и еще через день студент восстал с экспериментального ложа в полном здравии и ясном сознании. Так мне, во всяком случае, тогда думалось. Он был полон энергии, новых идей.

Но на второй день нахождения в клинике студент исчез. Убежал.

Вскоре я получил письмо, в котором студент писал, что задумал истинную революцию: пересадку головы. Если взять умную голову неизлечимо больного человека и пересадить на туловище здорового глупца, писал он, общество выиграет вдвойне — избавится от дурака и сохранит умного. Этим он и решил заняться.

Я не думаю, не уверен, что именно пребывание в анабиозе изменили психику студента. И до того он был личностью странной, эксцентричной. Чего скрывать, сам факт согласия стать объектом эксперимента говорит сам за себя.

Я отложил письмо, не решив, признак ли это психоза или просто неумная шутка. Но тут случилось страшное событие: одного из студентов университета, также интересовавшегося проблемами анабиоза, нашли обезглавленным. Тело его было практически лишено крови. А спустя пять дней я получил первую посылку… — и Пеев указал на одну из склянок с плавающими глазами.

— Вы не назвали имени студента, — негромко сказал Арехин.

— Имени? — Пеев заглянул в блокнотик. — Валентин Кожинов, он открывает список жертв.

— Я говорю о другом студенте. О том, кого вы погрузили в холодный сон.

— Холодный сон? Пусть холодный сон. А имя его… Имя его полиции известно. Это Матвей Доронин.

Арехин посмотрел на Сашку, впрочем, больше для порядка. Сашка дернул головой — полиция, как же? Они — не полиция, а революционный уголовный сыск.

— Боюсь, мне… нам об этом ничего не известно.

— Не удивительно. Полицию разгромили в первые революционные дни, погибли архивы, пострадали люди… Насколько я помню, Доронин попался во время второго убийства, его схватили, доставили в полицейский участок, допросили, а потом, при пересылке в тюремный изолятор Доронин бежал, выказав невиданную силу. Трое конвоиров серьезно пострадали.

— У него оказалось оружие?

— Руки. Зубы.

Пеев помолчал, затем продолжил:

— Я потому и не сообщал в полицию об этих посылочках. Знал, что Матвей Доронин в розыске, что именно он — подозреваемый номер один во всех ужасных убийствах. Рассказать, что он посылает мне глаза своих жертв — значило только связать свое имя с убийцей, привлечь ненужное внимание полиции. А я еще и подданный враждебной страны…

Потом свершилась революция, погибли сотни, тысячи людей, в гражданскую счет идет на миллионы. И вот приходите вы, новая полиция новой власти.

— Мы не полиция, — вскинулся Сашка.

— Прошу прощения, — без малейшей иронии ответил Пеев. — Уголовный сыск, конечно. Надеюсь, вы сделаете больше, чем полиция прежнего режима.

— Мы постараемся, — пообещал Сашка.

— Но почему — глаза? И почему — вам? — спросил Арехин.

— Не знаю. Быть может… быть может, он меня не любит. Или, напротив, любит, как понять мысли сумасшедшего? Я считаю, что он каким-то образом пытается оживить головы своих жертв. А когда это не удается, извлекает глаза, консервирует их, и присылает… Думаете, я сам не ломаю голову, почему — мне?

— А список жертв? Он ничего вам не говорит?

— Некоторые из этого списка были моими студентами.

— А последняя жертва? Елизавета Смолянская?

— Она посещала лекции профессора Бахметьева, но после его кончины прекратила. Мы были знакомы, хотя гораздо лучше я знаю ее сестру Наталию.

Дверь без стука распахнулась:

— Доктор, там больному хуже стало, — позвал санитар. С порога слышалась сивуха.

— Иду, иду, — Пеев поднялся. — Извините, должен вас покинуть.

— Я вас провожу. Только два вопроса. Тот доктор, в клинике которого вы проводили эксперимент, кто он и где он?

— Клиника перед вами, сейчас это госпиталь для раненых. До революции она принадлежала доктору Вандальскому, Петру Николаевичу. Сразу в феврале он написал дарственную на клинику на мое имя — не знаю, имела ли она тогда законную силу, сейчас-то, очевидно, нет. А сам отправился в Финляндию, откуда намеревался перебраться в Швецию, а после окончания войны — в Германию. Ему, специалисту по челюстно-лицевой хирургии, война заготовила работы на многие годы вперед. Вестей от него не имею.

— Доктор, поживее, — нетерпеливо позвал санитар.

— Вот, видите. Страна победившего пролетариата.

— Ну, от санитара-то я вас, пожалуй, избавлю, — ответил Арехин. — Ну-ка, милейший, извольте подойти поближе.

— Это ты мне говоришь, что ли? — с удивлением спросил санитар.

— А разве здесь есть еще кто-то?

— Коли нужен, сам и подходи. Теперь не прежние времена, когда буржуйские вши нами помыкали.

— Ах, подойти. Ну, хорошо, подойду, — Арехин неторопливо приблизился к санитару. Сашка и глазом моргнуть не успел, как санитар согнулся пополам.

— Йййй — тоненько застонал санитар. Тоненько и тихо.

— Ты, дружок, верно сказал, теперь не старое время. Чикаться с тобой некогда и некому. Фамилия?

Санитар пытался ответить, но, кроме судорожного писка, ничего не выходило.

— Зачем вы так? — спросил Пеев.

— Надо, Христофор Теодорович, надо. Вы идите к больному, действительно, вдруг медлить нельзя, а я с санитаром немножко побеседую. Идите, — сказал он тихо, но вышло, что не подчиниться нельзя.

Пеев только вздохнул, бочком проходя мимо согнутого санитара.

— Итак, повторяю — но только один раз. Фамилия?

— И… Иванов, — с трудом выговорил санитар.

— Иван Петрович, Курской губернии, Щигровского уезда, Каменской волости, деревня Лыково?

— Так точно.

— Что ж ты, Иван Петрович, воруешь? И у кого, у своего брата-пролетария?

— Ни… Никак нет…

— Нет? Не верю. Ну-ка, братец, вставай.

С трудом, но санитар стал во фронт.

— Ну-ка, левый карман выверни, быстро!

— Я… — но, взглянув на Арехина, зачастил: — Это я больным нес, да позабыл…

— Ты выворачивай, выворачивай. Нет, не так, дай-ка, я тебе помогу.

Карман у санитара оказался хитрый: ко дну его был пришит узкий, но длинный мешочек, набитый бинтами, коробочками, пузырьками.

— По законам революционного времени за кражу медикаментов, предназначенных для солдат-красноармейцев… — деревянным, казенным голосом начал Арехин

— Пощадите, — рухнул на колени санитар, — пощадите, Александр Александрович, заставьте век Богу молиться за вас.

— Признал? — усмехнулся Арехин.

— Признал, ваше высокоблагородие.

— И ждешь, что — пощажу?

Санитар не ответил, только всхлипнул.

— Ладно, иди. Я подумаю, — махнул рукой Арехин.

Санитар поднялся и, сгорбленный, на полусогнутых ногах, вышел за дверь.

Сашка молчал, дивился.

— Вот так, Александр. Мир тесен, а натура человека неизменна. Кто до революции крал, тот и сейчас крадет, если возможность видит. Ну, ладно, больше нам здесь делать нечего. Держи, — он дал Сашке коробочку со склянками.

— А… А зачем они?

— Вещественные доказательства.

7

Что такое вещественные доказательства, Сашка не знал, но звучало серьезно. Он вертел слова и так, и этак. Получалось просто: вещи, которые что-то доказывают. Что? Кто-то убивает людей, отрезает их головы, затем вырезает человеческие глаза, кладет их в склянку, заливает музейным спиртом и посылает доктору Пееву.

Сидя на кожаных подушках «паккарда» он поделился соображением с тезкой Аз.

— Не факт, Александр, не факт. Не факт, что глаза эти взяты у жертв. Не факт, что брал их тот же человек, кто совершал убийства. Не факт даже, что все убийства совершал один и тот же человек. Не факт, что их посылали доктору Пееву.

— Но он сам говорил…

— Вот именно — говорил. О посылках мы знаем только со слов доктора. Но вдруг он сам собрал эту коллекцию?

— Доктор и есть замоскворецкий упырь?

— Не факт. В госпитале, где он работает, люди умирают постоянно, слишком тяжелые ранения они получили на фронте. Никакого криминала. Ну, вот Пеев и решил заняться коллекционированием.

Слово «коллекционированием» Сашка не знал, но смысл понял. Собирает глаза на память. В детстве брат его ракушки собирал, что на берегу реки в песке находил. А этот — глаза. Сумасшедший, что ли?

— Нет, Александр, ваша мысль о том, что глаза присылал убийца, вполне здрава, ею мы и будем руководствоваться. Но не следует забывать: есть и другие возможности. Много других возможностей…

— Взять этого Пеева, да поговорить с ним по душам, вот как вы с санитаром.

— Санитара я взял с поличным. Поймал на краже то есть. А ударил…

— Сгоряча, я понимаю.

— Сгоряча? Никоим образом. Доктора Пеева санитар просто третирует. Да и других докторов тоже. Хам и после революции — все хам. Сейчас санитар Иванов боится. Через полчаса начнет злиться. К вечеру начнет хорохориться и подначивать дружков-приятелей напакостить доктору Пееву всерьез.

— Пожалуй, так и будет.

— Но завтра дружки-приятели узнают, что санитар Иванов исчез. Сгинул. И они трижды подумают, прежде чем начнут пакостить и воровать. Я не питаю иллюзий — пакостить и воровать они все равно будут, натуру не изменишь, но делать это будут тайно и куда более скромно, нежели сейчас.

— Сгинет? То есть…

— Нет, расстрельную команду я посылать к нему не стану. Просто завтра утром на фронт отправляется новая часть, которой не помешает опытный санитар. Этим санитаром и будет наш Иванов. Ночью к нему придут и того… срочно мобилизуют. Пусть защищает власть рабочих и крестьян.

— А… А вы его знали прежде, Иванова?

— Да. Он служил в моем отряде. И тогда он тоже крал медикаменты, и сбывал их в обмен не на водку даже, а на золото.

— Это — до революции?

— До революции, до революции, — Арехин откинулся на кожаную подушку сидения. — Вы, Александр, в электричестве разбираетесь?

— Нет. Ни капельки, — ответил Сашка.

— Я, к сожалению, тоже не специалист. Но у меня есть товарищ, дельный инженер. Он нас натаскает немножко. Краткий курс революционного электротехника.

— Зачем?

— Во-первых, в жизни очень даже пригодится. Электротехник будет самым уважаемым человеком в России. Может быть. А во-вторых, нам предстоит стать на время электротехниками.

Следующие четыре часа они провели в Мастерских Всероссийского Электрического общества, где молодой инженер рассказал и показал столько, что у Сашки голова если не распухла, то поумнела наверняка. Как и влезло. Они с тезкой Аз даже попрактиковались: умными приборами мерили напряжение, силу тока, зачищали и соединяли провода, меняли плавкие предохранители, чинили розетки, разбирали патроны, выковыривая цоколи разбитых лампочек…

— Ну, первую ступеньку, приступку в электричестве вы освоили, — сказал на прощание инженер-электротехник, — поучиться бы вам, молодой человек, побольше, тогда…

— А много нужно в электричестве учиться? — спросил он тезку Аз, когда они покинули мастерские.

— Как и в любом другом деле. Всю жизнь.

— Это да, у нас в селе мастера так и говорят — жизнь живи, жизнь учись.

— А что за село, Александр?

— Шаршки, может, слышали?

— Слышал.

— Но вот чтобы работать электротехником?

— Понравилось?

— Интересно просто.

— Как учиться. И как учить. Есть курсы, скоро их будет больше. Но на курсах людей много, учителя разные. Мы за день получили знаний довольно, но практика нужна, навык.

До трех часов ночи, теперь в МУСе они продолжали практиковаться: с собой им дали инструменты, провода, лампочки, патроны и прочую мелочь. С возвратом, конечно.

— Для этого дела оно, возможно, и не понадобится, но мы должны выглядеть уверенно. Потому — учиться, учиться и еще раз учиться, — сказал тезка Аз.

Руки у него хоть и белые, однако ловкие. Ничего, Сашка тоже навострился. Вот победят преступность, он в электротехники пойдет.

Остаток ночи ему снились провода, амперы и вольты — последние почему-то в виде белок голубого цвета, пускающих искры во все стороны.

Поутру (спал Сашка в дежурке МУСа, слишком поздно кончили практику, чтобы идти домой, да и не дом у него, а так, каморочка в бараке) тезка пришел, одетый не щеголем, как прежде, а попроще, хотя и добротно, не в рвань. Под пальто (интересно, сколько у человека может быть пальто после революции?) на нем была форма работника Мастерских Всероссийской Электрической Компании — ношеная, но чистая.

— Диспозиция такова: сейчас мы идем проверять дома. Я мастер-электротехник, ты мой ученик. Тебе, как ученику, положено молчать, смотреть мне в рот, выполнять все мои указания, а на вопросы любого рода от разных граждан отсылать к мастеру, то есть ко мне.

— Но — зачем?

— Будем искать замоскворецкого вампира.

— Оружие брать? — деловито спросил Сашка.

— Оно бы и неплохо, но… Нет. Ваш маузер, Александр, не спрячешь, а электротехник с маузером — это даже по революционному времени слишком изысканно. И потом — я сказал искать, а не задерживать.

— А как мы будем его искать?

— Да просто. На ловца и зверь бежит, особенно если у зверя неполадки с электричеством.

— Но почему вы, Александр Александрович, решили, что у него неполадки с электричеством?

— Потому что они — неполадки — сейчас у всех. У кого электричество осталось. Электростанции простаивают. Разруха. Саботаж. Топлива не хватает. Даже в Кремле вожди порой при свечах работают. А тут — научное исследование, пересадка головы. Очень возможно, что упырь использует аппаратуру, приводимую в действие электричеством. И потому неполадки для него — острый нож в чужих руках. Но как с ними, неполадками, справиться? Вот и пишет в газеты, прикрываясь именем академика Павлова.

— Как вы догадались, Александр Александрович?

— Видите ли, тезка, я именно догадался. А догадка — штука крайне ненадежная. Может, верно догадался, может — ошибся. Сидеть и гадать — дело пустое, нужно проверить. Поэтому и пойдут в дом номер сорок два, что на улице вождя товарища Троцкого два электротехника проверять, как в означенном доме обстоит дело с электрификацией.

Шли они пешком. То ли отобрали машину у тезки Аз, то ли просто электротехники, подкатывающие к дому на «паккарде» — перебор почище маузера.

Дом по московским меркам оказался небольшим, в два этажа поверх полуподвала. Небольшим и неорганизованным: предкомдомуправа не было, вернее, был, но один на два дома, на сорок второй и сороковой, но все равно не было — уехал на день в деревню. Или на два, как получится. Заместителем его оказалась молодка, бойкая, но насчет сорок второго дома мало что знающая: дом этот был-де в каком-то городском резерве, то ли учреждение в нем открыть собирались, то ли детский дом, или дом для инвалидов-красноармейцев, толком она не знала, да и никто, по ее словам не знал. Жильцов там мало, потому что не подселяют, чего подселять, если в любой день придется расселять, и потому они в домоуправлении сорок вторым домом почти не занимаются, жильцов знают слабо, хотя к общественным работам, безусловно, привлекают.

Александр Александрович покачал головой, но сказал, что выполнить указание начальства, проверить электропроводку и все остальное по электрической части — должен. Вдруг и правда детдом, детдому проводка нужна исправная. По просьбе бойкой молодки, починил выключатель. Тут и другие жильцы потянулись, стали просить починить другое-третье. Арехин велел им составить списочек с указанием квартир и подробным описанием неисправностей, оставить его, списочек, в домоуправлении, а они, электротехники, как с сорок вторым домом покончат, зайдут и сделают, что смогут, но смогут немногое — материала не хватает. Разруха.

По пути в сорок второй дом Сашка хотел спросить, зачем тезка Аз чинил выключатель и вообще заходили в домоуправление, но передумал. У них в селе рассказывали, что упырь слышит, как волк, шепот на версту. Оно, конечно, упыри суеверие и предрассудок, но ведь до сорок второго дома не верста, да и вообще — люди кругом, нехорошо, если поймут, что электротехники они не настоящие.

Тут ему в голову и ответ пришел — сам додумался. Александр Александрович ведет себя, как настоящий электротехник. Вдруг упыря в доме нет, в отъезде или просто по своим упырячим делам ушел, так ему соседи про все и расскажут, какие электротехники, да как вели себя, да что делали. Ели он заподозрит что — ищи-свищи. А не заподозрит — завтра сам прибежит в соседний дом ловить электротехников насчет ремонта.

Сорок второй дом оказался почти безлюдным. Сашка, живущий в каморке (а каморка крохотная) подосадовал, сколько жилплощади зря пропадает. Тут же не только нет уплотнения, как в доме Александра Александровича, тут половина квартир пустая, больше половины.

Но с домом Александра Александровича сравнения никакого. Там — осколок прежней жизни, достаток, порядок, сытость, здесь же — запустение.

Однако не полное: работать пришлось всерьез. Жаловались и на поломанные выключатели, и на перебои с электричеством, и на текущие краны и на засоренную канализацию.

От кранов и канализации Александр Александрович твердо открестился, но проводку смотрел внимательно, что-то записывал в блокнот, а выключатели разбирал, смотрел и чинил. Давал работать и Сашке. Сашка в грязь ни лицом, ни чем другим не ударил и часа на два даже забыл, что пришли они сюда не только, как электротехники.

А тезка не забыл.

— Здесь тихо, спокойно. Не знаю, надолго ли, — говорила дореволюционного вида старушка. — Самовольно некоторые пробуют вселяться. Без разрешения. Хорошо, у нас жилец есть решительный, настоящий мужчина. Дает отпор. Без крика, без шума, просто посмотрит в глаза, скажет пару слов — и те уходят. Наверное, чекой грозит. Он на чекиста очень похож, но чекист ли, нет — Бог знает.

— Это из семнадцатой квартиры?

— Нет, из ноль-пятой. В полуподвале которая. Прежде там дворник жил, да сразу после революции с семьей исчез. Уехал, наверное, к себе в Казань. Странно, по нынешним временам чекист бельэтаж себе без споров возьмет, профессорскую квартиру, никто поперек слова не скажет.

— А нам все равно, чекист или дворник. Наше дело — электротехника, чтобы порядок был, не искрило, не коротило. Иначе до беды недалеко. От замыкания и пожары бывают. Вот неделю назад на Патриарших Прудах чуть дом не сгорел, хорошо, вовремя потушили. Самовар электрический жильцы включили, а проводка возьми и задымись. От проводки — обои, шторы… Один человек таки погиб в огне. А кабы сгорел дом? Не дом, домина, в шесть этажей. Куда жильцов? На уплотнение в другие дома? Поэтому очень важно держать всю проводку в исправности.

О жильце, чекисте-нечекисте, Александр Александрович не спрашивал, но Сашка почуял: вот оно!

Так и шли они от квартиры к квартире. Где-то их ждали прямо на пороге, где-то пришлось стучаться, и им открывали, а где-то и не открывали. Александр Александрович такие квартиры в книжечке помечал, писал «не осмотрены». А другие — осмотрены, и даже записывал, где какой ремонт сделан, а где будет нужно делать, и что для того ремонта потребуется. Все обстоятельно, неспешно. Одно слово — мастер.

Все квартиры обошли, и в полуподвале, и в первом этаже, и в бельэтаже. Обошли, но никого подозрительного не нашли. И чекиста-нечекиста тоже. Потому что подвальная квартира, вернее, дворницкая комнатушка оказалась запертой, но не изнутри, а снаружи — на хороший амбарный замок.

Александр Александрович нисколько не смутился, а как обычно, пометил в книжечке «не осмотрена», да и пошел к выходу. В полуподвале никто больше и не жил. Зачем, если даже бельэтаж почти пустой?

Они уже пересекли половину двора, когда их догнал человек — молодой, худой, лицо простодушное. Ничего чекистского.

— Вы, простите, электрики?

— Электротехники, — поправил Александр Александрович.

— Да, электротехники, еще раз простите. Вы в мою каморку не зайдете? А то я у приятеля засиделся, ничего не слышал, а в коридоре встретил Анну Егоровну, соседку, она и сказала, что мастера все квартиры осматривают и ремонтируют. А у меня, как назло, то и дело неприятности с электричеством.

— Вы из какой квартиры?

— Квартиры — громко сказано, я в дворницкой живу. Ноль-пятый номер. Этаж — нулевой, другими словами — подвал.

Арехин неспешно перелистал записную книжку.

— Ноль-пятая, ноль-пятая. Да, есть, не осмотрена. Но мы, гражданин, еще и завтра работать будем, еще много непроверенных квартир осталось, помимо вашей. Вдруг еще жильцы объявятся.

— Но, может быть, глянете? Вдруг какой материал понадобится, а у вас завтра его не будет.

— У нас и сегодня ничего не осталось, — Арехин вел себя, как уставший рабочий человек.

— Вот вы и осмотрите, что нужно, да завтра и захватите. Если что — то и прикупить можно.

— Прикупить?

— У частников. Я заплачу. Хорошо заплачу.

— Ну, ладно, — сдался Арехин. — Посмотрим сейчас.

Хорошо, что тезка Он вошел в роль, на жильца смотрел скучно, без интереса, только «заплачу» чуть оживило. Электротехник не жильцов запоминает, а неполадки.

Вернулись в подвал, жилец отпер дверь.

В дворницкой царили порядок и чистота. Вещей мало, мебели тоже — шкаф у стены, столик, тумбочка, железная кровать и две табуретки. Ни пыли, ни грязи. Пол чистейший. Окно заставлено картонкой, которую жилец тут же убрал.

— Чтобы не подглядывали, — объяснил хозяин. — Мне-то все равно ничего, кроме чужих ног, из окна не видать.

Арехин равнодушно пожал плечами. Какое дело электротехнику до вида из окна жильца?

Но проводка в дворницкой подкачала. Оплетка местами пачкала обои, дешевые, но явно клееные недавно, слишком свежими были они для дворницкой. Арехин прикоснулся пальцем — так и есть, крошится.

Он проследил за проводкой

— Замыкает часто, — пожаловался жилец.

— А не должно бы. Лампочка слабая. В розетку самовар, поди, включаете?

— Электроплитку. Керосинку держать не хочется — дым, вонь. Не терплю грязи, — и, предупреждая вопрос, добавил: — я ее, электроплитку, товарищу одолжил. На денек.

— А проводка рассчитана на пятьдесят уаттов. С запасом рассчитана, даже с большим запасом, но плитка для нее — многовато. А главное — в распределительной коробке стоит предохранитель. Как свыше двухсот уаттов нагрузка на линию, он нагревается, срабатывает, и отключает электричество. Потом охладится — и включает.

— И что можно сделать? Нельзя этот предохранитель того… обойти?

— Если в вашей квартире установить другую проводку, то можно и предохранитель перенастроить. Иначе пожар случится. А еще на подстанции порой отключают и дом, и улицу.

— А что можно сделать?

— В этом случае ничего, — и Арехин почитал привычную лекцию о состоянии и перспективах электростроительства в революционной России. — А вам нужно выбирать: либо никаких электроплиток, либо менять проводку.

— Так поменяйте. Мне хорошая проводка нужна.

— Это придется от распределительной коробки тянуть. Метров сорок.

— Скажите, сколько будет стоить — заплачу.

— Что деньги, пустое.

— Я старыми, империалами.

— Э… Я поищу, — сказал Арехин.– Но обойдется недешево. Сто рублей. С работой — поспешно добавил он.

Жилец торговаться не стал, сто, так сто.

На том и расстались — до завтра.

Пошли они не в МУС, а в отделение электротехнической службы. Вдруг кто следит, тогда странно покажется — электротехники, а с работы ушли в МУС.

Из отделения вышли через заднюю дверь, одним проходным двором, другим, — а там уже и «паккард» ждет. Все-таки автомобиль — замечательная вещь. Жаль будет расставаться.

— Мы что, завтра будем проводку менять? — с энтузиазмом спросил тезка Он.

— Увы, нет. Время электротехников кончилось. Время браться за маузеры.

— Это — он?

— Жилец подвальной квартиры? Возможно. Во всяком случае, квартира интересная. Вы, Александр, заметили потайную дверь?

— Потайную дверь? Нет, не заметил, — честно ответил Орехин.

— Даже не потайную, а спрятанную. Шкафчиком заставленную. Но на полу характерные царапины, шкаф туда-сюда двигают.

— И в той комнате…

— В той комнате может быть все, что угодно. Даже вообще ничего. А мы ночью проверим.

— Ночью? А почему не сейчас?

— Вы, Александр, помните — когда Матвей Доронин бежал, серьезно пострадали трое конвойных. А нас всего двое. И потом, вдруг за тайной дверью — сообщник?

— Сообщник? У него есть сообщник?

— Не знаю. Но учитывать эту возможность нужно.

В МУСе Арехин вместе с тезкой Он доложили Оболикшто: необходимо провести обыск в подозрительной квартире ноль пять дома сорок два по улице имени товарища Троцкого.

— Это дело. Когда?

— Сегодня ночью. Не ставить же ему, в самом деле, новую проводку.

8

Сашка к делу подошел ответственно: разобрал, почистил, смазал и снова собрал маузер, патроны проверил — не разболтался ли какой. То же сделали и Лютов, и сам товарищ Оболикшто.

Арехин же весь вечер посидел за столом с единственным стаканом чая, правда, крепкого.

Крепкого — оттого что из дома принес своего, образцово-буржуйского.

Пока Сашка с Арехиным упырем занимались, МУС транспорт получил. Пролетку, лошадь средних лет и кучера, красноармейца-инвалида Семкина. Понятно, неинвалиды из подходящих все на фронте. У Семкина трех пальцев на правой руке не хватало, а в остальном — хоть куда. Старик только, лет сорок ему. Для кучера — не страшно. Три месяца он со своей лошадью при каком-то театре состоял, да театр погорел.

Ну, МУС не погорит. Такое представление устроим, вся Москва в очередь станет.

Ближе к полуночи тезка Аз, Лютов, товарищ Оболикшто и сам Сашка уселись в пролетку. Не «паккард», теперь-то Сашка вправе сравнивать, но и они не баре. Лошадь неспешно брела по улицам. Колеса не скрипели, но что толку, пролетка на булыжную мостовую отзывчива. Москва ночью — город темный. Прежде, говорят, было светлее, но фонари теперь стояли более для украшения и устрашения. Не горели фонари. И в окнах темно, редко-редко в каком окошке увидишь тусклый свечной огонек. Как корабли в ночном океане встречались дома с электричеством во мраке сиявшие десятками ярких окон.

Домовые дежурные, верно, глядят на пролетку из-за ворот, боятся — вдруг бандиты. Нет, московские граждане, это едет МУС, который под корень изведет и бандитизм в целом, и бандитов поштучно.

Ночная дорога была трясуча, но Сашка не жаловался. Дождя нет, ветер не свищет, мух да оводов нет. Откуда мухи, когда зима на носу?

Жаль, мимо Кремля не едут. Рассказывают, что в Кремле всю ночь в кабинетах вождей свет не гаснет. Работают вожди, куют победу мировой революции.

И МУС работает. Одно дело, получается, делаем.

Но Кремль был не по пути. По пути лежали совсем другие кварталы. Не Хитровка, не Сухаревка, но все ж наган нужно держать востро. Или вот «маузер», если есть.

Сашка положил руку на кобуру. Пока вытащит, пока выстрелит… Он тренировался упорно, но пока стрелял только на счет «три». А вот Лютов — на «раз», и как стрелял!

Интересно, а тезка Аз стрелять умеет? Хоть бы и умеет, из чего? Маузером пренебрег…

Наконец, они оказались на улице имени товарища Троцкого. Электричество в доме сорок два не отключали, об этом товарищ Оболикшто позаботился заранее. Лампочка над парадным, понятно, не горела, экономия энергии, но ее можно будет включить. Важнее включить свет в коридорах. А самое важное — в дворницкой, в квартире ноль пять. При обысках и арестах свет — первейшее дело. Кого арестуешь в потемках, что в потемках найдешь? Мимо бандита пройдешь, не заметишь, а он полоснет пером, да деру. В чужом доме, да в темноте, поди, поймай…

— Проедем дальше, — сказал тезка Аз — До сорокового дома.

Они проехали, разве трудно. Он, сороковой, рядышком.

Но сороковой они миновали тоже, завернули за угол, и только тогда Арехин остановил Семкина.

Товарищ Оболикшто еще прежде сказал, что в деле главным будет Арехин — он был здесь, знает место, знает обстоятельства, знает, наконец, в лицо убийцу.

Сашке показалось, что товарищ Оболикшто не слишком верит в то, что жилец подвальной комнаты и есть упырь. Но от обыска их не убудет. Глядишь, что и найдется. Всегда что-то находится.

Они подошли к воротам. Те, как и положено, были заперты. Позвали дежурного. Подошел человек, в темноте не разберешь, из бывших или пролетарий.

— Что вам угодно? — спросил дежурный. Ясно, бывший.

— Уголовный сыск, — ответил Арехин. Хорошо ответил, по-нашенски. А то бы начал политесы разводить — будьте любезны, милстидарь… Неловко.

— Разрешите взглянуть на документ?

— Маузер наш документ. Показать?

Тоже правильно, тоже по-нашенски.

— Нет нужды, — ответил дежурный, и в воротах открылась дверь. — Какая нам, собственно, разница.

Это он на что намекает?

Но Арехин внимания не обратил, шагнул в ворота, прошел арку и очутился во дворе.

— Двор этого дома и сорокового бок о бок. Заборчик деревянный прежде был, да на дрова растащили.

Ага, ясно.

Узнав, что им нужен соседний дом, дежурный вздохнул с облегчением. Что толку в таком дежурном? Оружия у него нет, придут бандиты, что делать будет?

А ничего, если жить хочет. Откроет ворота, и только. Как им открыл.

Двором они подошли к сороковому дому. Тут дежурного не было — то ли у ворот стоит, то ли вовсе нет, дом маленький, жильцы старенькие.

— Из подвала есть два хода. Один обычный, через дом. Другой — через погреба.

Действительно, во дворе поодаль был вход в погреба, закрытый, впрочем, на замок.

— Изнутри снимет дверку с петли, секундное дело — и все, — шепотом объяснил Арехин.

Хитро.

— Вас я бы попросил остаться здесь, — сказал он Лютову и товарищу Оболикшто.– Преступник наверняка будет выбираться этим ходом. А я с Александром пойду в дом. Не думаю, что у преступника есть сообщники.

— А хоть и есть, — равнодушно сказал Лютов. — Патронов на всех хватит…

Товарищ Оболикшто не сказал ничего, только маузер достал из кобуры. И правильно. Чего трепаться. За него маузер скажет.

Черный ход на ночь заперли, но ни стучать, ни ломиться Арехин не стал. Вытащил набор отмычек, немножко поколдовал, дверь и открылась. Ай да тезка!

Налаживали они электричество, налаживали, а темнота осталась. Не жгли электричества зазря, берегли. Правильно берегли, но в эту ночь могли бы и побаловать себя светом.

Не стали. Ну и ладно.

9

После болезни — той, детской, — Арехин удивлялся, отчего это другие в темноте видят плохо или вовсе не видят. Повзрослев, у Жюля Верна вычитал учёное слово «никталоп». Звучит обидно, вроде остолопа, а означает совсем другое — способность видеть ночью. У кошек, сов, волков встречается сплошь и рядом, а у людей редко. Он о своей способности помалкивал, еще будут котом дразнить: Тиша, Тиш, поймай мышь!

Но сейчас он был не один, и потому следовало позаботиться об освещении. Проще всего было щелкнуть выключателем, но он предпочел способ более традиционный: достал свечу и зажег. Свеча у него была с собою, в футляре дорогой сигары, чтобы не сломалась, не покривилась.

Горящую свечу он передал тезке Он. Пусть хоть одна рука у того будет занята. Сам Арехин шёл тихо, почти бесшумно, американские ботинки на каучуковой подошве позволяли, но тезка топал за двоих. Сапоги есть сапоги.

Они спустились вниз. Наверху, верно, вздохнули с облегчением — не к ним. Если что услышали. Могли и не услышать — дом крепкий, стены, перекрытия толстые, добрые. Даже внутренние двери, он обратил внимание, дубовые. Старая работа.

Внизу беспокоить было некого — за исключением жильца квартиры ноль пять. Но они к нему и шли. Внезапность и натиск? Нет, спокойствие и уверенность. Они — представители власти, а не налетчики.

Дверь оказалась запертой изнутри. Он днем заметил — засов крепкий, да крюк.

Перед дверью остановились, постояли, прислушиваясь. Слух у Арехина был под стать зрению, кошачий. Никого за дверью нет.

Он, собственно, этого и ждал. Достал проволоку, просунул в щель, повозился немного. Сначала крюк откинул, потом отодвинул засов. Простенький, дворнику запираться не от кого.

Дверь открылась тихонько. Петли смазаны. Жилец постарался. Для уюта, чтобы соседей не беспокоить. Хотя соседей в полуподвале у него и не было никаких. Деликатность чувств, тонкое воспитание. Или просто — предосторожность. Жилец отсутствовал. Куда ушел? В другую дверь, которую отодвинутый шкаф теперь не загораживал.

От электрической розетки тянулся провод, уходящий в слегка приоткрытую дверь Арехин пригляделся. Удлинитель, и хороший удлинитель, лучше проводки.

Он распахнул дверь пошире. Тьма та же, если не гуще — здесь окон не было вовсе. Зато тишина утратила целостность. Слышались не звуки, нет, только намеки, смутные даже для очень чуткого уха.

И доносились они снизу.

В дальнем углу комнаты обнаружилась идущая вниз винтовая лестница. Железная. Ну, ну.

Арехин начал спускаться, следом, чуть ли не буквально становясь на голову, шел тезка Он.

Если квартира ноль пять располагалась в полуподвале, то теперь они были в полутораподвале. А то и ниже — лестница была в тридцать восемь ступенек.

Вероятно, здесь был подземный склад, как во всяком порядочном купеческом доме. Большой склад, с запасом, мало ли. Но склад разгороженный, и получалось несколько залов. Коридор, в котором оказались они с тезкой, был и широким, и высоким. Из-за ближайшей двери доносился шум — негромкий, механический. И свет пробивался. Но и свет, и шум Арехина не тревожили. Что свет, пустое. Гораздо тревожнее был запах. Запах крови.

Тезка, молодец, свечечку задул. И то, зачем свеча, если за дверью лампочка в десять свечей?

Он шел крадучись, но голос из-за двери обратил все предосторожности в прах:

— Эй, электротехники! Заходите, не бойтесь! Я целиком — ваш!

Арехин на мгновение замер, потом сделал знак тезке Он: я пойду один.

Тезка понял, поднял маузер — если что, не подведу,

отомщу за смерть.

Приятно сознавать…

Арехин вздохнул, шагнул к двери. Открыл медленно, вошел тоже медленно, руки держал перед собой, чтобы видно было — пустые.

Под ногами сосновые опилки, будто в мастерской гробовщика. Не очень свежие, где ж их, свежих, взять, но и не совсем древние. Еще лизолом пахло, хлоркой. Маскирует кровь. И для дезинфекции, вероятно, тоже.

— Не опасайтесь, я говорю, — голос шел из-за ширмы в углу. Туда же шел и электрический провод. — Я и сам думал обратиться куда следует, только решить не мог никак, куда, все-таки, следует.

Ширма отодвинулась, открывая говорящего, которым, конечно, был давешний подвальный жилец. А рядом стоял странный аппарат — резиновые трубки, моторчик, маховик — машинерию Арехин разглядывать не стал, не она главная. Главной здесь была голова на железной шее. К ней и шли трубочки.

— Это…

— Это очередной опыт, умеренно удачный. Но разве можно работать в такой обстановке — повел рукой подвальный жилец. — И вдобавок ко всему — перебои с электричеством. А они больше трех часов без электричества не могут.

— Они?

— Подопытные. Лиза, Лиза! — заговорил он громко, — ты еще слышишь меня?

И тут голова открыла глаза — всего на мгновение, но и этого было достаточно.

— Видите, умирает, — констатировал подвальный жилец. — Нет, я непременно должен получить лучшие условия. Лабораторию. Или даже целый институт. Представляете, что можно будет сделать в институте?

— Что?

— Да что угодно. Пересадить голову на новое, молодое тело. Или подшить человеку жабры акулы — пусть покоряет моря. Или просто продлить жизнь лет так на двести-триста. Заманчиво?

— Заманчиво, — сказал в раздумье Арехин.

— А то, что пришлось для опытов использовать людей, то опять же из-за плохих условий. Вы ведь сотнями расстреливаете, и все больше молодых, крепких. Я отберу среди них столько, сколько потребуется, и в институте, прямо в операционной и проведу нужные действия. А то прямо как идиот, право, бегаешь по городу с головой в одной руке, запасом крови в другой… Нет, если я занимаюсь делом государственного значения, государство просто обязано создать мне условия, разве не так?

— Пожалуй, вы правы, пора государству сказать свое слово, — и Арехин выхватил из внутренних карманов маленький вороненый пистолет. Два выстрела — по коленям.

Вбежал тезка Он с маузером наготове.

— Где? Куда?

— Никуда, — Арехин туго бинтовал раны упыря.

— Это зачем?

— Приказ взять живым, — вздохнул Арехин.

— Приказ товарища Оболикшто?

— Берите выше, Александр. Много выше. Взять живым, стрелять только по ногам. Вот мы приказ и исполнили…

10

— Ну, покажите, покажите! — Сашка чуть не дрожал от возбуждения.

Арехин расстегнул кобуру и вытащил маузер. К рукоятке была прикреплена пластинка, на которой было выгравировано: «Товарищу Арехину за героизм» — и подпись.

Посмотреть на оружие, а больше на подпись пришли все сотрудники МУСа.

Товарищ Оболикшто долго тряс Арехину руку, говорил громкие слова, а Арехин ждал, когда будет прилично уйти со службы домой.

На столе товарища Оболикшто зазвонил телефон.

Товарищ Оболикшто поднял трубку, выслушал сказанное, ответил «Есть» и повесил трубку на место.

— Вас опять вызывают в Кремль, товарищ Арехин. Срочно. С одним сопровождающим.

— Сопровождающим?

— Возьмите Сашку, он заслужил.

Спорить, к восторгу Сашки, тезка Аз не стал.

Вложил именной маузер в кобуру, а кобуру передал товарищу Оболикшто:

— Будьте любезны, положите в сейф покамест.

Товарищ Оболикшто только крякнул.

Арехин с Сашкой быстро покинули здание. Чуть далее ждал «паккард».

— Ну, Арсений Иванович, похоже, пришло время. С Богом, — сказал Арехин шоферу.

Тот слегка покраснел, перекрестился размашисто:

— С Богом, Александр Александрович.

Сашка таких цирлих-мирлихов не понимал, а в Бога и вовсе не верил, но, быть может, так положено перед поездкой в Кремль?

— Вы, Александр, маузер приготовьте. На всякий случай. Только сгоряча не стреляйте в полкового врача.

— В кого?

— Это я так… Просто — не стреляйте сгоряча, и все.

— Я и не стреляю. А зачем вас опять позвали в Кремль, вы ж так утром были, когда наградной маузер получали.

— Значит, понадобился. Либо я, либо маузер, — Арехин говорил серьезно, не поймешь, шутит, нет.

— А с этим… с упырем что сделали?

— Пока не решили. Возможно, он действительно получит в свое распоряжение лабораторию или даже институт.

— А как же убитые?

Арехин не ответил.

— Я вот что думаю, — продолжил Сашка, — вот он голову Елизаветы как ее… Викторовны, вот, в ведре унес вместе с кровью. Но ведь ведро — случайность, а убивать он шел намеренно. Куда бы он тогда дел и голову, и кровь, если бы ведра не оказалось?

— Он их не прямо в ведре нес. У него два резиновых мешочка были, на особых застежках. В один мешочек он голову поместил, а в другой кровь. А потом мешочки в ведро поместил, чтобы надежнее. А так у него еще и обычный мешок был, с мешками сейчас всяк ходит, неприметно…

— Ага… — Сашка еще хотел спросить, правда, что отрезанные головы по несколько дней жили, но здесь «паккард» остановился: дорогу перегородила подвода, а возчик никак не мог управиться с норовистой лошадью.

— Ну, Александр, приготовьтесь!

К чему готовиться, Сашка спросить не успел: отовсюду вдруг стали стрелять, и он понял, что стреляют по «паккарду», и, следовательно, по нему.

Тезка Аз вывалился из автомобиля, покатился по мостовой, и, пока катился, все стрелял из своего маленького пистолета. Наверное, метко стрелял, потому что шофер, выскочив вслед, только водил из стороны в сторону дулом большого американского револьвера, но стрелять не стрелял.

— Похоже, вы их всех положили, Александр Александрович, — наконец, сказал он.

— Надеюсь, — ответил Арехин, поднимаясь с мостовой и отряхивая свое дивное пальто.

Народ жался по сторонам. Послышался шум грузовика. Две дюжины красногвардейцев — латышских стрелков, повыпрыгивали с кузова.

— Все, Александр, наша работа кончилась. Дальше делом займется Чека.

— Каким делом? О замоскворецком упыре?

— О покушении на вождя революции товарища… — Арехина заглушил взрыв бомбы: кто-то бросил ее в латышей. Завязалась перестрелка. Арехин опять упал на мостовую, потянул за собой и Сашку.

— Видишь, остались еще, — сказал он.

— Кто? — выставив руку с маузером перед собой, Сашка искал цель — и не находил.

— Спрячьте, а то свои же и убьют, — посоветовал Арехин. Сам он лежал, уткнувшись головой в мостовую и никаких пистолетов никуда не направлял.

Сашка послушался и тоже притворился мертвым. Так два мертвеца и лежали рядом, лежали и переговаривались:

— Они думали, что в «паккарде» ездит кто-то из вождей. Ну, и в Кремле слух пустили, да, ездит, и не просто, а к любовнице. Поверили. Организовали покушение. Здесь-то их, голубчиков, на горячем и взяли.

— Так вы…

— Был приманкой, разумеется.

— Потому и машину вам дали?

— Именно. Кто будет покушаться на Арехина, кому я нужен? А раз в «паккарде» — то непременно вождь. Вот они и поверили.

— А кто — они?

— Чека их знает, — уклончиво ответил Арехин.

Наконец, стрельба стихла.

Арехин поднялся вдругорядь, с грустью осмотрел еще недавно чистенькое пальто. Поднялся и Сашка. Ему проще — шинель ко всему привычна.

К ним подошел чекист, что-то сказал не по-русски, Арехин так же не по-русски ответил.

Потом взял Сашку за рукав и повел прочь:

— Двоих взяли живьем, не следует, чтобы они нас видели.

— Пусть думают, что ехал вождь?

— Верно.

— А как мы теперь в Кремль попадем? Пешком?

— А в Кремль нам теперь вовсе и не нужно попадать. Нам теперь нужно домой. Почиститься, умыться, отдохнуть.

И они расстались. Каждый пошел к себе: Арехин в свой образцово-буржуйский дом, Сашка — в общежитие имени товарища Чернышевского.

Ничего, завтра свидятся…

1

Товарищ Оболикшто заглянул в кабинет Арехина. Александра Александровича не было — все-таки семь утра. А Орехин был: от общежития мимо МУСа ехал расстрельный отряд, вот и подвезли по-соседски.

Товарищ Оболикшто расспросил Орехина, не жалуется ли Александр Александрович на условия, не испытывает ли в чем нужду, тепло ли ему, светло ли. Насчет тепла, заверил Орехин, будьте покойны, не зря ж он на заготовках первый, неужто без дров оставит и родной МУС, и Арехина? А что до света, то Александр Александрович привык, когда в кабинете полутьма, потому и принес откуда-то тяжелой плотной материи, устроил шторы, которые приоткрывает едва-едва, и то, кажется, только для Орехина, сам Александр Александрович сумрак, любит, темноту. Отчего ж сумрак, поинтересовался товарищ Оболикшто. Орехин ответил, что наверное не знает, а думать думает на контузию. У него дружок тоже контуженный, так того иногда от света припадки бьют, с пеной изо рта. А иногда ничего. Он теперь банями заведует, Егорьевскими, дружок. Только бани пока не работают — и дров мало, и с водой перебои…

Товарища Оболикшто трудности орехинского дружка нисколько не интересовали, и он перешел к делу: в Москве появилась банда светящихся попрыгунчиков, и МУСу велено самым решительным образом эту банду изловить и обезвредить. Этой ночью попрыгунчики остановили автомобиль, везший саму Матильду Палиньскую, ограбили пассажиров и скрылись. Час назад нарочный принес пакет, в котором один из вождей просит принять меры к срочнейшему розыску преступников и возвращения награбленного, и опять же просит выделить для этого самых лучших работников МУСа. А кто у нас лучший работник?

Кто, переспросил Орехин, боясь надеяться. Конь в пальто, разрушая мечты, ответил товарищ Оболикшто. В Кремле после недавнего дела о Замоскворецком Упыре первым сыщиком заслуженно считают нашего Александра Александровича Арехина. Именно ему он, товарищ Оболикшто, и решил поручить это трудное, но очень ответственное дело.

— Я, конечно, польщен подобной оценкой моих способностей, — сказал Арехин, и оба — Орехин и товарищ Оболикшто — невольно вздрогнули: так незаметно, так тихо вошел в кабинет Александр Александрович. — И я, конечно, уважу просьбу товарища из Кремля, тем более что просьба — не приказ.

— То есть? — поинтересовался товарищ Оболикшто. — Просьба выше приказа, что ли?

— Просьба — штука неофициальная. И последствия как ее выполнения, так и невыполнения тоже — неофициальные.

— Да, понимаю, — протянул товарищ Оболикшто. Орехин же промолчал, потому что не понял, что, собственно, понял товарищ Оболикшто.

— Я могу получить этот пакет? — сказал Арехин.

— Пакет? Ах, пакет… Он адресован мне, но, пожалуй, вам он нужнее. Я сейчас…

Пакетом оказался листок писчей бумаги, вложенный в обыкновенный конверт без марки.

На конверте было написано размашистым, нарочито небрежным почерком: «МУС. Тов. Оболикшто, лично, срочно, сов. секретно».

— Вот. Теперь это ваше дело. Понадобится помощь — любая — обращайтесь не задумываясь. Сашка… То есть Александр Орехин целиком и круглосуточно в полном вашем распоряжении. Никаких заготовок, плакатов, уборки снега, ничего… — и товарищ Оболикшто ушел к себе.

Алехин посмотрел ему вслед, дождался, пока закроется дверь чужого кабинета, потом тихонько прикрыл дверь своего.

Арехин начал привыкать к месту. Как кот. По нынешним временам хороший кабинет. Не очень просторный, семь шагов в длину, восемь в ширину, но для следователя по особым делам в самый раз. Зато в высоту шесть шагов, ничто не давит, можно ходить, сидеть, лежать с прямою спиной. А что еще нужно человеку? Прямая спина есть наглядное свидетельство прямоты души. Человек с прямой спиной не способен на предательство, подлость, низкий обман, на все то, что несовместимо с понятием «честь». Поэтому в детстве гувернер, мистер Харрис, учил маленького тогда Сашеньку «держать спину».

Вот и держит по сю пору.

Или нет?

