Арехин в Арктике

1

— Гражданин Арехин! Гражданин Арехин! — подбежавший обыватель хотел схватить его за руку, но в последний момент передумал. Может, случайно, а, может, что-то почувствовал.

— Что вам угодно? — стараясь не раздражаться, ответил Арехин.

Его застали посреди улицы, на солнцепёке, и Арехину это не нравилось. Ни солнцепёк, ни то, что к нему обращается совершенно незнакомый человек.

— Вы должны помочь! Нет, вы просто обязаны помочь! — незнакомец картинно размахивал руками, словно артист, представляющий местечкового брадобрея во второразрядном водевиле. И одет соответственно, одна австрийская кепка чего стоит, трофей империалистической войны.

— Хорошо, но давайте пройдем в тень, — Арехин подошел к скамье, стоящей под деревом.

Незнакомец шёл рядом, забегая вперед и заглядывая Арехину в лицо. На вид ему было лет шестьдесят, шестьдесят пять.

— Что я могу для вас сделать? — спросил Арехин, сев на скамью.

— Не для меня, не для меня! Для человечества! Для всего человечества! — незнакомец чуть не пустился перед Арехиным в пляс.

— Хорошо. Для всего человечества. Простите, но с кем я имею честь разговаривать? — Арехин решил и сам подпустить водевильного духа. Иногда юмор может сделать то, что не под силу вежливой строгости. Тем более, строгости грубой.

— Я — Каннинг. Павел Каннинг. Ассистент Константина Эдуардовича Циолковского.

— И что, по-вашему, я способен сделать для всего человечества?

— Освободите Циолковского! Как можно скорее! Константин Эдуардович не создан для тюрьмы!

— Простите?

— Вы должны освободить Циолковского! Само пребывание его в тюрьме есть величайший позор России, но если он погибнет… Если он погибнет, последствия будут самые чудовищные!

— Присядьте, пожалуйста, — спокойно сказал Арехин. Спокойствие заразно, хотя и в меньшей степени, нежели возбуждение.

Каннинг нехотя сел по левую руку от Арехина. Уже зацепочка. По правую руку садятся обычно люди логики, по левую — люди чувства.

— Вы хотите сказать, что Циолковский сейчас в тюрьме?

— Как будто вы этого не знаете? — вопросом на вопрос ответил Каннинг.

— Не знаю, — невозмутимо подтвердил Арехин. — Более того, я и о самом Циолковском знаю крайне мало. В гимназии, помнится, читал повесть о человеке, волшебным образом попавшем на Луну. Автором значился Циолковский. Если вы говорите о нём, то этим мои знания и ограничиваются. А другие Циолковские мне неизвестны вовсе.

Вопреки ожиданиям, Каннинг тоже ответил спокойно (действует, действует!):

— Константин Эдуардович — человек исключительно скромный и предельно деликатный. Он автор не только книги о Луне, которую вы изволили читать в гимназии. Он автор целой вселенной. А если проще, приземлённее, что ли, Циолковский разработал способ путешествия между планетами и звездами, при этом исправив законы Ньютона. Но и это не столь важно. Главное — он узнал о существах других миров, существах, способных и желающих покорить наш мир, если уже не покоривших его. И вот теперь он в тюрьме…

— В тюрьме? Из-за существ других миров? — не удержался Арехин.

— И очень может быть, — печально ответил Каннинг.

— И где же его содержат?

— Содержат? Милое слово. Как в зоологическом саду: кормят, поят, чистят, лечат… Его держат в тюрьме на Лубянке.

— Кстати, тюрем у нас больше нет. Есть домзаки, специзоляторы, допры, трудколонии, в общем, много чего есть. Но тюрем нет. Запомните на будущее.

— Запомню, — сказал Каннинг, но видно было, что стараться не станет.

— Циолковского содержат в следственном изоляторе Лубянки?

— Именно так.

— Тогда почему вы обращаетесь ко мне? Я к Лубянке отношения не имею.

— Разве? Но вы ведь знакомы с Дзержинским?

— Не близко.

— Знающие люди посоветовали обратиться именно к вам.

— Кто эти знающие люди?

— Я не могу назвать имена. Но их доводы таковы: Циолковского обвиняют в передаче белогвардейцам чертежей металлического дирижабля. А вы, как мне сказали, недавно занимались чем-то, связанном с дирижаблями. Металлическими. Потому вас и порекомендовали.

— Вот как? — Алехин задумался. Дело о чугунном дирижабле было засекречено, но — какие секреты сейчас? Что знают двое, знает весь мир. Или, по крайней мере, Павел Каннинг. Пожалуй, нетрудно догадаться, кто порекомендовал его Каннингу. Капелица, кто ж ещё. Без всякого подвоха, от чистого сердца. Хочет помочь собрату по науке.

— Ничего обещать не могу, — наконец, ответил он. — Если Циолковский — враг революции, то…

— Он не враг, не враг, — перебил Каннинг, вновь охваченный волнением. — С чего бы ему быть врагом? Он её, революцию, считает способом освободиться от гнёта догмы. И всячески приветствует.

— Приветствует — это хорошо. Но как быть с чертежами дирижабля, переданными белогвардейцам?

— Цельнометаллического дирижабля, — уточнил Каннинг.

— Цельнометаллического, — согласился Арехин.

— Идея цельнометаллического дирижабля не представляет секрета. Напротив, Константин Эдуардович обнародовал проект и взял патенты в России, Германии, Великобритании и Франции. Давно, ещё в начале века. В царское проклятое время, — поспешно добавил Каннинг, — когда революция казалась делом далеким… очень далеким… Да вот оно, описание, вот, — он сунул Арехину невзрачную брошюрку.

Арехин оглядел её и спрятал в карман.

— Тогда что же Циолковский передал белогвардейцам?

— Ах, боже мой… Не белогвардейцам, а военлёту Красовскому. Вполне себе красному, извиняюсь за каламбур. Тот пообещал содействовать постройке дирижабля на благо Красной Армии. А потом либо попал в плен, либо просто переметнулся к белым. Но как может Циолковский отвечать за поведение военлёта-перебежчика? Нет, нет, помещение Циолковского в тюрьму, то есть в специальный изолятор, есть или ошибка, или намеренное желание свести в могилу величайшего учёного России, оставить революцию без изобретений, способных обеспечить полную победу трудящихся над гидрой контрреволюции, — последнюю часть Каннинг говорил, как заученное. Верно, надеялся убедить кого-то словами. Да хоть и его, Арехина.

— Полная победа, это, конечно, замечательно. Но, повторяю, к Лубянке я отношения не имею, и уж тем более у меня нет возможности освобождать кого-то по собственному усмотрению.

— Вы хотя бы попытайтесь. Чтобы не мучиться всю оставшуюся жизнь от сознания вины за напрасно потерянную жизнь.

Арехин даже отвечать не стал. Провинциальное красноречие исчерпало свои возможности не вчера и не позавчера.

Он поднялся со скамейки и, кивнув Каннингу, пошёл по дорожке мимо Патриарших прудов. Никаких обещаний он не дал и давать не собирался. При случае, впрочем, он поинтересуется, в чем дело, и если окажется, что реальной вины за Циолковским нет, тогда… Но сейчас ждало другое. Благодаря Каннингу время пролетело незаметно, и приближался назначенный час. Он миновал переулок, шагнул в проходной двор и вышел на улицу Командарма Миронова, бывшую Старокупеческую. Хорошо бы, подумал Арехин, ещё и будущее название знать, поскольку Командарм Миронов долго не продержится. Вряд ли.

Сейчас, в полдень, улица походила на собаку, спящую под жаркими лучами. Настолько недвижна, что и не понять сразу, жива ли, нет. Хотя на иных улицах и пробивались ростки новой экономической политики, открывались лавки и магазины, но здесь, на улице Командарма Миронова, люди не торопились. Присматривались. Совслужащие были, как и полагается, на службе, а обыватели прятались от жары кто где. Ни дворников, ни милиционеров. Ничего, пройдет пара месяцев, люди поверят, что НЭП всерьёз и надолго, тогда-то и расцветут торговля, ремесла и всяческие искусства, важнейшим из которых для нас будет искусство балаганное. По крайней мере, Ленин так и говорил в прошлую встречу. Синема, цирк, куплетисты, панч-журналы в частности и панч-журналистика в целом.

Он шёл, чувствуя, как пот пропитывает одежду. И свет, и жара мешали ясно мыслить, а мыслить неясно Арехин не любил. Вот придет вечер, а за вечером ночь, тогда и наступит время анализа. Сейчас же важнее другое: прийти в условленное место в условленное время.

И то, и другое близились неотвратимо. Особенно время. Со временем шутки плохи, проходных дворов у времени нет. Или все-таки есть? Вдруг да и можно, изловчась, оказаться в июле четырнадцатого? Или, чего уж там, поменяем цифры местами, в июле сорок первого? Но в будущее не хотелось совершенно, хотя многие люди, не обделённые ни трезвым умом, ни здравой памятью, считали, что тогда уж, через двадцать-то лет, Россия будет если не райским садом, то культурным парком во всяком случае. Возможно, хоть и сомнительно. Но будет ли в России сорок первого года место для Арехина? Время такое, сегодня утром ты живой, гладко выбритый, одеколоном пахнешь, а к вечеру, глядишь, и того…

Условленное место выглядело просто: чайная с вывеской, изображающие самовар и баранки, над которыми рублеными буквами выписано название. «Красный самовар». При этом «самовар», судя по виду, сохранился с царских времен, а «Красный» написали синей краской. Какую смогли найти, той и написали.

Жаль, что Ленин настаивает на конспирации: куда приятнее было бы подкатить с ветерком. Фоб и Дейм любят быструю езду. Но конспираторы Фоб и Дейм никудышные, вот и идёт он обыкновенным ходом. Со стороны — обычный старорежимный человек из недорезанных: чесучовый костюм, шляпа-канотье и очки с тёмными до антрацитовой черноты стёклами на носу. Врезать бы буржую по очкам, сбить шляпу, потоптаться на ней, да жарко. Пусть пока идёт.

Городской пролетарий, что отдыхал перед чайной под деревом, лёжа на боку и подперев голову левой рукой (а правой доставал из фунтика семечки и неторопливо, вдумчиво лузгал их, стараясь сплюнуть шелуху так, чтобы не попала на одежду), лениво смотрел на Арехина, и хотел он топтаться на шляпе, нет, Арехин не знал. Очень может быть, что этот пролетарий — секретный агент, поставленный, вернее, положенный следить, ведётся ли за Арехиным наблюдение, не тянется ли за ним хвост.

Он вошёл. Внутри — две худенькие гражданки, перед которыми стояли стаканы с морковным чаем. Что ж, для почина можно и морковный.

Одна из гражданок, по виду — молодая большевичка (было в большевичках нечто, отделявшее их сразу и от барынек из бывших, и от трудящихся, но малосознательных работниц), подошла к нему.

— Вы пришли пить чай?

— Да, если у вас есть «Липтон»

— «Липтон кончился, но могу предложить 'Раджу»

— Согласен и на «Раджу».

Произнося условленные фразы, Арехин старался выглядеть естественно и невозмутимо, но морковный чай и общая убогость заведения выдавал несуразицу диалога, уместного в шестнадцатом году, но не сегодня. Похоже, пароль с той поры и сохранился. Хорошо, хоть никто не слышит.

Большевичка взяла Арехина за руку и повела в дальний угол. Там за перегородкой было особенное место, для чистых гостей. Он сел. Большевичка ушла. Пришёл половой и молча, ничего не спрашивая, поставил перед ним стакан чая и блюдце с двумя сушками. Поставил — и тут же ушел.

Арехин понюхал. Ну, не «Раджа», но вполне терпимый чай. Значит, поторопился он высмеивать большевичку. Урок.

Он услышал шаги — медленные, пришаркивающие. Знакомые.

Арехин поднялся:

— Здра…– он осекся, заметив, как Надежда Константиновна прижимает палец к губам.

— И тебе не болеть, Мишенька, — с деланным весельем ответила она. — Давно не виделись, ты, поди, и забыл свою тётю Клаву?

— Как можно, тётенька, — после секундной запинки ответил Арехин.

Вид Надежды Константиновны той запинки стоил: одета она была как провинциальная тетушка из мещан, принарядившаяся по случаю поездки в столицу. Ярко-зелёное платье с рюшечками, розовая шляпка с вуалью, сложенный кисейный зонтик в руках. Для того, чтобы узнать в этом наряде Крупскую, постороннему одного усердия мало. Тут нужен профессиональный взгляд. Опытные филеры частью уничтожены, частью разбежались, и только малая их доля служит новой власти. А филеров новых, большевистских, пожалуй, Надежда Константиновна проведёт. С её-то опытом конспирации. Хотя… Хотя если за ней следят всерьёз, то уж как-нибудь найдут специалиста потолковее. Под стать объекту.

— Мне мятного чаю, голубчик.

Голубчик принес зеленоватый чай, но пахло ромашкой, а не мятой.

Надежда Константиновна вида не подала. Или ей было всё равно.

— У нас мало времени.

Арехин промолчал. Если мало, то каждое слово может оказаться лишним. А ему сказать пока нечего.

— Володя занят чрезвычайно. Каждая минута на счету. Недостатка в секретарях, помощниках всякого рода нет, напротив, вздохнуть свободно и то трудно. Но много бестолковщины. Потому встретиться с тобой, Алек… Мишенька, он сейчас не может. Но у него есть к тебе поручение. Очень важное.

Арехин только наклонил голову — мол, весь внимание.

— Не знаю, заметил ты, нет, но люди стали меняться — она посмотрела в лицо Арехину. Пришлось снять очки.

— Всё меняется, и люди тоже, — ответил он, решив, что тётенька ждет ответа.

— Это-то понятно, но люди обыкновенно меняются поодиночке и в разные стороны. А тут — вместе и в одну. Все и говорят схоже, и пишут схоже, и даже выглядят схоже. Отъелись, раздобрели. Но беда не в том, что раздобрели, конечно. Даже не в том, что всяк норовит в вожди пролезть. Беда в том, что партия размывается, как песочный куличик под морскими волнами.

— Испытание властью, — тихо сказал Арехин.

— Вероятно, не без этого. Но есть и что-то другое.

— Что-то?

— Именно. Непонятное. Володя хорошо знает людей, без этого он никогда бы не стал тем, кем он есть сейчас. И сейчас он чувствует: многие товарищи находятся под серьёзным влиянием. Влиянием сильным и необъяснимым.

— Чьим влиянием?

— В этом-то и вопрос. Никого, обладающего требуемой волей, возможностями и авторитетом на виду нет, — она взяла чашку и стала пить травяной чай. Теперь его очередь.

— Но что ожидают от меня?

— Взгляда со стороны. Вы, Александр, вне системы, или почти вне системы (Надежда Константиновна, похоже, забыла, что он сейчас Миша). Непременно что-нибудь, да и заметите. Тогда срочно сообщите. Прямо Ильичу.

— Но ведь я, как вы верно заметите, вне системы. А отсюда, извне, не очень-то и видно даже крупных деталей, не говоря уже о мелких.

— Конечно, это непросто. Но ведь и вы — человек непростой. Придумаете что-нибудь. А Володя вам поможет.

— Как?

— Получите особое поручение, которое даст повод выйти на самый верх Совнаркома. А там вы уж сами.

— Хорошо. Я это сделаю, — сказал Арехин.

— Мы не сомневаемся, — ответила Крупская. — Я уйду первой.

Встав из-за стола, она добавила громко:

— Рада была повидаться с тобой, Мишенька. Надеюсь, ты навестишь свою тётю.

— Непременно навещу.

Дождавшись ухода Надежды Константиновны, Арехин первым делом вернул на нос очки. Хоть и были занавески на окне, но слабенькие. А солнце светило люто.

Затем он вернулся к чаю, обдумывая поручение Крупской. Ну да, как же, нужно Владимиру Ильичу мнение стороннего верхогляда! Тут в другом дело. Но в чём?

На середине чашки пришла мысль, что ничего верного сейчас не придумаешь. Возможны самые разные варианты, например, он, Арехин — отвлекающая жертва. Глупый медвежонок, посланный за мёдом на пасеку, истинное назначение которого — выманить на себя пчёл. Вот и Надежда Константиновна назвала его Мишей. А возможно и совсем другое, о чём он даже не догадывается. Развитие событий покажет.

Он допил чай и расплатился.

— Скоро, говорят, будут настоящие деньги, — сказал половой, забирая совзнаки.

— Кто говорит?

— Сюда важные люди ходят. Начальники, комиссары, большевики.

— Тогда готовь чай получше.

— Как только, так сразу, — спокойно сказал половой. — На настоящие деньги и чай настоящий будет. А так — откуда ж его взять? В Китае-то совзнаки никому не нужны.

— Вы, случаем, до революции в университете не преподавали? — спросил он экономически грамотного полового.

— Никак нет, бог миловал. С третьего курса отчислили, в девятом году. За неблагонадёжность и участие в беспорядках.

— А теперь? Благонадёжны?

— Теперь я и слова-то такого не выговорю — благонадёжность.

Выйдя из чайной, Арехин огляделся. Пролетария под деревом не было. Под деревом теперь сидел опрятный старичок на складном стульчике, сидел и читал газету. Что они, по старому учебнику слежки работают? В четырнадцатом году такой старичок был вполне к месту, но сегодня…

Он подошел поближе.

— О чём пишут, папаша?

— Обо всём, сынок, обо всём. Радио, пишут, придумали для продуктов. По радио в голодающие районы будут доставлять продовольствие. Такое вот изобретение, — из-за толстых стёкол на Арёхина смотрели внимательные глаза. Нет, с таким зрением агенты наружки не бывают. Или не бывали прежде, а сегодня очень даже запросто?

— Осталось изобретение до ума довести, а там просто: положил в ящик, скажем, фунт крупы в городе Москве, покрутил ручку, как у телефона, и из такого же ящика где-нибудь в Калужской губернии крупа тут же появляется. Главная загвоздка, чтобы она, крупа то есть, тут, в Москве была.

— Калужская губерния к голодающим больше не относится, — машинально сказал Арехин. Положительно, на солнцепёке глупеешь.

— Ну, в какую другую губернию. В России губерний много.

Злоехидный старичок. Пожалуй, подлинный. И газета свежая. Или так филигранно работают?

Арёхин покачал головой, то ли соглашаясь со старичком, то ли не соглашаясь, и двинулся дальше. Интересно, в самом деле пишут об этом, или старик всё выдумал? Газета была из новых, «Труд», число сегодняшнее, а вот текста о перемещении продуктов с помощью радио он не заметил.

Тихие, спокойные кварталы сменились бойкими, торопливыми. Вроде и прошёл немного, а будто в другой город попал. Или в другое время. Такова Москва, состоящая из десятков городков, сёл и деревенек. Проглотил город окрестную деревеньку, думает — переварил, встроил, а она и век спустя живёхонька. И лица оригинальные, и ремёсла, а часто и собственные тайны, которых постороннему знать не надобно.

Вокруг него сновали люди занятые, всяк смотрел прямо перед собой, не отвлекаясь на остальных. Один тащил тележку, нагруженную узлами, а что в тех узлах, лучше и не представлять. Другой нёс на плече лестницу-стремянку, а в другой руке — ведро с побелкой, из которого торчала изляпанная ручка кисти. Третий шёл с чайником, видно, с кипятком, так как шёл хоть и торопливо, но осторожно. Четвертый же, Ванька Сирый, парень лет двадцати пяти, был налегке, и дружелюбно смотрел по сторонам: не избавить ли кого от груза, желательно часов, бумажника или даже сумки с вещами. Но народ был настороже, часы на виду не держал, если даже и имел. Не царское время. Вот Ванька встретился взглядом с Арехиным, если можно встретиться взглядом с человеком в тёмных очках. Посмотрел оценивающе: ага, бывший, да ещё из тех, у кого и часы, и бумажник очень даже могли сохраниться. Как пережиток. Ванька приблизился и споткнулся, на мгновение прислонившись к Арехину, после чего пути их вновь разошлись. Зайдя в подворотню, он осмотрел добычу — простенький кошелек, да не пуcтой: внутри была сложенная вчетверо листовка общества борьбы с воровством «Живи трудом!» Ванька выругался. Впрочем, сегодня кое-что он все-таки успел наработать, разве нет? Он засунул руку в карман — и ничегошеньки не нашёл. Ни серебряных часов, ни портсигара, хотя и деревянного, но полного папирос, ни своей собственной бонбонетки с марафетом. Положим, бонбонетка была не вполне своя, но марафет — несомненно. Выбежав из подворотни, Ванька посмотрел вслед Арехину, спина которого виднелась в отдалении. Хотел было догнать, но чутьё, пару минут назад сыгравшее с ним дурную шутку, на этот раз не подвело, и он развернулся и пошёл подальше от типа в тёмных очках. С таким связываться — себе дороже. Поди, из тузов. Ничего, перебьёмся. Он, собственно, и не марафетчик, а так, балуется. До вечера можно и потерпеть, а к вечеру он что-нибудь наработает.

Ванька пошёл дальше, стараясь приободриться и развеселиться: кураж для дела полезен. И тут его взяли под руки два серых до незаметности типчика.

— Пан пройдет с нами, — сказали они слаженно. По виду — тряхни, посыпятся, но трясти не хотелось. Хотелось повиноваться.

Он и повиновался.

Типчики завели Ваньку во двор, затем в подвал. Безропотно спустившись по ступенькам, он позволил провести себя вглубь, в темноту.

— Что ты, пся крев, взял у пана в тёмных очках? — опять хором спросили типчики.

— Подманку. Пустой кошелёк.

— Покажи, — они отпустили Ванькины руки. Тут бы и рвануться на волю, но он покорно полез за кошельком, который не выбросил просто из злости.

— Вот, — протянул он кошелек, не зная, кому вручить, левому или правому.

Взял тот, что слева.

— А что ты передал пану?

— Ничего не передавал. Тот сам взял… кажется, — поскольку Ванька подумал, что и часы, и портсигар, и марафет могли пропасть и раньше. Отчего-то хотелось ответить предельно точно.

— Так что тебе, холера, кажется? Что взял пан?

Ванька перечислил свои потери.

— Откуда это у тебя?

— Часы и портсигар снял с фраеров, а марафет купил. У Розы Михайловны купил. За свои.

— Своего у тебя ничего нет, не было и теперь уже не будет, — парочка переглянулась.

Не понравились Ваньке те переглядки. Совсем не понравились. Он даже подумал, что пропал.

Но пропал не он, а странная парочка. Буквально пропали. Исчезли, как только он моргнул. Тихо и незаметно исчезли. Как и появились.

Странные эти залётные. Под поляков косят, но ни разу не поляки, он поляков знал, у него в детстве был приятель поляк, — думал Ванька, пробираясь к выходу мимо шмыгающих вдоль стен подвала крыс. Выбравшись же на залитый солнцем двор, он твердо решил переменить судьбу. Жаль, кошелёк с листовкой потерялись в подвале. Возвращаться искать не хотелось совершенно. Ну, ладно, если ещё раз подобное случится, тогда уж точно… переменит. А зачем он вообще полез в этот подвал? И вообще, где он? Что делал с утра? Нет, марафет — зло. Недолго в дурачка превратиться.

Он простоял во дворе до вечера, забывая день, месяц, год, адрес, фамилию, слова… Вечером сердобольные люди отвели Ваньку в больницу блаженной Марфы, по-новому лечебницу имени Первой Конной армии, где Ванька прожил ещё четыре дня, забывая есть, пить, двигаться, а под конец и дышать.

2

— Дело, конечно, поганое, но ничего невероятного в нём нет. Подобных дел у нас дюжины, и как-то справляемся, — Дзержинский говорил неторопливо, будто не его поджимало время тех самых дюжин дел, а он поджимал время.

— Тогда зачем вам я, Феликс Эдмундович?

— Вы с Владимиром Ильичом давно виделись? — задал встречный вопрос Дзержинский.

— Месяца два тому назад.

— Это его идея — привлечь вас к расследованию. Очень недоволен Владимир Ильич случившимся.

— Но без меня вам было бы проще?

— Людей не хватает. Каждый на счету. Потери несём. Случай международный, деликатный. Так что Владимир Ильич, по обыкновению, прав. Как раз на вас дело. Немецким вы владеете, да и другими языками тоже, в Германии и Швейцарии бывали. Главное — вы знаете, когда следует говорить, а когда стоит и промолчать.

Арехин и промолчал, доказывая правоту Дзержинского.

— Обстоятельства таковы, — продолжил Дзержинский, видя, что его поняли хорошо. — Для лечения наших товарищей у швейцарской фармацевтической компании «Багейтер» были куплены препараты на значительную сумму. Очень значительную. Три миллиона рублей золотом. Заказ был выполнен, груз доставлен, но выяснилось, что вместо лекарств нам подсунули толчёный мел, глину, сахарную пудру и раствор обыкновенной соли. Тех, кому было поручены закупки, арестовали и допросили. Ничего выяснить не удалось: клянутся чем угодно, что к обману непричастны. Ну, а заграница, она заграница и есть. Отсюда, из Москвы, разглядеть ворьё трудно. Однако необходимо. Оставить безнаказанным подобное мы не можем, не хотим и не должны. Не только деньги тому причиной, хотя три миллиона золотом сумма колоссальная. Более денег важен авторитет нашей власти. Необходимо дать понять: любая попытка обмануть нас даже на рубль ничем хорошим для обманщиков не кончится. Напротив, кончится плохим. Очень плохим. А уж если речь о миллионах!

— И я, если выявлю виновных…

— Не если, а когда. Выявите, сообщите обстоятельства, а уж дальше мы решим, как с ними поступить. Разумеется, неприкосновенными личностями для вас они не являются. Повернутся события так, что придется действовать самому — действуйте. Любое действие оправдано, лишь бездействию нет оправданий, — Дзержинский подвинул в сторону Арехина папку, одну из многих на столе. Но прежде, чем Арехин успел к ней прикоснуться, продолжил:

— Казалось бы, факт покупки лекарственных препаратов не должен быть тайной.

Арехин опять промолчал.

— Но ведь раздуют, раструбят буржуазные писаки: голодающая Россия тратит миллионы на пороки своих вождей!

Арехин оставался невозмутим.

— Вам бы в покер играть, Александр Александрович. Ладно, проблема не в лекарствах, а в конкретных лекарствах. Среди заказанного — новейшее средство лечения люэса. Очень дорогое. Закуплено немало, хватит, чтобы вылечить пятьсот товарищей или около того.

Арехин и глазом не моргнул. То есть он, конечно, моргал, но в обычном ритме, не зависящем от услышанного.

— И ещё кокаин. Собственно, основная стоимость партии как раз приходится на кокаин. В отличие от буржуазии, принимающей снадобье из пресыщения, для нас кокаин — способ день за днем работать по шестнадцать, а то и по двадцать часов. Порой совсем без сна. Сам я обхожусь чаем, но на всех чаю не напасёшься. У меня уходит унция в день, и запасы тают. Да и не всякий может распивать чаи на службе. Чаю хотите? — спросил он вдруг.

— Потом, — сказал Арехин. — Когда разберусь с лекарствами. И с деньгами. И с людьми.

— Тоже верно, — согласился Дзержинский. Рука его по-прежнему держала папку, словно он не решился, давать её Арехину, или нет.

Оба молчали.

На улице занимались строевой подготовкой. Шагали нечётко, как новобранцы. Вероятно, в самом деле новобранцы. И пели не бодро, а тоскливо:

'Товарищ Троцкий

С отрядом флотских

Нас поведет

На смертный бой!'

— Слова придётся подправить, — сказал вдруг Дзержинский.

— Слова?

— Подвели нас флотские. Крепко подвели.

— Вы полагаете, что события в Кронштадте связаны с пропажей кокаина? — Арехин чувствовал, что пришло время говорить. Когда ещё представится случай.

Дзержинский застыл. Прошла секунда, вторая. Глаза Феликса Эдмундовича смотрели недвижно, куда-то за спину Арехина.

— Jeszcze jeden? Po prostu umarł? Ani kul, ani noża? I bez świadków?

С каждым мгновением он говорил тише и тише, говорил это не Арехину, а тому, кто стоял за его спиной. Только за спиной у Арехина никого не было.

Слова стали слипаться, переходя в вязкий неразборчивый шёпот. Затем и он стих. Дзержинский то ли уснул с открытыми глазами, то ли забылся. И есть ли разница?

Прошла минута, другая. Арехин не шевелился.

На пятой минуте Дзержинский вздрогнул, потянулся к графину, набрал в ладонь воды и так, ладонью и освежился.

— Устаю, Александр. Всё-таки устаю. Чай — необходимость. И кокаин для товарищей — тоже. О чём то бишь мы? Кронштадт… Мысль интересная, но никаких связей между Кронштадтом и лекарствами мы не выявили. Должен признаться, и не искали.

— Если поискать?

— Вам решать. Если попадутся в Швейцарии или рядом мятежники, поспрашивайте. Хотя вряд ли попадутся.

— А здесь…

— Здесь вы живых мятежников не найдете. Товар скоропортящийся, ничего не осталось, — Дзержинский смотрел на Арехина, оценивая реакцию.

Нечего оценивать. Никакой реакции.

Дзержинский подвинул папку прямо к Арехину.

— Тут всё, что нужно для вашей поездки. Материалы по делу. Паспорт. Полагаю, лучше всего вам выехать под предлогом подготовки к международному турниру. Совершенно естественно, не так ли? Хотя я, как вы, Александр, понимаете, вам не начальник и не указчик. Мне поручено Владимиром Ильичом ввести вас в курс дела и оказывать всевозможную помощь.

Арехин папку взял.

Не начальник и не указчик, как же.

— Поезд на Ригу отправляется завтра в восемь ровно. Проездные документы в папке же.

Арехин наклонил голову. То ли согласен, то ли просто на папку смотрит. Смотрит, но не раскрывает. Не время.

— Связь — почтовая. Односторонняя. Пишите на бернский почтамт до востребования, Ульяму Шмидту и не ждите ответа.

— Бернский?

— Именно. Даже если будете в Германии, в Австрии или ещё где-нибудь.

— Берн, почтамт, Ульяму Шмидту, — повторил Алехин, подтверждая, что запомнил.

— Никакой тайнописи, никаких шифров. Когда определите виновных, укажите имена, точный адрес. И добавьте, что данные господа готовы подписать новый контракт.

Дзержинский поднялся. Поднялся и Арехин.

— Конечно, это отдаёт аматёрством, и крепко отдаёт — отправлять человека в чужую страну налегке, без поддержки. Но нет гербовой, пишешь на простой, привередничать не приходится, — напутствовал он Арехина, провожая до порога.

Вернувшись в кабинет, Дзержинский на мгновение задумался — не перегнул ли он дугу. По всему выходило — нет, не перегнул. Арехин, конечно, экземпляр штучный, но если он настолько хорош, насколько воображает, то поймет: время штучных людей прошло, нынче время людей дюжинных. Числом поболее, ценою подешевле. Главное же — взаимозаменяемых. Сломался один — поставил другого, сломался другой — третьего, а уж если и третий не сдюжил — послать сразу пяток, десяток, сотню. С наказом — искоренить подчистую, до пятого колена. Господь отделит своих от чужих.

Он нажал неприметную кнопочку на нижней стороне столешницы — вещица пустяковая, а как удобно. Порученец вошел и стремительно, и как бы неспешно, чёрт знает, как это у него получается.

— Отчёт по Арехину, — интонации Дзержинского были не сколько повелительными, сколько обыденными. Самое привычное дело: отчёт.

— По вчерашний день я вам представлял утром. А новых материалов ещё не поступило.

— Не поступило? Разболтался Пряшкин, или занят сверх разума?

— Не видели Пряшкина. Утром, когда задания получали, видели, а больше нет.

— Да? Как появится — немедленно ко мне.

Порученец улетучился столь же стремительно, сколь и появился. И опять, кажется, ничего особенного, движется неспешно, даже лениво, а миг — и нет его. Или дело не в порученце, а просто сам он утомился, вот и сливаются секунды? Против Арехина Дзержинский ничего не имел, более того, помнил старое, ценил за настоящее и хотел бы заполучить его к себе полностью на будущее. Но конфигурация уж больно сложная: Арехиным и Троцкий интересуется, и сам Ленин, и другие, те, что в тени. Вот тех, что в тени, и пытается нащупать Дзержинский. По косвенному влиянию. Как открыли планету Нептун. Ведь прячется кто-то во мгле. Большой, сильный, опасный. Потому он послал приглядывать за Арехиным Пряшкина. Пряшкин из опытных, такой рыбной косточкой не подавится. Переживает за прошлое, за службу в «летучем отряде», оттого и старается угодить до смешного, например, вставляет к месту, а чаще невпопад польские слова и выражения. Ну, пусть. За усердие нельзя пенять. Разгонишь усердных, с кем останешься?

Мысли бегали беспорядочно, будто тараканы по стене. Устал, конечно. Ничего, сейчас чайку с сахаром. Чай не роскошь, а кнут для мозга, а на себя кнута жалеть не стоит, — и он нажал на кнопочку дважды.

Арехин тем временем шел по тенистой стороне Проспекта Красных Пролетариев. Фоб и Дейм шли в полусотне шагов позади. Теперь, когда на московские улицы возвращались лихачи, сначала с опаской, а потом и косяком, подновленные лаковые коляски на дутиках стали обыденностью, лишь вороная масть могла насторожить пуганого обывателя; но среди лихачей считалось особым шиком подобрать вороную пару, хотя бы издали схожую со знаменитой упряжкой. Вот и получалась контр-маскировка: весь на виду, а кто таков, поди, пойми. Бывалые люди по прежней памяти вороных сторонились, но подтягивалась смена, те, кому и море по колено, и пуля дура, покуда в лоб не поцелует. Кучер, правда, у Арехина был новый. Может, и к лучшему.

Да, меняются люди, и ещё как меняются. Даже Владимир Ильич обеспокоился, а ведь к нему с отбором ведут, кого попало не допускают. Ленин прежде всего беспокоится об изменениях в партийных отношениях, в партийной иерархии, во фракционных мутациях, но как материалист, он не может не сопоставить эти изменения с другими.

Внешними. Наглядными, но и примелькавшимися настолько, что глаз изменения начинает воспринимать нормой.

Он зашел в светлый павильон, названный не без претензии: «Светопись в красных тонах. Фотомастер Пролетарский». Забавно, но фамилия фотомастера была подлинной, Пролетарским записали подкидыша в церковную книгу старинного волжского города, но на Волге подкидыш не засиделся. В тысяча девятьсот восьмом году молодой Пролетарский пришёл в Петербург из южного города Ялта и сделал карьеру головокружительную: стал третьим фотографом Николая, а император и сам неплохо разбирался в фотоискусстве. Теперь же Пролетарский был главным светописцем Ленина. Все официальные съёмки поручались исключительно ему. Нет, пытались и другие, но выходило не то. Не вождь большевистской партии, а обыкновенный усталый человечек. И потому подобные попытки прекратили волевым решением.

Колокольчик звякнул дёшево, скромно. Простенький колокольчик, жестяной. При царе такого бы стыдились даже во второразрядном заведении, а сейчас — в самый раз.

Клиентов сегодня оказалось чуть. Красноармеец пришёл забрать карточку, и теперь придирчиво разглядывал себя в рамке.

— Как думаешь, товарищ, хорошо получилось? — протянул он карточку Арехину. — Вид геройский?

Арехин взял, осмотрел внимательно. В одной руке красноармеец держал винтовку с полуторным штыком, в другой революционный «Маузер», на поясе — три «лимонки».

— Орёл, — подтвердил Арехин. — Хотел бы я хотя бы вполовину так выглядеть.

— А ты шляпу на кепку поменяй, очки сними, и будешь тоже ничего, закваска-то в тебе имеется, — добродушно ответил красноармеец, забирая фотокарточку.

Он ушел, а Арехин посмотрелся в трюмо: как тут разглядеть закваску?

Пролетарский вышел из печатной, рукою отослав помощника на улицу — завлекать клиента.

— Готовы документы, Александр Александрович. В закуток пройдемте.

«В закуток» — это в маленький чулан сбоку. А документы — финский паспорт, невзрачный, потрепанный.

— К новым документам и внимание новое. Старательная подделка часто выглядит, будто пять минут, как с типографского станка сошла. А настоящий документ прост и невзрачен, он уже сто проверок прошел, уже в ста руках побывал, не всегда чистых, и тем вызывает доверие.

— Но ведь это — подделка?

— Как можно, Александр Александрович! Документ натуральный. Только слегка на вас подправлен, ну, как портной костюм подгоняет. В Коминтерне тоже мастера есть, но уж больно казённо исполняют, да и стараются, аж дым уз ушей. А это чувствуется. Казённый человек на казённого человека нюх имеет особый. Если не к документу придерется, так к чему другому. Смотрит клиент робко, или, напротив, нагло. Стоит не по одёжке. Но больше всего знатоки на обувь смотрят. Впрочем, кому я говорю… А этот документ — как алексеевская постановка. С предысторией и сверхзадачей. Берешь документ и видишь, что занимался им бедный чиновник, последняя спица в колесе, дома сварливая жена и пятеро детей, да теща вдобавок, а по службе никаких надежд на продвижение… Избылся, спустя рукава работал. Не за деньги, а за страх, что со службы погонят. К таким документам вера самая сильная. Врать не стану, мастер высокого полёта неладное заподозрить может, но мастера высокого полёта высоко и летают. Документы проверять им недосуг, разве экспертизу поручат. Но для экспертизы опять-таки попасться нужно, а с этим документом не попадёшься. Ну, если заранее свой же человечек сдаст, но тут уж любой документ бессилен: кому быть повешену, тот не простынет. А и простынет, невелика беда.

С мастером Арехин рассчитался загодя, казалось, можно бы и разойтись, но Пролетарский не торопился. Время тянул или просто поговорить хотел.

— Не сочтите за нескромность, но не желаете ли на портрет сняться? — спросил вдруг Пролетарский

— В чем же здесь нескромность?

— Ваше время дорого.

— Не дороже вашего, я полагаю. Но мне портрет не нужен.

— Сейчас не нужен, а потом… И для истории: Александр Арехин перед битвой за шахматную корону.

— До шахматной короны далеко. А, впрочем, почему бы и нет.

Фотографий Арехина существует множество, вот и на всероссийском турнире запечатлели, и с Лениным за доской. Пусть будет ещё одна.

— Тогда, пожалуйста, встаньте сюда, — Пролетарский подвел Арехина к выделенному углу павильона. — Трость возьмите в левую руку…

— Я не пользуюсь тростью, — возразил Арехин.

— Это своего рода символ скипетра. Ну, и того, что вы готовитесь побить нынешнего чемпиона. В фигуральном смысле, разумеется.

Арехин покорился. Взялся за портрет…

— А в правую возьмите сигару.

— Я не курю сигары.

— Сигара кубинская, и это тоже символ, — Пролетарский достал из ящичка сигару, на вид свежую. Откуда, интересно, он их берёт? Поступь новой экономической политики?

Прежде чем снять портрет, Арехину пришлось причесаться, почистить пиджак, брюки и даже туфли, несколько раз менять позу, меняя трость и сигару местами. Но очки снять он отказался категорически:

— Это тоже, если хотите, символ.

— Какой же, позвольте спросить?

— Многозначный. Ответ Малевичу.

Пролетарский только хмыкнул, но настаивать не стал. Вспыхнула обсыпанная магнием бумажка, и действо свершилось.

— Кстати, вы заметили, что люди последнее время сильно изменились? — сказал Пролетарский. — Я имею в виду физически.

— Вы находите?

— Это очевидно. Прежде всего рост. Фотограф это сразу замечает, камера — тот же ростомер. После войны мужчины стали ниже на восемь сантиметров.

— И чем вы это объясняете?

— Призывают-то в первую очередь здоровяков, кровь с молоком. Когда их выбьют, идет в дело второй сорт, третий… Сколько богатырей полегло на войне? А в мелкого и попасть труднее. Но это только начало.

— Начало чего?

— Те, погибшие на войне здоровяки, парни лет двадцати, потомства зачастую и не оставили. А кто по всяким врожденным и приобретенным болезням от войны освобождались, те сейчас и дают основной приплод. На детей посмотрите, на вид, на повадки…

— Я посмотрю, — серьезно сказал Арехин.

— Вам не до этого, я понимаю. Но если лет этак через пятнадцать-двадцать случится новая большая война, особенно победоносная, то человека, к которому мы привыкли в девятнадцатом веке, найдешь разве в фотографических альбомах. Да и то… Кто-то альбомы и сохранит, а большинство, пожалуй, и выбросит. Чтобы не смущали. Останутся архивы мастеров разве…

— Вы полагаете, что их уничтожат?

— Кого? Мастеров или архивы? — вопросом на вопрос ответил Пролетарский. — Хотя это софистика, уничтожение одних обязательно сопровождается уничтожением других.

— И кто же будет уничтожать ваши архивы? Враги, интервенты?

— Почему же непременно враги? Злейший враг мастера — время, преломляющееся в общественном вкусе. Где они, томы Тредиаковского, Кантемира и Хераскова? Впрочем, враги тоже найдутся, как же без врагов. Но не будем о грустном. Куда прикажете прислать фотопортрет?

— Знаете, оставьте у себя. Я сам за ним зайду, — и Арехин решительно распрощался с Пролетарским. Не хотелось ему углубляться в дебри искусствознания. День солнечный, новая экономическая политика набирает обороты, в чайных появились бублики, жизнь определенно карабкалась в зенит. Вот только последние калоши оприходовали. Чушь калоши. Предрассудок, — и он пошел по неметёной мостовой.

Пролетарский смотрел ему вслед, покуда Арехин окончательно не скрылся за спинами обывателей.

Тогда он кликнул с улицы помощника, пусть теперь здесь работает, сейчас клиент повалит косяком. Сам же он пошел обрабатывать пластину с запечатленным Арехиным, цыкнув на предложившего пособить помощника. Рано ещё. До подмастеря расти и расти. Его дело — красноармейцы и новые купчихи. Последних было мало, точнее, совсем не было, но Пролетарский ждал наплыва со дня на день.

Фотопластина была с уникальной эмульсией, такие он делал сам, тратя на эмульсию и драгоценные реактивы, которых в каталогах не сыщешь, и время, которое сыскать было ещё сложнее. Пластины этого типа он берёг только для особых персон. Особых не в смысле чина, родовитости, карьерных достижений и перспектив, не в смысле и художнического образа (хотя Арехин так или иначе подходил бы под любую категорию). Его интересовали лица причастные. А причастность, она штука такая… Не каждый видеть может. Пролетарский и не видел, только догадывался, но догадки старался проверить алгеброй, суть светописью, комбинацией физики, химии, геометрии и наук доселе неведомых.

Предупредив помощника, что запирается, что без самой крайней нужды беспокоить его нельзя, он приступил к процессу извлечения изображения. Ничего особо сложного в процессе не было, тысячи гимназистов во время оно тратили свое время на то, чтобы остановить на пластинке время чужое.

И где те гимназисты?

В темно-красном отсвете фонаря проступало отражение действительности. Пролетарский был светописцем опытным, и выводы делать не спешил. Довел процесс до финала и поставил пластинку сушиться.

Время имелось — искусственно ускорять сушку было рискованно. Он сменил темно-рубиновый фильтр фотографического фонаря на светлооранжевый и достал особый альбом. На карточках были те, причастные. Всех чинов и званий. Но фотобумага чины и звания не фиксировала. Она фиксировала иное. Изменение облика объекта наблюдения во времени. И менялся облик… нехорошо. А рядом появлялись субъекты, вовсе глазу невиданные. Порой туманные, а порой и слишком резкие.