Два стола, четыре стула, и печка-буржуйка, во всяком случае, в кабинете разместились свободно. За вторым столом изредка посиживал Орехин. Изредка, потому что большей частью тезка Он проводил на воздухе, выполняя разные поручения — иногда Арехина, иногда — товарища Оболикшто, а иногда — и самих наивысших вождей. Поручения последних обыкновенно сводились к заготовке дров, расчистке улиц, борьбе с тифом и тому подобному. Орехину, конечно, не лес валить предлагалось, а быть старшим: надзирать за нетрудовым элементом, бывшими буржуями, которых обязали снабжать новые революционные учреждения дровами. Надзирать, управлять, а нерадивых наказывать. К чести Орехина, он тут же отбирал у самого немощного бывшего буржуя (сокращенно бебе) топор и начинал валить лес так, что только щепки летели. Они ж, бебе, и старые уже, и непривычные, говорил он, оправдываясь перед другими старшими. Да и околеть на морозе недолго, если ничего не делать… Зато с тифом бороться Орехов не терпел: требовалось рисовать плакаты со вшами и писать: «Либо вошь победит революцию, либо революция победит вошь». Правда, бебе прекрасно обходились без помощи старшего, рисовали вшей на загляденье, однако сама постановка вопроса казалась Орехину кощунственной. Нашли, понимаешь, супротивника! Он и тут не мог сдержаться, встревал, и вместо вшей у него получались насекомоподобные бандиты, царские министры, белогвардейские генералы и прочая сволочь. Один бебе, старичок-профессор, по преклонности лет освобожденный от повинности, но сопровождавший внучку (отменную рисовальщицу) даже сказал, что у Орехина большой талант примитивиста. А вот буквы Орехину не давались: выходили то слишком маленькими, то слишком большими, так, что умещалась лишь половина фразы. Он бы мог, конечно, поручить подпись любому из бебе, но стеснялся — подумают еще, что малограмотный. В общем, не уважал он ни тиф, ни плакаты, и потому с особым рвением набрасывался на настоящие поручения, поручения, достойные оперуполномоченного МУСа.

Арехин снял и повесил во встроенный шкаф пальто (шапку, бобровую, «думскую» он снял еще раньше), затем прошел к своему столу.

— Александр, вам света хватает? Да что я спрашиваю, конечно, нет. Зажгите лампу.

Электричества в здании отсутствовало вторую неделю, и потому лампа была керосиновой. Одиннадцатилинейная, с зеленым абажуром, она светила светом таинственным, почти волшебным. Беда только, что и с керосином случались перебои. Впрочем, Орехина за ударную борьбу с тифом премировали штофом керосина, и он впервые утаил добычу от товарища Оболикшто, оставил себе и Арехину. Арехин, правда, лампу на своем столе зажигал редко, а если и зажигал, то прикручивал фитилек почти по самое нехочу, чтобы светило едва-едва. Не из экономии, просто не любил яркого света. Выходя на улицу, он надевал очки с зелеными стеклами. Глаза бережет, пояснил он как-то Сашке. Понятно, контузия и все такое.

Пока Сашка возился с лампой (дело деликатное, поспешишь — стекло лопнет, где другое взять?) Арехин прошел на свое место, сел поудобнее за стол (стол он взял не глядя, а вот стульев перепробовал с полдюжины, пока отыскал подходящее полукресло, еще и пошутил: настоящий сыщик наполовину работает головой, а наполовину задом, поэтому беречь следует и первое, и второе), и открыл конверт.

Орехину никто не писал вообще. Родители, что остались в Шаршках, маленьком сельце Черноземной губернии, хоть и грамотны, а что писать? Они за царя, за прежнюю власть, он — солдат революции. Да и почты никакой нет, а с оказией передавать — нет уж, учены. Один недотепа в их отряде передал, а потом все узнали, что отец у него — лавочник. Паразит, значит. Хорошо, недотепа не дожил до позора, в бою погиб.

А вот товарищу Оболикшто пишут. Прямо из Кремля. Вожди. Таким доверием гордиться можно. Не можно — нужно. Если бы ему, Сашке Орехину кто-нибудь из Кремля написал, он бы письмо это у самого сердца носил. Выменял бы на пайку хлеба портсигар серебряный, только вместо папирос положил бы письмо внутрь. А то ведь замарается быстро, если просто носить. Ну, а уж если бы какой вождь к нему с просьбой обратился, он бы ту просьбу непременно выполнил. Жизнь бы положил, а выполнил.

Он посмотрел на горящую лампу. Ну, светлее стало в комнате, а толку-то? Письма Орехину все равно ведь не пишут…

2

'Любезный Отто! Этой ночью, буквально три часа назад налетчики остановили автомобиль — мой автомобиль! и ограбили находившихся в нем. Особенно не повезло гордости нашего революционного театра Матильде Палиньской — она лишилась всех украшений, необходимых ей для убедительной игры на сцене. Матильда взволнована донельзя, боюсь, как бы не заболела. Направь на розыск этих мерзавцев лучшие силы. Найди человека смышленого, обязательного, дай ему все полномочия — в общем, не мне тебя учить.

С революционным приветом — Л……'

Подпись была неразборчива, возможно, специально неразборчива, ясно читалась лишь первая буква — «Л»

Так, так…

Арехин передал письмо тезке Он.

— Прочтите, Александр, это теперь наше задание.

Орехин с таким благоговением взял лист, что Александру Александровичу даже стало немножко завидно. Так почитать вождей, так в них верить дано не каждому. А вера при случае горы сдвинуть может.

Дождался, пока тезка Он прочел письмо дважды, взял листок обратно, положил перед собой и спросил:

— Ну, Александр, что вы об этом думаете?

— Поймать бандитов нужно, вот что я думаю. Потолкаться среди барыг, не сбросил ли кто хабар, то есть украденное, а там — за жабры: говори, кто принес!

— И они скажут?

— Непременно. Сейчас не царские времена, чтобы запираться.

— Бить будешь?

— Зачем бить, про Мотю напомню, сами и расскажут.

— Про какого Мотю?

— Был у нас такой… то есть и есть, но уже не такой… Мотя, его еще звали Мотя-Кремень. Хабар брал, и никогда никого полиции не сдавал, поэтому его и прозвали — Кремень. Мне об этом Лютый рассказывал, сам-то я в годы Моти-Кремня пацаном в деревне гусей пас, потом в люди отдали, в германскую воевал, ну, а потом в гражданскую… Так вот, пришла наша власть, а тут из монастыря какого-то золото пропало пуда на три. А золото, оно советской власти нужнее, чем монахам. Потому стали искать. И вот нашептали, что у Моти-Кремня кое-что из того золота объявилось. Сделали обыск, нашли много чего, только не золото. Мотя клянется-божится, что знать ничего не знает, не ведает. Думал, что с ним, как в полиции — ну, в зубы дадут, а то и сговорятся, взяточку возьмут. С ним и правду, пробовали сговориться, но Мотя-Кремень ни в какую. Видно, золото люди серьезные брали, и сдавать их Мотя никак не мог. Боялся. И твердит — ничего не видел, не слышал, потому и сказать нечего. А раз так — подержали Мотю в больничке недельку, чтобы в себя пришел, и выпустили. Довезли до Хитровки и прямо у дома Мотиного и оставили.

— Довезли? — удивился Орехин.

— А как же! Сам бы он нипочем домой не попал. Ему, раз он ничего не видел, глаза и выкололи — за ненадобностью. И уши проткнули и отрезали, раз ничего не слышал. Ну, и язык отрезали тоже. Как же он домой-то попадет, Мотя-кремень? Пришлось отвезти.

— И… Это здесь, в МУСе?

— Нет, золото пудами — этим Чека занималась. Тогда-то и МУСа никакого не было. Но они знают — если что, в МУСе люди с характером водятся. Потому — как на духу расскажут.

— Кто ж им украденное понесет, если — расскажут?

— То-то и оно… Плохо носят. Мелочь всякую, ерунду. Мелочь и носит, шелупонь. Считает так: будут эту ерунду искать, нет — бабка надвое сказала. Опять найдут, нет — опять бабка. Ну, а в крайнем случае найдут, что ему сделают за какую-нибудь буржуйскую шапку или даже шубу? Это ж не золото пудами…

— Не пудами, это верно. Но и не золото, вернее, не только золото… Да, а что это за попрыгунчики светящиеся? О них любезный Отто упомянул, а в письме-то ничего нет.

— Наверное, нарочный рассказал. А попрыгунчики, что попрыгунчики. Налетчики это. В белые простыни укутаны, на ногах пружинки, а во рту лампочки электрические горят. Подпрыгнут, разденут или там шапку сорвут, током электрическим ударят, и прыг-прыг — ускачут.

— Хорошо прыгают?

— Говорят, через дома. Пружинки особенные. Но я думаю — у страха глаза велики. Они, попрыгунчики, ночью нападают, а ночью много ль увидишь, через дом он прыгнул, или на сажень? Темно ведь, фонари не горят… И потом, висельника легко спутать с попрыгунчиками, их, висельников, еще много осталось… Правда, их уже снимать с фонарей начали. Хватит, нависелись… Опять же налетчик кнутом ожжет, а покажется — электричеством.

Арехин помолчал немного, потом скомандовал:

— Александр, пять минут на сборы. Поедем к пострадавшей.

— Пострадавшей?

— К Матильде Палиньской. Нужно же знать, что, собственно, произошло. И что, собственно, украли. Пять минут на сборы.

— Мне, Александр Александрович, того… Лошадь попросить, экипаж, то есть, у товарища Оболикшто?

— Нет, Александр, не нужно. Транспорт и здесь пригодится. Мало ли что. К тому же мы ведь расследуем это дело не по приказу, а по блату.

— По блату?

— Вот этот листок, Александр, на котором запечатлена записка нашего уважаемого наркома, называется по-немецки «блат». Сделать что-нибудь по личной просьбе наркома и значит — сделать по блату. Ну там брюки выдать ходатаю, голову сыра, жилплощадь. Нам выпало вернуть Матильде Палиньской украденные драгоценности. Постараемся оправдать оказанное нам высокое доверие…

Орехина слова про доверие ободрили и обрадовали. Вера!

Пять минут спустя они вышли из особняка МУСа. Зима пришла с метелями, снегу намело вдоволь, но не зря Орехин работал с бебе — и пройти, и проехать к МУСу было свободно, удобно. Ненадолго — новый снег падал с неба, но ведь никуда бебе не денутся. Очистят снова. А потом опять. Жаль только, «паккарда» не было. Ладно, пустое. Слишком приметное авто — «паккард».

Арехин махнул рукой, подзывая, кучер тронул вожжи, и пара вороных живо подкатили санный экипаж.

— Это… Это опять вам дали… обкатать? — спросил Орехин, невольно касаясь кобуры с неразлучным «маузером».

— Не совсем, — вдаваться в подробности Арехин не стал. — К Матильде Палиньской, пожалуйста.

Ехать в санях было приятно и тепло: под полостью в ногах стоял железный ящик с углями. Печурка для ног. Немецкое изобретение. Пару брикетов угля положить, древесного, и тот тлеет весь день. Ноги в тепле — и весь не зябнешь.

— А кто это — Матильда Палиньская? И кто написал письмо, которое блат по-немецки, товарищу Оболикшто?

— Быстро схватываешь. Письмо написал наш дорогой нарком, фамилия которого начинается на «Л».

— «Л» и я заметил. Неужели это сам товарищ…

— Луначарский, — докончил фразу Арехин. — Нарком просвещения. А Матильда Палиньская — звезда драматической сцены. Прежде, до революции, было две Матильды, две звезды — одна в Санкт-Петербурге, Кшесинская, балерина, другая в Москве, в Малом театре, Палиньская. Соперничали они косвенно, все-таки разные таланты — балерина и драматическая актриса. Однако каждый город горой стоял за свою Матильду. В февральскую Кшесинская уехала, а Палиньская осталась. Теперь играет в революционных, красных спектаклях, и никаких споров, кто ярче, нет.

— Ага, — Орехину сказанного было довольно. Театралом он явно не был. Арехин, впрочем, тоже. До войны он несколько раз ходил в театры — Художественный, Малый, Корша, — но происходящее на сцене казалось слишком искусственным, даже фальшивым. Читать — другое дело. На бумаге пиэссы Ибсена, Чехова, даже Горького не вызывали никакого отторжения. Видно, труппа собственного воображения играет лучше, нежели в самом знаменитом театре. Потом был театр военных действий, где лилась настоящая кровь. Сейчас — служба, настолько сложная, что сценические сюжеты казались таблицей умножения. Главное же: и тогда, и теперь у него была Своя Игра.

3

Если около МУСа снег был расчищен отлично, то на остальных улицах в лучшем случае посредственно, а то и просто плохо. Или вообще никак. Авто, пожалуй, и завязнуть может в сугробе. Нет, сани снежной зимой, без сомнения, лучше, особенно если лошади здоровы, крепки и сыты — вот как эта пара.

Сани подъехали к Дому Актера. Актеры съехались сюда со всей Москвы и жили коммуной. Свои преимущества: уходит меньше дров, всегда полуголоден, но не голоден смертельно, опять же с обысками ходили к ним редко, а в последнее время вовсе не ходили.

Матильда Палиньская, понятно, жила немножечко иначе: и квартира была в другом подъезде, и хозяйство отдельное, и еще много тонкостей, необходимых для хорошей революционной игры нашей «красной звезды», как написал о Матильде критик в газете «Правда».

Дорожка к подъезду оказалась расчищенной почти как у МУСа. Искусство — великая сила, нельзя не признать…

И даже парадный ход не был заколочен. Хотя по виду стремительно приближался к ходу черному. Времена такие. Сложные времена. Суровые.

Жила Матильда Палиньская в бельэтаже. Дверь тяжелая, крепкая, и — кнопочка звонка. Арехин в сомнении нажал на кнопочку. Напрасно сомневался — за дверью негромко, но отчетливо зазвенело. Он подождал пять секунд, десять. На пятнадцатой женский голос спросил прямо и безыскусно, кого черти принесли.

— Нам нужно повидать гражданку Палиньскую, — ровно, без эмоций ответил Арехин. Матильда Даниловна спят и прежде, чем в пятом часу, не проснутся, ответили с обратной стороны двери.

— Доложите Матильде Даниловне, что я по поводу бриллиантов. Из уголовного сыска, — столь же бесстрастно продолжил Арехин. Бриллианты, они умирающего на ноги поставить могут. А живую актрису… К тому же Арехин был уверен, что Палиньская спать еще и не ложилась. Время позднее, почти восемь утра, однако учитывая события этой ночи…

Через две минуты зазвенели цепочки, стукнул засов, щелкнул отпираемый замок. Дверь открыла не женщина, как можно было бы предположить из предшествующих переговоров, а дюжий детина. Нет, не детина, человеку было хорошо за сорок, ближе к пятидесяти, но сложения и вида он был такого, что мог, пожалуй, и медведя обороть. На всякий случай у детины был и кинжал, хорошо, в ножнах.

— О ком прикажите доложить — женщина все-таки была, но за спиной человека-горы.

— Особый уполномоченный МУСа Александр Александрович Арехин вместе с помощником.

Женщина — по виду типичная дуэнья, — провела их в гостиную.

— Матильда Данииловна сейчас будут, — сказала она. И ушла. А человек-Гора остался. Вдруг они вовсе не из МУСа, а самая обыкновенная шантрапа? Вернешься, а ни портьеры, ни коврика, ни севрской вазы…

Ждать пришлось недолго, Матильда Данииловна понимала: за бриллиантами следует гнаться во всю прыть. Вышла она к МУСовцам в полудомашнем наряде — так определил для себя Арехин. К дворникам и истопникам выходят совсем уж по-домашнему, к наркомам и прочим знатным гостям — во всём блеске. А к нему с тезкой Он — серединка наполовину. Видно, все-таки ждала визитеров. Нет, не визитеров — сыщиков. И не все-таки, а непременно ждала. Нарком протелефонировал, пообещал принять самые неотложные меры, вот он и тезка Он этими мерами и являются.

— Граждане, прошу садиться, — сказала она. Арехин с благодарностью сел, тезке Он же сначала пришлось подняться со стула, и лишь потом сесть. Ничего, у нас свои игры — воспитанный МУСовец и невоспитанный. МУСовец? В народе, скорее, приживется «МУСор». Жизнь покажет.

— Мы пришли по поводу ночного нападения, — начал Арехин.

— Да? — словно бы удивилась Матильда Данииловна.

— Нам поручено отыскать грабителей и вернуть пропавшее.

— Чем я могу вам помочь?

— Для начала рассказать подробно, где и как это случилось.

Матильда Палиньская не стала жаловаться на усталость, на головную боль, на бессонную ночь. Она была женщиной деловой и ценила это качество в других.

— После премьеры — а у нас вчера была премьера «Нового Фигаро», — узкий круг артистов и работников наркомпроса отметил это событие, совсем скромно, по-революционному. Это происходило, разумеется, в театре, в одной из пустующих гримерных (Арехин оценил, что она в присутствии Орехина не сказала более точного слова «уборных»). Чуть-чуть шампанского, легкая закуска — время теперь суровое, не до банкетов. В половине третьего начали расходиться. Анатолий Васильевич любезно предложил автомобиль, чтобы довести ее, а также Валентину Куксину и Ангелику Вайс сюда, до Дома Актера. Они и поехали. Напротив магазина «Дамское счастье» на Большой Незнамовке, в пяти шагах от старого ясеня автомобилю пришлось остановиться — посреди улицы намело большие сугробы. Не успел шофер (она, разумеется, произнесла «шоффэр») развернуться, как откуда ни возьмись и показались эти… попрыгунчики. Шоффэр хотел было достать револьвер — это личный шофер наркома, но тут произошло странное: один из попрыгунчиков словно кнутом щелкнул, знаете, пастушеским кнутом, только бело-голубым. Кнут прошел через стекло и ударил шофера в грудь. Запахло электричеством, и тут она догадалась, что это был не кнут, а ручная молния. Жестом тот же попрыгунчик приказал всем выйти из авто. Они подчинились силе — все, кроме шофера, который потерял сознание. Тогда другой попрыгунчик подошел к ней, Матильде Палиньской, снял у нее с шеи ожерелье, из ушей — серьги, потом отобрал дамскую сумочку. Все это он проделал очень, очень ловко — она не почувствовала ничего, даже когда вынимали из ушей серьги. Потом вспыхнул на мгновение яркий белый свет, будто магний зажгли, она на несколько секунд, скорее — на минуту-полторы потеряла способность видеть, а когда способность эта к ней возвратилась, то рядом никаких попрыгунчиков не было. Как сквозь землю провалились. Исчезли. Возможно, действительно упрыгали. Да, они могли и просто уйти, но она, Матильда Палиньская, временно ослепла, но не оглохла. Слух у нее превосходный, тренированный суфлерами, и она не слышала звука шагов. Слышала же вибрации… Будто пружина распрямилась… Или струна, натянутая, как нерв. А, главное, потом на снегу они не видели никаких следов, которые бы вели к автомобилю, либо от него. Вокруг следы были, а вот далее пяти шагов — свежий снег, что падал в эту ночь, и только. Она тронула шею шофера. Тот был жив, только без сознания. Очнулся он спустя десять минут. Молния, похоже, не причинила ему особого вреда. Он усадил дам в авто и, развернувшись, другой дорогой доехал до Дома Актера. Это было в три сорок. Отсюда, из своей квартиры она протелефонировала Анатолию Васильевичу, который пообещал принять экстренные меры.

Из себя попрыгунчики таковы: росту около ста семидесяти пяти и ста шестидесяти сантиметров, плюс-минус три сантиметра, одеты в белые светящиеся хламиды, на головах — опять же белые светящиеся маски с узенькими прорезями для рта и глаз. Никаких лампочек во рту она не видела, как и пружинок на ногах — но ноги она не видела тоже, поскольку они были укрыты хламидами. Или, скорее, саванами, — Матильда Палиньская зябко повела плечами.

— Они молчали?

— Не произнесли ни единого звука.

— А у других актрис — Валентины Куксиной и Ангелики Вайс — они что-нибудь взяли?

— Не знаю. Возможно, когда я была ослеплена вспышкой… Мы об этом не говорили. Очень волновались…

— Хорошо, — Арехин и в самом деле был доволен тем, как изложила факты Матильда Даниловна. Словно диктовала. А он, разумеется, под диктовку писал. — Теперь, пожалуйста, опишите похищенные вещи.

— Ожерелье состоит из бриллиантов, довольно крупных, исполнено в манере голландских мастеров восемнадцатого века. Собственно, это копия знаменитого «ожерелья королевы». Бриллианты, разумеется, настоящие.

Серьги тоже бриллиантовые, и тоже голландской работы, но уже девятнадцатого века. В каждой серьге один крупный бриллиант, в пятнадцать карат, три поменьше, по пять карат, и еще дюжина совсем мелких, один-два карата.

— А что было в вашей сумочке?

— Обыкновенная дамская сумочка. Ничего особо ценного, тем более в сравнении с бриллиантами. Правда… — на секунду Матильда задумалась, — правда, там была пара рубинов. Не граненых, шлифованных, восточных. Я хотела посмотреть, подойдут ли они для нового спектакля, который мы собираемся ставить. Инсценировка Стендаля — «Красное и белое». Вы понимаете, символический гарнитур: рубиновые серьги и бриллиантовое ожерелье. Но, прежде чем отдать их ювелиру, я должна побыть с камнями, почувствовать, какая от них исходит энергия.

Иные камни опаснее змей.

— Благодарю вас, — убрал блокнот Арехин.

— Надеюсь, у меня будет повод сказать вам то же, — ответила актриса.

— Мы постараемся. Бриллианты — не дрова. Дрова, признаюсь, вернуть куда труднее. Раз — и сгорели в печке. А бриллианты вечны… — и Арехин откланялся.

4

Выйдя из подъезда особо одаренных артистов, он вместе с тезкой Он пошел к артистам обыкновенным — именно к ним относились Валентина Куксина и Ангелика Вайс.

Обыкновенные артисты жили шумно и тесно. Как и допрашивать?

А никак. Слушать, и больше ничего. Комната, где жили Валентина и Ангелика (а вместе с ними еще две артистки, а, может, и не артистки) в эти часы стала местом паломничества. Всякому обыкновенному артисту интересно было услышать высокохудожественное повествование о чрезвычайном происшествии. Сам по себе грабеж — случай заурядный, но вот электрические попрыгунчики, бриллианты, автомобиль делали его Событием, и Валентина с Ангеликой раз за разом пересказывали его желающим слушать. А желающих было немало.

— Антракт, — громко и четко сказал Арехин. — Уважаемые граждане, прошу очистить помещение. Сейчас с потерпевшими будет работать Московский уголовный сыск.

Зрители расходились неохотно. Как так — сыщики пришли, интересно, а — не увидишь ничего. Потом, конечно, Валечка и Алечка расскажут, так то потом…

Зато Валентина и Ангелика были в восторге: для них Событие продолжалось, и они оставались главными действующими лицами.

О случившемся они рассказывали с упоением. В рассказе было и Мрачное Предчувствие, и Жуткий Ветер, и Бездонное Черное Небо и еще много, много чего.

Арехин не перебивал, напротив, прилежно стенографировал.

Вопросы он начал задавать после того, как актрисы закончили свое повествование на том, как потрясенные случившимся они, наконец, добрались до Родного Очага.

— Нападавших, вы говорите, было двое?

— Двое. Или трое. Из автомобиля не разберешь, кто-то мог и прятаться. А когда вышли наружу — ветер, снег в лицо, а еще — страшно очень, не до счета.

— И они действительно были в саванах, светились, и вместо головы у каждого — голый череп?

— В саванах, не сомневайтесь. Шелковых саванах. Черепа самые натуральные, безносые, одни глазницы и рот. И светились, но несильно, как будто под саваном свеча горела.

— А у вас… У вас что-нибудь пропало? Драгоценности? Одежда?

— Мы девушки честные, откуда у нас драгоценности? И с мехами тоже как-то не густо. Вот, у Вали муфточка меховая, белочка, но ее попрыгунчики не взяли. Нет у нас ничего, потому и не взяли.

— И они — прыгали?

— А куда же они делись, если не упрыгали на пружинках? Вспышка была сильная, просто ослепительная, но потом-то они следы видели. Вернее, отсутствие следов.

— Вы сами обратили внимание на следы?

— Ну, вообще-то Матильда Даниловна указала. Мы были настолько потрясены, что сами бы никогда на такие пустяки не отвлеклись бы.

Арехин задал еще несколько приличествующих случаю вопросов, потом сложил блокнот и предложил девушкам проехать на место преступления.

— На авто? На извозчике?

— На лошадях, но не верхами, а в санях.

Четверть часа спустя они уже были на Большой Незнамовке. Снег падал скупо, путь был свободен вплоть до сугробов — тех самых, заставивших остановиться наркомовский автомобиль.

— Здесь, здесь, — подтвердили артистки. — Вот, рядом с деревом все и случилось.

Рядом с деревом…

Следы, разумеется, замело — снег, хоть и небольшой, все падал, а ветер гонял его по улицам

Арехин посмотрел вверх, потом по сторонам. Магазин «Дамское счастье», закрытый после октябрьского переворота, высотой в четыре этажа. Напротив — доходный дом в пять этажей, но этажи эти были пожиже, так что крыши оказались на одном уровне.

— Благодарю вас за неоценимую помощь в проведении следственного эксперимента, — церемонно сказал он артисткам. — Сейчас вас отвезут домой.

— Мы… мы больше не нужны? — непритворно огорчились артистки.

— Вы можете понадобиться в самое ближайшее время, — ободрил их Арехин.

Извозчик гаркнул «Гей, залетные», и только снежная пыль из-под копыт полетела. Все-таки молодые артистки — порыв, вдохновение, стремительность. Или просто весят мало по молодости, худосочные, а лошади, напротив, упитанные, им пробежаться одна польза.

Арехин посмотрел вслед экипажу, потом перевел взгляд на дома. «Дамское счастье», пустое, холодное, не манило. Магазин, как водится, пограбили в революционные дни, владелец куда-то скрылся — не то в Париж, не то в могилевскую губернию, новые учреждения сюда пока не добрались — еще дворцы не все уплотнены. К лету, разве что…

Подумав, Арехин пошел к доходному дому. Дворник медленно, с достоинством расчищал дорожку — узенькую, запросто не разойтись. Тезка Он по-простому толкнул дворника в снег.

— Ты чо? — обиделся дворник, но не очень: маузер обиды не жалует.

— Работай лучше, вот чо. Самый последний буржуй лучше снег чистит, чем ты.

— А мы для этого и революцию делали, чтобы буржуи черную работу исполняли. Хватит, попили кровушки.

— Ты революцию делал? Правда? На каком фронте воевал? — бледнея, расстегнул кобуру тезка Он

— Я… Я по возрасту негодный.

— А раз негодный — молчи лучше. Это сегодня я спокойный, а то бы…

Дворник заработал усерднее.

— Ты вот что… Вчера чего видел? Вечером, ночью?

— Ничего не видел, — угрюмо ответил дворник. — Глазная болезнь у меня, куриная слепота. Как вечер, ночь — будто в угольной яме и без свечи.

— А слышал?

— Да и не слышал ничего… такого. Обыкновенный шум. В каждой комнате по семье, все с утра до ночи промеж себя собачатся, да и с ночи до утра тоже… Ребятенки грудные, поносные, один заорет, все подхватывают, матеря кто баюкает, кто бьет, кто тоже орет… Что ж тут услышишь? Засрали дом, а я один разгребай, да? Уйду из дворников, как кончатся дрова, так и уйду… — пригрозил неведомо кому дворник. — Курьером в Уползаг.

— А с крыш вы снег счищаете, любезный?

— Прежде обязательно. А сейчас — дураков нет. Сверзишься еще, и вообще — ну, как кровлю попортишь, кто теперь починит? Нет, не старое время — крыши чистить.

— Ладно, тогда проводи туда.

— Куда?

— На крышу.

Дворник воткнул лопату в сугроб. Потом, подумав, вытащил — неровен час, утащат. Так с лопатой и шли по лестнице — разумеется, черной. Замок на чердак был вырван с мясом.

— Это они умеют, — заметил дворник. — Это не воду за собой сливать.

На чердаке было пусто — старый хлам разбили на дрова, нового накопить еще не успели. В углу на веревках сохло белье, совсем плохонькое.

— Все равно стащат, — усмехнулся дворник. — Ничем не брезгает народ. Третьего дня одна жиличка обосранные пеленки повесила, пусть, мол, просушатся — и те пропали.

Он подвел к другой дверце, выходящей на крышу, открыл. Открывалась дверь вовнутрь, и видно было — открывали ее недавно. Возможно, ночью. Потому что у входа был снег, а на крыше виднелись ямки следов.

— Ходят же, — неодобрительно сказал дворник, — а что ходят? Упадут, людям беспокойство — жилплощадь делить.

— А барьеры? — выглянул Арехин наружу. — Есть заградительные барьеры.

— Есть, — подтвердил дворник. — Только если кто захочет полетать, никакой барьер не удержит.

— Ну, я летать покамест не хочу, — сказал Арехин и осторожно зашагал по крыше. Снегу было чуть ниже колен, держал он прочно, солидно, но все равно Арехин шел с оглядкой, тихонько-тихонько. У кирпичной трубы остановился, поманил тезку Он.

Сашка шел поувереннее, кавалеристу крыши не страшны. Но у трубы остановился, как конь перед кикиморой.

— Это… Это что, Александр Александрович?

Труба была небрежно обвязана куском бельевой веревки, но то пустое. Главным было другое: к веревке были столь же небрежно привязана дамская сумочка.

— Судя по всему, похищенное. Арехин разрезал веревку вдруг появившимся швейцарским ножом Закрыта сумочка. Ну, ну.

Теперь — втрое осторожней против прежнего — он подошел к барьерчику. Да, тут только стреляться. До барьера на соседней крыше аккурат двадцать пять шагов. Французский стандарт.

— Хорошо, Александр, давайте спускаться, покуда не полетели. Всякое везение имеет обыкновение кончаться…

Дворник, предусмотрительно не отходивший от двери, спросил жадно:

— Нашли что?

— Чистить крыши нужно вовремя, голубчик, тогда удача к вам придет, — туманно ответил Арехин.

Как раз и экипаж подоспел. Они сели и прямиком — в МУС. Сашке не терпелось разглядеть находку, но он терпел. Арехин раскрыл сумочку. Ура! И ожерелье в нем, и серьги!

Тезка Аз положил сумочку на колени и, казалось, нисколько не радовался исходу дела. А почему? Всё-таки сумочка нашлась, уже хорошо. И как быстро! Вот товарищу наркому удача! И всему МУСу! Поддержали марку!

Арехин тем временем вздохнул тяжело, вздохнул и закрыл глаза. Задремал.

5

Недолго пришлось дремать, лошади резвые, дороги пустые, МУС, чай, не в Херсоне. Задумчивый, даже мрачный, прошел Арехин в кабинет.

— Товарищу Оболикшто доложить? — предложил тезка Он.

— О чем?

— О сумочке.

— Злоумышленники на свободе. Мотивы не выяснены. Подумаем немножко сначала, а доложить всегда успеется.

— Мне кажется, — Санька тщательно заучивал обороты, используемые тезкой Аз и добавлял вычитанное из тонких пинкертоновских выпусков. Получалось пока слабовато, но он был уверен — терпение породит умение. — Мне кажется, — повторил он, — что это дьявольски запутанное дело. Столько хлопот, таинственности, попрыгунчики какие-то, а в результате всё награбленное оставили на крыше ближайшего дома.

— Тонко подмечено. Насчет попрыгунчиков, это, конечно, цирк, балаган. Между домами натянули канат, с него спустили веревочную лестницу, по ней и поднялись. Ну, вспышка магния для ослепления, любой фокусник такое умеет. Или восточные шпионы — японские, китайские.

— А светятся отчего?

— Специальный красящий состав. Интересно другое — зачем им это нужно.

— Страху нагнать.

— Страху и наганом нагнать можно. Или ножом. Никакой лишней мороки.

— Наган теперь не редкость. Ты наган показал — тебе два в ответ, — не соглашался тезка Он. — А если кто светится, да с неба прыгает — жуть берет, шевельнуться трудно.

— Я понял вашу мысль, Александр. Вселить ужас.

— Ужас, страх, какая разница?

— Страх заставляет действовать — бежать или сопротивляться. От ужаса, как вы сами сказали, шевельнуться трудно. Но это тонкости, а за тонкостями порой леса не видишь. Вот вас, Александр, жуть бы взяла?

— Не знаю, я ведь их не видел.

— Но не заметно, чтобы наши потерпевшие пребывали в смятении, напротив — они взволнованы, но отнюдь не угнетены. Ужас, похоже, не коснулся их.

— И сережки у главной артистки тоже вынули, как бы не касаясь, — припомнил тезка Он.

— Престидижитация. Ловкость рук, проворство пальцев. Опять цирком пахнет. Но пускаться на ухищрения лишь для того, чтобы оставить похищенное на месте преступления, точнее — над местом преступления? — Арехин покачал головой, потом осторожно открыл дамскую сумочку. Аккуратно выложил на стол ожерелье, бриллиантовые серьги, флакончик духов, платочки, салфеточки, прочую дамскую дребедень, десяток николаевских империалов, завернутых колбаской в папиросную бумагу, маленький серебряный портсигарчик на шесть папирос (осталось их, папирос, только три), золотая кондомница с двумя французскими презервативами, блокнотик, карандаш…

Никаких рубинов не обнаружилось.

— Вот так, — сказал он, складывая вещи обратно в сумочку. — Нашлось похищенное. В смысле — определилось. Еще точнее — теперь мы знаем, что именно похитители хотели получить — и получили.

— Так ведь… Бриллианты!

— Бриллианты они взяли, как говорят в определенных кругах, «до кучи». Ценности же для них ни ожерелье, ни серьги не представляли никакой.

— Как же? Они, поди, дорогие.

— Очень дорогие. Если продавать не спеша, на ценителя, лучше всего в Америке, можно выручить хорошее состояние.

— А на хлеб — сколько ж это будет?

— Специалист не один корабль приведет из тех же Северо-Американских Соединенных Штатов. А на толкучке — каравай выручить за камешек, если не прибьют. Странные нынче времена…

— И такое богатство — бросили?

— Не просто бросили, а аккуратно привязали на заметном месте веревочкой, чтобы не потерялись. Догадывались, что будут искать.

— На крыше — да искать?

— Мы же искали.

— Но зачем? Зачем они это сделали?

— Похитителям не нужны были бриллианты. А вот рубины — нужны. Они, оставив бриллианты, четко на это указали.

— Значит похитители — страшно богатые люди, если бросаются бриллиантами?

— Возможно. Или просто некорыстны. Или считают себя вправе владеть рубинами, но не бриллиантами. Или они просто не люди.

— Не люди? Черти, что ли?

— Это всего лишь возможность.

— Но если им были нужны те… рубины, да? То почему они просто не взяли их, да и все? А то бери бриллианты, привязывай на крыше, вообще — суета лишняя?

— Очевидно, похитители хотели, чтобы их считали обыкновенными грабителями — несколько часов.

— Обыкновенные не светятся и с неба не падают, — резонно заметил Сашка.

— Согласен. Они хотели, чтобы их считали пусть необыкновенными, но грабителями.

— А кто ж они еще?

— Не знаю. Только думаю, что поймать их можно было по горячему следу, в считанные часы. И часы те — ушли…

— Убежали они, что ли, грабители?

— Очень возможно.

— Догоним!

— Да уж… — Арехин достал из внутреннего кармана бумажник, раскрыл его, достал небольшой листок.

— Вчера был у приятеля, тот сотрудничает в газете «Известия». К ним в редакцию пришло письмо с просьбой опубликовать объявление. Бесплатных объявлений от частных лиц газета не принимает, но текст показался странным. Приятель сохранил его, а я выпросил у приятеля.

Тезка Он взялся за листок деликатно, двумя пальцами.

Текст был отпечатан на «ремингтоне», четко, сочно:

«Всем, кого это касается: Инженер Оленев утром в эту пятницу перемещается на Марс. Может взять письма, попутный груз — до двух пудов. Обращаться до 19 часов четверга по адресу улица Новых Революционеров (бывшая Жбановская), дом 11, квартира 28, спросить Гроцкого Давида Иосифовича».

— Сегодня как раз пятница, — заметил тезка Он.

— Но уже не утро. Я, признаться, счел это объявление шуткой, да и сейчас считаю, однако… — Арехин минуту колебался. Тезка Он деликатно молчал. — Однако наличие пары рубинов смущает меня. Дело в том, что еще в тринадцатом году два рубина были похищены у Ольги Александровны Романовой, сестры императора Николая Второго и жены принца Петра Ольденбургского. История огласки не получила, но поговаривали: камни эти якобы играли большую роль в каких-то таинственных делах двух принцев — Ольденбургского-старшего, Александра Петровича, и Ольденбургского-младшего, Петра Александровича, царского шурина. Оба они увлекались чернокнижием, и рубины помогали вызывать демонов, а уж демоны исполняли желания принцев.

— Но… Но ведь демоны — те же черти, поповская выдумка.

— Так-то оно так, выдумка, только бывало, принц Петр в среду утром хлопочет в своем рамонском имении — принцы и принцессы свеклу сахарную разводили, на своем же сахарном заводе вырабатывали сахар, да еще конфетной фабрикой занимались, большие сладкоежки, — а вечером его видят в Париже или Берлине, за тысячи верст от дома.

— Что ж, его в этот Берлин черти носили? Вы в это верите, Александр Александрович?

— Черти, демоны, машина перемещений. Или врали те, кто видел. Или видели, но не принца, а похожего на него человека. Но рубины украли. Принцы из Англии сыщиков выписали, чтобы вернуть драгоценности, но вернули, нет — неведомо. Английские сыщики умеют хранить тайны.

— Какие-то камушки… Буржуазные предрассудки. А Марс — это где? В какой губернии?

— Полагаю, имеется в виду планета Марс. Небесное тело.

Тезка Он посмотрел на Арехина с укоризной — не стыдно чепуху городить? Посмотрел без укоризны. Посмотрел внимательно — похоже, всерьез говорит тезка Аз.

— И далеко он, Марс?

— Много дальше Луны.

— Как же туда попасть? Два камушка помогут? Вы в это верите?

— Это не вопрос веры, Александр, это вопрос знания. Признаюсь, мне совершенно непонятно, как рубины помогают осуществить подобное перемещение. Но я не специалист в этом вопросе. Здравый смысл подсказывает, что Марс — это код, условность, пишут Марс, подразумевают Киев, Берлин, любое место, известное посвященным и тайное для остальных. А еще у нас в России есть деревеньки с таким названием. Что деревеньки, в Воронежской губернии хутор Марс есть.

— Так ведь это… — осенило Сашку, — так ведь это контра заговор плетет! Белогвардейщина! На глазах у всех нагличает.

— Сомневаюсь. Во-первых, объявления давать в газету — перебор, у заговорщиков имеются другие способы оповещения. А во-вторых, не станут враги большевистского режима бриллиантами разбрасываться. На ожерелье полк вооружить, обмундировать и год содержать можно.

Полк Сашку убедил. Действительно, какой беляк упустит такое?

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — признался Сашка.

— Я тоже. Но все-таки навестить упомянутого Гроцкого Давида Иосифовича стоит, пусть срок истек и инженер Оленев переместился. А вдруг и не переместился?

— Эх, кабы вчера…

— Вчера, Александр, я ничего не знал о похищении рубинов.

— Да я не в упрек. Просто интересно ведь! Человек на Марс собирается!

— Тут вы правы. Интересно. К сожалению, неотложные дела не отпускали меня до глубокой ночи.

6

Неотложные дела… Сашка знал от товарища Оболикшто: тезку Аз вчера пригласили в газету «Известия», где собрались большие люди, поговаривают, даже вожди. А товарища Оболикшто не пригласили. Он, похоже, расстроился, и потому нервничал, курил, ополовинил бутылку с орлами (внутри было все то же стекломой «Зазеркалье», но казенный полуштоф «давал шик»). Когда давеча Сашка уходил на ночевку к себе, в общежитие имени Чернышевского, товарищ Оболикшто только кивнул хмуро, мол, катись, все равно сейчас толку от тебя никакого.

Но любопытствовать, что за дела такие неотложные, Сашка не стал. Тезка Аз насквозь видит, подумает — наушник. Ещё осерчает. Прогонит. А ему с тезкой работать интересно. Вот и сейчас — принцы, рубины, Марс. Бриллианты нашли, а тезке мало, он до сути докопаться хочет.

Поэтому и поехали они навещать того, о ком в объявлении написано: Гроцкого Давида Иосифовича.

Ехать пришлось не сколько долго, сколько запутанно: улицу Новых Революционеров и даже Жбановскую знали мало. Это не Охотный ряд, не Тверская, не Арбат. Тихонькая улочка, неприметная. И селились на ней люди неприметные — чиновники не выше надворного советника, майорские вдовы, старые девы со скромным, но независимым капиталом, казенные юристы и врачи без хорошей практики. Дома в два, редко — три этажа, много деревьев, так что летом тут, поди, благодать.

Номер дому присвоили, а табличку повесить пока не успели. Или содрал кто из озорства. Но нашли и дом — не по номеру, а по жильцу.

— Гроцкий? Свинцовый жид? Кто ж его не знает! — сказал дворник ближайшего дома и подробно описал, как того найти.

— Почему свинцовый? — не удержался Орехин.

— Больно свинец любит. Особенно старый, водопроводный или церковный.

— Церковный?

— Ну, золотые купола, они только с виду золотые. На самом деле свинцовые, а золота там на один плевок. И вот если — еще при царе, значит, — церковь ремонтирует, он старую кровлю скупал, и давал хорошие деньги.

— Ради позолоты?

— Он платил дороже. Много дороже. Безвыгодное дело.

Получив эти ценные сведения, они поехали уже наверное, и вскоре стучались в дверь квартиры двадцать восемь. Сначала хотели позвонить (химическим карандашом было выведено: «Бухоновым — один зв., Петровым — два зв., Шереметьевым — три зв., Бурмашевым — четыре зв., Ончуткиным — пять зв, Гроцкому — шесть зв.» но электрический звонок не работал. Может и сломал кто, осатанев считать звонки. Или истощился гальванический элемент. Или его променяли на полстакана крупы, этот самый элемент.

Арехин постучал. Не шесть раз, а дважды. Спустя полминуты дверь отворилась.

— Давид Иосифович?

— Чему обязан?

— Я по объявлению. Насчет инженера Оленева.

— Опоздали, молодой человек, опоздали. Теперь он далеко, инженер Оленев.

— Очень далеко?

— Да уж порядочно. Желаете пройти в мои апартаменты?

— Если зовете…

Апартаменты Гроцкого состояли из крохотной, но отдельной комнаты. Ведя к ней, Давид Иосифович указывал на закрытые двери: здесь была моя столовая, сейчас живут Петровы, там — библиотека, пристанище Ончуткиных, в спальню вселились Шереметьевы, знаете, совсем странные Шереметьевы, из тульских крестьян…

Арехин слушал желчные разъяснения Гроцкого, и чувствовал, что Давид Иосифович веселится. Играется. Изображает брюзгу, недовольного бывшего. А на самом деле… Кто его знает, что на самом деле в голове у другого человека.

В каморке бывшего владельца многокомнатной квартиры стояла походная кровать, стул, маленький столик, этажерка с десятком книг и платяной шкап.

— Присаживайтесь, — Гроцкий указал Арехину на стул. — Вы гость, а гостю самое лучшее.

Стул был хороший, крепкий, без подвоха.

— Прежде их, стульев, была у меня дюжина, то есть было-то больше, но именно таких — дюжина, — продолжал пояснять Гроцкий. — Но решили, что нынче для одного еврея двенадцать стульев — излишество.

— А разве нет? — простодушно спросил Орехин.

— Как сказать. Вот гостей у меня двое, да я третий… А бывало…

— Мы не надолго, — успокоил Арехин.

— Разве что не надолго, — вздохнул Гроцкий.

— Инженер Оленев… Вы его хорошо знаете?

— Шапочно. Как-то мы с ним схлестнулись из-за десяти пудов свинца. Преотличнейший был свинец, кремлевского водопровода. Еще Иоанн Васильевич пил водицу из тех труб. Да… Тогда и познакомились.

— Где он живет, инженер Оленев?

— У него маленькое именьице под Тулой. Было. В нем и жил. В Москве Оленев случался наездами, останавливался исключительно в «Лувре», но еще снимал где-то помещение под мастерскую. Где — не знаю. Сам он шутил, что место сие священно для каждого ученого человека. Шутки я не понял.

— А в последний свой приезд? Сейчас? В «Лувре» становиться ему было бы мудрено…

— Он говорил, что встретил знакомого на краю земли, там и приютили. Тоже шутил. Или просто не хотел говорить.

— А ваш адрес он дал — зачем?

— На край земли адресовать как-то неудобно.

— И много ль людей пришло по объявлению?

— Я обязан отвечать?

— Полагаю, обязаны.

— Чека?

— Московский уголовный сыск.

— Уголовный? Простите, не могу понять, что уголовного в том, чтобы переместить из Москвы на Марс письмо или посылочку. Впрочем, это отвлеченные суждения. Отвечаю: поскольку объявление опубликовано не было, не было и обратившихся по объявлению людей. Вы — первые.

— Хорошо. Тогда второй вопрос: а не по объявлению люди приходили? По поводу Оленева?

Гроцкий, не задумываясь, ответил:

— Приходили. Передали два пакета. По фунту каждый. Что было внутри — понятия не имею. Передал Оленеву вчера вечером.

— Значит, вы его видели — вчера вечером, — заключил Арехин.

— Разумеется, — согласился Гроцкий. — Он зашел, забрал пакеты, сказал, что у него остались кое-какие дела и ушел — за час до полуночи. Больше я его не видел.

— Отчего же вы уверены, что он далеко?

Гроцкий покачал головой.

— Я не уверен. Я только предполагаю.

— Вы считаете, что Оленев действительно мог переместиться на Марс?

— Не знаю. Аэропланы, газы, радио… Почему бы и не Марс? Удивительно, но мало ли удивительных событий происходит вокруг?

— Спорить не буду. Но скажите, каков он из себя Оленев?

— Обыкновенный… На полвершка выше вас, пожалуй. Худой. Блондин. Глаза голубые. В последний раз я видел его в офицерской форме, без погон.

— А особые приметы? То, что выделило бы его из толпы?

— Из сегодняшней толпы? — уточнил Гроцкий.

— Толпа всегда толпа.

— Здесь можно поспорить, но… Внешне — ничем, пожалуй. Разве что взгляд у него прежний. Взгляд уверенного, спокойного человека.

Арехин, записывающий в блокнот опрос Гроцкого, записал и эти слова. Потом блокнот закрыл, карандаш уложил в футляр, и все богатство спрятал во внутренний карман пальто, посмотрел внимательно на Гроцкого.

— Позвольте поблагодарить вас за содействие.

— Рад, если сумел помочь вам, хотя, право, но знаю, чем.

Гроцкий хотел проводить гостей до порога, но Арехин остановил хозяина:

— Мы еще не уходим.

— Хотите опросить других жильцов?

— Именно. Вдруг чего и скажут.

Но другие жильцы надежд не оправдали. Одних не было дома, другие были, но ничего не знали, и знать не хотели, третьи хотели, но все-таки не знали. Одна Екатерина Шереметьева, пяти лет от роду, сказала, что от ночного дяди пахло ветром, но каким ветром, уточнить затруднилась. Ищи ветра в поле!

А искать нужно.

Арехин, однако, в поле не спешил. Зачем в поле, когда есть куда более точный адрес: на краю земли.

Так он и сказал тезке Он.

— Но это ж далеко, — ответил Орехин.

— Как считать. Край земли — он же начало, не так ли?

— Не знаю.

— Давайте допустим, что так. Значит, нам нужно туда, где земля начинается.

— Начинается, кончается — все рано, это слишком далеко.

— Нет, отнюдь, Александр. Мой гувернер мистер Харрис учил меня в детстве патриотическому стишку:

Каждый знает, что земля

Начинается с Кремля

Ну, а если и не знает,

Так узнает от меня.

— Я без этих… гувернеров рос, — ответил Орехин. — Драть драли, а стихам не учили. Потому про Кремль сказать ничего не могу.

— А говорить и не нужно. Просто поедем, да посмотрим.

— В Кремль?

— Именно. Только не сразу. Анатолия Васильевича сначала нужно подготовить.

— Анатолия Васильевича?

— Наркома Луначарского.

Путь к Луначарскому лежал через МУС.

Арехин доложил товарищу Оболикшто о предпринятых шагах.

Весть о находке бриллиантов обрадовала начальника. «Согнала грусть с высокого чела жужжащая над розою пчела» — пришел на ум очередной стишок гувернера.

Оболикшто начал звонить в Кремль, и спустя четверть часа уже разговаривал с наркомом просвещения.

— Да, Анатолий Васильевич. Отыскали, Анатолий Васильевич — ожерелье и сережки. Конечно, орлы, Анатолий Васильевич. Да-да, наилучших, Анатолий Васильевич. Именно он, Анатолий Васильевич. Прямо сейчас и привезу, Анатолий Васильевич. Ему поручить? Так точно, Анатолий Васильевич. Передать трубку? Слушаюсь, Анатолий Васильевич, — он протянул трубку Арехину.

Тот не говорил, только слушал, потом молча повесил трубку.

Разговор закончился, но товарищ Оболикшто еще минут пять смотрел на телефонный аппарат, словно ждал — сейчас с ним опять будет говорить Кремль.

Не дождался.

— Вам велено, — сказал он, стараясь удержать досаду, — лично доставить товарищу наркому найденный вещи. Под вашу полную ответственность.

— Лично, так лично. На квартиру?

— Вы сами разберетесь, на квартиру ли, в наркомат или еще куда. Главное — передать только товарищу Луначарскому и никому более. Понятно?

— Понятно, что ж непонятного…

А вот Орехину было непонятно. Видно же — от радости перешел вдруг товарищ Оболикшто к печали. Почему? Неужели только потому, что в Кремль пригласили их, а не его? Не может быть. Товарищ Оболикшто большевик настоящий, с двенадцатого года, он сам об этом не раз говорил. Такому наркомовская ласка не нужна.

Или нужна?

Но в Кремль попасть хотелось очень. Он уже однажды чуть было не попал, да беляки напали посреди улицы. Ничего, положили белую сволочь на ту же улицу.

7

Белых вокруг было — видимо-невидимо. Из-за снега. Снег, тяжелый, мокрый, падал на одежды и прилипал, оттого все превратились в снежных баб, снежных мужиков, снежных детей и снежных стариков и старух.

Сани скользили быстро, снег к полозам не цеплялся. Правильные сани. Не каждый сумеет хорошие сани сделать. Тут и навык, и знания нужны — какое дерево куда лучше приспособить. А то не сани выйдут, а горе. По снегу, что по земле будут волочиться, только перевод лошадей.

Но эти сани делал мастер, и до Кремля они добрались мигом, Орехин не успел даже прочувствовать событие. Будто не в Кремль, а на какие-нибудь Патриаршьи пруды с обыском ехали.

Ничего, караульный у ворот привел в сознание: затребовал пропуск и смотрел сурово, нерадостно. Как на чужих.

Тезка Аз козырнул постоянным пропуском, а про Орехина сказал, что это с ним. Солдат неохотно махнул рукой, и двое других из караульной службы отодвинули рогатку, чтобы проехать можно было.

Они и проехали, но недалеко. Лошадей пришлось оставить на площадке, где уже стояло с полдюжины возков. Ничего, кучер присмотрит.

Дальше шли пешком, впрочем недалеко. Орехин озирался по сторонам — ну, как увидит товарища Троцкого или товарища Дзержинского.

Но вожди Орехину что-то не попадались, а попадались невзрачные граждане, бабы, даже дети. И улочка была под стать обыкновенным московским улочкам, и снег валил точно так же, как и за пределами Кремля, только чистили его не бебе, а красноармейцы. Оно понятно, кого другого, а бебе в Кремле вывели начисто. А пригонять из города опасно. Еще бомбу пронесут за пазухой, да и подорвут какого-нибудь вождя.

— Вы здесь часто бываете? — спросил Сашка Арехина.

— Не часто, но бываю, — ответил тезка Аз и тут же раскланялся с пожилой теткой в шубе и с пуховым платком на голове.

— Вы к Володе? — спросила та Арехина.

— Нет, с Владимиром Ильичом у нас назначено на завтра, Надежда Константиновна.

— Ах, да. Время летит — не ухватишь. Спасибо вам, голубчик, Владимир Ильич так радовался в прошлый раз, так радовался! Остался, говорит, порох в пороховницах, если самого Арехина запутал!

— Пороха у Владимира Ильича на трех Арехиных хватит, — без улыбки ответил тезка.

— Хватит-то хватит, но слишком много дел навалилось. Остальные ведь, сами знаете, больше с речами выступают, — и она поспешила дальше.

— Владимир Ильич — это… — Орехин перешел на шепот, хотя на дюжину шагов вокруг не было ни души.

— Он самый, — кивнул Арехин.

— И вы… вы с ним встречаетесь?

— Иногда, — коротко ответил тезка, и Сашка понял — дальше расспрашивать не стоит.

Они подошли к дому, выкрашенному голубой краской, а местами и золотой, отчего дом казался необыкновенно нарядным. Да, это настоящий Кремль!

— К юбилею династии постарались, — видя восхищение тезки Он, сказал Арехин.

— Юбилею?

— Трехсотлетию дома Романовых. До сих пор как новенький.

Они поднялись по ступеням, Арехин показал пропуск очередному красноармейцу, тот франтовато сделал артикул винтовкой со штыком, то ли приветствуя, то ли милостиво пропуская, и они вошли внутрь.

Здесь было чисто. И ковер на лестнице не хуже, чем в Арехинском доме, и целых три веничка было, валенки от снега обметать, и плакат на стене: «Вытирайте ноги!»

Валенок у Орехина не было, ходил в обмотках, но он и обмотки обмел. Арехин же носил высокие кожаные ботинки на меху, и тоже обмел, да еще потопал ногами, чтобы от подошв отлетело. Калош тезка Аз уже не носил — то ли украли последние, то ли по зимнему времени чисто было, то ли просто к таким ботинкам калоши не шли, а может, стал опролетариваться.

Гардероб не работал, вешалки с номерками стояли пустынными рядами, отделенные барьером из дуба. Чтобы не выскочили да не набросились на входящих, шутейно подумал Орехин. Памятник буржуазии.

Они поднялись во второй этаж, опять показали пропуск караульному, уже без винтовки, зато с маузером.

— Кровь? — спросил караульный у Арехина, показав на Сашку.

Арехин только головой качнул, и солдат, невиданное дело, поперхнулся.

— Извиняюсь, товарищи. Просто велено срочно, не теряя не минуты… Извиняюсь.

Они пошли дальше. Сашке здание немного напоминало родной МУС, только труба повыше, да дым погуще. Оно и понятно — Кремль!

В углу, в месте скромном, но уютном, их остановил еще один, вида совершенно штатского, с длинными волосами, в сиреневом френче, и опять же при маузере.

— Вы — товарищ Арехин? — спросил он тезку Аз.

— Да.

— Александр Васильевич ждет вас. А спутнику вашему придется подождать здесь.

Подождать, так подождать. Сашка и здесь чувствовал себя на седьмом небе, особенно, когда увидел идущего по коридору усатого человека. Никак, Буденный? Он вытянулся, отдал честь. Усатый усмехнулся, кивнул.

Осчастливленный, Сашка решил пройтись по коридору — энергия, бурлившая в жилах, требовала движения. Вдруг еще кого увидишь?

Далеко Орехин, правда, не ушел. Заглянул за угол, и тут к нему подскочила девушка.

— Вас прислали, правда?

— Меня? Да, прислали!

— Отлично, проходите, все готово, одного вас и ждут, — и она повлекла его за руку в кабинет. Другая девушка и парень в кожанке помогли Орехину снять шинель и провели в смежную комнату. Тот, ошеломленный, не знал, что сказать. Вдруг в Кремле так и положено обращаться с народом? Теперь не царские сатрапы вокруг, а лучшие из людей.

Здесь его осмотрел доктор в накрахмаленном белом халате, обстукал, обслушал, кивнул благосклонно:

— Хороший парень.

Хорошего парня Сашку провели в третью комнатку, совсем небольшую, да еще перегороженную ширмочкой, уложили на кушетку.

— Сейчас у вас возьмут немного крови. Это не больно и неопасно, — сказал доктор.

Да он до капли бы всю кровь отдал, конечно. Только непонятно всё как-то…

В растерянности Орехин лег, как велели, на кушетку. Руку перетянули резиновым жгутом, воткнули в жилу толстую иглу.

— Вы отвернитесь, — сказал доктор, — что тут смотреть.

Сашка и отвернулся.

От иглы шла трубочка к какой-то штуковине из стекла и блестящей стали, а от той штуковины другая трубочка уходила за ширму. Не такая уж и белоснежная эта ширма, Сашка заметил на ней буроватые капли. Никак, засохшая кровь?

— Скоро? — прозвучал голос из-за ширмы.

— Начинаем, Александр Александрович, — поспешно сказал доктор, — уже.

Александр Александрович? Тезка Аз? Нет, никак может быть. Да и голос другой. Высокий, почти бабий.

Трубочки были красной резины, непрозрачные, но стеклянно-блестящая штуковина у врача наполнилась кровью. Его, Орехина, кровью. Врач нажал на поршень, и кровь потихоньку стала покидать хитрое приспособление. Ага! У него, значит, кровь берут и тому, за ширмой, вливают. Хитро! Наверное, это новый способ лечения израненных в боях героев.

Орехину ради героев крови не жалко, герой с героем всегда кровью поделится, будут они кровными братьями — он и, например, Буденный. Только там и не Буденный. А вдруг… А вдруг Троцкий? Или Ленин? Нет, Ленин — Владимир Ильич, а Троцкий тоже не Александр Александрович.

Было совсем не больно, совершенно, как и обещал доктор. Сашка даже задремал, сначала вполглаза, а потом всерьез. Сквозь дрему он слышал голоса. Доктор говорил, что довольно, хватит, а визгливый голос за ширмой требовал еще и еще.

Очнулся Орехин оттого, что кто-то немилосердно хлестал его по щекам. Глаза открывались неохотно, сладкий сон не отпускал, но о чем был тот сон, забылось быстрее, чем вода выливается из опрокинутой кружки.

— Вы себя хорошо чувствуете? Вы себя хорошо чувствуете? — спрашивал доктор, но спрашивал как-то испуганно, несолидно.

И было чего пугаться: над доктором стоял тезка Аз и своим пистолетом упирался в белый халат, аккурат под печень.

Увидев, что Орехин открыл глаза, доктор вздохнул облегченно:

— Я же вам говорил — согласно данным революционной медицинской науки, отдача крови никак не вредит донору, напротив, от этого организм крепнет и закаляется.

Арехин пистолет от докторского бока отодвинул, но прятать не спешил.

— Сколько же крови вы забрали у сотрудника, выполнявшего особо важное задание совета народных комиссаров?

— Тут ошибочка вышла, ошибочка, — доктор держал руки перед собой, будто надеялся удержать пулю. — Должен был прийти солдат-доброволец особой роты, а вашего сотрудника приняли за него. Вы же ничего не сказали, не протестовали, добровольно решили отдать кровь, ведь так, так?

— Добровольно, — подтвердил Орехин. Язык заплетался, губы не слушались.

— Мы его сейчас крепким чаем напоим, покормим, и к вечеру как новенький будет, — доктор порозовел, обрел уверенность, особенно после того, как тезка Аз спрятал пистолет.

— Вы не ответили, — продолжил Арехин, и доктор замер. — Повторю еще раз. Сколько крови вы забрали у сотрудника московского уголовного сыска?

— Восемьсот граммов, возможно, чуть больше.

— Литр?

— Это максимум.

— Вы клятву Гиппократа давали?

— Ох, да мало ли я клятв давал. Вы тоже, наверное, царю присягали, — вдруг взорвался доктор — И не нужно мне грозить. Я что, своей волей это делаю? Тоже выполняю особое задание, и тоже совета народных комиссаров.

— И вам разрешено ставить опыты над сотрудниками МУСа? Или Чека?

— Я же объяснил, вышло недоразумение, — запала хватило не надолго, доктор опять стал испуганным бледным человечком.

— Ну, ладно, — сказал Арехин. — Давайте поскорее чай. С ромом. И чтобы икры полфунта, не меньше.

— Где ж я икру возьму, — начал было протестовать доктор, но осекся. — Сейчас, сейчас, минуточку, — он было хотел уйти, но Арехин остановил его.

— Вы сестру милосердия отправьте. А нам тем временем расскажите о пользе переливания крови.

Но сестрица обернулась быстро, видно, ходила недалеко, и доктор рассказать почти ничего не успел рассказать.

Чай был крепкий и горячий, хлеб белый и мягкий, икра — черной и соленой. Сашке было неловко есть одному, особенно икру, но тезка Аз настоял:

— Это приказ. Кровь быстрее всего восстанавливает именно икра.

Икра… Соленая, уже третья ложка стала поперек горла, но Арехин подлил в чай рому, и дело пошло веселее. Ложка за ложкой, стакан за стаканом, и под конец Орехин почувствовал себя фаршированным поросенком. Фаршированных поросят он едать не едал, но видать видал, когда работал мальчиком на побегушках у купца Савишкина. И рому прежде он никогда не пил, ни с чаем, никак. Когда в возраст вошел, водку запретили, а шампанское пусть буржуи пьют. Перед смертью.

Его опять потянуло в сон, но в сон сытый, тяжелый. Поддерживаемый тезкой Аз, он покинул гостеприимное здание. Лошадей подогнали к самому порогу, он сел в возок и дальше ехал барин-барином, сыт, пьян, и нос не разбит. Потом его кто-то куда-то вел, раздевал, укладывал…

На мягкое. А это казалось Орехину очень важным.

8

Тезка Он смотрел на миг глазами новорожденного — чисто, ясно и доверчиво. Затем взгляд его остановился на Александре Александровиче и стал осмысленным. Почти осмысленным.

— Где я? — задал он классический вопрос.

— У меня. Я решил, что здесь вам будет лучше, — ответил Арехин.

Действительно, в общежитии имени писателя Чернышевского или в МУСовском кабинете ему бы не дали ни чаю со сливками (жаль, не с ромом) ни мягкую булку, ни икры (теперь не полфунта, а всего лишь четверть).

Но перед завтраком Орехина повели брать ванну. Белье же взяли, да и выбросили. Обмундировали заново. Никакого буржуйского барахла, конечно. Обычное солдатское. Но — новое, чистое, от кальсон до шапки-богатырки. Только ботинки и оставили — обувь, ее на глаз не подберешь, лучше старая, но разношенная, чем неизвестная новая.

И Орехин чувствовал себя, действительно, заново родившимся. В голове ясность, на душе легкость, в желудке — сытость без тяжести.

Он было начал благодарить Арехина за ласку и заботу, но тот ответил, что икру и обмундирование он получил в Кремле специально для напарника, геройски отдавшего кровь во имя развития науки.

Тут Орехин вспомнил, что они, вообще-то, ездили в Кремль за другим. Он и спросил, как прошла встреча Арехина с наркомом просвещения.

— Душевно прошла. Сердечно. Очень обрадовался нарком возвращению ожерелья. Сказал, что если б мы серьги не нашли, он бы и не обиделся вовсе, ну, а раз нашли, значит мы сознательные рыцари революции.

— Рыцари?

— Да. Мы и чекисты — рыцари. Наверное, по аналогии. На Чудском озере русские побили псов-рыцарей. Рыцари — псы-рыцари — просто псы. Это, впрочем, лишь предположение.

— Вы отдали ожерелье?

— И ожерелье, и серьги. Под расписку. А потом спросил про рубины. Те красные камни, что похитители оставили себе.

— А…

— Выяснилось, что Анатолий Васильевич к этим камешкам никакого отношения не имеет. Эти рубины дал Матильде Палиньской некто Богданов-Малиновский, бывший на вечеринке, устроенной по случаю премьеры. Матильда Палиньская особенно рубинами и не интересовалась, это Богданов навязал ей свое добро. Напирал, что они ведут происхождение с древнейших времен, что царица Клеопатра не расставалась с ними до самой смерти, что Наполеон предпринял свой поход в Египет ради этих камней, и что Александр Победитель после разгрома французов приказал доверенным людям во что бы то ни стало отыскать камни, взамен чего предложил Наполеону почетную ссылку на остров Эльба. Николай — наш Николай, которого свергла революция, — подарил рубины сестричке Ольге на свадьбу, когда та вышла за принца Ольденбургского, Петра Александровича. По другим сведениям, рубины у Клеопатры похитил Цезарь, потом они оказались в Византии и были приданым царевны Софьи, дочери последнего императора Палеолога. Одним словом, очень исторические рубины. Вот Матильда и взяла их, для вдохновения. Артистам очень помогает контакт с подлинной исторической вещью. А так цена рубинам пятьсот рублей, много — тысяча золотом, если без истории. Не царский подарок. Он, Луначарский, в драгоценностях разбирается не хуже иного ювелира.

Мы с ним тепло расстались, и я решил поискать Богданова — расспросить, с чего он вдруг надумал дарить Матильде драгоценности. Не по чину ему Матильда-то. Луначарский — нарком, а Богданов даже не вождь, а так… видный деятель. Но — любопытный деятель. Ему и кабинет в том здании не по чину, а вот имеет… пока имеет. В кабинет я и пошел. И нашел в нем вас, Александр. Богданов успел уехать, у него дело… в Абрамцеве.

— Он что, сильно раненый — Богданов?

— Нет, о его ранениях никому ничего не известно. Зато известно другое. Богданов считает, что переливания крови могут продлять жизнь на десятки, на сотни лет. Заманчиво, однако. Многие сомневаются, но отчего б и не попробовать? Мировая революция, похоже, затягивается, и одной жизни вождя, особенно вождя в возрасте может и не хватить. Вывод: жизнь вождей следует продлить, и никакая цена не окажется чрезмерной. А кровь, что кровь… На фронте я видел людей, терявших и литр крови, и больше, но они ее теряли от ран — руку оторвет, ногу, или осколок в животе. А если под медицинским наблюдением, на кушеточке, иглой в вену, никаких ран, все чисто, асептично, что ж… Особенно если дело уже сделано… Усиленное питание, легкая работа, и через неделю-другую все пройдет.

— Неделю? Да я здоров! — Орехин вскочил со стула. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, ноги дрогнули, и он упал назад на стул.

— Здоровы, здоровы, — слышал он сквозь звон и туман голос Арехина. — Только немного ослабли. Резко не вставайте, не бегайте, все делайте неспешно, медленно — хотя бы сегодня.

Туман рассеялся быстро. Теперь Орехин вставал не спеша — и ничего! Не спеша же прошел по комнате — и опять ничего! Не спеша сел в кресло, что стояло у окна, не спеша подумал и сказал:

— Странное совпадение. Сначала вдруг артистке непрошено дарят красные камни, а по пути домой кто-то эти камни крадет.

— Именно. Складывается впечатление, что Матильда Палиньская нечувствительно сыграла роль курьера. Камни ей дали именно для того, чтобы их украли.

— Но зачем?

— Вот и я думаю — зачем. Если камни попали к инженеру Оленеву, и если инженер Оленев бывал в Кремле, отчего бы Богданову просто не отдать камни из рук в руки, безо всякой театральщины?

— Я забыл… Вы, Александр Александрович, нашли инженера? В Кремле то есть?

— Нет. Кремль — он большой. Не каждого и спросить можно, а кого можно — не каждый ответит. Особенно, если Оленева там знают, как какого-нибудь Штыкина или Лося?

— Почему Штыкина?

— Многие сегодняшние обитатели Кремля и не упомнят всех своих партийно-конспиративных фамилий. А некоторые забыли фамилию родовую, настоящую… Вдруг и Оленева знают под партийным псевдо? Нет, Оленева нам так просто не найти. Да и повода нет. Просьбу наркома Луначарского мы выполнили, а для удовлетворения нашего личного любопытства никто беспокоить кремлевских обитателей нам не позволит. Довольно и того, что мы узнали: рубины получены от Богданова.

— Довольно ли?

— Таинственных совпадений у нас уже так много, что проглядывается система. Сам Богданов — фигура весьма загадочная.

— Ну да, кровь…

— Кровь — еще не все. Он, Богданов, как бы в шутку утверждает, что прибыл на Землю с Марса — для осуществления мировой революции. Даже книгу о революционном Марсе написал, «Красная Звезда».

— Когда написал?

— Давно, еще до революции. Далее, бывший зять Николая Второго, принц Петр Александрович Ольденбургский утверждал, с помощью рубинов перемещался на Марс, где живут и люди, и осьминогоподобные твари.

— Ну, это он загнул…

— Да, поэтому принца посчитали не вполне здоровым душевно. На этом основании Ольга Александровна Романова получила от святейшего синода разрешение на развод. Но связь рубины — Марс остается, никуда не деться.

Не деться, не деться…

Арехин посмотрел на часы. Тяжелые, напольные, они едва шевелили золоченым маятником. А все ж время шло.

— Александр! Я сейчас должен уйти. Вам же необходимо написать отчет о вчерашнем. Стол, перо и бумага — в библиотеке.

— Написать? Отчет? — тезка Он испугался всерьез. — Но я не умею!

— Как сумеете. Учтите, Александр, для следователя работать пером порой не менее важно, чем работать головой. Или стрелять из маузера, — усмехнулся тезка Аз. — Пишите спокойно, по порядку, ну, как если бы Вы рассказывали товарищу Оболикшто, причем не в службу, а в дружбу. Мудреных слов не держитесь, пользуйтесь теми, которые сами просятся на язык. Придерживайтесь фактов. Чему сами были свидетелем — то факт. Что слышали от других — сведения. О догадках лучше не писать вовсе. Мало ли до чего можно додогадываться. Устанете — отдохните, можете даже поспать. Обед вам подадут, если я вдруг задержусь.

И Арехин ушел, оставив тезку исходить холодным потом…

9

— Итак, коллега, вы утверждаете, что в деле о баскервильской собаке Шерлок Холмс допустил грубейшие промахи?

— Мне это представляется несомненным. Истинный преступник, виновный в смерти сэра Чарльза Баскервиля, каторжника Сэлдома и учителя Стэплтона, а также в злоумышлении на жизнь сэра Генри Баскервиля — это доктор Мортимер. Возможно, я бы не смог убедить в этом суд присяжных…

— Суд присяжных, — перебил Арехина Ленин, — это совершеннейший бред, архичушь, выкидыш бесплодного ума. Взять дюжину неподготовленных обывателей и поставить перед ними сложнейшую юридическую задачу — это нужно ж было додуматься! Они б еще больных так лечили: пригласили бы на консилиум добропорядочных мастеровых, купчишек, дворянчиков, крестьян от сохи, пусть решают — резать больному брюхо, али пусть ишшо поживет, — и он засмеялся — громко, заразительно, щеки его порозовели, резкие морщины у рта смягчились.

— А независимость судебной системы от государства? — спросил Арехин.

— Ну, батенька… Ну… Ну, вы просто уморить меня решили сегодня… — захлебываясь от смеха, едва выговорил Владимир Ильич. — Судебная система — это составная, неотъемлемая часть любого государства — ну вот как ваша голова есть неотъемлемая часть вас самого. Хотели бы вы иметь независимую голову? В лучшем случае это шизофрения, в худшем — гильотина… — Владимир Ильич начал успокаиваться — отхлебнул чая из стакана в оловянном железнодорожном подстаканнике, потер ладонь о ладонь, потом пригладил бороденку. — Нет уж, сказочки о независимости оставим наивным простачкам.

Арехин тоже допил чай. Пора было уходить: еженедельная беседа с Лениным подходила к концу. Арехин понимал, что влияния на Владимира Ильича он не оказывает ни малейшего, просто доктора посоветовали тому время от времени отвлекаться от революционных трудов, например, беседуя с хорошим человеком. Надежда Константиновна и вспомнила о знакомце по Швейцарии. Вот и ходит Арехин — беседовать. И даже иногда играть в шахматы.

Ролью своей Александр Александрович не оскорблялся, шутом при короле себя не чувствовал, напротив — рассмешить собеседника чаще пытался Ленин, впрочем, юмор у Владимира Ильича был своеобразным.

Всё ж лучше, чем вовсе никакого.

Вошла секретарша:

— Владимир Ильич, к вам писатель, помните?

— Разумеется, помню. Приглашайте, товарищ Надя, приглашайте. И… Еще чайку, пожалуйста. Если можно — с лимоном. Вы будете? — Ленин повернулся к Алехину. — Нет-нет, не уходите, пожалуйста, если у вас есть, конечно, время. Любопытный человечище этот писатель. Герберт Уэллс. Читали, быть может?

— Читал.

— И я читал. Ох, боится господин писатель революции, ужас, как боится.

— В самом деле?

— А как же. Он и Маркса вывел в одной книжечке, выставил этаким сумасшедшим ученым, доктором Моро. А уж как он пролетариат изобразил…

— Про доктора Моро я читал. Но сдается мне. Владимир Ильич, что и вы тоже от пролетариата не в восторге.

— Да, — вздохнул Ленин. — Скажу по секрету, я не люблю пролетариат. Но пролетариат — топливо революции. Другого топлива у нас нет, а паровозу ехать необходимо, — и он подмигнул Арехину.

— Получается, революционеры — кочегары революционного паровоза, — закончил мысль Арехин.

— Именно так. Только — никому, — и он опять подмигнул. — Умные и так знают, а глупых лучше не расстраивать безо всякой пользы для нашего дела.

Писатель пришел не один, а с девушкой.

— Господин Уэллс, товарищ Ульянов, — познакомила девушка высокие встречающиеся стороны.

— Мы с господином Уэллсом знакомы еще по Лондону, — и они обменялись рукопожатиями. Затем состоялось представление сопровождающих лиц.

— Александр Арехин, наш специалист в области юриспруденции и вообще, разносторонне способный товарищ, — сказал Ленин.

Спутницей Уэллса оказалась Анна-Луиза Рюэгг, переводчица, девица лет двадцати. Ох уж эти писатели…

Уэллс оказался совершенно таким, каким Арехин его и представлял. Чуть старше Ленина, много старше Арехина, взгляд цепкий, движения мягкие, точные. Ему б не писателем, а следователем работать. В определенном смысле работы эти родственны. Но если все пойдут в следователи, кто же будет писать романы?

Переводила Анна-Луиза не очень хорошо. И английский знала нетвердо, и в русском путалась. Впрочем, это не имело значения, потому что беседовали Ленин и Г. Дж. бойко и в посредниках не нуждались.

Беседовали великие люди точно так же, как обыкновенные, встретившиеся после долгой разлуки: спрашивали о здоровье, о близких, интересовались общими знакомыми. И тут Уэллс упомянул Богданова:

— Говорят, этот господин хвастался какими-то феноменальными драгоценностями, изъятыми из царской сокровищницы.

— Мы национализировали много так называемых сокровищ. Всё — на нужды мировой революции.

— Я имею в виду те самые камни. Красные камни, о которых мы говорили тогда, в Цюрихе. Богданов якобы грозился в ответ на иностранное вмешательство при помощи этих камней призвать подмогу с Марса…

— Товарищ Богданов большой шутник, — рассмеялся Ленин. — Бывает подмога хуже врага. Нет, мы сами прекрасно справляемся с интервентами всех мастей. Но не отпустить ли нам молодежь?

Это было не предложением, но приказанием, и Арехин, попрощавшись, покинул кабинет Ленина.

С ним вместе вышла и переводчица.

— Вы не голодны? — вопрос Арехина по меркам старого времени был не самым изысканным, но теперь время новое, особое.

— Я… — девушка замялась.

— Тогда пойдемте, пообедаем. У нас хоть и не Берлин, но…

«Но…» заключалось в наваристом украинском борще, котлетах деволяй и булочках с вологодским маслом.

Девушка, судя по всему, проголодалась, но кушала чинно, неспешно. Арехин развлекал ее беседой и, как опытный собеседник, не сколько говорил, сколько давал говорить. Узнал он, что Анна-Луиза всей душой стоит за мировую революцию, что папа у нее держит книжную лавочку в Берне, а мама умерла два года назад, что она мечтает работать в Коминтерне, и что ехала в Россию по документам своей тетки — так, на всякий случай, для конспирации. Тетка тоже звалась Анной-Луизой Рюэгг, одна беда, было тетке сорок лет, и поэтому девушке пришлось изображать старуху.

— Сорок — это старуха?

— У вашего писателя Чехова есть такая строка: «В комнату вошел старик сорока лет…» — нашлась Анна-Луиза.

— Возможно, Чехов имел в виду состояние души? — предположил Арехин. Беседовали они по-немецки, что в Коминтерновском зале кремлевской столовой было не в редкость. — Вот у господина Уэллса душа молодая?

— Очень молодая, — и Анна-Луиза рассказала, что Г. Дж. пишет роман про Революцию. Фантастический, страшный роман. В ответ на английскую интервенцию русские революционеры запросили помощь с Марса, и вот на Англию, на старую добрую Англию посыпались огромные снаряды, выпущенные с Красной планеты. В этих снарядах находились революционные марсианские отряды, вооруженные газовыми пушками и лучами смерти. Передвигались марсиане на огромных треножниках, сметая все на своем пути, и буржуазная Англия из богатой и сытой страны превратилась сначала в поле битвы, а потом — в поле после битвы.

— Да, невеселая картина, — сказал Арехин.

— Прочитав роман, даже ненавистники коммунизма не захотят рисковать и перестанут ставить палки в колеса российского революционного паровоза, вы как считаете? — Анна-Луиза доела булочку.

Дался им этот паровоз. Сначала Ленин, теперь Анна-Луиза. «Наш паровоз, вперед лети, буржую с рельсов не сойти, его раздавим мы на фарш под революционный марш» — вспомнил он стихи из читательской почты «Известий», что давеча показывал приятель.

— Не знаю. Владимир Ильич уверен, что с врагами мы сами управимся. Зачем связывать страшных и ужасных марсиан со светлым ликом Революции? Может быть, лучше марсиане в Англии сами по себе, а революция в России — сама по себе?

— Вы считаете?

— Только предполагаю. Ведь книги я не видел, как я могу считать, не читая? Как, кстати, она будет называться?

— Г. Дж остановился на «Борьбе миров». Понимаете, идет битва между миром старым, отживающим свой век, миром капитализма, и миром новым, коммунистическим.

— С нетерпением буду ждать нового романа мэтра.

Вскоре они расстались — Анна-Луиза вернулась дожидаться Уэллса, а Арехин, послав кучера шагом, пошел рядом с возком пешком. Необходимо размяться и подумать, прогулка для этого и существует.

Итак, опять Марс и марсиане. Теперь уже конкретный план — призвать марсиан на подмогу. Лучи смерти, гигантские треножники… Они, поди, и кровь человеческую пьют, марсиане? Начнут, конечно, с капиталистов и помещиков, повкуснее будут, откормленные, а как переведется буржуазия, то и за нелюбимый Лениным пролетариат возьмутся.

Нет, чушь, ерунда.

Но если — не ерунда? Если эти пропавшие камушки — ключи к двери, ведущей на Марс? Оставим в сторону физические законы, просто — ведут, и все. И принцы Ольденбургские не сочиняли, а действительно перемещались в пространстве.

Призовешь на помощь марсиан, те, освободители, придти-то придут, а уйти — не уйдут, ещё чего.

Ладно, отойдем от фантастики. Допустим простое: камушки эти обладают, по мнению определенных лиц, великой ценностью. А определенное лицо это не кто-нибудь, а Ульянов-Ленин. Вот поговорит Владимир Ильич с Уэллсом, потом прикажет: «А подать сюда Богданова-Малиновского».

Приведут мигом. «Ну, Богданов-Малиновский, давай поскорей марсианские камни».

С Ильичом шутки плохи. Отговорок не принимает. Что не так — обольют бензином, да и спалят на заднем дворе, как бедную Фанни.

А Богданов-Малиновский скажет — были камни, были, не отрицаю. Не знал я, что они понадобятся вам, дорогой Владимир Ильич, и одолжил на время нашей театральной звезде Матильде Палиньской. Очень уж Луначарский об этом просил. Ведь не навсегда отдавал, а только для спектакля. Но их у нее украли. Похитили подлые люди, вот и свидетели есть — Палиньская, Луначарский, люди помельче. Ищут их, нет, не знаю. Говорят, Луначарский распорядился поиск прекратить, Владимир Ильич. А подать сюда Луначарского! И пошло-поехало, концов не сыскать. А позвать-ка сыщика! Что ж вы, голубчик, камушки-то проворонили? Нет, не проворонили?

Так будет, или иначе, а все равно неприятно. Революция революцией, но марсиане — нехорошо. Разве у Маркса где-нибудь про марсиан написано?

Что-то он того… сбивается на язык тезки. С кем поведешься, от того и блох наберешься…

Усилием воли Арехин отстранился от событий сегодняшнего дня. Представил, что это было вчера или даже позднее. Утро вечера мудренее, вот он и создал утро внутри собственной головы.

И сразу стало ясно — Оленева следует искать!

10

Искать каждый может. Другое дело — найти.

Вернуться в Кремль? Положим, ему дадут мандат на допросы и обыски вождей — что, впрочем, маловероятно. Но где обыскивать и кого допрашивать?

Кажется, ответ ясен — Богданова. Но… Товарищ Богданов себе на уме. Товарища Богданова и прежде допрашивали, при царском режиме. Товарища Богданова голыми руками не возьмешь. А возьмешь — так без рук останешься.

Богданов будет отрицать связь с Оленевым. Не знаю, мол, и все. Кто такой Оленев? Кто его видел? Выдумки это. Интриги. Провокация.

А, действительно, кто его видел? Только Гроцкий. Но ведь Гроцкий не утверждает, что Оленев был в Кремле. Он только повторил намек Оленева, а правильно сыщики этот намек поняли, нет, Гроцкий не отвечает. Может быть, земля в представлении Оленева начинается вовсе не с Кремля, а с почтамта или кладбища. Только кладбищ в Москве множество, а Кремль один.

Логика, конечно, хромает на все сорок ножек. Искать-де удобнее под фонарем…

Как там говорил Гроцкий о лаборатории Оленева, вернее, о мастерской? Место, священное для каждого ученого человека? Опять намек, загадка. Сидит девица в темнице, а коса на улице — морковь. Он все матушку спрашивал, отчего именно морковь, а не лук, петрушка, свекла.

Какое место в Москве священно для каждого ученого? Университет. Но опять — поди, найди в университете… Он большой.

Арехин почувствовал, что нагулялся и надумался вволю. Сел в возок, сказал:

— К Сухаревской башне.

В конце концов, почему бы и нет? Башня, как объект поклонения ученых, ничуть не хуже университета. Яков Вилимович Брюс — фигура эпическая, вровень с Добрыней стоит. А искать в башне не в пример легче.

Легче-то легче, а все-таки она тоже не маленькая.

Они ехали по Сретенке, и шатер Сухаревки рос, как странный гриб посреди зимы.

Перед башней стояла подвода, рядом — красноармеец. Он присматривал за четверкой бывших, носивших трупы из подводы в башенные ворота.

Вот, значит, как. Сухаревская башня теперь стала кадаверной.

Арехин вышел из повозки, подошел к красноармейцу.

— Стреляные?

— Не, — красноармеец смотрел на Арехина. По виду буржуй, но не боится, а спрашивает, будто право имеет. Лучше ответить. — Не, тут которые от флуенцы померли.

— И давно — сюда носите?

— Велено, как стемнеет, так и вести.

— Это вы поторопились. Еще не стемнело.

— Много их, мертвяков… — оправдывался красноармеец, — много, а подвода одна. Нам иначе не управиться…

Действительно, бывшие и сами еле двигались. Каждое тело они укладывали на носилки, и, вчетвером, несли их, сгибаясь под тяжестью.

— В башню складываете?

— Ага. Земля теперь мерзлая, а мрут — штабелями. Весной пообтает землица, тогда, может, и закопают. Или в реку побросают, ракам на радость…

Арехин прошел в ворота.

Короткий проход, и он оказался в большом зале. В полутьме видны были тела, уложенные вдоль одной из стен, но не рядком, а штабелем. Правильно, их много будет, тел. Тысячи.

Знал бы Брюс…

Арехин начал подниматься. Лестница шла вдоль башенной стены, мимо окон, частью и разбитых, сквозь которые внутрь залетал снег. Да, мороз теперь не помеха, напротив. Но мог ли Оленев что-нибудь делать на морозе?

Он добрался до самого верха, толкнул дверь.

— Здравствуйте, Александр Александрович, Еще немного, и вы бы меня не застали.

Голос, бодрый, энергичный, принадлежал господину лет шестидесяти. Господин в потертой шубе сидел в старинном кресле, протянув ноги к маленькой переносной печурке-жаровне.

Угли в жаровне еле тлели.

— Вы меня знаете, — медленно проговорил Арехин.

— Разумеется, маэстро.

— А я вас видел в мае 1914 года, — продолжил Арехин. — Вы, господин Нонейм, играли против меня французскую защиту в партии-блиц, и на двадцать шестом ходу я проиграл по времени.

— Да, часы были неисправны, минутная стрелка разом прыгнула на три деления, — подтвердил господин в потертой шубе, вставая с кресла. — Мне просто повезло.

— И вы ждали меня здесь, чтобы дать мне возможность отыграться?

— Нет, нет, маэстро. Просто я хотел вернуть вам то, в чем надобность отпала.

— А именно?

— Слезы Амона.

— Извините?

— Слезы Амона — это рубины.

— Ах, рубины…

— Да.

— Хорошо, давайте их.

— Для этого нам придется спуститься в подвал.

— Они в подвале?

— Именно.

— В подвале и установка инженера Оленева?

— Я не ошибся, предполагая, что вам удастся дойти до сути. Да, она в подвале.

Спускаться вниз было легче, чем подниматься, но Арехин не торопился. Не хотелось, чтобы минутная стрелка опять дернулась, и флажок коварно упал.

Из окна было видно вечернее небо. Развиднелось. Солнце, наконец, скрылось, и над Москвою начала густеть тьма. На востоке зрел багровый нарыв. Луна встает. Полная луна да еще в снежную ночь стоит тысячи фонарей.

Господин тоже на минуту задержался у окна. Вид луны, казалось, вполне удовлетворил его.

Они прошли мимо трупов, дошли до неприметной железной двери.

Господин ударил тростью в дверь.

— Кто стучит? — раздался голос изнутри.

— Открывай, если не замерз.

— Я не замерз, я тепрый, — дверца приоткрылась. Это она с виду неказистая, а на деле в дюйм толщиной.

Они зашли внутрь. На крохотной площадке их ждал человек с фонарем. Азиат.

— Веди, — сказал ему Нонейм.

Тридцать ступенек. Сорок. Пятьдесят. Сто. И еще, и еще. Однако. Похоже, башня одинаково простирается и вверх, и вниз.

Они остановились перед другой дверью, опять железной. Железной снаружи, изнутри же был прикреплен свинцовый лист. Ага, вот он куда шел, старый свинец инженера Оленева. Верно, и Гроцкий тоже руку приложил.

Подземелье все было обшито свинцовыми листами — и стены, и потолок, и даже пол.

Посреди подземелье возвышался небольшой помост. Пятиугольный.

И всё

— Это и есть… машина перемещения инженера Оленева?

— Нет. Это пристань, откуда машина ушла в плавание.

— На Марс? — не удержался Арехин.

— Инженер Оленев полагает, что на Марс.

— А вы?

— Я? Я просто немного помог Оленеву, только и всего. Как инженер инженеру, — Нонейм едва заметно заикался. Волнуется?

— Ограбление этой ночью — ваша работа?

— Не совсем ограбление, но — моя. Тряхнули стариной, — немного смущенно улыбнулся Нонейм.

— Вот как, значит, инженеры друг другу помогают.

Нонейм только покачал головой.

— Во всяком случае, я все возвращаю, — и он протянул Арехину раскрытую ладонь, на которой лежали два рубина.

— Признаюсь, я думал, что они, рубины — неотъемлемая часть Машины Пространства, — сказал Арехин.

— Машины Пространства? Хорошо сказано. Да, без них Оленин вернуться не сможет, если не найдет что-либо подобное на Марсе. Впрочем, он и с ними вернуться не смог бы. Камни действуют раз в несколько лет. Как лейденская банка: сначала накопит энергию, потом — паф, а затем снова копи.

— Но как же Оленев…

— Попадет обратно сюда, вы хотели спросить? Но он и не строит таких планов. Его желание — увидеть Марс и умереть.

— Да… — только и сказал Арехин.

— Так уж сложилось. Гибель семьи, тайны, открывшиеся перед ним…

— Тайны?

— Инженер Оленев отчего-то считал, что революция произошла не без влияния извне.

— Ленин — немецкий шпион? Это глупо.

— Положим, немецкие денежки подмазали колеса паровоза революции.

Арехин промолчал. Всё паровоз, да паровоз…

— Но инженер Оленев пошел куда дальше. Он считает — или считал, тут не скажешь наверное, — что причина всему — марсиане. Из-за них война началась, а все остальное — следствие. И Распутин был марсианином, и другие.

— Ленин?

— Нет, вряд ли. Кто-нибудь из его окружения. Вот он и решил отправиться на Марс — отомстить.

— Вы тоже считаете — марсиане?

Нонейм покачал седой головой.

— Этого я не знаю. Но что Оленев изобрел нечто необыкновенное — совершенно точно. Он исчез на моих глазах.

— Исчезра, исчезра, — подтвердил азиат. — Торько что есть — и торько что нет.

— Возьмите, — Нонейм снова протянул раскрытую ладонь.

Арехин взял камни. Никаких магических сигналов, никакого покалывания кожи. Обыкновенные драгоценные камни.

— Возьмите уж и ключи, — Нонейм посмотрел на азиата, и тот передал Арехину связку ключей, больших, с причудливыми бородками.

— Теперь это все ваше.

— Мое?

— Большевистское. И башня, и всё, что в башне есть.

Это он о мертвых, решил Арехин.

— Мы, с вашего позволения, откланяемся. Нам пора. Неуютно здесь становится.

— В башне?

— В России.

Арехин удерживать никого не стал. Зачем? Не говоря о том, что это было бы сложно физически. Они и с крыш прыгают, и проворство рук выказывают.

Он просто проводил их до ворот башни, по пути запирая двери в подземелье.

— До свидания, — сказал он на прощанье Нонейму. — может, и свидимся.

— Как знать, — ответил Нонейм, и азиат вторил:

— Как знать.

Так они и расстались: Арехин сел в возок, Нонейм с азиатом пошли к Садовому кольцу. Остались только бывшие буржуи, «бебе» — В повозке трупов было изрядно…

Арехин нащупал в кармане рубины.

Зачем господин Нонейм вернул их? Только ли из врожденной совестливости? Или же в этом был очередной намек?

Тихие ходы порой самые опасные…

11

Лошади шли степенно: Арехин не спешил. Длинная дорога на ум выведет, говорила кормилица. Ему бы не в МУС ехать, не домой, а на Сахалин отправиться…

Они выскочили из-за углового дома, за квартал до Арехинского жилья. Четыре белые фигуры, закутанные в простыни, дыры для глаз обведены углем, что б страшнее.

— Приехали, дядя, слезай, — сказал один из них кучеру.

Тот оглянулся на Арехина. Арехин кивнул.

— И ты, дядя, тож. Скидавай пальто.

— Я ж замерзну, — возразил Арехин.

— Не боись, не успеешь. Ну, живо, — говоривший выставил из-под простыни руку с ножом.

— Не спеши, Серый, опять кровью изваракаешь все, — сказал другой, державший под уздцы лошадей.

— А че он, сука, не телится…

Зарежут ведь, подумал Арехин. Больно ловко двигаются. Предчувствуют кровь.

— Скидавать, так скидавать, только портмоне вытащу.

— Тащи, тащи, — одобрительно сказал Серый и не удержался, загоготал.

Арехин не спеша запустил руку под пальто, на ощупь снял пистолет с предохранителя.

— Не боись, показывай портмонет.

— Да я и не боюсь, — Арехин шагнул в сторону, чтобы видеть всех четверых. — Чего мне бояться, не в лесу.

— Во, во, — одобрительно сказал Серый.

Простыни — не помеха. И так ясно, где голова, где остальное.

Арехин выстрелил четыре раза. По пуле на голову. Лошади дернулись, но белопростынник, сползая под копыта, остановил их, а там уж кучер вмешался.

— Что с этими делать? — спросил он деловито.

На белом снегу простыни казались особенно грязными.

Арехин откинул одну. Понятно. К ботинкам привязаны диванные пружины. Не целиком пружины, а пара витков. Проку никакого, но следы на снегу получаются странные.

— Пусть полежат.

Он вернулся в возок. Кучер принял в сторону, объезжая бандитские тела.

Нужды торопиться никакой. Полежат денек, всем видом убеждая москвичей: доблестный МУС извел попрыгунчиков под корень.

Жаль, не спросил господина Нонейма, отчего тому вздумалось рядиться под попрыгунчиков. Склонность к театральным эффектам?

Или Нонейм действовал в духе таинственных японских татей? Вот и азиат «л» не выговаривает.

Ветер нагнал тучи, заслонившие луну, и Москва погрузилась во тьму.

Как, однако, получилось складно: и рубины вернулись, и банда попрыгунчиков на него нарвалась. Ну просто нарочно не придумаешь. Велика Москва, а убивать некого. Одного разве только Арехина

Или как раз кто-то все и придумал нарочно. Сначала одни попрыгунчики грабят артисток и забирают камни, а потом другие грабят Арехина — и тоже забирают камни.

Таких совпадений не бывает.

Значит, кто-то подослал к нему четверку белопростынников

Кто-то? Кто мог знать, что он будет ехать именно этой дорогой?

А кто сказал, что эта четверка — единственная? Быть может, в распоряжении пока неведомого кто-то было две таких четверки, с каждой стороны квартала? Или четыре, восемь? Нет, восемь — слишком. А вот две…

Проверять не хотелось. Первый раз заговорил бандитов, но теперь, после выстрелов, те, другие, настороже. Начнут палить, и как все обернется? Вдруг и настоящим саваном.

Они подъехали к дому; предупредительный дворник распахнул ворота. Почти как в прежнее время, только в прежнее время у дворника не висел бы за плечами кавалеристский карабин. Не для вида висит, если что — дворник станет стрелять, и стрелять метко. В германскую прошел науку убивать. Все мы её прошли, кто жив остался.

Арехин поднялся к себе в квартиру, не спеша разделся. Это первый раз убить трудно, ну, второй, а потом что ж… потом приходит понимание, что враг — не выдуманное слово, не философская категория, а существо во плоти, которое хочет тебя уничтожить.

В детстве, еще до болезни, он зачитывался книгами о благородных индейцах и Верной Руке. Коварные бледнолицые подло и коварно пакостили, а Верная Рука вместе с вождем апачей Виннету их побеждали, связывали, чтобы потом развязать и, прочитав нотацию, отпустить на свободу. И всё начиналось сначала…

Это понятно. Во-первых, благородство, во-вторых, не нужно было сочинять новых негодяев, когда есть под рукой старые, в-третьих, книги были детские, а в четвертых, и время было довоенное.