Пролетарский спрятал альбом в специальную папку с замочком. Замочек, конечно, ерунда, дань традиции. Прежде он и отпечатки делал на особой бумаге, такой, что если упадет на неё дневной свет, то через пару часов бумага рассыпалась. На солнце и получаса хватало. А затем дошло, что глупости это. И без него найдутся желающие превратить в пыль, расточить, сжечь. Нужно будет — и мастерскую сожгут, и целый город: у Пролетарского была своя теория пожара восемьсот двенадцатого года. Потому он просто прятал папку с фотокарточками среди папок брака. Для последующего извлечения серебра. На черный день. Помощник, услышав о серебре фотобумаги, было загорелся, но узнав, что в сотне листов отпечатков серебра меньше, чем в полтиннике, да ещё реактивы денег стоят, да работы немеряно, тут же и остыл.

Пластинка с Арехиным высохла. Пролетарский сделал пробный отпечаток, проверил его с увеличительным стеклом.

Ничего необычного. Либо Арехин не был причастным, либо же причастность его была особого рода. Такие тоже попадались Пролетарскому, но отчего-то их судьба была печальной: тяжелая болезнь, шальная пуля, а чаще просто исчезали. Исчезали, будто и не было их никогда. Даже в благопристойные времена подобные случаи встречались, а уж сегодня…

Он сделал полдюжины фотокарточке Арехина — на тисненой кремовой бумаге.

Этот запросто не исчезнет. Вряд ли.

3

Времени было и много, и мало. Как считать, на что тратить. Обычно следовало начинать с оценки позиции. Обычно, но не сейчас. Сейчас Арехин не знал ни размеров доски, ни количества фигур, ни даже того, за белых он играет, или за черных. Нехватка сведений ещё опаснее нехватки свежего воздуха. Вот он и пополнял второе, думая, как быть с первым. Шёл по Бульвару Стеньки Разина (бывшим Губернаторским Аллеям) и дышал полной грудью. Перевалившее через зенит солнце не пекло, а ласково грело, и облака, пока легкие, как пирожные «безе», придавали небу вид кондитерской месье Гаспарина, кондитерской, где в самый знойный день было свежо и прохладно. Зайти, что ли, посмотреть, как новая экономическая политика благотворно влияет на дамский рай?

Но не пошёл. И далеко, и не был уверен, что кондитерская расцвела. Не срок ещё. Главное же — нужно было побывать в другом месте. Отнюдь не в кондитерской.

Если отправиться сейчас, поспеет к трем пополудни.

Он подал знак, и через несколько секунд кабриолет катил рядом с ним. Знает Григорий толк в лошадях, и правит, как Аполлон, доведись тому править колесницей по московским улицам и закоулкам. Не хуже Трошина, который после январского ранения физически выздоровел, но честно сказал, что устал и боится. Теперь Трошин заведует театральными конюшнями. Тоже карьера.

Арехин легко вскочил в кабриолет (заметив про себя, что легкость далась с трудом, нужно больше заниматься гимнастикой).

— В ларец, — сказал он Григорию. Тот понимающе кивнул. Арехин не заметил, что именно сделал Григорий, но Фоб и Дейм побежали много резвее. Не так резво, как на пожар, но и не так, как ванька везет на вокзал дачника. Умеет Григорий управляться с лошадьми. И те его любят. В детских книгах лошади часто любят добрых и отзывчивых людей, лошадиных чувств не обманешь, лошади безошибочно распознают негодяев, воров и обманщиков. В общем, должность следователя — явно лошадиная. Но насчет лошадей и в детстве Арехин сомневался. Одно дело любить лошадей, на это они, лошади, и в самом деле могут быть чуткими судьями. А другое — таскать сахар из буфета. И одно с другим совершенно не соотносится. А уж если сахаром поделиться с лошадью, тут любая лошадь полюбит сахарного вора.

Кабриолет меж тем катил тихо и покойно: в марте Григорий полностью разобрал его, потом полностью же собрал, что-то заменив и добавив, и с той поры смазывал постоянно, и не дегтем, а специальным маслом, которое доставал одни лошади ведают как.

Ларцом москвичи называли небольшой особняк, построенный Шервудом аккурат между наступлением Брусилова и отречением Романова. Кому-то нравилась новизна архитектуры, другие хвалили здание за демонстративную простоту, но сегодня оно было известно тем, что в нём с начала дискуссии о профсоюзах почти безвылазно работал Троцкий. Дискуссия уже утихала, но Лев Давидович не спешил покидать приметный особняк, чем порождал многочисленные слухи.

— С чёрного заезжать? — спросил Григорий, но, поняв неуместность вопроса, подкатил к парадной лестнице.

Охраны не было, но перед лестницей слонялись случайные прохожие числом трое. Слонялись молча, не курили, кулаков в карманах не держали, в небо не смотрели. Десять шагов в одну сторону, десять в другую. Народный патруль, стало быть. При виде экипажа встрепенулись, но когда Арехин соскочил (нет, обязательно нужно заняться гимнастикой), продолжили свой ход: если они кого и опасались, то никак не одинокого визитёра гражданской наружности.

Арехин по лестнице поднялся быстро, лестница — замечательный гимнастический инструмент. Швейцара, разумеется, не было, дверь открывалась лишь половинкой. Экономия сил, да и тепла. Сейчас тепло экономить нужды не было, но ведь придет осень, за ней зима, чего же зря напрягаться, раскрывать двери полностью. Потом ведь закрывать придётся. Не прежний режим.

Внутри ларец был живее, чем снаружи. По коридорам и лестницам сновали граждане и гражданки, с бумагами и без, из кабинетов доносился стрекот ремингтонов, где-то горячо, до хрипоты, обсуждали проект постановления, принимать ли во второй редакции, или в третьей, в общем, никаких признаков умаления величия и влияния Льва Давидовича неискушенный взгляд бы не заметил.

Искушённый заметил. В гражданскую войну рядом с Троцким было много тише, чем теперь. Не требовались тогда Льву Давидовичу внешние признаки напряженной работы. Хотя… Иногда и требовались.

В приёмной сидели трое, но Сулико Лазаревна при виде Арехина кивнула ему, как своему, и показала на дверь в кабинет, мол, входи, не стесняйся. Обычно секретарша была менее приветлива.

Арехин прошёл под взгляды ожидающих, не то завистливые, не то сочувствующие.

В кабинете Лев Давидович проводил совещание с дюжиной ответработников неопределённого профиля. Оглянувшись на Арехина, он махнул рукой, погоди, товарищ, закругляюсь. Остальные на Арехина не оглядывались, смотрели только на Троцкого.

— Трудовое воспитание следует начинать как можно раньше, — горячилась молодая девушка. — Лет с двенадцати.

— В деревне с пяти лет все при деле, — ответил ей пожилой человек профессорского вида.

— В деревне труд индивидуальный, а мы говорим о труде коллективном.

— В общем, товарищи, нам есть о чём подумать. Позвольте на этом считать заседание завершенным.

— А резолюция…– возразила девушка.

— Вот вам я и предлагаю подготовить проект резолюции и представить на обсуждение, скажем, часа через полтора. Председателям комиссий явка обязательна. Все свободны.

Дисциплину Троцкий держал на высоте: через минуту кабинет опустел.

— Казалось бы пустяк, детские трудовые отряды, но из семечек вырастают дубы, — сказал Троцкий Арехину вместо приветствия.

— Дубы вырастают из желудей, — возразил Арехин.

— То прежде. Сколько нужно лет, чтобы жёлудь превратился даже не в дуб, а в дубок? А нам нужно завтра, сегодня, а лучше вчера. Нет, семечки, только семечки и ничего, кроме семечек — таков сегодняшний лозунг. Жёлуди оставим до лучших времен, — Троцкий обошел стол заседаний, подошел к Арехину и, глядя в глаза, пожал руку. — Значит, Ильич поручил вам проверить чистоту нравов ближнего круга?

— Задача была поставлена иначе, — ответил Арехин.

— Ну ещё бы. Владимир Ильич мастер ставить задачи: решая основную, решишь ещё дюжину, и потом думаешь, а какая, собственно, была основная-то? Девицу освободить, змея убить, меч-кладенец в деле проверить, поле вспахать, царя в котле сварить? Так что же привело вас сюда, Александр Александрович?

— Рука рыболова, что ж ещё. Я кто? Я червячок на крючке, ну, живец. Мое дело хвостиком побойчее вертеть, или плавниками. И смотреть, кто меня первый съест.

— Значит, вы тоже думаете, что Ленин ищет преемника, — довольно усмехнулся Троцкий. — Вопрос лишь, зачем он его ищет.

— Это вне моей компетенции, — ответил Арехин. Лукавить с Троцким было бесполезно, тот видел на два аршина вглубь.

— Понятно, что вне. Да такого человека, в чьей это компетенции, и на земле-то нет. Это, скажу вам откровенно, даже сам Ильич ещё не знает, что ему с преемником делать: к сердцу прижать или к чёрту послать. В этом-то и прелесть нединастической системы: наверху непременно окажется сильнейший. Проблема лишь в том, по каким критериям будет выявляться сильнейший. Мне почему-то кажется, что не по статьям и брошюркам, не по вкладу в общемировую теорию марксизма. Но я отвлёкся, — спохватился Троцкий. — Если вы пришли ко мне, значит, я вам зачем-то нужен?

— Нужен ваш совет, ваше мнение.

— Вы знаете, Александр, и в шахматах, и в сыске я совершенный профан, — едва сказав это, Лев Давидович почувствовал, что получилось банально, и тут же поправился:

— Что ж, спрашивайте. Чем смогу…

— История с поддельными лекарствами… Мне поручили ею заняться. Что, по вашему, стоит за этим?

Троцкий задумался только на мгновение.

— Тут два отдельных вопроса. Во-первых, лекарства. Это удар по многим. Оставшись без нужного средства, доктор Джекил окончательно превращается в мистера Хайда. Представьте, у человека активный сифилис, он гниёт заживо, и гниёт быстро, его обнадёжили, пообещали наверное, и тут — пшик, солёная водичка на сифилитические язвы. То же и с героином: ведь многие пристрастились, многие…

— С героином?

— Вам не сообщили? Героин, кокаин и противосифилитические препараты — больше никаких лекарств в заказе нет. Итак, человеку нужен героин, он задыхается без героина, буквально выходит из себя. И тут ему мягко намекает, что если он проголосует так-то и так-то, он получит требуемое. Чуть-чуть. До завтрашнего голосования.

— Признаться, для меня это ново.

— Не стану преувеличивать, доля зависимых от героина среди вождей выдающихся не столь уж велика, да и есть у них запасец на крайний случай. С вождями видными дело похуже, и запасов практически нет. С рядовыми же обладателями решающих голосов… — Троцкий махнул рукой, представляя Арехину домыслить остальное самому.

— Но вместо героина возможно использовать морфин, на худой конец, опиум…

— Используют, ещё как используют. Но качество не то. Словно вам променять ваших знаменитых рысаков на старую крестьянскую конягу. Да и юг с востоком, где растут волшебные цветы, далеки. Во всяком случае, монополия на героин есть если не решающая, то довольно веская гирька на весах политической борьбы сегодня. Второе — назначение виновных. Из-за секретности закупка была разбита на несколько частей, и люди работали разлаженно, не зная общего плана. А планы, что планы, гладко на бумаге. А в жизни кто в лес, кто на крест. Где пошло не так? Да везде пошло не так. Сначала ставку делали на «Байер», фирму солидную и, кстати, создавшую пресловутый героин. В современной Германии три миллиона рублей золотом — сумма совершенно фантастическая, и мы могли бы получить самые выгодные условия, включая изрядный пакет акций самого «Байера». Но нет, Германия слишком на виду, решили умные головы. И обратились к второразрядной, даже третьеразрядной швейцарской фирмочке, потеряв на этом половину, если не больше. Списали на неопытность. Ну, и так далее… Но всё-таки главные ответственные — это Наркомвнешторг и ВЧК. Точнее, Красин и Дзержинский. Но Красин теперь в Лондоне, дела ведет Лежава, который передоверил дело Птыцаку, тот кому-то ещё, каждый же ведет сотни дел, и не в одиночку, а с сотнями же помощников.

И тут второй вопрос: почему это дело поручили вам. Почему вам, а не чекистам? Думаю, вы точно оценили свою роль: живец. Кто на вас клюнет, тот героин и экспроприировал. Чекисты же могут быть заинтересованной стороной, да что могут, они в любом случае заинтересованная сторона, потому доверять им поиски рискованно.

Вот и все, что приходит мне в голову, — с нарочитой скромностью закончил Троцкий.

— Выбирать между Лениным и Дзержинским… — начал было Арехин.

— Выбирать никто не даст. Да и вам это ничего не даст. Что первый, что второй — такие акулы, по сравнению с которыми вы, Александр, не пескарь конечно, но окунек на полфунта, не больше. Вот и ведите себя по-окунячьи: плавайте неглубоко да хватайте зазевавшихся плотвичек и пескарей. И все будут довольны. А вы по-прежнему будете живцом, а не мертвецом, простите за глупый каламбур.

Арехин не ответил, всем видом показывая, что ждёт продолжения.

— Разве что вам самому захотелось стать видным, а потом, не боги ж горшки обжигают, и выдающимся партийным деятелем? Но тогда вам особенно следует блюсти осторожность: старым вождям не нужен рыцарь, побеждающий дракона. Нужна собачка, приносящая тапочки. В любом случае вас будут использовать втёмную. Точнее, уже используют втёмную. А кто, почему — возможностей, как в калейдоскопе.

— Ленин?

— Ильич всех использует явно, ему втёмную не к лицу. А вот остальные… Дзержинский, Красин, Зиновьев, Каменев… Даже я, во всяком случае, теоретически, не выпадаю из этого ряда. Очень, знаете, недурно было бы иметь под рукой сотню-другую голосов на съезде. Впрочем, насчёт сотни-другой я, пожалуй, загнул. Осторожность и скромность. Войдёте в силу, тогда и начнете рвать и метать, а пока давайте лучше чаю выпьем. У меня по расписанию — чайная пауза.

На этот раз от чая Арехин не отказался. Сулико Лазаревна принесла на подносе чайник, пару чашечек, сливочник, тарелку с венским печеньем.

— Что делать, борьба за власть есть непреложное свойство активных натур, — вёл разговор Лев Давидович. — Марат был на ножах с Робеспьером, Цезарь с Антонием, Ромул с Ремом. Куда не глянь, всюду видим стремление сосредоточить силу в одной точке. В себе. И потому ситуация, когда вчерашние соратники становятся сначала соперниками, а потом и врагами, является неизбежной, простите за банальность. Но это никак не влияет на общий ход революционного процесса, выдвижение новых и новых лидеров есть шпоры революции. Так что, боюсь, все мы кончим либо как Робеспьер, либо как Марат.

Кстати, вспомнил забавный случай. Гуляем мы по Парижу, я, Ильич и Бухарин — согласитесь, начало анекдотическое. Подкатывает к нам гадалка и начинает напускать туман, мол, вижу то, вижу сё, а позолотишь руку, увижу совсем ясно. Руку золотить мы ей не собирались, тогда она сделала хитрый ход: погадаю троим по цене одного. Ладно, решили мы, пусть. Бухарину она предсказала смерть от пули, и даже место указала — затылок. Николай Иванович побледнел, разволновался, спрашивает, кто ж его так, враги, интервенты? Нет, отвечает гадалка, русская женщина, комсомолка, по приказу друзей. Ваших ближайших друзей. Потом пришла моя очередь. Мне она предсказала смерть от холодного железа, и опять по решению ближайших друзей. Тоже указала на затылок. Верно, на гильотину намекнула, но я решил не уточнять обстоятельств. Ильич же решительно повернулся, так она ему в спину крикнула, что он вообще не умрет в этом веке, но жизни из него высосут предостаточно — и опять-таки указала на затылок. Чушь, глупость, а прогулку испортила. Что самое удивительное — никаких комсомолок в то время не было, и слова-то такого не было. Вот… Настроение паскудное. Потом мы это поправили пивом. Тогда Ильич ещё любил пиво…

Чай был выпит, печенье съедено, пришло время прощаться.

— И последний совет: если вас посылают в Женеву, возвращаться не торопитесь. Если, конечно, не мечтаете занять пост видного деятеля. Очевидно, что вы ничьей креатурой не являетесь. В таком случае очень легко стать общим врагом. Вы в бильярд играете? — вдруг спросил Лев Давидович.

— Нет.

— Я тоже нет. Но люблю смотреть. Настоящий мастер бьет по одному шару, чтобы тот задел другой, а другой скинул в лузу третий. А вы представьте партию, где таких мастеров с десяток, и у каждого свой кий, и бьют не по очереди, а кто смел, тот и смёл. Оно вам нужно?

— Я подумаю, — серьёзно пообещал Арехин.

— Непременно подумайте, непременно. И крепко! А Владимиру Ильичу передайте, что я целиком разделяю его мнение: Германия полыхнет так, что небесам станет жарко, полыхнет всерьёз и надолго!

Последнюю фразу Лев Давидович сказал при открытых дверях, и все, ожидающие встречи с ним, а сейчас их было более дюжины, поняли: был у Троцкого человек от Ленина, и они не просто чаи гоняли, а обсуждали международные дела.

Арехин прошёл через комнату ожидания, и все следили за ним, как за ангелом смерти и жизни. В таком вот порядке.

Он прошел коридорами, спустился по лестнице, по пути заметив, как изменилась погода. Из ясной и солнечной она вдруг стала тёмной. Небо, совсем недавно лазоревое, вдруг словно выключили. И солнце скрылось за тучу, как прелестная испанка за тяжелую черную штору, а если выглядывало, то не светить, а жечь.

И Фоб с Деймом выросли на пару вершков, и смотрелись демонами преисподней. Но больше всего удивляла улица, вдруг обезлюдевшая и притихшая, лишь ветер шуршал редкими бумагами по тротуару — сорванными с тумб листовками и клочками совсем старых газет.

Гроза собирается? Он вскочил было на подножку коляски, но промахнулся. Ещё раз — и опять промахнулся. Пришлось взбираться неспешно, помогая обоими руками. Сел. Вдруг захотелось отгородиться от всего.

— Занемогли, Саныч? — спросил Григорий. Если Григорий зовет его «Санычем» — дело серьёзное. Полностью, Александром Александровичем, Григорий называл его в обстановке полного благополучия. При благополучии неполном именование сокращалось до Сан Саныча. В случае же опасности оставался один Саныч: в бою, мол, каждая секунда дорога, а Саныч в пять раза короче, чем Александр Александрович. Арехин проникся доводами Григория (в боевой обстановке — Грини) и спорить не стал. Спорить с человеком, два года служившим бок о бок с Нестором Махно и раненым только трижды (с Махно Григория разлучили сначала сыпной тиф и окончательно сестра милосердия Нюша) было неразумно. Если Саныч спасает от пули — то пусть будет Саныч.

— Устал немного, Григорий, — ответил Арехин, одновременно показывая, что неприятностей не видит.

— Вот и я устал. Пять минут назад хоть бегом до Коломны готов был, а вдруг сдулся. Понадеялся, что болею, а как увидел тебя, понял — глаз это.

— Сглаз?

— Можно и так, но у нас говорят глаз. Сейчас нас убивать начнут.

— Прямо сейчас?

— Ага, готовься — Гриня тряхнул вожжами, и кабриолет покатил по улице. И катил он иначе, неровности мостовой выросли вдесятеро, тряска болью отдавала в голове. Но он приготовился: одно то, что подумалось «Гриня», было симптомом чрезвычайным. Поднял верх кабриолета, откинулся вглубь.

Проехав три квартала, экипаж свернул к Новым Пустырям.

— С чего бы? — спросил он Гриню.

— Глаз, — лаконично ответил тот, и стал разворачиваться. Да поздно: вслед за ними три коляски стали в ряд, заслоняя дорогу. Гриня положил экипаж на прежний курс. Прорвемся!

Позади стреляли, более для острастки. По звуку — револьверы, а из револьвера и не попадешь. Далеко.

Через двести саженей Гриня осадил коней: впереди была неглубокая, но широкая траншея.

— Давай, Саныч!

Арехин заученным движением освободил сектор в задней стенке кабриолета. Тот подался без шума: и запоры смазаны, и дуб обит подушками с конским волосом. Открылся вид на начало Новых Пустырей и на три преследующие их коляски. По четыре человека в каждой. Отделяло их саженей триста, и расстояние сокращалось: преследователи не гнали, но много ли времени нужно, чтобы рысью, как-нибудь?

Арехин достал из схоронки пулемёт, установил на подпорки, присоединил полудиск, прицелился. На все ушло восемь секунд — не зря они с Гриней тренировались часами. Прицелился, дал короткую очередь, потом ещё и ещё. Фоб и Дейм стояли смирно, приученные: после стрельбы будет морковка или сахарок.

Пулемет Шоша военные ценят невысоко. То военные. А в мирной жизни — превосходнейшая вещь. Лёгкий, в пять раз легче «Максима», нетрудно спрятать в кабриолете, а что в полудиске всего двадцать патронов, то ведь не с полком воевать, не с ротой даже.

Очереди по три патрона, всего семь, и вот враг повержен — буквально. Стрелял Арёхин прицельно, стараясь, чтобы ни одна безвинная тварь не пострадала. За что лошадям страдать? Гриня во время учебы и так, и этак склонял Арехина к стрельбе именно по лошадям, но потом перестал. Уверовал в меткость Арехина.

Арехин сменил полудиск и стал искать цели среди выпавших с экипажей.

— Эй, может, кто сдаться хочет? Руки до горы и сюда, по одному, — прокричал Гриня. Кричал он громко, далеко слышно, но никто сдаваться не захотел.

Ещё очередь. Потом две. Трое, не выдержав, вскочили и попытались убежать. От пули разве убежишь, тем более, пулемётной?

Минут тридцать над пустырем висела тишина. Гриня кормил Фоба и Дейма морковкой.

В голове прояснилось, да и солнышко снова засветило весело, по-московски. Но боль осталась, как при мигрени. Возможно, это и есть мигрень.

Новые Пустыри — место особое. Собственно, пустырями они стали после революции, когда в азарте или по злобе, но явно не от ума, сожгли несколько усадеб, а усадьбы были знатные, горели долго. На их месте планировали построить трудовые коммуны, казармы или ещё что-нибудь нужное, но пока руки не доходили. Да и ноги тоже: место пользовалось дурной славой, и москвичи старались обойти Пустыри стороной.

Никто на пулемётные выстрелы не спешил. По-хорошему, нужно было ждать подмоги, потом проверить, вдруг да остались раненые (должны были остаться, непременно должны), допросить их, да много чего нужно было сделать. Вдвоём к побоищу подходить не стоило: тот же раненый, или трое, могли положить их запросто.

Но подмога не спешила, и Арехин скомандовал Григорию:

— Ищи объезд, поедем в наркомат внешней торговли.

— Сейчас, Александр Александрович. Только на место сектор прилажу, а вы покамест пулёмет в гнездо уложите.

4

Неплохо было бы, конечно, заехать домой. Принять ванну, переодеться, а то пороховой дух пропитал одежду до неприличия. И подумать. Хорошо подумать. Потому что налёт посреди бела дня запросто не подготовишь. Той же траншее, по виду, неделя.

— Ты почему на пустыри свернул, — спросил он Григория.

— Говорю же — глаз попутал. В голове мысли: езжай по Горбатой, да езжай, а что Горбатая, там всегда толкотня, телеги, раззявы, кого только нет. Вот я и наперекор и на Пустыри рванул, думал, сейчас мы полетим, не угонишься, — он свободной рукой схватился за голову.

— Болит, спасу нет. Теперь до утра не отстанет боль-то.

— Ты полагаешь?

— Проверено. Есть, правда, средство глаз перебить, но оно кому как. Горилки крепкой стакан. Не закусывая. Бывают, правда, люди, у которых от горилки голова ещё больше слабеет. Потому и говорю, не каждому впрок, — и Григорий оглянулся на Арехина.

Тот только повторил:

— В Наркомат.

В народном комиссариате внешней торговли Арехина встретили прохладно. Вахтер пускать дальше порога не хотел, и даже волшебное «Я от Ленина» не подействовало:

— У нас тут каждый второй от Ленина, а каждый первый — от Господа Бога. Порядок есть порядок. Сейчас подойдет определитель, он и определит, куда вас направить.

Арехину стало любопытно, что за определитель такой, и артиллерию он оставил в кармане.

Через четверть часа подошел молодой человек, одетый добротно и даже щегольски, и спросил Арехина, кто он, собственно, таков и по какому делу явился в Наркомат?

Арехин молча протянул мандат Ленина.

— И всё-таки, какое у вас дело? — настаивал молодой человек.

— При посторонних докладывать не имею права.

— Ну, какой Варфоломей Иванович посторонний. Впрочем, понимаю, порядок есть порядок. Пройдемте в мой кабинет.

Кабинет оказался недалеко, метрах в десяти от входа. Солидные кабинеты гнездятся много глубже и дальше, но и в этом мебель была ореховая, дорожки — ковровые, а на столе — телефонный аппарат.

Молодой человек сел на хозяйское место и, пару мгновений спустя указал на стул для Арехина.

— Теперь вы можете говорить совершенно свободно.

Арехин взял обеими руками телефонный аппарат, совершил необходимые манипуляции и попросил связать с приёмной Дзержинского.

На лице молодого человека появилась усмешка, мол, жалуйся, жалуйся, не таких видали.

Но Арехин не жаловался. Связавшись с дежурным по городу, он доложил о происшествии на Новых Пустырях — чётко и лаконично. Потери? Человек десять он ликвидировал точно. Возможно, остались трое или четверо раненых. С нашей стороны потерь нет. Сам он занят, выполняет особое поручение Дзержинского, но если Феликс Эдмундович решит, что присутствие Арехина необходимо, ближайшее время он будет в Наркомате Внешней торговли, туда пусть и телефонирует.

Положив трубку на рычажок, он посмотрел на молодого человека:

— У вас, кажется, какие-то ко мне вопросы?

Молодой человек встал, вытянулся, сказал, что ему всё понятно, важнейшие вопросы в отсутствие Красина решает товарищ Лежава, и, если можно…

— Можно, — разрешил Арехин и через пять минут был в кабинете Лежавы.

— Только коротко, буквально по сути, — сказал заместитель наркома.

— Коротко: кто в наркомате отвечает за поставки медикаментов?

— Какую именно поставку вы имеете в виду?

— Швейцарской фирмы «Багейтер».

Лежава вздохнул.

— Мы же объясняли…

— Прошло время. Могли открыться обстоятельства, — нарочито телеграфным стилем объяснялся Арехин.

— Дело начал сам Леонид Борисович.

— Красин?

— Разумеется, Красин. Напрямую из Москвы было неудобно, подключили наше представительство в Риге. Птыцак связался со швейцарской фирмой…

— Почему не напрямую с «Байером»?

— Германия, как проигравшая сторона, выплачивает дань победившим странам, и «Байер» опасался, что деньги попросту изымут в счёт репараций. Вот и создали транзитную фирму «Багейтер» в нейтральной Швейцарии. Наш наркомат отвечал за финансовую сторону дела. Деньги были переведены в срок, товар отгружен тоже в срок. На этом ответственность наркомата внешней торговли закончилась.

— То есть за то, что вместо лекарств из-за границы пришла водица, вы ответственности не несете?

— Мы понятия не имеем, что пришло из-за границы. Транспортировку и сохранность груза обеспечивали люди Дзержинского.

— Но если им отгрузили мел и воду…

— Даже если так, причем здесь мы? Только, знаете, фирма «Байер» такими делами не занимается. Её представители поручились за качество отгруженного товара.

— А кто поручится за «Байер»?

— В своей области «Байер» есть эталон. Положим, вы говорите, что за вас поручился Ленин, а я буду спрашивать, кто поручится за Ленина.

— Понятно, — сказал Арехин и поднялся. — Благодарю за помощь.

— Что, у вас всё? — удивился Лежава.

— Всё, — подтвердил Арехин. — Или у вас появились новые, нам неизвестные данные?

— Нет. Никакими иными сведениями мы не располагаем.

На выходе молодой человек держал перед Арехиным тяжелую дверь, швейцар взял под козырек.

Чтобы тебя здесь уважали, нужно убить средь бела дня разом человек десять. Кстати, нужно будет узнать детали. И ещё один ответ, меняются ли люди. Вот он, Александр Арехин, убил десять человек или около того, и никаких угрызений совести, никаких «тварей дрожащих» в голове не вертится. Пулемёт почистить и смазать — вертится. Восполнить расход патронов — вертится, хотя и пулемётом, и патронами заниматься будет Григорий. Легко списать онемелость души на боестолкновение. Кровь полна бесами боя. Гормонами, как считает наука, а по нему так бесы — слово точное. Да, сейчас он во власти бесов. Иначе никак. Модель поведения «Если тебе перерезали горло, тут же подставь другое» оставим нашим врагам.

— Куда теперь? — спросил Григорий.

— На Новые Пустыри. Чекисты, полагаю, уже там. Посмотрим, кому дорогу перешли.

Пока добирались, Арехин думал вскользь, неглубоко. На небо смотрел, по сторонам. Тиски, ломавшие голову, чуть-чуть ослабли. Или, напротив, голова меняла форму, приспосабливаясь? Вдруг это и есть муки души, проявляющиеся подобным образом?

К Новым Пустырям подъехали к закату. Он рассчитал верно: наряд чекистов заканчивал работу.

К нему подбежал Луновой:

— Мы вас и не ждали, Александр Александрович. Феликс Эдмундович сказал, что вы заняты, и беспокоить не велел.

— Никакого беспокойства, Иван Степанович. Занят, но несколько минут у меня есть. Разобрались, кто это?

Под кустами рядком лежали тела, числом одиннадцать.

— Двое — точно кронштадтские, из заводил. У нас по ним ориентировка, ну, вы знаете…

Арехин не знал, но виду не подал.

— Полюбуйтесь, — и Луновой подвёл его к кустам. — Видите? — он сдвинул разрезанный рукав с левого плеча крайнего.

На плече синела татуировка. Татуировки среди моряков не редкость, но на сей раз это были не якоря, не русалки, не корабли. Странная химера: крылатый демон, головой которому служил осьминог, или нечто, похожее на осьминога, восседал на троне.

Понизив голос, Луновой сказал:

— Точно, как в спецписьме. И у второго тоже, — он показал татуировку лежащего рядом. — Видно, звери отчаянные, недаром написано: при задержании в разговоры не вступать, уничтожать на месте без промедлений. Но как вы разглядели, что это кронштадтские?

— Случайно вышло, — рассеянно сказал Арехин, обдумывая услышанное. — А насчёт остальных?

— Местная шпана средней руки. Крупняка среди них нет, теперь уж и не будет, не вырастут. Оно и правильно.

— Все — от огнестрельных ранений?

— Доктор не смотрел, но и у самих опыт есть. Да. Пулеметные, а у двоих ещё и револьверные раны, в голову. Для верности, да?

— Покажите-ка.

Арехин осмотрел тела. Оба были ранены, один в живот, другой в бедро. И — по пуле в голову, но не пулеметные пули, пулеметные череп разнесут. Револьверные, как и определил Луновой.

— Один ушел. Или кто-то пришёл вслед и добил, — сказал он.

— Коляски-то все на месте. И лошади, — с сомнением сказал Луновой. — Что ж они не уехали?

— Коляски приметны. Да и дорогу требуют, а пешком в любую щель пролезешь.

Действительно, пулемёт потрепал и коляски. Не сильно, в меру боезапаса, это же не «Максим», но опытный глаз пулевые отметины заметит. В Москве теперь много опытных глаз.

— Ушли, значит.

— Все-таки, думаю, ушёл. Один. Всего их было двенадцать. Разумеется, я мог и сбиться в счете…

— Вот это вряд ли, — сказал Луновой. — Когда это вы сбивались.

Арехин не стал говорить, что всё когда-то случается в первый раз. И в том, что преследователей было двенадцать человек, и в том, что добивал один из выживших, он был уверен. Неясно было другое: если нападение готовилось заранее, о чем свидетельствовала траншея, то как могли угадать, что он, Арехин, поедет этим путём? Что он вообще окажется в этом районе города? Или засада была не на него, а на всякого проезжего? Ограбил, убил, закопал, и так раз за разом. Конвейер. Потогонная система Тейлора.

Он снова наклонился над телами, теперь осматривая кисти.

— Похоже, траншею рыли эти парни: у четверых водяные мозоли. Почти зажили, но всё же видно.

— Да, — согласился Луновой. — Мишку Ламкина я знаю, щипач, у щипачей руки нежные, и, если такая мозоль объявилась, то явно неспроста.

— Вы вокруг посмотрите, — посоветовал Арехин. — Вдруг они не первый раз здесь промышляют. Или оставшийся недалеко ушёл.

— Почему недалеко?

— Он тоже мог быть раненым.

— Посмотрим. Или угро поручим, пусть с собачкой поищут.

— А с телами что будете делать?

— А что с ними делать? Опишем опознание, кого опознали, да здесь и закопаем, когда руки дойдут. Сами выбрали, где лежать.

Распрощавшись с Луновым и кивнув остальным чекистам, он вернулся в кабриолет. Опять вскочил, а не влез. Это хорошо.

— Как они на вас смотрят, — сказал Григорий.

— Как?

— Будут всю жизнь хвастать, что видели самого Арехина, и он с ними разговаривал, ручкался, чай пил.

— Это почему?

— Как же. Они эту банду месяц, может быть, искали. А тут пришел, увидел и всех положил.

К дому они подъехали в сумерках. Дворник, лениво стоявший у ворот, завидя Фоба и Дейма, сорвался с места и, угодливо улыбаясь, поспешил отворить их.

Неужели и сюда дошли слухи о Битве На Пустырях? Вполне возможно.

Дом менялся на глазах. Вместо профессуры сюда стали направлять красных командиров. Война закончена, или почти закончена, пора и о гражданской жизни подумать. И, услышав, что есть такой вот хороший дом, командиры полков требовали ордера именно сюда. Положим, командирам полков отказывали, но ведь есть и командиры дивизий, и армий, и фронтов…

Куда же девалась профессура? Кто-то получил разрешение на выезд во Францию, Великобританию и прочие швеции, кто-то — ордер на квартиру в Доме Учёных, а кто-то, пару раз столкнувшись с новой элитой, и сам поспешно съезжал куда получится. И ведь не скажешь, что въехавшие — плохие люди. И денег до пятницы займут, и солью поделятся, и шкаф передвинуть помогут. Они не плохие, они другие. И — победители. Раз победители, то будьте добры любить и уважать. А если губы кривить да носом вертеть, не то сказали да не туда плюнули, тут уж подвиньтесь, не прежнее время.

Анна-Мария красными командирами восхищалась, профессуры-то ей и дома, в Швейцарии, хватало. Отношения Арехина с красными командирами были сложнее. Зависело от обстоятельств. Предыстории. Одни командиры при виде Арехина сами кривили губы и вертели носами, другие старались поскорее прошмыгнуть к себе и закрыться на два оборота и засов для верности, третьи же считали Арехина человеком революционным, пусть и с причудами, и охотно помогали со всякими мелочами. Вот как с пулемётом Шоша.

С улицы к воротам поспешил человек. Арехин узнал его сразу.

— Гражданин Каннинг?

— Вы виделись с Циолковским? — сразу приступил к делу ассистент.

— Не довелось.

— Я же вас просил.

— Тут мало ваших просьб. И моего желания мало. Кто-то должен провести следствие, и только после этого делать выводы. Невиновен — на свободу.

— Я слышал, можно поручиться за человека…

— И кто за него поручится?

— Я думал, вы…

Арехин вздохнул.

— Я не буду ручаться за человека, которого в глаза не видел.

— Так вы посмотрите! Посмотрите, пока не поздно, — Каннинг опять попытался взять Арехина за руку, но в последний момент снова остановился.

Арехин, не отвечая, развернулся и прошёл во двор. Каннинг остался у ворот, руки его висели вдоль тела, лишь на палец не доходя до колен.

Ладно.

— Григорий, отдохните сами, и лошади пусть отдохнут, но к полуночи будьте готовы.

— Далеко?

— На Лубянку.

В квартире было накурено: Анна-Мария работала. Писала обзор швейцарской, австрийской и, прежде всего, немецкой прессы. И наоборот — обзор советской прессы для Австрии, Швейцарии и Германии.

— Ещё сорок минут, дорогой, — сказала она, мельком взглянув на Арехина.

Дома они не готовили. Максимум — взятые из служебного буфета бутерброды. Сегодня бутербродов не было. Но были замечательные грецкие орехи.

За эти сорок минут он успел слегка освежиться, заварить чай в довоенном серебряном «Cafeolette», выпить два стакана — без сахара, и посидеть в кожаном мягком кресле.

— Вот и готово, — Анна-Мария развивала в себе пунктуальность. Если сказала «сорок минут», значит сорок минут возьми и отрежь, даже если работа требовала двадцати.

— Газеты свежие?

— Немецкие? Третьего дня. И старше. А что? И почему от тебя пахнет порохом?

— Порохом пахнет, потому что была стрельба. А газеты скоро будешь изучать свежайшие: мы едем в Швейцарию.

— Чьё решение? — только и спросила Анна-Мария.

— Исполкома Коминтерна и лично товарища Збарского.

Товарищ Збарский был видным, но пока ещё не выдающимся деятелем международного коммунистического движения.

— Когда ехать?

— Завтра. Броня на поезд до Риги, затем по усмотрению. Швейцария, Франция, я бы даже Аргентину не исключил.

— Документы, деньги?

Он передал ей пакет:

— На первое время.

— Что ж, поедем. — Анна-Мария не раз и не два ездила по заданиям Коминтерна, но всё больше в лимитрофы. — А дальше?

— В Женеве получишь инструкции. Вообще, в этом деле главная — ты.

— А ты?

— Я — предлог для поездки. Еду играть в шахматы, добиваться чемпионского звания. Сама понимаешь, играть в шахматы, кочуя с турнира на турнир, можно всю жизнь.

— Очень удобно, — согласилась Анна-Мария. — Но что на самом деле составляет твою цель, мне знать нельзя?

— Почему же нельзя. Да и трудно не догадаться. Цель у нас с тобой одна — мировая революция.

Арехину не нравилось, что он говорил, а, главное, как он говорил. Но для Анны-Марии, похоже, слова звучали совершенно естественно. Она, Анна-Мария, была в первую очередь революционеркой, да и во вторую тоже, и не видела ничего плохого в том, чтобы стать видной революционеркой. Он, собственно, ничего плохого в том тоже не видел, но слишком уж менялись при этом люди. Он изменился, Анна-Мария изменилась, изменились и отношения. Стали товарищескими. Ещё немного — и перейдут в партийные. А для партийных отношений вовсе не требуется жить вместе и делить постель.

Собирались они отдельно. Да что и собирать: один чемодан Арехина, один — Анны-Марии. Самое необходимое. Что могут везти в Женеву из России одна тысяча двадцать первого года советские служащие, люди скромные до аскетичности? И уж тем более, после. Потом, когда новая экономическая политика окрепнет, даст видимые плоды, будут и роскоши, а пока — прожиточный минимум и чуть сверху: смокинг, галстук-бабочка, три шелковые сорочки. Анна-Мари в одежде ещё скромнее: ей же не участвовать в международных конгрессах гроссмейстеров.

— Мы вернёмся?

— В Россию? Полагаю, вернёмся, но не думаю, что в ближайшие годы.

— Да, меня Збарский инструктировал: устраиваться в Женеве основательно.

Значит, её уже инструктировали. А он и не знал. Что он ещё не знает? Втёмную используют, втёмную, прав Троцкий.

— Ты должен уйти?

— К полуночи, — ответил Арехин. — Ненадолго, а, впрочем, как получится.

В полночь он и ушёл. Что делать, если другого случая, действительно, может и не представиться.

Григорий ждал у подъезда. Дворник, скрывая недовольство, отпер ворота, и они покатили по ночной Москве. Ехали с шиком: Григорий зажег оба карбидных фонаря, и конусы света разгоняли тьму на сотню шагов вперед. Светоносный экипаж. Сзади слегка попахивало свежим машинным маслом: Григорий оружие чистил прежде, чем сапоги. А сапоги Григория давали света не меньше, чем фонари.

Попасть в лубянский специзолятор оказалось нетрудно: мандат Дзержинского и не такие двери раскрывал. Дежурный по изолятору долго копался в толстых журналах, выискивая Циолоковского; наконец, нашел.

— Камера шесть «бэ».

— Где бы мне с ним поговорить без помех?

— У нас половина допросных сейчас свободны. Только вот разрешение следователя бы…

— Он здесь, следователь?

— Время-то позднее. Спит, наверное.

— Тогда обойдемся.

Дежурный помялся, шкурой прикидывая риски, но помощник подтолкнул его:

— Это же Арехин! Тот самый, что сегодня…

— Да вижу я. Сейчас…

— Погодите, гражданин — сказал Арехин. — Наседка в камере есть?

— Как не быть.

— Я сначала должен поговорить с наседкой.

Дежурный ещё раз вздохнул, будто наседка была его собственной курицей, и будто расставался он с ней навеки, но делать нечего — послал помощника с конвоирами, а сам повёл Арехина в допросную.

— Теломеханик понадобится? Есть свободный.

— Если понадобится, вы, гражданин, мне и занятого предоставите. Но пока нужды в теломеханике не вижу.

Допросная ему досталась чистая, насколько вообще может быть чистой допросная. Стены, пол, спецстул густо пахли хлоркой, а кровь и экскременты слышались едва-едва.

Электрическая лампа на столе была слабенькой, но Арехин очки снимать не стал.

Ввели наседку. С виду человек, как человек. Спокойный, без угодливости.

— Присаживайтесь, — сказал Арехин.

Человек молча сел.

— Что вы можете рассказать о Циолковском? — прямо спросил Арехин.

— О Циолковском? Мне не ставили задачи работать по Циолковскому.

— А вы без задачи. Впечатления незаинтересованного наблюдателя.

Собеседник помолчал, собираясь с мыслями, потом начал:

— По виду, человек он здесь случайный. Политики не касается, в политические разговоры не встревает. Но сам поговорить любит.

— О чём?

Собеседник усмехнулся:

— Вроде как лекции о мироздании читает. О Солнце, о Луне, о звёздах. Интересно. Захватывает. Людям любо. Говорит, что изобрел машину, на которой можно на Луну улететь. И дальше. И что все непременно отсюда и улетят. Здесь тяжело. Тяжесть нас и держит на Земле. Все живем в тесноте, злые с добрыми, умные с дураками, люди с насекомыми всякими. Отсюда и постоянные непорядки. А в небе насекомых не будет, клопов всяких, вошек. Дураки останутся на Земле, а злые, наоборот, улетят так далеко к звёздам, что потеряются навсегда. Ну, и рассказывает, как оно — на Луне, на Марсе… Заслушаешься, обо всём забудешь, а это в тюрьме дорогого стоит.

— Не обижают его?

— В камере-то? И не думайте. Кто ж его обидит?

— И каково ему в камере?

— Блинами не кормят, чего нет, того нет. Кому ж в камере хорошо?

— Вам папирос? — спросил Арехин, прощаясь.

— Откуда у меня могут быть папиросы? А вот окурки, те с превеликим удовольствием. Шёл, подобрал, обыкновенное дело.

Пока уводили наседку, поспел и лубянский чай. Дежурный расщедрился, видно, помощник растолковал ему про Арехина.

Чай крепкий до черноты, сверху прикрыт блюдцем, а на блюдце — осьмушка колотого сахара.

— Заводить, что ли? — спросил помощник дежурного.

— Заводите.

Циолковский отличался от заключенного-осведомителя не только возрастом (он был совершенным стариком), сколько тем, что состояние своё считал временным. Разберётся следователь, прикажет начальник, или, наконец, кончится дурной сон, и он проснётся дома, в собственной спальне, где в окно светит месяц, а за печкой стрекочет сверчок. И на Арехина смотрит, как на вероятный фактор пробуждения.