Переменилось всё. И потому вязать врагов дозволялось лишь в крайних случаях.

Он прошел в столовую. Обедал Арехин по-английски, и потому никуда не опоздал.

— Где наш гость? — спросил он у Петра Ильича.

— В библиотеке, читают, — ответил слуга.

— Так зови его, голоден, наверное. Или нет, лучше я, а ты пока накрывай.

Голодным тезка О. если и был, то самую малость: икра — штука сытная, а обжорой у тезки случая стать не было.

Тезка с тревогой и затаенной гордостью показал Алехину исписанные листы.

Что ж, написано искренне. Арехин не стал править — пусть останется, как есть. Документ эпохи. Дух времени в каждой строчке.

— Завтра и отдадите товарищу Оболикшто, — сказал он.

— А… А как — годится? Написанное, то есть?

— Для начала лучшего и желать нечего. А когда придут опыт, навык и знания, станет нормально, — нечего баловать, а то зазнается.

Но тезка совершенно не расстроился, напротив, просиял, как свеженачищеный сапог.

Перед тем, как отправиться обедать, Арехин позвонил в МУС. Доложил товарищу Оболикшто о нападении, сказал, что все бандиты в перестрелке убиты, и что тела их можно будет забрать в любое подходящее время, послав труповозку на угол Пречистенки и Комаровки.

— Сколько их было? — спросил только товарищ Оболикшто.

— Четверо.

— Денька три-четыре они полежать могут, как вы считаете?

— Им, собственно, всё равно.

— Тогда пусть полежат.

Очевидно, товарищ Оболикшто тоже верил в пользу наглядной агитации.

За едой тезка порывался расспросить, что и как вышло у Арехина с бандитами. Александр Александрович ел неторопливо, неторопливо же и отвечал.

— А вдруг они только попугать хотели? — спросил тезка Он.

— Значит, своего они достигли, я испугался, — ответил Арехин.

— И всех уложили?

— Наповал, — коротко подтвердил Александр Александрович.

— Здорово. Жаль меня с вами не было. А кучер что?

— А что кучер? Его дело — на линии огня не стоять.

— Вот в прошлый раз шофер был, с бомбами…

— Арсений Иванович? Таких людей, Александр, один на миллион. Да ещё выучку прошел…

— А этих, из башни, вы почему не задержали?

— Без вас, Александр, мне это было не под силу.

Тезка еще раз пожалел что день провел в четырех стенах, а не рядом с Арехиным.

Александр Александрович показал тезке рубины.

— Из-за этого весь сыр-бор? Хотя… Вот на той неделе за четыре фунта селёдочных голов убили, и кого — Мишку, моего соседа по общежитию. Он их как раз получил и нёс домой, в общежитие, то есть. И ведь парень не промах, третий месяц в расстрельной команде, без маузера до ветру не выйдет, а вот шмальнули в бок… Раздели, селёдку унесли…

— У них там паек такой — по четыре фунта?

— Какое, он за четверых получал. Что всем-то ходить? Решили по очереди.

— Ну, а остальные из этой четверки в это время что делали?

— Иван в общежитии был, это я знаю точно. Петра на задание вызвали, Прохор к зазнобе ходил. А что?

— Ничего. Проверить нужно. Если Петра, действительно, вызвали на задание, нужно обыск у, как вы, Александр, выразились, зазнобы Прохора сделать. Вдруг да и найдут что из вещей Мишки. Селёдку, пожалуй, они уже съели…

— Вы считаете, это Прохор — Мишку-то?

— Проверить не помешает. Впрочем, расстрельная команда по линии Чека проходит.

— Так что ж мне делать?

— Посоветуйтесь с товарищем Оболикшто, он подскажет.

После обеда они вновь вернулись в библиотеку — посидеть, подумать.

— Я, пока вас не было, в журнале интересную историю прочитал, — бокал массандры оживил тезку, вернул румянец на щеки, румянец искусственный, нестойкий, но все же лучше такой, чем давешняя мертвенная бледность. — Интересную историю. Про пиратов. Захватили они, пираты, корабль. Товары, золото пограбили, женщин себе забрали, мужчин порубили да бросили в море. Но одного не до конца дорубили. Доктора. Тот выжил, а спустя три дня его подобрало военное судно. Доктор решил пиратам отомстить — у него как раз на том корабле жена и две дочки были. Пиратам достались, понятно. Но что он мог? Деньжата у него водились, но не такие, что б флотилию охотников за пиратами нанять. Так доктор по-другому поступил. Издалека привел небольшую шхуну, нагруженную спиртом. Команда небольшая, плыли не спеша, и в каждом порту трезвонили — спирт у них отборнейший. Понятно, у пиратов везде свои глаза и уши, про спирт они узнали и на корабль напали. Корысти в спирте мало, но и опасности никакой. К тому же капитан сразу в дрейф лег и белый флаг поднял. Пираты шхуну себе забрали, а людей на радостях даже убивать не стали, посадили в шлюпку, да отпустили. Шлюпку, правда, дали дырявую… Но дело не в том. Спирт в бочках был разный. В паре бочек, что поближе — винный, а в остальных — древесный. Припыли пираты в свою пиратскую столицу и в три дня весь спирт и вылакали. Упились, понятно, до потери естественного образа. Мертвецки, значит. А потом кто не проснулся вовсе, кто слепым остался. И не один, не десять — сотнями слепли и мерли. Один человек сумел навредить пиратам больше, чем все королевские силы. Такая вот месть получилась.

— Александр! — Арехин вскочил. — Похоже, вы читаете самые нужные книги в мире!

— Журналы, — поправил скромно тезка Он.

— Тем лучше. Собирайтесь, едем в Кремль!

12

Собирался Сашка недолго: за день силы к нему вернулись если не полностью, то большей частью. Ладно, меньшей, но ведь и не снег чистить звали, не дрова колоть. Кружка крепкого чаю с медом и полурюмкой коньяка прибавила бодрости.

Печка в ногах грела отменно, видно, кучер насыпал свежих углей, сани катили бодро, маузер под рукой, Александр Александрович рядом — хорошо!

Ехали, ехали — и приехали.

В Кремль!

Ночью часовые были придирчивы втрое против дневного. Требовали ночной пропуск, светили лампой в лицо — а зачем? Будь на пропуске портрет изображен — другое дела. Фо-то-кар-точка (длинные иностранные слова Сашка произносил медленно, не стеснялся и по складам, пусть знают — учится он. А раз учится — непременно толк будет). А если одна фамилия написана, пусть и с печатью, зачем в лицо светить? На лице ни фамилии, ни печати.

Но пропуск у тезки Аз оказался в полном порядке и позволял не только самому ходить в ночной Кремль, но и с кучером, и с лошадьми, и вот с ним, Сашкой Орехиным.

На сей раз они поехали в другую сторону, где улочки были узкими, а фонари редкими. Зато все горели. Жили здесь, как сказал тезка, не главные вожди, даже не второстепенные, а третьего разряда. Значит, не к Троцкому и не к Ворошилову. Жаль. Очень хотелось доложить о выполненном задании самым лучшим вождям.

Остановились сани у обыкновенного домика. Даже часового на пороге не было.

Арехин подошел на порог, жестом позвал Сашку.

— Нас не ждут, — прошептал он, стоя у дверей.

Хорошо это, плохо? Сашка не знал.

Арехин постучал.

Ответили быстро:

— Кто?

— Александр Арехин, — ответил тезка Аз.

Дверь распахнулась. Их встречал бледный невысокий человек в очках. Молодой, моложе Сашки. Наверное, порученец.

— У нас сейчас писатель из Англии — сказал он величественно.

— Очень удачно, писатель не помешает, — Арехин рукой отстранил порученца.

В коридоре полумрак, экономия. Но в гостиной люстра светила на все двадцать свечей. В креслах расположились хозяин дома и почетный гость, писатель, сразу видно, не наш человек. Даже не в костюме дело, не в сигаре, а просто и сидит, и голову держит иначе. Не боится. Рядом с ним на стуле устроилась девица, тоже не из простых.

Богданов с любопытством посмотрел на вошедших. Если и узнал кого, то виду не подал. Любезно указал на диванчик:

— Присаживайтесь, товарищи.

Но, прежде чем сесть, тезка Аз подошел к девице и писателю и перемолвился дюжиной слов. Не наших, иностранных. Нужно языки учить обязательно, ради мировой революции.

Но потом, к Сашкиной радости, разговор пошел по-русски.

— Вы, стало быть, знакомы с мистером Уэллсом? — поинтересовался Малиновский.

— Да, только сегодня встречались у Владимира Ильича.

Малиновский, до того смотревший соколом, словно кол проглотил.

Арехин продолжил:

— Конечно, в присутствии мэтра Уэллса и товарища Малиновского неловко говорить о собственном романе, но ведь подобный случай выпадает раз в жизни, так что вы уж простите.

— Вы, товарищ, ближе к сути, а то писатель устал, — попросил Малиновский. — Ежели рассчитываете читать романище вслух, то позвольте вам не позволить.

Писатель же только крякнул.

— Нет, нет, и в мыслях не держу. Только сюжет, пять минут, не более.

— Пять минут… — Малиновский смирился и даже посмотрел на иностранца не без гордости: вот, мол, каков революционный народ, романы сочиняет.

— Роман этот был бы совершенно фантастическим, — начал Арехин. — О марсианах, которые хотят полонить Землю. Цивилизация марсиан много могущественнее земной. Они победили болезни, они механизировали труд, у них сплошная электрификация и химизация. Но Марс отделяет от Земли огромное расстояние, и поэтому ни дивизии, ни даже полка марсиане на Землю послать не могут. А могут чудесным образом, при помощи икс-радиолучей захватить сознание человека, поработить его, превратить землянина в преданного слугу. Только что за польза в самом верном слуге за миллионы километров? Слуги эти оставили в истории нашей планетЫ зловещий след: они были жрецами в Египте и Новом Свете, они порой становились полновластными владыками стран и империй. И вот сейчас, в двадцатом веке марсиане развились настолько, что возникла возможность физического вторжения на Землю, вторжения во плоти и крови. Потому что марсианам очень нужна именно плоть и кровь — человеческая. Хищники они.

Земля на месте тоже не стояла, появились дредноуты, пушки «колоссаль», пулемёты и аэропланы. Поэтому марсиане раздули мировую войну в надежде, что люди ослабят друг друга донельзя, в чем и преуспели, но частично. К войне мировой добавили революцию, гражданскую, голод, разруху… Плацдарм, казалось бы, готов. Перемещаться с Марса в Москву планировалось через Сухаревскую башню. Даже приготовили припасы на первые дни — марсиане и от мертвечины не отказываются, видно, скверно на Марсе с продуктами. Но один человек взял да и разрушил этот план — или, по крайней мере, отсрочил его надолго.

— Уж не вы ли? — спросил, улыбаясь, Малиновский.

— Не я. Инженер, которому мы дадим фамилию… пусть будет инженер Лось. По плану марсианских слуг, он должен было доставить на Марс нечто, облегчающее перемещение с Марса штурмовых батальонов. Но у инженера были свои счеты с марсианами. Он провел контратаку. Доставил к ним кое-что другое.

— И что же?

— Инженер Лось заразился инфлюэнцей, и больным переместился на Марс. На этой планете отвыкли от инфекционных болезней — если верить вашей книге, уважаемый Александр Александрович. Я ей верю — по крайней мере, в этом аспекте. И вот к ним попадает человек, нашпигованный микробами инфлюэнции. Не знаю, выпили марсиане кровь инженера, съели его целиком, или просто общались с ним, но, полагаю, эпидемия на Марсе будет бушевать куда сильнее, чем на Земле.

— Но ведь со мной… То есть… — ошеломленный Малиновский замолчал. — Ваша фантазия меня, действительно, впечатлила.

Английский писатель, которому девушка что-то быстро-быстро говорила вполголоса, согласно кивнул головой.

— Идея неплоха, — перевела его слова девушка, — но для успеха у публики нужны будут подлинные марсиане на нашей бедной Земле. Человеку нужно почувствовать опасность здесь и сейчас, а не сто миллионов миль. Они слишком далеко от меня, думает обыкновенный человек, и не боится.

— Да. А вот если они — или их слуги — в трех шагах… Впрочем, это я так… Мечтаю. А увижу лист бумаги, и малодушие одержит верх, рука станет деревянной, перо — свинцовым, а чернила замерзнут, как вода на морозе.

— Вот, вот… предоставьте это дело другим. А сами займитесь… Чем вы сейчас занимаетесь? — спросил Малиновский с требовательностью вождя третьего ранга.

— Ловлю светящихся попрыгунчиков.

— Кого?

— Банду, рядящуюся под оживших мертвецов.

— Вот и ловите. Очень важное для революционного порядка дело.

— Я тоже так считаю, — серьезно сказал тезка Аз и подмигнул девушке.

Та смутилась на секунду, потом улыбнулась.

Орехин решил, что это не спроста, и потом, на пути в МУС, все поглядывал на тезку, который то хмурился, то улыбался, а то просто смотрел на пару красных камешков на ладони…

1

Рождество в МУСе не праздновали. Пережиток. Да и настроение не радостное. Парадный блеск, да в брюхе треск.

Сашка огляделся в зеркале. Обмундирование новое, из Кремля. Ботинки, правда, старые, зато по ноге. Обмотки-то новые, суконные. Богатырка-буденновка по зимнему времени греет слабо, зато сразу видно — не буржуй, не служащий какой-нибудь, не рабочий даже, а настоящий боец революции. А ремень! А кобура! А маузер! Хоть и вправду на парад!

В животе несознательно заурчало, но перезатягивать ремень Сашка не стал.

Поурчит и перестанет.

Паёк последнее время полегчал. Мы не на фронте, говорит товарищ Оболикшто. Всё лучшее — для фронта. Включая паёк. Ну, а нам здесь, в городе, жаловаться грех. Крыша над головой, тепло, служба опять же.

Чекистам лучше, конечно. У чекистов паёк побольше, мешочники за ними, реквизиции. Подошел к поезду, потряс мешочников. Еду, золото и теплую одежду конфисковал, а потом, согласно приказа, треть от конфискованного (Сашка научился произносить это заковыристое слово легко и без запинки, вот она, привычка) законно доставалась чекистам. А там кто следить будет, треть, две трети, три… Революционная совесть разве.

МУСовцам же мешочников трогать не велели. Мешочники — дело политическое, чекистское, а мусовцы должны бандитов ловить. Сытое брюхо к уголовщине глухо, а живот подведёт, сам на след нападёт.

Орехин в эту ночь дежурил по МУСу. К дежурству он подготовился основательно — ещё раз почистил и смазал маузер, запасся дровами, на буржуйке стоял полный чайник кипятку, всегда можно горячего хлебнуть. Кроме того, было ещё четверть фунта ржаных сухарей, два кусочка сахару и три таблетки сахарину. Сахарин он вместе с кипятком употребит, сухари же Орехин есть не собирался, а собирался наутро отдать письмоводительнице Клаве. Клава носила разные бумаги по разным местам, много уставала, и у неё был десятилетний братик. Четверть фунта сухарей да ещё сахар ей бы очень пригодились. Только возьмет ли? Клава — девушка гордая.

Чайник на буржуйку он поставил так, чтобы не кипел. Нехорошо, если кипит — воздух сырым делается. А от сырости всякие болезни. Чахотка, цинга, инфлюэнция, даже болотная лихоманка, от которой страдает товарищ Оболикшто. Ну, там неизвестно, кто от кого больше страдает: товарищ Оболикшто выпьет назло лихоманке порошку горького и шерстит бандитскую сволочь с особой революционной страстью. Говорят, она от комаров бывает, лихоманка. Но не о нашенских, а от южных. Уж его-то, Сашку, как только комары не жрали. Бывало, мальцом по грибы в лес пойдёшь, или по малину, вернёшься пухлым от комарья, а всё ничего. Попухнет, почешется, да и пройдет, никакой лихоманки.

Помимо Сашки в здании МУСа рождественскую ночь встречали истопник и сторож. Оба инвалиды, оба старики, сторожу Михеичу, поди, сорок стукнуло, да и истопник Аверьяныч не намного моложе. Держали их для порядку, какой из Михеича сторож, если он глуховат, слеповат и трусоват? Такой же, как из Аверьяныча истопник. То есть истопник он неизвестно какой: дров было мало, всяк топил самому себе в соответствии с возможностями и склонностями: хочешь, до полудня выжги все дрова, а потом сиди в стынущей комнате, а хочешь — наоборот. Имелись любители третьего варианта, которые умудрялись весь день поддерживать буржуйку в полуживом состоянии, но то требовало искусства особого. В общем, никто Аверьянычу ничего топить не доверял. Разве котят. Остались котята, слепые, а кошка, мусовская Мурка, пропала. Верно, крысы сожрали. Или ещё кто. Вот котят и поручили Аверьянычу.

Оно, конечно, нужно бы на лесозаготовку поехать, но бывшие буржуи больно уж ослабели. Лишённые пайков, как они и жили? Ну, а Михеича да Аверьянычем ради пайка и пристроил в МУС кто-то из вождей третьей руки, по записке, или как говорит тёзка Аз, по блату. Пайки у обслуги (а сторож с истопником проходили как раз по этому разряду) был вполовину меньше Орехинского, но всё ж лучше, чем из дырявых подметок щи варить. А бебешки варят. Если дрова, конечно, сыщут. Вот и получается, что обессилили все до крайности. Неделю назад пробовали отправить бебешек по дровишки, построили во дворе, товарищ Оболикшто вышел, посмотрел и велел по домам распустить. Будет, говорит, приказ всех их уморить, тогда и повезём. А без приказа не моги. Они ж в лесу полягут без пользы, а дров ни сажени не соберут.

Ну, совсем-то их домой не отпустили. Забор пусть разберут, раз уж пришли. Был на заднем дворике заборчик, название одно, а всё ж деревянный. Он, Орехин, в сторону смотрел, когда бебешки щепочки да обломочки под пальтишки прятали. Пусть.

А парадную ограду разбирать нельзя. Чугунная, с орнаментами да завитушками, пользы от неё в смысле тепла никакой.

И Аверьяныч, и Михеич давно спали в закуточке. Закуточек маленький, потому нагревается быстро. А спали потому, что во сне есть меньше хочешь, а если и не меньше, так все равно во сне. К тому же Лютов им оставил немного зазеркалки, которую оба-два тут же и выпили для согрева изнутри.

Орехин же от ханжи стал отвыкать. Радости на муравьиный грош, а потом полдня голова дурная. И болит вдобавок. Сыщику голова ясная нужна, чтобы в любой момент могла разобраться в хитростях и кознях бандитов, воров и прочего охвостья царского режима.

Орехин поколдовал над буржуйкой. Он один из немногих мог заставить буржуйку давать тепло почти из ничего. Да почему один из немногих? Других-то нет, получается — просто один.

Убедившись, что буржуйка задачу уяснила, он сел за стол и раскрыл книжку.

Последнее время Орехин пристрастился к чтению, причем любил читать вслух, чтобы и слова слышать, и языку ловкость дать. Но вслух читать не всегда удобно. А на дежурстве — в самый раз.

Книгу он нашел подходящую. Про сыщика царского времени. Режима прежнего, конечно, теперь нет, но всякие бандиты с царских времен остались. Вот книжка и научит, как с ними бороться старыми методами. А он эти методы осуществит применительно к революционной обстановке, и получится хорошо. Сам тезка Аз удивится.

Книжка оказалась интересной, за уши не оттащишь. Правда, уже через полчаса Орехин засомневался в ее полезности. Речь шла все больше о богачах, которых экс-про-при-иру-ет хитрый и ловкий мошенник по кличке Пиковый Валет. А этого Валета ловят и никак не могут поймать проницательный сыщик из мелких служащих и его товарищ, японский пролетарий. Лучше бы они тоже экс-про-при-иро-вали богачей, приближая мировую революцию.

Но читалось увлекательно, и только бой напольных часов из кабинета товарища Оболикшто раздавался так часто, что Орехин подумал: уж не сломались ли. И дровишки в буржуйке горели что-то слишком быстро.

Собственных часов у Орехина не было: отбирать у буржуев революционная совесть не позволяла. Можно, правда, на толкучке выменять за еду, так и едой Сашка был небогат. Разве начальство наградит? А что, очень может быть.

И года часы сделали очередной «бомммм», он прошёл в кабинет товарища Оболикшто.

Двери в кабинет, конечно, заперты, но у него, как у дежурного, был ключ. Он, если бы захотел, вообще мог остаться в кабинете товарища Оболикшто, да что мог — прямо-таки должен был, потому что в кабинете телефон — это раз, журнал регистрации сообщений — это два, и кожаный диван, большой и мягкий — это три (Орехин нарочно стал подражать сыщику из книжки, стараясь навести в мыслях железный порядок). Но были и минусы: кабинет товарища Оболикшто был большим, потому запросто не нагреешь — это другой раз, всё согретое в своем кабинете согретым завтра и останется, и завтра ему и тезке Азу доведется работать в тепле — это другое два, и, наконец, слух у Сашки отличный, и телефон он услышит обязательно, это другое три. Дежурный дежурным, но полагалась к дежурному еще и оперативная группа. Вдруг где преступление случится, туда группу и направлять.

Но не было дежурной группы. Не из-за Рождества, МУС, как известно, рождество не празднует. Просто почти весь состав послали кого под Тулу, кого под Воронеж — на продразверстку. Остались либо немочные, либо самые-самые умелые, готовые работать за троих, а понадобится — и за пятерых. Вот как он, например. И потому если что и сообщат по телефону, дежурному остается только записать в книгу, а работать будут завтра. В крайнем случае можно послать Михеича и Аверьяныча за сотрудниками, только Москва большая, а ходоки что Аверьяныч, что Михеич — так, рогатая кавалерия…

Только он вернулся к себе и сел за стол, как телефон и зазвонил. Вот оно, сыщицкое предчувствие!

Сашка пробежал коридором, забежал в кабинет, снял трубку:

— Оперуполномоченный московского уголовного сыска Александр Орехин слушает, — сказал он. Фразу эту он составил заранее и репетировал не раз. Пусть знают — в МУСе работают люди лучшей революционной выучки, а не старорежимные держиморды.

— Александр Александрович? Слава Богу, удалось вас поймать. А то телефонируем в Кремль — отвечают, что вы ушли домой, телефонируем домой — отвечают, вы ушли погулять. На всякий только случай решил позвонить в МУС — и надо же, повезло, — голос в трубке был властным и вежливым одновременно. Железная рука в бархатной рукавице

— Вы… Вы, наверное, имеете в виду следователя по особо важным делам Александра Александровича Арехина. А я — его тёзка, Орехин.

— А… Тёзка… Хорошо, тезка, если вдруг Александр Александрович Арехин придет в МУС, передайте ему, пусть срочно позвонит Гранитову. Запишите — Гранитову, — продиктовала трубка, затем справилась — Вы, надеюсь, грамотны?

— Так точно — вырвалось у Орехина.

— Тогда я спокоен. Не знаете, где ещё стоит поискать вашего тезку?

— Я… — тут Сашка увидел, что тёзка Аз стоит у раскрытой двери и молча протянул тому руку с трубкой.

Арехин подошел к аппарату, взял трубку:

— Следователь Арехин у телефона.

2

Сашка не хвастался — слух у него и в самом деле был отменный. Вот и сейчас он слышал, что говорили на другом конце телефонного провода. А вот как тезка Аз подошёл — не слышал. Умел тезка Аз ходить тише кошки.

— Александр Александрович, не в службу, а в дружбу! Дело-то заковыристое, никому, кроме Вас, не под силу, — дребезжал голос из ниоткуда.

— Да, Сигизмунд Викентьевич, но, мне кажется, мы днём обо всём уже договорились.

— Договорились, договорились, голубчик. Но вот какая штука: пропал третий эшелон!

— Пропал?

— Бесследно! Как и в первых двух случаях, коменданта эшелона встретили доверенные люди — ну, вы понимаете, кто.

— Догадываюсь.

— И не только встретили. Отдали приказ и устный, и письменный. После чего все, за исключением машиниста и кочегара, эшелон покинули. И — всё. Сорок вагонов пшеницы, тысячи и тысячи пудов хлеба — исчезли! Опять! Я этого не перенесу! Вы понимаете — буквально не перенесу!

— Я понимаю, понимаю.

— Так я могу на вас рассчитывать, голубчик?

— Я, Сигизмунд Викентьевич, некоторым образом на службе…

— Приказ Феликс Эдмундович подпишет, вы не сомневайтесь. Ведь дело и его касается. Да что подпишет, уже подписал, я знаю наверное. Ну, вы понимаете…

— И это понимаю.

— Если хотите, и Лев Давыдович мандат даст.

— Хочу. Но кое-что мне необходимо получить именно от вас.

— От меня? Все, что угодно, хоть отряд латышских стрелков.

— Польских? Немецких? Латышских? Чешских?

— Любых. Даже китайских.

— Большой отряд?

— Двенадцать человек прямо сейчас. С грузовиком и пулемётом.

— Возможно, позже, пока они ни к чему.

— Но мне держать их в полной готовности?

— Держите, — подумав, согласился Арехин.

— Вы меня воскрешаете!

— Да, сейчас мне нужно овса.

— Овса?

— Да, обыкновенного овса. Для лошадей. Концы большие, разъездов много, а у моих рысаков овёс на исходе.

— Овса… — Орехин понял, что с овсом, в отличие от латышских стрелков, дело обстояло сложнее. — Ах, чего уж. Пришлю овса, много. И людского фуражу тоже. Прямо сейчас. Только, прошу, вы уж постарайтесь. Три эшелона! Да с меня голову снимут!

— Я постараюсь, — Арехин положил трубку на рычаг.

Накануне тезка Аз выглядел уставшим, посеревшим, Сашка даже подумал, уж не прицепилась ли инфлюэнция. Или с питанием у тезки совсем плохо. Но сейчас Арехин был полон бодрости и сил.

Верно, пообедал где-нибудь в хорошем месте и отдохнул.

Они вернулись к себе.

Тезка прошелся по комнате, постоял перед окном — сейчас, по ночному времени было оно зашторено не для полутьмы, которую так любил Арехин, а исключительно ради тепла. Преграда уличным ветрам. Конечно, окна и законопатили, и бумагами заклеили, а всё одно — тянет стужей.

Арехин штору отодвинул — не полностью, слегка, и стал смотреть в тёмный провал ночи.

— Э… — решился подать голос Сашка. — Стрелков ждете? Или овса?

— Просто смотрю. Мало ли… Вдруг перепутают. Овёс себе, а стрелков — нам. Как в прошлый раз, приехали прямо домой. Страху жильцы натерпелись, вспоминать стыдно. Думали, ликвидационный отряд.

— В прошлый раз?

— Не по линии МУСа, а тоже… не в службу, а в дружбу…

— И теперь — в дружбу?

— Теперь напишут официальный приказ с печатями и подписями. Вы же слышали: тысячи пудов зерна. Найдем, глядишь, и нас премируют пудиком-третьим.

— А куда оно делось — зерно?

— В этом-то и проблема. Один за другим в Москву прибывают эшелоны с хлебом — и исчезают.

— Как это?

— С паровозом, вагонами и поездной бригадой. Паровозы-то, я думаю, рано или поздно найдутся, а вот зерно… Да и люди при зерне не для того сейчас пропадают, чтобы через неделю вернуться.

— А латышские стрелки… То есть китайские…

— Эшелонами воруют не ловкачи-карманники, даже не лихие налётчики сам-три, сам-пять. Впятером, положим, угнать эшелон можно, а дальше? Самое удивительное, Александр, что зерно нигде не появилось. Спекулянты стонут — нет зерна, ни за какие деньги нет. Значит, украсть — украли, а дальше? Судя по всему, действует организация, умная, жестокая, со стальной дисциплиной. Это не уголовщина, это идейный противник. А, как говорит мой знакомый любитель шахмат, против идейных противников латышские стрелки — штука архиполезнешая, особенно если латыши — китайцы.

— Вот этого я совсем не понял, — признался Орехин. — Как это: латыши — и китайцы?

— А тут и понимать нечего. Поначалу отряды особого назначения, готовые ради революции выполнить любой приказ, комплектовали из латышей. Но латышей на всю революцию не хватает, поэтому стали брать чехов, немцев, китайцев. Последние считаются самыми лучшими для проведения карательных и устрашающих акций.

— Карать — это да, карать — это хорошо. А кого мы будем карать?

— Мы будем устрашать. Наших противников

— Устрашать тоже хорошо. А кто наши противники?

— Знал бы… Поэтому со стрелками придется годить, но отвергать их помощь с порога нельзя. Мало ли когда нужда в них станет. И потом, высшее начальство будет спокойно: раз уж дело до латышских стрелков дошло, значит, работа идёт со всем революционным рвением и старанием. И какое-то время беспокоить, теребить и вмешиваться в дело не будет. Вмешиваться — от слова мешать, а зачем, чтобы мешали сверх неизбежного? — Арехин ещё раз выглянул в окно.

Спустя минуту Сашка услышал звук мотора.

— Они? Латышские стрелки?

— Нет. Это товарища Оболикшто на «Руссобалте» доставили. В смысле — подвезли.

Сашка, сколь не вглядывался во тьму, разглядеть не мог не то, что товарища Оболикшто, даже автомобиля не увидел. Темно, да ещё в кабинете какой-никакой свет, хотя штора его и приглушает.

Через минуту по пустому коридору раздались гулкие шаги, и тут Сашка узнал товарища Оболикшто по походке. Тот сначала в свой кабинет зашёл, но не задержался, а прошел к ним.

Вид товарища Оболикшто стращал не хуже китайских латышей: лицо чёрное, под глазами мешки, да пребольшие, а в самих глазах огонь лютой революционной ненависти ко всем бандитам, ворам и прочим паразитам.

— Нам поручили срочно разобраться с хлебными эшелонами, — сказал он вместо приветствия.

Арехин выдвинул стул, хороший, крепкий, предлагая сесть товарищу Оболикшто. Действительно, товарищ Оболикшто едва на ногах держался — от усталости, верно, потому что зазеркальем от него не пахло.

3

Тёзка Он встретил новость невозмутимо, будто и не было звонка от неведомого Сигизмунда Викентьевича. Принял вид бодрый и придурковатый, точь-в-точь по уставу Петра Великого. Царей, безусловно, упразднили навсегда, но уставы — остались тоже навсегда.

На тёзку Он товарищ Оболикшто внимания не обратил, а пристально вгляделся в Арехина. Что он искал? Пропавшие эшелоны? Угрозу своему положению? Скрытого монархиста, сторонника Синей Розы?

Взгляда Арехин отводить не стал — просто надел тёмные очки. Оно, конечно, глупо ночью, в скудном керосиновом свете надевать тёмные очки, но Арехин глупым выглядеть не боялся — и не выглядел. А товарищ Оболикшто смутился, сел на стул и кашлянул в кулак.

— Вы что-нибудь об этом знаете? — спросил он в никуда. Обращаться «товарищ Арехин» язык не поворачивался, «господин Арехин» поворачивался, да тут же и немел, «следователь Арехин» и вовсе получалось глупо, поэтому товарищ Оболикшто предпочитал говорить со всем коллективом разом.

Тёзка Он начал рапортовать:

— За время дежурство поступило обращений четырнадцать: о краже дров три, о краже фунта рисовой крупы — одно (где они только рис взяли), об ушедшей из дому и не вернувшейся малолетней Настасьи Ивановной — одно, о…

— Ты погоди, погоди. Об эшелонах слышно что?

— Ну, о краже с поездов вокзальной милиции, то есть транспортной, докладывать должны. Только не поймёшь, есть она, транспортная милиция, или её нет. ВИКЖЕЛЬ опять же распущен, но сама железная дорога как-то работает…

— Ты мне, Сашка, пули не отливай, сам умею. Насчёт эшелонов я тебя спрашиваю?

— Заявлений не поступало. Агентурная работа временно заморожена: времени не хватает, людей. Разве что по мелочам, от ненадёжных источников — начинающих карманников, прочей шантрапы…

— Ты о шантрапе так не отзывайся. Они — социально близкие люди, те же пролетарии.

— Хорошо, сведения от ненадежных пролетариев слышал, что с хлебом в городе совсем худо. Прежде эшелоны направляли на подчеренсковские склады, и там можно было краденое тут же на зерно сменять, весь окрест, почитай, этим промышлял. Ну, не весь, конечно, а кто при складах и железной дороге. Тут им сообщили — новые эшелоны подходят, они быстренько расторговались, чтобы не затовариться, ан — нету ничего. Нетути. Ни эшелонов, ни хлеба. И куда эшелоны те пошли, сами не знают. У них же с эшелонами родные, у кого муж, у кого дядька. Пропали, и всё.

— И не ищут?

— Ищут-то, может, и ищут, но шантрапе, то есть, социально близкому элементу не докладывают. Ну, а те прямо и не знают, что делать. Воровать интерес падает, если уж за ржавье ничего не выручишь, то за тряпки и прочее барахло и подавно. Так, для сугрева тащат, ловкость пальцев тренируют…

Оболикшто повернулся к Арехину.

— Ну а Вы, Александр Александрович, что скажите?

— Порученное мне дело о краже собольей шубы гражданки Коллонтай раскрыто. Воровкой оказалась одна из горничных, некая Лихолат Елена Брониславовна. В связи с высоким партийным статусом потерпевшей и особым распоряжением товарища Дзержинского, дальнейшее производство поручено ЧК.

— Я не про шубу, я про эшелоны хлеба.

— Среди порученных мне дел эшелоны не значатся.

— Да? Так вот вам поручение. Именное. Вам поручается в кратчайшие сроки отыскать пропавшие эшелоны, — и товарищ Оболикшто из полевой сумки вытащил толстый конверт. Был он не белой, а коричневой бумаги, перевязан шпагатом и запечатан пятью сургучными печатями.

Вот от чего корежит товарища Оболикшто. Курьером выставили. Передаёт пакеты, и только.

Арехин сел за стол, аккуратно специальным ножом разрезал шпагат, вскрыл пакет, достал свернутые вчетверо листы. Постарался Сигизмунд Викентьевич.

— Согласно предписанию, я должен создать и возглавить группу, единственной целью которой является поиск пропавших эшелонов хлеба. Для этого я могу взять в группу любого человека, не зависимо от его служебной принадлежности, как в МУСе, так и вне его. На время работы сотрудники группы получают паек категории Ка-один. Любое лицо, препятствующее работе группы, подлежит преследованию по всей строгости революционного закона. Тут ещё много чего написано, но смысл ясен: нужно создавать группу. Разумеется, без вашего руководящего участия я сделать этого не смогу.

— Хм… — Оболикшто задумался. То ли уважение и честь ему оказывают, то ли ответственность хотят переложить. — Кого бы вы, Александр Александрович, хотели включить в группу?

— Выбор, сами видите, невелик. Люди в продотрядах. Но зато с Александром Орехиным мы сработались, вместе и начнем. Час год кормит. А кто понадобится — подключим. Глядишь, вернутся и другие работники.

— Это Лютов с командой, что ли? Вчера ждали… — товарищ Оболикшто успокоился. Арехин сам назначил и себя, и помощника, ну, значит и ответственность вся на нём. А там — ты только найди мне эшелоны, А-лек-сан-др А-лек-сан-дро-вич, — проскандировал про себя, но всё равно полегчало. — Как вернутся, дам знать.

— Уж пожалуйста, — хотя Арехину Лютов не нравился совершенно, в этом деле попович мог бы и пригодиться. Связи у него среди торговцев краденым отменные. Что украден эшелон хлеба, а не золотой портсигар, задачу упрощало — теоретически. А практически похищенного не появилось ни зернышка.

— Мы пойдем… — сказал Арехин.

— Куда?

— Работать. Время не терпит.

— Хорошо, идите. Я останусь здесь. То есть у себя в кабинете. Телефонируйте, — и товарищ Оболикшто тяжело встал со стула. Встали и Арехин с Орехиным.

— Ну, вы это… того, значит, — и товарищ Оболикшто побрел к себе в кабинет.

Переживает. Но совсем не обязательно, что это связано с пропавшим хлебом. Что мы вообще знаем друг о друге?

Положим, кое-что знаем. Но это знание только смущает. Товарища Оболикшто тоже, пожалуй, смущает присутствие в МУСе столбового дворянина, правоведа, боевого царского офицера, пьющего чаи с Троцким, Дзержинским и прочими великими вождями мирового пролетариата. А если бы он знал о суммах, вложенных предусмотрительным батюшкой в акции господина Форда и некоторых других заокеанских промышленников, то смутился бы ещё больше. А вот если бы товарищ Оболикшто знал… Ну нет, это было бы вовсе нехорошо. Но ведь и он, Александр Александрович Арехин знает о товарище Оболикшто самую малость. А если копнуть глубже…

Некогда ему копать ни глубоко, ни широко. Ему искать нужно. Три эшелона хлеба. Около ста вагонов. Много тысяч пудов. Конечно, Москве эти тысячи пудов на один зубок, но ведь не для того воруют, чтобы каждому по два фунта раздать. И не раздать вовсе, а продать. По диким ценам голодной зимы. Но — и не раздают, и не продают. А эшелоны — не злато, не бриллианты, в подпол не зароешь.

Или — зароешь?

Арехин слышал, как ходил по своему кабинету товарищ Оболикшто, как брал в руку телефонную трубку и опять вешал на рычаг, не зная, кому телефонировать и зачем телефонировать. Жужжать, как сейчас модно говорить. Но, наверное, не приживется, слишком смешно: «Мне сейчас нажужжал товарищ Ленин по поводу рабкрина, и я тут же пережужжал Вам, дорогой Аведикт Лукьянович».

Нет, вместо зуммеров поставят звонки, да поголосистее, и тогда будут говорить «Звонить». Тоже глупо, но звонко, а звонкую глупость приемлют охотнее, особенно молодёжь. Она и начнет стишки сочинять, песенки: позвони мне, позвони…

Всё. Отдохнул. Пора и за дело. Вон и тёзка Он землю топчет.

На улице шёл снег — редкий, величавый, рождественский. Арехин поднял руку, и пара вороных подбежала к крыльцу. Добрые кони. Сытые ещё. Гладкие. Ну, если Сигизмунд Викентьевич не солгал, быть им сытыми и дальше. А он не солгал, не такой человек Сигизмунд Викентьевич, чтобы лгать из-за меры-другой овса, когда своя шея в опасности.

Кучер ловко соскочил с козел, откинул полу, веничком обмел снег. Печка-ногогрейка топится, что ещё нужно?

— Фонари включить, Александр Александрович?

— Не стоит. Поедем медленно, надеясь на луну.

— Куда?

— Куда и прежде собирались.

— Ага, понял, — кучер вернулся на козлы. Вот как говорим, обиняками, чтобы не упомянуть всуе страшный адрес.

От Муса до Чека как от пули до штыка. Не понять, далеко, нет. Скорее таки, нет. Потому что вот она — Чека. Соседи, можно сказать.

Кучер подъехал к парадному ходу, но Арехин поправил — нам к левому.

Кучер бы и перекрестился, да никак — кнут и вожжи мешают.

У левого хода горела маленькая, пятисвечовая лампочка. Не сколько ради света, сколько для понятия — в Чека не спят, и с током всё в порядке. Непонятному, конечно, всё рано, но понятливые начинали раскаиваться и сознаваться уже на пороге.

Арехин сошёл на снег, умеренно истоптанный, кое-где в кровавых плевках — это в горячке кто-то вздумал отбиваться. За ним соскочил и тёзка Он, неодобрительно огляделся:

— Неуют.

— Неуют, неуют, — подхватил часовой, — кулаком по рылу бьют, раз дадут и два дадут, а потом в Чека ведут.

— Весело, — оценил Арехин. — Сам сочинил?

— Сам! — ответил часовой и только затем поинтересовался: — А вы, наверное, товарищ Арехин и есть?

Вот она, слава! Иные всю жизнь за ней гоняются, а тут сама пришла, вцепилась острыми зубами в икру и грызет, грызет неотступно.

— Мне дежурный передал, гляди, Петька — меня Петькой кличут, — гляди, Петька, в оба. Сейчас сам Арехин приедет на паре вороных. Откуда, спрашиваю, знаешь. Да вся Москва, говорит, этих вороных обязана знать. Вороные эти лихого ездока возят, чуть не по нём — пулю в лоб каждому, хоть сам-три, хоть сам-семь.

Ага. Эхо светящихся попрыгунчиков.

— Мало ли вороных по Москве?

— Таких — лощёных, сытых, смелых — почитай, только что у вас.

— Ну, а насчет того, что я еду сюда, откуда дежурный узнал?

— Вот и я про то спросил, а он отвечает — сам товарищ Дзержинский телефонировал. Велено любое ваше приказание исполнять.

— Так таки и любое?

— Совершенно! Прикажите застрелиться — исполню!

— Ну, с этим погодим. Пойдем пока вовнутрь, к дежурному.

Внутри Чека от МУСа отличалась, как Большой театр — от Малого. Если в Малом больше говорили, то здесь — кричали. Орали то есть. На все голоса. И дискантом, и басом.

— Что это они у вас… так? — спросил Орехин.

— Работаем, — коротко ответил часовой. Нет не часовой, часовой бы пост не оставил, скорее — вестовой. А кто, впрочем, знает, как тут у них устроено.

Где-то вдали завопили особенно пронзительно.

— Наш человечек, — сказал часовой. — С ним дежурный следователь разбирается. Немножечко разогреть решил к вашему приезду.

Они спустились на три пролета вниз. Пролёты средние — меньше, чем на полноценный этаж, но много больше, чем на пол-этажа. Всюду светили маленькие тусклые лампочки, а на стенах в особых настенных подсвечниках держались наготове и свечи — на всякий случай.

Двое чекистов тащили за руки женщину. Та и ногами не перебирала, висела на руках.

— Видите, работы сколько, — часовой дружески кивнул коллегам.

У крепкой, дубовой двери он остановился, постучал.

— Ну? — раздалось изнутри.

— Признанье гну, — отворяя дверь, сказал часовой.

Дежурный следователь всем видом показывал, как он рад Александру Александровичу. Улыбался, он, впрочем, тёзке Он — у тёзки и наган на поясе, и куртка кожаная, и буденовка, а Арехин что — типичный шпак.

— Подозреваемые задержаны, — голос у дежурного слегка тянулся. — Главный подозреваемый признался во всем.

— В чем именно?

— Что самочинно покинул вверенный эшелон, то же приказал и охране, оставив ценный груз на произвол каких-то проходимцев.

— Не самочинно, — прохрипел человек в кресле.

Был он молод, лыс, изможден и совершенно наг.

— Ну, ну. Вот сейчас все товарищу и расскажет. Вдруг он сказки любит.

Арехин осмотрел человека в кресле. Кресло было медицинское, дерево, клеенка и резина. Клеенка и резинка измазаны калом, моча тоже давала знать. Предплечья, бедра, голени были прикреплены к ножкам и подлокотникам широкими кожаными ремнями.

— Вас били? — спросил Арехин.

— Лучше бы били, — ответил человек в кресле.

— Тебе ли жаловаться, Чухно, — обрезал сидевшего дежурный. — Сам-то и кулаками, и дубинкой, и пилою работал, ничего.

— Я врагов…– голос у Чухно окончательно сел, и дежурный протянул ему кружку. Потом вспомнил, что руки привязаны к креслу, и напоил сам.

— Мы ж тут не звери. Скажи правду, и зря тебя мучить не станем.

— В расход пустите?

— Раньше, позже, все там будем.

— Я правду и говорю…

— Ну, как знаешь. Вот, товарищи МУСовцы, какой нам подарок сочувствующие революции учёные сделали. Бить не нужно, а язык развязывает лучше плетки-семихвостки. Вот тут штуковинка такая, с ручкой, ручку покрутишь, она ток дает. Ток, он по проводам идёт. Провода прикрепляешь к допрашиваемому и крутишь, сначала послабже, потом и сильнее. Рассказывают, о чем только не спросишь. Даже и совсем ничего не спросишь, все равно рассказывают. Мы тут пробуем, куда лучше всего провода приставлять. Вы тоже попробуйте, вдруг свежий глаз что и подскажет, — и он протянул Орехину пару проводов.

— Ага, — тёзка Он помнил уроки электротехники. — Изолировано каучуком, шелковая оплетка. Многожильный, общее сечение миллиметра два. Клеммы типа «крокодил», окислились. Их бы спиртом.

— Эк как в МУСе учат. Про спирт мы и не знали. Дельная мысль.

— Дарю вторую дельную мысль — вступил и Арехин, — организуйте пару вёдер теплой воды, сто граммов очищенной, принесите чистую смену белья ну, и верните гражданину Чухно обмундирование. Очень быстро.

— Будет исполнено, — сказал дежурный. — Оружие возвращать?

— Возвращать.

Сделано все было действительно, быстро. Тут же, в кабинете, гражданина Чухно обмыли с зелёным мылом, вытерли насухо, одели в чистое бельё, дали стопку водки, крошечный бутерброд с селёдкой. Потом Чухно облачился в обмундирование, уже не столь чистое, повертел в руке наган — без патронов.

— Хоть один-то дайте, — попросил он.

— Один-то зачем?

— Ну, вы, я вижу, по культурному. Чтобы, значит, застрелился я, как не оправдавший доверия.

— А вы — не оправдавший?

— Получается, нет, раз я живой, а эшелон хлеба пропал.

— Вот вы мне и расскажите, как это получилось. Спокойно, без нервов, чтобы понятно было.

— Как же я могу рассказать понятно, когда сам ничего не понимаю?

— А с самого начала.

И Чухно обстоятельно рассказал, как по сусекам наскребли зерно, тридцать два вагона, закрыли и опломбировали, на пять шагов кто подойдёт — стрелять без предупреждения. Восемь человек положили.

Сами ели, что добывали сверх тех вагонов. В вагонах — неприкосновенно. В дороге пришлось в бой вступать трижды, пути восстанавливать, то, другое. Подъехали к Москве, обрадовались, ну, думаем, и задание выполнили, и живы. На станции Камир-Товарная встречает наш спецотряд, во главе — товарищ Ешкин. Принимает состав, пломбы вскрывает, опять пломбирует, все честь по чести, составляет бумагу приёма-передачи, говорит — всё, товарищи, ступайте отдыхать, а технический состав повезет эшелон на Ревхлебсклад, после чего тоже пойдёт отдохнуть. За премпайком прийти завтра по месту работы.

А вечером схватили, и давай пытать — где эшелон, где эшелон. Я их, натурально, к товарищу Ешкину посылаю, а товарищ Ешкин знать ничего не знает, товарищ Ешкин в Питере порядок наводит третьи сутки, и тому все питерские чекисты свидетели. Я бумагу даю, где всё написано, и подпись Ешкинская, а это — газетный листок оказывается. Натурально, меня обвиняют во всех грехах. Спрашивают отряд, а что отряд? Они люди маленькие, товарища Ешкина в личность не знают, говорят — сдали эшелон другому отряду по приказу нашего командира товарища Чухно.

Машинистов начали искать — нет машинистов. Не вернулись. Вот меня и сюда. Я что, я понимаю. Я бы и сам не поверил, кабы мне такое рассказали.

— Не поверили… Ладно. Ешкин прибывает в Москву утром, тогда и поговорим.

— С самим товарищем Ешкиным? — изумился дежурный.

— А он что, немой? — встречно удивился Арехин. — Ведь нет? Пока, во всяком случае?

— Н-нет, — согласился дежурный.

— Так, а остальной народ где?

— Какой — остальной?

— Пропало три эшелона, верно?

— Ве-верно.

— У каждого был свой начальник?

— Свой.

— Одного я вижу, где остальные?

— Одного без расчету пытали. Не я, товарищ Гусиков. Во время пытки и скончался. А другого в камере удавили. Одиночных камер нет, мы его, Седова, он вторым был, к банкирам посадили. Банкиры — народ культурный, думали. А пришли за ним — удавленный.

— Ремнем? Шнурком?

— Наш лекпом говорит — язык проглотил. Невероятной силы воли был Седов, вот и проглотил.

— А банкиры?

— Что банкиры?

— Вы ж сказали, что они удавили вашего товарища Седова.

— То мы так поначалу думали, пока лекпом не пришел, не посмотрел.

— И?

— Нет, все банкиры целы, вы не подумайте. Маленько побили, но целы, целы.

— А остальные — из команды, сопровождавшей эшелоны?

— Охраны то есть? Тут дело такое… — замялся дежурный. — Троих под горячую руку шлепнули. Да не здесь. Они, стервецы, как-то умудрились зерно протащить. Не из опломбированных вагонов, а сверх того. Ну, это мы потом разобрались. Пошли с арестами, а те испугались, видно, отстреливаться стали, одного нашего положили. Ну, мы и в ответ… Остальные попрятались. Пятеро, впрочем, здесь сидят. Тех, что c Чухно прибыли. У них — ни зернышка.

— Ну, давайте их сюда.

— Вместе?

— По одному, — вздохнул Арехин.

Рассказывали все пятеро примерно одинаково, хоть и спрашивали их поодиночке. Что толку — до этого они провели несколько часов в одной камере, могли бы и сговориться. Только если сговорились — то плохо сговорились. О главном разнобой получался. Никто товарища Ешкина прежде не знал, до портретов именных товарищ Ешкин ещё не дорос, и описывали его по-разному. То повыше, то пониже, то вовсе невеличка мужичок. И глаза — то коричневые, то серые, то даже зеленые. И, главное, ни в чем никто уверен не был, прибавлял к каждому слову «как бы». Как бы невысокий, даже маленький как бы, и глаза как бы зеленые, но и на серые как бы похожи. Об остальных, что были с Ешкиным, говорили и вообще с трудом, будто видели их с глубокого перепоя, хотя — ни-ни, за это дело товарищ Чухно собственноручно руку прострелить грозился, а у товарища Чухно слово — сталь острая.

Арехин спрашивал снова и снова, просил вернуть первого, позвать третьего, потом опять первого свидетеля. Да, свидетеля. Так не сговариваются. У преступников, даже у неопытных, всё было бы складнее.

Под конец он подозвал дежурного.

— В общем, эти люди могут ещё пригодиться.

— В смысле — в расход их не пускать?

— По делу о пропавших эшелонах — ни в коем случае.

— Может, их вообще отпустить?

— Это вам решать. Но пока считайте их важными свидетелями. Ценными. И обращайтесь соответственно.

— Ну, как тут мы можем обращаться, мы ж не пансион для благородных.

— Как можете, так и обращайтесь.

— Покурить разве дать… Ну, и покормить… Только с едой у нас плохо, — вздохнул дежурный. — Самим едва хватает.

— А вы их с довольствия сняли? Как собратьев-чекистов?

— Нет, не успели.

— В чем же вопрос?

Вопрос, конечно, был — паек посаженных делился между теми, кто сажал, но делать нечего. Новых насажают.

— Да, а теперь банкиров.

— Всех?

— А их много?

— Двенадцать человек.

— Списки есть?

— Есть, конечно, — обиделся чекист. — У нас с документами строго, если банкиры.

— Ну, если строго, тогда ведите в камеру.

— Какую камеру?

— К банкирам.

Банкирская камера оказалась не больше любой другой. Вот только людей в ней было меньше. Не то, чтобы совсем немного, но все-таки двенадцать — не тридцать.

Трое их них пристроились на лежанках — видно, крепко побитые, а остальные вели себя совсем не по банкирски, а как обыкновенные люди, волею судьбы впервые попавшие в тюрьму.

Ничего, это с непривычки.

При виде дежурного, Арехина и Орехина они замерли, образуя немую сцену, только длилась вся сцена секунды три, не больше. Затем каждый напустил на себя вид независимый, добродетельный и значимый.

— Я — следователь МУСа Арехин, можно — гражданин Арехин. Мне необходимо знать обстоятельства гибели Седова, человека, подселенного в вашу камеру.

— Подселенного, — усмехнулся наиболее отчаянный, а, может, глупый банкир. — Этак скоро и нас всех подселят — кого на Новодевичье, кого на Мысякинское, а, скорее всего, тут, прямо в подвале отроют яму метров на сто — и в неё.

— Ну, ну, ты не очень, — вмешался было дежурный, но Арехин жестом остановил его. И жест-то крохотный, а — как об каменную стену стукнулся чекист.

— Поподробнее, прошу.

— Я бы и рад, но какие подробности? Приволокли тело, бросили. Я, грешным делом, подумал — подсадной. Для вида, мол, вот что с вами сделают, если не по нашему будет. Потом вижу — натурально разделали человека. Подошел, посмотрел, чем можно помочь, а помочь, собственно, и нечем. То есть, если в какую больницу отвезти, врачи, перевязки, обезболивающие, тогда… а так — лишний раз тревожить страшно. Кости-то перебиты. Дал я ему воды, лицо оттер, он что-то бормочет. Прислушался — бредит. Крысы, мол, вокруг, крысы. Или это он про нас? — невесело рассмеялся банкир. — Ладно, обижаться нечего, да я и не обидчивый. Я, смешно сказать, не настоящий банкир. Вот и люди скажут — он посмотрел на остальных. Половину прятали глаза, но оставшиеся качанием головы подтвердили — ненастоящий. — Это прозвище мое. Кличка, если угодно. Банкомет я. Банк держу. Ну, отсюда и банкир. В наших кругах всякое бывает. Порой и шулера попадаются, так их бьют, шулеров. Потому я немножко в хирургии разбираюсь. И вижу — тяжело человеку. Со злобой били. Знаете, можно для наказания бить, больно, но не калечить. А можно ухайдакать насмерть ни за понюшку табака. Ну, ещё дал воды, больше ничем не помочь. А он опять про крыс.

И как накликал. Выскочили из дыры, вон, видите — он указал на дыру у пола, с небольшой кулак. — Я, грешным делом, не люблю крыс, хотел было чем кинуть в них — а нечем. Ну, и забрался на нары. Укусят ещё. Вдруг бешеные. Смешно, нашёл, чего бояться. Те подбежали к лежавшему, понюхали, и ушли. А потом и электричество отключили. Солнце к нам не заглядывает никогда, свечей нет. Спички отобрали, понимай — ночное время. Значит, спать. А как свет включили, под утро, то есть, по чекистскому, видим — мертвый наш подселенец. Кликнули конвой, те прибежали, и в первую очередь банкиров и побили, — вон, видите, лежат. Но тех грамотно побили, не калеча. Если на этом и кончат — через месяц бегать будут. Через неделю — если велят.

А потом лекарь местный пришел, осмотрел, и дай бог ему здоровья, сказал, что мы ни при чём. Сам, мол, язык проглотил. Вот и все.

Арехин посмотрел на остальных. Да, так и было, подтверждали они солидными банкирскими наклонами голов.

— С этого показания снять и отпустить, — сказал он дежурному, указывая на банкомета.

— Как отпустить? Банкиры, они по особой статье…

— Да хоть по трижды особой. Только это не банкир, а банкомет, разницу понимаешь? Картёжник он. В любом случае, это, считайте, приказ товарища Дзержинского. Но за неисполнение спросит не Феликс, а я. Понятно?

— Понятно. Зачем же нам картёжника держать. Спасибо, — попытался сделать хорошую мину при плохом порохе дежурный.

— Значит, так, завтра — вернее, сегодня, часам к восемнадцати, придете в МУС, спросите меня, Александра Арехина. Если что — подождете. Поговорить нужно будет.

— Приду, приду, конечно, — сказал банкир-картежник, искоса поглядывая на дежурного. Но дежурный не выражал ни досады, ни радости. Действительно, велик улов — картёжник! Что при нём было — взяли, а остальное… Да мало ли картёжников по Москве, не грех одним и поделиться. Потом зачтётся, авось.

— Что ж, вы мне очень помогли, — сказал Арехин, расставаясь с дежурным.

— Что мне докладывать наверх? — спросил дежурный.

— То, что я сейчас и сказал — вы мне очень помогли. При встрече с Феликсом так и скажу — есть в Чека толковый человек… Как вас?

— Уточкин, — немного стесняясь фамилии, сказал дежурный. Владимир Уточкин.

— Сергей Исаевич, случаем, не вашим родственником был?

— Брат, — и, торопливо — троюродный.

Ну ладно, ладно, иметь такого брата большая честь, особенно в глазах Феликса, подумал Арехин, а вслух сказал: — Вы распорядитесь, пожалуйста, чтобы этот кабинет вычистили, вымыли и на пару дней за мной закрепили. Никого постороннего. Да, и, главное, чтобы и машинку электрическую ни-ни, а то ещё испортите. Если будут вопросы — отсылайте всех к Феликсу Эдмундовичу.

— Да какие вопросы, место сейчас есть. Мы ж тоже в продотрядах…

Подъехала пара вороных, Арехин с тёзкою сели в возок и покатили прочь.

4

— Уточкин — это кто? — спросил Сашка самый, казалось, обыкновенный вопрос.

— Летчик. В небе на аэропланах летал.

— А этот, стало быть, троюродный брат?

— Может, и родной.

— Что ж от родства бегает?

— А происхождение? У Семена Уточкина родители — купцы, а это теперь страшнее душегубов.

— А…

Сашка подумал, что купцы — те же душегубы, первой, второй и третьей гильдии. А у тезка Аз родители тоже не из пролетариев. А ничего, жить можно. Как знать, чем завтра обернется. Вот он, Орехин, как ни крути, в бедняках навсегда, и через то почет и уважение обеспечено и ему, и детям, ежели заведутся, и внукам — ну, если сдуру с какой дворянкой-купчихой не сойдутся. Авось не сойдутся. Скоро их, купчих-дворянок, и вовсе изведут. Или сами отомрут, потому что временя зимние, всяким персикам-виноградам полный и окончательный конец. Вымерзнут.

Но печурка в ногах грела исправно, и Орехин допустил, что вдруг и не вымерзнут. В оранжерее останутся, как в доме Арехина. Но потом выглянул наружу, и понял — не уцелеют оранжереи. Им ведь, оранжереям, обогрев нужен, стекла всякие, уход. А кому ухаживать?

Тезка Аз что-то сказал кучеру, но Сашка прослушал. Он все о машинке думал, о машинке дознания. Действительно, бить не нужно. Культурно. Током пощекотал, и все. Интересно, больно? Очень больно? Больнее, чем ногой в живот? А в зубы? Больно, конечно, раз всё в говнищах в той камере допросной. Зато ни синяков, ни переломов, и зубы целы, а говнища, что говнища, взял да и смыл водой.

Они остановились у здания большого, с башнею. Не Сухаревской, нет. Обыкновенной башней. А вокруг — заметенные рельсы. Депо, догадался Орехин, хотя на самом деле это было отделение управления железных дорог.

Они подъехали опять к боковому ходу, только лампочка не горела. Да и незачем, рассвет на дворе. Парадные ходы, они большущие, враз выстудят здание. А маленькая, боковая дверь и студит маленько.

Их никто не встречал. Не Чека. Но Арехин шел уверенно, будто не раз и не два был здесь. В отличие от Чека никто не кричал, и кровью не пахло, а пахло — слегка — сыростью. Вот весна придет, тогда сырости станет побольше, а так — мороз ведь.

И шли они не в подвалы какие, а выше, на второй этаж, на третий. Становилось светлее — из окон.

Арехин отыскал нужную дверь, постучал.

Сашке послышалось что-то невнятное, но тезке оказалось довольно, и он дверь открыл.

— Здравствуйте, Максимилиан Леонардович!

— Это ты… — над большим старорежимным столом возвышался могучий торс, увенчанный большой кудластой головой (тезка Он недавно читал Луи Буссенара). — А я думаю, кому сюда понадобилось спозаранку?

Максимилиан Леонардович соскочил со стула и оказался невысоким человечком, почти карлой. В плечах, однако ж, широк. И руки крепкие, узловатые, такими руками кочергу узлом завязывать на шее мировой контры.

Сейчас карла о мировой контре не беспокоился. Просто подошел к буржуйке и положил туда немного дровишек, почти щепочек. Однако ж тепла печурка давала в аккурат: чайник на буржуйке тихонько тянул заунывную песню.

— Чайку? Шиповник, самое нужное по погоде.

— Чайку можно, — согласился Арехин.

Карла достал стаканы в оловянных, а, может, и серебряных подстаканниках, из особой деревянной коробочки с двойной крышкой особой же ложкой (на этот раз даже позолоченной, если целиком не золотой) высыпал по стаканам заварки и залил кипятком.

Запахло весной, но не сырой, а майской, вольной.

Эх, была, не была — и Орехин выложил сухари и сахар. Клаве он другое даст, как найдут эшелоны. Премия будет большая. А хоть и не премия.

— Гусар, молодой человек? Это хорошо, — одобрил карла.

Чай они так и выпили — вприкуску, и сухариками закусили.

— Теперь перейдем ко второму пункту программы, — объявил карла, — что там у вас, Александр Александрович?

— Смертельный номер. Пропажа трех эшелонов с хлебом, — и Арехин обстоятельно рассказал о случившемся. Орехину понравилось. Он сам все знал, но рассказать бы не смог. Или смог?

— Значит, состав остановился у станции Камир-Товарная, охрану распустили, а поезд якобы погнали к складам… Ревхлебсклад — значит, к складам Филиппова. Но до Филиппова ни одно зернышко не дошло, так?

— Мы еще на этом складе не были, но можно считать доказанным — так.

— Значит, эшелон куда-то свернул.

Орехин не сдержался:

— Это ж не заяц — петли делать.

— Э, молодой человек, куда зайцу до наших московских петель, — карла подошел к стене, потянул шнур. Занавески раздвинулись, и показалась карта.

— Перед вами — Москва. Жирные красные линии — это обычные железнодорожные пути. Зеленые — узкоколейки, голубые — подземка, она вообще более в проекте, так что останавливаемся только на красных. Впечатляет?

Да… Напутано было — запросто не распутать.

— Помимо того, что железная дорога связывает все вокзалы, как пассажирские, так и товарные, она подходит к депо, к заводам, к складам мирного и военного времени, к речным пристаням, к проектируемым объектам особого назначения — и это только те линии, на которые получены официальные предписания. После пятнадцатого года начали экстренно прокладывать эрзац-линии — на год, на два, чтобы ускорить отгрузку боеприпасов и снаряжения. То ж и после февральского переворота. С другой стороны, часть путей снимали, занимаясь тришкинизацией.

— Чем, простите? — не удержался тезка Аз.

— Созданием тришкиного кафтана: тут отрежем, там пришьем. Во всяком случае, по Москве проходит приблизительно триста пятьдесят верст широкой колеи. Есть где затеряться составу, не правда ли? Одно, правда, может помочь: угоняли составы, вероятно, не для того, чтобы прятать. То есть может и быть такая ненависть к большевикам, чтобы это зерно просто сжечь. Но хлебных пожаров не было. Монархисты, анархисты, кадеты и прочие политические противники, скорее, устроили бы бесплатную раздачу хлеба — вон, мол, большевики его, хлебушек, в Германию собираются угнать, а мы — для народа отбили. Под этой маркой можно новую бучу заварить. Но никаких хлебных раздач не намечается. Наконец, хлеб и в самом деле могли отправить в Германию или Венгрию, но в этом случае уж точно это дело вам бы не поручили. Ну, и я бы знал.

Остается одно.

— Что? — почти одновременно спросили тезка Аз и Он.

— Хлеб похитили для того, чтобы съесть. Только и всего.

— Сто вагонов… Кто ж может съесть сто вагонов хлеба?

— Ответьте на этот вопрос, тогда и загадки никакой не будет. Полагаю, вам понадобится паровоз? — вдруг сказал карла.

— Да. Паровоз с бригадой, ну, и вагон. Или даже два. Этакий миниэкспресс.

— Бумага от Дзержинского есть?

— Есть.

— Пайки? Кочегар, он без пайка ничего не стоит.

— Прикажите получить.

— И прикажу, как же иначе.

— Вот на поезде и получим. Человека три-четыре дайте.

— За пайками? Да хоть сто!

— Ста не нужно. Троих вполне достаточно.

— Надеюсь, вы не рассчитываете этаким путем найти похищенное? Приехать на поезде и застать всех врасплох.

— Надеяться-то надеюсь, но не рассчитываю, верно. Просто хочу посмотреть, как это могло случиться. Проникнуться атмосферой.

— Покататься на паровозе, — рассмеялся карла. — Извольте садиться, экипаж подан.

— Как так?

— А у меня всегда под парами один составчик. Мало ли… Вдруг кто из вождей захочет покататься. Или какое деликатное поручение исполнить. Вот вам и от меня мандат, — карла черкнул что-то на старорежимного вида бланке. — В иные дни я бы вам три состава нашел за три минуты, уж поверьте.

— Верю.

— А сейчас, после революции, после разгона ВИКЖЕЛя специалисты перевелись. Я не об инженерах даже. Машинисты, смазчики колес, кочегары — все заняты на бронепоездах и прочем, связанным с фронтом. Остатки водят гражданские составы. Следить за хозяйством буквально некому. Но попробуем, попробуем… Не иголка все ж, сядешь — не уколешься.

Кучера они оставили ждать, накормив коней распоследним овсом. А сами побрели по путям к ожидавшему паровозу.

5

Ай да Кляйнмихель, ай да Максимилиан Леонардович!

Поезд медленно полз по Москве, салон-вагон слегка покачивал, но только слегка.

Первой станцией была Камир-Товарная, та самая, где эшелон встретил поддельный Ешкин, встретил, охрану распустил и увел составы с хлебом в неведомую даль.

Никаких следов таинственного двойника Ешкина не было. Снегом замело. И вообще — пустырь пустырем. Но они потратили два часа, опрашивая служивый народ. Те мялись и бледнели — знать, и по их душу пришли. Но говорили что, да, были эшелоны, а какие, с чем — их даже и не допускали: кричали «не подходи» и стреляли. В воздух? Зачем в воздух, под ноги стреляли. На авось. Никто и не подходил.

— А видели что?

— Так паровоз, он в пару, особенно зимой. Много ль разглядишь? Они там, как нарочно, еще и пару выпустили… Одни, значит, сошли, другие сели.

— Бумаги показывали?

— Нам? А кто мы такие? С Михейиванычем толковали, чтобы семафор опустил, только Михейиваныч не дурак, он еще при Витте мастером был. Сказал — кто куда, ребята, а я к семье побегу.

— Что ж удивительного?

— Так семья его еще в августе семнадцатого пропала. Он ее, семью, в деревню под Воронеж отправил, говорил, будет голод великий, а там земля жирная. Без хлеба не останутся.

— Может, и Михейиваныч — под Воронеж?

— Может, — но надежды у говоривших было маловато.

— И куда же эшелон пошел?

— А вон, по этой ветке…

Эта ветка шла на север, и через версту расходилась надвое. Свидетелей особых не было, а неособые божились, что много мимо всяких эшелонов ходит, какой куда пошел — не упомнишь.

Доехали и до складов Филиппова, ныне — Ревхлебсклады. Там при виде паровоза поначалу обрадовались, а потом расстроились, когда поняли — не будет никакого зерна. Напротив, Арехин дал бумагу, по которой пришлось со склада отпустить немножко мучицы, овса, даже сала. Спорить не стали, дали, что положено, об одном прося: поймайте воров и живыми сюда доставьте. Ясно было, что доведены на складах люди до отчаяния.

Люди, что с Арехиным приехали, пайкам обрадовались и мигом перетащили груз в салон-вагон, где Арехин разделил все по справедливости. Впрочем, и после дележа железнодорожники сохраняли бодрость и оптимизм, видно, рассчитывали на меньшее.

По городу ездить интересно, конечно. Совсем не как по полю. Однако и видно недалече. Дома то подступали прямо к вагону, то отступали, но ненамного. Через полчаса голова начала кружиться.

— Поехали домой, — приказал Арехин в переговорную трубу. — Случайно тут ни на что не наткнешься. Сто раз успели бы и разгрузить эшелон, и снова загрузить.

— Чем? — спросил тезка Он.

— Велика Москва, чего только в ней нет, — но перечислять не стал.

К управлению железных дорог подъехали к полудню, минута в минуту. Вряд ли случайно, скорее, машинист погадал. Ящик с провизией перенесли в здание, пару ящиков и три мешка овса — в повозку Арехина. Кучер, понятно, обрадовался. Овёс — это овёс.

Кляйнмихель, напротив, не радовался. Был хмур, вял, даже боязлив.

— Не нашел ничего? — спросил он, не успел Арехин пересечь порог.

— Не нашел.

— И не ищи.

— Это почему.

— Вдруг найдешь.

— Я постараюсь.

— Ну, ну, не пожалей.

— Мало ли о чем жалеть приходится. У меня вопрос. Хотел утром задать, но приберег: где, все-таки, лучше всего спрятать три эшелона хлеба?

— На складах, где ж еще.

— Но мы на складе были. Ничего.

— На Филипповском? Таких складов до революции было много — и в самой Москве, и в Подмосковье. В три горла столица кушать изволила. Хлебные, мясные, рыбные, бакалейный, каких только складов не было. А если по мелочи растащить — вагончик туда, вагончик сюда, — таких складов может, и тысяча, и больше наберется. Проехал, отцепил у склада по вагончику вечером, собрал утром — и всё. Ищи-свищи.

— Это я понимаю, Максимилиан Леонардович. Только если не в один вклад хлеб отвезли, а, скажем, в пятьдесят или в сто — он еще быстрее объявится, хлебушек-то.

— Повторю еще раз. Последний. Не для продажи хлеб украли, не для наживы. Чтобы самим съесть. Подумай над этим.

— Подумаю.

Вместе с тезкой Он Арехин вернулся к лошадям. Кучер уложил заботливо и мешки, и ящики. Ладно, овес мы заберем себе.

— Домой — велел он кучеру.

Тезка Он разговорами не отвлекал. Тоже размышляет. Есть над чем.

Дом показался быстро. Или думается медленно. Овес и немного человеческой еды он оставил. А теперь — в МУС.

И до МУСа доехали непривычно быстро.

Продпаек вызвал всеобщую радость. Всеобщую — это

Михеича, Аверьяныча, делопроизводительницы Зинаиды Андреевны и письмоводительницы Клавы. Оболикшто только хмыкнул, пайком его не проймешь.

Вообще-то категория Ка-первая (Ка — значит «Кремлевская») распространялась только на Арехина и на тезку, но решили всё — в общий котел. Завтра ещё будет, пообещал Арехин.

А послезавтра, спросил тезка Он, не из-за себя беспокоясь. А послезавтра мы либо дело закроем, либо поедем с продотрядом деревню Волчий Курдюк оприходовать.

— А у волков курдюки разве бывают? — спросил тезка Он.

— Там и узнаем.

Порадовав сослуживцев мукой, яичным порошком, колотым сахаром, консервированным молоком и тушеной свининой (по фунтовой баночке на МУСовский нос), Арехин с тезкой вернулись в повозку. Воистину, день разъездов.

Сейчас они приехали на Николаевский вокзал. Извозчичья биржа пустовала, стояли лишь официальные экипажи, встречающие опять же только официальных лиц.

Возница потолкался среди возков. Пара вороных, на которую он время от времени указывал кнутовищем, послужила паролем — свой. И не просто свой, а свой в большом авторитете. Ездоки бандитов влёт бьют, успевай только подбирать.

Вернувшись, возница доложил

— Товарища чекиста Ешкина ждет вон та пролетка. Лошадь так себе, пролетка тоже, кучер пьяница. По четвертому разряду, значит, встречают. Неважный начальник.

Арехин с возницей согласен не был, но поправлять не стал. Если ждут (а ждали, как выведал возница, второй час) при нынешней нехватке гужевого транспорта, то это не четвертый разряд, а, скорее, второй. По первому — это если бы пароконный экипаж, а уж по высшему — паккард с эскортом. Учитывая, что расписания никакого нет, и поезда ходят исключительно благодаря распоряжениям начальства. Ну, из Питера-то ходят почти ежедневно. И раз ждут — значит, телеграфировали.

Возница у Арехина был воронежский, с Хренового, где при конезаводе графа Орлова с марта 1917 выполнял всякую важную работу. Конюшни чистил, за лошадьми смотрел, сторожил, да мало ли работы на конезаводе для опытного человека средних лет, который до 1917 работал в Петрограде, в охранном отделении, на хорошем счету, оттого-то и по приказу непосредственного начальства уехал в неоплачиваемый отпуск поправить здоровье, откуда его и вернул Арехин с бумагой, что Михаил Трошин — бедняк из бедняков, призыву в армию не подлежит по причине трех ранений в империалистическую.

Ранения у Трошина и в самом деле были — получил он их аккурат в феврале семнадцатого. Волосы, против прежнего, уставного, выросли преобильные, борода тож, и вряд ли кто в нынешнем кучере узнает прежнего агента. А хоть и узнает? Выполнял особое задание, и точка. Для особо въедливых — точка калибром 7.63 миллиметра, как он был оформлен личным телохранителем одного из вождей и просто обязан носить готовый к бою маузер. Можно даже два.

Доложив Арехину диспозицию, кучер предложил было пристроиться поближе к Ешкинской кляче, но Александр Александрович не торопился. Оглядеться нужно. Хотя оглядываться было особенно не на что. Сироты — их теперь для благозвучия называли «беспризорниками» — вяло ходили вдоль улицы, надеясь на упавший с неба кусок хлеба. Но сегодня день ясный, ни облачка.

В хождении беспризорников была своя система: центром их обращения служил Ешкинский экипаж. Медом им намазано, или чем?

И еще — забредали сюда и другие сироты, но тут же и уходили стремительно, будто гнали их палками, а то и пулями. Хотя никто не гнал, просто чувствовали они себя тут неуютно.

А где сироте уютно?

Но вот раздался шум. Прежде и не особенно приметный, но сейчас все ожило, зашевелилось.

Едут.

Не зная, где, в каком вагоне прибывает Ешкин, не стали и встречать. Сам подойдет, к тележке своей. Ан нет, беспризорники по одному заструились на платформу.

— Ждите здесь. Придет кто в повозку Ешкина — следуйте за ним. Орехин — старший.

Тезка Он принял старшинство, как должное. Кому ж за старшего, как не ему? Возница тож не возражал: лошади поедут туда, куда он их поведет. И только Фоб и Дейм — так звали меринов, — продолжали во все глаза смотреть на площадь, нервно перебирая ногами.

Не нравилось им здесь.

Арехин шел не спеша, будто встречая нелюбимого начальника. Мало нелюбимого, еще и уволенного — пока поезд от Питера до Москвы дойдет, всяко жизнь оборачивается.

Но встретить все-таки нужно.

Беспризорников лениво гоняли чекисты. Им, чекистам, интереснее были пассажиры с баулами, чемоданами, мешками. Тут же на перроне обыскивали подозрительных, изымая в пользу революции шмат сала, круг колбасы, диск маслица, круп всяких, какие попадутся, а встретится мануфактура — и мануфактурой не побрезгают. Отчаянно плакала гражданка, умоляя, чтобы хоть что-нибудь ей оставили, она последнее отдала, чтобы купить еды мужу, профессору-гидрологу, на что чекист ответил, что будь ее муж пролетарием, ее б пожалели, а так — извиняйте, не все солдаты еще накормлены, чтобы о профессорах печалится. Пусть идет служить, получит от нашей власти паек.

Арехин делал вид, что следил за конфликтом, дама даже бросала на него взгляды в поисках поддержки, но сам он смотрел за беспризорниками. Те шли траекторией особой, не прямой. Вот из вагона вышел явный чекист — кожа, кожа и еще раз кожа. Ростом с Кляйнмихеля, только куда ему до Кляйнмихеля. Худой, нескладный и злой. В руке — чемоданчик маленький, но прочный, крокодиловой кожи. Посмотрел по сторонам, увидел беспризорников, чуть усмехнулся и пошел, не обращая внимания на остальных. А чего обращать. Те, при виде кожи и маузера на боку, отшатывались сами.

Сироты, как не странно, суетой не пользовались, по карманам не стреляли. Даром, что мальцы, а действуют профессионально. Наружная охрана.

Ешкин вышел из вокзала, опять поискал взглядом, нашел свой экипаж и поспешил к нему.

Тут его Арехин и перехватил.

— Николай Иванович? — сказал он радостно, будто встретил начальника, которого не уволили, а, напротив, наградили орденом и обещали большое повышение. — А я уж вас заждался!

Будь Арехин одет попроще, Ешкин непременно либо выругался, либо даже выстрелил. Но одеваться так, как Арехин, смели либо только очень уж лихие люди, либо люди, облаченные немалой властью.

— Я вас не знаю, — ответил Ешкин.

— Это бывает. Вот и познакомимся, кстати. Арехин Александр Александрович, следователь МУСа.

— И какое же у мусора дело к Чека?

— У мусора? Любезнейший, у вас, наверное, жар. Нужна срочная госпитализация, — и с этими словами от толкнул Ешикина в подъехавший возок. Там его приняли цепкие руки тезки Он.

— Гони, — крикнул Арехин кучеру, поворачиваясь к прыгнувшему на него беспризорнику. Едва успел в лоб кулаком дать, а там уж и второй спешит. На всех кулаков не хватит, и он поспешил в рванувший экипаж. Кучер охаживал кнутом беспризорников, но те держались цепко. Неизвестно, как бы и вышло, но по улице шла собачья свадьба: хоть и голод, и зима, а природа есть природа. Будь еще вечер, ночь, неизвестно, как повели бы себя москвичи, но днем охотится на собак было зазорно.

Возница направил лошадей в собачий вертеп, те с визгом разбежались, но отыгрались на малолетках — лаяли, цепляли за одежду, в общем — сняли со следа. Последнего, особо заядлого, никак не желавшего соскочить с подножки, Арехин перетащил в повозку — до кучи. Тот отбивался, царапался, но Арехин предупредил:

— Не уймешься — укушу, — и сирота сразу стих.

— Куда теперь? — крикнул Трошин.

— В Чека, — ответил Арехин.

До того напряженный, Ешкин сразу размяк.

— Так вы и вправду наши? Я побоялся — налет.

Да, подумал Арехин. Теперь по Москве поползут слухи, как на паре вороных средь бела дня похитили прямо с поезда очень важного чекиста. Нет, лучше бандита, ряженного под чекиста, его шпана отбить пыталась, а ни в какую.

Вот она, сила устного творчества.

— Наши, наши, — успокоил Ешкина тезка Он. Это правильно. Рассеять внимание.

— Вы, стало быть, налета опасались, Николай Иванович?

— Не то, чтобы опасался, но настороженность была, — Ешкин цепко держал свой портфель одной рукой, а другую, как бы невзначай, положил на кобуру.

— Вы маузер лучше не трогайте, знаете, не в добрый час кому-нибудь что-нибудь покажется.

— Да я так… Проверяю просто.

Интересно, что у него в портфеле? Во всяком случае, не сто вагонов хлеба.

— Так вас что, для охраны мне выделили, что ли? Я б и сам, незаметненько, налегке… — видя, что они и в самом деле приближаются к зданию Чека, осмелел Ешкин.

— По-всякому могло повернуться. Но мы не для охраны, нет. Мы, собственно, хотели задать пару вопросов. Вон, видите, и ваши догнали.

Действительно, в трех кварталах позади появилась лошаденка с кучером Ешкина. Догнали — это преувеличение, из вежливости, вороные Арехина шли вполсилы, серая лошадь чекиста же, нещадно нахлестываемая кучером, едва держала дистанцию.

— Забьет еще, дурак, — громко пробубнил Трошин. Ешкин сделал вид, будто не слышал.

Арехин тоже.

6

По уже знакомому ходу они прошли внутрь. Часовой стоял другой, и, судя по тому, что чести он не отдал ни Ешкину, ни Арехину с тезкой, её у часового вообще не было. Пропуска тоже не спросил. А вдруг это и не часовой, а так… Лёнька Пантелеев погулять вышел?

Ешкин пытался держаться по-хозяйски, всё-таки родные стены, но Арехин тоже шел уверенно, а дверь открыл хоть и рукой, но как бы и ногой тож.

Комнату немного прибрали, говнище смыли, но запах, он и есть запах.

Заглянул давешний дежурный.

— Вы что, сутками дежурите?

— Именно, — сказал дежурный, узнавая Арехина и не узнавая Ешкина. — Сначала сутки, потом ещё сутки, ну, и напоследок ещё сутки. А это кто с вами?

— Вот, утверждает, что он сотрудник Чека Ешкин Николай Петрович.

— Нет-нет, это вы утверждаете, что я сотрудник Чека. А я — сотрудник Коминтерна. То есть по линии Чека связь с Коминтерном по моей части, да, но все-таки мой начальник — товарищ Зиновьев.

— Давно?

— Приказ подписан три дня назад. А до этого, да, я был чекистом.

Что-то он спешит открещиваться от Чека… Переворот, что ли, в Питере затеяли, с роспуском и Чека, и всего остального?

— Теперь, значит, мое задание контролировать Коминтерн по нашей линии, передавать, так сказать, опыт и все остальное…

Арехин сел за стол, взял лист бумаги, пером побрезговал, достал свой «Паркер».

«Паркеру», правда, не нравилась бумага.

Записал анкетные данные Ешкина, про себя усмехнулся графе образование — «неполное низшее», ну, да ладно, не в том беда, что низшее, а в том, что пополнять его Ешкин не станет, хоть в Сорбонну на казенном довольствии определи, хоть в Оксфорд, хоть в частную гимназию господина Куперника-Людомирского.

— Нас, собственно, интересует один вопрос: что вы делали прошлым вечером и этой ночью?

— Три дня назад я убыл в Петроград по особому поручению товарища Зиновьева. Всё это время находился в различных учреждениях Петербургского Чека. Рассказывать не имею права.

— Да? Ах, тут же ребенок, — спохватился Арехин. — Можно этого… этого беспризорника куда-нибудь запереть на часок, не больше.

— Запросто, — сказал дежурный. — И ходить далеко не нужно.

Он открыл стенной шкаф, который оказался мини-камерой, полтора метра в ширину, метр в глубину. Зато высокий. И ночная ваза, и табуреточка. Все удобства. — Дверь, видите, дубовая, в три дюйма. Внизу, наверху — капитальные перекрытия. Дырки, правда, есть, так от них одна вентиляция.

Не самое подходящее место, но раз на часок…

Да и беспризорник (Арехин так и не определил пол, а возраст — от десяти до двенадцати лет с поправкой на голод) не возражал. Молча зашел внутрь, и, оглянувшись, улыбнулся не то Арехину, не то всему миру.

Дежурный подтолкнул его, захлопнул дверь и закрыл на хороший гензеновский замок.

— Вы вчера вечером, приблизительно в двадцать часов, были на станции Камир-Товарная?

— Камир-Товарная? Это же здесь, под Москвой.

— Под Москвой, — согласился Арехин.

— Вот, — словно доказав теорему Пуанкаре, обрадовался Ешкин. — Как я мог быть в это время на станции Камир-Товарная, если я в это время ехал в поезде из Петрограда в Москву?

— А вы уверены, что ехали?

— Совершенно. А накануне в Питере меня видела масса народу, могу составить списочек. Да что в Питере, я ж сюда в одном купе ехал с товарищем Нетто.

— Вы были вдвоем в одном купе?

— Да, по характеру задания. Товарищ Нетто сразу в Коминтерн отправился. А вот меня вы сюда… Я, собственно, и сам собирался, но вот…

— Так, — Арехин ещё раз посмотрел на документы Ешкина. — Хорошо. Были в поезде, верю. Ну, а в портфельчике у вас что?

— Это… Это революционное дело, секретное.

— От Чека? — радостно удивился Арехин.

Радость Арехина Ешкина расстроила, а тут ещё приборчик электрический на глаза попал.

— Смотрите, если хотите, но запишите — я протестовал. И ещё — печати на местах были, на местах.

Печати и в самом деле были на местах. Пришлось потревожить. А зря.

Лучше бы и не смотрели. В портфеле было четыре холщевых мешочка, набитых золотыми зубами и мостами, фунта на два в каждом, всего, стало быть, на восемь фунтов.

— Откуда дровишки?

— Что? А, золото. Ну, ведь бывших и допрашивают, и в расход пускают, а что ни рот, то золотые россыпи. А золото есть лучшая смазка паровоза революции, — видно, за эти дни Ешкин нахватался трескучих фраз и теперь опробовал их на Арехине. Сработают, нет?

— Значит, вечером вчерашнего дня в Москве вы не были?

— Не был.

— И к угону хлебного эшелона отношения не имеете?

— Ну, какое отношение, если я был в другом месте?

— Одно другого не исключает. Можно даже вовсе сидеть в каком-нибудь Берлине и работать против мировой революции в Одессе, разве нет?

— Ну… Вообще-то да, но я лично ни против мировой революции вообще, ни против хлебозаготовок в частности не работаю, напротив, работаю за.

Хитрит он со своим незаконченным низшим. Пять классов гимназии, поди, ещё и стихи сочинял, подумал Арехин.

— Хорошо. Товарища Нетто мы обязательно допросим, и если он подтвердит ваши слова, обвинение во вчерашнем эпизоде с вас будет практически снято.

— Что значит практически? Либо я угонял эшелон, либо нет!

— Не все так просто, Николай Иванович, не все так просто. Остается неясным, почему тот оборотень представился именно товарищем Ешкиным, почему он бумаги предъявил на товарища Ешкина и почему он был похож на товарища Ешкина.

— Гримируются, черти…

Вот опять. Слово «гримируются» для незаконченного низшего — как изюминка среди тараканов.

— Под вас не так и просто загримироваться.

— Знаете, товарищ Арехин, на личности попрошу не переходить.

А вдруг это тоже не настоящий Ешкин? Тогда становятся понятными и его речь, и манеры, и обидчивость в стенах Чека.

— Приведите товарища Чухно.

На очной ставке Чухно утверждал надвое: да, перед ним сейчас находится товарищ Ешкин. Но и вчера он встретился именно с товарищем Ешкиным, тут никаких сомнений быть не может. Как мог быть Ешкин одновременно и в Москве, и на петроградском поезде, не знает, а только неплохо бы пустить в ход машинку электрическую.

Подчиненные Ешкина были не столь категоричны. Да, похожи, тот вчерашний и нынешний. Если кого шлепнуть нужно, то кандидатура подходящая, отчего ж не шлепнуть. Но вот чтобы один к одному похожи, это вряд ли. Тот, вчерашний, какой-то не такой. Нет, и ростом, и статью да, вроде он, но вот одежда другая. Новая, военная форма, но из сукна. И лицо какое-то… ну, как отражение в речке. Менялось.

И тоже подкинули идею насчет электрической машины.

Арехин все это писал, но на двадцать шестом листе чернила в «Паркере» кончились. Ну, и ладно. Уже кошмарным чекистским пером он дописал последний протокол, отпустил свидетелей.

— Ладно. Вам куда ехать нужно, товарищ Ешкин?

— В Коминтерн.

— Туда я вас сам и отвезу. Заодно напишу бумажку о том, что пломбы вскрыл, исходя из следственной необходимости.

Они уже спустились к вороным, когда Арехин спросил Ешкина, предупредив, что вопрос — распоследний. На сегодня.

— А что это за шпанята вокруг вас вертелись?

— Да и сам не знаю. Есть у меня пара знакомых, случайная привязанность некоторым образом, я то еды им подброшу, то одежды. Жалеючи. Эти, наверное, прослышали, ну, и решили попробовать, вдруг и им чего перепадет. Не знаю, право. Вы лучше у них спросите…

— Действительно, мы ж совсем забыли про шкета в шкафу, — сказал тезка Он.

Дежурный обещал доставить в три минуты. Явился через десять, бледный, недоуменный.

— Нет его.

— Убежал?

— Исчез.

Все, включая и Ешкина, вернулись в кабинет. Дверь в стенной бокс открыта.

— Это я её открыл, а было заперто, как следует заперто. Открыл — а никого. Я поначалу решил, что со света тьмой глаза застило, чуть отступил, что б не выскочил. Присмотрелся — опять никого нет. Только одежонка на полу валяется, и все.

Орехин и стенки выстукивал, хотя и не знал, как по звуку отличить глухую стену от потайного хода, и в потолок палкой бил, и пол топтал.

Шкет не появлялся.

— Ладно. Исчез, значит исчез. Голый. Бумаг при задержании мы не составляли, здесь его не оформляли, преступлений за ним, собственно, никаких не числится, потому будем считать, что его как бы не было — официально.

— Но… Но ведь он был — уже с облегчением (ясно, что грозы не будет), сказал Уточкин.

— Был. Вы подумайте, куда он пропал. И зачем, — добавил Арехин, усаживаясь в экипаж.

Коминтерновский возница скромно пристроился позади.

В Коминтерне Арехин не задержался. Сдал Ешкина с рук на руку, написал коротенькую цидульку и ушел, несмотря на призывы начальника второй руки обязательно подождать, объяснить, доложить, отчитаться… — остальное скрыла дверь.

7

В МУСе были аккурат к половине шестого. Первая звезда уже засияла, да и вторая, и двадцатая тож.

— Вам несколько раз телефонировали, — сказал Арехину товарищ Оболикшто. — Один раз Дзержинский, два раза Сигизмунд Викентьевич, и один раз какой-то Кляйнмихель. Все просили срочно доложить обстановку. Я сам, конечно, докладывал тоже, — добавил Оболикшто. — Сказал, что наши сотрудники круглосуточно работают над этим делом и в самом скором времени представят результаты.

— Благодарю, — сказал Арехин. — Вы позволите? — он потянулся к телефону.

— Разумеется, разумеется, — товарищ Оболикшто отнесся к телефону, будто это особо ценная часть товарища Дзержинского. Бережно снял трубку, бережно передал Арехину.

Но Арехин покрутил ручку и попросил барышню соединить отнюдь не с товарищем Дзержинским, и даже не с Сигизмундом Викентьевичем, а с Кляйнмихелем, указав, разумеется, не имя, а абонентский номер. Не тот человек Кляйнмихель, чтобы все телефонные барышни знали его номер наизусть.

Пока он ждал соединение, почему-то вспомнилась дознавательная машинка чекистов. Похоже, телефонный мастер ее и сделал из подручных деталей.

— А, Тихон, ты — пробасил Кляйнмихель.

— Я, — ответил Арехин. Очень удобно. Чужой непременно назовется Александром Александровичем.

— Нашлись твои эшелоны. Все три. Паровозы, вагоны — всё цело.

— А люди?

— О людях думаешь? Ну, спасибо. Нет, людей не следа. И — ни зернышка.

— Жаль…

— Но самое интересное — где мы их нашли, эшелоны, и как.

— Где же?

— Названия тебе ничего не дадут, да и переврет телефон всё, только были они в трех разных местах Москвы. Похоже — я даже уверен — развели пары, да и отправили эшелоны, куда вывезет, на все четыре стороны.

— На три, — поправил Арехин.

— А, подмечаешь! Ну да, на три. И вот я стал думать, из какого места их можно было выпустить, чтобы они так разлетелись? Стрелочников у нас мало, да нет почти, следовательно, стрелки могли перевести только в начале пути.

— И где же это начало?

— Послал пару человек проверить кое-что, через часок-другой, надеюсь, и узнаю. Но только… Только ты туда сам не ходи. Вызови отряд побольше, батальон — все ж тысячи пудов. А сам не ходи… — разговор оборвался, трубка умолкла. Кляйнмихель долго болтать не любил.

Ну, ладно, через часок — это скоро.

— А… А Дзержинскому звонить будете?

— Попозже, — успокоил товарища Оболикшто Арехин и прошёл в свой кабинет.

Тезка Он уже и огонек развел, и чайник поставил. Вот-вот вскипит.

Дежурный по МУСу истопник Аверьяныч заглянул в дверь.

— Вас там какой-то человек спрашивает. Банкир, говорит.

Банкир? Значит, время восемнадцать часов.

Арехин достал из кармашка «Мозер».

Так оно и есть.

— Утром в суматохе я не представился, — вошедший был стремителен, как нежданный обыск. — Барон Хагель, директор лаборатории оборонной техники. Вернее, поскольку революция упразднила и титулы, и саму лабораторию, мне следует представляться просто: гражданин Хагель, но, согласитесь, барон и директор как-то возвышают. Впрочем, это неважно. А важно то, что мне велено быть здесь, и я есть здесь, — он встал, чуть в сторону отставив трость, без сомнений, замаскированный длинноствольный револьвер. Видно было, что время, проведенное вне тюрьмы, пошло ему на пользу — сходил в первоклассную баню, постригся у лучшего куафера, приоделся, и вообще — выглядел, как свежеотчеканенный двойной империал.

— Барон, вы где стриглись?

— Ах, это осколок некогда великой империи. Работают на дому, исключительно среди своих. Впрочем, могу вас порекомендовать.

— Нет, спасибо. Случайно, куафера зовут не господин Дюпре-Жануа?

— Московский уголовный сыск, вижу, действительно знает многое.

— Присаживайтесь.

Барон сел, устроился поудобнее, благо стул был хорошим, гамбсовским.

— Готов отвечать на ваши вопросы.

— А у меня, знаете, и вопросов как-то нет, — признался Арехин. — Вот разве про стрижку, так его я уже задал. Ах, да, насчет инцидента с Седовым, человеком, которого после допроса поместили в вашу камеру.

— Камера, положим, не моя, а государственная, и поместили Седова не после допроса, а до. Утром я с растерянности немного напутал. Значит, привели его, поначалу он нас чурался, разговаривал неохотно. Я подумал — подсадной, но какой-то странный подсадной, неумелый. Потом, примерно через час, его увели и допрашивали часа два. Потом опять привели, бросили на пол. Ага, подумал я, это чтобы в роль войти. Подсадному с битой рожей веры больше. Хотя ведь он не у мазуриков, у банкиров. Банкиры души не раскроют ни перед кем. Бога разве увидят, или святого Петра… Но по тому, как он упал, Седов этот, видно было — крепко поработали чекисты над своим коллегой. Седов ведь из чекистов был?

— Из них.

— Ладно, чекист не чекист, а человека всё же жалко. Я уже говорил — опыт кое-какой у меня есть. Осмотрел — едва-едва, прикоснуться страшно, и понял — нет, не подсадка. Тут медицина нужна, настоящая. Постучал в дверь, кричу, помирает, мол. Знаете, всего ждал — что меня побьют, например. Вообще никто не подошел, вот.