— Константин Эдуардович Циолковский?

— Говорите громче, я очень плохо слышу.

Арехин повторил, отчетливо выговаривая слова, но ни на йоту не повысив голос.

— Да, да, это я. Я Циолковский — он сказал это так, как, верно, сказал бы Павел Первый.

— Вы против Советской Власти?

— Помилуйте, с чего бы это. Нет, я не против Советской Власти.

— Быть может, вам больше нравится власть царская?

— У нас обоюдное равнодушие. Царской власти не было дела до моих открытий, ну, а мне нет дела до её судьбы. Прошло её время.

— Прошло?

— Конечно. Равнодушие к новому, неприятие нового, авторитет чина и титула, а не ума — всё это губит государство. И не мне об этом государстве жалеть.

— Так почему же вы здесь, на Лубянке?

— Вы меня спрашиваете?

— Вас, верно, обманули? Вы доверились не тем людям?

— Насколько могу судить, никто меня не обманывал, и никому я не доверял ничего, о чём можно было бы сожалеть или стыдиться. Подумав, я решил, что меня сюда поставили.

— Подставили?

— Поставили. Как ставят шашку на доске, «в сортир», знаете. Потому что я догадываюсь о том, о чём догадываться мне нельзя.

— А именно? Или это секрет?

— Это секрет, который желательно сделать общедоступным. По крайней мере, для верховной власти.

— Я не верховная власть, но, может быть, поделитесь?

— Э… — окашлялся старик, прочищая горло.

— Выпейте чаю, — предложил Арехин, пододвигая кружку с блюдцем.

— Благодарствую, — Циолковский сунул за щеку сколок сахара, сделал пару глотков чая. — Давненько не пил я настоящего чая, да ещё с сахаром. Но вам это неинтересно. Позвольте приступить. Вселенная, звёзды вокруг нас существуют невообразимо долго. Миллиарды, сотни миллиардов лет, кто знает. Для человека, живущего шестьдесят, семьдесят, много восемьдесят лет это за пределами понимания. Взять крохотную, микроскопическую часть жизни вселенной, пятьсот лет. Открыта Америка, Австралия с Океанией, Антарктида, покорены полюса, в небе летают дирижабли и аэропланы, по морю ходят огромные, как города, корабли, появились дредноуты с чудовищными пушками, фотография, синема, беспроволочный телеграф. А за миллиарды лет? Возникновение существ, стоящих по отношении к нам настолько выше, насколько мы выше планктона, представляется неоспоримым. Где они, эти существа? Да где угодно. Совсем ведь необязательно, чтобы они находились на том же уровне состояния материи, что и мы. Я предполагаю, что они пребывают в виде лучистой энергии, но способны при необходимости принимать и другое обличье. И в своём лучистом состоянии они без труда проникают в наше сознание. Вам это кажется фантазией, быть может, даже бредом, но я на собственном опыте убедился в способности лучистых существ читать мысли.

— То есть вы состоите в мысленной связи с лучистыми существами?

— Нет. То есть надеюсь, что нет. Связь с ними исключительно опасна: рано или поздно они овладеют вашим разумом, и вы станете жалкой марионеткой.

— Но зачем сверхсуществам мы?

— Как знать. Зачем китам планктон? Быть может, они питаются нашей лучистой, сиречь мысленной энергией. Её у нас мало, капли, зато нас много. Или они просто развлекаются от скуки. Нет, этого я не знаю. Я другое знаю: многое, что происходит вокруг, происходит потому, что так пожелали лучистые существа. И людям просто необходимо учиться защищаться, учиться закрывать своё сознание.

— Э… Молитвы, медитации?

— В молитвах я не силён. Я предлагаю инженерное решение. Сфера вокруг головы.

— Наподобие рыцарского шлема?

— Или устройство, подобное ему. Корона, скипетр, держава — вы полагаете, эти атрибуты случайны? Случайно императоры и короли носили на голове корону — или для того, чтобы избавиться от губительных подсказок непрошенных суфлёров? Но это догадки. Мне нужны практические эксперименты. Вероятно, вполне достаточно сделать у шляп, кепок, капоров и прочих головных уборов подкладку в виде мелокоячеистой металлической сети. Материал нужно подобрать опытным путем. Золото, серебро, медь. Даже железо, но оно ржавеет. Зато недорого, в глаза не бросается. Фольга? Не знаю. Нужны опыты. И срочные опыты. Эти существа… Возможно, они подтолкнули народы к войне. А теперь желают погубить революцию руками революции же. Внушая вождям мысли, толкающие на междоусобицы, дрязги… Не знаю, я с вождями не знаком. Но прежде всего необходимо оградить их, вождей. И охране раздать каски, богатырки с медной сетчатой изнанкой, или что-нибудь в этом же роде. Повторяю, нужны опыты. Сколько открытий остаются бумажными прожектами, потому что не хватает ничтожнейших сумм на опыты. Я цельнометаллический дирижабль изобрел. Представил чертежи — неполные, конечно, суть в названии: цельнометаллический — Циолковский произнес слово по слогам. — Умные люди смотрели, Жуковский одобрил. На модель просил я четыреста рублей. Четыреста! Купчишка средней руки в ресторане больше за вечер оставляет! А мне отказали. И вы спрашиваете, люблю ли я царскую власть? Терпеть не могу!

— А советская?

— А советской я сам помочь хочу. Знаю, нет у неё лишней копейки, война, разруха, но главный враг гнездится в головах. Вчера тут, — он постучал согнутым пальцем по собственному лбу, — завтра в иной голове, послезавтра в третьей. Опыты нужны, опыты. Земля — это вроде курятника для межзвёздных хищников. Прилетели, поселились. То одну курочку прихватят, то другую, а иногда, то ли от солнечной активности, или от активности центра галактики, не знаю, аппетит их просыпается — или они сами просыпаются — и начинают пожирать нас миллионами. Потому будущее человека в космосе. Если мы рассеемся в пространстве, да ещё сами обретём лучистую форму, тогда человечество будет спасено. Но это дело будущего, сегодня же мне и нужно-то немного, пуда три-четыре тонкой проволоки и возможность ставить эксперименты, — говорил Циолковский не всегда гладко, но речь его захватывала. — Вот и всё, — он отставил пустую кружку, накрыл его пустым блюдцем.

— Я доложу о ваших предположениях властям, — сказал Арехин.

— Большего я от вас и не жду, — встал со стула Циолковский.

Конвоиры отвели старика в камеру, и тут же, спустя каких-то четверть минуты, в допросную влетел человек в форме без знаков различий.

— Я особый сотрудник Куберляцкий. Кто вы и по какому праву допрашиваете моего подследственного?

Говорил он нейтрально, в любой момент будучи готов либо разгневаться, либо подобреть.

Арехин молча положил под лампу мандат, выданный Дзержинским. Куберляцкий хотел взять его, но Арехин не отодвинул бумагу:

— Только из моих рук.

Щурясь и шевеля губами, Куберляцкий одолел текст. Арехин знал его наизусть, сам же и сочинял по известной шпаргалке:

«То, что делает гражданин Арехин Александр Александрович, он делает по моему приказанию и на благо Революции. Все органы власти и ВЧК в первую очередь, все большевики, все граждане России обязаны оказывать предъявителю сего мандата всемерное содействие по любым вопросам. Препятствие его действиям расценивается как злостный саботаж и пресекается на месте»

— Чем… Чем я могу вам помочь?

— Принесите все, что у вас есть на Циолковского.

— Сей момент, — Куберляцкий сорвался с места. Минут через пять он вернулся с тоненькой папочкой и протянул Арехину.

Арехин раскрыл ее, перелистал страницы, исписанные скверным почерком.

— Изложите своими словами.

Куберляцкий осторожно начал:

— Поступил сигнал, что он сотрудничает с белогвардейцами.

— Кого из белогвардейцев арестовали?

— Никого… пока.

— За три месяца — никого? Хорошо, какие он назвал имена?

— Никаких… пока.

— Так что ему вменяется в вину?

— Не наш он человек. Тайный враг советской власти, сторонник восстановления монархии.

— Из чего это следует? Где показания свидетелей?

— Показаний пока нет, но я работаю…

— Три месяца? Не долго ли?

— Я уже кончаю, — Куберляцкий старался угадать, чего ждёт от него Арехин. — Думаю, дать ему год лагерей, а там, может, и свидетели появятся.

— Так, гражданин Куберляцкий. Три месяца ты разрабатываешь старика… Сколько ему, шестьдесят три года, шестьдесят четыре? Бывший уездный учитель. Учил детей мастеровых, прачек, безотцовщину. И он, по твоему, заговорщик, лютый враг советской власти? Три месяца ты что делаешь? Бумажки пишешь, соплями по стеклу рисуешь? Видишь это? — Арехин достал маузер. Тот самый, именной, «за героизм» и с гравировкой подписи Дзержинского. — Ты три месяца со стариком валандаешься, а я сегодня здесь, в Москве, одиннадцать контриков положил. Банду кронштадтских. Один. Вот этой рукой. Я думаю, они потому тут гуляют, что ты вместо дела старичками занимаешься. Нужно бы твои дела пересмотреть. Вдруг и старушка-самогонщица сыщется?

По тому, как дрогнуло лицо Куберляцкого, Арехин понял: попал.

— Но некогда мне с твоими бумажками возиться. Большое дело поручено. Просто шлёпну я тебя для ровного счёта, да и всё. А то одиннадцать — ни туда, ни сюда. На твоё место боевого чекиста возьмут, по волкам спеца, а не по старичкам безвредным. В каком углу тут расстреливают? В этом? — Арехин толкнул чекиста в угол, который заприметил прежде из-за следов пуль в штукатурке.

— Н-нет, нет, гражданин Арехин. Двенадцать! — закричал Куберляцкий.

— Что двенадцать?

— Двенадцать человек вы изволили положить! Его, двенадцатого, в кустах потом нашли, как вы уехали, наши рассказывали.

— Не врёшь? — Арехин опустил руку с маузером.

— Клянусь. У него на руке тоже… Ну, вы знаете.

— Знаю. Ладно, раз двенадцать, то пусть. Повезло тебе. Тринадцать — число несчастливое. Значит, так. Вожжаться с тобой мне некогда, мне вообще на тебя плевать. Но звание чекиста поганить не дам. Почистишь камеры, мелочь разгонишь по домам, пусть живут за свой счёт, а не казённый. А сам займёшься серьезными людьми. Налётчиками, убийцами, а пуще настоящей, боевой контрой, а не учителями на пенсии. И учти: здесь у меня есть хорошие товарищи. Они за тобой присмотрят. Будешь волынить — шепнут мне. Понял?

— Так точно. Понял то есть.

— Что по старику будешь делать?

— Завтра… да прямо сейчас оформлю бумаги, и утром отпущу.

— Ну, отпускай, ладно, нечего ему чужую баланду хлебать. И помни, на его месте должен сидеть волк!

— Помню.

Арехин ушел. Куберляцкий сел за стол, взял в руки перо и положил назад. Тряслись руки. Он сам трясся. Ведь бывало, бывало, что стреляли тут, и не только подследственных. И угол угадал. Эх, вот бы этого Арехина в расход пустить! Но он быстро отогнал несбыточную мысль, как и в голову-то пришла. Или Циолковского определить? Это проще. Но Арехин правду сказал, есть у Арехина здесь дружки, хотя бы Уточкин. При каждом случае рассказывает, как с Арехиным контру чистил. Нет, отпустит он Циолковского, да и не в старике дело. Другими нужно заниматься. Сейчас пойдёт в рост богатый элемент, а где богатство, там и контра. Вот богатую контру и трясти нужно, а не нищих стариков, с которых и взять нечего. Ладно, успокоимся, что толку гневаться. Землю наследуют смиренные.

5

Утро началось с заминки. У ворот дома обнаружили труп. И ладно бы просто обнаружили: у трупа в руках был пакет с надписью «Для Арехина А. А.» Потому милиционер и пришел за Арехином, вежливо попросив спуститься и опознать. Милиционер служил не первый месяц, кто такой Арехин, знал, и потому именно попросил.

Отказываться Арехин не стал. Сказал Анне-Луизе, чтобы готовилась, обернётся он быстро, и спустился за милиционером.

— Это Павел Каннинг, калужский обыватель, — сказал он милиционеру.

— Вы хорошо знаете его?

— Мимолетно. Вчера впервые встретил. Он ходатайствовал по какому-то делу, но я ему отказал. Недостаток времени. Срочное поручение. Через час мне следует быть на вокзале.

— Ясно. Так и запишем — Павел Каннинг из Калуги.

— Отчего он умер? Я не вижу следов ранений.

— Их и нет, — успокоил милиционер. — И кошелёк с совзнаками при нем. Денег мало, да ведь откуда у него много? Выходит, просто умер. Сердце не выдержало. Это случается.

— Случается, — согласился Арехин. — Пакет-то дайте.

— Пакет?

— Да, который предназначен мне.

— Но положено ли?

— А вы в протоколе напишите, что пакет был вскрыт, содержимое передано А. А. Арехину, — и Арехин разорвал оберточную бумагу.

Так и есть. Австрийская кепка. Арехин потряс её — ничего не выпало.

— Ну, кепка, это ерунда, — сказал милиционер с облегчением.

Тут и Григорий подогнал экипаж.

— Я за чемоданами слетаю, — предложил он.

— Слетай, — согласился Арехин, присел на корточки и стал осматривать тело. Конечно, при поверхностном осмотре, не раздевая, тем более, не вскрывая, сказать ничего наверное нельзя, но Арехин склонялся к выводам милиционера: сердце.

— Старый человек умер на улице. Непорядок. Но не преступление, — сказал он.

— Все там будем, — согласился милиционер.

— Возможно.

— Возможно?

— Наука в отношении загробного мира к единому мнению не пришла. Так что будем мы там, или останемся здесь превращаться в глину, пока не решено.

— Ах, вы в этом смысле. Тогда согласен, — милиционер был рад, что всё хорошо кончилось: тело есть, а дела нет. И можно сослаться на человека из начальства.

— Вы тело на всякий случай доктору покажите. Пусть письменно заверит, что смерть ненасильственная. Вам же спокойнее, — добавил Арехин.

— Сделаем, — согласился милиционер. — Как в лучшие времена.

— Лучшие времена впереди, — напомнил Арехин.

Тут с чемоданами спустился Григорий.

— На дачу переезжаете? — спросил милиционер.

— Задание, — коротко ответил Арехин.

Пока Григорий пристраивал чемоданы, он помог Анне-Луизе забраться в кабриолет.

— А это…

— Это, дорогая, проза жизни. Сердце у старика не выдержало.

— Я не старика имею в виду. Что за кепка у тебя в руках?

— Нужная вещь. Для конспирации.

— Да, тебя в ней никто не узнает.

Пока экипаж катил к вокзалу, он осмотрел кепку. Так и есть: под подкладкой прощупывалась мелкоячеистая металлическая сеть. Нет ли совпадения: Каннинг снял кепку для передачи Арехину (зачем?) и после этого умер.

После этого не значит вследствие этого, одёрнул он себя. Над ночным разговором с Циолковским он пока не думал: слишком много событий произошло вчера, нужно было выспаться. Почти удалось.

Они легко нашли поезд: тот был единственным. Никакой суеты, быть может, благодаря редкой цепи красноармейцев и тому, что пускали в поезд только по особым пропускам.

Григорий помог занести чемоданы в купе.

— Присядем, — попросил его Арехин.

Тот сел.

— Мы уезжаем надолго. Квартира остается за управлением, но вот Фоб, Дейм, коляска и все остальное — моя собственность. Я написал полную доверенность на вас, Григорий. Делайте, что хотите. Можете стать извозчиком, сейчас это поощряется. В общем, придумаете. Только пулемёт советую-таки часто в ход не пускать.

— Это мы понимаем, Александр Александрович. За коней спасибо, но только, значит, вы не вернётесь? Я так думаю, правильно это. Жизнь дальше будет наоборотная.

— Как это — наоборотная? — спросила Анна-Мария.

— Умеешь, к примеру, слесарничать — поставят плотником. Столяра в кондукторы переведут. Хама и дурака в начальники, это непременно. А какому начальнику нравится, когда рядом с ним умный? Начнут гнобить. Вас, Александр Александрович, запросто не съешь, это я видел, но всю жизнь сражаться в кольце своих как-то того… Жизнь можно и на лучшее потратить, — и, не прощаясь, Григорий покинул купе, не позабыв доверенности.

— Какой он, однако, оригинальный, твой кучер.

— Оригинальный, — подтвердил Арехин. — Только он не мой кучер. Он был со мной, потому что ему это нравилось. А теперь, надеюсь, он пойдёт в «лихачи». Лишь бы не в налётчики. Потому что просто служить ему скучно, натуре претит.

— А в деревню? Как Трошин?

— Он уже вольной жизнью захвачен. Вряд ли. А и Фобу с Деймом какое житье в деревне?

Про вагону прошли проверяющие. Дотошно изучили документы, вздохнули и пошли дальше.

Поезд тронулся ровно в четверть двенадцатого, как и было указано в проездных документах.

— Точность! — обрадовалась Анна-Мария.

Выехали за город, но версты через четыре встали. Спустя десять минут тронулись, шли тихим-тихим ходом. Потом опять встали на полчаса. Потом поехали ходом средним. Понять эти маневры, при том, что встречных составов не попадалось вовсе, было невозможно.

Но Арехин спокойно смотрел то в окно, то на Анну-Марию, а то и в папку, что получил от Дзержинского.

— Я давно хотела тебя спросить, — начала Анна-Мария.

— И теперь выдался случай?

— Да. Как получилось, что ты так близко связан с Лениным, Троцким, Дзержинским, Крупской?

— Разве близко?

— Никого, более близкого к ним, я не знаю.

— Десятки людей ближе к ним. Даже сотни.

— Я хочу сказать, что связи ваши личные. К партии отношения не имеют.

— Да? Я сейчас выполняю задание Дзержинского.

— Не уходи от ответа. Не можешь рассказать — так и скажи. Если это тайна…

Арехин задумался. Действительно, тайна ли это?

— Скорее, секрет. Который по прошествии стольких лет и событий превратился в занимательную историю, не более.

— Если занимательную, тогда расскажи.

— Боюсь, я плохой рассказчик…

— Ты как барышня-ломака: я не в голосе, я слова забыла, а сама только и мечтает спеть заученный для подобного случая романс.

— Вряд ли заученный. Нет. Но не забытый. Хорошо, расскажу, если хочешь. Только в рассказе будет мало радости и счастья. Совсем не будет.

— Я готова, — Анна-Мария забралась с ногами на диванчик.

— Случилось это давно, до войны. Я, девятнадцатилетний студент-правовед, проводил вакации в Швейцарии, где к тому времени обосновалась моя беспокойная матушка…

И Арехин рассказал, как он познакомился с вождями Революции.

Воспоминание: Швейцарское рождество, 1912 год

С матушкой он провел три часа, после чего Анисья Ивановна дала понять, что этого довольно, и что ждёт она его вновь не ранее лета.

Январский Цюрих жил тихо и покойно. Бродить без цели по городу не тянуло. Гроссмюнстер он видел, а остальное посмотрит летом. В Москве, несмотря на пост, сейчас веселье, а уж послезавтра, на рождество, и вовсе дым коромыслом пойдёт.

Возвращаться домой он не хотел именно из-за рождественской суеты. Но и оставаться было глупо. Если матушка не желает его видеть, значит, не желает.

Он отправился на вокзал. Товарищ по курсу рекомендовал крохотный отельчик близ Майрингена — место прелюбопытное, содержат брат и сестра, хорошая кухня, недорого, «и вообще, брат, Швейцарией просто отовсюду веет».

Он взял билет с пересадкой в Берне. Третий класс: матушка денег не предложила, просить он не стал. Хватит тех, что при нём. Карлсбадский турнир ему ничего не стоил: призовые оправдали расходы, и заготовленная на участие сумма вернулась почти целиком.

В Берне пришлось ждать без малого час. Он погулял по привокзальной площади, купил свежий номер NZZ, вернулся на перрон, где нашел и поезд, и пустое купе в вагоне. Зима зимой, но в Берне была вечная оттепель, а окна законопачены на совесть. Швейцарскую. Потому он подсел к окну.

После второго свистка в купе прибавились попутчики. Четверо. Дама и три господина. Не то, чтобы Арехин избегал людей, да и езды было каких-то полтора часа, но всё же стеснение. Все четверо были старше его лет на пятнадцать, если не на двадцать пять. Другое поколение. Поколение умудренных опытом.

Он кивнул попутчикам, те ответили тем же и расселись. Один, рыжеватый и лысоватый, рядом, а трое напротив.

— Вы куда путь держите? — на плохом немецком спросил похожий на зрелого Чехова франт в полосатых брюках.

Он ответил.

— И мы тоже, — но, похоже, совпадение не обрадовало никого.

Посчитав, что знакомство достигло принятой для путешественников степени, Арехин отгородился газетой.

И отлично отгородился: спутники тоже почувствовали облегчение и стали говорить о своём. К сожалению, говорили они на русском.

— Во избежание недоразумений, — сказал Арехин, опустив газету, — должен предупредить, что я понимаю по-русски, более того — я русский как по национальности, так и по подданству.

— Вот тебе и на, — сказал рыжеватый. — Едешь себе чёрт знает в какую глушь, чёрт знает, как далеко от России, и вдруг в купе собрались одни русские. Бывают же совпадения!

— Да, бывают, — подхватил франт. — Хотя лично я поляк.

Рыжеватый покосился на франта, и тот поспешил добавить:

— По документам, только по документам. То есть… — он развёл руками, насколько позволяло место, показывая, что национальность для него лишь статистический факт, не более.

— Вы, собственно, кто? — спросил молчавший доселе лобастый человек в пенсне, традиционном костюме и с ямочкой на подбородке (Арехин утомился, и потому воспринял вопрошающего именно в таком порядке: пенсне, костюм и ямочка).

— Я, собственно, студент, если нужны подробности — студент Императорского училища правоведения, — сказал он по возможности сухо.

— А, студент. Студент — это хорошо, студент — это замечательно, — лобастый достал блокнот и стал что-то писать.

— А мы… Мы — сотрудники одного издания, — сглаживая неловкость, сказал франт.

— Случайно, не «Сатирикона»?

— Что? Ах нет, нет, самого обыкновенного издания, название которого вам ничего не скажет. Решили отдохнуть от кабинетной работы.

Арехин наклонил голову, давая понять, что полностью удовлетворён и жаждет уединения, и вновь отгородился газетой. Так и есть, беспокойные попались попутчики.

Однако до самого Майрингена новых беспокойств не было — все они, даже дама, что-то писали в блокнотах. У дамы был изящный серебряный карандашик из тех, что на рождество дарят курсисткам и прочим эмансипе. Но у эмансипе он не более чем символ работы, а дама пишет сноровисто, привычно. Видно, отдых отдыхом, а дело делом.

Выходя из вагона, они распрощались легчайшими кивками. И этого довольно.

Спутники зашли в помещение вокзала. Арехин тоже думал заглянуть в буфет, попробовать, так ли хороши подлинные «безе», но следовать за соотечественниками не хотелось. Отведать «безе» можно и попозже, в любой кофейне.

Подскочил носильщик. Саквояж Арехина был нетяжёл, да и тратиться напрасно не хотелось (тут он, пожалуй, и пережимал: денег у него всё-таки было достаточно).

— Господину требуется экипаж? — не отставал носильщик.

— Да. Мне нужно в отель «Gruselgeschichten».

— О, это довольно далеко. Три километра. К тому же ожидается большой снегопад, возможно, буря. Могу порекомендовать отели поближе, прямо в городе.

— Нет, мне нужен именно Грузельгешихтен.

— Как скажите. Я вас отведу к экипажу, — и носильщик решительно взялся за саквояж. — Переноска багажа входит в стоимость проезда. Стоимость фиксированная, любой экипаж возьмет ровно четыре франка за одного человека. Если трое или четверо — скидка. Вы, я вижу, русский, — уже на ходу сказал носильщик.

— Это заметно?

— Нет. Просто вчера один из прибывших пассажиров тоже настаивал на этом отеле, и случилось так, что я нёс его багаж. Вот тот господин был точно русским. А поскольку поодиночке в Грузельгешихтене почти не останавливаются, обычно парами или небольшими компаниями, я и решил, что вы — его соотечественник.

Арехин не сразу понял смысл сказанного, а когда понял, уже сидел в возке, и кучер погонял лошадку — больше для видимости, лошадка и без того шла справно.

Его что, приняли за гомосексуалиста, едущего к любовнику? Или эти слова — месть за отсутствие чаевых? Или он просто устал, расстроен, и ищет подвохи там, где их нет?

Дорога заняла минут сорок. Скучать не приходилось: предзакатный свет окрашивал и горы, и деревья, и снег в невероятные цвета: лиловый и бежевый.

Возница повернулся к Арехину:

— Будет большой снегопад. Очень большой.

Арехин в ответ только склонил голову. Что он, итальянец или француз — снегопада бояться? Приезжайте в Россию, вот где снегопады! Пурга, мороз за тридцать, и ни огонька на двадцать вёрст, а если и увидишь огоньки, то это волчьи глаза.

Видя, что седок не реагирует, возница тоже замолчал. Молчала и лошадь. Ей-то привычно.

Отель показался сразу за поворотом, но понадобилось ещё минут десять, пока сани встали у крыльца под вывеской «Gruselgeschichten».

Кучер снял саквояж Арехина и понёс его в дом. Пришлось следовать за ним.

В прихожей, или, по-европейски, в вестибюле, их встретила собака, но не сенбернар, не бернская овчарка, как того требовали обстоятельства, а французская бульдожка черной масти. Она звонко лаяла, прыгала вокруг кучера, да и к Арехину отнеслась довольно игриво, дважды потёрлась о брюки.

Вслед за бульдожкой выбежала и хозяйка, женщина лет сорока, одетая во что-то традиционное и опереточное (в женских нарядах, особенно швейцарских, Арехин знатоком не был).

— Вы приехали к нам? — спросила она очевидное.

— Отель «Грузельгешихтен»? — спросил в свою очередь очевидное Арехин.

— Добро пожаловать! Как долго вы намереваетесь пробыть здесь?

— Дня три, четыре, может быть, неделю.

— Замечательно. Вальтер отнесёт вещи в вашу комнату. Вальтер — мой брат…

— А Лотта — моя сестра — закончил вышедший из маленькой двери человек. Сам он тоже был маленьким, не более полутора метров роста, но коренастым и длинноруким: не наклоняясь, он спокойно мог достать собственные колени.

Арехин вытащил кошелёк — рассчитаться с извозчиком.

— Четыре франка, — сказал извозчик.

— Сдачи не нужно, — Арехин дал пятифранковую монету.

— Не положено. Работа стоит столько, сколько стоит, — возвращая франк, ответил кучер.

Эк как у них строго. А приятно. Не велики деньги франк, но если всю жизнь так — большая экономия получается.

— Поспешу назад, ночью будет снегопад, — сказал кучер. Бульдожка проводила его до двери. Видно было, что они рады друг другу: извозчик чесал ей за ухом, а та радостно лаяла.

— Вы один? — опять спросила очевидное фройлян Лотта и тут же поправилась: — То есть вы никого не ожидаете в ближайшие дни?

— Нет, я никого не ожидаю.

— Тогда вам подойдет коричневая комната. Очень уютная, небольшая, как раз на одного. С пансионом четырнадцать франков в день, но за сегодня — только одиннадцать, ведь уже вечер. Если это для вас дорого, есть комната за двенадцать франков, тоже очень хорошая, но потолок со скатами.

— Коричневая комната мне подойдет, — сказал Арехин, почувствовав себя богачом: за неделю он мог потратить двести франков безо всякого стеснения.

— Отлично, превосходно, замечательно, — Вальтер подхватил саквояж Арехина и стал подниматься по лестнице.

Коричневая комната оказалась на втором этаже. Не очень большая, не очень маленькая и не слишком коричневая: коричневыми, помимо входной двери, были шторы на окнах, покрывала на постели и обивка трех стульев. Обои бежевые, а потолок так и вовсе белый.

Шторы Вальтер тут же раздвинул, и комнату наполнили красные отсветы закатившегося солнца.

— Вид на Рейхенбахский водопад, — сказал Вальтер.

Арехин подошёл к окну.

— Сам водопад, конечно, не виден, он скрыт за деревьями, — показал Вальтер. — Но слышен. Идти до него часа два, или полтора, если вы хороший ходок. Некоторые считают, что в полной красе водопад лучше смотреть летом, но и сейчас он изумителен.

— Я непременно схожу туда, — сказал Арехин.

Вальтер показал, что и где располагается в номере, предупредил, что в восемь вечера будет ужин, сигнал — гонг, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Арехин прошелся по комнате. Полы не скрипели. Хорошие полы.

Он сел у письменного стола, ради интереса обмакнул перо в чернильницу. Чернил было довольно. На столе лежала стопка почтовой бумаги и полдюжины конвертов. Так и подмывало написать кому-нибудь письмо, но кому? И о чём?

Он встал и вновь подошел к окну. Свет угасал, да и туч на небе стало больше. Скоро сумерки перешли в ночь. Он снял очки, вгляделся. Да, к дому ехала повозка. Новые постояльцы.

Зашторив окно, он сел на стул, закрыл глаза и сосредоточился на партии с Видмаром, с которой для него так победно начался карлсбадский турнир. Начал гладью, а кончил… нет, не такой уж и гадью, даже призовые взял, но все-таки сколько возможностей он упустил из-за неумения контролировать себя. Нужно постоянно упражняться: давать нагрузку разуму, укрощая эмоции.

К тому времени, когда он стал рассматривать варианты в случае, если бы он на двадцать седьмом ходу сыграл пешкой на f4, а не ферзем, как в партии, постояльцы прибыли в отель.

Оно бы и ничего, прибыли и прибыли, но он услышал характерный голос франта в полосатых штанах:

— Двенадцать франков и не сантимом больше, милейший. Нас четверо, по три франка с человека, итого — двенадцать. Или у вас с арифметикой плохо?

— Я ошибся, я посчитал вас пять человек, извините, — оправдывался извозчик, другой, не тот, что привёз Арехина. И собачка не лаяла.

Нет в мире совершенства.

Арехин постарался в дальнейшие разговоры не вникать, углубившись в позицию. Только краем сознания он отметил, как отъезжал извозчик, как хозяева распределяли гостей по комнатам, расписывая достоинства каждой. Но отвлечься от позиции (выигранной и при ходе пешки, и при ходе ферзя), заставил голос Вальтера:

— Да, кроме вас, у нас поселился ещё один гость, очень приличный и спокойный молодой человек.

— Где он?

— У себя, в коричневой комнате. Вы, вероятно, увидите его за ужином.

— А ужин…

— Ужин в восемь часов. По гонгу.

— Через полчаса, значит. Хорошо…

И чего же здесь хорошего?

Скорее, странно. Или «хорошо» относится к ужину, а не к встрече за столом? Тогда понятно.

Арехин, не зажигая свечи, привел себя в презентабельный вид. Естественно, с учётом обстоятельств.

Опять выглянул в окно. Даже если бы кто-то ещё решил навестить «Грузельгешихтен»', увидеть этого Арехин бы не смог. Не из-за темноты, в темноте он видел вполне сносно. Просто пошёл снег, и сильный снег.

Он все-таки зажёг свечу — шведской спичкой швейцарскую свечу, как и полагается в заграничном путешествии. Иначе будет слишком уж странно. Хозяева озадачатся, почему постоялец сидит в темноте, уж не болен ли он.

Не болен. Был болен, но выздоровел. Почти. Да за эту болезнь многие бы душу отдали. И не захотели бы, да отдали. Вот как он. Или нет? В том-то и дело, что доказывать это приходится постоянно.

Гонг прозвучал. Нужно спускаться. Он немного задержался, раздумывая, идти в очках или нет. Решил — нет. Тёмные очки при свечах — слишком экстравагантно, а он вовсе не хотел казаться экстравагантным. Да, днём, особенно солнечным днём от света у него часто разыгрывалась мигрень, но лучи керосиновой лампы или пары-тройки свечей он переносит хорошо. Как правило. Ближе к полуночи он вообще чувствовал себя лучше всего. Если бы турнирные партии начинались ночью… И так неплохо, вечером. Если взялся за гуж, нечего на часы пенять.

Он загасил свечу и вышел из комнаты.

Коридоры в доме узкие, с неожиданными поворотами и тёмными закоулками. Пусть для него не тёмные, сути не меняет: дом старый. Крепкий, но старый.

Спускаясь по лестнице, он увидел, что находится в фокусе внимания новоприбывших.

— Как? Это опять вы? — воскликнул франт полуудивлённо, полувозмущённо.

— Не вижу оснований отрицать, — немного витиевато ответил Арехин.

— Впечатление, будто вы за нами следите, — сказал лобастый в пенсне.

— Это уж скорее я должен быть в претензии. Ведь это вы пришли ко мне в купе, а не наоборот. И сюда, в «Gruselgeschichten» я приехал прежде вас. Но, поскольку у меня нет оснований считать, что кому-то важно преследовать меня, я полагаю, что это совпадение. Причем не такое уж невероятное. Обыкновенное. Нас, российских подданных, за границей не так уж и мало, и ничего удивительного, если мы встречаемся в местах повышенной достопримечательности.

Рыжеватый рассмеялся:

— «Места повышенной достопримечательности» — звучит неплохо.

Остальные кивками и улыбками дали понять, что с ним согласны. Рыжеватый определенно был главным в группе. Вот только и кивки, и улыбки его спутников выглядели вынужденными, натужными.

Арехин успел спуститься и сел за стол, выбрав местечко подальше от невольных сотрапезников.

— Но вы не завершили ваше рассуждение, — сказал рыжеватый, обращаясь к Арехину.

— Нужно ли? Мне думается, всё ясно.

— Боюсь, что не всем. Хорошо, попробую продолжить за вас. Наш молодой попутчик явно дал понять, что со стороны мы выглядим как люди, опасающиеся слежки. Что, согласитесь, не вяжется с образом журналистов на отдыхе. Чего нам, журналистам, опасаться?

— Вы познакомились? — спросила Лотта, внося поднос с тарелками.

— Да, познакомились, — ответил франт на немецком языке. — Но мы, признаться, ожидали встретить другого человека. Он запаздывает?

— Кто? Больше мы никого не ждём. Все постояльцы — здесь, за столом.

— Мы совершенно уверены, что он остановился здесь, в «Gruselgeschichten». Абсолютно.

— Возможно, господин говорит о вчерашнем постояльце, — подсказал Вальтер, появившийся с другим подносом.

— Вчерашнем? Да, он мог приехать сюда и вчера, — согласился франт. — Но где же он сейчас?

— Он утром, после завтрака, отправился к водопаду и сказал, что, возможно, сегодня не вернётся, заночует в Вилленгене. А вернётся завтра, — сказала фройлян Лотта.

— Или пришлёт за вещами, — добавил Вальтер.

— Но этого просто не может быть! Он был обязан дождаться нас! — начал горячиться франт.

Рыжеватый кашлянул, потом ещё.

Франт сразу успокоился и совсем другим тоном спросил:

— И как водопад? Красив?

— Изумительно красив. Лучшего места для великой битвы добра и зла найти невозможно.

— Простите? — удивился франт.

— Я имею в виду схватку Шерлока Холмса с профессором Мориарти.

— А кто такие Шерлок Холмс и профессор Мориарти? — подала голос дама.

— Вы шутите? — сказал Вальтер.

— Ничуть. Дайте догадаться… Это борцы? У нас в России есть знаменитые борцы. Поддубный, — она оглядела спутников, ожидая поддержки. Но поддержки не было.

— Мистер Шерлок Холмс — это знаменитый сыщик. А профессор Мориарти — гений преступного мира, — оправившись от потрясения, ответил Вальтер.

— Насчет сыщиков мы как-то не очень… — заступился за даму франт. — Мы скромные литераторы, сыщики и преступники вне наших интересов. Вот разве молодой человек… — франт посмотрел на Арёхина.

— Шерлок Холмс — литературный сыщик, а профессор Мориарти — литературный злодей. Оба они — персонажи рассказов и повестей английского писателя Артура Конан-Дойля, — спокойно ответил Арехин.

— Разумеется, — лицо Вальтера просветлело. — Разумеется, литературные. Но описаны так убедительно, что многие верят, что они существуют на самом деле.

— И вы читаете литературу подобного рода? — спросил лобастый в пенсне, произнеся «литература» так, будто это вовсе не литература.

— Читал. В гимназии.

— Что ж… В гимназии — это ничего. Особенно если в младших классах.

— Дело не во мне, я бы и сейчас не прочь почитать, — без смущения ответил Арехин. — Просто автор прекратил писать про Шерлока Холмса.

— Значит, признательность и поклон автору, — сказал лобастый. Арехин спорить не стал, памятуя правило: никогда не спорьте с незнакомцами.

Вальтер принял слова лобастого буквально и расцвел:

— Да, Конан-Дойля мы все уважаем. Четыре гостиницы Майрингена спорят, в которой из них останавливался Шерлок Холмс.

— И? — спросил Арехин.

— Решения пока нет.

— А как насчет «Gruselgeschichten»?

— Комиссия по туризму выдала нам сертификат в том, что здесь останавливался профессор Мориарти. Других заявок на Мориарти не было, и потому не было и затруднений. Так что, господа, если ночью вы услышите или увидите что-то странное, знайте: это бродит тень профессора Мориарти.

— Получается, у вас гостиница с привидением? — вновь вступила в разговор дама.

— С литературным привидением, — ответил Вальтер, и, пожелав приятного аппетита, удалился следом за сестрой.

— Ловкачи, — перейдя на русский, сказал лобастый. — Из чужих рассказов умудряются извлекать прибыль.

— Не переживайте, пройдет лет десять или двадцать, и хозяин будет с гордостью рассказывать, что здесь останавливался цвет российской…

Рыжеватый, перебивая франта, обратился к Арехину:

— Раз уж случай свёл нас не только в купе, но и за столом, не мешает познакомиться поближе.

Дельное предложение. А то рыжеватый, лобастый, франт и дама для внутреннего употребления, пожалуй, приемлемы, но не обращаться же «господин франт, передайте, пожалуйста, горчицу».

— Александр Арехин, — представился он. — Как уже имел честь говорить, студент Императорского училища правоведения.

— Владимир Ильич, литератор, — ответил рыжеватый. — Надежда Константиновна, моя жена, тоже литератор

— Лев… Лев Давидович, литератор, — нехотя сказал Лобастый.

— Феликс Эдмундович, литератор, — франта, напротив, церемония представления веселила.

— И вот сидим мы здесь, четверо простых русских литераторов и один студент-правовед, сидим и едим буженину, а за окном метель… — продолжил он, подражая чтецам-декламаторам.

Метели не было, снег падал спокойно, но уж больно его, снега, много.

— И до чего у них во всем порядок: даже поселить у себя выдуманного героя можно только с разрешения особой комиссии, — поддержала разговор Надежда Константиновна.

— И очень хорошо, что порядок, — сказал Владимир Ильич. — Нам бы не помешало поучиться этому порядку. А насчет регистрации выдуманных героев — это, пожалуй, и правильно. Правдоподобие привлекает зевак, из которых извлекается прибыль. А прибыль, матушка, есть основная движущая сила современного общества. Чем больше прибыли, тем стремительнее мчится локомотив, имя которому капитал.

— Володя, мы на отдыхе, — напомнила Надежда Константиновна.

— Да я ведь так только, к примеру, — миролюбиво ответил Владимир Ильич, и положил на тарелку изрядный кус буженины.

— Скажите, вот вы — правовед, — обратился к Арехину лобастый, то бишь Лев Давидович.

— Пока более в перспективе, — ужин выходил занятный.

— Тем более. Понятие прибавочной стоимости вам, надеюсь, знакомо?

— Знакомо.

— Тогда позвольте вас спросить: из кого и каким образом наши милые хозяева извлекают прибавочную стоимость?

— В координатах Смита, Ледерера, или, может быть, Маркса?

— А кто вам ближе?

— Одна теория стоит другой, но «Капитал» — труд воистину капитальный.

— Вы что же, и «Капитал» в училище изучаете?

— По колено, глубже не заходим. Разве что желание у кого появится, тот и с головой нырнет.

— Тот? А вы?

— Это слишком личный вопрос. Мы не настолько знакомы, чтобы исповедоваться в политических пристрастиях.

— Резонно, резонно. Ну, а насчёт прибавочной стоимости?

— Вероятно, её создал и продолжает создавать писатель, Артур Конан-Дойль.

— Интересно. А труд печатников? Без него рукопись осталась бы рукописью, доступной узкому кружку досужих оригиналов.

— Тогда нужно учитывать и труды производителей бумаги, переплётчиков, лесорубов, механиков, кочегаров, стрелочников, почтальонов, книгонош и десятков других профессий.

— Именно.

— Но если роман или рассказ напишет какая-нибудь бездарность, книгу никто не купит, и труды всей честной компании, от лесоруба до железнодорожника, станут бессмысленными. Труда много, и труда вполне добросовестного, и бумага отличная, и переплёты замечательные, а вместо прибавочной стоимости одни убытки.

— Роль сложного труда… — Лев Давидович, похоже, приготовился к речи, но Владимир Ильич попросил его передать солонку таким тоном, что тот лишь махнул рукой: — Доспорим в другой раз. А сейчас будем отдыхать.

Разговор стал мельчать. Две-три фразы о погоде, столько же — о еде. Наконец, все, не сговариваясь, поднялись из-за стола. Пора и честь знать.

Феликс подошел к окну.

— А снег-то не на шутку повалил.

— Альпы, — ответил Лев Давидович, будто слово «Альпы» объясняло всё и сразу.

На этом ужин и завершился.

Литераторы уселись в уголке. Арехин среди них был человеком лишним, ну так что ж с того?

Он вышел на крыльцо. Ветра не было, штиль, а снег сыпал и сыпал. И откуда его столько? Дорожку, что вела к воротам, засыпало совсем, да и путь в Майринген угадывался лишь по столбикам. Издалека слышался непрерывный шум водопада.

Он вернулся в дом. В гостиной оставался лишь франт, читавший газету при свете керосиновой лампы, остальные разошлись.

Читать старые газеты не хотелось. Спать не хотелось. Гулять? В снегу по колено?

Вальтер появился, чтобы подбросить в камин небольшой чурбачок.

— У вас можно раздобыть лыжи? — спросил хозяина франт.

— Лыжи есть. Без лыж зимой никуда.

— Тогда с рассветом я на лыжах отправлюсь в Вилленген. Нам необходимо отыскать нашего товарища.

— Вам понадобиться проводник, — заметил Вальтер.

— Не откажусь. Но где его взять?

— Я протелефонирую в Майринген.

— У вас есть телефонная связь?

— Да. Большое подспорье, — Вальтер указал на навесной шкафчик, внутри которого, следовало полагать, и находился аппарат.

— А в Виллинген протелефонировать можно?

— Нет, это местная линия. С Виллингеном мы связываемся по старинке.

— Жаль.

Вальтер неслышно ходил по комнате, то пылинку смахнет, то стул переставит, но если на него не смотреть, то можно беспрепятственно предаваться собственным мыслям. Чем они и занимались. Франт сидел перед камином, отложив газету. Арехин сидел просто, сидел и смотрел на часы, стоявшие на полке.

— Не желаете партию в шахматы? — спросил франт, прерывая десятиминутное молчание.

— Можно и в шахматы, — согласился Арехин. Он не считал игру с любителями бесполезным делом. Конечно, в шахматном плане толку с игры мало, зато натура человека раскрывалась за доской в самых откровенных ракурсах, приоткрывая потаённые стороны души.