Обтер лицо Седову — вода у нас была, платок свой, уложил по возможности, вот и всё. Остальные, что в камере, и на Седова косо, и на меня. Потому что банкир я не настоящий. Или, наоборот, настоящий, как смотреть. В карты играют люди всех чинов и сословий. И Ванька-извозчик, и Абаза, и великий князь Николай Николаевич, бывало, угол загнет. Последнее время крупный капитал к картам пристрастился. Хочется показать и миру, и себе — прежде всего себе, конечно, — что птицу счастья за хвост держишь. Вы, думаете, я лишнее говорю? Лишнее, может быть, и лишнее, но все в строку встанет. Так вот, я понтер известный, играю только с кристально чистой публикой, хотя и тут паршивые овцы попадаются. Часто держу банк — оттого-то меня банкиром и прозвали. Кто-то донес — я даже догадываюсь, кто, — и чекисты меня сажают. Хотят узнать, где банковские миллионы. Не могут понять, что они в экономике. Есть экономика — есть и миллионы, а уж если разруха, то миллионы вмиг в труху и обращаются. Ладно, это, действительно, лишнее. Так вот, сидел я около Седова, то воды ему дам, то пот со лба вытру — не от доброты души, а от страху. Сидеть и ничего не делать — вот где страх, а тут хоть делом занят. Впрочем, может, и наговариваю на себя, может, и от доброты. А он бредит. Понять трудно — зубы-то у Седова повыбивали, а что не выбили — сломали. Язык распух, разодрался о поломанные зубы, да и сам он в полубреду, голове тоже, видно, досталось. Все крыс видел, крысы-де погубили. Слышал, что так в горячке людям мерещится — кому черти, кому крысы, кому вовсе трезвые дворники. Затем вижу — обираться стал. По карманам шарить. Ну, думаю, отходит, эта примета верная. А он в кармане галифе два камушка вытащил и мне в руку вложил. Хитро вложил, никто и не увидел, да и как видишь-то — темно.

Я камушки прибрал, посидел ещё и вижу — сознание потерял совсем Седов. Ну, и я задремал.

Потом-то чекисты набежали, кричать начали — вы-де, гады, его убили, троим-четверым даже стукнули крепко. Не мне, я к тому времени под нары спрятался. Потом вы пришли. Велели меня выпустить. Меня и выпустили, тем более что я не директор банка. Я себя в порядок привел, и к вам.

Банкир вытащил из кармана маленькую коробочку, открыл. На ней лежали два невзрачных камушка.

— Это те, что мне Седов передал.

Орехин подошел поближе. Он с некоторых пор и в камнях разбирался, особенно в бриллиантах, изумрудах и рубинах. Камешки на Орехина впечатления не произвели.

— В игорных домах, представьте, сейчас кризис. Не на что играть, — продолжил барон.

— А на золото? — спросил Орехин.

— Эх, молодой человек, что золото? Сколько весят тысяча рублей золотом? Отвечу — семьсот граммов высшей, девяносто девятой пробы. Для приват-доцента, для гимназиста, даже для купчика третьей гильдии эта сумма, но я уже имел честь упоминать, что вхож в лучшие, высшие дома, где играют на десятки, порой на сотни тысяч. А сотня тысяч — это, извините, уже почти пять пудов золота. Игроки что, фунты и пуды золота при себе носят? Раньше просто — бумажник много вмещал, а у особо крепких игроков слуга-телохранитель со шкатулкой. Знаете, сколько бумажных денег в шкатулку помещается? Очень много.

В войну денег стало ещё больше — не у всех, не у всех, разумеется. И, знаете, действительно в воздухе разлилось нечто античное: после нас — хоть потоп. Воровство достигло величин необыкновенных. Должен признать, что и реальные успехи промышленности тоже впечатляли. Связано одно с другим, нет, не знаю, но если прежде запросто проигрывали тысячи, то в войну — большие тысячи. Поверьте, за ночь обретались и терялись огромные состояния. И всё — без трагедий. Проигравший полмиллиона наутро выпивал крохотную рюмочку коньяка и принимался сколачивать взамен потерянного целый миллион. Не в день, не в два, а в неделю удавалось многим. Тут ведь ещё в чём причина: вывоз капитала из России в войну был строжайше запрещен, иностранные банки оказались на голодном пайке (впрочем, надеясь после победы наверстать упущенное), а наши финансисты просто купались в деньгах. Опять повторюсь, хоть я и не сочувствую большевизму — купались от силы два-три процента, но это был миллион человек, даже больше. Многие из них получили самое посредственное, если не сказать хуже, воспитание, культурными ценностями интересовались преимущественно при посещении кордебалета, а карты испокон веков считались страстью благородной, аристократической. Отчего ж и не поиграть, особенно если не на капитал, а на проценты?

И тут — февраль! Балеринки, кто поумнее, бежали вслед за Северной Матильдой, в промышленности туман, на фронтах хуже тумана, а с финансами просто пирокластический взрыв, иными словами — Помпея. Керенки на метры считают, золото, серебро и даже медь исчезли моментально.

А привычка играть осталась, причем ставки ещё увеличились. Чем расплачиваться? К бумажным деньгам доверия нет. О золоте я уже говорил. Что остается? Бриллианты. Но у них, у бриллиантов, есть недостаток — неспециалисту трудно оценить. Ну, купил он когда-то колье за полста тысяч, а поиграть хочет на пять, на десять тысяч. Вытаскивать бриллианты? А по отдельности они дешевле стоят, тут подбор важен, тонкая работа. В лучших домах при игре стал присутствовать ювелир — надежный, опытный, с репутацией. Играем, что делать, играем. Бриллианты ведь и хороши тоже. Ну, как можно сто тысяч золотом на Юг увести, я ж говорил, это пять пудов золота. А миллион?

А бриллиантов на сто тысяч в кисет с махоркой можно спрятать, в детскую куклу зашить. Да хоть в стул этот, на котором я сижу. Было бы что зашивать.

И вот в мае семнадцатого года пришел в один дом человечек полубезупречной репутации, и предложил сыграть вот на это — барон показал на два невзрачных кристалла. — То есть он не два камушка принес, а один. Наш ювелир посмотрел, говорит — алмаз чистой воды, шесть с половиной карат.

— Алмаз? — Орехин не поверил. — Видел я алмазы…

— Вы, молодой человек видели бриллианты. Это те же алмазы, но ограненные. А неграненый алмаз — вот он, перед вами.

Игра шла с переменным успехом, и за вечер наш ювелир проверил пять алмазов. Что удивительно, были они совершенно похожими — та же чистота, та же форма, тот же вес. И впечатление сложилось — оно, конечно, всего лишь догадка ума, впечатление, не более, но среди рыцарей зеленого сукна умных людей предостаточно, — так вот, сложилось впечатление, что этих алмазов у человека было много. Или он знал, где их может быть много.

А наш ювелир не знал. Он был хорошим, даже отличным ювелиром, и мог с большой точностью определить не только цену камня на сегодняшний день, но и происхождение камня. Не историю, историю имеют только крупные камни, а именно происхождение. С какого прииска, то есть.

Но откуда взялись эти алмазы, он сказать затруднялся. Решил посоветоваться, для чего и выкупил один камешек — я ж говорю, в нашем кругу бедных людей не было. Показал камень лучшим специалистам. Те так же недоумевали. Происхождение алмазов оставалось загадкой. Один человек выдвинул идею, что кто-то (наверное, немцы) научился производить алмазы промышленным методом, так сказать, штамповать. Не подделывать, не имитировать, как стразы, нет, производить самые натуральные алмазы, кристаллический углерод. Если бы на рынок — на мировой рынок — хлынул поток промышленных алмазов, это бы подорвало не одну финансовую империю.

Но этого не случилось. Те алмазы остались единственными. Почти единственными. Человек погиб, и погиб странно — его вечером, на пустынной улице переехал автомобиль. Возможно, нарочно? Автомобиль, конечно, не нашли, даже марку не определили. Слишком мало у нас специалистов по автомобилям. Это лошадь всяк разглядит, и масть, и возраст, и что подуздоватая, и ещё сорок сороков подробностей, а об автомобиле известно лишь, что большой и серый.

Пострадавшего доставили в дом советника… впрочем, это неважно. Через полчаса, а, может, раньше, пострадавший скончался. При нем были найдена бриллиантовая брошь весьма высокой цены (игрок поставил против нее четыре свои алмаза), ещё пять тех самых алмазов-близнецов. Ну, и за игорным столом он оставил шесть, включая те четыре, за брошь которые. Получается, одиннадцать камней.

Других камней так и не появилось, и вот вчера чекист передает мне два новых алмаза. Не правда ли, очень странно? Я, конечно, понимаю — он мог изъять их при обыске. А мог и получить в виде подношения, или платы за какую-нибудь услугу. А вдруг он напал на след алмазного синдиката? В общем, он отдал эти камни мне, а я — вам. Делайте с ними, что хотите, а я буду ждать, случится что со мной, или нет. Вам я рассказал все, что знаю, и потому особого смысла убивать им меня нет.

— Им? Вы кого-то подозреваете?

— Алмазный синдикат, если несерьезно. А если серьезно — не знаю. Сейчас гибнет столько людей, что сложно найти логику в одном отдельно взятом убийстве. Немецкие шпионы? Германия и так получила от России много больше, чем рассчитывала. Подлинные изобретатели искусственных алмазов? Это совсем глупо, им нужно гранить камни и сбывать на десять-двадцать миллионов в год, тогда рынок устоит. Бандиты? Это уж совсем дико. Остается верить в чертовщину и кропить пули святою водой.

— Вы окропили?

— Всенепременнейше. И, кстати, пули у меня из электрония.

— А это что за зверь?

— Сплав серебра и золота. Согласно исследованию оружейных дел мастера Ван Нааха, именно такими пулями — или дробью — надежнее всего поражать порождения Ада.

— Порождения ада? Чертей?

— Чаще — оживших мертвецов, снежных нетопырей, оборотней… Адрес Ван-Нааха вы, полагаю, тоже знаете?

— Нет.

— Жаль. Я потерял с ним связь с октября семнадцатого года. Прелюбопытнейший человек, возможно, чрезмерно увлекающийся средневековыми легендами, но оружейник превосходный. Кстати, помог Мосину довести винтовку до максимально простой и безотказной конструкции, но имя свое упоминать запретил категорически. Не хочу, говорил, чтобы вспоминали, как миллионы людей пали от Ван-Нааховского оружия.

Арехин частично слукавил — патронами Ван-Нааха он пользовался с тех пор, когда отец подарил ему первый набор — револьвер «ригаттер» и штуцер «Зауэр». Но и он ничего не слышал про обрусевшего голландца с тех пор, как ушел на фронт.

Он проводил барона до крыльца, где последнего ждал ванька, гадавший, вернется седок, нет. Плату за проезд он стребовал, прибавив ещё и за час ожидания, и теперь радовался, что не соблазнился поиском нового ездока, а повезет щедрого барина назад. Сколько ещё его кобыла протянет? Овса-то не укупишь, а старые запасы тают…

Когда сани с бароном скрылись за поворотом, он вновь взглянул на свой «Мозер».

Восемнадцать сорок девять.

До девятнадцати он стойко ждал, потом решил протелефонировать Кляйнмихелю.

Нужно бы завести второй аппарат, в своем кабинете. Аппарат-то найти нетрудно, но и сейчас половина абонентов не работают. С телефонными барышнями слишком уж бесцеремонно обошлись в первые дни революции.

Но Оболикшто спал. Сидел в жестком кресле в углу и спал. Жаль будить, а придется.

Он снял трубку — тишина, ни тресков, ни писков, ни даже чужого разговора. Покрутил ручку. Ещё покрутил, и ещё. Либо аппарат испортился, либо на линии повреждение, либо и вовсе на телефонной станции. Аппараты имеют обыкновение ломаться, а мастеров и прежде не хватало, иностранных выписывали, ныне же и вовсе беда. Кого на фронт, кого в расход, кто и сам убежал, не дожидаясь ни первого, ни второго. Хорошо, хоть техника надежная, но и самой надежной технике порой становится скучно.

Он прошел к себе. Тезка Он тоже прикорнул. Устал, конечно, ночь не спать, день не спать, сейчас опять ночь…

Днем и Арехин чувствовал себя вяло, хотелось запереться в комнате, опустить тяжелые шторы, чтобы ни лучика с улицы, ни звука, лечь под балдахин, для верности воспользоваться берушами и до заката отдаться мертвому сну. Но стоит перетерпеть, не поддаться, и к вечеру бодрость, силы и острота ума возвращались, и возвращались надолго — до следующего рассвета. Летом, когда дни длятся бесконечно, приходилось тяжело, потому он и любил зиму. Ничего, правильное питание, размеренный образ жизни, на водах пожить годик-другой, и неврастения уйдет, уверял Боткин.

Нет уж, не нужно. Положим, неврастения действительно уйдет. Но что придет взамен?

Он осторожно тронул плечо тезки. Тот вскочил, тараща глаза. Нехорошо. Пробуждаться нужно незаметно, чтобы вокруг думали, будто сон продолжается.

— Пятиминутная готовность, и едем.

— Куда?

— Куда придется. Для начала — в Управление железных дорог.

8

Трошин далеко ушел в искусстве извозчиков — спать при первой возможности. Он и спал, сидя в возке. Тепло, никто не видит. Захочет кто пошалить — нарвется на неприятность изрядную.

При виде Арехина кучер быстренько снял попонку, которой укрывал лошадей, свернул, положил в возок и только потом спросил:

— Куда ехать?

Арехин назвал.

Довольный тем, что место знакомое, не придется в темноте кружить, Трошин тронул вожжи, и сытые вороные охотно побежали вдоль улицы. Отчего б и не пробежаться здоровому, сытому и резвому животному, когда знаешь, что в конце пути тебя почистят, напоят, накормят и оставят спать в тепле сухой конюшни. Правда, бегали они, считай, почти сутки, но достало времени и поесть, и подремать. У многих двуногих того нет.

Редкие прохожие смотрели вслед лошадям более со злобой — жируют, черти, одной конской колбасы вон на сколько. Но улыбались опасливо и жались к домам: слух о том, эти, которые на вороных, средь бела дня с поезда взяли не то отряд чекистов, не то анархистов, увезли за город да всех в чистом поле и порешили, набирал силу. Многие сомневались — ну, одного-двух куда ни шло, а больше не поместится, сани не безразмерные же. И потом, зачем же непременно в чистое поле вести, если и в Чека места хватает, а если наоборот, чекистов почекистить, то на улице, в подворотне, во дворе, например, тут медлить нельзя, вдруг отобьют. Сомневаться сомневались, а слухи передавали: после закрытия газет брать новости было больше неоткуда. Услышал сам — передай другому. А поскольку нерастраченная сила народного творчества упрямо искала выхода, то и находила — в анекдотах ли, в частушках или вот в слухах.

У здания управления железных дорог Трошин остановился и отъехал в привычный уже уголок.

Арехин с тезкой взбежали по ступеням. Взбежали — оттого, что нервический зуд напал. Лошади бегут, вот и они побежали. Орехин поскользнулся на ступени, и немудрено — обледенела, да ещё и темно. Хорошо, тезка Аз успел поддержать, а то ведь на лестнице как упадешь. Бывает — переносицей о ступень и — «вы жертвою пали в борьбе роковой…»

В коридорах тоже темно — присутственные часы кончились, или дежурные на другом этаже устроились, однако тезка Аз шел столь же стремительно, будто каждая сорокасвечевая лампа горела в полную силу. Орехин почитывал учебник электротехники и знал, для каких светильников какие лампы надобны. Он бы и на курсы записался, будь в сутках семьдесят два часа. Очень нужны длинные сутки. Сорок восемь для работы, восемь для сна, а остальное — для учебы. Ну, и личной жизни бы не помешали, хотя какая личная жизнь, когда всей площади — закуток в общежитии имени Чернышевского. Убого, некрасиво. Поэтому нужно сначала выучиться, на старшего следователя, или на мастера-электротехника. Однако ж пока Советская власть декретов о длинных сутках не издавала. А жаль.

Под дверью карлы виднелась полоска желто-зеленого света.

Арехин постучал и с облегчением услышал Кляйнмихелевское «войдите».

Они вошли.

Максимилиан Леонардович сидел на прежнем месте. Новой была собака довольно противного вида — шерсти чуть, морда узкая, хвост голый. Помесь поросенка и крысы. Хорошо, невелика, на полпуда.

Собака на вошедших посмотрела внимательно и решила не рвать.

— Это что за цербер, Максимилиан Леонардович? — спросил Арехин.

— Вернейший в наше время друг. Доносов не напишет, в спину не выстрелит, уклонистом не назовет. Я как узнал, что ты эшелонами пропавшими занялся, так сразу братцу и позвонил — вези, говорю, Демона. Братец мой, как известно, человек праздный, портреты вождей рисует, тем и сыт, и пьян, и нос по ветру. Везти не привез, не на чем, извозчики ныне втридорога дерут, если вдруг и найдешь, потому он сам привел, благо и вести-то всего пять минут — мы прежнюю квартиру занимаем.

— Без уплотнения?

— Какое уплотнение, ещё две комнаты дали под мастерскую брату. Нет, умение рисовать — это просто способности, а вот умение угодить вождям — тут, действительно, талант Микель-Ангельский нужен. И как рисует, стервец. Буденный у него — орел, а конь и вовсе лучше всех коней. Свердлов — чистый страдалец, причем не просто страдалец, а именно за народ. Сколько раз взглянешь, столько раз слеза и прошибает — как Яшка о тяжкой людской доле скорбит. Недавно какого-то кавказского каторжника изобразил — ну, натурально мыслитель вышел, куда Роденовскому. У Родена только думает, а кавказец уже все знает. Глаз у братца наметанный, потому советую — приглядывайтесь к кремлевским кавказцам.

— Максимилиан Леонардович, у меня складывается впечатление, что ты нарочно тянешь время, путаешь след.

— Складывается… У тебя бы да не складывалось. Ну, хорошо, тяну, время тогда и прекрасно, когда его можно тянуть. Перехожу к делу. Итак — он подошел к стене, отодвинул шторку и показал уже знакомую карту.

— Пустые составы были найдены здесь, здесь и здесь — показывал карла не пальцем, не карандашом даже, а нарочитой указкой. — Путем ретроанализа я установил, что, если их все пустили из одного места, то таких мест может быть только одно.

— Это почему же? — встрял тезка Он. — Если бы пустили из одного места, то и оказались бы они в одном месте.

— Верно мыслите, молодой человек, но не учитываете специфики. Железная дорога — не прямая, а очень извилистая. И если с одного пункта пустить поезда по разным путям, да ещё стрелки перевести, поезда могут очутиться в местах, весьма отдаленных. Пример — из Москвы можно и в Берлин поезд отправить, и в Пекин.

— Было можно, — огрызнулся Орехин.

— Отправляем, отправляем и сейчас, вьюноша. И не хмурьтесь, отправляем по специальным кремлевским ордерам.

— На пользу мировой революции, понимаю, — тоном своим Орехин признавал — погорячился.

— Возвращаясь с дальних стран, скажу, что эшелоны пущены со складов Хутченко, — указка обозначила место на карте.

— Значит, Хутченко…

— Склады Хутченко. Самого владельца ещё в декабре семнадцатого за саботаж расстреляли: отказался выдавать зерно. Правда, зерна к тому времени у него никакого не было, но это не повод не выполнять приказы ревкома. Я посылал туда человека — осторожного и мудрого. Тот к самим складам не ходил, а поспрашивал по соседству. Плохое, говорят, место. Малолетки там собираются, а чем живут — неизвестно. Иные и местные подаются к ним, но никто больше их не видел. Пошли да пропали. Нет, в округе шалят не больше обычного, скорее, меньше — банда Кароева исчезла напрочь, тож и с другими черными революционерами. Дома никто не трогает. Но вечером на улицу в одиночку ходить не моги, а понадобится — по трое-четверо. Какие-то эшелоны люди накануне видели, но интересоваться — не интересовались. Вот только с соседнего района Фомка-Череп со своими сорвиголовами аккурат этим утром решили посмотреть, нельзя ли чем поживиться. Слышна была стрельба — минуты две, не больше. И все. Назад Череп не вернулся. Ни он, никто из его чертовой дюжины.

— Наверное, на складе и сидит. Добыча хорошая, зачем уходить, — сказал Орехин.

— Не исключаю. Не совсем понятно тогда, зачем Черепу было отгонять от складов эшелоны.

— А зачем другим?

— Чтобы освободить подъезд. Завтра ожидается прибытие нового хлебного эшелона.

— Ну, спасибо вам, Максимилиан Леонардович.

— Не стоит благодарности. Серьезно, не стоит. Позвольте совет дать?

— Позволю.

— Вы туда сейчас не идите — ни с помощником, ни со всем МУСом. А затребуйте войсковой отряд, лучше бы роту. Если там десять тысяч пудов — как раз роте и поработать.

— А если нет десяти тысяч?

— Тогда и подавно.

— Позвольте от вас протелефонить.

— Будьте любезны.

Арехин снял трубку аппарата, но опять услышал только тишину. Крутил ручку, опять крутил и опять, но понимал — бесполезно.

— Не работает ваш аппарат, Максимилиан Леонардович.

— В здании есть другой.

Они прошли в кабинет рядом. Пес шел у ноги карлы, как приклеенный.

Второй аппарат молчал, как и первый.

Карла побледнел.

— Если у нас повреждена связь… — он не окончил фразу, задумался.

— Если это вас утешит, могу сказать, что и в МУСе то же самое.

— В некотором смысле это утешает. Значит, они не только здесь, а везде.

— Это радует?

— В известном смысле. Прутик сломать проще, нежели целый веник.

— Тем больше причин мне спешить, — попрощался Арехин. — Вы домой? Могу подвезти.

— Подвезите. Хоть и пять минут, а все ж…

Они довезли карлу до дома. Действительно, рядом. Арехин проводил Кляйнмихеля (не иначе, тоже барон) вместе с его собакой до двери, завел в квартиру, проверил, все ли в порядке в квартире (было видно, как пламя свечи освещает то одну, то другую комнату) и лишь затем вернулся в возок.

— Все в порядке? — спросил Орехин.

— Да. Ещё и брат его, спит только.

— «Зазеркалье»?

— Бери выше — шустовский коньяк.

Никаких коньяков, ни шустовских, ни прочих, Орехин не пил, но слышал, что это питье знатное, для немалых господ. Стало быть, рисовать вождей и вправду дело выгодное.

— На телеграф, — скомандовал Арехин кучеру.

Телеграф был тоже местом известным, и, не смотря на ночь, доехали быстро. У ворот их остановил часовой — трезвый, с примкнутым штыком, и по всему видно было — начеку парень.

Мандат Арехинский он рассмотрел внимательно, потом показал рукой — проходите.

А за углом ждало уже трое, но мандатов проверять не стали. Пропустили и все. Ага. Засада. Одного часового, поди, не забоятся, тот пропустит, скажет условное слово, а за углом их в маузеры — хоть пять человек, хоть десять завалят.

Но — обошлось.

Причина волнений была проста: странные неполадки.

— Что, совершенно не работают линии? — спросил Арехин какого-то спеца.

— Работают, но не все. Одна за другой отключаются. Мы послали дежурную бригаду на один важный объект — настолько важный, что оставлять его без связи никак нельзя. Не вернулись. Теперь ждем утра.

— Попробуйте соединить меня с Сигизмундом Викентьевичем.

Спец Сигизмунда Викентьевича, верно, знал, потому что переспрашивать не стал, а сам прошел в специальный зал с длинными рядами шкафов, но каких шкафов! Мечта электротехника. Сплошь соединения, клеммы, реле.

— Здесь у нас, помимо телеграфа, ещё и одна из крупнейших в столице телефонных станций, — объяснял Орехину на ходу спец. Он немного поколдовал у волшебного шкафа и дал трубку Арехину.

— Сигизмунд Викентьевич? Да, Арехин. Докладываю: зерно найдено. Все три эшелона. Но нужны чрезвычайные меры. Неполадки со связью? Не исключено, что это взаимосвязано. Нет, армии поднимать не нужно. Дайте мне полноценный взвод латышских стрелков. Китайских. Нет, других не нужно, только китайских. Да, понимаю, что несу полную ответственность. Да, на грузовике, лучше на двух. Нет, пулеметов не нужно. Жду.

9

Ждать пришлось сорок три минуты. Вот что значит — хлеб. На мятеж ждать пришлось бы дольше. Хотя… Мятеж порой вкуснее хлеба, особенно если кровавой подливки вдоволь.

Два грузовика встали перед телеграфом. Командир, Линь Сао, выбежал навстречу Арехину.

— Гражданин Арехин, рад снова видеть вас! — говорил китаец безо всякого акцента, чище иных русаков. Да что иных, большинства. Окончил Московский университет, потом начал учиться в Сорбонне, хотел стать большим историком, но в семнадцатом году вернулся в Россию. Зачем изучать то, что можно творить, сказал он Арехину при прошлой встрече.

— Во всяком случае и вы, и я до сих пор живы, что уже достижение, — ответил Арехин. Сам он радости особой не чувствовал, какая уж радость, ведь не в театре встречались, а на операции. А операция получилась кровавой.

А сегодня? Сколько Арехин не думал, лучших исполнителей, нежели китайцы, не находились. Значит, китайцы и будут.

— Сколько у вас бойцов?

— Двадцать восемь человек, я — двадцать девятый. У всех карабины, патронов по две дюжины. Пулеметы брать не приказали.

— Пулеметы не понадобятся. Сейчас мы поедем на склады, где, согласно сведениям, находится зерно трех хлебных эшелонов. Возможно, там же есть и бандиты — до четырнадцати человек максимум, реально же, думаю, меньше.

— Намного меньше? — спросил китаец.

— На очень много. Наша задача: стремительно проникнуть на территорию складов, при малейшем сопротивлении противника — уничтожать. Затем охранять зерно до прибытия транспорта. Ваш отряд в качестве поощрения сможет взять зерна столько, сколько сможет унести.

— Жаль, мы третий грузовик не взяли, — то ли пошутил, то ли всерьез сказал китаец.

Грузовики шли не быстрее лошадей. Потому что Арехин с тезкой на вороных ехали впереди, а за ними, в ста шагах — грузовики. Трошин ворчал, мол, они не гордые, могли бы и вслед моторам идти, но Арехин успокоил:

— Ты ж, Трошин, знаешь, китайцев Москва не любит. Вдруг дурная голова выскочит и вслед грузовику выпалит всю обойму. Хорошо ли нам быть между стрелком и целью? А в дело все пешие пойдем, лошадей и автомобили оставим за квартал.

Сделали все, как и намечали. У автомобилей с конями оставили кучера и шоферов — втроем они сила, вооруженная, и очень опасная.

Взвод колонной по четыре пошел вслед Арехину с тезкой и Линь Сао. На плечах — кавалерийские карабины. Мосинки для китайцев великоваты, а карабины — аккурат по ним.

Снег, как ему и положено, скрипел, ветер подвывал, тучи летели. Обыкновенная нат-пинкертоновская погода.

В домах — ни огонька. И керосин неукупен, и свечи. А главное — к чему светиться-то? Неровен час, и налетит какой светлячок. Какая с того польза? А вот вред случается. Тем более, Фомка-Череп давеча поблизости шатался.

Никем не потревоженные, они дошли до складов Хутченко. Склады эти были маленьким городком — обнесенные каменным забором, они век снабжали московские лавки, магазины и фабрики с заводами разным припасом. Держали и зерно — до революции. Потом зерна на все склады хватать не стало, чтобы сократить воровство выделили одни, Филипповские, назвали Ревхлебскладом и стали жить-поживать, пайки выдавать. Ну, не штучные, а подводами.

А склады Хутченко пограбили в вольные дни, потом подзабыли, а теперь взрослых людей пугают этими складами.

Ну, ну. Взвод взрослых вооруженных людей напугать не просто.

Китайцы шагали дисциплинированно — никто не разговаривал, не курил, из строя не выбивался. Ладно взвод, а если дивизия таких в Москву придет?

Они прошли вдоль ограды, остановились у ворот — дубовых, с кованными полосами для крепости и величия. И ведь не украли на дрова, а ведь, если полосы снять да распилить, иному домику на всю зиму тепло.

Ворота оказались открыты, вернее, не все ворота, а дверь в человеческий рост в этих воротах. Ну, понятно, ежели подвода, а лучше десять — открыть ворота, если человечек с бумажкой — дверь открыть. Вот она и была открыта. Точнее — взломана. И, судя по всему — совсем недавно. У Фомки-Черепа фамилия Череп, а Фомка — прозвище. Ну, ну.

Линь Сао поднял руку. Отряд остановился. Замер, даже дышать, кажется, перестали.

Арехин слышал многое. Не слышал только людей за воротами.

Тогда он, приготовив на всякий случай браунинг-специаль, шагнул в дверь.

За ним, с маузером в революционной руке — тезка Он.

— Заходим, — скомандовал Арехин остальным.

Китайцы быстренько перестроились и по одному втянулись внутрь.

Куда дальше?

Чутье выведет. Пресловутое классовое чутье, таинственное сыщицкое чутье и обыкновенное человеческое. Зерно в морозную ночь издалека слышно.

И не только зерно.

— Вы позволите зажечь факелы? — спросил Линь Сао.

— Это вы хорошо придумали, — согласился Арехин.

Припасливые китайцы достали палки, пропитанные смолистым составом (наверное, китайский секрет) — и через минуту почти тридцать факелов осветили округу. Горели они ровно, и, несмотря на порывистый ветер, не гасли. Знать, не такой он и порывистый, ветер-то.

Они вышли на железнодорожные пути. Точно, совсем недавно здесь стоял состав, вон ещё мазута накапало. А впереди был амбар, большой, просто громадный, не три — тридцать составов вместит и не поперхнется.

— Нам туда, — сказал Арехин.

Линь Сао воткнул свой факел в сугроб, что намело у стены. Правильно, чтобы не подстрелили. А сам тихонько-тихонько пошел к амбарным воротам.

Арехину было проще — у него не было факела, и потому он опередил Линь Сао на два шага. Тот не протестовал: лучше иметь плохой щит, чем не иметь никакого.

Здесь двери были зарыты, но не на замок, а просто силою трения. Запах зерна, запах крови, запах…

Линь Сао что-то скомандовал, и китайцы подошли поближе. Раз, два — навалились на ворота и на три-четыре их раскрыли. Начали раскрывать, потому что ворота тяжелые, инерция торопиться не дает.

Наконец, они раскрылись достаточно широко, чтобы четыре китайца в ряд шагнули внутрь. Вторая четверка была без факелов, зато с карабинами наготове, готовые выстрелить и убить — где ж здесь промахиваться-то.

И действительно…

Зерно было здесь. Много зерна. Горы. Все три эшелона без малого.

Но эти горы были усеяны крысами. Они оглянулись на вошедших — все, разом, и миллионы алых огоньков вспыхнули во тьме.

В следующую секунду крысы бросились на людей.

Арехин слышал, как взвизгнул тезка Он, начал стрелять из маузера, а потом и бомбу бросил — к счастью, забыл выдернуть чеку. Сам Арехин работал ногами, досадуя, что не взял более подходящего оружия. Но Линь Сао вежливо оттеснил МУСовцев:

— Орлы мух не клюют.

В распахнутые уже полностью ворота вошли все китайцы, стали в шахматном порядке, выстрелили по разу — чтобы разрядить карабины, а потом прикладами начали уничтожать крыс. Четверо светили, двадцать убивали. От одного удара погибало два-три крысы — так плотно они бежали. От десяти — двадцать пять. Каждый китаец делал сорок ударов в минуту, значит, за минуту погибала тысяча крыс. За десять минут — десять тысяч. Хай, хой, хай, хой — задавал ритм Линь Сао.

Порой крысе удавалось вскочить на штанину, даже на грудь, но тут на помощь приходил китаец с факелом: свободной рукой он просто хватал крысу поперек тела и давил — быстро, очень быстро.

Через четверть часа ритм снизился — не китайцы устали, а крыс стало меньше. Ещё через полчаса стало ясно, что победа за людьми, победа полная и окончательная — в данном сражении.

10

— Крысы — странные существа. Вы знаете, девять европейцев из десяти крыс боятся. Кошек, гораздо более опасных существ, не боятся, а крыс боятся.

— Крысы, если их много, любую кошку сожрут, — ответил Орехин.

— Но человек боится даже одну крысу, разве нет? Особенно женщина.

— Ну, бабы…

— Александр, вы же революционер! Женщина — полноправный человек, не хуже мужчины. И убить крысу что мужчине, что женщине — самое пустяково дело. Хлоп кулаком, и нет ее, только бить нужно решительно, не сдерживаясь. Да и десять крыс — не велика опасность для человека. И даже сто. Сколько кроликов загрызут тигра?

— Ну, мы-то не тигры.

— Но и крысы даже не кролики. Легенды про пятифунтовых крыс так и остаются легендами. Полфунта, максимум — фунт, но это уже крысиный король. Большие? Хвост у них большой, а сами — на одну ладонь посадишь, другой прихлопнешь. Это если не бояться, конечно.

— Да я и не боялся.

— Вы. Александр, были безрассудны. Зачем бросились вперед, зачем стали не только руками рвать, но и зубами?

— Если честно, струхнул я сначала. А потом разозлился. Вон, думаю, китайцы, давят их, как клопов. А я чем хуже?

— Вот и пейте теперь неделю порошки, чтобы заразу какую не подхватить.

— И все же, Александр Александрович, отчего же их боятся, крыс?

— Загадка. Я думаю, это они внушением нагоняют страх.

— Внушением?

— Именно. Что мы знаем о способностях животных? Новобранцев сколько обучать нужно, чтобы строевые приемы выучили? А птицы — мозга чуть, а как слаженно стая каких-нибудь грачей в воздухе эволюции выделывает. Или рыбы, уклейки, мозгов совсем капля, а в воде строй держат лучше семеновцев. Вот и крысы… На одной волне у них с человеком мозг. Даже лучше. Они нам могут внушать, а мы им нет. Чем больше крыс, тем сильнее внушение. Могут внушить, что перед тобой командир, большой вождь, да кто угодно. Сунут газету, и скажут, что это мандат мандатов.

— Но погодите. Александр Александрович, кто-то ведь должен сунуть эту бумагу. Не крыса же?

— Не знаю. Какого-нибудь человека подчинят себе, и заставляют представлять, кого понадобится. Вот хоть Ешкина. А других заставляют в это верить. Так они и похитили три эшелона.

— Зачем?

— Зерно им, как сказал Максимилиан Леонардович, для себя нужно. Каждая крыса рожает пятнадцать крысят, если корма вволю, то и больше. А те зреют на сытных кормах быстро и тоже начинают плодиться.

— Точно! Я в журнале читал, что пара мух может слона за три дня съесть — в Африке, понятно.

— Вот-вот. Мы не в Африке, и слоны у нас в диковинку, а вот зерно…

— А что будет с зерном?

— Что обычно. Перемелется — мука будет.

— Но крысы… Они, получается, умные?

— А люди? — спросил Арехин.

И тезка Он начал думать.

1

Развлечений в революционной Москве, особенно зимой, немного — если не искать. Синема и прежде-то была нехороша, сейчас же совершенно превратилась в прибежище трехгрошовых развратников. Можно в цирк сходить, на гимнастов-акробатов посмотреть, хотя зимой все эти атлеты выглядят весьма плачевно, и шанс умереть от холода выше шанса сломать шею во время смертельного сальто. Рестораны, катки, сиречь скейтин-ринги, оперы и балеты — всё исчезло.

Но если искать…

Некоторые своих девушек на допросы водят. Удары, крики, стоны и мольбы — говорят, это весьма воспламеняет отдельных особ. Если допуска к пыточным нет, но есть злато-серебро, можно на гладиаторские бои посмотреть. Рубятся на саблях так, что только кровь успевай вытирать. Некоторые штыковой бой предпочитают, тоже весело.

Но Арехину подобные развлечения не нравились совершенно, и он надеялся, что Анна-Луиза разделяет его антипатии. Поэтому он приглашал фройлян Рюэгг в кабаре «Белый Вампир», где разрешалось поприсутствовать на дуэли поэтов, послушать дискорды будущего или посмотреть танцы многочисленных учениц Изидоры Дункан и выпить чашку-другую морковного чаю с сахарином. Если кабаре надоедало, имелся перманентный вернисаж «недвижных провидцев» — так, в отличие от передвижников величали себя художники нового цеха. Рисовали они не на холстах. С холстами, красками и кистями нужно было подождать до победы мировой (у «провидцев» говорили «мундиальной») революции. Потому творили обычно углем или сажей по выбеленной стене недостроенной галереи Чувачева. Галерея была задумана подрядчиком-миллионщиком в пику Третьяковым, строилась с размахом, размах ее и погубил — не поспела: революция свершилась буквально за месяц до открытия. Мебель ещё не завезли, картины тоже, но паркет настелили, окна застеклили, потолки побелили… А сейчас здание с позволения Луначарского временно заняли «недвижные провидцы».

Поначалу картины можно было не только рассматривать, но и подрисовывать своё, но поскольку у революционного пролетариата на уме было только одно, затею с подрисовкой посчитали преждевременной, зато позволили каждому желающему строго из публики замазать любую непонравившуюся картину: так решалась проблема свободной площади, ибо сколь не велика была галерея, но плодовитость художников всё превозмогала. К сожалению, художники-провидцы не избежали обычных в творческих кругах склок, и зачастую подговаривали своих сторонников побыстрее замазать творение собрата по цеху. Тогда ввели правило — каждый зал можно было замазывать лишь один день в месяц. Поскольку же залов было тридцать, месяц жизни картина получала. Те, кто посноровистей, стремились рисовать повыше, хоть и на потолке — поди, замажь. Но — случалось, и замазывали!

В общем, было весело.

Сюда на второй день масленицы и пришли следователь по особо важным делам Московского уголовного сыска Александр Арехин со служащей Коминтерна фройлян Рюэгг. Первым делом, осмотрели обновленные залы, нет ли чего любопытного. И точно — прямо против двери, на святом месте зиял черный квадрат. Черный настолько, что опусти в него, кажется, руку — и будет рукой меньше. Заберёт и не отдаст.

Человек десять стояли и смотрели на этот квадрат. По меркам вернисажа — успех несомненный. Анна-Луиза поначалу только усмехнулась, потом начала вглядываться — и через минуту смотрела на квадрат неотрывно. Почти как кролик на удава. Арехину это не понравилось, и он тронул девушку за руку:

— Пойдем, я тебя с художником познакомлю.

— С… С тем, кто нарисовал это? — с трудом отрываясь от созерцания, спросила фройлян Рюэгг.

— Нет, с другим. А через него и с этим познакомимся, если хочешь.

— Я не знаю, хочу ли.

— Вот и подумаешь.

В другом зале, свежевыбеленном, скандалили художники, которых оттесняли трое латышских стрелков.

— Погодите. Подумайте лучше, не спешите, — уговаривал старший из латышей.

— Что, Кюзя, рвутся в бой?

— А, Александр! Рвутся — не то слово.

— А ты?

— А я сопровождаю Соколова. Знаешь такого?

— Это брата Кляйнмихеля-то? Знаю.

— Всех ты знаешь… Познакомь с девушкой, если, конечно, можно.

— Изволь. Это Кюзя Берзиньш, латышский стрелок, а это — Анна-Луиза Рюэгг, сотрудница Коминтерна.

— Я, пожалуй, напишу рапорт о переводе в Коминтерн, — сказал Берзиньш.

Анна-Луиза протянула руку, которую латыш почтительно пожал.

— А вот и художник! — Берзиньш извинился и поспешил навстречу парочке — маленькому плотному Максимилиану Леонардовичу и высокому, худому Петру Леонардовичу.

— Они братья? — тихонько спросила фройлян Рюэгг.

— Самые настоящие. Только фамилии разные. Низенький — Кляйнмихель, потомственный путеец. Высокий — Соколов, кремлевский портретист.

— А почему Соколов? Это из эээ… Горького, да, гордый сокол?

— Возможно. Хотя он поменял фамилию в августе четырнадцатого.

Художники, ведомые Берзиньшем, прошли в пустой зал. За ними прошли и Арехин с фройлян Рюэгг. Остальных решительно отсекли два латышских стрелка.

Все пятеро вышли на середину зала.

— Нет, — с сожалением вздохнул Соколов.

— Что, не нравится? — Кляйнмихель обернулся и подмигнул Арехину. — Маловата избушка?

— Напротив, велика. Всю галерею мне не поднять и за пять лет.

— Кто говорит о всей? Тебе предлагают один зал. Чем зал-то не нравится?

— Соседством. Я не хочу, чтобы мои полотна находились рядом с этой… с этой пачкотней. Нет, решено — я беру зал в галерее Третьякова.

— Но там нет свободного зала.

— Будет. Выберем картины попроще, послабее и перенесем сюда, вот именно — сюда, — он рукой обвел пустые стены. — Может, пачкуны чему и научатся.

— Послабее, значит, сюда, а тебя — туда?

— Ирония здесь неуместна. Третьяков, я имею в виду Павла Михайловича, поддерживал многих, а ведь известно — много званых, да мало избранных. И вообще — иные нынче времена.

— Настолько иные, что я бы на твоем месте библию не цитировал.

— Это ты на своем месте не цитируй. Я художник, для меня Библия — субъект народного творчества, а не священная книга.

Они пошли к выходу из зала.

— Вон, видишь, квадрат нарисовал и тоже — художник! Значит, здесь буду я, а совсем рядом — квадраты, треугольники, круги…

— Вы не считаете черный квадрат картиной? — несмело спросила Анна-Луиза.

— Э… простите?

— Ты, конечно, волен выбирать зал для своих творений, но вот не узнавать старых знакомых нехорошо. Особенно для портретиста. Неужели забыл Сашку Арехина?

— Ах, Александр… Да, да, помню, конечно, мы виделись…

— Мы виделись, Петр Леонардович, в девятьсот восьмом году, мельком. Вы тогда портрет моей матушки писали…

— Да, да, вспомнил, разумеется, вспомнил, — но о матушке не спросил ничего. Действительно, иные нынче времена.

— А барышню ты видел, когда писал совсем недавно английского писателя Уэллса.

— Фройлян Рюэгг я прекрасно помню, — сказал художник. — А мое «простите» относится не к нашему знакомству, а к предмету обсуждения. Говорить о квадратах, хоть черных, хоть зеленых, хоть в горошек — увольте. Впрочем, быть может вы — он посмотрел на Арехина, — вы другого мнения?

— Я не художник, — ответил Арехин.

— Сашка, то есть давно уже Александр Александрович — лучший следователь московского уголовного сыска, и если твою картину вдруг украдут, он непременно ее вернет, — сказал Кляйнмихель.

— Мои картины никогда воровать не станут.

— Ты хоть понимаешь сам, что сказал? А, ладно, идем в галерею Третьякова, — и братья в сопровождении стрелков пошли к выходу.

Художники тут же кинулись в опустевший зал с девственными стенами. Публика пошла посмотреть, как это — работать художником. Арехин и Анна-Луиза остались одни перед Черным Квадратом.

— Ну… А ты что скажешь?

— Не нужно, не смотри, — Арехин повел ее прочь. — Один мудрец сказал: если долго вглядываться в бездну, бездна начнет вглядываться в тебя.

— Ты их видишь? Чудовищ бездны?

Они вышли на свежий воздух. Сияло солнце. Кляйнмихель с братом и латышами рассаживались в сани. Лошади были средненькие, даже хуже, и Анна-Луиза увидела, как изменился в лице Соколов при виде Фоба и Дейма, на которых Трошин подъехал прямо к ним с Арехиным. Забираясь в возок, она опять спросила:

— Ты их видишь? Мне это важно.

— Для этого я даже не нуждаюсь в «Черном Квадрате», — нехотя ответил Арехин.

2

Перестук колес, проплывающий за окном пейзаж, аромат чая пополам с лимоном, гаванская сигара, ещё не раскуренная, добротная кожа дивана — всё настраивало на мирный лад.

И зря.

Потому что ехал он в вагоне главного военачальника страны, командира всех солдат, бронепоездов, кавалерии, артиллерии и что там ещё осталось. Местоблюстителем. Сам Троцкий ехал в десяти верстах позади. Если вдруг устроят засаду на Председателя Реввоенсовета, тут он с бронепоездом и подоспеет. Бог из Бронепоезда. Или назад поедет, смотря по обстановке. Потому нужна дистанция.

Рассвет начал свою художническую работу — наносить краски на холст небосвода. Арехин встал с дивана и опустил на окно штору. Так-то лучше.

Вот, едет в Воронеж, в родные места. Но гонят его не детские воспоминания, не досужий интерес, а — служба.

Итак, он отвез Анну-Луизу на службу, затем направился в МУС. Прибыл ровно в полдень. А задание уже поджидало его, как ревнивая жена припоздавшего мужа. Срочно, просто немедленно следовало ехать в Воронеж, где несколько дней назад пропали полотна Третьяковской галереи общим числом четырнадцать. Полотна были присланы вместе с агитпоездом «Октябрьская революция» и оставлены для воодушевления и просвещения. Местные власти смиренно и раскаянно признавали свое бессилие, и слезно умоляли прислать настоящих московских сыщиков, бо в Воронеже таких на службе нет. Белые придут — красных постреляют, красные придут — белых постреляют, откуда ж сыщикам взяться. Сам начальник губчека товарищ Валецкис просит помочь кадрами.

Вот товарищ Троцкий и предложил послать Александра Александровича Арехина — пусть, мол, отдохнет от московской суеты, поживет в провинции, ну, и картинки найдет, если случится. А не случится, тож ничего страшного, подумаешь, четырнадцать полотен конца девятнадцатого — начала двадцатого века. Не Рафаэль. Наши революционные художники новые нарисуют.

Товарищ Оболикшто — человек с понятием. Раз уж подчиненный ему следователь понадобился для выполнения особого задания — пусть выполняет. Да, кстати, и от МУСа поручение — посмотреть, как там товарищ Лютов с подчиненными. Давно уже послан на подмогу продотрядам, а все никак не вернется. Видно, погиб за дело революции. Разузнать, где и как — и покарать виновных.

Кляйнмихель настоятельно посоветовал ехать — после дела с пропавшими эшелонами на Арехина мог кое у кого остаться зуб, вернее, тысячи и тысячи острых зубов. Зерно-то было оплачено, а он сделку сорвал. И хотя противная сторона вины на Арехине не видела, как на человеке служивом, подчиненном, но лучше поберечься. Кому хочется повторить судьбу Сигизмунда Викентьевича? Хорошо, что дело это взяло себе Чека. А как не взять? В личном сейфе полтора фунта необработанных алмазов, все один к одному, без изъяна, шесть с половиной карат — и наполовину изъеденный труп вождя, пусть средней руки, но вождя. И изъели его не тигры, не львы, как первых христиан, а крысы, шептали несознательные, но голодные москвичи. Нет, лучше в деревню, в глушь, в Воронеж. Тем более, и поезд кстати нашелся.

Анна-Луиза проснулась. Она ещё лежала, закрыв глаза, но Арехин знал — не спит. Ничего, пусть понежится.

Короля играет свита, и все в поезде, особенно ближайшее окружение, получили строжайший приказ вести себя с Арехиным, как с председателем Реввоенсовета, причем не только при личном общении, но и заглазно тоже. Вдруг на поезде под видом солдата едет террорист? Пусть думает, что Вождь здесь, в своем вагоне. А что с дамой, так это дело житейское. И вообще, дама — товарищ по революционной работе, секретарша, и худо будет тому, кто подумает дурное. Приказ понятен? Выполняйте!

Зная, как Троцкий наказывает за невыполнение приказа, все старались не за страх, но за жизнь. Алексеев (не экс-начальник штаба Ставки экс-императора, а Станиславский) был бы рад такой игре несказанно. Впрочем, говорят, он консультирует вождей, помогает советом, может, и этот поезд — его постановка?

Ванной в вагоне не было, но душ действовал. Вот и замечательно. Хорошо быть царем, хорошо королем, но и Троцким поездить недурно. Без задержек твой путь, стоит только взглянуть — и всегда будет чистая урна.

Потом он и Анна-Луиза завтракали — совсем по-семейному. Он в халате, она тоже, да ещё с мокрой после душа головой. Поев, неспешно переоделись, приоткрыли окно (Арехин даже очков темных не надел, ничего, голова почти не болит) и стали отдыхать. Анна-Луиза заметила, что в России совсем не так скверно ни с поездами, ни с едой, ни с обслуживанием, особенно если смотреть из наркомовского вагона. Арехин согласился, добавив только, что, к сожалению, в наркомовском вагоне они будут ехать только до Берёзовой Рощи. Это станция такая. Роща, впрочем, тоже есть.

Тут как раз деликатно постучался вестовой и предупредил, что Березовая Роща будет через четверть часа.

Вот и сказке конец.

Хотя и жизнь вышла не хуже сказки: на станции их ждал «руссобалт» прямо у вагона. Операция «двойник» продолжалась: если в Воронеже нехорошие люди мечтают покуситься на Троцкого, то будут думать, что тот, из хитрости, остановится прямо перед городом и пересядет в автомобиль, а поезд на вокзал пустит пустым. Тут-то в автомобиле его и подстрелят.

Но — не подстрелили. То ли разгадали хитрость, то ли запутались окончательно, а, скорее всего, никто в Троцкого и не хотел стрелять, потому как знал — только выстрели, попадешь, попадешься, неважно, а всю улицу перевешают. И две соседние. Террора много не бывает, говорил товарищ Троцкий.

Был и другой вариант: те, кто мог бы организовать покушение, прекрасно знали, что ни в поезде, ни в «Руссобалте» нет никакого Троцкого, вместо него на казенный счет путешествует обыкновенный обыватель, своего рода Хлестаков. В это Арехин верил больше всего, даже не верил, а знал наверное, потому и Анну-Луизу взял с собою, и браунинги-спесиали держал на предохранителях.

Везли их без особого шика, но снегу на улочках было совсем мало (растаяло было подчистую, да вчера чуток нападало, сказал шофер). На Большой Дворянской, которую срочно переименовывали в Улицу Великих Вождей (что бы никого лично ненароком не обидеть), у гостиницы «Бристоль» их высадили. Гостиничная прислуга мигом перенесла вещи в номер (вещей было немного), так что воронежские обыватели, видевшие это, пребывали в полной уверенности — в город прибыло очень-очень важное лицо.

Но куда оно делось потом, не знал никто.

Так рождаются легенды.

Арехин же вместе с Анной-Луизой, одетые, как подобает начинающему провинциальному врачу и его молодой жене, вышли с главного хода, заметные всем, но оттого почти невидимые. Эка невидаль, только добрый люд отвлекают. Пара обывателей все-таки подошла поближе, вгляделась в личность. Нет, нисколечко на Троцкого не похож. Стрижен коротко и гладко, безбородый, и в движениях, и в манерах ну ничего демонического.

Нашли извозчика, долго торговались, чем отмели последние подозрения (Троцкий, поди, вытащил бы наган, да в лоб! — Да у Троцкого личный броневик из Америки на резиновом ходу, нужен ему твой извозчик!) и поехали к агрономическому институту. Путь был неблизкий, институт стоял у черты города, оттого-то и торговался извозчик, желая слупить с приезжих побольше, но, услышав привычное воронежское словосочетание, сник и согласился на цену обыкновенную, для своих.

Пока ехали, революционных преобразований особенно не заметили. Ну, три-четыре кумачовых полосы выгорали на ветру, а что на них было написано — не понять. Писали, естественно, мелом, и все сдуло, смыло, заполоскало. Кресты на церквях посбивать не успели, и тяжело, и высоко. Разрушений особых тоже не наблюдалось, хотя осенью и в губернии, и в самом Воронеже шли бои. Вон, видите виселицу? Это Круглые Ряды, раньше здесь торговали, а теперь вешают. Белые придут — красных вешают, красные — белых. Шкуро, он вешать вешал, но жечь не жег. Думал, для себя город взял, для белых, в смысле. Ну, а когда его красные выбили, тоже вешать вешали, а жечь не жгли. Сейчас уже и не вешают, эти с Рождества висят. Продразверстке противились, торговать хотели. Пролетарского в городе пока маловато, живут больше мещане, ремесленники, торговый люд, некоторые даже от реки кормятся. Ни Путиловских заводов, ни Мамонтовских мануфактур, ни домен, ни шахт. Всяк о земле мечтает. Десятинку, три, пять. Лишь бы на черноземе. Воронеж отчего Воронеж? Оттого, что на черноземе стоит. Словно, понимаешь, вороны налетели, воронье сборище, ворнЁжь, ясно?

Арехин спросил кучера, откуда он, такой образованный, взялся. А отсюда, из Воронежа. В семинарии три года проучился, но понял — не одолеть соблазнов. Понял после того, как из семинарии отчислили и быстренько-быстренько на германскую. Там он в атаку ходил, штыковую, солдатам всегда твердили, что немец против русской штыковой слаб. А им попался немец неправильный. Кого из пулеметов посек, кого винтовочным огнем повыбивал, а как до штыков дошло — тоже не сробел, и вот лично ему немец нутро и продырявил. Однако, на удивление немецкой науки, выжил он, прошел через чистилище и вернулся если не поумневшим — нет в двадцать лет ума, и не будет, — то умиренным. В армию его не берут, стоит рубаху задрать и показать, не при барышне будь сказано, исполосованный живот (от штыка-то дырочка маленькая, остальное немецкие врачи наврачевали). Когда есть возможность, при лошадях, когда нет — так живет, чем придется. Золотых рук нет, но те, что есть — не кривые. Часы может починить, чикуши. Иногда. Машинки швейные тож. Паять-лудить обучился. Ножи-ножницы-мясорубки вострить. Не, главное — до тепла дожить, тогда он на Дон пойдет, рыбу ловить. Сейчас артелей мало, кого мобилизовали, кого уже убили, и рыбы в реке богато. Прокормиться можно. А земле он теперь сорняк один. Сил нет землю работать. После ранения то есть. Странно. Вот так, на полчаса, на час даже есть сила, а потом как вода из худой бадьи уходит. А за час что на земле сделаешь…

Возница бы и дальше развлекал их разговором, но — доехали.

3

Агрономический институт был красив. Воздушные башни, воздушные залы, широкие, светлые коридоры, просторные аудитории. Студентов, правда, очень мало, все больше девушки. Понятно, мужчины в армии.

Открыли его в четырнадцатом году, и до сих пор смотрелся институт, будто с иголочки. Неудивительно, что и картины из галереи Третьякова решили показывать здесь. Искусство — народу и институт — народу. Сошлось так.

— Ну, и где же картины? — спросил Арехин у коменданта здания.

— А не знаю, — беззаботно ответил тот. — Одна морока — повесить, снять.

— Снять?

— Ну да. Раз Москва дала поглядеть на искусство Воронежу, Воронеж должен показать его уезду — так большие головы решили. Недельку картины у нас повисели, а потом их в Рамонь отправили. Там целый замок есть, как раз для искусства подходяще. А у нас… Я ведь понимаю, картины немалых денег стоить должны, а какой у нас догляд? Мы поручили студенческие дружины составить, в ночь по-четверо дежурить, но ведь оружия у наших студенток — один визг. Нет, я рад, что их забрали, картины. Вам в губоткуно нужно, там точнее скажут.

— Губоткуно? — заинтересовалась новым русским словом фройлян Рюэгг.

— Губернский отдел культуры и народного образования. К товарищу Образцовой. А у меня ничего нет, — откровенно радостно сказал комендант. — Разве список картин. Я их по списку принимал, по списку и передавал.

— Дайте хоть список.

— Всегда пожалуйста. Только это копия, попросил студенток снять с полдюжины — на всякий случай. Видите, пригодилось.

Было, в списке, действительно, четырнадцать картин. Первой шло полотно Валентина Серова «Похищение Европы».

— Правда, дорогие картины?

— Не из дешевых. Конечно сейчас, в войну, они мало чего стоят. Лет десять мира, а лучше сто…

— Ага, — усмехнулся комендант. — Когда они действительно дорогими станут, кто ж их сюда повезет, и в институт, и в Воронеж вообще? Разве что новая власть и думать станет по-новому.

Возница, которому велено было ждать, ждал исправно. В окружении дюжины молодых девушек.

— И смех, и грех, — говорил он на обратном пути. — Думаете, я им интересен? Ни разу. Им на лошадь посмотреть хотелось. Они ж на ветеринаров учатся, конских докторов. Учатся, а коней не видят. Тех, что были при институте, давно реквизировали, совсем лядящих оставили, но те пали от бескормицы или по старости, а новых где ж взять? Бывает, привезет крестьянин какую заболевшую, надеясь, что профессора полечат, так ведь с конями и у крестьян негусто. По чертежам учатся. По муляжам, то есть, — поправился возница. — Ну, выучатся на нашу голову…

— Вы и про муляжи знаете?

— Я книг много читаю. Что делать, когда физическая сила кончается, а душевной — хоть отбавляй? Вот и читаю. Тем более, при библиотеке живу. От нее, от библиотеки, и лошадь.

— И вам разрешают промышлять извозом?

— Разрешают. Иначе как на овес заработать? Да и я околею, хотя для культуры что в мировом, что даже в губернском масштабе это не потеря.

Возница замолчал. Видно, физическая сила уходить стала, а лошадью править и говорить — два тяжелых дела. Одно пришлось бросить.

— А почему мы сразу в Чека не пошли, а отправились в агрономический институт?

— Тебе институт не понравился?

— Понравился. Очень.

— Потому и отправились. Поверь, Чека куда прозаичнее. А если серьезно — хотелось составить собственное впечатление.

— И отдохнуть с дороги?

— Если желаешь, да. И потом, одно дело — человек по приезде отправился в Чека. Совсем другое — в земледельческий институт. Первого опасаются. И если постараются убить, будут делать это исподтишка или явно превосходящими силами. А второго… Над вторым покуражится можно, поиграться, в лицо его напуганное поплевать. Кстати, властью, данною мне, назначаю тебя спецпредставителем Коминтерна.

— Зачем?

— Россия любит чины и титулы.

— Да, я это заметила.

Разговор шел шепотом самым интимным, и возница определенно ничего не мог слышать. Однако при расставании бывший семинарист сказал:

— Дело, конечно, ваше, моды, красота, но вам бы, сударыня, курточку кожаную и маузер поверх. Сразу дела лучше пойдут, поверьте, я город знаю.

Он поехал дальше, искать седоков, оставив Арехина с фройлян Рюэгг у ступеней Губоткуно.

— Вот видишь, — сказал Александр Александрович.

— Вижу, — сказала Анна-Луиза. — Но куртки у меня нет.

— И куртку, и маузер найти проще, чем картины.

Губоткуно занимало здание, некогда принадлежащее купцу третьей гильдии. Или четвертой. Культуре и образованию частенько доставались объедки. А все почему? Мало у них людей в кожанках и с маузерами, вот почему.

— Да, мы получили документ из Москвы с предписанием провести агитационную выставку в городе и окрестностях. И картины получили, как же. Их на агитпоезде привез сам товарищ Калинин. Средств только в губернии мало. А картины что, подходящие картины. С пролетарским смыслом. Особенно эта, с быком и женщиной, «Похищение Европы». Пролетариат, значит, в образе могучего животного завоевывает буржуазную Европу и переносит ее в стан всепобеждающей мировой революции. И студентам животное нравилось. Но потом мы поняли, что необходимо окультуривать пролетариат. И отвезли картины в Рамонь. Тем более что товарищ Калинин на агитпоезде в Рамони останавливался и на митинге сказал — будет вам все, дорогие товарищи, только врага прогоним.

— У вас там пролетариат, в Рамони? — спросила фройлян Рюэгг.

— Ещё какой! Сахарный завод, ну, а где завод, там и пролетариат. Картины разместили в бывшем замке Ольденбургских.

— Как это — в бывшем замке?

— Революция царские титулы отменила!

— Замок — не титул. Вы ещё скажите — бывший Кремль.

Начальник Губоткуно, женщина лет тридцать с хвостиком (Арехину вдруг вспомнилось, что крысиный хвостик бывает длиннее тела) неприязненно посмотрела на фройлян Рюэгг и продолжила:

— Заводчане пошли нам навстречу, ну, и опять же, наказ товарища Калинина. Они своими силами перевезли картины, разместили в замке и устроили экскурсии. У меня и бумага есть об этом.

— А вы сами были в Рамони? — спросил Арехин. Хоть и не в кожанке, и маузера на поясе нет, но женщина ответила почти виновато:

— Времени нет. И транспорта, чтобы до Рамони. А у нас одна лошаденка, по городу куда ни шло, а до Рамони сорок верст в один конец. Да и по дороге всякое случится может, а…

— Понятно, — бесстрастно сказал Арехин. — И когда они пропали, картины?

— Мы получили сообщение об этом четыре дня назад.

— Телеграфом?

— Нет… Письмом. С оказией передали.

— Ну, показывайте свое письмо. Или оно в Чека?

— В Чека обещали этим делом заняться, но пока…

— Но пока письмо у вас. Давайте.

Женщина достала из ящика стола (стол был совсем плохонький) дешевую бумажную папочку, а из нее — треугольник письма.

Написано было просто и ясно — пропали картины, но не страшно, зато рамы остались, и, если достать холст и краски, можно нарисовать новые.

— Как же вы картины с рамами в замок-то доставили?

— Я говорила — заводчане справились. От станции до сахарного завода, а это в полуверсте от замка, идет узкоколейка. А до самой станции Рамонь — нормальная железная дорога. Вот они в Воронеж сахар доставили, по разверстке, а обратным ходом картины взяли. Везли аккуратно, погрузку я наблюдала.

— И что, часто поезд в Рамонь ходит?

— Сейчас нет. То есть, совсем не ходит. Составы, паровозы и все остальное на нужды фронта отправлено. Закончится война…

— Что ж, все для фронта, все для победы, — сказал Арехин и, без перехода, спросил:

— А как нам пройти в Чека?

— Выйдите, повернете направо, метров двести пройдете. Увидите красный кирпичный дом, бывшую гимназию. Там Чека сейчас и живет.

В голосе ее слышалось злорадство, мол, Чека это вам не беззащитное Губоткуно. Как говорят воронежцы, дура-баба. Чего ему стоит придти в Чека, показать мандат, да и потребовать тут же, немедленно, шлепнуть начальницу Губоткуно за разбазаривание, потворство, а то и прямое хищение. И шлепнут, всему вопросу цена один патрон.

Видно, подобная мысль, пусть и с опозданием, дошла до женщины. Она засуетилась, стала предлагать чай с настоящим сахаром и блины со сметаной.

Отказываться Арехин не стал. Откажешь — напугаешь, а ей и так здесь тяжело, в городе. Пусть думает, что умаслила московских комиссаров. Съели по блинку, выпили по чашечке чаю (настоящего, Алакамского) и распрощались.

— И с продуктами в провинции не так плохо.

— Ты бы сюда лет этак пять назад приехала… — сказал Арехин.

— А что, было лучше?

Чека от агрономического института отличалась разительно. Лишь в октябре Шкуро вешал людей только по подозрению, что они — чекисты, а сейчас мужчин здесь было — куда агрономам-ветеринарам. И всяк занят, при деле, при чекистском пайке.

— Где начальник губчека? — спросил Арехин у человека в кожанке. Тот оглядел Арехина с головы до ног, фройлян Рюэгг с ног до головы, и только потом сказал:

— У себя начальник губчека.

— Тогда веди, и быстро. Дело государственной важности.

Слова простенькие, а сказаны доходчиво. Чекист повернулся как последний шпак и повел Арехина с фройлян Рюэгг на второй этаж.

Перед кабинетом начальника стояло человек двадцать, все больше обывателей.

— Ждите, — сказал чекист, и ушел, недоумевая, зачем он их, собственно, привел, когда мог и просто сказать. Или послать.

Но ждать Арехин не стал. Взяв за локоть фройлян Рюэгг, прошел в дверь.

4

Никто не возмутился. Быть может подумали — ведут контрреволюционную дамочку на допрос. Быть может, даже пожалели ее. А некоторые пожалели, что допрашивать будут не они.

За дверью оказалась комната поменьше, и там пять человек о чем-то спорили. О чем — понять было трудно, слов было много, но все одинаковые.

Но, о радость, была ещё одна дверь, без надписей и табличек, но оббитая кожей.

— Валецкис не ушел ещё? — спросил Арехин у спорящих.

— Нет, — ответил один, и продолжил, обращаясь к остальным: «мать-мать-мать»

Так же решительно Арехин распахнул и вторую дверь.

— Товарищ Валецкис? Давайте, помогу, — он взял из руки чекиста пузырек с йодом, палочку с ваткой, аккуратно обработал и перебинтовал рану на плече. — В другой раз перекисью промойте. Что ж сами, неужели помочь некому?

— Да ну… Царапина ведь. Подумают, авторитет надуваю, — ответил Валецкис. — А вы, собственно, по делу или так… раны перевязываете?

— Вообще-то я по делу, — и Арехин положил мандат на папку с бумагами.

Читал Валецкис быстро. Уже хорошо. Подписи его удивили, но не потрясли. Тоже неплохо. Только пункт о специальных полномочиях заставил поднять глаза:

— Что, и чекиста тоже?

Арехин уголками рта обозначил улыбку.

— И даже меня, например?

Арехин рассмеялся.

— Что… и выше кого?

— Без веских оснований я и мушку не трону, — пообещал Арехин и продолжил:

— Что ж это ты, товарищ, насчет картин в Москву отписал? Думаешь, в Москве иных дел нет, как картины сторожить?

— Я не писал, — удивился Валецкис.

— А это? — Арехин положил письмо.

— Ну, печать моя. А подпись — нет, не моя.

— Думаешь, в Москве твою подпись знают? Раз из воронежского губчека бумага, и подписано твоей фамилией, и печать соответствующая, что должен думать товарищ Дзержинский?

— Так это письмо до Дзержинского дошло?

— И до Троцкого тоже. Видишь, карандашом написано — «Может, Арехина послать?» и загогулина. Это рука Льва Давидовича. И другим карандашом, помягче: «Пусть съездит, не повредит». А это как раз Феликс Эдмундович руку приложил.

— А ты… А вы, то есть, Арехин и есть?

— Я — Арехин, а это фройлян Рюэгг, спецпредставитель Коминтерна.

— И все из-за картин?

— Все из-за письма. Если губчека такие письма рассылает, значит, нужно посмотреть, что и как.

Валецкис натянул гимнастерку — на два размера больше, чтобы перевязка на руке не выделялась, потом отдал письмо и мандат Арехину.

— Если нужно, значит нужно. Скрывать мне нечего. Положение сложное. На юге губернии ещё недобитые белые рыскают. Тут, в окрестностях поспокойнее, но тоже не сахар. То есть сахар ещё есть, а с хлебом похуже. Шкуро и остальные похозяйничали осенью и вымели, что смогли — зерно, скотину, даже сено с собой увезли. А в ноябре, как отбили город, приказы приходят — любой ценой продразверстку выполнить. Любой-то любой, а какой? Прислали вот тоже из Москвы помощь. Есть тут одно место в городе, там меновой торг велся — копеечный, а всё ж. Туда москвичи и пришли. Сдавайте, говорят, зерно в план разверстки. Добровольно.

Добровольно никто, понятно, не сдал. Ждут мужики. Отберут, значит, отберут, судьба. Тогда один москвич вышел, показал пальцем — ты! — и повесил мужика. Оно, конечно, остальные добровольно и сдали, все. Что было, да что было, ерунда, пустяк. С тех пор и торга нет, и народ попритих, а чувствуется — зреет нарыв.

В город — ни-ни. Тут москвичи и говорят — какой в плане заготовок у вас уезд безнадежный. Ему отвечают — а село Глушицы Березовского уезда потряси. Богато живут, а разверстки с них — никакой. Там, в Глушицах, свеклу выращивают лет двадцать. Особую, сахарную. И на завод сдают. Цена хорошая. Выгоднее пшеницы. А пшеницы сеют самую малость, больше по привычке, себе только да скотине. ещё и не хватает, прикупают. Со свеклы-то деньги остаются. Церковь отгрохали, не в каждом уезде

Вот москвичи, да и наши горячие головы туда и отправились. Как раз в рождество повесили мужика в круглых рядах — торг круглыми рядами звался, а на следующий день и отправились в Глушицы.

— Далеко они?

— Да неблизко. Недаром Глушицами зовутся. Ну, они уехали, а мы остались. Колупаем, жмем, давим, но выполнить продразверстку не выполняем. Повесить можно и мужика, и десять мужиков, да только ни на пуд пшеницы от этого не прибавится. Только больше народу на юг убежит.

— Так что ж, не делать ничего предлагаете?

— Почему не делать? Делать. И делаем. Ищем хлеб, они ж его не на луну спрятали. Среди бедноты пропаганду ведем, у кого действительно ничего нет. Укажут захоронку — ну, и им кое-что перепадет, и никто не узнает. Укажет много захоронок — во власть возьмем, даже хоть в Чека, если особо отличится. Вот и обида тогда не на советскую власть ложится, на своего же мужика, и никто на юга к белякам не бежит. А вы говорите — не делать.

— Умно, — согласился Арехин. — Но прок большой ли?

— Земля наша богата. Чернозем. Выбьют белых с юга губернии окончательно — тогда много лучше станет, а уж если развёрстку на налог поменяют… Но это уж не одних нас дело. Ничего, я думаю, товарищ Троцкий не зря приехал. А Богучар, Кантемировка — места хлебные, и весной там сеяли от души. Есть там зерно, много есть.

— Понятно. Значит, дел у вас по горло, каждая минута на счету, а тут я с картинами. Вроде бы и по делу, а вроде и помеха.

— Для нас приказ Москвы не помеха, но положение, повторяю, сложное. И написать бумагу, ту, про картины, могла и контра. Будем за двумя зайцами бегать, ни одного не поймаем. Разве что я словлю, и то пулю, за невыполнение продразверстки.

— Давай тогда так договоримся. Картинами занимаюсь я, от хлебных дел губчека отвлекать не буду. Ответственность тоже на мне, не найду — никто с тебя за них не спросят.

— Ну, спасибо и на том.

— Мне бы только с лошадьми. По району поездить, то, се.

— С лошадьми у нас негусто, но найдем лошадушек. Да вот хоть у библиотеки возьмем. Возница, правда, хворый, ненадежный, так я своего дать могу.

— Возница пусть прежний будет, я с ним уже ездил, приглядывался.

— Да я знаю. Вот завтра мы поедем на хутор Сорокино и в деревню Айдарово. Нам человечек наводку дал, есть там хлеба малость, или даже не малость. Вы с нами и поедете. Верст тридцать пять, аккурат за день управимся. Беляков поблизости нет, а все ж надежнее — вместе. Ну, а от хутора Сорокина до Рамони и вообще версты четыре, сами доедете, или охрану дадим. Там тихо.

— Раз тихо, то четыре-то версты доедем, — сказал Арехин.

— И я так думаю. Ну, а обратно посмотрите, у местных что реквизируете. Опять же лошадь с вами. Вы ж можете и неделю там пробыть, и две, я так понимаю.

— Сколько придется.

— Место интересное. Давай, я тебе ещё мандат напишу, а то твой для Рамони больно уж…– Валецкис провел рукой по воздуху, не находя слова. — Не по чину Рамони высокие мандаты. Москва далеко. А губчека близко.

— Я понял, — рассмеялся Арехин.

— Значит, вот мандат — Валецкис написал несколько строк от руки и поставил большую печать. — Возница завтра за тобой — и за товарищем Рюэгг заедет прямо в «Бристоль», можешь об этом не заботится, я человека пошлю предупредить, чтобы в лучшем виде приготовил, а ежели лошадь вдруг захромает, то что б не было такого. По рукам?

— По рукам. Да, того москвича, что мужика повесил да в Глушицы поехал… Его не Лютовым звали?

— Точно. Ты его знаешь?

— Под пулями вместе бывать приходилось.

— Да… Ну, успехов тебе.

5

Итак, Валецкис не глуп, отнюдь, и даже умен не малым, тактическим умом, а умом стратегическим. Масштабно мыслит, свободно.

И при этом он сделал вид, что его совершенно не интересует судьба отряда Лютова, отправившаяся выбивать продразверстку в неведомые Глушицы.

А действительно, мало ему своих дел, чтобы в московские игрушки играть? Судя по всему, Лютов дело испоганил, создал трудности в без того невероятно трудном деле, и если исчез — то и славно. А крестьяне его на вилы взяли, волки загрызли, или он сам ушел к недобитым деникинцам на юг — это уже мелочи. Не до того, когда Москва каждый день требует зерна, зерна, зерна…

Анна-Луиза выскочила из возка, пройтись.

Идти было удобно — снега чуть выше щиколотки, не провалишься. А сидеть все время в возке холодно. Это не московский экипаж, с печуркой, меховой полостью и мягкими сидениями. Впрочем, будь рад настоящему, тогда и будущее не обескуражит. Он и так умудрился почти всю дорогу проспать.

Арехин тоже соскочил с повозки. Морозец небольшой, ветерок легчайший, сейчас бы лыжи ещё. Жаль, не захватил.

Обоз из шести саней растянулся метров на сто. Здесь белых не было, опасаться, стало быть, тоже нечего. Выехали на рассвете, едут седьмой час, вот и деревенька Галкино показалась, которую продотрядовцы стригли неделю назад, и потому делать в ней было нечего. Деревенька была в двух верстах, так что и вздумай кому проверить басню о добродушии, незлобивости и всепрощенчестве русского мужика, крюк оказался бы слишком велик. Но ничего, до Сорокино оставалось верст пять, час, чуть больше, с учетом того, что лошади притомились.

Притомились-то притомились, но то ли сами почувствовали, что впереди ждет отдых, ночлег, еда, то ли человеческую мысль уловили, но ходу прибавили.

— Галкино, Сорокино — это ведь птичьи названия, не правда ли? — спросила фройлян Рюэгг.

— Птичьи, — согласился Арехин. Теперь, когда лошади пошли бодрее, поспевать за ними стало сложно, и они вернулись в возок.

— Если вам, конечно, интересно, могу рассказать, — ожил вдруг возница. — У нас в губернии много земель имел граф Орлов, один из трех братьев, что были в фаворе при Екатерине Великой. Главное поместье подальше, в Бобровском уезде, но и тут было — там хуторок, сям деревенька. Большое-то имение от царицы получил, а маленькие либо сам покупал, либо даже в карты выигрывал. Ну, выигрывал и выигрывал. И были у него, у графа, как водятся, байстрюки, незаконные дети. Свою фамилию он дать им не мог, да и не хотел, не всяк достоин быть Орловым. А давал иначе — если девчонка-болтушка, записывалась Сорокиной, наряды любила — Галкиной, паренек отважный — в Коршуновы его. Ну, и деревеньки эти в наследство им отписывал. Так и получилось — Галкино, Сорокино, подалее — Коршуново будет.

Показалась деревенька.

— Сорокино?

— Нет, это Грязное. Чернозем здесь — жуть, на два аршина. Понятно, после любого дождика грязь разверзается чуть не до пекла.

— А люди — не обижаются, что деревня так прозвана?

— А кто их спрашивал, при прежней-то власти? Просили, челобитную писали, чтобы по другому именовали, Красным хоть. Им и ответили: заживете красиво, тогда и быть вам Красным.

Они тут же вишневые сады давай ставить, цветы разводить, сирень-черемуху… Кабы не война, глядишь, Грязного бы уж и не было. Сейчас ещё ничего, сейчас зима, снегом прикрыло…

В деревеньке они не останавливались. Некогда, Нужна была внезапность, порыв, дабы сорокинцы не разбежались или ещё чего не удумали. От Грязного до Сорокино аккурат четыре версты, в час прошли.

Сорокино — село большое, понятно, взять отсюда хотят больше, чем четыре возка. Много больше. А лошадей и сани дадут сами сорокинцы. Сами погрузят, сами в город увезут, и, если все пройдет хорошо, вернутся назад с лошадьми. Такая вот местная политика.

Но Арехин вникать в нее не стал: солнце ушло за горизонт, а нужно было ещё в Рамонь ехать. Вознице тоже не хотелось присутствовать при «изъятии излишков», как было записано в постановлении Губернского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Здоровье у него не то, беречь душу надо, объяснил он.

Лошадь, правда, недоумевала — за что ей одной такое несчастье? Остальных вон выпрягают, сейчас в тепло заведут, накормят, а ей ещё идти да идти.

А что делать? Пошла, вернее, поплелась. Арехин с фройлян Рюэгг опять пошли рядом, не сколько согреться, сколько облегчить жизнь лошадке.

Впереди были только поля. Узкий серп зарождающей луны прятался вслед за солнцем. В темноте виднелась башня

— Замок? — спросила фройлян Рюэгг.

— Водокачка, — ответил Арехин.

— Вы, значит, бывали здесь прежде? — сделал вывод возница.

— Давно, ещё в дестве.

— Да, детей сюда многие вывозили. Ваши родители, стало быть, отсюда?

— Стало быть, московские, — ответил Александр Александрович, — я тетушку навещал. Паринову Анну Авдотьевну, может, знаете?

— Да нет, откуда, — смутился возница и чуть поотстал. Ясно, вот они, глаза и уши начальника Губчека. Париновым был каждый четвертый, если не третий, и Анна Авдотьевна тоже имела пять или шесть полных тезок, потому библиотечно-чексистский возница получил лишь видимость сведений. Ему бы про дядю расспросить, про близкую родню, дальнюю. Только ведь не кучерское дело — допрашивать москвича. А такой расспрос аккурат на допрос тянет.

А так… Совсем необязательно кучеру знать, что Арехину-старшему принадлежало три недурных имения неподалеку, в Землянском уезде, что был тот губернским предводителем дворянства и депутатом государственной думы, что тетушкой Арехин, разумеется, в шутку, называл великую княгиню Ольгу Александровну, по мужу принцессу Ольденбургскую, и что в Замке, куда они едут, он провел не одно лето. Необязательно говорить, потому что Валецкис, пожалуй, и сам все знает. А не знает, так очень скоро узнает. Его, Арехина, в Рамони помнили многие…

И он помнил многих.

В поселок въехали уже затемно. На самой границе мелькнуло белое пятно над дорогой — или на дороге, сразу и не поймешь.

— Заяц? — спросила Анна-Луиза.

Но лошадь вдруг заупрямилась, встала.

Арехин прошел вперед. У обочины, за кустиком лежал заяц, мертвый, с распоротым животом. ещё теплая, кровь парит. Рядом, на снегу — никаких следов, кроме птичьих. Нет, не птичьих, конечно. Да он и сам видел.

Возница, оставив лошадь, тоже наклонился над зайцем.

— Эге! Я думал, обознался, однако зайцы зайцев не рвут.

— Кто же это?

— Полярный филин. Редкий для этих мест гость. Раз прилетел, значит, жди холодов, масленица, не масленица. Как говорят — придет марток, напялишь семеро порток.

И действительно, потянуло настоящим морозом. Солнце ж зашло, чего удивительного.

Они поскорее вернулись к повозке, возница решительно прикрикнул, и лошадь, вздохнув, пошла дальше, стараясь не глядеть на разорванного зайца. Его отсюда и не видно было, только запах крови. Но и от лошади пахло, потому Анна-Луиза ничего не учуяла.

Замок был неподалеку, и вскоре они въехали во двор. Как и предполагал Арехин, в Замке разместился уездный совдеп. И был он крепко пьян, совдеп-то. Отчего ж не пить, если в совдеп входили лучшие пролетарии сахарного завода. Если есть сахарный завод, есть, стало быть, и сахар, или, по крайней мере, свекла в буртах.

А из сахара получается отличнейшая самогонка. Из свеклы похуже, но тоже пить можно. А раз можно, то и нужно.

Арехин выбрал совдеповца покрепче, на ногах стоящего и разума не потерявшего, сунул ему мандат Валецкиса. Не сказать, чтобы совдеповец протрезвел совершенно, но половина хмеля из головы у него вылетела. Он мигом выбрал ещё одного себе под пару, и вдвоем они быстро, по-революционному решили: лошадь и возницу обеспечивает крышей и берет на довольствие рамонский совдеп — это первое. Воронежских чекистов селят в Замке, в гостевых покоях, где чисто, прибрано и белье тонкое — ждали товарища Троцкого — это второе. Насчет всего остального, если есть малейшая возможность, то лучше отложить до утра, потому как картинами занимался Петька Шепилов, а он никакой, не умеет пить молодежь, это третье…

Арехин добавил четвертый пункт: пьянка кончается, все разбегаются по домам, чтобы быть здесь к восьми ноль-ноль. Любой, кого он, Арехин, встретит здесь через четверть часа, будет считаться белобандитом со всеми вытекающими последствиями.

— А охрана? — спросил совдеповец, показывая на пару хмельных парней.

— Почему не в армии? — вопросом на вопрос ответил Арехин.

— Контуженые и на голову дурные.

— Тогда пусть идут домой.

— А кто ж охранять будет?

— Никто. Только тому, кто задумает в замок ночью залезть, лучше сразу удавиться — мучений меньше, ясно? Часы пущены, время пошло, — и он для наглядности вытащил из кобуры фройлян Рюэгг именной маузер и выстрелил в камин, тем самым укрепив авторитет Москвы настолько, что уже через три минуты последний член уездного совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов был вынесен из замка на плечах своих более стойких товарищей.

Арехин одну за другой погасил свечи холла, поправил полено в камине. Дубовое, оно будет гореть долго. Экрана, разумеется, не было — либо убрали, либо выбросили, либо домой утащили, хотя зачем каминный экран в крестьянской или даже в рабочей избе? А для красоты. Народная душа красоту требует. Вдруг и картины… того?

— Насвинячили тут, — Арехин осмотрел стол — дубовый стол лучшей английской работы. Ни скатерти — эк куда хватил, ни газетки, откуда в деревне февраля 1920 года газеты, а прямо на полировке лежали жестяные миски квашеной капусты, другие миски с нарезанным салом, хлеб, головки лука и мутная (все-таки свекольная!) горилка. Ложек-вилок не полагалось, зато были три ножа, явно не столовые. Хоть револьверы не забыли. Ан нет. Он наклонился и поднял маузер, липкий от еды. Машинально поискал салфетку, усмехнулся, вытащил носовой платок, вытер руки и уж потом завернул в него оружие. Да, не умеет пить молодежь.

Подошел к двери, закрыл на засов. Окна проверять не стал — кто полезет, я не виноват.

Подхватил чемоданы — свой и фройлян Рюэгг.

— Пора в гостевые покои.

— А где они, ты знаешь?

— Найдутся.

И они нашлись.

6

Анна-Луиза, утомленная дорогой, уснула быстро. Арехину ж не спалось. В дороге пять часов продремал, куда же боле. Хотя, конечно, одно дело спать на английской кровати с английским матрасом и с английским же бельем (Ольденбургские были одновременно и англоманами, и германофилами), а другое — в санной повозке. Дорога, правда, была почти гладкой, а он между снами верст десять прошелся, так что тело не сковано, послушно, хоть сейчас под купол цирка. В детстве, лет до семи он мечтал быть цирковым атлетом, не силачом, не жонглером и уж точно не коверным. Его привлекали воздушные гимнасты. Казалось, они летают по-настоящему, а трапеции и прочее — чтобы публика не догадывалась о способностях к полету. Потом он и мог бы пойти в гимнасты, даже сейчас ещё может, но зачем летать в цирке, перед публикой ради денег, если можно летать просто так, по велению души?

В комнате, по-настоящему просторной, горел камин, но экран поставили, и отблески огня не слепили.

За окном — звездная ночь. Да, накатят морозы, ещё февраль длинный, потом март. Марток.

С башни у ворот пробили куранты. Полночь. Хоть и свинячат рамонцы, а часы пока держат в исправности — Арехин сверился со своим «Мозером».

Пора проверить кое-что. Хоть и не хочется. Босиком (неслышнее всего ходить именно босиком) по стылым ступеням (ковры, увы, растащили) он спустился в холл. Нет, слух его не подвел. Сало и прочая закуска оставались нетронутыми, никаких крыс. С другой стороны, и откуда? Что им здесь делать, крысам? Это сегодня он услал местную власть спать, а в обычный день сидели бы, пока все подчистую не съели, до крошки. Прежде удерж от кошек был, архангельских, те спуску не давали, а как пришла революция, ушла еда. В самом замке ее почти и не держали, только небольшой буфетик. Кухня, где готовили, стояла отдельно, метрах в тридцати, чтобы не отвлекать. Ну, кухню-то растащили до противней, до сковородок, а Замок не решились: новая власть добро не дала, а старая все время поблизости хаживала — Краснов, Шкуро тот же. Не-ет, рамонцам чужого не нужно. А коврик просто в чулан спрятали. Чтобы не истоптался, вот.

Арехин подошел к столу, взял кус сала, квашеную капусту горстью. Силы понадобятся, а сало, оно сытное. Любите сало — источник силы!

Руки вот перемазал только.

Ничего. Он поел основательно (Анна-Луиза перед сном, около десяти, клюнула чуть из привезенных припасов, а он тогда и вовсе есть не хотел), а потом отпер засов и вышел во двор. Фонтан, некогда веселивший, теперь молчал. Положим, он по февралям и до революции молчал.

Кругом было темно совершенно. Раньше у замка горели яркие карбидные фонари, а дальше, в «простой» Рамони — керосиновые. Немного, один на пятьдесят шагов, но горели.

Он отошел в сторонку, нашел нетронутый снег, им и умылся, ещё и ещё. Вот и чистые руки.

Вокруг тьма рамонская. Гуще египетской. Звёзд — сколько хочешь. Он разглядел Юпитер. Три спутника, четыре? Вероятно, два рядышком, от этого и неопределенность. Кольца Сатурна он не разглядел — видно, на ребре стоит. Да, давненько он небо не рассматривал, бездымное деревенское небо.

Бездымное?

Он уловил запах махорки, загашенной, еле тлеющей. Прислушался. Метрах в пятидесяти, в саду, за деревом кто-то замер. Один человек. Что он здесь делает? Ждёт, когда приезжие уснут? Но почему так далеко и так тихо ждет?

Так же босиком он пошел в сад, но не прямо, а заходя с левого фланга. Халат на нем был темно-синий, егерское белье — светло-голубое. Если что, сойдет за голубую ель.

Вот чем хорошо босиком-то: вовремя убрал ногу, ветка и не треснула. Никакая каучуковая обувь не заменит.

Он шел крадучись, как архангельский кот. «Тишь, а Тишь, поймай мышь!»

Ох, тетушка, тетушка…

Когда он подошел к дереву, у которого заметил незнакомца, то едва не возмутился: никого. Только «козья ножка» холодно пахла махоркой — докурили и выбросили ее ещё тогда, когда он кушал совдеповское сало.

Ну, ну. Есть женщины в русских селениях, есть и мужчины…

Он вернулся в Замок. Ноги, поди, совсем стылые.

Поднялся в гостевую.

Фройлян Рюэгг спала.

Он сел в кресло у камина сбоку от экрана, вытянул ноги. Холода он не чувствовал — не давал себе чувствовать. Да и откуда холод, если съеден фунт сала? Этого довольно не одно ведро студеной воды вскипятить.

Но Арехин решил студеную воду не трогать.

Кто-то приглядывает — за ним, за Замком? За фройлян Рюэгг, может быть? Ничего бы удивительного, но этот кто-то слишком хорош. Невидим, неслышим. Только вот дрянную махорку курит. Нарочито курит? Положим, Нафферт тоже курильщик, и он бы, разумеется, мог, аки дух бесплотный, придти и уйти незамеченным, но ведь он предпочитал сигары.

А кончились сигары. Настало время махорки.

Или Хижнин? Вернулся из Питера?

Он ещё побродил немного по замку, так же босиком, но ничего нежданного не нашел. Даже в подвал заглянул. Нет, здесь, в подвале, не расстреливали. Не город все ж, зачем под крышею в расход пускать? Вывел вон в лесок, и стреляй, сколько понадобится.

Многие двери оказались запертыми, что внушало надежду: есть, что запирать.

Он даже поднялся наверх, в башню, и с двадцатиметровой высоты осмотрел окрест. Темно, очень темно. И цигарок в саду, похоже, никто не курит. Ясно, даже если то был Нафферт, он, наверное, спит. Это Арехин сова. Филин. Снежный Филин. Он вспомнил летящее над заснеженной землей тело. Какой филин, то был снежный нетопырь, существо легендарное, ни у какого Брема и его современных последователей не описанное. Считалось, что увидеть снежного нетопыря — к смерти. Вот только кто так считал — кто видел призрачного зверя сам, слышал от других или просто на досуге сочинил? Конечно если снежный нетопырь — предвестник лютого мороза, тогда да — видел его ямщик, на станции за чаем-водкой рассказал, а до следующей и не доехал, замерз. Вот и примета. Интересно, как там библиотечный семинарист? Наверное, нашли для него и горилки пару добрых глотков, и сала, а, скорее, солдатку, которая обеспечила и первым, и вторым, и третьим. В селах сейчас на одного мужика по три бабы приходится. А мужики-то остались такие, которые в армию даже сейчас брать не стали. Бумажные мужики. Не все, понятно, но многие.

Он думал о постороннем, о сущей ерунде, давая мозгу без понукания обдумать виденное и слышанное. Иначе самого себя обмануть сумеешь, если сначала ответ искать, а уж потом — решение.

Он лег и до шести утра все-таки поспал. Вместе со съеденным давеча салом это позволит быть относительно бодрым. Не ночной бодростью, какое, но он учился жить днем, и учеба, похоже, идет впрок.

В шесть он встал и опять погулял вокруг Замка.

Новых «козьих» ножек не нашел. А студеней стало. Минус двадцать по стоградусной шкале Цельсия. Похоже, это только предморозье.

Начинался рассвет. Неловко будет, если увидят москвича, в белье и босиком гуляющего по парку. Юродивый, подумают. Не исключено, что правду подумают, в каком-то смысле он и есть юродивый. Не такой как другие. Но знать об этом другим не обязательно.

Уже в замке он размялся как следует, и согрелся заодно, а потом оделся, как полагается заправскому чекисту, спустился в холл и стал ждать местную власть.

7

Местная власть пришла в лице старушки — «прислуги за все». Дверь старушке открыл, разумеется, Арехин, но она его словно бы и не видела, вернее, не видела в нем человека, а так, статую гипсовую. Очень полезная тактика. Я тебя не вижу, и ты меня не видишь.

Старушка, причитая «насвинячили, проголотиты» убрала со стола и прошлась по полу. Уже одно то, что для стола она использовала сухую тряпку, а для пола — мокрый веник, говорило в ее пользу, хотя как знать, завтра порядок мог перемениться.

Работу она закончила подозрительно быстро — и четверти часа не прошло. Остатки давешней трапезы (те, что остались после ночной вылазки Арехина) она сложила в сумочку и ушла, скорее довольная. Все-таки оставил Арехин не мало, и сальца, и хлебушка, и, главное, почти нетронутый полуштоф самогонки. В такой мороз самогон, в силу физических особенностей, не замерзает. В отличие от воды. Даже, наоборот, греет изнутри. И потому сметливые селяне пьют его с чувством исполненного долга — не в удовольствие, мол, а токмо ради живота своего. И за скотиной ухаживать пьяному сподручнее, навоз убирать или ещё что в том же духе. Правда, бывает, лошадь лягнет или корова на рога насадит, но после белых, красных, опять белых и опять красных с коровами и лошадьми в Рамони стало небогато.

А вот навоз — остался. Не позарились на него ни белые, ни красные.

Вскоре пришел и самый стойкий рамонец, тот, что вчера волевым решением наладил быт приезжих. Им оказался Николай Паринов.

— Не Анны Авдотьевны сын? — спросил Арехин.

— Внучатый племянник, — ответил рамонский лидер.

Внучатый племянник был хмур и сосредоточен. Вспоминал вчерашнее или думал о завтрашнем?

— Сейчас тетка придет, на стол накроет.

— Это можно, — согласился Арехин.

— Вы к нам, значит, по делу, товарищ?

— Рад бы и просто погостить, да не получается. Картины нужно возвращать.

— Хочешь, извините, хотите верьте, хотите нет, а я как увидел картины, то чуть за голову не схватился.

— Отчего ж?

— Нам бы мануфактуры какой, гвоздей, да хоть газет и книг, а здесь — картины. Вы там, в Москве, что о деревне думаете? Сидят мужики, и только того ждут, что б их картинками облагородили, что ли? Да мужику на все эти картинки — высморкаться и растереть. Сказки всякие или барская жизнь нарисованы, эка невидаль. Тут бы зиму прожить, понять, что весной делать. Вопросы жизнь нешуточные ставит, прогадал — ложись да помирай, а ему картинки в золоченых рамах. Насмешка вроде. Народ, он не дурак, понял, что это добра ему желают, просто москвичи от земли оторвались, живут среди театров да музеев, потому и картины присылают. Ладно. В Замке картины и прежде были, нам из Воронежа те картины приказали аккуратно снять и в Воронеж отвезти. Это сразу после революции было. Тоже, наверное, для музеев. Теперь вот велели развесить новые. Развесили, жалко, что ли. Народу велели показывать. Заходите, нам скрывать нечего. Народ заходил — зима, работы мало, и ноги у всех чистые. Веничком обмети валенки и заходи, смотри. Некоторые и по три, и по четыре раза смотрели. Пусть. Вдруг и есть в этом польза, просто я не понимаю. Днем здесь совдеп работает, на ночь охрану поставили, добра в Замке, сами заметили, много, пусть охраняют, все при деле. И вот однажды отпираем зал с картинами, а картин-то и нет. Одни рамы остались. Полиции давно никакой, мы тут сами поглядели — двери не взломаны, аккуратно отрыты. Окна заперты. И охрана, почитай, трезвая, это вчера мы малость разболтались по случаю, а в другие дни у нас серьезно. Сообщили в губчека, что ж делать. А те ответили — сами проворонили, сами и ищите. Правильно ответили, Рамонь — та же деревня, чужому искать трудно, а от своих какие секреты? То ж не кубышка с золотом, картины запросто не пронесешь по Рамони, не спрячешь. Это только кажется, что улица пустая, а и заполночь кто-нибудь в окошко глянет, по нужде во двор выйдет, просто не спит, вора караулит, собаки, опять же брешут, а картин много, в узелок не сложишь. Про городских не знаю, а деревенские собаки страсть живопись не любят, переполошат всю округу.

А не было такого. И с людьми мы аккуратно поговорили. Если сдуру кто польстился, пусть подбросит, или укажет, где спрятано, мы возьмем, а допытываться не станем. Нет, никто не откликнулся.

Анна-Луиза сошла вниз. Оделась тоже по-чекистски — кожаная куртка, кожаные штаны на меху, ремень, а на ремне кобура. Он перед поездкой в Рамонь ей подарок сделал, принарядил. Посвятил в ряды борцов. Фройлян Рюэгг осталась довольна.

Поздоровались. Тут и жданная тетка пришла, Паринова, только Ольга Николаевна. Открыла буфет, стоявший в углу, достала скатерку, постелила. А с собою она молока парного крынку принесла, хлеба краюшку, дюжину теплых вареных картошек и три сырых яйца — только из-под курицы. Добрая волшебница. Девять из десяти москвичей поменялись бы завтраком с Арехиным. Но девяти из десяти москвичам здесь, в Рамони, вряд ли бы даже дверь открыли. Суровые времена, городских в деревне никогда особенно не жалуют, а уж петербуржцев да москвичей…

Во время завтрака о деле не говорили. Завтракали, собственно, только Арехин с фройлян Рюэгг. Паринов отказался — и утром перехватил, и после вчерашнего не до еды. А вы ешьте, ешьте, теперь до вечера еды не будет.