Вальтер принес доску и фигуры. Разыграли цвет, Арехину выпали чёрные. Феликс Эдмундович смело двинул пешку f на два поля вперед. Играл франт бойко, щегольски, но считал недалеко, и к девятнадцатому ходу оказался в безнадежной позиции. К чести франта, положение он осознал и партию сдал.

— Вы изрядно играете, — сказал он, собирая фигуры.

— Да, — не стал скромничать Арехин.

— А я сплоховал. В чём, по вашему, моя ошибка?

— Не со своим братом связались. Для любителя дебют Берда вполне корректен, особенно против любителя-начётчика. Но против мастера…

— А вы, стало быть, мастер?

— Или около того.

— Что ж, будет мне урок. Позвольте отреваншироваться завтра, а сейчас — поздно уже. Устал.

После ухода франта Арехин по привычке в уме повторил партию. Разумеется, франт, то есть Феликс Эдмундович, а короче — Феликс, сел играть не времяпрепровождения ради. Похоже, он тоже прощупывал Арёхина, старался выведать, кто перед ним, да каковы пружины и рычаги, приводящие его в действие. Увидел франт то, что Арехин ему показал, а далее — вряд ли. Хотя и недооценивать Феликса Эдмундовича нельзя: пусть не за шахматной доской, но противником тот мог быть серьёзным. Но ведь они не противники?

Когда пришла полночь, Арехин поднялся в свою комнатку. Представил компатриотов. Франта переименовал в Феликса, Владимира Ильича — просто в Ильича, такие сокращения не коробили, казались естественными. А Лев Давидович и Надежда Константиновна так и остались Львом Давидовичем и Надеждой Константиновной.

Хочешь, не хочешь, а нужно спать.

На подушке он обнаружил шоколадную конфету, а на тумбочке рядом с кроватью — крохотную, на два глотка, бутылочку бренди. Всё, что требуется для легкого сна.

Но он решил положиться на природу. Сидел в тёмной комнате. Смотрел в окно. Невольно слышал звуки дома, все скрипы и шорохи. А вот и шаги, причем шаги уже знакомые. Не доходя пяти шагов, шаги прекратились. Легкий стук, звук касания металл о металл

Арехин подошел к двери, распахнул ее и выглянул.

— Готовитесь к реваншу?

В коридоре, радом с соседней дверью, стоял Феликс Эдмундович. На полу находился подсвечник с горящей свечой, а у Феликса в руках — пара шпилек.

Франт если и смутился, то чуть-чуть.

— Дело совершенно законное, — прошептал он. — Вы слышали, наш товарищ ушёл любоваться красотами водопада и не вернулся. А у него есть кое-что, нам необходимое.

— Лекарство, — подсказал Арехин.

— Ну… Что-то вроде. Хозяева отказались допустить нас в комнату, вот и приходится собственными

средствами…

— Ваши шпильки — средство? Это ведь не чемодан московского производства. Швейцарская работа булавочкам не поддаётся.

— Похоже на то, — согласился франт, — но я был должен попытаться.

— Вот и попытались, — холодно ответил Арехин.

— Вы сообщите о случившемся нашим хозяевам? — видно было, что франта подобная перспектива не очень-то и пугала.

— Нет. Зачем посвящать швейцарцев в российские дела?

— Верно, — кивнул франт, одобряя Арехина.

— А вот Владимиру Ильичу, пожалуй, стоит сказать.

Франт явно растерялся:

— А причём здесь Владимир Ильич? Какое он имеет к этому отношение? Да разве вы его знаете?

Арехин только улыбнулся.

— Да я и сам расскажу Владимиру Ильичу, — решился франт.

— Не сомневаюсь, — ответил Арехин. И закрыл дверь. Не хватает еще, чтобы их застали хозяева.

К такому же выводу пришел и франт, во всяком случае, он прекратил бесплодные попытки проникнуть в чужую дверь и ушел восвояси.

Итак, какова позиция? Некие литераторы, возможно, эмигранты-революционеры, выбрали Грузельгешихтен местом встречи. Отдохнуть, ничто человеческое литераторам не чуждо, но и дело делать. Прибывший первым должен был привести что-то важное. И, не дождавшись других, ушёл любоваться видами и красотами. Беда не в том, что ушёл, беда в том, что не вернулся. Именно так, по-видимому, представляется ситуация литераторам на отдыхе. Вот и пытаются завладеть тем, чем завладеть законным швейцарским путём не могут. Что хотел найти франт? Деньги? Документы?

Кто их, карбонариев, знает. А тут ещё он, Арехин. Вдруг — агент охранного отделения? Что ж с того, что молод и образован, в агенты дорога никому не заказана. Решено: завтра с утра он съедет, вернется в Майринген. Встретит рождество среди пирожных. Глянет одним глазком водопад, и съедет.

Он вставил беруши, чтобы не отвлекаться на всякий шум, разделся и улегся. Постель была в меру жесткой, бельё — свежим, спи да радуйся. Поначалу сон не шёл, бродил где-то по окрестностям, но к трём часам пополуночи Арехин уснул. И то хорошо. Всё же новое место. Обычно на новом месте и сны были новыми, и «Gruselgeschichten» исключением не стал, явив с виду простые, пасторальные сюжеты: луг, бабочки, цветочки, но ни гоняться за бабочками, ни просто пройтись по лугу не хотелось. Вдруг это не луг вовсе, а бездонная трясина?

Он проснулся, не узнав ответа. Проснулся за минуту до того, как брегет, подарок дедушки к окончанию гимназии, заиграл марш Радецкого, задавая дню темп бодрый и наступательный. Раз так, то будем наступать.

К завтраку он спустился, сопровождаемый маршем, звучащим в душе. Чуть позже франта, чуть раньше остальных.

Ел бодро, но мало: бутерброд с маслом, да чашка кофе. Обменялся со всеми нейтральными фразами, с франтом — многозначительными взглядами, вот и всё общение.

После завтрака Феликс вновь сказал, что все они тревожатся о своём товарище

— Скорее всего, ваш товарищ преспокойно отдыхает в Вилленгене, — ответил Вальтер.

— А не скорее всего? — не отставал Феликс.

— Он может попытаться вернуться сюда, хотя по такой погоде это сложно, если вообще возможно.

Все посмотрели в окно. Снег перестал, небо голубело, а горы в лучах восходящего солнца окрасились в нежный розовый цвет.

— А что сложного-то? Встал на лыжи да побежал.

— Мне ваш товарищ показался далеким от лыж, — возразил Вальтер.

— Ну, тогда я сам пойду к нему.

— Не зная дороги?

— Вы говорили о проводнике.

— Вызвать проводника нетрудно, но, поверьте, это будут напрасные хлопоты. Если вы настаиваете, я сам проведу вас через водопад в Вилленген.

— Вот и отлично. Глядишь, где-то на полпути мы и встретим пропавшую душу, — у франта в душе, верно, тоже звучали марши.

Выйти на прогулку решила вся мужская часть постояльцев. И действительно, что делать в гостинице в такой приятный день? Потому и Арехин не оказался в стороне.

— Идите, идите, а я немножко поработаю, — напутствовала их Надежда Константиновна.

Лыж хватило на всех. Но, оглядев компатриотов, Арехин засомневался: вид у них был совершенно неспортивный. Да у него и самого тоже. Один лишь Вальтер выглядел естественным, что и не удивительно, он здесь живёт.

Они пустились в путь. Ветер дул с юга; потеплело, и потеплело существенно.

Через четверть версты стало ясно, что прогулка окажется непростой: снег налипал на лыжи, и каждая весила вдвое, а потом и втрое тяжелее, чем в начале. Скользить по снегу не получалось, приходилось переступать, тратя силы и потея в тёплой одежде.

— Да, вы, Вальтер, правы. Это не для нас, — первым признал очевидное Ильич, остановившись с видом «ни шагу вперед». — Дойти до водопада мы, может, и дойдём, но вот вернуться будет чертовски тяжело.

Вальтер выглядел много бодрее остальных, но никакого превосходства не выказывал.

— Фён, — сказал он рассудительно. — В такую погоду и подготовленному человеку идти сложно. Завтра или послезавтра похолодает, и вы проделаете путь шутя, но сегодня…

— Сегодня мы вернемся назад, — решил Ильич. — Знаю я эти фокусы природы, пробовал. Без крайней нужды никому не посоветую.

Лев Давидович молча стал разворачиваться.

— Хорошо, но я все же намерен идти дальше, — возразил франт.

— Вы человек молодой, — ответил Ильич, и было неясно, доволен он решением франта или нет.

— Вы со мной? — спросил франт у Арехина.

— В Вилленген я точно сегодня не собираюсь, — ответил Арехин, — у меня ведь нет там товарища. А до водопада отчего бы и не пойти?

Идти втроем было легче, чем впятером, просто в силу возраста оставшихся. Путь вёл в ущелье, и шум водопада становился слышнее с каждой минутой.

— Туман, — вдруг сказал Вальтер.

— Где туман? — спросил франт, переводя дух.

Арехин спрашивать не стал. Он видел, как сверху, с перевала лился вниз белый поток, превосходящий статью и мощью тысячу Ниагар. Но, к счастью, не вода падала вниз, а туман.

— Впечатляет, — согласился франт.

— Туман будет в ущелье через полчаса, — объяснил Вальтер.

— И что с того?

— Видимость упадёт. Мы ничего не увидим в десяти шагах.

— Ничего, как нибудь. Водопад-то недалеко.

— Наше счастье, что мы не дошли до водопада. Если бы дошли, то вернуться было бы много труднее, сейчас же я уверен, что мы сумеем добраться до дома. Но нужно спешить.

— Как? Вы хотите повернуть?

— Я уже поворачиваю, — сказал Вальтер, и делом подтвердил слова.

— Тогда я пойду один.

— Не советую. Можете погибнуть.

Арехин посмотрел вдаль. Туман, павший в ущелье, наползал и на них, медленно, но неотвратимо. Да не так уж и медленно.

— Нужно возвращаться, — присоединился он к Вальтеру.

Феликс колебался недолго: за туманом уже не было видно многого. Да ничего не было видно. Он буркнул что-то по-польски, и тоже стал разворачиваться.

Обратный путь, менее версты, они преодолели за четверть часа, хоть и торопились, как могли.

Туман догнал их уже в виду «Gruselgeschichten», когда сами они поравнялись с Ильичом и Львом Давидовичем. Те стояли, любовались окрестностями и спорили о чём-то таком, о чем спорить можно наедине, вне чужих ушей.

То ли впятером идти труднее, то ли туман стал резвей, но на последней сотне шагов брести пришлось едва не наощупь. Дом исчез, Арехин видел только спину Вальтера, шедшего в пяти шагах от него. Да и как видел — едва-едва.

Но сто шагов они прошли вместе. Никто не отбился, никто не потерялся. Сняли лыжи, прислонили к стене, Вальтер пусть сам с лыжами разбирается. Взошли по ступеням, открыли дверь. Прошли внутрь. Хорошо-то как.

А что-то и не хорошо.

Их никто не встретил. Только бульдожка тявкнула, покружила по залу и улеглась на подстилку в углу.

Ладно, пусть. Лотта, верно, занята по хозяйству, Надежда Константиновна отдыхает в своей комнате. Или пишет что-нибудь.

Все уселись в деревянные кресла. Кроме Вальтера, разумеется. Тот вышел в туман — лыжами занялся, не откладывая на потом. Или чем-нибудь другим. Держать гостиницу непросто.

— Я бы чаю выпил, — сказал франт. — Или глоток-другой питья покрепче.

— Чай — вполне крепкий напиток для первой половины дня, — Лев Давидович оглянулся, ища Лотту. — Хотя в Швейцарии предпочитают кофе и шоколад.

— Да я и от шоколада не отказался бы. Где наши хозяева? Франт встал и начал шагать от камина к креслу и обратно, заполняя звуком тишину дома.

— Два часа пополудни? Ну и времечко летит! — удивился Лев Давидович, указывая на часы на полке.

Все проверили собственные часы. Арехин тоже. Никакой ошибки, два часа. А по ощущениям едва ли полдень.

Ильич встал.

— Зайду к себе, посмотрю, поспрашиваю… — сказал он. Франт тут же прекратил движение.

— Да, что-то тихо. Да ещё туман. Окна словно молочным киселём залило. Только этот кисель не съешь.

— Ничего, ничего. В свое время поедим.

Они ждали возвращения Ильича. Недолго ждали:

— А Надежды нет, — растерянно сказал вернувшийся муж.

— То есть как это нет? — спросил Лев Давидович.

— Вот так. Нет, и всё.

— Наверное, что-нибудь с хозяйкой обсуждает, всякие дамские дела.

— Возможно, — протянул Ильич, но без уверенности протянул. — Нужно Вальтера спросить.

Вальтер в дом не торопился.

— «Грузельгешихтен» — это не «Гранд Отель», — сказал очевидное Арехин.

— Да, тут особенно пропадать негде, — согласился Феликс.

— Во всяком случае, стоит сейчас же пойти и найти Лотту.

Действительно, «Грузельгешихтен» насчитывал лишь двенадцать комнат для постояльцев. Две на первом этаже, шесть на втором, и четыре — в мансарде. Из них занято было пять, считая ту, где остановился ушедший к водопаду господин. Плюс кухня, кладовая, комнаты хозяев, еще служебные помещения — всего восемь дверей. Итого двадцать минус пять — пятнадцать. В каждую Арехин стучал и слушал, не ответят ли. Феликс не отставал ни на шаг, но чем-либо дополнить действия Арехина не мог.

Результат оказался обескураживающим: ни Лотты, ни Надежды Константиновны отыскать не удалось.

И Вальтер не вернулся.

Арехин, опять же сопровождаемый Феликсом, вышел на крыльцо.

Туман стал гуще, сарай, что стоял в пятнадцати шагах, едва угадывался.

Сначала Арехин звал Вальтера один, потом на два голоса с Феликсом. Но Вальтер не откликался. Туман, похоже, приглушал звуки, но не настолько же, чтобы не слышать крики. Кричали Арехин с Феликсом громко, а когда к ним присоединились Ильич с Львом Давидовичем, с крыши даже сорвался изрядный кусок заледенелого снега. Возможно, просто совпало.

— Посмотрю, — сказал Арехин и спустился с крыльца. Следов было немало — вот они выходили к водопаду, вот они пришли, и чьи следы принадлежат именно Вальтеру, сказать было трудно.

Лыжи стояли там, где они их оставили. Здесь, в десяти шагах от крыльца, голоса Феликса и остальных если и ослабли, то несильно. Пожалуй, Вальтер мог расслышать их дружный зов шагов за пятьдесят, если не за все сто. Дальше они бы терялись на фоне шума Рейхенбахского водопада.

Арехин шёл, ступая в прежние следы — меньше снега попадало в туфли. Но идти, погружаясь в снег по колено, было тяжело. Много тяжелее, чем на лыжах.

Он дошел до сарая. Это был не русский сарай, построенный из остатков, наскоро и небрежно. Это был сарай швейцарский, который, верно, и не сараем зовут, строение добротное, аккуратное и претендующее стоять вечно. Следы подвели ко входу, крепкой двери, открывавшейся вовнутрь, но сейчас запертой на врезной, а не навесной, как в России, замок.

Судя по тому, что следы вели сюда, но не отсюда, кто-то, возможно, Вальтер, был внутри. Или же ушёл по своим следам, вот как сейчас шёл Арехин.

Он кулаком постучал в дверь. Подождал минуту. Феликс с товарищами замолчали, устав, и он слышал, что ничего не слышал: внутри было тихо. Еще постучал. Никакого результата. Прислонился головой к двери, и опять ничего не услышал. Когда Феликс возобновил зовы, он двинулся назад, опять идя по прежним следам. Шаги первопроходца были для него малы, но и Вальтер был ниже на полный вершок.

На крыльце он сказал остальным:

— Следы Вальтера есть, но самого — нет. Ведут следы к сараю. Сарай заперт. На стук никто не отозвался.

— Но он, Вальтер, разве не может быть в другом месте?

— Может, — легко согласился Арехин. — Уйти за пределы Грузельгешихтена, но куда к водопаду, или в другое место, определить нельзя. Вопрос только — зачем ему куда-то идти по такой погоде, и почему он пошёл не на лыжах, лыжи, пять пар, стоят там, где мы их оставили.

— Нельзя исключить и шестую пару лыж, — сказал Феликс.

— Нельзя, — согласился Арехин.

— Но Лотта, Надежда, неужели и они ушли на лыжах? Это решительно невозможно.

— Это маловероятно, Владимир Ильич, но всё-таки возможно, — возразил Феликс и оглянулся на Арехина.

— Либо они в доме, либо вне его, — поддержал его Арехин.

— В доме мы всё проверили, — сказал Лев Давидович. — Точнее, вы всё проверили.

— Мы только стучали в двери, — возразил Арехин. — Не заглядывая внутрь.

— Но Надежда… Надежда Константиновна непременно бы откликнулась. Не станет же она играть в прятки.

Арехин промолчал, и молчание стоило красноречия.

— Если она способна откликнуться, — тихо сказал Феликс.

— Что вы имеете в виду?

— Всякое случается. Теряют сознание, например.

— И она, и Лотта? Чушь.

— Мне кажется, лучше пройти в дом, — сказал Арехин.

Спорить никто не стал.

В доме их опять никто не встретил, не выскочил со смехом и шуточками по поводу предрождественского розыгрыша. И даже бульдожка куда-то спряталась.

— Да, если это шутка, то явно неудачная, — во весь голос и чуть громче сказал Лев Давидович.

Ответом была тишина.

— Трудно спорить, — спустя несколько минут нарушил молчание Арехин. — Если это шутка, то таких шуток мы вправе не понять.

— То есть?

— И вправе, да просто обязаны принять меры по разысканию Надежды Константиновны. И не только её.

— Какие же это меры? Сообщить в полицию? — спросил Феликс.

— Почему нет?

— Но кто пойдет в Майринген — снег, туман?

— Следует телефонировать, — ответил Арехин, указав на навесной шкафчик.

Все подошли к шкафчику.

— Он заперт! — Феликс первым попытался открыть дверцу.

Арехин зашел за барьер, к доске с ключами.

— Похоже, этот, — он протянул Феликсу ключик с биркой.

Ключик подошёл, но телефонный аппарат молчал, как и весь дом.

— Снег перегрузил провода, они и оборвались, — предположил Лев Давидович. — Что вы теперь думаете делать?

Арехин заметил, что потихоньку-полегоньку ответственность перекладывают на него. Не потому, что компатриоты сами не способны принимать решение, напротив, похоже, решение они приняли.

И решение это — сделать Арехина ответственным за возможные рискованные действия. Например, взять ключи, произвести самовольный обыск.

Спросит швейцарская власть, кто ел кашу и всю выхлебал, и Арехин тут как тут. А остальные ничего не знают, смотрели в другую сторону.

— Думаю.

— Вы же сами говорили, что нужно проверить комнаты как следует.

— Положим, я говорил немного другое. Но вы правы, проверить комнаты необходимо. Хотя бы для того, чтобы убедиться наверное, что в них никого нет. По одиночке проверять не стоит, мало ли что. Лучше бы всеми, — Арехин вернулся к стойке.

— Ходить вчетвером — долго. Следует разделиться попарно, — возразил Лев Давидович.

— Пусть так. Здесь ключи от всех помещений. Я, если не возражаете, с кем-либо из вас осмотрю комнаты второго этажа, а остальные — первого. Потом перейдём в мансарду, — он взял полдюжины ключей. — Не забудьте и свои комнаты проверить, всякое бывает. Так кто со мной?

— Я, — вызвался Феликс в ответ на выразительный взгляд Ильича.

— А это ключи первого этажа, — Арехин протянул их Льву Давидовичу. Тот нехотя взял.

Осмотр Арехин начал со своей комнаты — система, так система. Потом осмотрели комнату Феликса. Тоже никого.

Внизу лаяла возмущенная бульдожка. Вернулась и протестует против самовольства постояльцев.

Третьим по счёту оказался номер таинственного товарища литераторов, тот самый номер, в который Феликс безуспешно пытался пробраться ночью.

Ключ, однако, не понадобился: дверь была притворена, но не заперта.

Арехин пропустил Феликса вперёд, но тут же зашёл следом.

Пустой номер. В смысле — никого нет. Но Феликсу этого было мало, он, не смущаясь присутствием Арехина, осмотрел стол, прикроватную тумбочку, комод, шкафчик. Везде — ничего. Наконец, Феликс добрался до саквояжа. Самый обыкновенный саквояж с самым обыкновенным содержимым путешественника третьего разряда. Феликс даже не пытался скрыть разочарования.

— Он должен был привести для нас кое-что, — объяснил он Арехину.

— И как велико это «кое-что»?

— Совсем невелико. Мешочек размером с яблоко, не больше. И пакет с бумагами. Но вы сами видите, ничего похожего в комнате нет.

— Если это ценные вещи, возможно, он держит их при себе, — предположил Арехин. — Или же…

— Или же что?

— Или же вас опередили, — Арехин подобрал с пола карандаш — изящный, серебряный, дамский. — По-моему, это карандаш Надежды Константиновны.

— Нужно сказать Владимиру Ильичу, — протянул руку за карандашом Феликс. Но Арехин не торопился отдавать находку. Он стал на колени, осматривая место у стены, где лежал карандаш.

Ничего, никаких следов. Просто упал карандаш, покатился, стена его и остановила.

— Давайте прежде завершим поиски, — он поднялся, отряхнулся и вышел в коридорчик.

Но никого в оставшихся комнатах не было. Никого и ничего.

Они спустились вниз. Судя по всему, здесь тоже не преуспели в поисках. Более того: ни в холле, ни в других помещениях не было и самих искавших. Исчезли. Арехин с Феликсом дважды обошли первый этаж, сначала бегло, потом основательно. Ни малейших следов.

— Это уж совсем ни в какие ворота не лезет! — в голосе Феликса было больше досады, нежели удивления. — Ничего не понимаю! Куда они все запропастились? Надежда Константиновна, Владимир Ильич, Лев Давидович, Лотта, Вальтер — он загибал пальцы, пристально глядя на каждый, словно надеясь, что пальцы подскажут, куда и как.

Арехин же взял молоточек и начал бить в гонг. Отозвалась лишь бульдожка — пришла и начала заливисто лаять. Но стоило гонгу умолкнуть, умолкла и она.

— Нам бы ищейку, — пробормотал Феликс. — Ищи, булька, ищи, — попробовал он подключить к поискам бульдожку, но та улеглась на подстилку и на команды не реагировала, лишь зевала.

— Странное место эта гостиница, — согласился Арехин. И люди исчезают, и время…

— А что время?

— Летит. Шесть часов пополудни.

— Не может быть, — Феликс сверился с карманными часами. — Нет, верно. Что ж, четыре часа прошло? Я бы сказал, минут сорок, не больше.

— И мне так кажется. Вы пульс посчитайте.

— Что?

— Пульс посчитайте, по секундной стрелке.

Феликс сел, нащупал пульс и стал считать.

— Девяносто два.

— Частит, но это как раз не удивительно, вы взволнованы.

— И что из этого следует?

— Что часы идут верно.

— Это я и сам знаю, часы хорошие. И вряд ли вдруг сломались все разом.

— Часы идут верно, а время летит невероятно быстро. То есть, нам кажется, что летит.

— Как это — кажется?

— Не знаю. Кажется.

— И это тоже кажется? Исчезновение людей, гостиница, Швейцария?

— Подобная мысль свойственна каждому в сложной ситуации. Мол, я ещё сплю, а проснусь — вокруг порядок, ясность и полная благоустроенность. Но только вряд ли.

— Вряд ли, — согласился Феликс. — Считая происходящее реальностью, как можно объяснить исчезновение Владимира Ильича и Льва Давидовича? Ведь они пропали практически на наших глазах.

— Вернее, на наших ушах. Видеть мы их не видели, но слышали. Напади на них некие злоумышленники, мы бы непременно что-нибудь услышали. А раз мы ничего не слышали, скорее всего, на них никто не нападал.

— Но что же случилось?

— Сами куда-то ушли.

— Сами? С чего это вдруг?

— Вот и я думаю — с чего? И куда?

Феликс посмотрел на потолок:

— В мансарду?

— Вряд ли. Но раз проверять, то проверять до конца.

Арехин взял новую порцию ключей.

Комнатки в мансарде были невелики. Пятерым никак не спрятаться. Да что пятерым, они никого не нашли. Ни одного человека.

— Скажите, ваш товарищ, тот, кто прибыл сюда прежде вас…

— Что — товарищ? — Феликс выделил последнее слово.

— Он должен был предупредить, что ожидает вас? Или, напротив, соблюдал конспирацию?

— Это имеет отношение к происходящему?

— Да. Полагаю, имеет.

Феликс колебался лишь мгновение.

— Второе. О нас он не сказал ни слова. Не должен был говорить, — поправился Феликс. — И, разумеется, он не должен был покидать гостиницу. Никаких водопадов, никаких ночёвок в новом месте. Нет. Исключено.

— Раз исключено, есть основание предположить, что он и не покидал гостиницы.

— Но где же он?

— Там же, где и остальные. Пропал. Наверху мы все осмотрели. Осталось поискать внизу.

— Но и внизу мы все осмотрели тоже, — возразил Феликс.

— А подвалы? Должны же быть в доме подвалы?

Феликс кивнул.

— Подвалы. Разумеется. Я зайду к себе на минутку.

Действительно, через минуту он вышел из своей комнаты с пистолетом в руке — карманным «браунингом».

— Вам бы тоже вооружиться не мешает, — сказал он Арехину.

— Нечем. Разве что… — он достал из кармана и показал Феликсу армейский нож, подаренный ему накануне матушкой, вернее, проданный за копейку. Матушка, видно, вспомнила его детскую мечту: двенадцать лезвий, о назначении большинства он только догадывался.

— Игрушка, — оценил Феликс. — Вы бы на кухне взяли что посолиднее.

— Вашего пистолета хватит с лихвой, — ответил Арехин.

Они спустились на первый этаж.

— Где же ход в подвал?

— Давайте начнем с кухни, — предложил Арехин.

— И поищем свечи.

Свечи нашлись за стойкой — ящичек, полный свечей, каждая завернута в отдельную бумажку. Культура.

И тут они услышали тихий, едва слышный призыв:

— Помогите! Помогите!

Голос был женский, но кто звал, Лотта или Надежда Константиновна, понять было трудно.

И шел голос со стороны чуланчика.

Феликс опередил Арехина, распахнул дверь. Никого. Но в дальней стене ход, ступени, уводящие в глубину. Ход в подвал.

— Помогите!

Как ни торопился Феликс, но свечу всё-таки зажёг. Зажёг, подождал, пока язычок пламени устоялся, и лишь затем начал спускаться, со свечёй в левой руке и пистолетом в правой.

За ним шёл и Арехин. Налегке. Ни свечи, ни пистолета.

Дом располагался на скалистом основании, и ход, и весь подвал, каким бы он ни был, были вырублены в камне. Воздух сухой, это не равнинные подвалы, где подпирают почвенные воды.

Спустились они метра на четыре. Хорошо строят швейцарцы. Капитально.

Спуск привел в помещение, размерами повторяющее холл. Пустой. Три двери, по одной в каждой стене. И — тишина. Призывы о помощи прекратились.

— Куда? — спросил Феликс. Не Арехина спросил, не себя, а — просто спросил.

Дверь, та, что слева, бесшумно приоткрылась. Чуть-чуть, на ладонь, но Феликсу хватило, чтобы принять решение. Он подошел к двери и распахнул ее.

Свеча погасла, но не от движения воздуха — её выбил из руки Феликса Вальтер, мелькнувший в дверном проеме. Выбил и «Браунинг»: — пистолет упал к стене.

Темнота не была совершенной: от стен шел слабый свет, слабый настолько, что человек обыкновенного зрения его, пожалуй, и не заметил бы. Но Арехину хватало. Он видел, как Феликс, оправившись от неожиданности, схватился с Вальтером, видел и то, что шансов у Феликса не было никаких. Но главное — он видел «браунинг», отлетевший в угол.

Не мешкая, он подскочил к пистолету, поднял его и поспешил к дверному проему.

Вальтер уже повалил Феликса, не обращая внимания на попытки Феликса задушить его.

Арехин приставил пистолет к правому уху Вальтера и дважды выстрелил. Потом еще дважды, теперь уже в левое ухо.

Выстрелы его ослепили и оглушили. Но Вальтеру пришлось хуже.

Спустя минуту Феликс начал подниматься. Повернулся на живот, встал на четвереньки, постоял пару минут, потом медленно начал выпрямляться. Не стонал, терпел.

Встав во весь рост, зажег спичку, а от нее свечу, которую поднял с пола Арехин.

— Что это с ним? — спросил Феликс, дыша тяжело и прерывисто.

Вальтер ползал по полу, натыкаясь на стены. Кровавые дорожки отмечали его путь.

— Похоже, они живучие, — ответил Арехин.

— А — добить?

— Кобольда? Вряд ли. Да и патроны берегу. Ведь где-то неподалёку должна быть и Лотта. Теперь я пойду первым, а вы за мною

Феликс хотел было возразить, даже рот открыл, но потом закрыл. Видно было, что каждое движение даётся ему с трудом.

Арехин вошёл в новую дверь. Проход в двадцать коротких шагов, и новая камера. Размер прежний, только в стенах ниши. А в нишах — пропавшие литераторы. Они были спеленаты белесыми лентами. Не как мухи паутиной, но похоже.

— Сейчас, сейчас, — Арехин вернул пистолет Феликсу, а сам осторожно прикоснулся к ленте.

Вопреки опасениям, она не была липкой. То есть прежде, видно, была, поскольку и к одежде, и к коже Надежды Константиновны приклеилась довольно прочно, но теперь её можно было трогать без опаски.

Вот и ножик швейцарский пригодился: острое лезвие легко справлялось с лентой, и через пять минут Надежда Константиновна уже стояла сама.

Стояла и молчала. Ладно, это, пожалуй, и к лучшему. Ильича он освободил быстрее, а Льва Давидовича и вообще за минуту — пришла сноровка.

Те встали рядом с Надеждой Константиновной, тоже молча.

— Владимир Ильич! Лев Давидович! Надежда Константиновна! — взывал к ним Феликс, но напрасно.

— Они одурманены, — успокоил Феликса Арехин. — Пройдёт.

— Вы уверены?

— Нет, — признался Арехин. — Я надеюсь, — он подошёл к следующей, четвертой нише.

В ней был человек, неизвестный Арехину. Мёртвый человек. Мёртвый основательно: видом своим он напоминал иссохшие мощи старцев Печёрской Лавры.

— Это тот, кого вы искали? — спросил он Феликса.

Тот наклонился, поднеся свечу к самому лицу мертвеца.

— Да, он. Валентин. Но что с ним стало?

— Съели изнутри, — Арехин прошёл вдоль стен. В камере были еще четыре ниши, и все они были заняты иссохшими телами.

— Нам лучше уйти поскорее, — сказал он.

— Одну минуту, — Феликс продолжал осматривать несчастного Валентина. — Вы не поможете мне?

— Что я должен сделать? — не удивился Арехин.

— У него на шее мешочек должен висеть, на ремешке. Вы его снимите, мешочек, пожалуйста. Или перережьте ремешок ножом.

Арехин так и поступил: перерезал ремешок и снял мешочек с тела. Мешочек небольшой, кожаный, а внутри, похоже, пара камешков размером с лесной орех каждый. И свернутые бумажки.

Он протянул мешочек Феликсу.

— Партийная касса, — сказал тот. — Мне в карман положите, пожалуйста. А то руки заняты.

Арехин положил, отчего не положить.

— Только руку вам придется освободить. Отдайте пистолет.

— Зачем?

Вместо ответа Арехин подвел Надежду Константиновну к Феликсу.

— Возьмите её за руку.

Потом к Надежде Константиновне подвел Владимира Ильича и вложил руку в руку. Потом — Льва Давидовича.

Держались за руки они крепко. Запросто не расцепишь.

— Ведите их наверх

— А вы?

— А я буду прикрывать отход.

Они шли ходом, потом мимо продолжающего ползать Вальтера, потом по лестнице наверх, в чулан, а из чулана в холл. Арехин придвинул к двери, ведущей в чулан, скамью. Невелика защита, так другой нет.

— Что будем делать? — спросил Феликс.

— Ждать.

Они рассадили всех за стол.

— Половина двенадцатого, — заметил Феликс. — Когда, вы думаете, они придут в себя?

— В сказках сказывают — поутру.

— В сказках?

— Мне няня рассказывала про подземных злыдней. Но киевских, а не швейцарских. Те злыдни утаскивали в свои норы непослушных детей, и ели, как пауки мух.

— Вы верите в сказки?

— Как не верить.

— Но вы же современный образованный человек, студент…

— Хорошо, есть другой вариант. Наши хозяева подрабатывают разбоем. Такое среди содержателей гостиниц случается. Если путник одинок, отчего бы ни ограбить, ни убить? Через гостиницу проходят сотни людей. Страна вольная. Мало ли кто куда свернул. Вашего Валентина посчитали одиноким. Расспросили, не ждёт ли он друзей. Нет? Точно нет? Ну, не обессудь. И сделали с ним то, что сделали.

— Но с какой целью?

— Вы сами сказали о партийной кассе.

— Ведь они ничего не забрали.

— Не успели. Считали, что у них достаточно времени. И тут нагрянули мы. Хозяева поняли, что промахнулись, что Валентина будут искать, потому решили избавиться и от нас.

— Но как бы они объяснили…

— Сказали бы, что мы пошли дальше, в соседнее селение. А оттуда прямиком куда-нибудь ещё. Хоть в Берлин, хоть в Париж. Ищи-свищи. Кто бы нас особенно искал?

— Но неужели никто в Майрингене не догадывается о том, что происходит под боком?

— Как знать. Возможно, кое-кто и догадывается. Но покуда пропадают только чужаки, никто не вмешивается.

Они помолчали.

— А ловко вы Вальтера. Я, признаться, думал, что конец пришёл. Похоже, отделался сломанным ребром. Или двумя.

Надежда Константиновна пришла в себя за пять минут до полуночи. Посмотрела по сторонам и сказала:

— Я, кажется, вздремнула?

— Совершенно верно, вздремнули, — согласился Феликс.

— А Володя? Лев Давидович?

— Еще спят. Устали.

— Вы… Вы дошли до водопада?

— Нет, вернулись с половины пути.

— А чем это я перемазалась? — она указала на клейкую ленту, попыталась снять ее с кожи.

Арехин достал из буфета бутылку бренди, смочил салфетку, протянул Надежде Константиновне.

— Попробуйте так.

Дело пошло: мокрая лента снималась легко. Воздух пропитался спиртовым духом настолько, что оставаться трезвым не имело смысла. Арехин отыскал пузатые рюмки.

— Будете?

— На палец, не больше, — ответила Надежда Константинова.

— А вы? — повернулся он к Феликсу.

— Мне гусарскую порцию.

Себя Арехин тоже не обделил.

— С рождеством!

Часы показывали полночь.

— Пожалуй, переоденусь, — сказала Надежда Константиновна.

— Я провожу вас, — вызвался Феликс.

Ильич и Лев Давидович дышали ровно, цвет лица, насколько можно было судить в свете горного масла, у обоих оставался здоровым. Похоже, действительно обойдется.

Вернулся Феликс.

— Не тревожили? — он кивнул в сторону хода в подвал.

— Нет. Думаю, и не потревожат. Не должны.

Видно было, что Феликс хотел спросить, кто не должен, да почему, но — сдержался.

Через четверть часа спустилась и Надежда Константиновна.

Они сидели, изредка обмениваясь малозначащими фразами. К пяти утра очнулся Ильич, спустя час — Лев Давидович. Оба они помнили, что спускались в подвал на зов, а более — ничего.

Феликс рассказал о том, что было дальше.

— Значит, наши хозяева — разбойники? — Ильич стоял посреди зала, а Надежда Константиновна очищала его от ленты той же салфеткой. Бутылка бренди, правда, была уже третьей. — И вы убили Вальтера? — обратился он к Арехину.

— Я стрелял в Вальтера, — уточнил Арехин.

— А товарищ Валентин мёртв?

— Мертвее не бывает, — подтвердил Феликс.

— Да… Обращаться в полицию нам крайне нежелательно. Но что делать, что делать…

И тут в зал вошла Лотта.

— Вы встречали рождество? Как мило! А я немножко приболела. Вальтер же уехал в Цюрих, срочные дела. Мне очень жаль, но, боюсь, гостиницу придется закрыть дня на три, на четыре, — и она прошла на кухню.

— Она пришла снаружи, — шёпотом сказал Феликс.

— Кто их знает, местные подземелья, — пробормотал Арехин.

— Очевидно, что нам предлагают похоронить случившееся. Забыть. Вернуться на исходные позиции, — заключил Владимир Ильич.

— В данной ситуации это приемлемо, — Лев Давидович очищал себя сам. Винный дух стоял — хоть топор вешай.

— Ваше мнение? — Ильич повернулся к Арехину.

— Здесь убивают, — ответил Арехин. — Годами. Возможно, веками.

— И вы, как странствующий рыцарь, хотите в одиночку всё переменить?

— Нет. В одиночку — нет. Не потому, что не хочу. Не получится. Тут всё глубже, чем кажется на первый взгляд. И на второй. Глубже во всех смыслах.

— Иными словами, вы согласны с тем, что в сложившейся ситуации следует поступиться личными амбициями во имя главного дела? — Лев Давидович закончил чистку и бросил салфетку на пол.

— Я согласен, что вам следует отсюда выбраться, и поскорее. Да и мне тоже.

— А Валентин? Мы оставим Валентина в подземелье? — спросила Надежда Константиновна.

Арехин посмотрел на неё. Похоже, память потихоньку возвращается.

— Не уверен, что в той камере остались какие-либо следы. Зато уверен, что спускаться нам туда не стоит. У вас есть еще патроны, Феликс Эдмундович?

— Нет. Только те, что в пистолете. Но ведь Лотта…

— И Лотта, и Вальтер — это вершки. Мы ничего не знаем о размерах подземелья. И о том, что в нём происходит. Ведь не Лотта и не Вальтер превратили вашего товарища в то, что мы видели.

— Кто же тогда?

— Чтобы это узнать, требуется послать в подземелье целый отряд храбрецов, с фонарями и пулемётами. Глядишь, кто-нибудь и вернулся б, рассказал. Но никто бы ему не поверил.

— Отряду хорошо вооруженных храбрецов мы найдём лучшее применение, — проворчал Лев Давидович.

Залаяла бульдожка. В холл вошел возница.

— Я слышал, господа собираются в Майринген?

— Господа собираются, — подтвердила появившаяся из кухни Лотта.

Спустя два часа они впятером сидели в привокзальной кофейне, пили кофе по-венски, а перед Арехиным и Надеждой Константиновной были еще и пирожные «безе».

— Что вы собираетесь делать? — спросила Арехина Надежда Константиновна.

— Вернусь в Россию.

— А в России?

— Буду учиться. Потом найду работу. Или она найдет меня.

— Полагаетесь на случай?

— Считаю, что жизнь сложнее наших представлений о ней. Готовишься к одному, а случается порой совсем другое.

— Случается и третье, — сказал Ильич. — А пока учитесь, учение — дело нужное.

Остальные молча кивнули, словно знали нечто, Арехину пока недоступное.

Впрочем, он тоже знал нечто, недоступное им. Лучше бы ему этого не знать, но тут уж ничего не поделаешь.

А в Майринген он ещё вернется. Когда-нибудь.

6

— А что потом? — спросила Анна-Мария.

— Потом уехали литераторы, а спустя полтора часа — я.

— А эти… Лотта и Вальтер? Ты их оставил в покое?

— Пришлось. Я мог подать заявление в полицию, но, во-первых, без свидетелей проку от этого было бы чуть, а, во-вторых, привлекать Ленина сотоварищи в свидетели я не хотел: Владимир Ильич ясно дал понять, что положение их в Швецарии щекотливое, и что героями кровавой сенсации быть им никак невозможно. Вот и получился цугцванг: что ни делай, всё бесполезно.

— И люди продолжают погибать?

— Месяц спустя я написал анонимное письмо в кантональное управление полиции, в котором сообщил, что я чудом спасшаяся жертва содержателей отеля, в общем, расписал происшествие прямо в духе мадам Радклиф, но вряд ли письмо возымело действие. Да я и не ждал, что возобновят расследование, думал лишь — станут приглядывать.

— И?

— И всё. За исключением того, что я тогда крепко уяснил, каково положение иностранца в чужой стране. Всё хорошо, покуда всё идет хорошо, но мельчайший сбой — и часы идут скверно.

— Кстати, о часах: ты говоришь они как-то странно шли в гостинице.

— Часы были в порядке. Время шалило.

— Но почему?

— Так бывает. Время то тянется нескончаемо, то летит быстрее падающей звезды. Вот и сейчас, который теперь час?

Анна-Мария посмотрела в окно.

— Шесть часов? Семь?

— Половина десятого. И учти, мы едем на север, где сейчас белые ночи.

7

Прежде Двинский вокзал казался милым, но довольно провинциальным. И часовня Александра Невского, нарочито поставленная у самого входа, положения не спасала, напротив, смотрелась яркой заплатой на строгой власянице.

Но сегодня всё выглядело иначе. Вернее, всё выглядело почти по-прежнему, иначе было в Москве и Петрограде. И это иначе было в пользу Двинского вокзала. Ни тебе чекисткой облавы на мешочников, ни самих мешочников, ни назойливой малолетней шпаны. Всё чинно, благородно: и железнодорожные служащие, более походящие на гвардейцев кардинала Ришелье при исполнении, и степенные носильщики, уверенные, что никуда никогда не опоздают, и пассажиры, твёрдо знающие, что билет есть полная гарантия успешной поездки. Встречающие по раннему времени — а прибыл поезд в половине шестого утра — были наперечёт.

Впрочем, поездов на перронах тоже было немного. Всего ничего. Состав из Москвы был единственным в этот час, а, может быть, и два. Потому и занял всё внимание железнодорожной братии. Носильщика искать не пришлось — он уже ждал у выхода из вагона. Без слов принял багаж, уложил его на тележку, убедился, что пассажиры твёрдо стоят на ногах и двинулся вдоль перрона.

— Вокзальная биржа сразу за углом, — сказал он, наконец, по-русски.

— Что вы говорите? — Анна Мария спросила по-немецки.

Носильщик повторил, но почтения в голосе стало процентов на сорок больше. Ещё перед поездкой они договорились: Анна-Мария берёт себе роль прижимистого импресарио, Арехин же — человека, увлечённого шахматами и более ничем. Этакий эгоцентрист, все помыслы которого направлены на завоевание шахматной короны, слегка инфантильный, в меру капризный, порой непредсказуемый, при случае играющий на публику. Иными словами образ, дающий возможность для любого манёвра.

Извозчик им достался незавидный. Немецкого языка не знал, русского знать не хотел, и желал, чтобы ездоки полностью положились на его волю, как в плане гостиницы, так и оплаты. С этим Анна-Мария разобралась быстро:

— Полицайкомиссариат, шнель!

Извозчик моментально вспомнил и немецкий, и даже русский. Подкатил к гостинице кратчайшим путём, взял серебряный двугривенный, помог снять вещи с коляски и ещё поклонился на прощание.

— Вы, русские, хотите уважение купить, — вошла в роль Анна-Мария. — У вас даже разорившаяся барынька дает пьянице золотую монету, боится, что иначе её будут презирать.

— Это где же… — начал было спорить Арехин.

— Вишнёвый сад, второе действие.

— Ну, это изящная словесность.

— Для русского человека изящная словесность и есть лучший учебник жизни. Русский даст на чай золотую монету, ему в лицо кланяются, а в чай плюют. Немец же даст маленькую серебряную монетку, а то и вовсе ничего не даст, а выговорит за небрежение, а его, немца, уважают.

Положим, в чай и немцу могут плюнуть, это у нас запросто, подумал Арехин, но вслух не сказал. Пусть одной иллюзией будет больше.

Остановится они решили в гостинице «Лондон». В довоенное время «Лондон» был гостиницей первоклассной, но без дешёвого шика, что придавало месту особый шарм. Славился «Лондон» тишиной, чистотой, педантичной прислугой и тем, что в нём некогда останавливался Дизраэли во время неофициального визита в Российскую Империю. Поскольку теперь принадлежность к Империи стала делом прошлым, получалось, что Дизраэли посещал Ригу ради неё самой, тем самым повышая статус и гостиницы, и города, и страны.

Номер Анна-Мария взяла скромный, но с двумя спальнями: для лицемерного, ханжеского буржуазного мира это была необходимая трата. В Риге, впрочем, действительность брака, заключенного в Советской России, под сомнение не ставилось, но следовало смотреть вперёд: многие державы не только их брак считали недействительным, они и саму Советскую Россию признавать не желали. А жить и работать предполагалось именно в таких державах.

Ещё с вокзала Арехин послал телеграмму старому знакомцу. Переписывались в послевоенное время они редко: и почта не та, и настроение не то, но сегодня их встреча была бы весьма кстати. Если, конечно, Арон Исаевич сейчас в Риге.

Арон Исаевич был как раз в Риге и пришёл, как и просил его Арехин, ровно в двенадцать пятнадцать. Они встретились в гостевой комнате, солидной, обставленной тяжёлой и надёжной мебелью. Месте, где джентльмен может поговорить с джентльменом, не опасаясь вмешательства лиц низших сословий, сиречь простонародья.

— Рад, рад видеть вас в добром здравии! — первым поздоровался Арехин.

— Добрым оно было прежде, сегодня здравие — штука чисто рыночная, вне категорий добра и зла, — видно было, что Нимцович и растроган, и смущён, и даже чего-то опасается. — Какими судьбами в наши слякотные места?

Как нарочно, до того ясное небо покрылось тучами, мелкий косой дождик заполонил город.

— Сегодня окном в Европу для России является именно Рига, — ответил Арехин. — А мне нужно в Европу.

— А Санкт-Петербург как же?

— А Санкт-Петербург, став Петроградом, к Европе относится подозрительно и окошко заколотил, выбрав доски покрепче — на всякий случай. У Санкт-Петербурга есть основания Европе не доверять, знаете ли.

— Как жилось? До нас всякие слухи доходят. Будто и в ЧеКа вы служите, и в цирке даёте спиритические сеансы, и с дирижаблей бросаете чугунные гири на головы союзников…

— В ЧеКа — то есть собственно в ЧеКа — не служил, и не из чистоплюйства, а не звали. А всё остальное так или иначе делать приходилось, иначе и не выжить.

— Так вы служили красным?

— Этого не скрываю и скрывать не собираюсь. Работа есть работа. Кто не работает, тот не есть — такой закон современной жизни России. А что до цены куска хлеба… Зависеть от царя, зависеть от народа, не всё ли нам равно? Делать дело честно и, по возможности, хорошо, чем ещё мы можем оправдаться перед потомками?

— Но всё же вы в Европе?

— Полагаю, именно здесь я найду лучшее применение своим способностям.

— То есть Санкт-Петербург Европе не доверяет, но вы, Александр Александрович, в Европу верите.

— Не сколько верю, сколько еду. Уже приехал. Разве здесь не Европа?

— Европа-то Европа, — согласился Нимцович. — Но я в Риге последние дни. Ещё неделя, другая, и вы бы меня здесь не застали.

— Что так?

— Перебираюсь на новое жительство.

— Не в Петербург ли?

— В Копенгаген. Тут, знаете ли, климат меняется.

— Не в лучшую сторону?

— Просто меняется. А я, признаться, от перемен утомился. Да и перспектив не вижу. Как всякое возрождающееся государство, Латвия полна амбициозных планов, но себе местечка в тех планах я не вижу. Во всяком случае, шахматной жизни в Риге нет, или почти нет.

— Вот и в России пока не до шахмат. А хочется, ужасно хочется стать чемпионом мира. А вам, Арон Исаевич?

— Я бы и не прочь, но боюсь, у европейцев в ближайшие годы шансов мало. Вы следили за матчем Ласкера и Капы?

— Помилуйте, Арон Исаевич, вы что-то совсем о России скверно думаете.

— Я-то думаю, как и прежде, но, судя по местным газетам, в России голод, холод и отсутствие свободной прессы.

— Что есть, то есть. Однако за матчем я следил.

— Не знаю, известно ли вам, что Ласкер играть не хотел. Он предпочел бы просто расстаться с титулом.

— Почему?

— В глазах мира он немец, следовательно, исчадие ада и пожиратель младенцев. Его просьбы организаторы матча демонстративно игнорировали. Ласкер был нужен лишь для того, чтобы умереть — естественно, в шахматном смысле. Король умер, да здравствует король! И новым королём стал Капабланка.

— А могли бы и вы, не так ли?

— Не мог. Сейчас я играю дурно, тому подтверждение прошлогодний результат в Гётеборге. В Стокгольме, я, правда, отчасти реабилитировался, взял второй приз, да разве это приз… Но дело не в этом. Играй я как некогда в Мюнхене или Санкт-Петербурге, шахматная корона для меня ближе бы не стала. Луна в небе. Гавана выделила на матч двадцать тысяч долларов Северо-Американских Соединённых Штатов. Ни одна европейская держава не даст на мой матч с Капабланкой и четверти этой суммы. Да что четверти, вообще ничего не даст. Тем более Латвия.

— Почему? — счёл нужным подать реплику Арехин, хотя и так знал ответ.

— Денег нет. То есть совершенно. Царские рубли, керенки, марки, остмарки, латвийские рубли, всё перебывало тут в бесовском карнавале. Не прельстишь Капабланку остмарками. Теперь ждут лат, как вестника небес. Желаю лату всего наилучшего, да только и латы Латвия не станет тратить на шахматы. С чего бы это вдруг? То же и с остальными проигравшими странами. Германская марка гибнет на глазах, Ласкер стал нищим, отчасти и потому он принял предложение сыграть матч в Гаване. А державы-победительницы уже тем счастливы, что они победительницы, зачем им шахматная корона? На свои играйте! Куба — редкое исключение. Счастлив шахматист, родившийся на Кубе!

Потому я сомневаюсь, что в ближайшие годы шахматисты Старого Света сумеют бросить перчатку Капабланке. А и бросят — не поднимет он её. Ему подавай те финансовые условия, на которых был организован матч с Ласкером. И остаётся всем нам ждать лучших времён и верить, что лучшие времена скоро настанут. Ждать и верить я предпочитаю в Копенгагене — всё-таки шахматная жизнь в датском королевстве будет веселее, нежели здесь.

— Всё не так печально, Арон Исаевич. Потерпеть годик-другой, жизнь наладится, да и самому Капе надоесть сидеть истуканом на троне. Ещё и просить будет, сыграй, да сыграй матч.

— Посмотрим. Будь у меня лишних двадцать тысяч… — Нимцович осёкся, но слово уже вылетело.

Арехин сделал вид, что «лишние» пролетели мимо. Мало ли что скажет человек сгоряча. И перевёл разговор в новое русло:

— А как вообще дела в Риге? Я имею в виду коммерческие?

— Хотите недвижимость прикупить?

— Почему недвижимость?

— Сейчас многие из совдепии скупают хутора, дома, даже целые замки.

— Точно?

— Латвия — маленькая страна, и покупка фермы, не говоря уже о замке — та самая горошина под пуховиками принцессы.

— А торгпредство? Замешано торгпредство?

— Вот, значит, как вы служите Советам.

— А хоть бы и так? Разве плохо?

— Нет, — признался Нимцович. — В юности разоблачать взяточников и казнокрадов казалось и высшей доблестью, и смыслом жизни. Продолжу: через российское торгпредство в основном и идут дела. Птыцак, есть там такой господин, то есть не господин, в России ведь все теперь товарищи? Птыцак купил столько земли, что барона ему дать — маловато будет. В герцоги метит. Вот для Птыцака двадцать тысяч и в самом деле сумма невеликая, речь идет о сотнях тысяч, настоящих, золотых…

— И многие это знают?

— В коммерции? Все. Хочешь иметь выгодный контракт с Россией — иди к Птыцаку и предлагай половину.

— Половину чего?

— Прибыли. Если будет прибыль. А то можно сразу половину контракта отдать и лопнуть, мол, разорилась фирма, и спросить не с кого. Но это так, слова. Любой журналист экономического раздела расскажет и больше, и точнее.

— А почему не напишет?

— Не пишется что-то. Кто пробовал — бросили. Очень быстро. Шептаться по углам можно, только осторожно. А вслух, да ещё печатно — ни-ни. Был такой бесстрашный правдолюб, писал под псевдонимом Барковский. В лицо его никто и не знал. И, знаете, исчез. То ли псевдоним исчез, то ли носитель. И если бы он один… Исчезают и куда менее значительные персоны, даже не персоны, а так… люди захолустья.

— Вы полагаете, у Птыцака есть возможности влиять на латвийских журналистов?

— Как знать. Правдами или неправдами, а из России в Латвию перетекают деньги. Кто ж будет рубить сук, на котором сидит половина страны? Большевизма в Латвии по-прежнему опасаются, если не сказать, что боятся до ужаса. А что может быть лучшей профилактикой большевизма, чем вороватая большевистская знать? Смотрите и радуйтесь, что это не ваши деньги идут на прихоти вчерашней грязи, а деньги русских.

И, наконец, сейчас, после войны, нетрудно найти молодчика, который разберётся с вашими обидчиками по таксе: сломать руку столько-то, сломать нос столько-то, решить проблему окончательно — столько-то. Не дорого и обойдётся, а уж если деньги не жалеть, сделают аккуратно. Был человек — и нет человека, словно и не было никогда. Иди в полицию, не иди — ответ один: «У нас свободная страна».

Алехин посмотрел на Нимцовича, выдержал паузу и сказал:

— У вас пострадал кто-то из близких, Арон Исаевич?

— Не скажу, чтобы из близких, но да, пострадал. Вернее, исчез паренёк. Был — и исчез.

— И вы полагаете, что причиной тому русские большевики?

— Не знаю, откуда же мне знать. Моше собирал материал о сотрудниках большевистского торгового представительства для статьи на тему «куда идут деньги русской революции». Хотел глаголом жечь злоупотребления. Пример Барковского его не образумил, напротив, распалил. В мечтах он метил на его место — стать совестью страны и ее недрёманным оком.

— Он от газеты работал, или сам по себе?

— Думал, что от газеты. Но когда его мать пошла в газету сказать, что Моше третий день не ночует дома, а больше ночевать ему нигде не по средствам, газета тут же заявила, что ни штатным, ни внештатным сотрудником никакой Моше не числится, и уж конечно никаких поручений данному господину никто не давал.

С тех пор, а было это в конце февраля этого года, никто паренька не видел.

— И полиция…

— Помилуйте, какая полиция? Матери вежливо сказали, что парень взрослый. Может, он просто ушёл искать лучшей доли? Мир велик. Австралия, Америка, наконец, Советская Россия, где рады любому бедному журналисту. С тем мать и ушла. Кто ей поверит, что сын никогда не оставит мать без синицы в руке ради журавля в небе? Нет. Пропал Моше. Но это так… событие обыденное, на мировую революцию влияния не имеющее. Годится лишь для примера, что не зная брода, без поддержки взвода понтонёров в воду лучше не соваться. Но ведь у вас нет взвода? — Нимцович медленно обвёл взглядом комнату, убеждаясь, что понтонёров всё же нет.

— Увы, — согласился Арехин. — Как говорят в сегодняшней России, не тот текущий момент. Потому поеду в Берлин, в Цюрих, в Амстердам, Париж… Буду давать сеансы, читать лекции, стучаться в турниры, а случится матч — сыграю и матч. Буду вести жизнь странствующего шахматиста. Боюсь, забыли в Европах, что живёт на свете Александр Александрович Арехин. А случится встретиться с самим Капабланкой, то скажу и Капабланке, что вот, мол, ваше королевское величество, живёт на свете Александр Александрович Арехин. И вас, любезный Арон Исаевич, о том же попрошу: вдруг кто спросит, или просто к случаю придётся, то и вы говорите: хочет Арехин шахматным королём стать, такая вот у него заветная мечта.

— Отчего ж не сказать. Скажу. Но услуга за услугу.

— Всё, что в моих силах.

— Когда вы разыщите виновных в гибели Моше, забудьте на мгновение о высших целях мировой революции, а вспомните о том, что у него осталась безутешная мать, как бы не театрально это звучало.

— Идёт! Но начнём прямо сейчас: Анна-Мария устраивает пресс-конференцию. Ну, не то, чтобы настоящую пресс-конференцию, а вроде. С кофе, пирожными и настоящей водкой, ещё с довоенных запасов. Ваше присутствие крайне желательно.

— А много ль водки?

— Нам хватит, гарантирую.

Журналисты прибыли дружно, за полчаса до назначенного времени. Тоже, вероятно, волновались о водке. Но водки хватило, хватило и потому, что Арехин не выпил ни рюмки. Журналистов явилось с полдюжины, бутерброды с селёдочным маслом и казённое хлебное вино, «белоголовка», разлитое предварительно по экономическим рижским рюмкам, пользовались несомненным успехом. Краткую речь Арехина, в которой он заявил, что отныне всё свое время и все свои силы положит на алтарь шахматной игры, наградили аплодисментами, вероятно, именно в силу её краткости. Неприличных вопросах о сотрудничестве с большевиками практически не задавали, а если и задавали, Анна-Мария тут же подносила вопрошающему штрафную рюмку, теперь уже большую, русскую, железнодорожную — и безо всякого бутерброда. Оно бы и ничего, большая рюмка, но Анна-Мария проделывала это с таким видом, что человек начинал чувствовать себя последним забулдыгой, вот выйдет отсюда, свалится под забором и будет спать в собственной луже. Потому больших рюмок сторонились. На вопросы приличные же, к примеру, где и когда мир увидит новые блестящие партии российского маэстро, Арехин отвечал по-прежнему кратко, мол, лишь только Европа окончательно отойдёт от ужасов пережитой войны, как тут же бурно начнут восстанавливаться ценности мирного времени, среди которых, безусловно, самое достойное место принадлежит шахматному искусству. В итоге вечер удался: журналисты напились в меру, никто не буянил, не бил посуды, не блевал по углам, напротив, в предполагаемый срок все разошлись чинно-благородно, и, спускаясь с лестницы, рассуждали, что шахматы — штука презанятная, хоть и пустяковая, и что этот русский хоть и отчаянный пьяница, но есть в нём что-то европейское, и в хороших руках из Арехина может выйти толк.

8

Номер был из недорогих — по ценам «Лондона», но это никак не отразилось ни на кофе, ни на свежей сдобе. Анна-Мария даже заявила, что свежая сдоба — это тавтология, принятая исключительно в России, что сдоба несвежая более нигде в мире не существует, равно как и желудёвого кофе с ячменным вкусом.

Влияние Европы. Арехин мог бы многое рассказать и о желудёвом кофе раштаттской тюрьмы, и о вчерашних пончиках, которые ухитрялась передавать ему в карцер Ильза, дочка тюремщика, но не стал. Анна-Мария и без того прекрасно понимала относительность счастья как во времени, так и в пространстве, а слова насчет кофе должны были подчеркнуть скоротечность прекрасного бытия. Сразу после кофе Анна-Мария отправилась в представительство судоходной компании «Арвидссон и сыновья», где должна была взять два билета второго класса на паром до Стокгольма. Арехин же отправился в торговое представительство России. Поводом для визита было получение умеренной суммы в шведских кронах по передаточному письму комиссариата внешней торговли.

Он не стал брать извозчика: идти было недалеко, да и хотелось проветриться, подышать новым воздухом. Признает это наука, нет, но каждый город обладает собственным дыханием, иногда окрыляющим, чаще дурманящим, а в последнее время вгоняющим в тоску.

Рига пахла достойной бедностью. Запахи кофе и сдобы Арехин различал шагов за пятьдесят, но не потому, что кофе и сдоба были здесь исключительно хороши, а — из-за редкости запахов. С другой стороны, из арок и подворотен гораздо реже тянуло затхлой мочой и говнищем разной степени свежести, что поначалу даже удивляло. Как же они живут? В смысле физиологии? Разгадка проста: физиология физиологией, а порядок порядком. Следили за порядком в Риге. То ли специальный комиссариат, то ли сами жители.

Торговое представительство Советской России занимало здание, в ряду других неприметное. Обыкновенное здание. Никакой помпезности, никакой мрачности. В подобном здании впору размещать контору по широкомасштабной продаже швейных машинок «Зингер», бюро распространения кухонных аппаратов «Примус» или общество взаимного страхования на суше, море и в воздухе.

Арехин не спешил. Сел на скамейку наискось от здания, купил у газетного разносчика — не мальчишки, а вполне степенного господина в стеснённых обстоятельствах — утреннюю газету. Пролистал не без любопытства. Где-то на полупочётном месте обнаружил заметку о том, что первой из мировых столиц претендент на звание шахматного чемпиона мира Александр Арехин посетил именно Ригу, дальнейшие планы маэстро будут известны в скором времени.

За четверть часа заметного оживления вокруг торгпредства не наблюдалось: редкие прохожие шли исключительно мимо, ко входу не подкатывали рысаки, а автомобиль, довольно укатанный Лорен-Дитрих модели восемнадцатого года, как стоял у неприметного второго хода, так и продолжал стоять.

Сложив газету в портфель, хороший портфель крокодиловой кожи, с которым правоведу не стыдно хоть в аптеку, хоть в библиотеку, он поднялся, и, по-прежнему не спеша, пересёк спокойную улицу и поднялся по ступенькам в торгпредство.

Его встретили приветливо. Расспросили о том, что за дело привело его сюда. Узнав, что Арехин только вчера прибыл из России и явился к товарищу Птыцаку, посетовали, что товарищ Птыцак нездоров, проснулись старые раны, и он поправляет здоровье в одной из местных санаторий. Впрочем, через неделю, самое большое, через две он вернётся в Ригу. Что же касается запроса о деньгах, то как раз шведских крон сейчас в торгпредстве нет, поведение немецкой марки разладило механизм валютного балансирования, но и тут особой беды нет, через месяц, много через два будут и шведские кроны. Нужно ждать.

Арехин, не выказывая ни малейшего раздражения, поблагодарил служащего торгпредства, товарища Скужейкина и попросил передать, при возможности, конечно, блат для товарища Птыцака. То есть записку на листке бумаги.

Товарищ Скужейкин, разумеется, согласился. Арехин достал из портфеля блокнот для записи партий, вечное перо, написал несколько слов, вырвал листок, помахал им, высушивая написанное, сложил вчетверо и отдал товарищу Скужейкину со словами «очень меня обяжете». После чего спрятал блокнот и ручку в портфель, взял портфель подмышку, и ушёл.

— А ответ куда? Ответ куда, если что?

— Товарищ Птыцак найдёт меня, если это тот человек, — ответил Арехин, и удалился окончательно.

Товарищ Скужейкин задумался, что могут означать слова «если это тот человек», после чего развернул листок. «Монарх Поликарп, Седов, Колчак». Нелепица какая-то. Но именно нелепица чаще привлекала внимания товарища Птыцака, нежели дела обыкновенные, и Скужейкин на всякий случай послал записку (поместив в запечатанный конверт и снабдив описанием обстоятельств, при которых она была получена) товарищу Птыцаку с нарочным: товарищ Птыцак сегодня и в самом деле находился вне Риги, в своего рода санатории. Срочностью не озаботился: всякая срочность привлекала внимание, а внимания и без того хватало. Нарочный отправился вместе с очередной группой избранных поздно вечером, и товарищ Птыцак ознакомился с посланием Арехина лишь на следующее утро.

Арехин всего этого наверное не знал, только предполагал. И потому остаток дня посвятил делам, запланированным прежде. По известному от личных знакомых адресу нашёл оружейную лавку, где ему без лишних формальностей продали совсем недорого пару карманных пистолетов «Браунинг», но не бельгийских, а эйбарского типа, и достаточное количество патронов к ним. Везти оружие из России было рискованно, на границе случались обыски, а тут что ж, тут можно. Человек имеет право защищать свою жизнь, честь и имущество, особенно если таковые у него есть. Потом в газетном киоске он купил других газет, и, вернувшись в гостиницу, два часа потратил на их изучение. Анна-Мария тоже времени не теряла: выкупила билеты на паром, который должен был отплыть в девятнадцать тридцать по местному времени. Местного времени у них было довольно, они успели пообедать — простой здоровой пищей, более из опасения дорожных осложнений, нежели из чувства голода, затем переоделись в дорогу, и на извозчике отправились в порт. Паром был из тех, что до войны считались роскошными. Сегодня же он вообще поражал воображение: оставаясь в распоряжении шведской компании, он не претерпел ущерба от войны, и, в сравнении с демобилизованными гражданскими кораблями, выглядел чуточку провинциальным, но ухоженным и милым — как невоевавший из-за плоскостопия кузен в присутствии окопных братцев-страшил.

Каюты были второго класса, но как бы и первого. Или наоборот. Бывает такое и на кораблях, и в гостиницах, и на званых обедах: технические, пространственные и прочие неудобства сводят на нет преимущества в классе: там пахнет кухней, в другом месте мешает дым из-за расположенного за стеной курительного салона, в третьем… Лица опытные не желали платить за неудобства, и потому места эти шли со значительною скидкою. Но все это было пустяком, тем более, что и длилось сутки. Вас бы, господа хорошие, в уплотнённую квартиру, тогда бы вы мигом согласились и на второй класс, и на третий, мелькнула недостойная мысль, и Арехин насторожился — не влияние ли это тех самых сил, о существовании которых предупреждал Циолковский. Но нет, вряд ли. Не стоит собственное несовершенство, если не сказать грубее, списывать на некие неосязаемые силы. К тому же, по его расчётам, записка и не могла дойти до Птыцака. И вообще, может быть, Птыцак этот — банальный казнокрад, и только.

Море оставалось спокойным всё время плавания, и следующий день они встретили в Стокгольме. Изъяны каюты, если таковы и были, никак не сказались ни на самочувствии, ни на настроении мореплавателей, и Стокгольм они осматривали с видом бодрым и довольным.

Первым делом Арехин обратился в банк, где у него был старый, ещё довоенный счёт. Денежки оказались в сохранности, и часть их он взял наличными — на расходы, вечные спутники путешествий. Во всех анкетах он, в общем-то, правдиво писал, что родители его умерли, и сам он иных средств, кроме использования собственного труда, не имеет. Это соответствовало действительности. Отчасти. Матушка, проживая последние годы в Швейцарии и нашедшая там успокоение, собственное далеко не маленькое, напротив, скорее значительное состояние разложила по семи наинадёжнейшим швейцарским же банкам, завещав все деньги сыновьям Алексею, Александру и Борису и дочери Варваре в равных долях, но с условием — получить их они могли только через семь лет после её кончины То есть в будущем году. Отец же, хоть и умер в Воронеже, ещё прежде, до войны, решился вложить колоссальные средства в показавшиеся ему перспективными предприятия господина Форда, автомобилестроителя Северо-Американских Соединенных Штатов. Сделал это он тайно, пойдя даже на ущерб собственной репутации: для окружающих он проиграл миллион рублей в Монте-Карло. И здесь он разделил капитал поровну между детьми, и здесь оставил условие: Александр должен был получить степень доктора правоведения, Алексей и Борис заработать собственный капитал две тысячи фунтов, а Варвара — просто дожить до двадцать пятого года. До тех пор, пока дети не выполнят условия, с доходов по акциям заводов Форда им выплачивается рента в размере жалования российского чиновника десятого класса или лейтенанта военно-морского флота Великобритании — на выбор. По отношению к реальной сумме наследства это был мизер, но на скромную жизнь хватало. Тем более, что и швейцарский франк, и американский доллар не только не сдали своих позиций, но потеснили и позиции чужие, то есть немецкую марку, французский франк, не говоря о покойном, но гальванизируемом рубле.

Как видно, оба родителя в отношении России иллюзий не питали.

Рассчитав таким образом свои финансовые перспективы на ближайшее время, Арехин затеял разговор с Анной-Марией.

Её задание, в чем бы оно не заключалось, заставляло Анну-Марию ехать на берега Женевского озера, где она должна была открыть неброское, но солидное дело: ортопедическую фирму, картографическое бюро, специализированную мастерскую по изготовлению дорогого горнолыжного инвентаря или что-нибудь подобное. Арехин предполагал, что предприятие будет служить прикрытием для всякого рода коминтерновских дел, но деталей не спрашивал. Сам же Арехин волен был перемещаться по всему миру, путешествуя с турнира на турнир, или ведя переговоры насчёт будущих игровых сражений, а уж состоятся они, нет, дело десятое. Это не слишком вязалось с уже намеченным образом жены-импрессарио и мужа-гения, но тут была хитрость: первые два-три года Анна-Мария могла лишь присматриваться к ситуации и заводить полезные знакомства, путешествуя по столицам, курортам и просто знаменитым местам вместе с мужем.

Сейчас следовало снять на полгода домик в пригороде Стокгольма, где Арехин мог бы в спокойной обстановке изучить изменения, случившиеся в мире шахматной теории, и дать изменениям соответствующую оценку.

Домик Анна-Мария тоже нашла много быстрее, чем ожидалось: чувствовалось, что в послевоенной Европе предложение разного рода услуг заметно опережало платёжеспособный спрос.

И в тот же вечер финский гражданин Тапио Тяхти отбыл на пароме из Стокгольма в Ригу. Занимал он каюту откровенно третьего класса, без претензий на шик, носа из каюты не высовывал, от попутчиков огородился нелюдимостью. Арехин всё больше прислушивался к собственным ощущениям. И ему казалось, что уж теперь он что-то слышал. Некий голос, шепчущий во тьме, ничего толком не говорящий, но смущающий, раздражающий, вводящий в недоумение. Никто при посадке на паром на финского гражданина внимания не обращал: как и обещал товарищ Пролетарский, финские документы Арехина были куда надежнее любого корабля. Даже «Титаника».

Изображать глухонемого шведа или финна он не собирался. Зачем? По-фински он знал сотню расхожих фраз, как знали их дачники Разлива и Сестрорецка, вернее, могли бы знать, будь чуть любознательнее, но нет: живя месяцами среди другого народа, они интересовались лишь ценой на масло, сливки и сметану. Он ещё в подростковые годы, годы, когда всё новое особенно привлекает, научился говорить с местными ребятами (и девочками тоже), но на эти фразы он напирать бы в случае чего не стал. Историю он придумал обыкновенную: мать-де чухонка, отец русский, после революции он и решил, что материнские корни стали ему ближе отцовских, только и всего. Но более Арехин надеялся на лень и безразличие окружающих, и надежды эти сбылись и в этот раз. Особо маскироваться Арехин не стал: заменил лишь черные очки контактными линзами, которые приобрёл до войны у самого Августа Мюллера. Мюллер тогда подивился причуде Арехина: будь у него, Мюллера, нормальное зрение, разве стал бы он носить линзы? Ну да, свет беспокоит, понятно. Но глазам, что ни говори, контактные линзы неприятны (тут отчасти помогал раствор кокаина), да и вид огромного черного зрачка без радужки, или, если угодно, огромной черной радужки без зрачка, наводил на мысли об уродстве, если не о чертовщине. Но это если вглядываться. А кто будет вглядываться в глаза, тайно смотрящие на мир из-под солдатской кепки? Ничего хорошего в этих глазах не разглядишь: жестокость и ненависть, порой прикрытые простой усмешкой или сочувствием. Горе тому, кто поверит этому сочувствию.

Но никто в лицо Арехину не вглядывался, не вглядывался и в фигуру: в Стокгольме он оставил представительскую одежду на попечение Анны-Марии, сюда же отправился, говоря языком тезки Орехина, «в шмотках попроще», в которых и должен показываться в обществе гражданин, чьё место в зелёном вагоне. И если в спокойном Стокгольме бедняка не замечали, то в спокойной Риге не замечали вдвойне.

С рюкзаком, опять же солдатским, за спиной, он шёл неторопливо по теневой стороне улицы. Брать извозчика небогатый финн без крайней нужды бы не стал, а нужда крайней не была. Собственно, не было нужды никакой: он пока не знал, куда точно ему идти. Время от времени он садился на скамейку, снимал кепку, обмахивался ей. Отдыхал. Если прежде влияние кепки можно было приписать самовнушению, то теперь отрицать некую силу было бы непростительно. Стоило обнажить голову, как возвращалось чувство «глаза» — темного потока, стремящегося утянуть за собой. Он надевал кепку, и через несколько минут наваждение проходило. Не сразу, нет. Не луч света, мгновенно прогоняющий мрак. Скорее, метла, выметающая тараканов. Да, так вернее.

От скамейки к скамейке он и шёл. Плыл по течению. Вскоре он был не в парадной, казовой Риге, а в местах попроще, где и скамейки были не казённые, а простенькие, почти деревенские, поставленные обывателями по собственному желанию, или по намёку квартального надзирателя, что, в общем-то, одно и то же. Присел в очередной раз, снял кепку, окунулся в мутный поток.

— И ты, браток, ищешь? — рядом, не спрашиваясь, сел человек куда более побитый жизнью, нежели финн Тапио Тяхти, побитый и буквально: несколько кровоподтеков разной степени цветения на лице вопрошающего свидетельствовали, что били его часто.

Арехин кивнул. Чем хорош кивок? А тем, что всяк видит в нём своё.

— Меня предупреждали: не пей, пьяным он тебя хуже слышит, ну, и ты его, конечно, тоже. А как не выпить, когда случай подвернулся? Да и не допьяна пил, кто ж тут напоит допьяна? Стопочку поднесли, и будь рад. Но крепкая, видно, стопочка, с махрой или что они туда для крепости намешивают. Только сейчас и очухался. Ну, пошли, что ли?

Он поднялся, и Арехин поднялся вместе с ним. Как ни странно, шли они в одном направлении, видно, звал их один голос.

Пришли они к чайной последнего пошиба — с мухами, спитым чаем, грязью на полу и ещё больше — на столах. Для сегодняшней Москвы дело обыкновенное, и то уходит в прошлое, но от Риги ожидалось больше порядка.

Полдюжины человек сидели за столами, кто парами, кто наособицу, и пили жиденький чай под сушки. Спиртного — ни-ни.

— Тут даже пиво варить запретили, в Риге, — поведал Арехину попутчик. — Мол, не время для пива. Ячмень нынче дорог, — он хихикнул и безошибочно подошел к нужному столу, в отличие от прочих, чистому, за которым сидел человек средних лет бухгалтерского вида, правда, без нарукавников. Перед ним была небольшая тетрадь и пара карандашей.

— Это тут, значит, в поход записываются?

— Не в поход, а в экспедицию к Северному Полюсу. Здесь. Ваша специальность?

— Матрос я. Врать не стану, плавать почти не плавал. В Кронштадте мы стояли. Вахту нести могу, на шлюпке загребной, и всякое другое по мелочи,. Главное, дисциплину понимаю. Прикажут делай то, делаю то. Прикажут делай это, делаю это. Прикажут ничего не делать — ничего не делаю. Ну, и понятлив, это я не для хвастовства, а для дела. Покажут, объяснят что — схватываю на лету.

— Документы есть?

— Вот чего нет, того нет. Не до документов нам было, понимаешь, когда спасались. Вот разве — попутчик засучил рукав черной, давно не стиранной рубахи. На правом предплечье вытатуирован образ осьминога с крылышками.

— Этого достаточно. Берём, — человек бухгалтерского вида спросил фамилию, имя, отчество (Дикштейн Иван Владимирович), возраст — двадцать четыре года (на вид все тридцать пять), и предложил выбрать место по нраву, и с чаем да сушками не стеснятся.

Кепку при входе в чайную Арехин снял, и сейчас чувствовал себя как в общественной бане. Мыльный пар, и ты перед всеми — как на ладошке. Только у большинства свои дела: кто мылится, кто просто сидит, ноги в шайке парит. А кто на других много пялится — взашей из бани на улицу.

— Так… А вы, думается мне, с другого корабля.

— Мой кореш, — заступился попутчик, не спешащий к спитому чаю. Но как-то неубедительно заступился.

— Матрос? — продолжил опрос человек бухгалтерского вида.

— Я человек сухопутный, — признался Арехин.

— На что гож?

— В войну санитаром был. Фельдшера заменить могу. Порошок подходящий дать, зуб вырвать, вывих вправить, — это запросто. Пулю вытащу, если получится. Ожоги лечу. При нужде ампутацию произведу. А вот в груди и животе мне сложно. Если разворотит живот, штыком ли, осколком, тут от меня пользы мало. Повязку разве наложу, и всё. Сколько ни приходилось оперировать — ничем хорошим не кончалось.

— А зачем же оперировали?

— Командир прикажет, да наган наставит, отчего не оперировать?

— Что ж, опытный фельдшер нам пригодится, — человек бухгалтерского вида потянулся за книгой.

— Мне бы только с Птыцаком поговорить, — Арехин нарочно убрал «товарища».

— Птыцака? Некогда товарищу Птыцаку, у него работы знаешь, сколько? У него работы даже я не знаю, сколько.

— И всё-таки разговор должен состоятся. Вы только доложите, что пришел человек по поводу письма.

— Вы ещё и письма пишете? Сядьте вот в тот уголок (на этот раз человек бухгалтерского вида уголок определил сам), сядьте и ждите.

А сам сосредоточенно стал просматривать тетрадку. Действительно, что у него, дел больше нет, кидаться к Птыцаку.

Но Птыцак пришел сам.

— Похоже, я кому-то срочно потребовался?

— Да вот спрашивают вас — привстал человек бухгалтерского вида.

— Погодите, Шихов, дайте-ка, я сам угадаю.

Он осмотрел зальчик. Задача нетрудная, недаром человек бухгалтерского вида усадил Арехина в особый уголок. Но Птыцак вершил дело с полной серьезностью: медленно обвел взором зал, потом, прикрыв глаза, подумал, и лишь затем пошёл к Арехину.

— Вот мы и встретились, к чему вы, кажется, весьма стремились.

— Не то, чтобы очень уж стремился, просто дела есть дела.

— Так какие же у вас ко мне дела?

— Их, собственно, два. Одно казённое, другое личное. С какого угодно будет начать?

— «Угодно будет»… Вы прямо стряпчий или помощник провинциального присяжного поверенного, — Птыцак сел напротив Арехина, сделал этакий неопределенный жест рукой, и ему тут же принесли чай со сливками и маковый бублик. Другой может повторять это движение с необыкновенной точностью, но не то, что чаю — взгляда не удостоится. Не в жесте дело.

— Отчасти вы угадали. Я юрист, правовед, хотя положение правоведов в России сегодня не вполне определено. Тем не менее, некоторые поручения правового характера я исполняю, и, смею уверить, исполняю, будучи наделенный всеми необходимыми полномочиями.

— Ну, исполняйте, исполняйте, — Птыцак смотрел больше не чашку с чаем, нежели на Арехина, исподволь расставляя приоритеты.

— Через ваше торговой представительство должны были совершиться закупки ряда препаратов на весьма крупную сумму.

— Постоянно совершаются, и суммы вполне приличные, — невозмутимо подтвердил Птыцак.

— Речь идет о закупках медпрепаратов у швейцарской фармацевтической компании «Багейтер» в феврале этого года, — столь же невозмутимым, если можно сказать, пыльным голосом продолжил Арехин.

— Документов, как вы видите, у меня при себе нет. Я бы мог посоветовать обратиться официально, в торгпредство, но с учетом обстоятельств — Птыцак ещё раз медленно обвел взором зал, и на этот все смотрели ему в лицо с готовностью выполнить любой приказ. То есть совершенно любой.

Тишина была — слышно, как муха пролетит. А летали они тут во множестве.

— С учетом обстоятельств, и, прежде всего, вашей настойчивости отвечу здесь: да, мы занимались этой сделкой.

— И никакие непредвиденные обстоятельства не повлияли на её ход.

— Совершенно ответственно скажу: непредвиденных не было. А вот предвиденные, точнее, специально созданные, повлияли. Ещё как повлияли!

— Хотелось бы услышать детали.

— Сегодня вы услышите все, что хотите. Даже более того, — усмехнулся Птыцак. — Да, для Кремля были закуплены на три миллиона золотых рублей, представьте, сколько это весит в звонкой монете, кокаин, героин и лекарства для сифилитиков. Были закуплены, отправлены сначала железной дорогой, а в Гамбурге погружены на наш российский торговый пароход. Но погружены были одни лекарства, а до Рижского порта дошли другие. Можно сказать даже, вовсе не лекарства. Подмена прошла в пути. Пароход, можете проверить, шел в Ригу через Великобританию. Потому что грузов много, за каждым отдельный флот не пошлёшь. Хотя иногда и нужно бы. По пути заходил то в один порт, то в другой, и ценный груз где-то продали, не скажу даже, целиком или частями. Мне кажется, всё-таки частями. Но сделан гешефт был честь по чести — с сохранением упаковки, пломбировки и, разумеется, документов. В итоге доказать что-либо никому не удалось.

— А деньги? Продав препаратов на три миллиона рублей, вы должны были получить уйму денег!

— И получили. Но только уже как частные лица, а не как торговое представительство советской России.

— И вы так легко в этом признаетесь?

— Почему признаюсь? Признаются суду, следствию, супруге. А вам я просто рассказываю. Как мы оба, надеюсь, понимаем, последствий мой рассказ иметь не будет никаких. Тем более по службе. Я, надеюсь, удовлетворил ваше любопытство.

— Совершенно удовлетворили, — согласился Арехин.

— Тогда, я надеюсь, теперь вы удовлетворите моё. В чем же заключается ваше личное дело?

— Манускрипт монаха Поликарпа — это вам о чем-нибудь говорит?

— По крайней мере о том, что круг ваших знаний весьма широк. Откуда вам-то известно об этом документе?

— Вы так произнесли «вам-то», будто знакомство с этим документом для меня есть вещь невероятная.

— И всё-таки?

— Полагаю, вам известно, что на территории Киевско-Печерской лавры был найден древний документ, в котором автор, некий монах Поликарп, рассказывает о посещении некоего полунощного остова, затерянного где-то в Ледовитом океане?

— Мне известно и то, что документ вернули в цисту, то есть особый сосуд для рукописей, где он пролежал несколько веков, и решили хранить дело в строжайшей тайне.

— Так-то оно так, но о рукописи прослышал принц Петр Ольденбургский, в то время — шурин императора Николая. И для шурина было сделано исключение. Ему показали рукопись. А он, человек передовой мысли, чуждый условностей, взял да и переснял рукопись миниатюрной фотокамерой. На память.

— Положим, в принца Ольденбургского я готов поверить. Но где вы, а где принц?

— Принц, полагаю, в Чехии, а я здесь.

— Но что вас связывает?

— Покойный мой батюшка был крупным землевладельцем в Воронежской губернии, где и находилось имение Ольденбургских. Любопытное местечко, кстати — это имение. Был построен как бы английский замок, с подземельями и секретными комнатами, лаборатории, обсерватория, много чего необычного. Средства-то позволяли. А батюшка мой, помимо всего, был и губернским предводителем дворянства, и депутатом Государственной думы, потому вращался в высшем губернским обществе. В некотором смысле батюшка мой и был высшим губернским обществом, по крайней мере, её частью.

А ещё он был криптоисториком: искал в сказках и легендах нашего народа подлинную основу. Хотел открыть свою Трою. Это породило если не дружбу, то взаимный интерес моего батюшки и принца. Они постоянно обменивались сведениями о находках, обсуждали идеи, другим казавшиеся совершенно завиральными. Вот так мой отец получил фотокопию рукописи, а, точнее, письменной исповеди монарха Поликарпа. Ну, а потом с рукописью познакомился и я.

— Поди, стибрили со стола батюшки?

— Зачем? Просто батюшка мой рассказал принцу о моих некоторых… скажем так, способностях. Я порой могу находить связь между событиями там, где другие её не видят. И принц Пётр Ольденбургский (тогда он уже перестал быть шурином императора из-за скандального развода с великой княгиней) попросил прочитать фотокопию и сказать свое мнение.

— Вы так откровенно признаетесь в своих способностях?

— Да что способности… И есть ли они? В любом случае, я надеюсь, что мы оба понимаем: последствий мой рассказ не будет иметь никаких.

— Это верно, — вспомнил свои недавние слова Птыцак. — Правда, по разным обстоятельствам.

— Вот в этом я сомневаюсь. Посмотрим. Возвращаясь к исповеди монаха Полкарпа: передо мной был поставлен вопрос, не связаны ли экспедиции Седова, Русанова, барона Толля, Колчака и прочих исследователей Севера с попыткой отыскать таинственную землю?

— Но стремление совершить географическое открытие само по себя мотив серьезный.

— А почему? Почему хочется непременно достичь некоего совершенно условного места, места, где сходятся все меридианы? Быть может, и потому, что не такое уж оно условное? Или это — прикрытие другой, тайной цели?

В любом случае и Седов, и Русанов, и Толль, и Колчак открывателями полюса быть не могли — Кук и Пири опередили их. Что же их влекло на Север?

— Открытие новых земель?

— Полноте, у России этих земель столько — между пальцами сыплются. Аляску пришлось уступить. Я понимаю мореплавания в южные моря: пряности, драгоценности, красное дерево, черное дерево, в прежние времена — рабы. Экономически оправданные предприятия. Но что проку в острове Санникова, который то явится, то растворится в тумане?

Какая прибыль в покрытом льдом островке где-нибудь на восьмидесятом градусе северной широты, куда даже полярные медведи заглядывают редко? Не хочу читать доклад, да и какой сейчас доклад. Просто напрашивается мысль: есть в Северном океане нечто, влекущее к себе сквозь смертельные испытания.

— Интересно рассказываете, Арехин, но ведь всё это так… теория.

— Не такая уж и теория. Нам известно лишь о знаменитых путешественниках, и то не всё. Бывает ведь: пропал, и следов не осталось. А если они дошли? Не до условной точки, а именно туда, куда стремились? А если дошли путешественники незнаменитые? Крестьяне, мещане, обыкновенный люд, старающийся не привлекать к себе внимания.

— И почему мир об этом не знает?

— Потому, что ему не следует об этом знать. Совсем не всяким знанием следует делиться, напротив, потаённое знание дает власть. Знание — сила, не правда ли?

— Допустим, допустим… Но в чём ваш интерес? Почему вы здесь, а не в Стокгольме, куда отправились совсем недавно?

— То, что вы собираете экспедицию в полярные широты, недолго оставалось тайной. Вот меня и послали узнать, на какие деньги совершится это плавание.

— Положим, узнали. Много ли в том счастья для Александра Арехина?

— Вы что, убьёте меня, что ли? Прямо здесь и сейчас?

— Я? Вам, право, пора пить. Валерианку, пустырник, бром, или что там назначают лекари. Я никого без крайней нужды не убиваю. А тут какая же нужда? Вы скажете, мне, мол, Птыцак рассказал. Я же скажу, что пришел ко мне пьяный Арехин, ловил чертей, требовал латышских стрелков с пулемётами на мотоциклах, бил посуду, в общем, безобразничал. И у меня будут свидетели. Протокол в местном отделении полиции. А вот потом многое случиться может.

— Не о том думаете, Птыцак. Вы ведь даже не знаете ни того, куда вам плыть…

— Идти, — поправил Птыцак.

— Хорошо, идти. Ни того, что вас ждёт. Думаете, глас приведет вас к цели?