— Вот мы на обед молоко и оставим, да и картошечки тоже, — сказала Анна-Луиза, убирая остатки еды в буфет. — Мне кажется, что до моего появления вы разговаривали о чем-то важном.

— О картинах, — ответил Арехин. — Товарищ Паринов обрисовал ситуацию и заключил, что похищать картины рамонцам не было никакого смысла, да и возможности тоже.

— Не совсем так, — ответил Паринов. — Это все было бы верно, если бы картины остались на месте. Но их нет. Нет, и это факт, перевешивающий часы рассуждений.

— Вы, случайно, университета не закончили?

— Даже не начинал. Вы правы, было такое желание. Жизнь притормозила. Но семь классов гимназии со мной.

— И вы здесь…

— Так и вы здесь, Александр Александрович. Я-то вас сразу узнал. А — здесь, не заграницей с принцами. Советской власти служите, ещё и отлично служите, судя по всему. Если вам мандат сам Валецкис написал, то, значит, есть с чего.

Не возразишь. Да и зачем?

— Значит, картин нет, и похитить их не могли.

— Могли, раз похитили, — ответил Паринов. — И мы первым делом допросили охранников. Вы давеча видели парочку, так вот, не тех. В ту ночь другие охраняли. Один — раненый в гражданскую, с прострелянным легким, другого газами на германской душили. Я к том, что оба нездоровы, кашляют, не спят ночами, потому их в охрану и поставили. Клянутся, что ничего не видели и не слышали. Москва, говорят, слезам не верит, а мы — клятвам. Есть у нас человек, сейчас он в губчека. В контрразведке у Буденного служил, обращение знает. Допросил. Нет, говорит, ничего не знают.

— Допросил, значит… Ладно, я хоть у Буденного не служил, но придется и мне с ними поработать.

— Это вряд ли. После допроса их похоронили обоих.

— Похоронили, значит.

— Всех хоронят.

— У кого были ключи?

— Под рукой у них же, у охранников, и были.

— А сейчас они где?

— Здесь, — Паринов подошел к стене, откинул дубовую панельку, за ней оказалась полка с ячейками, как в отеле. В каждой ячейке свой ключ, на каждом ключе бронзовая бирочка с номером. — Сколько их было прежде, не знаем. А при новой власти управляющий сам отдал, и место указал. Точнее, не сам, а через племянника, тот в конюхах ходил, управляющий-то в Крым подался, видно, наворовал изрядно, было с чем в Крым бежать. Мы тут подумали, потом с губернией посоветовались, и Замок под охрану взяли. А то были горячие головы коммуну в нем устроить, вроде общежития. Сразу бы все загавнили, уж извините за точное слово. Ничего. У каждого свой дом. Прибери, почини, теперь, если нужно, с лесом поможем. Нет, ей в Замок хочется.

А вот Ольгино упустили, в Ольгино коммуна, — вздохнул Паринов.

— А вы сами?

— Что мы? Если про вчерашнее… Мы Замок решили под дирекцию завода определить, ну, под совет народных депутатов. Люди серьезные, не шалопуты, гадить по углам не будут. Опять же сторож положен, истопник, дрова и все такое. Вот мир настанет, тогда крепко определимся, надолго.

— Раз уж так вышло, покажите мне, пожалуй, зал, где висели картины.

— Отчего ж не показать, — он взял ключ, поместил дубовую панель на место и ещё запер ее особым ключиком. Не всяк, не всяк доберется.

Идти, конечно, недалеко, да и странно, чтобы далеко: для народа сделана. Пришел, посмотрел и ступай себе, ступай.

У третьей двери остановились, Паринов открыл ее, распахнул. Тоже дубовая — в Замке отдавали предпочтение мореному дубу — она открылась без скрипа. На века сработали или… Он посмотрел. На петлях — следы машинного масла. А пыли мало на том масле. Следовательно, недавно смазали.

— Когда картины пропали?

— Когда? А вот… Пятого января по новому, революционному стилю.

— А сегодня у нас двадцать второе февраля…

— Точно. Не всяк Панкрат хлебом богат.

— Особенно после продразверстки…

Паринов только вздохнул.

Они вошли в зал. В углу, одна у другой, стояли рамы. Пустые, без картин. На стенах те же дубовые панели. Минимум мебели.

— Что касается мебели, ее просто в другие залы сложили, да заперли. На всякий случай, — пояснил Паринов.

Ну, ну. Случаи, действительно, всякими бывают.

— Это вы рачительно поступили. По-хозяйски.

— Теперь, когда власть советов, то и хозяева — советы, а не чужой дядя.

— Чужой — ни в коем случае, а вот родной… Знаете, для чего вообще была затеяна с история с картинами? Это был только первый шаг. Здесь, в Рамони, в этом Замке думают учредить Академию Пролетарских Писателей.

Паринов был мужиком тертым, но и он поразился:

— В Рамони? Академию писателей?

— Пролетарских, то есть рабоче-крестьянских. Старым писателям не место на корабле революции. Нужны люди из низов, простые, с ярким глазом и чистым сознанием. Вот их и будут собирать со всей России, привозить в Рамонь и учить писательству.

— Кто?

— Учить кто? Максим Горький, Борис Федорович Иванов, корифеи, в общем.

— Нет, а в писатели кто пойдет?

— Кто уже проявил себя. В журналах там, в газетах.

— И они, эти писатели, и будут жить в Замке?

— Нет, боятся того не приходится. Жить они будут где-нибудь поблизости. Писательские бараки построят или ещё что.

— Кто ж строить будет? Нам с заводом хлопот хватает.

— Вот тут вы, Николай, ошибаетесь. Я ж говорю — новые, пролетарские писатели, а не старые белоручки, когда один Толстой землю пахал, а остальные по городам сидели, карандашиком по бумаге. Или вот ундервуды появились…

— У нас есть парочка, в заводской канцелярии. И один здесь, в замке.

— Видите, как вы обустроены. Прямо садись, и пиши что-нибудь про родное, знакомое, про нашу речку, или Дон хотя бы.

— Он в семи верстах, Дон.

— Семь верст — пустое, час на рысях. Прямо в название просится, роман книги на три — четыре, «Тихий Дон». Может, кто и напишет из новых писателей. А они, писатели, будут по пролетарски работать. Сначала восемь часов сна, сон для писателя — дело первое. Потом восемь часов работать — на заводе, или себе барак построят, или в поле пойдут, в общем, где нужда больше будет для уезда. А уж оставшиеся восемь часов учиться писательскому ремеслу в Академии станут, да свое творить, как выучатся. Ну, там немножко времени для еды, пятого-десятого, но все быстренько. Их, писателей, в бригады соединят. Как наработает бригада на заводе или в поле, так ее и накормят-обстирают. Плохо будет работать — так голод, он заставит. В страду, понятно, и по десять часов потрудятся, сколько нужно. А зимой побольше сочинять станут.

— Это, конечно бы, ничего. А что они умеют, на заводе?

— Ведь, повторяю, не белоручек берем, а пролетариев. Чтобы отец-мать с заводу, сам годик-другой поработал. Или если кто в гражданскую воевал, тоже годится. А если чего не умеют — обучатся, брать будут не дураков.

— И это твердо решили? Рамонскую Академию Пролетарских писателей завести?

— Думают, — признался Арехин. — Вслед за нами архитекторы едут, дня через три ждать, через четыре. Или через месяц. Они здание обследуют и решат, годное, нет. Потом с вами переговоры начнут.

— А что… Нам мужики нужны. Народу в Рамони повыбило изрядно, а кто и просто в город утек… А картины? Надеяться можно?

— Надеяться нужно! Немедленно, сегодня же приготовьте просторный и крепкий ящик для холстов, стружки сухой — пересыпать. Сани и пара коней чтоб наготове были — в город отвести.

Николай ушел, оставив Арехину ключик от панельки дубовой.

— Ты действительно найдешь картины так скоро? — спросила Анна.

— Вреда от того, что ящик подготовят, точно не будет.

— А как умно ваше правительство с писателями придумало! Хорошо бы так во всем мире устроить.

— Коминтерн и устроит, — ответил Арехин. — правда, это не правительство придумало, а я — сейчас. Пусть рамонцы порадуются.

— Зачем?

— Радоваться зачем? Чтобы душе лучше было. Вдруг и здешний кто решится в писатели. Или, наоборот, порадуется, что писатель вместе с ним землю пахать будет. Все надежда. Мечта. Человек за мечту горы может своротить, — они вышли, прошлись вокруг замка. Дошли до завода, потом спустились к реке. С реки замок казался чудесной игрушкой, о чем не преминула сообщить фройлян Рюэгг.

— А он и был игрушкой. Построили его недавно, чуть более двадцати лет назад. Деньги у Ольденбургских были, деньги просто громадные, вот и решили поиграть в розенкрейцев-мальтийцев-тамплиеров. Во всех разом. В память о предке Павле. Тот инженерный замок выстроил, большой, мрачный. А здесь — маленький, веселый, но тоже набитый секретами.

— Секретами?

— Как же без этого? Потайные двери, комнаты, подземные ходы, алтари Древних Богов…

— Ты о них знаешь наверное?

— Больше догадываюсь. И то, потому что уж больно много таинственности напускали. ещё из Ольгино подземный ход есть, я даже видел, как его рыли. Открытым способом, сначала выкопали громадную канаву, или ров, обделали ее, затем перекрыли плитами и землей присыпали, в полтора аршина, и, кусты насадили, деревца… Год тогда был голодный, мужики со всей губернии приходили, ища, как на кусок хлеба заработать. Быстро сделали. Отделкой, понятно, немецкие мастера занимались, гранит по реке доставляли, мрамор… Подвесная дорога была, грузовая. По ней на завод свеклу пускали. Гранит до завода на особой платформе поезд довозил, а наверх — по той же подвесной поднимали. Своды строили, лучшим цементом крепили, денег не жалели. Столько труда, а тут — война, революция.

— Их всех убили?

— Нет. Никого не убили. В обществе — я говорю о дворе — на Ольденбургских смотрели, как на странных чудаков, чтобы не сказать крепче. В них, мол, продолжает жить Павел Петрович. Как же — институт экспериментальной медицины открыли, с вурдалаками борются, бессмертия ищут, машину времени изобретают, машину пространства тож… Забавники.

Войну генерал Петр Александрович провел при Верховном главнокомандующем, однако все Ольденбургские осень семнадцатого встретили во Франции. Более того, ещё до войны Ольденбургские объявили себя банкротами, и завод с кондитерской фабрикой по очень выгодной для банкротов цене был выкуплен казною.

— А зачем?

— А затем, что после этой операции у них появились наличные деньги — миллионы франков.

— Почему франков?

— Потому что швейцарские банки любят франки, а капиталы свои они перевели в Швейцарию.

— Очень предусмотрительно.

— Так же, как и покупка кое-какой недвижимости в Каннах.

— Они словно предвидели войну.

— И войну, и октябрь семнадцатого. Потому что к этому времени все они оказались вне России.

— Потрясающе. А ты откуда знаешь об этом? От Чека?

— От батюшки. Он был финансистом и оказал кое-какую практическую помощь в переводе капиталов Ольденбургских, — о том, что батюшка и сам вложил пару миллионов рублей в предприятия господина Форда и прочих американских промышленников, Арехин предпочел умолчать. Незачем смущать чистую душу швейцарской революционерки…

8

Градусник на балконе бельэтажа показывал уже двадцать пять градусов ниже точки замерзания воды. Термометр старый, дореволюционный, меряет по Реомюру, а по стоградусной шкале Цельсия и все тридцать выходит. Верна, верна примета: снежный нетопырь к беде, всё спасение в еде.

Утреннего остатка на обед не хватило. Ничего, помог кусок московского окорока, привезенный из первопрестольной, вдвоем, считай, почти фунт съели незаметно. Плюс луковицу на двоих. Амбре, не амбре, но когда пахнут оба, не пахнет никто. Мороз крепчает, потому и ответные меры усиливаются.

После обеда пришел библиотечно-чекистский возница. На ногах стоял, но изъяснялся туманно. Доложил, что лошадь вчерашний переход пережила, но нуждается в полноценном отдыхе весь день. Овса ему дали, без обману, хороший овес. А как не дать, если и сам он рамонских кровей, и Николаю Паринову приходится троюродным дядькой? И потому почистит лошадь ещё раз, укроет ее попоной, засыплет овса соразмерно и пойдет, разузнает насчет пропавших в Глушицах москвичей, вы ж за своими приехали, а картины так, для отводу глаз, верно? И не смейтесь! Потому как узнавать он будет не у абы кого, а все ему расскажет родная тетка, которая первая ведьма по всей губернии. Сегодня в полночь по книге Ефрема узнает да и расскажет.

Арехин возницу отпустил с наказом быть завтра к девяти утра. Сегодня от него пользы никакой. Не в том дело, что навеселе, Александр Александрович его бы протрезвил быстро, да и больше притворялся возница пьяным, чем был им. Просто вчера лошадь, действительно, дошла не только до Рамони, но и до своего предела, и потому следует ей отдохнуть.

После обеда Арехин из сарайчика притащил поленья для камина. Во всем замке их топилось только два — каминов, не поленьев. В холле и в спальне Были и печи, украшенные изразцами из самого из Дюсдорфа, однако не было истопников. Камин в спальне Арехин накормил досыта, в холле — впроголодь. Экономия должна быть экономной, пришла в голову глупая мысль.

Замок только вздохнул.

Он тянул время. До заката солнца, а вернее, до полуночи он, как и кучерова бабка, не ждал никаких новостей. А что делать? Разве в Ольгино сходить?

Сходили и в Ольгино. По морозцу, всё наливающемуся злостью, две версты по дорожке предстали чуть не Голгофой. Ознакомились с коммуной. Крики, брань, вонь, нестиранные тряпки. Этого добра и в Москве полно. Староста коммуны, большая сволочь, но и то выглядел обреченным — то ли сопьется с круга, то ли удавится. Или его удавят.

Для вида Арехин задал несколько вопросов — кто ходил на выставку картин, да не знает ли, случайно, что с этими картинами стало. Если кто по глупости взял, пусть подкинет. Иначе, если найдут картины — нехорошо будет. А если не найдут, то даже плохо.

Худшего не случилось — называть друг друга ворами в лицо обитатели коммуны не стали. Что ж, и это славно. Правда, восемь человек, разумеется, по одному, сказали, что хотели бы увидеться наедине. Их Арехин пригласил зайти в Замок после захода солнца.

И они с фройлян Рюэгг поспешили назад, пока окончательно не утратили веру в будущее объединенного жилья.

Посещение коммуны утомило больше давешней поездки Воронеж — Рамонь. Злоба всегда утомляет, своя ли, чужая. Хотя и взбадривает тоже. Какой организм. Как с водкой: один, выпив, спать хочет, другой в буйство впадает.

Он предложил Анне-Луизе к чаю большую рюмку шустовского коньяка (и чай, и коньяк, разумеется, из московских запасов), но та ограничилась только коньяком, чай пить не стала. После коньяка пошла спать.

Поспать — это хорошо. После мороза, прогулок и коньяка сон есть вернейшее оружие пролетариата. Сон, а не кирпич, как считают маловеры-оппортунисты, зарубите себе на носу, батенька…

Арехин и сам задремал, но бесцеремонный стук в дверь разбудил.

Пришли жалобщики, все восемь. Заходили в холл по одному, но жаловались — как ундервуд под копирку настрочил. Никто не убирает, соседи в борщ плюют, воруют тряпки, соль, спички. И добавляли, что картины если кто и украл, так комендант, украл и в город увезет по весне продавать. А прячет где-нибудь по погребам, вы его хорошенько, по-чекистски, допросите, он и признается.

Выпроводив последнего, Арехин разделся догола, поднялся в бельэтаж и на балконе принял снеговую ванну. Стало немножечко легче. В тесноте, да не в обиде, как же. Более ошибочной поговорки нет, наверное, в мире.

Снег и мороз взбодрили, он закрыл дверь на балкон, сделал несколько пробежек по коридорам замка и внизу, по холлу. Если кто наблюдает, скажет — спятил москвич, с жиру взбесился.

Наблюдают, нет? Сейчас, наверное, нет, но вскоре…

Потому он оделся попристойнее, оба браунинга-специаль спрятал под курткою. Стрельбы не предвиделось, но стоит остаться без оружия, как начинаешь об этом крепко жалеть. Это как с зонтиком: возьмешь с собой, ни капли с неба не упадет, забудешь — угодишь под ливень.

Открыл комнату, где прежде были развешены картины, а остались одни рамы. Затем вернулся в холл. Ну, подождем. Двери открыты, камин натоплен, в буфете кусок окорока, пусть небольшой, и краюха хлеба, в кармане у Арехина — фляжка с коньяком. С собою из Москвы он взял хорошую, в смысле большую, бутылку, но принципиально переливал во фляжку: путешественник с бутылкой — это одно, а путешественник с фляжкой — совсем-совсем другое. К приему гостей готов.

Часы на башне отбили полночь.

В саду гость, под деревом? В Замке, в каком-нибудь потайном ходе? Или только в сознании следователя по особым делам московского уголовного сыска?

Слишком уж многое оно, сознание, себе позволяет. И тень, приближающаяся к двери, и сама дверь, открывшаяся с легким скрипом, и мороз, хлынувший в холл, и…

— Добрый вечер, Александр Александрович!

— И вам вечер добрый, Павел Иванович!

Тень оказалась вовсе не тенью, а местным доктором, Павлом Ивановичем Хижниным. То есть местным он был лет восемь назад, после чего стал петербургским, работал ординатором в Институте Биологических проблем.

— Похоже, вы не удивлены нашей встрече?

— Единственное, чему я удивлен, так это вашим самокруткам. Махорка…

— Махорка притупляет классовое чутье не хуже кайенской смеси. Покурите с недельку махорку, и в любом обществе вы сойдете за первостатейного пролетария.

Вид у Павла Ивановича воистину был пролетарский — овчинный тулуп с прорехами, треух, штаны ватные, валенки, рукавицы заскорузлые…

— А что, донимают неприятности?

— Нет. Пока — нет. Да мне это и не в тягость, я крестьянский сын, потому интеллигентская лакировка сползла моментально.

— А сердцевина?

— Сердцевина, надеюсь, осталась прежней — насколько это возможно после двух войн. А у вас как, Александр Александрович? Вообще… и со здоровьем? Я вчера услышал — чекисты из Москвы пожаловали, про вас, каюсь, не подумал, а все ж пришел глянуть.

— Почему же не подошли? Не узнали?

— Как не узнать, узнал. Но решил погодить. Всё же Чека…

— Вечно у провинции глаза велики. В заезжем обывателе видят ревизора, чекиста, нечистую силу… Я, собственно, представляю московский уголовный сыск, но если бы даже и Чека, что с того?

— Ничего, — ответил доктор, — ничего.

Арехин тем временем нарезал окорок, хлеб, налил в рюмку коньяк.

— Сами не пьете? — спросил Хижнин.

— Изредка. Большей частью справляюсь без алкоголя.

— Это хорошо, — Павел Иванович выпил, закусил — не деликатно, как в прежние времена, когда они встречались в Замке, а по-мужицки, жадно, когда на один кусок дюжина ртов. Заметив взгляд Арехина, он усмехнулся:

— Кто скажет, что я не мужик, пусть бросит в меня камень.

Съев все предложенное, он крякнул и тылом кисти вытер рот:

— Для полноты образа.

— И какова же цель вашей маскировки? Неужели до сих пор никто из рамонцев вас не узнал?

— А вас, Александр Александрович?

— Что я, редкий гость в Замке в пору младой юности. Да и узнают, никакой беды, я ведь не скрываюсь. Весь в мандатах, не подступись. Но вы, лечивший всю Рамонь и окрестности? Или надеетесь на благодарность пациентов?

— Вот она где, эта благодарность, — показал на левый бок доктор. — Три ребра сломали, «бей буржуя». Не в Питере сломали, а именно здесь. Били, как вы, Александр Александрович, выразились, благодарные пациенты. С тех пор я рамонский уезд стороной обхожу.

— Как же сейчас?

— Дело привело.

— И дело это здесь, в Замке, — не спросил, а просто констатировал Арехин.

— Да. И у вас дело в Замке?

— И у меня.

— Возможно, это одно и то же дело, спросил я вчера себя — и потому воздержался от встречи.

— Вам, доктор, нужно найти пропавшие картины? Потому что в этом мое дело и заключается.

— Вчера я этого не знал. Сегодня знаю. Потому и пришел.

— Вы в лучшем положении. Вы знаете, что в Замке нужно мне, а я не знаю, что нужно вам.

— Да так ли уж нужно — знать-то? Вы на стороне революции, я — монархист, следовательно, что бы мне ни понадобилось, это будет на пользу монархии и во вред Советам. Даже если это всего лишь подзорная труба или старинное зеркало.

— Вы хотите сказать, что приехали сюда за зеркалом и трубой?

— Да.

— И это — самые обыкновенные зеркало и подзорная труба?

— Нет, — без колебаний ответил доктор. — Вы знаете страсть Ольденбургских к диковинкам. Они и сами умели изготовлять вещи, потрясающие воображение, правда, старались это не афишировать. Подзорная труба позволяет видеть то, что обычному глазу недоступно. Существ измерения зет, или, говоря языком рамонского обывателя — нечистую силу.

— А зеркало?

— С зеркалом неясно, его только начали изучать. Просто иногда оно показывает весьма странные картины. То ли будущее, то ли прошлое, а, быть может, это просто необычайный синематограф. Приказать — покажи штаб Троцкого или Москву, скажем, летом этого года — не получается. Двадцать три часа из двадцати четырех в сутки зеркало ничем не отличается от обыкновенного, но… Знаете, мы сейчас словно в феврале четырнадцатого года — сидим, обсуждаем загадочные вещи, коньяк вот пьем, я, во всяком случае, пью, будто и не было войны, революции. Так и кажется — сейчас откроется дверь, войдет Петр Александрович и скажет: «Господа, Марс показался над горизонтом. Не угодно ль опробовать наш новый телескоп?»

— Тот самый, что видит нечистую силу?

— Нет. Труба была создана лишь осенью шестнадцатого года и ещё не доведена до ума.

— Зачем же она вам?

— Ее, как и зеркало, я должен передать Александру Петровичу.

— Так вы собираетесь за границу?

— Разумеется. Воевать — нет, довольно, белое движение переживает агонию. Отдельные жесты производят впечатление силы, но на самом деле это конвульсии. Хватит. Рамонцы в подобных случаях говорят: умерла, так умерла.

— Белая армия умерла?

— Россия.

— Позвольте с вами не согласиться.

— Не только позволяю, но и настаиваю — не соглашайтесь. А все-таки умерла. Большевики строят новое государство, и его будут населять иные люди. Греция есть, но нет эллинов.

— Ну, проживем и без эллинов.

— Воля ваша, а мне без эллинов скучно.

— Хорошо, труба, зеркало — берите, если они уцелели. Как-нибудь революция обойдется без зеркала грез. Лег, уснул, никакого зеркала не нужно. Но позвольте спросить: картины — не ваших рук дело?

— Даже обидно, — Хижнин сам подлил из арехинской фляги вторую рюмку коньяка. — Картины-то мне на что?

— Мало ли…

— И как бы я их вывез?

— Как-нибудь. Везет лошадка дровенки, а в дровнях мужичок и хворост, а под хворостом обернутые мешковиной холсты…

— Наконец, картины — чужая собственность.

— Это аргумент весомый, — признал Арехин. — Кто же их похитил?

— Да не похитил вовсе, а просто из комнаты убрал. А то ходят всякие, топчут, смеются. Семечки лузгают. Мешают, в общем.

— Вы убрали?

— Нет. Хранитель Замка.

— Ага, значит, здесь и загадочный Хранитель Замка есть? То-то я гадаю, кто дверные петли маслом смазывает.

— Он и смазывает, Хранитель. А вчера прибежал ко мне, что делать, говорит, из прежних человек появился. Ничего, отвечаю. А сам пришел, посмотрел. Вижу, вы. Успокоил Хранителя, в Замке показываться не велел. Как вы недавно сказали — мало ли…

— Так кто он, Хранитель?

— То-то и оно. Рамонский дурачок, его Травленым кличут. В детстве его то ли волки покусали, то ли собаки. А родителей — совсем… Лицо у ребенка обезобразили ужасно. Но главное, выяснилось, что то были не волки. Вурдалаки. Ольденбургские устроили засаду, и вурдалачье гнездо уничтожили. Я тоже был в деле. Ребенка мы лечили. Вакцинировали против бешенства. Вы же знаете, у Александра Петровича есть теория, что вурдалачество — особый вариант бешенства.

— Знаю, знаю.

— Ещё бы вам и не знать. Но, в отличие от… в общем, ребенка начали лечить на третьи сутки после укуса. А время, оно такое…

— Но вылечить удалось? Или нет?

— Ну… внешне он не трансформировался. Жил здесь, при Замке. Очень привязался к Александру Петровичу, но ещё больше — к месту. И потому остался, хотя его усиленно звали в Париж.

— Зачем — в Париж?

— Иметь рядом преданного вурдалака, пусть и леченого, это, знаете, в наши времена дорогого стоит. Да и вообще, Александр Петрович тоже привязался к Белолобому.

— Белолобому?

— Его родители, жертвы вурдалаков — Иван и Анна Белолобовы, вот его и прозвали так… Живет он на отшибе, бобылем, рыбу ловит, грибы собирает, орехи, корешки всякие, травки. Все собаки его ненавидят, захлебываются от лая, но ни одна ближе, чем на пять шагов отчего-то не приближается. А из его избенки, невзрачной, но крепенькой, ход ведет к подземелью. Вы знаете — из Замка в Ольгино.

— Только недавно вспоминал.

— Вот так он под землею и хозяйничает. Сюда заходит. В Ольгино. Тамошними порядками очень недоволен, хочет всех повыгонять, едва отговорил.

— Повыгонять?

— Одному ночью голову оторвет, второму, остальные сами разбегутся, разве нет?

— Не исключаю. Но это означает…

— Да, болезнь стала прогрессировать. Медикаменты, оставленные Александром Петровичем, закончились, водку Белолобый на дух не переносит, а, главное, нравственное влияние окружения овурдалачило и людей, никем не кусанных. Человек — существо подражательное.

— Только отчасти, Павел Иванович, только отчасти. Кое-какие медикаменты у меня случайно есть, могу поделиться…

— Благодарю, но я уже принял меры.

— Вы заберете его с собою или оставите здесь, на страх рамонцам? Тогда мне придется тоже… принять меры.

— Вы подтверждаете мой тезис подражательности. Прежний Александр Арехин, Арехин из февраля четырнадцатого не решился бы единолично решать судьбу человека.

— Могу и посоветоваться, и просто передать дело в местные руки, но результат будет тем же, только путь к результату будет отмечен кровью. Вариант с оторванными головами вы увидели сами.

Хижнин потянулся было за флягой вновь, но остановился:

— Хватит. А то коньячный дух выдаст.

— А вы его лучком, лучком, — посоветовал Арехин.

— И то… А все ж нюх порой такие штуки выкидывает… Да и пора, с вашего позволения, делом заняться.

— Один только вопрос ещё, Павел Иванович. Вы, случаем, ничего не знаете о тех, кто был здесь до меня? О работниках МУСа?

— Нет, — ответил Хижнин. — Они были в Замке?

— Они даже в Рамонь не заезжали. Поехали в сторону Глушиц. Но вдруг…

— Никакие вдруг мне неизвестны, — Хижнин усмехнулся. — Когда это происходило?

— На Рождество.

— Рождество я встречал в Париже.

— Жаль. То есть жаль, что…

— Вернулся в Россию?

— Что не знаете о моих коллегах, скажем так. А возвращаться в Россию, покидать ее — во всем воля ваша. И случая, разумеется.

— Со случаем я как-нибудь постараюсь разойтись, — пообещал доктор.

9

— Тогда приступим, — Арехин поднялся, и столь же легко поднялся со стула Хижнин. В свои годы двигался он как молодой волк — мягко, стремительно. Должно быть, в Институте Биологических Проблем бешенство и вурдалачество не только искореняли. — Вы сами заберете нужные вещи, или мне вам помочь?

— Помочь? Разумеется, буду только рад.

Они прошли в зал с пустыми рамами.

— Вот он, случай. Если бы картины разместили не здесь, а в холле… или вы приехали двумя днями позже — то мы бы не увиделись. Вы б ничего не узнали о таинственном зеркале. Конечно, знание это кажется бесполезным и бессмысленным, зеркало я увезу в Париж, если вы не выстрелите мне в спину.

— Ни в спину, ни в затылок, — заверил Арехин.

— Да знаю, знаю, извините за неудачные слова, это все коньяк язык путает. Продолжу: знание бесполезно, но как ещё повернет случай? Вдруг и вас приведет он в Париж? Или Ольденбургские вернутся в Россию?

— В Рамонь? — уточнил Арехин.

— Или в Москву, где встретитесь вы знойным летом где-нибудь на Патриарших прудах, встретитесь, разговоритесь, принц покажет вам зеркало, вы в него поглядите, но вместо собственного лица увидите обратную сторону луны, повседневную жизнь Атлантиды или ещё что-нибудь столь же поучительное, увлекательное и пригодное в повседневной жизни… — доктор говорил, а сам шел вдоль стены, вглядываясь в панели. Так и есть, секретный ход. Панель отодвинулась, за нею оказалась дверь, искусно пригнанная к стене, не знать, так и не увидеть.

— Запоминайте: нажимаете здесь, здесь и здесь — дверь и откроется. Вдруг пригодится.

Дверь и в самом деле открылась. Доктор вошел в неширокий ход.

— Вам не темно?

— Вы же знаете — нет.

Два никталопа — тоже случай? Как угодно, а с доктором у него слишком много общего.

Правда, доктор таки вынул из глубин тулупа палочку, от которой шел зеленоватый свет, едва ли ярче, чем от гнилушки. Никталопу гнилушки достаточно.

Они прошли совсем немного, пятнадцать шагов, и увидели нишу, не слишком просторную, зато сухую. Зато — потому что в ней были аккуратно сложены скатанные холсты. Разворачивать да рассматривать негде, остается надеяться, что иных холстов, кроме исчезнувших, здесь нет.

Он перенес — по частям, бережно, — холсты в зал пустых рам.

Доктор помогал. Это подтверждало догадку, что Хижнин убивать Арехина не намерен. Уже в зале он развернул пару холстов. Замечательно. Именно те, пропавшие.

— Теперь за моей долей, — сказал доктор.

Что ж. Арехин тоже должен помочь.

Однако Хижнин лишь хотел показать, что берет только то, о чем говорил: трубу, весьма компактную, в кожаном футляре и ручное зеркало — тоже в футляре размером с книгу.

— Хотите поглядеть?

— Если не доставит хлопот.

— Какие хлопоты, — доктор открыл футляр-книгу, достал зеркало. Красивая работа. Но никаких картин прошлого или будущего зеркало не показало. Одного Арехина в настоящем.

— Больше, как видите, я ничего не беру. В лабиринтах, если хотите, можете найти многое. Несколько пудов серебра, фарфор, картины, принадлежащие Ольденбургским, даже бочонок двойных империалов где-то лежит.

— Заявлений о пропаже бочонка империалов в Московский уголовный сыск не поступало, равно как и фарфора, серебра и прочего имущества, — ответил Арехин.

— Но ведь замок национализирован? Он принадлежит Советской Власти? — усмехнулся доктор.

— Но имущество в Замке, никуда не пропало, не так ли? Пусть и лежит, целее будет. Или у вас есть на него виды?

— На пуды фарфора? Нет. И золота не нужно. Случись что — схватят, найдут зеркало, трубу, эка невидаль. Крестьяне, когда грабили усадьбы, чего только не натащили. Вот я и выменял зеркальце, дочке в подарок везу. Никто и придираться не станет. А с золотом — сначала помучают, откуда взял, вдруг осталось, а потом и убьют. Я лучше налегке — Хижнин спрятал гнилушку, а за ней и зеркало с трубой.

Карманы у него пришиты, похоже. Под тулупом много чего спрятать можно — топор, обрез… Однако убедителен Хижнин в крестьянском виде, раз про топор и обрез мысли навещают.

— Приятно было с вами повидаться.

— Передавайте поклон Александру Петровичу, Евгении Максимилиановне и Петру Александровичу.

— Непременно передам, — Хижнин поправил одежду, нахлобучил треух, постоял, прислушиваясь.

Арехин слушал тоже. Нет, спит Рамонь.

К такому же выводу пришел и Хижнин. Попрощавшись кивком, он вышел в дверь, пошел к воротам. Да, крестьяне так не ходят. Только кто увидит Хижнина — молодой месяц давно закатился, звезды, правда, светили ярко, но только для себя. Другим звездный свет не подмога.

Арехин стоял у двери — снаружи, чтобы лучше слышать. Скрипит снег под ногами, от этого никуда не деться, в такой-то мороз.

Но вот стих и скрип.

В холле он пересчитал холсты. Лишних нет. Поручение исполнено, без криков, стрельбы, жертв. Пришел, да и нашел.

Вдруг раздался вой — тоскливый, безнадежный, одинокий. Собаки, даже те, кто брехал от холода, примолкли. Гавкнешь, а он возьмет, да и придет по твою собачью душу.

Не волк. Вурдалак.

Что ж, каждый по-своему прощается с родиной…

Легкие шаги наверху. Нет, это Анна-Луиза.

Арехин быстро поднялся в гостевые покои.

— Я проснулась, тебя нет, а тут ещё ужасный вой…

— Это волк. Знаешь, сейчас не до охоты на волков, вот и осмелели. Сюда они не придут никогда.

— А вдруг? Я боюсь.

— Они боятся больше…

И действительно, вой смолк, и до самого утра никто в Замок не приходил.

10

— Значит, вы их отыскали! — Паринов радовался, как дитя апельсину. Конечно, теперь-то все будет хорошо — Арехин вернется в город, освободив от своего присутствия и Замок, и всю Рамонь. Городское начальство хорошо в городе, московское — и вовсе в Москве. — Где ж они были? В тайнике? У нас поговаривают старики насчет всяких потайных комнат, я думал — пустое несут, а вы нашли картины, вернули их государству.

— Государству их вернули сами рамонцы, — ответил, не покривив душой, Арехин. Доктор Хижнин ведь коренной рамонец.

— Это как?

— А мы вчера с товарищем Рюэгг сходили в коммуну Ольгино, поговорили с народом, да потом и сюда люди приходили. Мы сказали: двери будут открыты, если кто сглупа взял, или знает, где лежат — пусть этой ночью принесет. А иначе завтра — в смысле сегодня — начнем действовать по всей строгости революционного закона, и укравший картины будет не социально близким дураком, а кровным врагом советской власти. А как советская власть поступает с кровными врагами, объяснять, я думаю, не надо.

— И они принесли?

— Вы ж видите, все полотна здесь.

— А вы… Вы не подглядели, кто принес?

— Во-первых, я дал слово, что подглядывать не буду. Во-вторых, я спал. И в третьих, что бы я увидел в темноте? А зажги я свет, всяк догадался бы, что его караулят, и никаких картин бы не принес. Вот у вас тут охрана ночевала, никто и не подбрасывал. Боялись.

— Да, у нас строго, — сказал Паринов.

Арехин не ответил, только смотрел на Паринова. Поза Арехина, а, особенно, зеленые очки смутили рамонца.

— А что… то есть, как теперь будет?

— Вы, товарищ Паринов, в Рамони главный, вам и нужно сделать все, чтобы случай с картинами не заслонил собою главного — укрепление в Рамони доверия к Советской власти. Она ведь крепнет?

— Не жалеем крови, чтобы крепла!

— А картины срочно верните в Воронеж. Холсты уложите в деревянный ящик, про который я давеча говорил. Приготовили?

— А что готовить, нашли подходящий на заводском складе.

— Значит, уложите, стружкой пересыпьте и отправьте в город.

— Когда?

— Немедленно.

— А рамы?

— А рамы мешковиной обернуть и тоже — на сани и в город. За час с погрузкой

— Мы — по революционному! В полчаса, мигом!

— Не забудьте на дорогу накормить!

— Да как же это можно — забыть? Но мы думали, что вы погостите хоть денек…

— Вот кончится война, построим социализм, тогда и гостить время появится. А сейчас — увы.

— Понимаем, дела.

Паринов на ветер слов не бросал, сделал все вовремя, и потому можно было рассчитывать, что в губернский город к ночи они поспеют.

Библиотечно-чекистский возница был совершенно трезв, о бабкиных гаданиях не упоминал, а лошадь выглядела бодрой, сытой и ухоженной.

Наевшись на весь день, по-мужицки быстро, но основательно, сели в сани. В пароконных санях рамонский возница вез рамы и ящик с холстами и человека с мандатом. В мандате, напечатанном не без ошибок на «Ундервуде» говорилось, что Рамонский совет рабочих и крестьянских депутатов возвращает картины в полном составе. Арехин одобрил мандат, но ничего исправлять не стал.

В библиотечно-чекистскую санную повозку набросали свежей соломы для чистоты, тепла и мягкости.

Мороз спал, но вполглаза — нет-нет, да и вздохнет, да так, что до самых до костей достанет. С ним не шути.

Никто и не шутил. Ехали молча, сосредоточенно, первыми на пароконной ехали рамонцы, торили путь, а уж следом шла библиотекарская кавалерия.

Фройлян Рюэгг сонно улыбалась — то ли проведенная ночь так повлияла, то ли две рюмки коньяка с огурцом, салом, вареной картошкой и вареными же вкрутую яйцами сказывались. Зато словно печка внутри, не замерзнет. Арехин сидел бок о бок, и тоже пытался вздремнуть. После Сорокина ветер стих совершенно, а у Грязного их нагнали продотрядовцы. Теперь-то совсем хорошо, хотя бандитам гулять сейчас резону мало — и холодно, и голодно, и у каждого путника ствол.

На полпути к Воронежу откуда-то сбоку, из-за лесочка присоединился к ним мужичок с ноготок. Если и не с ноготок, то более полутора метров в нем, действительно, вряд ли бы набралось. Небольшой, но крепенький, и лошадка ему под стать. Везла лошадка немного дров и опять какой-то ящик.

— Куда? — спросили для порядка.

— В губчека, — ответил мужичок, и сразу получил место в арьергарде.

Так они и ехали. Обратный путь показался короче — или, скорее, лошади на сельских харчах раздобрели. Сено, овес — чужие, вот и сыпали полной мерой, не в городе, где кончилось — и все, нет больше. Из города сани везли пустые, сейчас полнехоньки, а все резвее выходило.

Резвее-то резвее, а в город вошли ночью. И всей колонной дружно в губчека.

Чека разницы между ночью и днем не делала, что Арехину импонировало изрядно. Вот и сейчас, среди радостных хлопот — вернулись кормильцы! — и Арехина приветили с фройлян Рюэгг, да не кто-нибудь, а товарищ Валецкис. И чаем угостил горячим, и картошкой с салом, а с дороги было это очень и очень ко времени. Поручив хлопоты по росписи продовольствия своему помощнику, явно из бывших приказчиков, а то и купцов, Валецкис с интересом выслушал Арехина.

— Нашли, значит, картиночки? — заключил он устный рапорт.

— До единой.

— И что мне с ними делать? Или — тут Валецкис с надеждой посмотрел на Арехина — вы их с собой возьмете, в Москву?

— Нет уж, увольте. Задачу мне поставили картины найти, и я ее выполнил. А какие планы у начальства в отношении картин, то мне неведомо. Может, завтра же и впрямь велят в Москву доставить, а то вдруг Воронежу навечно оставят — как знать? Революция, она старых законов не признает, каждый день новые творит, а потом и новые — в революционную топку, чтобы пламя не погасло.

— И что ж нам с ними делать, с картинками? Обратно студентам, что ли?

— А вы музей откройте, художественный.

— Чека и музей? Революция, оно, конечно, но все же…

— Зачем Чека? Вы совету настоятельно порекомендуйте. Мнение из Москвы у вас есть…

— Чьё?

— Моё. И товарища Луначарского, если хотите.

— Да ладно, музей — дело нехитрое. Реквизируем дом получше, остались, не все ж под коммуны… Совет пайки выделит совслужащим. Пойдет дело. Вот только штука будет — откроем мы музей, народ известим, а картинки в Москву затребуют.

— Ну и что? В богатых домах, усадьбах картин должно остаться порядочно. Собрать — и в музей. Вы побольше здание ищите, побольше. Ведь свои, революционные художники появятся, нанесут всяких «Красных Наркомов на Синих Конях» — с красками-то пока плохо…

— Все же это лучше, чем «Синие Наркомы на Красных Конях», — усмехнулся Валецкис.

Они посидели немного, перед тем как разойтись — на время, навсегда ль, как знать. Арехин, поглядывая на Анну, совсем было собрался уходить, но тут в кабинет вошел библиотечно-чекистский возница и протянул Арехину сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вот, просили передать.

— Кто просил?

— А мужичок, помните, у Ямного пристал. Низенький такой.

— Помню. А сам он не мог?

— Сам он, поди, уже из Воронежа выехал. Сгрузил свой ящик рядом с тем, нашим, где картины, дал мне лист, передай, мол, московскому чекисту, как повезешь его на квартиру.

Ага. Это он так намекает, что пора в «Бристоль» отправляться. А в листке что?

Он развернул.

'Александр Александрович, я ведь не зря годил, не спешил увидеться. Смотрел, не под стать ли Вы своему коллеге, тоже прибывшему из московского уголовного сыска и первым делом повесившему мужика на воронежском рынке.

Вижу — нет, и потому коллегу вашего Вам же возвращаю. Делайте с ним, что хотите. Он жив, только глубоко спит. Подобный метод применяют кое-где в нашей губернии в голодные годы: опоят человека специальной водицей, уж не знаю, как лучше назвать ее — живой или мертвой, вернее всего — ни живой, ни мертвой, — и в погреб, где присыпят знаменитым черноземом, ну, и навозца для тепла подбросят. Так до поздней весны и лежат, пока крапива да лебеда не вырастут. Корни лопуха тоже едят.

Оживить вашего московского сослуживца просто: очистите его от земли, положите в прохладное, но не морозное место, а главное — чтобы света было побольше, и он за день придет в себя. Не совсем в себя — сознание впредь будет с провалами в памяти, и рассудок как при олигофрении в стадии умеренной дебильности, но мало ли подобных людей на Святой Руси?

Ну, а не оживет — значит, судьба такая. Кстати, я лично о нем узнал случайно, его закопали люди, которые не любят, когда их братьев (в самом широком смысле) вешают. Волею того же случая они отдали его мне, но в Париж вести подобное добро совершенно нет надобности, потому и передаю его Вам, оставаясь к вашим услугам покорнейшим слугой Хижниным Павлом Ивановичем.

Арехин протянул письмо Анне, та перечитала его трижды, стараясь понять.

— Это шутка, да? — наконец, спросила она.

— Много загадочных историй случается на русских просторах — немного выспренно ответил Арехин.

— Позвольте? — протянул руку Валецкис.

Арехин позволил.

Валецкис читал не спеша, хотя почерк Хижнина был вовсе не врачебным, напротив, четким и разборчивым.

— Да, слышал и я о таком… — ответил он. — В детстве. Считал, сказки. Да и сейчас считаю. Но придется посмотреть, убедиться.

Ящики вместе с рамами поместили в комнату под замком, видно, считали, что картины в обоих. Или не считали, поскольку второй ящик был много тяжелее и пах навозом. В пути это не чувствовалось — и лошади не одеколоном спрыснуты, и ехал мужичок позади всех, а здесь второпях уложили ящики, особо и не принюхиваясь. Велено уложить, значит, велено, чего рассуждать.

Пришлось ящик этот перетаскивать в другую комнатушку, а то картины и мертвец — как-то нехорошо. Ломиком пожилой чекист ловко поддел крышку ящика, оказавшегося домовиной.

Земля, навоз и — тело.

Домовину перевернули. Он и есть, товарищ Лютов, только весь усыпанный присосавшимися красноватыми червячками, маленькими, тоненькими, слегка шевелящимися. Анна-Луиза ахнула и согнулась, освобождаясь от ужина.

Арехин наклонился поближе. Не червячки, а корешки, вот что это. Никаких следов разложения, пахнет лишь землей да навозом.

Ничего, чекисты — люди не брезгливые. Отряхнули Лютова от земли, за руки, за ноги поближе к окну. Сейчас, положим ночь, но ведь будет и утро, и свет. Подействует, нет?

Об этом он думал в ту ночь в «Бристоле». Анна, выпив коньяку (велика бутылка, а и ей подходит конец), забылась тревожным сном, а Арехин недвижно сидел на стуле, сидел и думал. Со стороны он казался ничуть не живее товарища Лютова.

К счастью, со стороны никто и не смотрел.

11

— А товарищ Оболикшто вас теперь особенно зауважал, — тезка Он сидел на корточках перед буржуйкой, занимаясь престодижитацией и гипнозом. Гипнозу буржуйка поддавалась плохо, требовала дров и побольше, побольше. — Картинки, говорит товарищ Оболикшто, картинки пустяк, одна морока и срам. А вот что он — то есть вы, товарищ Арехин, — своего боевого товарища отбить сумел у врага, выходить и до Москвы живого довести — это, говорит, стоит всех картин мира. Теперь, говорит он, я точно знаю — наш человек товарищ Арехин, хоть и белая кость.

— Так и сказал? — полюбопытствовал Арехин.

— Слово в слово, — подтвердил тезка Аз. — Он даже на «ты» хотел перейти, но увидел, как товарищ Дзержинский с вами выкает, и передумал. Нечего, мол, поперек батьки в пекло соваться.

— Я рад, что моя репутация выросла и окрепла. А более того рад, что наш боевой товарищ Лютов идет на поправку. Ради этого стоило съездить в далекую Рамонь, — Арехин сидел за своим столом и просматривал бумаги, поступившие за последние дни. Ещё недавно весь бумагооборот сводился к малограмотным крохотным записочкам, и надо же — канцелярия первой достигла и превзошла дореволюционные объемы производства.

— Мы как раз договорились — сегодня после полудня двое навестят Лютова в госпитале. Один — это от начальства, товарищ Оболикшто. А второй — боевой товарищ. Меня хотели послать, а потом решили, как можно, если здесь вы, его спаситель.

— Значит, после полудня?

— Аккурат в полдень, — обрадовал тезка Он.

Во избежания лишних слухов, домыслов и московских комиссий они с Валецкисом там, в Воронеже решили историю упростить: Лютова нашел Арехин в бандитской хате, где негодяи морили голодом и измывались над доблестным Лютовым и довели того до тяжелого сыпняка, или нервного истощения — это уж врачам решать.

Врачи вторую неделю лечили пострадавшего. Дело явно шло на поправку, и можно было надеяться, что товарищ Лютов скоро вернется в строй.

Интересно, а ну как ближе к лету придут и остальные двое, те, кто ездил с Лютовым в далекую деревеньку Глушицы? Не такую, впрочем, и далекую, раз успели доставить к отъезду Арехина из Рамони. Хотя… Зимой почтовый за сутки должны были при Николае Первом проезжать за сутки двести двадцать верст. Сейчас времена новые, но если тот мужичок имел две-три подставы, пятьдесят верст для него вполне преодолимы.

Впрочем, Глушицами пусть кто другой занимается. Ему некогда. Вот навестит боевого товарища и сразу же возьмется за новое, срочное, неотложное дело, которое три дня как дожидалось Арехина и только Арехина…

Конец первой книги. Вторая книга — «Арехин в Арктике»

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тайная сторона Игры

Content

Тайная сторона Игры

Предуведомление автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Nota bene