— Думаю.

— Хорошо, пусть вы и те, кто с вами, избраны. Но для чего вы избраны? Полагаете, вас наделят потайным знанием, делающим вас могущественными? А если просто Великие Древние соскучились или даже проголодались?

— Великие Древние? Вот как вы их называете. Немного вычурно. Не волнуйтесь о нашей судьбе, волнуйтесь о своей.

— Но я знаю координаты. Точные, выверенные Колчаком.

— Откуда ж вам их знать?

— От самого адмирала.

— Разумеется! Он вам дал координаты, потом спел «Гори, гори, моя звезда», а потом вы его расстреляли.

— Колчак жив и здоров, хотя его теперешнее местонахождение мне неизвестно.

— А кого же расстреляли вместо него? Загримированного артиста, таинственного двойника?

— Что бы вам всё расстреливать да расстреливать, товарищ Птыцак! Кого-то расстреляли, объявили Колчаком, в первый раз, что ли? Вам нужны координаты, или нет?

— Координаты мне бы пригодились, знай я наверное, что они истинны.

— Они истинны.

— Вам-то откуда известно?

— Глас.

— Ах, ну да, вам Глас доверяет, а мне нет?

— Вас это обижает? Нет, Глас не оперирует современной системой координат. Но если я знаю, где находится остров, то подтвердить мою правоту он может.

— То есть вы даете мне координаты, я вам верю на слово, и мы расстаемся друзьями?

— Во-первых, узнав координаты, вы точно так же можете предъявить их Гласу, если у вас, конечно, достаточно прочная связь. Во-вторых, почему расстаёмся? Я плыву, простите, иду к острову с вами. Могу пассажиром, а могу, как сказал, фельдшером.

— И вы не боитесь, что я просто выброшу вас в Ледовитый Океан?

— До встречи с Великими Древними — вряд ли выбросите. Я ведь ещё кое-что знаю, да не разом говорю. Ну, а после встречи… Там видно будет.

Птыцак помедлил минуту — больше для вида. Похоже, он решил мгновенно, сам ли, по подсказке Гласа, не так и важно.

— Хорошо. Вы правы, фельдшер нам пригодится, а утопить вас я всегда успею.

9

Птыцак, приняв решение, не торопился его менять. Пообещав Арехину место судового фельдшера, он сказал, что сбор здесь же, послезавтра, к девяти утра. Кто придет в десять — в экспедицию не попадет. А теперь Арёхин может заняться собственными делами — ежели такие у него есть.

Ничего удивительного. Птыцак явно не опасался Арехина, во всяком случае, в двухдневной перспективе. Латышских стрелков под рукой у Арехина сейчас не было — и где, в Риге! Странность жизни: в Москве он бы их нашел за час, если не быстрее, а здесь, в Латвии — шутить изволите. Да и никаких стрелков у Арехина не было. А у Птыцака — вполне вероятно. Только называются они как-то иначе. Или никак не называются. Три-четыре человека с опытом революционной борьбы, служат в торгпредстве для особых поручений. Иногда и одного достаточно.

Покинув чайное заведение, он пошёл обратно, из Риги бедняцкой в Ригу буржуазную, ту, что почище с виду. Голову прикрыл кепкой, голова прояснилась, словно запотевшие очки протер салфеткой. Любопытно, какова природа Гласа ли, Глаза. Радиоволны? Но, определённо, существует и обратная связь, пусть и нечеткая. Глас не только шепчет и наводит тоску, он ещё пытается покопаться в разуме. Больших успехов в этом Глас не достиг, быть может и потому, что человеческий разум ему чужд. На основных инстинктах Глас играет, как деревенский музыкант на гармошке. Из тех музыкантов, которых гонят играть на огороды, пусть птиц пугает. Начинающий музыкант. Или считающий, что его музыка и есть настоящая, революционная. Долой мелодию, да здравствует свобода звука! При всём том, и в игре революционных музыкантов, и в дисгармониях Гласа порой проскакивало нечто чарующее, подчиняющее. Стоит расслабится и притерпеться, как попадешь под её влияние. Дудочка гаммельского крысолова. Нет, к крысам Глас отношения не имел, это тоже чувствовалось. Да и образ действия иной.

Арехин не замечал, как по пятам за ним шел шпик. Или делал вид, что не замечал, шпик был опытный, двадцать лет в работе, и потому знал, что ошибка есть непременный спутник любого умозаключения, поэтому его дело факты, только факты, и уж потом, если попросят, умозаключения. Он частенько выполнял поручения Птыцака, достаточно щекотливые, но почти не переступавшие границ закона. Сегодняшнее задание заключалось в слежке за господином в кепке, и только. Как обычно, требовалось зафиксировать, будет встречаться субъект с кем-либо, и если будет, то с кем, когда и где.

Будучи квалифицированным специалистом, сыщик постоянно проверялся, нет ли слежки за ним самим. Это бывало прежде, почему бы не быть этому и сейчас. И действительно, он заметил парочку субъектов, поведение которых вполне укладывалось в схему слежки. Вопрос лишь, за кем эти субъекты следили, за ним, или за его подопечным.

Подопечный дошел до гостиницы, третьеразрядной, но приличной, насколько могут быть приличными третьеразрядные гостиницы. А они могут, ещё как могут: их постояльцы обыкновенно учителя, врачи для бедных, мелкие конторские служащие, бонны, ремингтонистки или люди ступенькой выше, оказавшиеся в стеснённых обстоятельствах, что сейчас не редкость. Средств для разгула у них просто нет. А последний лат пропивать такая публика не станет. Ну, винца бутылочку возьмут, а чаще полбутылки, всё тихо, культурно. Дешёвых девок приводить не разрешают, а на дорогих, да на подмазку портье, опять же, средств нет. Вот и сохраняются приличие и достоинство, главный капитал этих гостиниц.

Арехин вошел внутрь. Шпик остался снаружи. Сел на лавку: ноги — рабочий инструмент, его нужно беречь. Посидит часок и, если ничего не нежданного не случится, зайдет и спросит о господине, кто, да откуда. Теперь, когда он на частной службе, отвечать ему не обязаны, но есть волшебное слово «за деньги». А деньгами Птыцак его снабдил. Не роскошно, даже не богато, но в самый раз. Сказать, что разыскивается брачный аферист, гостиничный вор или подпольный абортмахер, вариантов много, зависит от того, с кем говорить. Тёртого калача на этом не проведешь, у тёртого калача такса, но порой попадаются люди наивные, готовые помочь обществу, принимая за общество частного шпика. Почему нет? Порой его работа полезна обществу, даже очень полезна. Он, конечно, не герой тоненьких книжиц, бескорыстно сражающийся со злом, но разве нельзя сражаться со злом корыстно? Ещё как можно. Оно и вернее, и надёжнее.

Размышляя, он упустил момент, когда на скамейку подсела парочка. По обе стороны от него. Те, кого он заметил прежде, да вот выпустил из виду. Как не выпустить, одному за тремя не уследить никак.

Он не попытался вскочить, не полез в карман за пистолетом. У него и пистолета-то не было, пистолет провоцирует на рискованные необдуманные поступки, а какие могут быть рискованные поступки за такую плату? Нет, и не убеждайте.

Шпик откинулся на скамейку, поднял глаза к небу, белесому, как разбавленное молоко. В июне всегда так, даже ночью. А сейчас вечер.

Он молчал, предлагая инициативу подсевшим соперникам. Впрочем, соперникам ли? Впечатление они производили неопределенное. Сыщики? Может быть. Его осенило: чекисты! И тут же взяло сомнение. Зачем он чекистам? Не та марка.

— Пан устал, — сказал тот, кто справа.

— Пан очень устал, и сейчас уснёт. А потом встанет и пойдет домой отдыхать, — сказал тот, что слева.

— Это если пан умный, — добавил правый.

— А если глупый, то зря потратит ночь. Ночью дождь будет. А где дождь, там простуда, воспаление легких, доктора, убытки, похороны, — продолжил левый.

— Нет, этот пан умный, стоит только приглядеться, и видно: пан умный.

Шпик вздрогнул. Кажется, он задремал. Всё-таки устал. Рядом, понятно, никого не было, только в кустах шуршали крысы. Он заметил трёх, и поморщился. Не то, чтобы он боялся крыс, но прежде этот район был чище.

Потянуло свежим ветром. Нет, не будет он следить за подопечным всю ночь. Круглосуточную слежку в одиночку не ведут. И здоровье не то, и плата. Придёт завтра утром, и всё узнает. А случится неожиданное — что, разве он не знает, как это преподнести? Знает, не первый год замужем. Пойдет, поспит. Устал. Когда он отдыхал последний раз? До войны разве. Нет, у него бывают дни, даже недели, когда нет работы, но разве это отдых — проедать себя? И ведь выхода нет. Проситься на казенную службу? Но он уже привык отчитываться только перед нанимателем, без лишних формальностей. Да и за последний год заработал он втрое против казённого шпика, если не вчетверо, в казне сейчас с деньгами туго — об этом он думал уже по дороге домой, чувствуя легкий озноб, и когда закапал привычный балтийский дождь, окончательно успокоился: правильно сделал, что ушёл. Пёс бездомный и тот норовит в дождь куда-нибудь забиться, а он, слава Богу, не пёс, у него семья, жена и двое детей. Будет кому в болезни стакан воды подать. Стакан жена, стакан дочь и стакан сын. Три стакана воды, три раза в день, не многовато ли?

И потому, придя домой, он выпил рюмку самогона, четверть которого привез тесть, гостивший в апреле. Чтобы не заболеть, объяснил он жене. Да и рюмка рижская, не петербургская. То есть маленькая. Потому он повторил. И не заболел. Только утром голова казалась не вполне своей. Хороший у тестя самогон, нужно бы снова пригласить его, да только летом самая работа у тестя. Ладно, рюмочку — и за работу. Наверстает. Отчёт будет — первый сорт, не придерёшься.

10

Из Риги они отплыли — язык не поворачивался сказать «отошли», хотя морские обычаи требовли иначе и говорить, и ходить, и сидеть и даже лежать — в полдень. Арехин в минуту раздражения так и сказал попутчику, мол, это воды у рожениц отходят, а корабли отплывают. Судёнышко называлось «Вольный Янтарь» — почему, неизвестно, верно, из национальной гордости нового хозяина. Всяк, впрочем мог узнать и название старое, проступавшее из-под скверной послевоенной покраски. «Михаил Суворин». Тоже сразу и не поймешь, к чему. Идти на судёнышке следовало до Бергена, где их ожидало другое судно, более приспособленное для плавания в высоких широтах. Об этом Арехину поведал Антон Иванович Шихов, прежде человек бухгалтерского вида, а теперь человек вида бывалого: свитер с широким воротником, фуражка Санкт-Петербургского яхт-клуба и рыбацкие штаны. Арехин же ограничился тем, что вместо контактных линз вернулся к тёмным очкам: в море он не тревожился, что его узнают те, кому узнавать пока не нужно. Прежде всего — чекисты.

С Шиховым Арехин должен был делить крохотную каютку, но через несколько часов Антон Иванович собрал вещички и ушел: «Глас так сказал». Видно, сказал крепко.

Арехин слышал, как Птыцак настаивал на возвращении Шихова на прежнее место, на что последний твёрдо говорил, что лучше за борт. За борт его не бросили, но определили в матросский кубрик, где спали по очереди в подвесных койках.

«Михаил Суворин» был арендован у какой-то компании, кажется, эстонской. После войны на Балтике оказалось множество судов, поменявших хозяев, и среди них встречались весьма экзотичные: при желании, вероятно, можно было взять дредноут, ещё и задёшево. Часть кораблей, притом вполне мирных, захватила Германия во время войны, затем Россия по условиям Бресткого Мира передала Германии ещё больше судов, включая дредноуты, а уж после окончания войны на рынке оказались все эти суда плюс суда Германии. Хочешь — покупай на металлолом, хочешь — для полярной экспедиции. Живых денег на рынке было немного, и Птыцак с его золотыми миллионами мог позволить многое, но проявил похвальную рачительность.

Судёнышко было и с парусами, и с паровой машиной. При попутном ветре шли под парусами, при отсутствии ветра работала машина. Шли неторопливо, делая девять узлов, что по сухопутному выходило немногим более пятнадцати километров в час. Но за сутки сумма давала почти четыреста километров, что, с учётом обстоятельств, не могло не внушать уважения. К тому же, как объяснил всё тот же Шихов (вне каюты он продолжал составлять общество Арехину) такая скорость давала возможность вовремя разглядеть мину, которых со времен войны оставалось множество. А ночью, хотел было спросить Арехин, но не спросил, опасаясь услышать очередную моряцкую истину вроде «мин бояться — в море не ходить». Участников полярной экспедиции было ровным счетом тридцать человек. Арехин счёл своей обязанностью провести медицинский осмотр. Птыцак согласился, хотя видно было, что выбор сделан, и переделывать никто ничего не будет.

Народ был — с бору по сосёнке. Все они по внешним признакам были здоровы, но у каждого Арехин выявил субфебрилитет. Повышение температуры. Некритическое, тридцать семь и три десятых по Цельсию, тридцать семь и пять. У себя же Арехин намерил столько, сколько обычно.

При осмотре у восьмерых Арехин обнаружил татуировку крылатого осьминога, все они были кронштадтцами. Остальные же «почувствовали зов» и прочитали объявление в газете, что-де в высокоширотную экспедицию набираются здоровые мужчины в возрасте от двадцати до сорока лет. Крестьяне, рабочие, служащие, даже профессор-энтомолог Санкт-Петербургского университета, молодой человек лет двадцати пяти, утверждавший, что ему тридцать девять. Жулик и авантюрист, вероятно, работавший на кафедре препаратором, много — ассистентом, но ведь «профессор» звучит солиднее, нежели препаратор. Однако профессор узнал в Арехине шахматного маэстро, что говорило о широте интересов Авдея Михайловича Горностаева — так представился профессор.

Мало того, он тут же предложил Арехину сыграть партию-другую в шахматы.

Обычное дело, между прочим. Встретив хоть на крестинах, хоть на похоронах врача случайные знакомые или даже совсем незнакомые люди норовят показать больное место и получить немедленное исцеление, или, по меньшей мере, подробнейший совет. Точно так же любители шахмат, видя перед собой маэстро, норовят сыграть партию-другую: чем чёрт не шутит, вдруг и выиграю, а хоть и ничья — будет чем похвастаться перед остальными.

Подобно опытным врачам, Арехин сказал, что, с учётом всех обстоятельств, он готов после обеда сыграть на ставку, рубликов по двадцать за партию. Разумеется, золотом. Если найдутся доска и фигуры. Профессор, к удивлению Арехина, тут же согласился.

В назначенное время в салоне (обыкновенной каюте, куда вольно было являться всякому пассажиру, но в этом рейсе преимущественно пустовавшей) состоялся матч из шестнадцати партий, в результате чего Арехин стал богаче на триста двадцать рублей в николаевских десятках. Горностаев играл слабо, полностью пренебрегая азами шахматной теории, зато быстро, думая над ходом не более пяти секунд. В результате к двадцатому ходу он получал безнадежную позицию, но продолжал игру до мата. Арехин было хотел поддаться, проиграть партию-другую, но тут же передумал: набегут ведь и другие желающие выиграть у маэстро. Он же не обогащаться собирается.

На удивление, с деньгами молодой профессор расставался легко, выкладывая золотые монеты после каждого проигрыша без напоминаний, и только после шестнадцатой партии развёл руками:

— Всё, маэстро, заканчиваю. Капитал истощился.

— Не жалко? — спросил Арехин, собирая монеты.

— Я приведу аллегорию, только вы не обижайтесь, пожалуйста, — ответил Горностаев. — Есть такие муравьи, мономориумы. Совсем крохотные, едва глазом разглядишь. Перед нашим рыжим лесным муравьём, что моська перед слоном. Для мономориума крупинка сахара — удачная находка, вот как николаевская десяточка. И представим исследователя, который ради определенных целей подкидывает муравью дюжину-другую сахарных крупинок. Жалко исследователю эти крупинки, когда он в стакан чая сыплет их тысячами?

— То есть у вас денег видимо-невидимо?

— Нет, маэстро. Я не исследователь, я лишь медиум, передаточная шестерня. Исследует вас Глас. Видно, чем-то вы ему интересны. А я, если честно, в шахматы играл второй раз в жизни. Удивительно, что вспомнил, как ходят фигуры.

Арехин кивнул:

— Что ж, в любом случае муравей не в проигрыше.

Потом надел кепку и вышел на палубу.

Сегодня он не чувствовал Гласа — ни в кепке, ни без нее. Голова ясная, мысли послушны, настроение спокойное. Польза от морского путешествия несомненна.

— Скоро мы пройдем Каттегат и окажемся на свободе, в Немецком море, — сказал подошедший Антон Иванович.

— В каком смысле — на свободе?

— Ну, Балтийское море узенькое, а Немецкое пошире будет.

— Разве что шире, — Арехину и Балтийское казалось достаточно внушительным, в плечах не жало.

— Слышал, вы в шахматы профессора нашего разгромили, — продолжил приятную беседу Шихов.

— Поиграли немножко, — осторожно ответил Арехин.

— Он, поди, считает, что в особой милости у Гласа, — с неожиданной злобой сказал Шихов. — Лишний чин получит, или орденок на шею. Только шалишь, брат, зря губу раскатываешь. Для Гласа все избранные равны. Он каждому найдёт применение по таланту.

— Позвольте полюбопытствовать: а в отношении себя что вы ждете? Какое применение?

— В том-то и дело! В том, что никто, или почти никто, не знает своего предназначения. Своего таланта, если говорить прямо. Многие даже и не подозревают о его, таланта, существовании. Зарыли в младые годы секретик — и начисто забыли о нём. А другие подозревают, что жизнь пошла криво, но очень, очень смутно. Чувствуют непонятную тоску. Порой, особенно ночами, им кажется, что жить нужно иначе, ярче, интереснее, но поутру всё забывается, и они отправляются на постылую службишку высиживать кусок хлеба, иногда и с маслом. Возьмем меня, ну кем я был? Счетоводом в торговой фирме «Никитин и сын». Слышали о такой? Вот и никто не слышал. И начал я с тоски попивать. Не водку, с водкой, пожалуй, и с круга спился б к нашему времени. Дешевейшее винцо брал, бессарабское. Кружку в обед, кружку на ночь. Мне ещё папаша покойный говорили, не приучайся к хорошему вину, вдруг средств не будет. Как в воду глядел. То есть в вино. А что? И бессарабское вино за хорошее сойдёт, ежели не выработалась привычка к рейнским да мозельским. Я даже думаю, что оно и в самом деле хорошее, просто богатым людям нужно от бедных отличиться, вот и пьют заграничное по десяти рублей за бутылку, а совсем богатые и по двадцати пяти. Тонкость вкуса показывают. На войну я не попал, плоскостопие и грыжа, в революцию поначалу бедствовал, но потом стал мне слышаться Глас. Сначала тихо, невнятно, но чем меньше я пил вина, тем понятнее становился Глас. А в революцию с вином сами знаете… Оно и в войну приходилось изворачиваться. Пошёл служить большевикам, вино для меня стало уксусом, а Глас громче и громче. Подхватил, направил и ведёт. И куда выведет — покамест для меня тайна, но только обратного пути нет, обратный путь мне хуже смерти.

Он помолчал, прислушиваясь к себе, или, быт может, к Гласу, и добавил:

— Не денег жду, не власти, а могущества. Стану птицей среди мошек. Ну, а какой птицей — то Глас решит. Пусть не орлом, не соколом, не беда. Синицей, простым воробьём и то несравненно выше быть, чем мошкой, — но видно было, что метит Антон Иванович всё-таки не в воробьи и даже не в синицы.

Монолог Шихова Арехин слушал с видом нарочито бесстрастным, будто и не интересно ему ничуть, а на самом деле ничего более захватывающего он в жизни не слышал.

Но он слышал. Во все века на Руси, да и во всём мире люди искали таинственный остров, в котором, наконец, всё устроится складно и ладно, где всяк займёт правильное, место. Плыли за моря, пересекали тайгу вплоть до великого океана. Беловодье, Эльдорадо, Земля пресвитера Иоанна, таинственные области, которые манят многих, но откроются лишь избранным. Вопрос лишь в том, звал и их собственный Глас, или они слышали Глас извне.

— А вы, — вдруг спросил Шихов, — вы зачем пошли с нами?

— Как зачем? Вдруг и я зван?

— Были бы званы — не говорили бы «вдруг».

— Тогда из любопытства.

— Не тот случай — быть любопытным. Разве что это вы любопытны Гласу? — и с этими словами Шихов поглубже натянул на себя яхт-клубовскую фуражку, неловко поклонился и отошёл.

Июнь готовился перейти в июль, но скандинавские ветры сегодня были холодны. Арехин последовал примеру Шихова и поправил кепку. А то сдует в море… Хотя вряд ли, сидела на голове она крепко, да и весила втрое против обычной кепки. Потом тоже стал кружить по палубе. Сейчас как раз время вечернего моциона.

Прогуливался он один. Команда «Вольного янтаря» занималась делом, а участники предстоящей экспедиции предпочитали сидеть, а не ходить. Сидели они не как праздные отдыхающие, а сосредоточенно, задумчиво, не отвлекаясь на панорамы. Да и что отвлекаться? Где-то вдали темнел берег, впрочем, это могли быть и облака, если не тучи. Погода пока благоприятствовала плаванию, ни бурь, ни штормов, качка умеренная, солнце светит регулярно, но ведь они переходят в другое море, а что ни море, то норов.

Для времяпрепровождения на ходу он разбирал сыгранные с Горностаевым партии. Порой в нелепых ходах соперника ему виделась система, но вот в чем она заключалась, он понял на восьмой тысяче шагов. В бессистемности! Шахматист, будь он хоть опытным аматёром, хоть новичком, в схожих ситуациях и играет схоже: одни в дебюте выводят сначала коней, а потом слонов, другие с самого начала бросают в бой ферзя, третьи выстраивают пешечные редуты. Кто-то предпочитает пораньше вскрыть партию, другие, напротив, законопатить всё, что возможно. Профессор же не повторился ни в чём. Каждый раз уже после второго хода получалась новая позиция. Возможно, случайность. Возможно, эксперимент Гласа.

Выигранные ставки оттягивали карман. Полфунта чистого золота! Да, старые деньги легкими не назовешь.

Дойдя до десяти тысяч, он добавил ещё тысячу шагов, теперь уже для чистой приятности, после чего спустился в каюту. На крохотном столике разложил монеты. Потом колбаской завернул их в обрывок газеты, закрутив концы наподобие большой конфекты. Поискал в саквояже чистый носок (их, увы, осталось немного), положил золотую конфекту в один из них, чёрный, шелковый, завязал узел. Импровизированное оружие. Или импровизированный кошелёк. В таких узелках деревенские мужики при поездах в хитрованские города хранили металлическую наличность. Кто медную, кто серебряную. Крупные суммы, сотни рублей, те, у кого они водились, брали ассигнациями: удобнее и рассчитываться, и прятать. Но хранить деньги даже богатые, вернее, именно богатые мужики предпочитали в золотых монетах. Бедняки тоже бы не прочь, да нечего хранить-то. Вот и собирали медяки. Рубль — двадцать пятаков, а двадцать пятаков тоже выглядят внушительно. Особенно в носке. А уж два рубля…

Он положил узелок в карман пиджака — и вовремя. Без стука вошел Птыцак.

— Нашему профессору плохо. Срочно осмотрите его.

— Разумеется, — ответил Арехин.

Вслед за Птыцаком он прошел в каюту профессора. Тот делил её ещё с тремя участниками экспедиции, но они стояли снаружи, перед дверью, ожидая указаний.

Арехин с Птыцаком вошли внутрь. Горностаев лежал на койке, сложившись эмбрионом. На вопросы не отвечал, только иногда приоткрывал глаза. А иногда и нет. Пульс сто десять. Температура… Термометр показал сорок градусов Цельсия. Кожа обыкновенной окраски. Язык (рот пришлось открывать силой) — розовый, никакого налёта.

Раздев, осмотрев и выслушав профессора, Арехин пришел к заключению:

— Нервное истощение.

— Что? — переспросил Птыцак.

Арехин повторил.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Но почему?

— Быть инструментом Гласа — штука серьезная.

— Он умрет?

— С чего бы это? Обернуть мокрой холодной простынёй, на голову — мокрое полотенце, и оставить в покое. К утру станет, как новеький червонец. Я буду наблюдать за ним. Могу переселиться в эту каюту.

— Нет-нет, оставайтесь у себя. За ним будут смотреть мои люди. Если что, вас позовут.

— Но я должен регулярно наблюдать Горностаева.

— Наблюдайте, если должны. Приходите и наблюдайте. В любое время. Столько, сколько считаете нужным. Но… Вы уверены, что это не чума?

— Совершенно уверен. Почему вам пришла такая мысль?

— Профессора покусали крысы, или что-то вроде этого. А ведь крысы переносят чуму.

— Я при вас осмотрел профессора. И не нашел следов укусов.

— Они могли зажить.

— Когда это случилось?

— В день вашего прихода. Точнее, в ночь после него.

— Серьёзный укус за такое время бесследно не заживет. Да и крысы переносят блох, а не чуму. А вот укусы чумных блох, те опасны. Но сейчас в Латвии нет чумы.

— Профессор был на одном корабле, по делу.

— И?

— Там он и встретился с крысами. А корабль бывал в южных морях.

— В любом случае то, что мы с вами видим — не чума.

— Очень на это надеюсь. Но вы приглядывайте за командой.

Птыцак вышел после Арехина. Не хочет оставлять его наедине с больным, что ли? Вряд ли. Раз он свободно общается со всеми, почему бы вдруг налагать ограничение на контакт с человеком, находящемся в супоре?

А болезнь любопытная. Жаль, что он не врач, даже не полноценный фельдшер. Интересно, описана ли болезнь, при которой наблюдается нерегулярное выпадение пульса, но странно нерегулярное: три удара, пропуск, удар, пропуск, четыре удара, пропуск, удар, пропуск, пять ударов, пропуск, девять ударов, пропуск, два. И всё сначала: три, один, четыре, один, пять, девять, два…

Одного из соседей профессора по каюте Птыцак назначил помощником Арехина. Случайно, намеренно ли, но им оказался Иван Дикштейн. Иван и должен был менять мокрую простыню и полотенце. Наука нехитрая: берёшь ведро опресненной воды, погружаешь в него простыню, отжимаешь и кладёшь на больного. И так каждые полчаса. Обёртывать профессора целиком нужды нет. Тут главное, чтобы вода быстрее испарялась, унося с собой жар, а из-под разгорячённого тела не очень-то испаришься. На голову — на лоб и на макушку, — мокрое полотенце. Конечно, лучше, когда вода холодная, со льдом, но за неимением гербовой пишешь и на простой.

Иван оказался понятливым, схватывал на лету, и выполнял поручение не хуже заправского санитара.

За ночь Арехин трижды проверял состояние Горностаева, и с каждым разом температура падала на градус, к утру остановясь на тридцати семи и пяти. Средняя температура по кораблю.

В девять часов к профессору вернулось сознание, а с ним желание есть, пить и говорить. Арехин не препятствовал.

Лишившись единственного больного, он освободился от обязанностей, а, следовательно, и от страданий. Или не обязанности, а привязанности упоминал китайский мудрец?

В адмиральский час на «Вольном Янтаре» водки не давали, во всяком случае пассажирам. А члены экспедиции были, как не смотри, пассажирами и только. Но никто не страдал и не жаловался. Хотя… Дикштейну если бы поднесли, тот бы выпил. И ещё пара-троечка. Нужно учесть.

Но сейчас, в море, учитывай, не учитывай… Хоть он и как бы фельдшер, но именно «как бы» — без инструментов, без аптеки, и, следовательно, без спирта.

В полдень он для порядка ещё раз осмотрел Горностаева. Тот держался совершенно по-профессорски, обращался к сокаютникам «голубчики» и долго тряс руку Арехину, называя его благодетелем и спасителем.

Арехин вывел Горностаева на палубу, посмотреть, как тот перенесет небольшую прогулку. Все признаки нездоровья исчезли. Сняло мокрой простынёй. И пульс — восемьдесят пять и ровный.

— Я слышал, у вас история с крысами приключилась, — сказал Арехин во время прогулки.

— Кто же вам рассказал? Не иначе, Птыцак, больше некому. Да, история, прямо скажем, не рядовая. Назидательная. С моралью.

— Не поделитесь?

— Пожалуйста. Случилось это недавно, неделя минула. Побывал я на одном кораблике, название которого значения не имеет. По делу, которое в данном случае, тоже значения не имеет. А вот что имеет значение: кончив дело, мы его с капитаном спрыснули. Выпили. Знаете, я ведь последнее время веду совершенно трезвую жизнь, но тут обстоятельства потребовали выпить рому. Не много, но и не так, чтобы мало. Капитан настаивал, а с капитаном необходимо поддерживать отношения дружеские и доверительные — опять же ради дела. Выпили, поговорили о том, о сём, потом капитана позвали по каким-то капитанским нуждам, и я решил отправиться восвояси. Корабликом я назвал судно для гладкости слога, оно было немаленьким, водоизмещением около пяти тысяч тонн. Ладно, это был бывший немецкий крейсер. Теперь уже не немецкий, но и команда, и капитан остались прежними. Только флаг сменили. Под каким флагом они теперь служат, опять же умолчу, но только у этой страны прежде своих крейсеров не было, у них вообще никакого флота не было, и самой-то страны не было, потому и оставили прежний экипаж. Так вот, шёл я из капитанской каюты, и, будучи навеселе, немного заплутал. И не спросишь никого: команда большей частью на берегу. И вдруг навстречу мне девица. Сейчас я думаю, из портовых, но юная, не истрёпанная. А тогда она показалась мне южной принцессой необыкновенной красоты: ром штука такая, до мозга добирается не сразу, но уж когда достанет, тогда достанет. Особенно после года воздержания. Я бы мимо прошёл, но она цап меня за руку — и в ближайшую каюту. В общем, провел я с ней ночь, а поутру проснулся — нет моей принцессы. Но это бы ничего. Вся постель кишела крысами, копошились, ползали по мне. Я даже закричал от страха. Потом оделся и быстренько-быстренько с крейсера убежал.

— А они, крысы… кусали вас?

— Нет, крысы не кусали. А вот принцесса покусывала, но так, играючи. Без следов. Конечно, легче всего убедить себя, что никого не было, ни принцессы, ни крыс, военный корабль зерна не возит, крысам раздолья нет, немцы порядок блюдут, и в моём приключении виноват ром. Но только я себе доверяю.

Пришло время обеда, и профессор стремительно ушёл: «знаете, аппетит просто-таки зверский, даже неудобно».

Ну, как же иначе. Морской воздух — раз, повышенная температура — два. Повышенная температура — как раскочегаренная топка паровой машины. Тяга хорошая, но требует угля больше, чем обычно.

Кормили едой простой, и, в общем-то, нездоровой. Овощей мало, фруктов вовсе никаких. Щи из квашеной капусты на солонине, вяленая рыба, каши, галеты и бурда, именуемая по настроению повара чаем, кофе или компотом.

Никто не роптал. Это в пятом году из-за солонины с душком поднимали мятеж, сейчас же ели, да нахваливали. Война и революция меняют представление о вкусной и здоровой пище, делая упор на количестве. С количеством же обстояло хорошо, на количество Птыцак средств не пожалел и специально договорился с капитаном, что экспедицию кормить будут вволю. Да и душка у солонины, можно сказать, не было никакого.

Погода постепенно портилась, но Арехин продолжал прогуливаться по палубе. Почему всё-таки Птыцак боялся чумы? Почему таким странным вчера был пульс у Горностаева? Зачем Гласу или кому-то (чему-то) изучать Арехина путём шахматной игры?

Убедительных ответов не было. Зато предполжений, догадок и просто завиральных идей — сколько угодно. Вспомнить хоть экспедицию капитана Зиберта летом четырнадцатого года в высокие широты, когда на корабле вспыхнула чума, сократившая экипаж наполовину. Начавшаяся война заслонила собой происшествие, любые начинания Германии трактовались, как враждебные всему миру, и потому цель экспедиции и судьба экспедиции не интересовали никого. Даже самих немцев: Арехин в то время как раз был интернирован, и немецкие газеты мог читать свободно. Несколько заметок, потому он и знает. Но писали скупо. Интересно, а как фамилия капитана крейсера военно-морских сил новой, но неназванной страны? Не Зиберт ли?

Но спрашивать об этом Горностаева Арехин не собирался.

И потом, когда то было? В четырнадцатом году. А в какие южные моря плавал новоприобретенный крейсер обретшего независимость балтийского государства? Содержать крейсер даже на стоянке — дело недешёвое, а уж отправить в плавание… А у балтийских государств денег в обрез. Или какой-нибудь меценат послал (а сначала купил) крейсер за свой счёт, прикрывшись — чем?

Гадать можно было день напролет. И ночь тоже.

11

В Берген они пришли (он свыкся с морской манерой выражаться) следующим вечером. Корабля, на котором им следовало идти дальше, у пристани не было. Завтра будет, сказал Птыцак, и ночевать участников экспедиции определил в портовую гостиничку, дав сутки на отдых и улаживание дел, а к вечеру следующего дня все должны были перейти на новое судно. Какое — завтра вечером и скажут.

Арехин в гостиницу со всеми не пошёл, выбрал другой отель, чуть дальше от порта. Птыцак не возражал, напротив, согласился сразу.

На твердой земле первый час Арехина шатало более, чем в море: новоприобретенная привычка к качке вступила в противоречие с реальностью. Реальность победила, и вскоре по твёрдой земле твёрдыми шагами Арехин шёл в лавку, указанную в отеле. В Брюггене всё есть, но вам, как иностранцу, многие захотят продать лишнее, ненужное, пустой шик, а в этой лавке — нет, в этой лавке хозяйка настоящая норвежка, сказали ему.

По позднему часу лавка оказалась закрыта, но хозяйка не поленился спуститься из квартиры над ней. И не прогадала: Арехин накупил довольно всего, необходимого для северного путешественника и выбирал товар наилучший, то есть дорогой. Попросил хозяйку сшить два вязаных подшлемника, теменную область же проложить металлической сеткой, которую нужно отпороть от кепки. Работа несложная, хозяйка сделала её в полчаса. Расплатившись золотом, Арехин взял напоследок бочоночек крепкой северной водки. Бочоночек был вёдерный, а крепость водки на севере определяется широтой места, где её готовят, это если не закон, то прочный обычай.

Нагруженный, Арехин вернулся в отель. Ночь была светлая, но из туч лился мелкий дождь, нагоняя сон, и он сну не противился.

Проснулся поздно. Позавтракал коричневым сыром, ржаным хлебом и очень странным кофе. За окном редкий дождь падал на редких прохожих. И среди редких прохожих Арехин разглядел Шихова, спешащего в отель. Но как не спешил Антон Иванович, Арехин успел завершить завтрак прежде, чем Шихов вошел в крохотный холл.

— Срочно отплываем? — спросил Арехин. — То есть отходим?

— Нет, — Антон Иванович огляделся. — Здесь уютно.

— Ради уюта и пришли?

— Я больше для плавности разговора.

— У вас получилось.

— Нет, в самом деле. Тихо, спокойно, а я среди матросов и прочего неделикатного народа.

— Что вам мешало выбрать другое место для ночлега? — спросил Арехин, тоже не сколько из интереса. Больше — для поддержки диалога.

— Нет, это было бы нехорошо. Мы все — одна команда. Кроме вас. И потом… Как вы с ними объясняетесь?

— С кем — с ними?

— Ну, кто здесь живет, финны, шведы… — Антон Иванович неопределенно провел рукой, то ли указывая направление, то ли создавая магическую преграду от туземцев.

— Здесь живут преимущественно норвежцы.

— Тем более. Вы что, норвежский язык знаете?

— Нет. Но в Бергене вполне сносно говорят по-немецки, во всяком случае те, кто имеет дело с мореходами.

— Да я и немецкого не знаю, — вздохнул Шихов. — «Данке», «битте», вот и всё. И не скажу, что не сёк меня папенька в детстве. Сёк, до третьей крови сёк, а всё равно с немецким языком я не в ладах. К чему, думал я по младости, немецкий язык в Рязани? Местные немцы давно русскому выучились, до пришлых же мне дела не было. А уж что я сам попаду в далёкие места… — он на мгновение задумался, потом продолжил: — Знаете, а ведь чувствовал, сызмальства чувствовал, что ждут меня другие берега. Во сне, в мечтах. И ничегошеньки не делал, немецкий язык даже не выучил, географию знал плохо, историю и того хуже. Воображал, что если суждено, то суждено. И без немецкого языка, и без географии. Явится принцесса индейского племени Тцалепотлачиан, или что-то вроде этого.

— Ваша мечта, похоже, сбывается, — констатировал Арехин.

— Сбывается… — как-то невесело согласился Антон Иванович. — А только хотелось бы знать немецкий.

— За чем же дело стало? Понимаю, Рязань, бедное детство, но теперь-то вы живёте в Риге, где немцев много, и можно найти учителя за весьма скромную плату. Вот вернётесь — и найдёте.

— Я вернусь другим. С иными желаниями, возможностями, целями. Вернувшемуся мне немецкий язык будет ни к чему.

На это возразить было сложно, да и не хотелось Арехину возражать. И потому он решил разговор с гладкой дороги перевести на ухабистую. Долой плавность.

— Полагаю, вы пришли не с целью развлекать меня разговорами.

— Ну да, просто… Просто наш пароход скоро прибудет — Шихов тоже был моряком недельным и путался во всех этих «придет», «приплывет», «прибудет».

— Вы хотели сказать — пристанет. К пристани — пристают.

— Хоть приземлится. Птыцак считает, что вам интересно будет посмотреть на «Еруслана».

— На кого?

— Пароход называется «Еруслан Лазаревич». И он должен подойти к Бергену с минуты на минуту.

— Нужно встретить. Богатыри любят почёт и ласку. Заодно и обновку проверю.

— Какую обновку?

— Увидите, — и Арехин, вернувшись в номер, надел «высокоширотный набор номер один», с вечера приготовленный костюм арктического китобоя. В Москве в нем было бы невыносимо жарко, в Петербурге — жарко выносимо, а в Бергене всего лишь комфортно.

— Эк вы расстарались, — не без зависти сказал Антон Иванович. — В море, думаю, в самый раз будет.

— А у вас что, иной одежды нет? — спросил Арехин.

— Нет. Всё мое на мне. Выдадут на корабле, полагаю. Мне совсем не холодно.

А должно бы: моросящий дождь, порывистый северо-восточный ветер, Шихов же одет в полотняную тужурочку, и даже фуражка яхт-клуба вряд ли добавляла тепла.

Днем Брюгген выглядел живописно, как, впрочем, любой квартал ганзейского города. И Арехин в промысловом костюме смотрелся двойственно: костюм был к месту, он — не вполне: вместо красного обветренного лица — белое, едва знакомое с солёным ветром и приполярным солнцем. Зато чёрные очки никого не удивляли: многие иностранцы находили долгое солнце вредным для зрения, особенно сочетание солнца и снега. А то, что готовится высокоширотная экспедиция, утаить было невозможно. Да никто и не утаивал: поглазеть на прибытие ледокольного парохода пришло человек триста, что для Бергена, особенно в будний день, немало. Встречались и газетные люди, журналисты и фотографы. Первые узнавались по большим блокнотам в руках и широким и коротким клетчатым брюкам, вторых выдавали камеры и треноги.

— Вон и наши! — показал Шихов.

Трудно было не узнать: почти тридцать человек, одетых ещё легкомысленнее, чем корреспонденты, стояли наособицу, составляя группу с Птыцаком в центре. Группу не менее живописную, чем ганзейская набережная. С бору по сосёночке — разбитые мятежники, конторские служащие, портной, жестянщик, невероятный профессор… Для портовых городов дело привычное, на то они и портовые.

— Идёмте скорее, — торопил Шихов, всем видом показывая, как не терпится ему оказаться среди наших.

Но Арехина больше интересовал входящий в гавань корабль. Много больше «Вольного Янтаря». Широкий, с высокой трубой. Тащил его буксир — так, как тащит фокстерьер грузного хозяина. Не сколько тянет, сколько направляет движение.

— Вот он, «Еруслан Лазаревич», — Шихов не пошел к Птыцаку, остался рядом с Арехиным.

— Купили?

— Взяли в аренду. А проявит себя хорошо — купим. Так и в договоре написано.

— У кого купите?

— У англичан, у кого же. Благородные англосаксы, образец порядочности. Они, когда из Архангельска бежали, много чего прихватили. «Святогора», «Еруслана», всего не упомнишь. Теперь предлагают опять купить ледоколы.

— Опять?

— «Еруслана Лазаревича» они нам уже один раз продали — в войну. Да и со «Святогором» похожая история. Ну, идёмте же к нашим.

Пароход шёл неспешно, и Арехин решил, что пора бы повидаться с Птыцаком.

Но Птыцак был хмур и неприветлив. И хмурость, и неприветливость касались не Арехина, а общемирового порядка.

— Нам нужно срочно погрузиться на «Лазаревича», — опуская «Еруслана», сказал Птыцак. — Припасы, снаряжение, всякое необходимое…

— У вас под началом тридцать человек. Все — здоровые мужчины. За чем же дело?

— За норвежцами. По их норвежским правилам, погрузка, разгрузка и прочие работы в порту — вотчина местных рабочих. Они и только они могут перенести мешки с картошкой или бочки с солониной.

— Что ж, придется потратиться.

— Да не в деньгах дело. Кстати, и «Лазаревич», и вся экспедиция финансируются государством на совершенно законных основаниях. Нам предписано дойти до поселений ненцев, купить или выменять на товары мясо и доставить это мясо в Петроград.

— Однако…

— Именно так.

— Тогда вообще не понимаю ваших забот. Платите из казенных сумм, получаете то, за что заплатили.

— Норвежцы требуют схемы размещения грузов и сам список грузов.

— Неужели всё так секретно?

— Да нет у нас ничего секретного. Рыба, солонина, овощи, всё, кстати, привезено на «Вольном Янтаре», частью и российское. Наше. Но только списки у нас самые общие, мол, столько-то тонн продовольствия, а столько-то снаряжения. Норвежцы же требуют подробный реестр и схему, что куда размещать.

— Это, насколько я понимаю, дело суперкарго, — сказал Арехин.

— А кто это — суперкарго? — неприязненно спросил Птыцак.

— Главный по грузам. Хотя я могу и ошибиться. Читал в романах.

— Наш роман другой. Без этого… без суперкарго.

— Если нет своего, наймите. Из норвежцев же.

— Я и сам думаю — нужно подмазать. Но как бы скандала не вышло. Провокации. Хотя, если нанять суперкарго из местных, думаю, всё будет по правилам. Профессор! Профессор!

— Да здесь я, здесь, — ответил Горностаев, выходя из стоящих поодаль норвежцев. Судя по виду, он полностью оправился от приступа.

— У вас немецкий неплохой, потому потрудитесь сыскать местного суперкарго. Чтобы распорядился, пусть поскорее начнут перегружать груз с «Вольного Янтаря» на «Лазаревича». Насчет денег — не обидим, но что б и не зарывался. Незачем нам разговоры, что большевики-де швыряются золотом. Пойдут вопросы — куда это они так спешат, зачем, кто их подгоняет… — Птыцак оборвал себя, почувствовав, что излишне оживлён. Тратит слова неэкономно.

— Найдём суперкарго. Пойду к начальнику порта, — уведомил Птыцака Горностаев и, раздвигая стоявших вокруг норвежцев, стал пробираться к зданию управления порта.

Пароход — точнее, ледокольный пароход, — тем временем подошел вплотную к причалу и началась процедура привязки к местности, или, быть может, чаления — Арехин не помнил, писалось ли об этом в «Пятнадцатилетнем капитане». Книгу он читал во время болезни, и несколько раз, да ещё она возвращалась в бреду, и потому не всё, что помнилось, было в книге наверное. Что-то и примстилось. Но перечитывать книгу не хотелось совершенно. Пусть останется, как есть: и Портупей-прапорщик, приходящий на помощь Дику Сэнду в сложные минуты, и Фея Тёмного сна, сбивающаяя юного капитана с пути, и топор, спрятанный под компасом для того, чтобы в решающий момент отрубить щупальца злобного пирата-оборотня.

«Еруслан Лазаревич» пришвартовался — да, точно так. По трапу стали сходить люди. Птыцак поспешил навстречу. Стало ясно: дело предстоит небыстрое. А дождь усилился. Арехин решил вернуться в отель. Дух перевести. Потому что здесь, на набережной, праздношатающиеся начали расходится. А кто он сейчас, если не праздношатающийся?

Но прежде он зашёл в кофейное заведение. Согреться и подумать.

Три часа думал и грелся. Треской, кофе, хлебом и сыром. Наедался впрок. Затем зашёл в лавку и купил три фунта местного сыра, но в жестяной коробке. Чтобы с крысами не делиться, пояснила лавочница.

И лишь потом Арехин вернулся в гостиницу. Хозяин встретил его менее приветливо, нежели вчера. Погода повлияла? Или что-то ещё? Он виду не подал. Сел у огонька, развернул местную газету, в которой не понимал ни слова.

— Это правда, что вы собираетесь отправиться в гости к Великому Кракену? — переборов себя, спросил Арехина хозяин.

— Слышу первый раз, — ответил Арехин.

— Надеюсь, — и хозяин замолчал.

Замолчал и Арехин. Молчать он умеет. Тренирован. Часами молчит под стук часов. Часы тут простенькие, настенные. Громкие

Но ещё громче было появление Дикштейна, кронштадтского матроса. Того самого, с кем на пару записывался Арехин в экспедицию и лечил профессора Горностаева.

Дикштейн вбежал, по-революционному распахнув дверь, остановился в проёме, и, увидя Арехина, закричал во весь голос:

— Полундра, браток! Всем срочно быть на «Лазаревиче»! Просто немедленно!

— Погодите пять минут, — Арехин зашел в номер, где наготове был сложен саквояж и тюк с купленными вчера и сегодня предметами.

Вышло неловко, в смысле переностки.

— Тележка у вас есть? — спросил Арехин хозяина.

— Есть, есть, — странно, но хозяин был рад внезапному отъезду постояльца. Видно, недополученная прибыль его не печалила. — Я вам и паренька дам в помощь.

Уложили вещи скоро, но споро. Собственно, и вещей-то было чуть.

Вместе с Дикштейном и пареньком лет одиннадцати Арехин двинулся к порту. На улицах по трое, по четверо кучковались бергенцы, смотрели на шедших с неодобрением, но дороги никто не заступал, тележки не трогал.

— Что случилось? — спросил Арехин.

— Ночью погром хотели устроить, гады. Не нравимся мы им, — и Дикштейн приналёг на тележку, показывая: некогда болтать, бежать нужно.

Но до порта они добрались без происшествий, и на борт «Еруслана Лазаревича» поднялись беспрепятственно.

— Вы прямо как в полярную экспедицию, — встретил его у трапа Птыцак.

— Разве нет?

— Сейчас третье десятилетие двадцатого века. Пойдём с комфортом, в тепле и уюте. Ждали только вас, вы — последний.

— Благодарю.

— Думаете, мне так уж нужны координаты? Плюс-минус неделя ничего не решит, а общее направление я знаю.

— Выходит, вы взяли меня из симпатии.

— Я взял вас на борт, потому… — он на секунду запнулся, — потому что не решил, помеха вы, или, напротив, подспорье. Знаете, в дороге порой и верёвочка сгодится. А от помехи избавиться нетрудно.

— Координаты я вам назову. Вот только устроюсь, и тут же назову.

— Можете не торопиться. До завтрашнего утра вы совершенно свободны. А устроитесь вы в каюте «Б» первой палубы.

Дикштейн даже присвистнул.

— А вы, вместо того, чтобы свистеть, несите вещи лекпома в каюту, — распорядился Птыцак.

Когда они шли длинным коридором, Дикштейн сказал:

— Да, братишка, каюта у тебя прямо-таки адмиральская.

— Откуда знаешь?

— Напротив тебя Птыцак квартирует, я и ему помогал обустраиваться. Вот и заглянул. Они одинаковые, каюты. «А» и «Б».

Все блистало чистотой, и в воздухе ещё слышался запах краски.

— После ремонта «Еруслана Лазаревич», не сомневайся. И ремонт был дорогой, английский. Денег не жалели. Кто ж наши деньги жалеть будет? — задал риторический вопрос Дикштейн. — Тут давеча крыса местная, норвежская, хотела по трапу на «Еруслана» взобраться. Подошла только — и опрометью улепетнула. Видно, испугалась чистоты.

Каюта была хороша. Не поспоришь. Две просторные комнаты, ванная, ковры, кожаные кресла, мебель — не стыдно помещику средней руки в кабинет. Или в лучшую гостиницу дореволюционной губернии. Дикштейн положил Арехинские вещи в уголок и собрался уходить, но Арехин остановил его:

— Нет, так не пойдет.

Достал из саквояжа стальную вместительную флягу «друг поручика», из буфета взял пару стаканов, разлил водку. Поровну, каждому косушку.

— С новосельем, Иван!

Дикштейн заколебался.

— Не положено вроде.

— Предрассудки. Это же норвежская, норвежскую можно. И вообще, мы во флоте, или где? — и подал пример.

— На флоте, — поправил Дикштейн, взял свой стакан и выпил водку в два глотка.

— Да… Крепка! Ну, я побежал.

Возражений не последовало.

Когда Дикштейн ушёл, Арехин прошелся по каюте. Для ледокольного судна комфорт неслыханный. Или, напротив, именно такими и должны быть настоящие ледоколы?

Он уселся в кожаное кресло — новенькое, совершенно не вытертое. От выпитого слегка кружилась голова, но в целом ощущение было приятное. Главное — исчезло чувство давление Гласа. Само-то давление, очень может быть, никуда не делось, но вот чувство давления алкоголь прогнал.

Арехин посидел минут пятнадцать. Потом почувствовал: «Еруслан Лазаревич» начинает двигаться.

Он вышел на палубу. На часах вечер, солнце где-то за облаками, но света оставалось предостаточно.

Буксир выводил «Лазаревича» на большую воду. На палубе оставались моряки, занятые делом, и он, единственный праздный человек на виду отдаляющегося Бергена.

И опять полоса дождя. Не дожидаясь окончания маневра, Арехин решил обследовать корабль. Но далеко в обследовании не продвинулся: повстречал Горностаева.

Тот выглядел утомленным.

— Как прошла погрузка? — спросил Арехин.

— Горе одно, а не погрузка. На «Вольном Янтаре» оказалась едва ли половина грузов, которые значились по документам. Остальное осталось в Риге… или вовсе существовало только на бумаге. Не одни мы ушлые. К тому же местные рабочие роптали, говорили что-то о дурных предзнаменованиях, о снах Хельги Лагерлеф, это, как я понял, местная колдунья, о сверхурочных. И как-то ловко у них и колдунья и сверхурочные в одну фразу укладываются. Раз по документам сорок тонн груза, плати за все сорок. Я бы не заплатил, но Птыцак велел всё делать быстро и без шума. Ладно, перегрузили в трюм. Смотришь — плакать хочется. Трюм-то большой, а груза чуть. Расплатились и за фиктивные тонны, и за ночные, и за северные, и за дождевые, и сверхурочные откуда-то набежали у них, видите ли, рабочий день в четыре часа заканчивается. В общем, рабочий класс Норвегии умеет отстаивать собственные интересы, им дашь палец — оттяпают руку. Будь в России хотя бы половина таких рабочих, сидел бы царь на троне по сей день.

Этот странный вывод свершился не в коридоре, а в каюте Арехина. Горностаев, в отличие от Дикштейна, раздумывать не стал, а махнул водку разом. Арехин воздержался, знаком показав, что уже.

— Вдобавок ко всему, они книгу у меня стащили, — продолжил тем временем профессор.

— Книгу? Какую?

— «Капитана Гаттераса». В черном кожаном переплете. Отличное довоенное издание, с иллюстрациями. Я её в карман плаща положил. Ушли грузчики — ещё на прощанье обниматься лезли, по плечам хлопали, камрадом величали, комунизмен ер гот и всё такое. Я и раскис. Ушли, я в карман — а книжки нет. Хорошо, что наличность вам проиграл, а то они бы и её оставили в Норвегии. Зачем им книжка на русском языке? Ворюги они, норвежцы.

— А груз?

— Груз-то я считал, да только если опись фиктивная, то и гарантий никаких. Хотя вряд ли на этот груз кто-либо позарится. Хотите — верьте, хотите, покажу, да и придётся показать, но только солонина у нас в бочках.

— Дело обыкновенное, где же ещё держать солонину, как не в бочках.

— А на бочках клеймо: «1916 г.» То ж и с рыбой. Даже подумать о том, чтобы открыть — и то страшно.

— А кухня ледокола?

— По договору, питание раздельное. Они готовят для себя, из своих продуктов, а мы — для себя. На еде сэкономить решили. Или просто забыли, что человеку нужно питаться.

— Это бывает.

— Но, знаете, я с утра ничего не ел. Четырнадцать часов прошло. И не хочется. То есть совершенно.

— Чувствуете себя как?

— Утомился слегка от бумажек, да и в трюме как-то того… не по себе. А вышел на палубу, или вот у вас сижу, волны в иллюминаторе — и опять свеж и бодр.

Действительно, профессор преобразился: в глазах блеск, на щеках румянец. Подобное бывает при туберкулезе. Или от порции водки.

Как человек воспитанный, засиживаться Горностаев не стал. Не наливают более — оно и не нужно. Восхитился обстановкой, простором, видом из иллюминатора и, пожелав приятных снов, удалился.

Спустя несколько минут пришел Шихов. По делу.

Птыцак передумал ждать до утра. Хочет видеть Арехина сейчас. Если, конечно, Арехин в состоянии дойти.

От водки Шихов отказался с негодованием: он-де движется к новой жизни и менее всего желает пройти мимо из-за минутной слабости.

— Глас не велит? — прямо спросил Арехин.

— Гласу до водки дела нет. И нет дела до тех, кто водку пьёт. Они ему чужды. Птыцак это ясно сказал.

— Ну, если Птыцак, тогда верю.

— Очень ему требуется ваша вера, — сварливо ответил Шихов. Видно, хочется ему водки, да добродетель не дозволяет.

Идти пришлось недалеко: каюта Птыцака располагалась напротив.

— Я вот подумал… Мало ли что. Вдруг на мину наскочим. Или со льдиной столкнёмся. Вы уж скажите координаты, что дал вам барон Врангель.

— Адмирал Колчак, — поправил Арехин нарочитую оговорку Птыцака.

— Пусть Колчак.

Арехин протянул листок блокнота с заранее написанными координатами.

— Так-так, — Птыцак раскрыл атлас. Не морскую карту, а географический атлас, рассчитанный на мечтателей с книгой: читаешь о путешествии того же Гаттераса и следишь по атласу. Похожие атласы выходили приложением к журналу «Вокруг Света».

Этот, впрочем, был посолиднее и поновее, берлинское издание прошлого года.

— Значит, к востоку от Шпицбергена.

— Тысяча километров к востоку, — подтвердил Арехин.

— Это я и ожидал. Видите?

Он показал страницу Арехину. Свежепоставленный крестик отмечал точку Арехина, а овал, в который этот крестик был вписан — догадки Птыцака. Овал большой, сто на двести километров.

— Но никому более координаты не сообщайте. Особенно капитану.

— Почему?

— Скажу так: из предосторожности. Я не утверждаю, что нас всех тут же побросают за борт, да не очень-то мы и бросимся, но — не стоит раньше времени давать курс. Пусть считает, что мы идём за мясом.

— Золотое это мясо получится.

— Одной легендой о нерасчетливости большевиков больше, одной меньше… Переживём. Да, ещё одно. По протоколу, или как там правильно сказать, двое от нас должны присутствовать, попросту питаться, с капитанского стола. Придётся уж вам потерпеть все эти буржуазные штучки с вилками, салфетками и ножами. Будете вторым.

— А первым?

— Первым страдаю я. Вы не усмехайтесь, не усмехайтесь (Арехин и не думал усмехаться), мне и еда чужая, и общество чужое вот где стоит, — Птыцак провел ребром ладони по горлу. — Даже и буквально, каждый кусок поперёк горла укладывается. А — нужно. Пусть видят: нисколько мы их не стесняемся.

Глаза Птыцака горели так же, как совсем недавно у Горностаева. Хлебнул малость? Или это — огонь энтузиазма? Священный огонь тех, кто штурмовал Зимний дворец, Перекоп, Кремль и по льду шел на дредноуты Кронштадта?

Или это дает знать о себе Глас?

Физиология энтузиазма схожа, вот и всё. А что запустило процесс, идея изнутри, идея снаружи или ещё что-нибудь, уже неважно. Как неважно, подожгла Москву сальная свечка, восковая или обыкновеннейшая лучина. Стоит только разгореться…

Алехин думал и молчал. Птыцак же говорил, говорил, говорил — о важности экспедиции, о грядущих переменах, чудесных и ужасающих, о системе пайков четырнадцати категорий для трудящихся, о необходимости полного подчинения вождям вышестоящим вождей нижестоящих, о преимуществах крестьянской коммуны над крестьянским семейным хозяйством… Обращался он не к Арехину, а к толпам, стоящим у Арехина за спиной, и обращался так убедительно, что хотелось оглянуться — нет ли там и в самом деле государственной думы в полном составе или депутатов от трудящихся Всего Земного Шара.

Но Арехин огладываться не стал. Он просто спросил Птыцака:

— У вас водки не найдется? Случайно?

Птыцак по энерции проговорил что-то о всемерной индустриализации Урала, и лишь затем отреагировал:

— Водки? Какой водки?

— Лучше, конечно, казённой. Впрочем, любая сойдет.

— Водки я не держу, и вам следовало бы об этом знать.

— Откуда? — удивился Арехин. — С вами мы едва знакомы, и привычки ваши мне неведомы. А спиртные напитки в подобных каютах — практически обязательная принадлежность. Если не водка, то бренди или коньяк. Вы посмотрите, посмотрите в шкапчике.

Птыцак неуверенно шагнул, открыл дверцу.

— Вот видите!

И действительно, на полке стояли три бутылки — водка, виски и коньяк.

— Это… Я не знал. Видно, капитан распорядился. А вам-то какое дело. Не многое ли вы, Арехин себе позволяете?

— Что именно? Я всего-то попросил рюмку водки. Дело самое обыкновенное между мужчинами, один из которых в гостях у другого.

— Вы… Вы здесь не в гостях. Вы здесь по служебной надобности.

— Значит, мы соратники? Тогда тем более непонятно, что в моей просьбе странного.

Птыцак задумался. Потом достал бутылку.

— Я спиртное отрицаю. И других не приваживаю к водке, скорее, наоборот. Но вы — другого поля ягодка, это верно. Вам, если уж так хочется, то можно. Только извините, пить с вами я не стану. Идите к себе и пейте, если без этого не можете, — и он протянул бутылку Арехину.

— Не могу, — сказал Арехин, принимая бутылку, — и другим не советую.

Птыцак попытался что-то ответить, но не смог. Не переварил услышанного. Только поморщился и махнул рукой.

12

— Сегодня в восемнадцать двадцать по судовому времени мы пересечём Северный Полярный круг, — объявил капитан на третий день плавания.

— Надеюсь, никаких обливаний в духе Нептуна не предвидится? — спросил Арехин.

— О нет, нет, — Фальц-Меусс чуть поднял уголки рта, что соответствовало широкой дружеской улыбке. — У полярников другие традиции. Большая ложка рыбьего жира и маленький стакан спирта. Можно наоборот — маленькая ложка рыбьего жира и большой стакан спирта, но это уже для опытных полярников.

Птыцака передёрнуло.

— Мы не суеверны. Обряды, языческие и христианские, нам чужды — ответил он капитану.

— Северный Полярный круг трудно отнести к суевериям, — вежливо возразил Фальц-Меусс.

— Нет, я имею в виду распитие спирта и ужасного рыбьего жира.

— Что ж в нём ужасного? Питательно, вкусно, зрение улучшает. Особенно ночное. Сейчас, конечно, в ночном зрении нужды нет, но и дневное зрение следует беречь. Пойдут льды, снега, недолго и снежную слепоту заполучить. Герр Арехин поступает, как истинный полярник.

— Герр Арехин такой, — согласился Птыцак.

Арехин тем временем покончил с третьей рюмкой водки. Это ли производило его в истинные полярники, или то, что он, по обыкновению, был в чёрных очках, или же совокупность факторов, включая любовь к рыбьему жиру, который неизменно подавался к капитанскому столу, оставалось лишь гадать. Рыбий жир был не аптекарский, янтарный и жидкий, а норвежский, столовый, видом более похожий на топлёное масло. Вкусом — нет. Но как закуска, бутерброд с рыбьим жиром стоил дорогого: он смягчал влияние столового вина на ясность мышления.

Обед завершился. Офицеры «Еруслана Лазаревича» вернулись к служебным обязанностям. Птыцак пошёл в кубрик, где находились участники экспедиции. Арехин же вышел на палубу.

Дым из громадной трубы шел сизоватый, а не чёрный. Значит, уголь полностью сгорает в топке, а не летит в атмосферу.

«Еруслан Лазаревич» продвигался на север со скоростью десять узлов и расходуя в сутки едва ли не вагон угля. На пароходе основной груз — две тысячи тонн — составлял уголь. Да не простой, а кардиффский. Норвежский уголь куда хуже. Это Арехин узнал от капитана. Фальц-Меусс был норвежцем, но истину ценил выше патриотизма. Капитан норвежец, флаг, под которым шел «Еруслан Лазаревич», — британский, арендован эстонской фирмой, за которой стояла Советская Россия. Любопытно: если будет открыт новый остров, чей флаг утвердится на нём? Для правоведа — любопытнейший казус. Но его, остров, сначала нужно открыть. Нужно ли? Есть такие острова, которые лучше бы держать закрытыми. А есть острова, которые и сами неплохо закрываются. Их упорно, раз за разом открывают, а они столь же упорно закрываются.

На палубе появились поляронавты. Птыцак вывел их общаться с Гласом: здесь нет железных переборок и прочих преград, мешающих контакту. Одно лишь северное небо, низкое, белесое, и, где-то за облаками — почти незаходящее солнце. А скоро станет незаходящим без почти, после пересечения полярного круга.

Волнение небольшое, два-три балла, но для сухопутного человека и этого довольно. Однако признаков морской болезни у поляронавтов не отмечалось: никто не подбегал к фальшборту, и палубу тоже никто не марал. Да и не с чего. Горностаев верно оценил и солонину, и рыбу — те оказались непригодными. Запах от вскрытых бочек был ужасающий, гниющая плоть и есть гниющая плоть. Мало того, он медленно, но неуклонно распространялся по кораблю. Бочки прикрыли, но за борт не выбрсили. Как знать, говорил Птыцах, вдруг да и пригодятся. Поляронавты же ели преимущественно кашу. Крупа тоже была траченой, но никто не жаловался ни на скудость питания, ни на его состав. И тёплой одежды не сыскалось среди груза, и опять никто не жаловался. Ходят по палубе не горбясь и не ёжась, будто не у полярного круга идут, а вдоль крымского побережья.

Утром Арехин измерил температуру полдюжине поляронавтов. Тридцать семь и семь, тридцать семь и девять. Все выглядели бодрыми, поджарыми, как хорошие легавые у хорошего доезжачего.

Связано ли повышение температуры с продвижением в высокие широты и сокращением расстояния до Острова Гласа? Колчак, правда, называл его иначе. Островом Террора. Но в подробности не вдавался. Во время первой встречи, в Крыму семнадцатого года, Колчака более интересовала причина гибели линкора «Императрица Мария». Во время второй, в марте двадцатого, когда Арехин был посредником между Колчаком и Троцким, Александр Васильевич предположил, что судьбу его (и если бы только его) определило пребывание на Острове Террора. Но слишком коротка была та встреча, чтобы обсуждать детали.

— Коллега, вы разрешите так обращаться к вам? — к Арехину подошел судовой врач, с которым они виделись за капитанским столом. Виделись, но и только. Формально их представили друг другу («Доктор Брайн — герр Арехин»), но никаких разговоров они за два дня плавания не вели. Случай не выпадал.

Теперь выпал.

— Я не врач, — ответил Арехин.

— Но руководитель вашей экспедиции герр Птыцак сказал, что вы…

— В России произошла революция. Ефрейтор командует дивизией, слесарь управляет заводом, а полевой фельдшер военного времени стал врачом. Но, в отличие от ефрейтора или слесаря, мои навыки остались фельдшерскими.

— Не беда. Отсутствие университетского образования — дело поправимое, если есть стремление работать.

— У меня есть университетское образование. Или что-то около того. Я правовед.

— Да? Позвольте спросить, как же правовед стал вдруг фельдшером?

— На фронте была острая нужда именно в фельдшерах и санитарах, а правоведы как-то не требовались. Вот я и пошёл в санитары. Учился в фельдшерской школе военного времени, но так, урывками, без отрыва от поля боя.

— Да… — судовой врач не знал, что и сказать. Или просто держал паузу.

— В любом случае, коллега, если случится надобность — я к вашим услугам, — произнес он спустя минуту.

— Благодарю вас и непременно воспользуюсь помощью, случись в ней нужда.

— Я бы мог прямо сейчас провести осмотр вашей экспедиции, — продолжил судовой врач, показывая на слоняющихся по палубе поляронавтов. — Высокие широты коварны, а болезнь легче предупредить, нежели одолеть.

— Тут решающее слово принадлежит начальнику, герру Птыцаку, — доверительно сказал Арехин. — Знаете, начальство болезненно воспринимает трудности, неизбежные при комплектовании экспедиции в наших условиях, то есть после гражданской войны. Недостаток средств, говоря проще. И не стремится выставлять их напоказ.

— Что ж, если начальник против, значит, против, — но Арехин видел, что собеседник пребывает в сомнении, и решил, что пора перейти в контратаку.

— Доктор Брайн!

— Да?

— Скажите, сэр Найджел Латтмери не ваш ли родственник?

— Сэр Найджел Латтмери? Нет. А почему вы спросили?

— Вы очень похожи на сэра Найджела. Как близнецы.

— Право? Первый раз слышу. А вы с ним знакомы?

— Нельзя сказать, что близко, но он консультировал меня. Я в детстве тяжело болел, и родители показывали меня европейским светилам. А сэр Найджел Латтмери из всех светил был — и остается — наиярчайшим. Вот так я его и увидел.

— Вы говорите — в детстве. Это было давно, не правда ли?

— Да уж давненько. Но у меня хорошая память. Я запомнил родимое пятно на тыле правой кисти сэра Найджел Латтмери. Оно очертаниями напоминало Африку.

Доктор Брайн руку прятать не стал. Зачем, если она в перчатке. А, главное, если прежде Арехин её уже видел — во время капитанского обеда. Вместо этого он сказал:

— Память, сознание частенько проделывают с людьми странные штуки. Бывает.

— Бывает, — согласился Арехин.

Они раскланялись, и дальше каждый пошёл своей дорогой. Своей-то своей, но всё равно дороги лежали в пределах «Еруслана Лазаревича» и потому постоянно сходились, расходились и вновь сходились. Корабельная геометрия.

Он хорошо сохранился, доктор Брайн. Что ж, неучастие в войнах и революциях имеет свои преимущества. В одна тысяча девятьсот первом году люди старше сорока казались Арехину страшно взрослыми. Сэру Найджелу Латтмери тогда было как раз сорок. Сейчас, выходит, шестьдесят. Почему он стал судовым врачом? Вряд ли нужда загнала его на борт «Еруслана Лазаревича»: сэр Найджел ещё тогда, двадцать лет назад, за консультацию брал тридцать фунтов, в пересчёте на чистое золото — семь унций, или свыше двухсот граммов. И запись к нему была заполнена на месяц вперед. В жизни всякое случается, но по доктору Брайну не скажешь, что он претерпел удары судьбы. В худшем случае — шлепки, и то игривые.

Нехорошо не то, что сэр Найджел здесь, нехорошо то, что здесь доктор Брайн. Если знаменитый невропатолог счёл нужным прибегнуть к псевдониму, вполне вероятно, что среди экипажа «Еуслана Лазаревича» многие представляют собой не то, чем кажутся. Равно как и среди поляронавтов. Начиная с Арехина. Что сулило обернуться непредвиденными комбинациями, думать над которыми сейчас бесполезно, а гадать бесполезно втройне. Потому что непредвиденное предвидеть нельзя по определению.

Меж тем и ветер крепчал, и волнение росло. Теперь уже не приблизительные два-три балла, а натуральные три, с замахом на четыре, хотя человеку сугубо сухопутному позволительно и ошибиться.

Моряк из экипажа объявил, что нужно спуститься в каюты, поскольку пребывание на палубе становится опасным. Поляронавты уходили нехотя, холодный ветер и качка нисколько их не смущали. А каюты смущали, как сов смущает дневной свет. Не хотелось им идти в каюты и кубрики, старались хоть минутой дольше, но побыть под открытым небом. Однако матрос неумолимо подгонял — шнель, битте, шнель, камраден. Говорил матрос спокойно, доброжелательно, как и положено хорошему матросу обращаться к людям, нанявшим корабль вместе с экипажем, но после доктора Брайна и в матросе чудился подвох, мнилось, что так же вежливо он бы загонял их прямо в адское пекло: шнель, битте, камраден.

Всё-таки долгий полярный день на психику действует.

Арехин вместе со всеми покинул неуютное место. Ему-то идти в каюту люкс, а не в кубрик. Кивнул с намёком Дикштейну, и Дикшейн намёк понял, спустя пять минут тихонько стучался в дверь. Смешная конспирация, ведь никто не запрещал одному поляронавту зайти к другому поляронавту. Но Дикштейну казалось, что так будет лучше — стучать не громко, а тихо.

— Замерзли, Иван Владимирович? — спросил Арехин кронштадтца.

— Замерз, вашбродие, — как бы в шутку ответил Дикштейн.

— Я тоже, — Арехин показал стакан, чуть смущенно улыбнувшись, мол, не дождался, уж извини. Протянул второй Дикштейну.

Тот осторожно взял.

— Благодарствую, вашбродие.

Эта игра в офицера и нижнего чина была игрой лишь отчасти. Действительно, один спит в кубрике на шестнадцать душ, а у другого каюта о двух комнатах, один ест кашу с жучками, другой обед из пяти блюд, и, наконец, у одного в кубрике бачок с застоявшейся водой, а у другого в буфете ром, коньяк и водка. Водки было две бутылки — своя и та, что дал ему Птыцак. Ну, и неприкосновенный пока бочонок норвежской очищенной. Потому поначалу называвший Арехина братишкой и по-свойски тыкавший ему Дикштейн очень быстро перешел на «вы» и стал блюсти дистанцию.

А может, не в каюте дело и даже не в водке, а в самом Арехине.

Но и водка — штука не последняя.

Чем водка лучше коньяка? Легче разбавить. Коньяк тоже разбавляли в дореволюционных ресторациях, рассчитанных на студентов и приказчиков, но цвет меняется, не говоря о вкусе. Водка же не выдаст, особенно хорошая водка, у которой ни вкуса, ни запаха, чистый дух.

И потому Дикштейн ничего не уловил. Да и зачем ему? У него-то в стакане водка натуральная, неразбавленная, это Арехин в свой стакан налил воды больше, чем водки.

— Что слышно в массах? — спросил он после того, как Дикштейн в три глотка выпил косушку.

— Да ничего особенного не слышно. Идем помаленьку, и славно. А то, рассказывают, здесь штормит, и штормит знатно.

Тут качнуло сильнее прежнего.

— Среди наших есть эстонец, он сошёлся с другим эстонцем, что в экипаже. Не любят они «Еруслана Лазаревича». В смысле — экипаж не любит корабль. Да и есть за что.

— За что же? — подал ожидаемую реплику Арехин.

— Ремонт почему «Еруслану» делали? Потому что его, «Еруслана», затопили в гражданскую. Наши затопили, то есть красные. У входа в Двину. Чтобы англичане не прошли. А они прошли и «Еруслана» подняли. Воду откачали, машины починили, но обстановка вся попортилась невозвратно. Вот и задали ремонт.

— Ну и что? Дело обыкновенное.

— Да не совсем. Когда англичане подняли со дна «Еруслана», глубина-то невеликая, труба и верхняя палуба и вовсе над водой была, на нём оказалось много трупов. Внизу, в трюмах. Сто или больше, тут всякое говорят. Женщины, дети. Заложники, стало быть. Их в трюм загнали и сообщили англичанам, что, мол, не думайте наступать. Надеялись, что англичане отступятся. А они не отступались, потому и пришлось всех топить: и корабль, и семьи белогвардейские. Англичане тогда шумели, да ведь в империалистическую и в гражданскую не такое видывали. Теперь время мирное, англичане хотят корабль сбыть, и потому примолкли: кто ж его с мертвецами купит? Но кто-то проболтался, так всегда бывает, и цена, надо думать, упадёт, — философски закончил Дикштейн, полушутливо отдал честь, чётко, несмотря на качку, развернулся и вышел из каюты.

Ещё один фрагмент мозаики. И куда его пристроить?

Ответ напрашивался, но Арехин искал ответы неявные. Или всё-таки ларчик отрывается просто?

Окна в каюте были не круглые, как обыкновенно рисуют в морских книжках, а прямоугольные, с закругленными углами. Вид открывался замечательный — для тех, кто любит суровое море.

Куда только доставали глаза — седые волны. Не ласковые барашки, а космы Одина. Или у древних скандинавов был отдельный бог моря? Бог суровый и жестокий, но, как это случается среди языческих богов, был обязан — или притворялся, что был обязан — выполнить просьбу смертного, если та просьба сопровождалась соответствующим жертвенным ритуалом. Например, гекатомбой.

Как же звали того бога? Великий Кракен?

Люди придали богам свой облик лишь тогда, когда отдалились от них на тысячелетия, а поначалу… Да вот взять хотя бы титанов: в первоначальной сущности они были чудовищами: шупальца, бескостные тела, шипение, как речь. Прометей, прикованный к скале в подобном виде, сочувствия вряд ли бы дождался. Не был он в первоначальных легендах потерпевшей стороной, напротив, украв огонь, он украл зло, которое затем раздал людям. Тож и у христиан: разве в райском саду Адам и Ева ели жареное мясо или свежезаваренный чай? Вегетарианцы, чистейшие травоядные, покуда змей (или титан?) не соблазнил их сойти с пути райского.

Арехин одёрнул себя. Даже разбавленная, водка действовала: мысли разбредались, как разбредаются овцы, покинутые пастухом. Кто куда. Поди, уследи, особенно если следишь за чужими мыслями в чужой голове. Чужими в смысле иными, непонятными, основанными на совершенно иных принципах, разнящимися со своими как разнятся игра в шахматы и плетение корзин. Очень мало общего.

Опять повело в сторону: шторм крепчал.

Видавшим виды морским волкам оно привычно, подумаешь, четыре балла, но Арехин прикрыл иллюминаторы плотными тёмно-синими шторами, разделся и лег спать.

Северный полярный круг он пересёк во сне.

Мир не перевернулся.

13

По корабельному времени три часа ночи, но снаружи светло. «Еруслан Лазаревич» давно миновал пунктир на глобусе. Заполярье. Край, где летом солнце не заходит. Не потому что не хочет — не может. Взаиморасположение светил подчиняется небесной механике, строгой и неподкупной. Как знать, вдруг и случится небесная революция, и звезды, планеты, туманности разлетятся в разные стороны, порой выпадая из нашего мира навсегда. Или, напротив, революция небесных светил случится в иномирье, и тогда уже к нам прилетит нечто. И окружающие будут воспринимать вторжение в обыденность как погибель, словно поляки Красную Армию.

А это вовсе и не погибель, просто новое отрицает старое. Диалектика.

Диалектику Арехин учил не по Гегелю, а по сорокастраничной брошюре профессора Алтыховского, посвятившего жизнь философии вообще и гегелевской философии в частности, и передававшего приобретённые знания в доступной студентам форме.

Арехин, одетый по-походному, с подшлемником на голове, сидел за письменным столом. Качка усилилась, и сидение напоминало катание на качелях. Арехин представил, будто не шторм раскачивает ледокольный пароход, а сам он, исключительно силой мысли. Могучая должна быть мысль — пароходы качать. Что пароходы — море!

Пароход — не контора, работает непрерывно. Рокот машины тому свидетельство. Мелкая дрожь корпуса. А время от времени — не столь уж и мелкая, и даже не дрожь: это льдины бьют по корпусу. Потому что полярный круг остался далеко позади, и остров адмирала Колчака находился совсем рядом — если смотреть по карте. «Еруслан Лазаревич» шёл тише, опасаясь столкновений со старыми массивными ледяными полями. Колоть-то лёд ледокол колет. Но в определенных пределах.

В эту навигацию повезло — лед отступил. Обычно в этих широтах не плавание, а бой со льдом. А сейчас ничего, сейчас терпимо. Так сказал капитан. На вопрос Арехина, не связано ли это с жарким летом, Фальц-Меусс определённого ответа не дал. Погода в Европе — одно, Арктика же живет своей жизнью. Бывает, в Лондоне жара, а льды спускаются низко, а бывает и наоборот.

Но сейчас Арехина беспокоили не льды. Колчак смутно, обиняками говорил о жертве, великой жертве. Возможно, это были пафосные слова о жертве полярников. А возможно и нет. Возможно, жертва — слово буквальное.

И вот теперь он ждал. И, похоже, дождался: к Птыцаку пришли. Хоть и светло, а глубокая ночь.

Через пять минут Дверь каюты Птыцака опять раскрылась.

Выждав пару минут, Арехин пошел следом. На палубу.

Как раз к сроку.

У борта двое дюжих поляронавтов готовились выбросить за борт Дикштейна. Тот сопротивлялся, но очень вяло. Птыцак вместе с профессором стояли чуть в стороне.

— Иван Владимирович, вам не холодно? — громко, чтобы перекричать ветер, спросил Арехин.

А ветер, помимо шума, нес и стынь. Даже одетый во всё норвежское, Арехин дрожал. Или это от возбуждения?

Дикштейн ответил неразборчиво.

— Не мешайте, — потребовал Птыцак. — Идите к себе и спите. Или пейте водку, что вам больше нравится.

— Сейчас, — согласился Арехин. — Только отпустите Ивана Владимировича. В смысле — со мной.

— А если отпущу в море?

— Не советую.

— И только?

— И только, — Арехин показал Птыцаку пистолет. — Наша сила в правде.

— Вы ничего не понимаете, — покачал головой Птыцак.

— Что ж поделать.

— Александр Александрович, вы в самом деле будете стрелять? — спросил профессор. — Чтобы спасти жизнь одного, вы готовы убить двоих?

— Четверых, — поправил Арехин.

— Вот этим пистолетиком-то?

— В четыре хода, — уверенно сказал Арехин. А о том, что в другом кармане у него парный «Браунинг» — умолчал. Нечего пугать народ.

— Нет нужды тратить патроны и вообще — шуметь, — устало проговорил Птыцак. — Вам нужен этот человек? Пожалуйста, — он махнул рукой, и здоровяки отпустили Дикштейна. — Идите, пейте водку. Только повторю — вы ничего не понимаете.

— Как-нибудь примирюсь с этим.

— Вам придётся, — он опять махнул рукой, и один из здоровяков перегнулся через фальшборт и бросился в море.

— И не вздумайте поднимать панику, «человек за бортом» и тому подобное. Он не вынырнет, уйдёт на глубину. А если бы и вынырнул, и не попал под винт — всё равно замерз прежде бы, чем спустили бы шлюпку. Не для того он прыгал, чтобы спасаться.

Дикштейн неуверенной походкой, помноженной на качку, доковылял до Арехина.

— Ну, будет, будет, — Арехин взял его за рукав суконного бушлата. — Попереживали — пора и отдохнуть.

Но Дикштейн смотрел вокруг, словно заново на свет родился: ничего не понимая и никого не узнавая.

Бывает.

Арехин потащил его к себе. Усадил. Налил полстакана водки, уже норвежской, крепкой. Отрезал четверть фунта сыра, тоже норвежского. Водкой поить пришлось с рук, но сыр Дикштейн уже взял сам: отпустило.

Сыр он откусывал крохотными кусочками, словно смолянка, приехавшая к тётушке на вакации. Откусывал и долго-долго жевал, не решаясь проглотить. Проглотив же, не спешил откусывать следующий, а сначала нюхал, осматривал со всех сторон, и лишь затем кусал. Нет, не смолянка, скорее, полуторагодовалый ребёнок.

Арехин дождался, пока Дикштейн доел последний кусочек сыра. Снова налил норвежской водки, теперь уже четверть стакана. Лечение ментального пресса по методу доктора Хижнина: покой и водка.

— Благодарствую, — Иван Владимирович и водку сумел выпить самостоятельно, и даже встал сам, сделал три шага в сторону выхода.

— Решительно нет. И здесь места довольно, — Арехин провел Дикштейна во вторую комнату, к дивану, помог улечься и закрепил штормовым ремнём. А то всякое бывает, можно и с дивана неудачно упасть. Сам же вернулся к столу. Убрал и водку, и сыр, и стакан. Нечего натюрморты устраивать. Пусть считают пьяницей тайным, это ничего. За одного пьющего двух непьющих дают. Или двух с половиной. Знать бы, где дают, разменяться.

Источник Гласа, чем бы он ни являлся, был близко. Сетка на голову помогала, как помогает зонт от дождя: если дождь лёгонький, моросящий, то вероятность остаться сухим велика. А если проливной, да с порывистым ветром, да с грозой — вряд ли. Некоторые даже считают, что зонт притягивает молнию, и потому в бурю лучше обходиться без зонта. Сидеть дома, плотно занавесив окна.

14

— Это многолетний лёд. Ледокол с ним не справится. Да и нужды нет никакой: отсюда, от границы припая до точки, указанной вами — двенадцать миль. Их несравненно быстрее пройти пешим ходом, нежели пробиваться со скоростью три мили в сутки, даже если бы это было возможно.

— Морских миль, или сухопутных? — спросил Птыцак.

— Морских, — ответил Фаль-Меусс.

— Что ж, морских, так морских. Мы будем готовы высадиться на лед через… — Птыцак посмотрел на карманные часы, — через два часа.

— Сколько человек вашего отряда пойдут к острову?

— Все, — ответил Птыцак. — Все тридцать человек.

— Это немало. И у всех есть опыт передвижения по припаю?

— У всех есть руки, ноги и голова на плечах. К тому же двенадцать миль, двадцать километров… Мы рассчитывали на вдесятеро больший путь.

— Вот как? Что ж, вам виднее. Мои люди помогут вам разгрузиться.

— Разгрузиться? — удивился Птыцак.

— Спустить снаряжение на лёд. Да и самих людей тоже.

Полчаса спустя выяснилось, чему удивлялся Птыцак. Снаряжения, как такового, было мало. Пара саней, несколько тюков, вот и все снаряжение.

Фальц-Меусс только бровь поднял. И то на четверть дюйма.

Птыцак удивился куда больше, когда обнаружил на льду шестерых лишних.

— Это зачем это? — спросил он Фальц-Меусса.

— Наши ребята решили сопровождать вас до острова. Люди бывалые, пригодятся.

— Нам они ни к чему.

— Если хотите, к вам они и не приблизятся. Рядом пойдут.

— Но это наша экспедиция.

— Хорошо, пойдут за вами. Никто на лавры не претендует. А прогуляться по льду каждый имеет право. Здесь — международные воды. То есть льды.

— Но у них — оружие. Винтовки.

— Карабины, — поправил Фальц-Меусс. — Меня удивляет, что вы без оружия.

— Оружие у нас есть, — ответил Птыцак.

— Пистолеты? Против белых медведей?

— Где здесь медведи?

— Будут. Если впереди остров, то медведи непременно будут. Они добычу чуют за десятки миль. И передвигаются быстро. Поверьте, вы будете рады, что рядом с вами — меткие стрелки.

— Ладно, стрелки. Пусть. Каши маслом не испортишь. А это что?

Люди на льду возились вокруг странных экипажей.

— Моторные транспортеры, конструкция Бенхема-Уайта.

— Зачем?

— Подобные экипажи были у Скотта во время полюсного похода десять лет назад. Тогда они прошли не более пятидесяти миль, но затем транспортёры усовершенствовали, и, полагаю, их хватит на дорогу в оба конца.

— А, — не стал перечить Птыцак. — Транспортеры, так транспортёры. Англичанин мудрец, этого не отнять, — последнюю фразу он сказал по-русски, адресуясь к Арехину, и даже подмигнул.

К назначенной минуте Арехин был на льду. Среди поляронавтов лишь у него и у Птыцака была меховая одежда. Ещё у десанта моряков с «Еруслана Лазаревича» — слово «десант» напросилось само. Поляронавты же в суконных бушлатах и ботинках-обмотках на льду смотрелись бедными родственниками. Очень бедными.

Но только издали. Вблизи же — скорее, блаженные, узревшие небесное знамение номер один, и ожидающие знамение номер два. Холод, ветер, морская бездна или медвежьи батальоны — всё это обтекало их, как туман обтекает утёс.

— Неужели не нашлось средств экипировать их получше? — к Арехину подошел доктор Брайн. — Ведь это безрассудно — идти куда-либо в таком виде.

— Мы в России ко многому привычны, — ответил Арехин. — Видели бы вы, как были обмундированы те, кто шёл на Варшаву.

— Однако тот поход кончился плачевно, — выказал знание предмета доктор Брайн. Почему нет? Фотографии тысяч взятых в плен красноармейцев поместили все европейские газеты.

— Это бывает, — не стал спорить Арехин. — Но сейчас перед нами нет противника.

— Противник есть. Самый могучий противник на свете — природа. Но у вас есть и союзник.

— Союзник?

— Великобритания, — и было ясно, что говорит это не доктор Джон Брайн, а сэр Найджел Латмерри.

— Самый надёжный союзник на свете, — добавил Арехин.

— Благодарю, — ответил сэр Найджел Латмерри.

Вот он, знаменитый английский юмор.

Поляронавты тем временем выстроились в две параллельные цепочки. В сани впряглись люди, по двое. На сани уложили тюки. На вид, груз тянул пудов на пятнадцать. И у каждого поляронавта — рюкзачок, рассчитанный много на полпуда. Зато на ногах — саамские снегоступы, такие же, как и у Арехина. Не пожалели денег.

— Нам пора, — крикнул Птыцак.

Пора, так пора.

У Арехина рюкзак тяжелый, пуд с лишком. Но сидит ладно, нигде не тянет, не душит, не жмёт. И снегоступы не очень мешают идти. Мешают, но не очень. Без них хуже. Оно только называется — льдина, но сверху снег. Плотный для снегоступов, а без него нога проваливается. Не сильно. Где по щиколотку, где чуть больше. Плотный снег. Кто знает, что будет дальше.

Арехин шёл в конце колонны. Минут через пятнадцать, когда все приноровились к снегоступам, темп составил три версты в час. Для колонны, да ещё по льдине, это превосходило все ожидания.

Надолго ли хватит?

Они шли, отдаляясь от кромки льдины, от громады ледокола и от ледовой команды, копошащейся вокруг моторных транспортёров. Поверхность льдины местами была в буграх, но никаких торосов не попадалось. И хорошо, что не попадалось, чего в них, торосах, хорошего?

Направление задавал Птыцак. Он шел, сверяясь по школьному компасу, хотя в высоких широтах пользоваться компасом — дело сложное. Но, видно, другой компас вел его и всех поляронавтов. Да и Арехина. На горизонте ничего особенного он не видел. То ли облачко, то ли пятнышко перед глазами.

Моторы, сначала чихавшие и кашлявшие, заработали ровно, и норвежско-английский десант стал потихоньку догонять поляронавтов. Потихоньку — потому, что и ехали транспортеры (числом три) не быстро, и потому, что каждые полверсты один из них останавливался, и в лёд ввинчивалась двухметровая вешка с красным флажком на верхушке.

Это они умно придумали. Компас компасом, а ну как магнитная буря? Или просто буря? С вешками веселее.

По счастью, бури не было. Иначе худо пришлось бы всем тридцати поляронавтам. Если быть точным — двадцати восьми. Один прыгнул в море, другой отсыпается после ментального пресса, выжавшего из бедняги Дикштейна волю до капли. Ничего, пройдёт.

Третий час ледового похода, четвёртый, но идут столь же бодро, как и в начале. Если не бодрее. Правильно, конечно. Следует использовать каждую погожую минуту арктического лета. И ветерок слабый, и температура около нуля по Реомюру, и дорога ясная.

Теперь уже было видно: не облачко впереди. Возвышенность. Не очень большая. Метров десять, как и говорил Колчак.

Похоже, Птыцак решил добраться до цели одним броском. Никаких привалов. Арехин был к этому готов: на ходу съел несколько бутербродов, запивая холодным, почти ледяным чаем. Ледяной чай, надо же! Однако ему неожиданно понравилось, он даже подумал, что дед, пожалуй, сумел бы на ледяном чае нажиться, и хорошо нажиться.

Несколько раз его настигали моторизированные сани. Доктор Брайн был столь любезен, что предложил пересесть к ним, места хватало. Но Арехин отказался: он со своим отрядом.

Хотя места, действительно, хватало: на одних моторизированных санях вполне уместились бы все шестеро десантников, ещё бы и место осталось уложить с полтонны поклажи, если не полную тонну. А ехали по двое. Положим, в двух экипажах есть смысл — на случай поломки. Но три экипажа?

В трёх экипажах смысла ещё больше. Английского смысла.

Через шесть часов сорок минут после выхода поляронавты достигли цели. Покрытый льдом и снегом островок. На вид — не более полуверсты в поперечнике. Но точные измерения Птыцак решил оставить на потом. Его более интересовал утёс на берегу. Не очень высокий утёс — метров восемь от уровня океана плюс толщина льда. И не мхом обросший, а лишайником. Самое интересное в утёсе — отверстие, дыра, вход. Небольшое отверстие, около метра, но идеально круглое. Нижний край в полуметре от поверхности. Кролик, кролик, заходи!

Поляронавты сняли снегоступы. Снял и Арехин. Разница заметна: арехинские снегоступы разве что обновились, а у остальных — на разных стадиях умирания. Хватит ли на обратный путь? Или обратный путь не запланирован?

Они стояли около дыры. Вход, он, может, и вход, а вот является ли он выходом?

Птыцак добровольцев искать не стал. Кивнул Шихову, и тот быстренько подбежал к дыре. За последнюю неделю Антон Иванович изрядно исхудал, и в дыру скользнул, как мышонок. Юрк — и нет его.

Арехин подошёл к отверстию. Поляронавты перед ним расступились, но не из уважения, а как расступаются люди перед коровой, бредущей с пастбища домой. Или на бойню.

У самого отверстия стоял Птыцак. Он мельком взглянул на Арехина, но тоже без особого интереса. Интерес у него был там, в глубине хода.

Из дыры тянуло водорослями, йодом, зверьём и, немножко — тухлыми яйцами. Такой вот букет.

Послышался нарастающий шум — то возвращался Шихов. Высунул голову, посмотрел на Птыцака, кивнул и уполз, пятясь, назад.

Секреты, секреты…

Птыцак молча указал на ход, и поляронавты один за другим полезли в дыру. Видно, места хватило всем, никаких заминок не было.

У входа остались трое: Арехин, Птыцак и профессор Горностаев.

Птыцак осмотрелся. Моторизированные транспортеры десантников стояли в ста метрах от утёса и никаких намерений сблизиться не выказывали: моторы урчали негромко, на холостом ходу, лишь бы не остыть. Видно, такая позиция устраивало обе стороны: сначала пускают по минному полю пехоту, а уж за ней — моторизированную кавалерию. Пехоте память, кавалерии слава и награды.

— Пойдёте за мной, — сказал Птыцак профессору. — Через четверть часа. Делайте, что хотите, но чтобы те — он кивнул на англонорвежцев, — эти четверть часа в дыру не совались.

— Не сунутся, — пообещал профессор.

— А вы, — Птыцак обратился к Арехину, — решайте сами. Добра не обещаю, никаких гарантий не даю. Любопытствовать не советую, но право имеете, — и он наклонился и полез в дыру.

Вот так.

— Я все гадаю, что же вас понесло в такую даль, — сказал профессор. — Вижу, Глас вам чужой. По службе разве?

— Отчасти и по службе, — согласился Арехин. — А ещё захотелось проверить догадки Циолковского.

— Какого Циолковского? Константина Эдуардовича? — удивился Горностаев. — Вы с ним знакомы?

— Встречались… — уточнять Арехин не стал.

Они помолчали.

Англонорвежский десант стоял, не делая попыток сближения. Им и там хорошо. Издали наблюдать. Чтобы в случае чего не долетели осколки.

Арехин снял очки, уложил в железный футляр, а футляр спрятал во внутренний карман. Подумал, брать ли с собой рюкзак — и решил взять. Снял, взял в руки. Так удобнее. Вздохнул поглубже и полез в дыру. Нет, изнутри виднее: в нору.

Стены норы оказались шершавыми, но шершавыми в меру: одежду не цепляли, а скользить не давали. Местами виделись клочки белесой шерсти. Занятно. Первые три-четыре метра ход шёл ровно, а потом начался уклон, градусов пятнадцать. Трудно судить точно, когда передвигаешься на четвереньках. Подзабыл это дело, растерял навыки. Вот когда ему было года три от роду…

Запах йода стал сильнее. И ветерок навстречу. Еле заметный, но всё же. Значит, существует вентиляция.

Он полз, полз, и, наконец, выполз. Сначала огляделся, а потом встал.

Арехин оказался в пещере. Большой, даже огромной. Размером с цирк шапито. Нет, конечно, бывают пещеры много больше, Мамонтова пещера и другие, но в них он не был. А в этой — был.

Пещера находилась ниже уровня океана, это без сомнений. Но было сухо. Уже одно это делало пещеру необычной: как удалось противостоять океану? Но это необычность геологическая, в глаза не бросается. А вот необычность шести фигур, стоящих полукругом напротив Арехина, в глаза бросается. Высокие, в два человеческих роста. Не люди, не животные, а чёрт знает что. Более всего напоминают идолов Центральной Америки, но идолов он видел лишь на картинках, а эти — вот, перед ним. Вдобавок ко всему, они ещё и светятся. Неярко, вишнёво-красным светом, будто раскаленная в печке кочерга, но ему и этого света достаточно. Достаточно, чтобы увидеть, что он в этом зале один.

Куда делись остальные?

Он подошел к статуям. Несмотря на цвет раскалённого железа, жаром от них не веяло. Веяло всё тем же океаном да тухлыми яйцами.

Он обошёл странные фигуры. Стражи второго хода, вот кто они. Хода, что открывался за ними, такого же круглого, и размеры прежние. Разница была лишь в том, что лезть в этот ход Арехину не хотелось совершенно.

Шапочка шапочкой, но, похоже, всё тело служило проводником Гласа: перед глазами возникало то, что можно назвать бредом чертёжника: линии прямые, линии кривые, они то сходились, то расходились, образуя узоры, опять же более подходящие для капищ американских богов. Но где Америка, а где остров монаха Поликарпа? Впрочем, не так и далеко Америка. До Северного полюса дойти, и дальше налево.

Он прислушался. Из норы номер два доносился гул, будто рой полярных пчёл готовился к вылету.

Арехин открыл рюкзак. Бутылка с норвежской водкой — один из вариантов ментальной защиты. Напустить туману в голову, от лёгкого — пара глотков, до непроглядного. Но как бы самому в том тумане не заблудиться.

Он вернул бутылку в рюкзак. Рюкзак положил на пол — такой же шершавый, как и лаз.

Как ни протестует натура, а лезть придется. Иначе зачем он предпринял этот заполярный вояж?

Тем временем из первой норы в зал хлынул поток шипящих и щелкающих звуков. Оказалось — полз профессор Горностаев, а пещера-шапито сыграла роль резонатора.

Горностаев высунулся из норы, встал, огляделся — и зажег электрический фонарь, свет которого чуть не ослепил Арехина, когда профессор направил свет на него. Хорошо, что быстро отвёл луч, а то пришлось бы адаптироваться заново.

— А где остальные? — задал естественный вопрос Авдей Михайлович.

— Здесь вы их не найдете, — ответил Арехин.

— Куда ж они подевались? — но тут луч уперся в статую, и Горностаев на время забыл поляронавтов. — Феноменально! Это же пантеон богов майя!

— Вы уверены?

— Или ацтеков. Ацтеки в Ледовитом океане! Что за ерунда!

Последний возглас, пожалуй, относился к фонарику, луч которого стремительно слабел. Напрасно Горностаев тряс его, стучал фонарем о бедро — за пару минут из ослепительного луч превратился в светлячка, а потом и вовсе погас.

— Это с фонариками бывает, — утешил профессора Арехин. — Вечно они портятся в самое неподходящее время.

Горностаев достал коробок шведских спичек, но те никак не хотели загораться. Верно, хранил их слишком близко к телу, да и вспотел во время перехода, вот они и отсырели.

— Вы просто постойте. Глаза привыкнут, может, что и увидите.

— Эй, профессор, как дела? — нора изменила голос, но, судя по всему, звал Горностаева кто-то из десантников — англичан.

— Все в порядке, осматриваюсь, — крикнул в нору Авдей Михайлович.

— Вы, я вижу, слуга двух господ, — сказал Арехин.

— Обижаете.

— Птыцак, англичане…

— Нет, нет и нет. Начинать следует с Гласа. Он — главный и единственный. Остальные просто попутчики, за которыми нужен присмотр, чтобы по неведению не навредили себе же. Если же товарищ Птыцак или сэр Найджел Латмерри рассчитывают на мою верность и мою преданность — вольно же им. Однако ж, — добавил Горностаев после паузы — я по-прежнему ничего не вижу!

И он опять взялся за спички. Те даже не шипели.

Спички у Арехина были, рыбацкие, непромокаемые, покрытые воском, но предлагать их Горностаеву он не спешил. Если Глас главный, пусть и помогает своему верному-неверному слуге.

Но, как это часто случается, помог не Глас, а человек.

— Мы можем забираться внутрь? — донеслось из первого лаза.

— Можете, — ответил Горностаев. — Только прихватите факелы.

— Хорошо, факелы, — согласились на том конце лаза.

Пока они лезли, Арехин успел нацепить очки. Странная картина, темные очки во тьме, но мало ли на свете странностей. А уж в темноте и подавно.

Предчувствие не подвело — десантики вылезали из люка, и тут же включали мощные электрические фонари. Правда, и эти фонари погалси очень быстро.

— Полагаю, тут мощные электрические аномалии, разряжающие химические элементы, — сказал сэр Найджел Латмерри.

— Каким образом разряжающие? — спросил Горностаев.

— Возможно, закорачивающие элемент в самом себе.

— Это возможно, — после короткого раздумья ответил Горностаев.

— Скажите мне, как патриот патриоту: у вас сколько классов за душой? — спросил вдруг Арехин, но спросил во-первых, шепотом, а во-вторых, по-русски.

— Опять обижаете. Я прослушал курс биологии в университете Шнявского, и, не случись революция, был бы точно профессором. Или, на худой конец, приват-доцентом, — так же шепотом ответил Горностаевю

Тем временем десантники зажгли смоляные факелы и стали оглядываться. Их, десантников, было пятеро, включая сэра Найджела Латмерри. Одни остался снаружи. Весьма предусмотрительно и похвально.

Все вместе они обошли статуи.

— Да, отсюда их целиком не вытащить, — сказал один из моряков, но в голосе можно было уловить отголоски Оксфорда. — А пилить не хочется.

— У вас и пилы с собою? — спросил Арехин сэра Найджела.

— На корабле найдутся, — безмятежно ответил сэр Найджел Латмерри. — Вопрос в другом: как они оказались здесь? В распиленном состоянии? А потом склеили? Нужно сказать, сделали это искусно. Никаких следов.

— Их не склеивали, — возразил Горностаев.

— Хотите сказать, они естественного происхождения? Получились в результате действия воды? Вода вымыла полость, но оставила эти вкрапления, которые мы воспринимаем, как статуи? Мне доводилось видеть творения ветра, которые весьма напоминают современные скульптуры. Но чтобы такое… Хотя, конечно, не исключаю совместное творчество: вода начала, человек завершил. Да, это вполне возможно.

— Я имею в виду иное. Эти создания сами проникли сюда, либо изменив форму, либо будучи значительно меньше. А потом преобразились в то, что мы видим. И окаменели. Если, конечно, они окаменели. Я ведь их не касался. Вдруг и не каменные?

— Какие же?

— А вы попробуйте, прикоснитесь.

Сэр Найджел Латмерри дотрагиваться до статуй не спешил. Вместо него это сделал один из десантников.

Приложился ладонью к животу истукана — при этом подняв руку высоко, как только мог.

— Каменная, без сомнений, сказал он. — Но ощущение, словно удар током. Несильный, но заметный.

— Я же говорю, здесь возможны неожиданные электрические феномены, — сэр Найджел Латмерри подошел ближе к статуе, опять же не прикасаясь к ней. Затем перешел к другой, к третьей. Так он осмотрел все.

— Вы тянете время, — сказал Арехин.

— Тяну, — не стал отпираться доктор. — И ещё не хочу мешать камраду Птыцаку и его товарищам, — слово «товарищам» он произнес по-русски.

Арехин замолчал. Чего говорить-то? Минное поле не разминировано, гусары ждут, пехота ползет.

Он опять спрятал очки в футляр, подхватил мешок и забрался во второй лаз. Чего тянуть-то. Опасно, может, и опасно, но и с союзничками находиться не хотелось совершенно.

Этот ход был круче и длиннее, хотя шероховатости по-прежнему надёжно удерживали ползущего. Вот только к запаху моря добавился запах рыбных рядов.

Позади было слышно, как сэр Найджел Латмерри призывал Горностаева лезть вслед за Арехиным, на что Горностаев отвечал, что пока не время. Может, он и не Горностаев никакой, а Белкин или даже Кротов. Землеройкин. С мандатом Троцкого, спрятанным в левом сапоге. Почему именно левом, Арехин и сам не знал, Глас ему подсказывает, фантазия или нехватка воздуха.

Последнее вряд ли. Хотя ход был и длинный, какое-то движение воздуха присутствовало. То сероводородом потянет, то затхлой рыбой, а то морской водой. Хотя возможны и примеси, ничем не пахнущие, но дурманищие сознание и вводящие в состояние ясновидения. То есть это самому кажется, что ясновидение, а на деле может оказаться полной чушью. И Гороностаев никакой не Кротов, и сам по себе авантюрист, а не агент Троцкого, и в сапоге у него никаких мандатов, а только портянки. Но почему сапоги? Не самая удобная обувь в высоких широтах. Холодная. Вот у него на ногах мех. Унты. Тепло, практично, эстетично. Сразу понятно — полярная экспедиция, а не ледовый поход… — он чувствовал, что мысли начинают разбегаться и порадовался, что остался трезвым. Только водки ему сейчас и не хватало.

Но вот и выход.

На этот раз лаз заканчивался не столь удобно, как прежде. Купелью. Бассейном. Подземной лагуной. Насколько виделось Арехину, под ним была вода.

Видел же Арехин во тьме много лучше обыкновенного человека. В старых словарях эту особенность называли ноктолопией. В новых же ноктолопией стали обозначать совсем противоположное — утрату способности видеть во тьме. С чего вдруг произошел переворот в терминологии, Арехин не интересовался, хватало интересов других. Главное, что ночное зрение сохранилось в полной мере. Доктор Хижнин считал, что либо он улавливает самое незначительное количество света, либо видит те световые лучи, которые для большинства людей недоступны, например, инфракрасные. Либо же и первое, и второе вместе. Дело вполне естественное, хотя и редкое.

Но сейчас эта особенность мало помогала Арехину. Он разглядел, что до поверхности воды от лаза был метр, если не больше. Он разглядел, что в глубине слабо мерцают вишнево-красные огоньки, которые время от времени пересекают темные силуэты. Возможно, поляровнаты, возможно, тюлени.

И всё.

Источник жужжания, напротив, был наверху, но издавали его живые существа, механизмы или же воображение, биться об заклад Арехин бы не стал.

В сказках добрый молодец кидается в кипящий котел, и выходит из него писаным красавцем. Если ему помогает конёк-горбунок или Марья-Царевна. А глупый царь становится царем варёным.

На кипящий котел купель-бассейн-лагуна не походили никак. От воды веяло стынью.

Лежа на животе, Арехин опустил руку вниз, но до воды не достал. Нашарил в мешке коробок спичек, поджёг одну и, прищурясь, осмотрелся. Да, так и есть, до воды — метра полтора. А вдаль купель тянулась не менее, чем на полсотни шагов. Может, и дальше, но тут из-под поверзности бассейна вылетела водная струя, выбила спичку из руки, а заодно и чуть не смыла в воду самого Арехина.

Не любят здесь света.

Однако Арехина больше беспокоило то, что он успел увидеть вверху, на сводах пещеры. Белый известняк, ничего необычного. Сотни, тысячи черных точек и охряных мазков, то ли жуков, то ли слизней — вот это уже не обычно. За счет чего они живут? Чем питаются?

Пока вода стекала с рук и лица, он решил, что загадки не стоят отгадок. Питаются, ну, и питаются чем-то. Вдруг это просто роспись купола углем и охрой?

И тут жуки засветились, образуя звездный купол. Планетарий, но чужой планетарий. Созвездий Арехин не узнавал. Да и не до того ему было. Он старался удержаться на краю лаза. Вниз, в воду влекла его сила не физическая: стены лаза по-прежнему держали хорошо. Нет, его просто тянуло проползти вперед и погрузиться в мрачные воды, как, бывает, тянет прыгнуть с обрыва или с колокольни. Обычно эту тягу удается перебороть, но сейчас — другой случай. Всего лишь несколько движений, и его ждет нечто, изменяющее миры.

Миры — ладно, возражал Арехин. Не хотелось меняться самому. И не нужно, уговаривал Глас голосом Птыцака. Меняться наружно вовсе не обязательно, более того, на Арехина возлагаются большие надежды именно в человеческом обличии. Но Арехин не хотел довольствоваться обличием. Хватит. Внутри он уже однажды менялся, довольно с него. И больно, и тоскливо, и одиноко.

Будет не больно, особенно потом, возражал Глас-Птыцак. И не тоскливо, напротив, жизнь наполнится смыслом, и каждый шаг к продвижению цели наполнит его и радостью, и гордостью, и уверенностью. И уж конечно, об одиночестве не будет и речи: с ним всегда будет Глас и сочлены по Гласу.

Сочлены? Это слово подтолкнуло Арехина. Только не к воде, а в обратную сторону.

В голове Арехина раздался вой, в котором теперь не было ничего от Птыцака, от зверя, вообще от земного существа.

Вой, и вой себе. Он нащупал флягу и выпил полных три глотка.

И вой захлебнулся. Выходит, выл он сам? Ещё глоток — за открытие!

Ползти пятясь, да ещё в гору, было нелегко. Ничего, главное — не паниковать. По счастью, ход был широк. На медведя. На большого белого медведя. Белый медведь бурым не чета. Бывает, что и в тонну вымахивает. В тонну, пожалуй, в этот лаз не протиснется, а вот пудов в двадцать пять, в тридцать — очень может быть. Ну, а он на медведя не похож. Размеры не те. Таких, как он, здесь двое разминутся. Если одеждой не сцепятся.

Как напророчествовал: ногами уперся в кого-то. Нет, не в медведя. В Горностаева.

— Вы куда ползете? — спросил лжепрофессор.

— Назад.

— Назад нельзя, — убежденно сказал Горностаев.

— Можно, можно. Видите, ползу, и ничего страшного не случается.

— Ещё случится, — пообещал Горностаев. — Давайте, ползите вперёд.

— Сами ползите, если охота. Но только сначала дайте мне вылезти отсюда.

— А если не дам?

— Тогда застрянем оба.

— А если я буду стрелять?

— И подавно застрянем.

— Ничего, тут уклон, как-нибудь вытолкну вас.

— Может, да, а может и нет.

— Это почему?

— Больно позиция у вас неудобная — стрелять. С первого выстрела убить трудно. А я начну отстреливаться, глядишь, и попаду. И тогда мы оба закупорим тоннель — до прихода медведей.

— Вы, маэстро, и про медведей знаете?

Арехин не ответил, а отхлебнул ещё глоток. Согрелся изнутри. И Глас, похоже, окончательно потерял его в хмельном тумане.

— Тем не менее, я настаиваю — ползите вперед!

— Сами ползите. Если устроитесь так, чтобы ничего не торчало, мы разойдемся. Возможно.

— Возможно? — переспросил Горностаев.

— У меня с собой две гранаты. Хорошие гранаты, в народе их ананасками кличут. И если мы сцепимся, то чтобы не мучиться долго, я подорвусь, да и конец представлению.

— Вы это серьезно — про гранаты?

— Серьезнее некуда. А можно так: сначала одну пущу вперед, уклон хороший, бойко покатится, и взорвется — там.

— Думаете, Глас испугается вашей ананаски?

— Или разозлится. Тоже результат. Глас во гневе не станет разбирать, кто именно его потревожил. Начнет давить и правых, и виновных.

Горностаев замолчал. Арехин лежал и чувствовал, как алкоголь из желудка проникает в кровь. В пересчете на чистый спирт он принял граммов сто. Изрядная доза для трезвенника. Но сыр в желудке не давал захмелеть сразу. Растягивал процесс. Но не до бесконечности.

— Хорошо, — после паузы возобновил переговоры Горностаев. — Ползём назад. И вы уж с гранатами поосторожнее. Если они, гранаты, у вас есть.

— Не сомневайтесь.

Возвращение заняло немало времени, но вот и первый зал.

Арехин поднялся, распрямился, ожидая каверзы. Но каверз не было: упоминание о гранатах сработало.

Факелы по-прежнему горели.

Он отошёл в сторону:

— Если остались желающие — прошу.

Но никто, даже Горностаев, не торопился принять предложение.

— Гранаты, покажите гранаты, — попросил Горностаев.

— С чего бы это? Я их не для развлечения держу. Будет необходимость — увидите. Но лучше бы без этого, — за разговором Арехин двигался к выходу. — Вообще-то место здесь на любителя. На редкостного любителя. А я лучше подышу снаружи, — и он скользнул в нору, ведущую наружу. Скользнул и пополз настолько быстро, насколько мог.

Позади раздался шум, крик и полдюжины выстрелов, но стреляли явно не в Арехина.

Он вывалился на припорошенный лёд, вскочил и отбежал на двадцать шагов от норы.

Следом показался и сэр Найджел Латмерри, в точности повторивший манёвр Арехина. Спустя несколько мгновений высунулся и Горностаев.

Высунулся, и тут же исчез, не успев и крикнуть. Или он просто не мог кричать?

Арехин надел очки. Сэр Найджел Латмерри откинул капюшон.

Под ним оказался кольчужный шлём на войлочной прокладке. Да и туловище, похоже, тоже защищено кольчугой. Основательно подготовился сэр рыцарь. Это не шапочка Павла Каннинга.

— В музее брали, что ли? — спросил Арехин.

— В действующей мастерской. Сделано по мерке, — разъяснил сэр Найджел Латмерри.

— А остальные?

— У всех было…

— А у Горностаева?

— А причем здесь Горностаев? Горностаев — ваш человек. К тому же он намеревался идти до конца. Что ему и пришлось.

— А ваши люди? Что с ними?

— Сопутствующие потери. Наука требует жертв, порой буквально. Экспедиция Скотта…

— Скотт погиб вместе с товарищами.

— Очень жаль. Было бы куда лучше, если бы он уцелел. Для всех лучше.

Они помолчали. Вокруг было тихо на десятки миль. На восемнадцать точно.

— А транспортеры? Почему молчат транспортеры? — спросил Арехин.

Сэр Найджел Латмерри встревожился. Подбежал к механику. Махнул рукой:

— Пьян!

После чего энергично растолкал уснувшего и послал крутить рукоятку.

Вряд ли только пьян. Видно, сказалось и перенапряжение. Или достал Глас?

Двигатель второго транспортёра сэр Найджел Латмерри запустил в том же порядке: механик крутит, сэр газует.

— Вы, случайно, не умеете управлять автомобилем? — спросил он Арехина.

— Умею. И не случайно. Брал уроки у специалиста.

— Тогда не хотите испытать третий транспортёр? Принцип схож. Тот же двигатель внутреннего сгорания.

Испытывать транспортеры Арехин не хотел. Но пешком возвращаться не хотел больше. Уж пусть лучше просят его, чем просится он — подвезти.

При помощи доктора он запустил двигатель. К счастью, остыть толком тот не успел, и, чихнув всего три раза, зарокотал по-рабочему.

И все это время Арехин, сэр Найджел Латмерри и протрезвевший механик нет-нет, а и посматривали в сторону лаза.

Но никто не выбрался. И ничто не выбралось.

— Тронулись!

Сэр Найджел Латмерри возглавил бегство. Механик шел вторым, а Арехин замыкал колонну.

Управлять транспортером было трудно первые три мили, а потом он приноровился. Или стал меньше оглядываться.

До «Еруслана Лазаревича» добрались в какие-то два часа.

Встречали их без фанфар.

Сэр Найджел Латмерри тихонько переговорил с Фальц-Меуссом, после чего капитан спросил Арехина:

— Каковы ваши дальнейшие планы?

— Мои? — удивился столь личному вопросу Арехин.

— Теперь ведь вы представляете наших арендаторов.

— Во-первых, не я. Следующий по чину — капитан Дикштейн.

— Капитан? Я не знаю никакого капитана Дикштейна!

— Я имею полномочия передать ему — временно — полномочия капитана.

— Хорошо, это во-первых. А во-вторых?

— А во-вторых через двенадцать часов мы с капитаном Дикшейном вернёмся к острову Поликарпа.

— К земле Паттерсона, — поправил его Фальц-Меусс.

— На российских картах остров будет обозначаться, как остров Поликарпа, — твёрдо сказал Арехин. — По праву первооткрывателей.

— Это спорный вопрос, — попробовал возразить Фальц-Меусс.

— Спорить тут не о чем. В пробном плавании корабль Российской Федерации высадил экспедицию Российской Федерации на остров, отмеченный в лоциях России. Не вижу ни малейшего основания для разночтений.

— Вы сказали — корабль Российской Федерации…

— По окончании плавания Россия выкупает «Еруслана Лазаревича»…

— Да, герр Птыцак уполномочен заключить сделку.

— Мои полномочия в этой области ничуть не меньше. Я готов предъявить вам соответствующие документы. То, что вместо меня будет фигурировать капитан Дикштейн, есть обычная коммерческая практика. В любом случае, до тех пор, пока не придет подтверждение из Лондона, хозяином на корабле будете вы. Риска никакого.

— Насчет острова мы думаем иначе, — вступил в разговор сэр Найджел Латмерри.

— Это ваше право… Но давайте вернемся к разговору — и к острову — завтра. Сегодня день и без того непростой.

— Завтра, так завтра, — сэр Найджел Латмерри покладисто улыбнулся. Умеет же. — Сейчас же, конечно, ужинать — и спать. Долго-долго.

Но долго-долго спать не получилось. Сначала пришлось провести разъяснительную работу с Дикштейном. Тот не вполне отошел от давешнего, и недоуменно смотрел то на Арехина, то на стакан водки, то в иллюминатор. В иллюминаторе многого не разглядеть: туман.

В два часа пополуночи — по корабельному времени" — вахтенный поднял тревогу: «Человек за бортом».

За бортом, точнее, на льду был Антон Иванович Шихов. Бодрый, розовый, и сухой. Будто и не был в купели. Или в самом деле не был?

Он поднялся на борт, сказал, что чувствует себя отменно, пошел в кубрик и уснул глубоким сном. Буди, не буди, не проснется.

Ещё час спустя пришел Птыцак. Выглядел он чуть хуже, нежели Шихов. Потребовал стакан бренди, после чего тоже завалился спать беспробудным сном. И под самое утро (опять же по часам, а не по Солнцу) пришел поляронавт из кронштадцских. Тот не требовал ничего, плёлся едва-едва и, войдя в кубрик, залез в гамак, хотя и коек было предостаточно.

Всех троих, помимо вахтенных, встречали Фальц-Меусс, сэр Найджел Латмерри и Арехин.

После завтрака собрали второй десант. Не сколько собрали, сколько наскребли: желающих было мало. Собственно, только двое: Арехин и сэр Найджел Латмерри. Третьим был давешний механик, а четвертым — капитан Дикштейн. Оба — подчиняясь приказу.

Ограничились двумя транспортерами. Ехали споро, по вчерашним следам. Но острова не нашли. На его месте парила полынья пяти кабельтовых в диаметре — если, конечно, полыньи меряют в кабельтовых.

Они походили по кромке полыньи, пытаясь разглядеть что-либо на дне, но быстро поняли, что дело это пустое. Что там разглядишь.

Пришлось возвращаться. Арехин был пассажиром сэра Найджел Латмерри, впрочем, несколько раз они менялись. Оба были молчаливы и сосредоточены. Капитан Дикштейн же не мог скрыть радости, выражавшейся в пении старинных извощичьих песен «налейте, налейте скорее вина, рассказывать дале нет мочи». Механик пытался ему подпевать, но за шумом моторов и слова, и мотив разобрать было сложно.

«Еруслан Лазаревич» готовился к возвращению. Давление падало, ветер поднимался, в Арктику возвращалась Зима.

Пока транспортеры крепили в трюме, сэр Найджел Латтмери пытался достучаться до Птыцака, который заперся в каюте.

— Я занят, — неизменно отвечал Птыцак. — Со всеми вопросами — через месяц.

Шихов не заперся, кубрик вообще не запирался, но толку от него было немного. Да, он был там. Да, он вышел оттуда. Да, теперь он знает, в чём его предназначение. А теперь оставьте его, не то он применит Силу.

Дюжий матрос (матрос ли?), присутствовавший при допросе Шихова сэром Найджелом Латтмери, только усмехнулся и легонько, в четверть обычного, толкнул Антона Ивановича, да так, что тот сел мимо стула. Сэр Найджел Латтмери попенял матросу на неуклюжесть. Спустя час этот матрос, спускаясь по трапу, вдруг подвернул ногу и упал, да так неудачно, что сломал ногу (открытый перелом), руку (двойной перелом предплечья), и потерял три зуба, налетев на стальной косяк.

Хорошо, что жив остался, прокомментировал Арехин, ассистировавший Латтмери при репозиции переломов.

Случайность, ответил сэр Найджел. К тому же он выпил немало бренди. А прежде за этим матросом подобные случайности водились? Сэру Найджелу пришлось признать, что подобное случилось впервые. И всё-таки это случайность.

Арехин не стал переубеждать сэра Найджела Латтмери. Команду, однако, английский доктор тоже не убедил: и Птыцака, и Шихова народ сторонился, а уж толкнуть ненароком или даже прикоснуться — об этом и мысли ни у кого не было. Стюард подавал еду обоим в каюты, и каждый раз бледнел белее салфетки.

Порой Птыцак и Шихов прогуливались по палубе. Всегда по пустой: стоило одному из них ступить на неё, как у всех находились неотложные дела в других местах. Исключения составляли Арехин и доктор Брейн (сэр Найджел в последнее время как-то поблек и уступил место рядовому судовому врачу).

Оба они, и Арехин, и доктор Брей, пытались завязать разговор с уцелевшими поляронавтами, но завязки не получалось. Поляронавты либо вовсе не отвечали, либо отвечали невпопад, обыкновенно про погоду вчерашнюю, сегодняшнюю и завтрашнюю. Слова самые обыкновенные, но доктор Брейн находил в них особый смысл, весьма и весьма зловещий.

На пятый день возвращения доктор Брейн напросился к Арехину в гости, пришел с бутылкой бренди и предложил честный обмен: Арехин расскажет, что он видел в дальней зале, а он, доктор Брейн, то, что произошло в зале ближней после того, как Арехин устремился наружу.

Арехин не возражал, но для начала предложил выпить по сто пятьдесят. Сам принял у доктора Брейна бутылку (знаем, знаем как вы плохо играете), сам разлил бренди по стаканам и не сводил глаз с рук доктора, покуда бренди не был выпит. Чтение Шекспира готовит к неожиданностям.

Неожиданностей не случилось. Арехин честно рассказал про купель-бассейн-озеро и необычный планетарий на куполе пещеры. Доктор Брейн, в свою очередь, поведал о том, что из лаза вдруг вылезла змея не змея, червяк не червяк, но что-то очень большое, просто огромное, в диаметре метр, а в длину неопределенное, усеянное крючьями размером с вилку и присосками размером с блюдце.

Щупальце, поинтересовался Арехин. Вы сказали, ответил Брейн.

Десантники открыли по объекту беглый огонь, но толку не добились. Червяк ли, змея или даже щупальце, стало утягивать их в лаз. Видя бесполезность стрельбы и огня (один из десантников безуспешно жег щупальце факелом, но был утянут в ход), Брейн скомандовал отступление, но спастись удалось одному ему. Такие дела.

Они допили бренди, закусив горьким полярным шоколадом и разошлись.

До самого окончания плавания они более в разговоры не вступали, ограничиваясь поклонами вежливости.

15

«Еруслан Лазоревич» пришвартовался в Рижском порту. Птыцак и Шихов незаметно сошли на берег. Незаметно — потому что вахтенный у трапа клялся, что даже крыса мимо него не проскользнула.

Бремя портовых хлопот принял на себя Иван Владимирович Дикштейн, и стало видно, что если не капитан, то управленец из него отменный. Ни одной бумажки не читая он не подписывал. Перечитывал и дважды, и трижды, затребовал специалиста из российского представительства в Риге и вообще превратил акт приема-передачи «Еруслана Лазаревича» в серьёзное и кропотливое дело. Англичане, которых время поджимало, сдавали позиции одна за другой. Даже моторизированные транспортеры Дикштейн сумел перетянуть на свою сторону, как ни упирался доктор Брейн. Брейна он срезал словами «покажите в судовой описи, какому медицинскому подразделению принадлежат мотосани», и тому крыть было нечем.

С Арехиным Дикштейн распрощался сердечно, но пить не стал, мол, отпустил его Глас, и нужно этим пользоваться.

Арехин в свободе от внимания Гласа не был столь уж уверен. В его представлении Глас, кем или чем бы он ни был, сейчас переваривает полученное и потому, как удав, дремлет, но надолго ли хватит дремоты, предсказывать бы не стал. Во всяком случае, шапочка Павла Каннинга всегда была под рукой (местные мастерицы перешили её под берет, и Арехин напоминал то ли художника, то ли менестреля).

В судовых документах «Еруслана Лазаревича» Арехин числился финским гражданином Тапио Тяхти. Финским гражданином он и прибыл в Москву. Документы, сработанные Пролетарским, никаких подозрений не вызывали, быть может, и потому, что подозрений не вызывал сам Арехин. Стоило заменить очки контактными линзами, как он превращался в одного из миллионов. А поскольку мешков со снедью при нем явно не было, не было и чекистско-милицейского интереса к потёртому чухонцу. Едет, и пусть себе едет.

Из Москвы, по-прежнему неузнанный, невелика фигура, он добрался до бывшего имения Саввы Мамонтова, ставшего запретным дворцом новой власти. Охраняли его из рук вон плохо, и у Арехина даже возникла мысль, что это не сколько разгильдяйство, сколько умысел, надежда, что какой-нибудь террорист возьмёт, да и разменяет свою никчёмную жизнь на жизнь вождя мирового пролетариата. Расчистит путь молодёжи, которая давно уже не молодёжь.

В близлежащей деревушке на последние николаевские золотые он купил четверть самогона, свежеиспечённого хлеба, сала, кринку молока и живую курицу. С этими гостинцами он и отправился в Горки.

Охране он сказал, что послан «опчеством», что «опчество» наказало передать ему продукты лично Ленину или его жене — для поправки здоровья дорогого вожака.

Начальник охраны сало и самогон отобрал, сказав, что это врачи Ленину запретили. А остальное пусть несёт. Там любят подобные выражения всенародной любви. Дал даже провожатого.

Провожатый и доставил Арехина на кухню, где всем заправляла Надежда Константиновна. При виде Арехина она даже глазом не моргнула. Приняла продукты и отвела Арехина в беседку, где и оставила, наказав ждать.

Ждать пришлось изрядно, и провожающий, плюнув, вернулся к своим: самогон и сало ждать не любят. Предварительно наказав вождя мирового пролетариата не волновать, с дурацкими просьбами не лезть, бесполезно, а говорить, что жизнь день ото дня становится лучше и лучше.

Арехин покорно кивнул: ну да, оно вам виднее.

Ленин пришел почти сразу после ухода охранника. Видно, ждал неподалёку.

Подошёл не спеша, любуясь видами надвигающейся осени. Сел в плетёное кресло, откинулся на спинку, вытянул ноги и только после этого поздоровался.

— И вам здравствовать, Владимир Ильич, — сказал Арехин буднично.

— Где бывали, что видели?

— За морем житьё не худо, а лекарства, понятно, перепродали.

— Какие лекарства? Ах, те… Ничего удивительного. При нынешней ситуации нужен рабочий контроль, повседневный и неусыпный. Из беднейших слоев пролетариата. С правом выносить решение на месте, без буржуазной канители. Но дело ведь не в банальном казнокрадстве, не так ли?

— Банальным его не назовёшь, это верно.

— Как вы нашли наших старых товарищей? Да и новых тоже?

— Вас интересует, сильно ли изменились ли они?

— Меня интересует, сильно ли изменился я.

Арехин посмотрел на Ленина.

— Дело это не столь и сложное — в вашем случае.

— Вы полагаете?

— Вы — человек пишущий. Литератор. Возьмите наугад по одной статье из написанного за каждый год. И прочитайте, будто читаете чужое.

— Уже.

— Ведь и напрягаться не пришлось, верно? Кажется, будто писал незнакомец.

— Совершенный незнакомец, — подтвердил Ленин.

— Вот вам и ответ. А вот и другой способ.

— Есть и другой?

— И тоже простой. Возьмите бумагу, карандаш, и честно, как на духу, напишите, чего вы хотели десять лет назад, и на что были во имя этого готовы пойти десять лет назад. Только философий не разводите, всё должно уместиться на одной странице. И то же самое — для сегодняшнего дня. Потом положите страницы рядом и сравните. И сразу всё становится ясным.

— И этот кунштюк я проделывал. Не совсем так, как вы советуете, без карандаша, но сравнивал.

— Тогда чего же вы хотите? То есть я знаю, чего вы хотите: уверений, что если и изменились, то только к лучшему.

— А разве это не так?

— Зависит от определения. Что такое хорошо, и что такое плохо.

— Вы часом, не того… не попали в плен к химерам совести, морали, общечеловеческих ценностей и прочих фикций, о которых любит распространяться Горький?

— Я не поклонник Горького, и о чем он распространяется, имею самые смутные представления. Что-нибудь вроде «счастье для всех даром, и чтобы никто не ушёл обиженный».

Ленин рассмеялся.

— В точку!

— Но счастье и редко, и мимолётно. Вряд ли существует совершенно счастливый человек, если, конечно, исключить пьяных, курильщиков опиума и поэтов, опубликовавших первое стихотворение. А «даром» — синоним «за чужой счёт». Допускаю, что у меня свои химеры, может, даже пострашнее горьковских, но всеобщее счастье среди них не водится.

И если вы вдруг чувствуете, что кто-то вам нашептывает, что всё напрасно, всё не так, как надо — плюньте в него и прикажите вытолкать взашей.

— А если и шеи-то нет никакой?

— Тогда просто плюньте и велите откупорить бутылку шампанского.

Ленин вздохнул:

— Врачи не велят. Говорят, у меня сильнейшее переутомление, и всякие раздражители, алкоголь или табак, только усугубят положение.

— Скажите откровенно, много ли шампанского вы выпили в этом году?

— Не много. Шампанского я не пил с… Да, с рождества семнадцатого года. Да и то… Шипучее вино, а не шампанское.

— Ага. И именно в шампанском врачи видят источник утомления? Вы же материалист. Не верьте никому на слово, все поверяйте опытом. В царских погребах осталась дюжина-другая бутылок? Уверен, найдётся. Только смотрите, чтобы откупоривали при вас.

— Вы тоже считаете, что меня могут отравить?

— Тоже?

— Надежда Константиновна взяла кухню в свои руки. Готовить она не умеет, но в людях разбирается. Уже троих уволила.

— Застигла с ядом?

— С ядом — разговор был бы другой. Просто глаза не понравились.

— Глаза — это серьёзно. Кстати, о глазах и гласах: есть один замечательный учёный-самородок, Циолковский. Работал учителем в провинции, сейчас живет в Калуге и жизнь влачит самую жалкую. А меж тем, мог бы много пользы принести и стране в целом, и революционному правительству.

— В какой области?

— Ментальная безопасность. Он считает, что возможность внушения мыслей вполне реальна, и предлагает меры по её предотвращению.

— Шарлатан?

— Не более, чем ваши доктора.

Ленин достал из кармашка пиджака блокнот и написал карандашом «Циолковский, учитель, Калуга, срочно».

— Ну, а окружение… Как вам показались Троцкий, Дзержинский и другие?

— Плох тот генерал, который не мечтает стать Наполеоном.

— Вот и я так же думаю. Уж лучше быть среди хороших генералов, пусть и метящих в Наполеоны, чем окружить себя посредственностью, которая всё равно метит в Наполеоны.

Подошла Крупская.

— Вы закончили?

Ленин вопросительно посмотрел на Арехина.

— Предположений, догадок и страшных сказок у меня ещё восемь коробов, но главное, я, пожалуй, сказал. Шампанское и Циолковский.

Крупская посмотрела на Ленина тот кивнул: так и есть, главное сказано.

— Тогда спасибо, что навестили нас, — сказала Крупская.

— Вообще-то меня здесь нет. Я сижу в шведской деревеньке и шлифую шахматную защиту собственного имени. С защитами всегда так: забросишь хотя бы на неделю, и впору начинать сызнова. Щели, подкопы, измены.

Ленин и Крупская переглянулись.

— Это мы понимаем. Это мы очень понимаем.

Занавес

Возвращался Арехин прежним путём. Почему бы и нет? Чтобы не было вопросов, куда девался ходок «от опчества».

Проходя мимо караульного поста, он махнул рукой часовому, выглянувшему из окна.

Часовой махнул в ответ, дождался, покуда путник отойдет подальше и вернулся к столу, по которому среди сала, хлеба, сыра и прочей снеди сновали десятки упитанных крыс.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Арехин в Арктике

Content

Арехин в Арктике

1

2

3

4

5

Воспоминание: Швейцарское рождество, 1912 год

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Занавес

Nota bene